Лондон, 1985 год

Харриет посмотрела на часы.

Меньше чем через час должна подойти машина, которая отвезет ее в аэропорт Хитроу. А меньше чем через двенадцать часов она будет в Лос-Анджелесе, вместе с Каспаром.

В эту минуту она позволила себе подумать о, нем. Она и не ожидала, что он будет встречать ее в толпе у барьера. Конечно, его там не будет. Но будет автомобиль, а потом будет номер люкс в гостинице или апартаменты где-нибудь с видом на океан, или голубые по голубому очертания бассейна. И Каспар будет там. В белой рубашке, с легким первым загаром. Он будет говорить что-нибудь ничего не значащее: «Детка, ты, наверное, смертельно устала от этого полета? Подойди ко мне», — и модуляции его голоса придадут значительность этим словам. И он обнимет ее.

Телевизионный комментатор, сидевшая с противоположной стороны письменного стола с подготовленным перечнем вопросов, увидела, как в эту минуту смягчилось и просветлело лицо Харриет. Заметил это и осветитель, на мгновенье оторвавший взгляд от своей осветительной аппаратуры.

Затем Харриет снова посмотрела на свои часы. Она привыкла тщательно и экономно распределять свое время, а эти технические проблемы, связанные с освещением и уровнями звука, отнимали его слишком много.

— Вам потребуется еще много времени? — спросила она. — Машина придет за мной в три часа.

Ассистент режиссера одарила ее ободряющей улыбкой.

— Мы уже почти готовы.

В ожидании съемки Харриет осмотрела свой просторный кабинет. Режиссер документальной программы и его ассистент переговаривались шепотом, сидя на одном из двух низких диванов, в то время как звукооператор и осветитель суетились вокруг своих металлических ящиков. Телеоператор тоже ожидал, стоя за холодным глазом своего объектива. За окнами было совсем светло, однако более мощный свет телевизионной осветительной аппаратуры заглушал яркий свет дня. Она создавала внутри своего круга искусственную атмосферу интимности.

Ассистент режиссера вытянула свои длинные ноги в темных чулках, встала и подошла к письменному столу. Она достала маленькое ручное зеркало и протянула его Харриет.

— Не хотите ли вы взглянуть на себя перед тем, как мы начнем?

В это же время телекомментатор откашлялась и выпрямилась, сидя на стуле. Харриет бесстрастно посмотрела на свое отражение. Ее ничем не примечательное лицо выглядело так же, как всегда, разве что косметики на нем было несколько больше, чем обычно. Она вернула зеркало.

— Все в порядке, если вас это устраивает, — сказала она вежливо.

— Готовы начать, — объявил звукооператор, нажимая одним пальцем на свои наушники.

Режиссер подался вперед, а его ассистент держала свою папку как щит.

За одно мгновенье до того, как режиссер начал произносить шепотом: «Два, три и начали», Харриет взглянула на свои руки, свободно лежащие на коленях. Большой квадратный бриллиант в платиновой оправе в стиле тридцатых годов сверкал на ее правой руке. У Харриет мелькнула мысль: «Не следовало ли снять его перед интервью?». Но затем она подумала: «Это награда. Я купила его. Я заработала его. Почему бы и нет?» Она ведь не сняла со стены собственный портрет, написанный Эммой Сарджент, и не убрала лежащего на полу шелкового китайского ковра.

Харриет подняла руки и опустила их на стол. В нескольких сантиметрах от кончиков ее пальцев на светлой полированной деревянной поверхности лежал расколотый и сильно растрескавшийся обломок доски упаковочною ящика. Он был похож на кусок древесины, которую долго било море, перед тем как выбросить на серебряный пляж.

Телекомментатор тоже посмотрела на этот обломок. Затем обе женщины подняли головы и их глаза встретились. Кольцо Харриет сверкало под яркими лучами осветительных приборов.

— …Три, два, один… — вела отсчет ассистент режиссера.

Конечно, должно быть вступление. Телекомментатор Элисон Шоу, вероятно, составила его и запишет как голос за кадром. В соответствии с ее комментарием и будут, наверное, отсняты основные кадры, показывающие игру, ее великолепные коробки, уложенные до нужной высоты в подходящем месте. Возможно, эта же телевизионная команда снимет также на пленку кассу, и будут крупным планом показаны руки, отдающие деньги за коробку Харриет. Потом, наверное, будет снят еще один основной кадр, на котором зрители увидят ставший эмблемой фирмы гигантский павлиний хвост, висящий на стене приемной перед ее кабинетом. А затем на экране появится сама Харриет. Харриет, сидящая за своим огромным письменным столом в костюме от Джаспера Конрана, тщательно скрывающая беспокойство, связанное с опозданием на самолет в Лос-Анджелес к Каспару.

Зрителю следовало узнать, что она являет собой пример счастливой истории одинокой женщины, которой еще в детстве овладела идея и которая выросла вместе с ней. Она создала свою собственную компанию, начиная со стола в снятой на время квартире и прийдя затем к выходу на фондовую биржу, успешному бизнесу и экспортным заказам.

Передача входила в серию «Истории успеха». И выбор Харриет Пикок, недавно объявленной «Предпринимателем года», был вполне естественным.

— Если посмотреть со стороны, история успеха Харриет Пикок выглядит почти как волшебная сказка, — начала Элисон Шоу. — Очень простая, может быть даже совсем уж незамысловатая игра, которая была предложена на уже перенасыщенный рынок при многочисленных предостерегающих советах и наличии серьезных финансовых проблем. Она неожиданно захватывает воображение публики и становится бестселлером. В течение года игр было продано на сотни тысяч, в течение двух лет материнская компания с очевидным успехом начинает широко выпускать и другие игры, а через три года становится всеми признанной процветающей фирмой, являющейся любимцем инвесторов и финансовой прессы. Харриет Пикок, каким образом все это было достигнуто?

Харриет тепло и естественно улыбнулась. Она ответила:

— Не так просто, как это у вас прозвучало.

В самом начале своей карьеры, когда настырные репортеры приставали к ней со своими вопросами, она была менее самоуверенным интервьюируемым. Она стремилась получить хотя бы минимальную известность, и все то, что могло бы помочь «Пикокс» — ее фирме, ее процветанию. Но она также все время защищалась, и эта оборонительная позиция делала ее неловкой. Теперь она «играла на своем поле». Благодаря множеству предыдущих интервью она заранее предвидела все вопросы, которые будут заданы, и была готова к ним.

— Главное, действительно важным было то, что я верила — игра хороша. Я чувствовала это, я чувствовала, как волосы поднимаются у меня на затылке всегда, когда я смотрю на нее. И потому что я верила в это так сильно, я готова была рискнуть всем ради этого. Любой предприниматель скажет вам, что это и есть та искра, от которой воспламеняется заряд. Вера и более чем вера — уверенность.

Находясь за кадром, Элисон Шоу кивала, делая вращательные движения рукой: «Еще, расскажите нам еще». Имея богатый опыт, Харриет продолжала:

— Я также верю, что можно рассматривать жизнь как игру случая. Вы можете позволять течениям нести вас или вы можете ожидать своего течения, а затем неистово грести вместе с ним, как поступила я, когда осознала потенциальные возможности игры. Кто-то сказал, что вы можете прийти к одному и тому же жизненному решению либо с помощью различных более или менее окольных путей, либо двигаясь напрямую к тому, чего вы хотите, либо надеясь, что вас вынесет туда попутным течением. Есть прямые и окольные пути, и игра сама по себе как бы является метафорой этого.

Саймон впервые сказал эти слова много лет назад. Прямой пристальный взгляд Харриет дрогнул.

Непрерывное вращение рукой прекратилось. «Если они сами хорошо составили программу, — подумала Харриет, чтобы отвлечься, — то они должны теперь ввести в кадр вместо нее игровое поле с цветными катящимися шариками, бегущими по прямой или по большому кругу».

Элисон Шоу сказала:

— Вы можете подробнее объяснить выражение «неистово грести»? Что вы, конкретно, сделали после того, как почувствовали покалывание в затылке?

Харриет снова оказалась «на своем поле». Она описала все шаги, которые она предприняла, создавая свой бизнес, что она много раз говорила и в других интервью. Она упомянула о них вскользь, как бы отсчитывая бусинки на нитке.

Элисон кивала, давая ей говорить, и как бы время от времени подсказывала, предлагая новые вопросы из своего списка. Одни из них Харриет уже обсудила с составителем программы, а другие были для нее неожиданными. Все шло гладко, Элисон была хорошим интервьюером.

Режиссер дал сигнал закругляться. Харриет почувствовала облегчение. Полезная работа для фирмы «Пикокс» была сделана, и она может спокойно лететь.

Подошел последний вопрос:

— За этой исключительной историей успеха скрывается еще одна драматическая история. Харриет, общеизвестно, что вы не сами придумали эту игру. Не могли бы вы в завершение нашей беседы что-нибудь рассказать нам об этой истории?

У Харриет перехватило дыхание. Она вдруг остро ощутила микрофон, прикрепленный к лацкану костюма, лица технического персонала, смотрящие на нее, катушки с пленкой, на которую будет записан звук ее собственного голоса. Находящаяся за кадром Элисон посмотрела на часы. Харриет знала, что они могут попросить у нее не более двух-трех минут. Это будет не первый раз, когда она говорит о Саймоне. Она подумала: «Если бы вообще только это и могло быть».

— Игра была придумана офицером Британской армии, находившимся в плену у японцев в Гонконге во время Второй мировой войны. Он создал ее из кусочков всякой всячины. Он хранил ее у себя в течение четырех лет, а после его освобождения эта игра осталась единственной вещью, которой он владел.

Она протянула руку с большим кольцом и дотронулась до растрескавшегося куска дерева, лежащего на гладкой поверхности стола. Оператор повернул камеру, чтобы это движение попало в кадр.

Харриет не забывала этой истории, значительно более длинной и весьма тягостной для воспоминаний, которую Саймон Арчер рассказал ей в своем холодном и неуютном доме, расположенном в очень мрачном квартале ничем не примечательного городка в центральных графствах. Она могла и сейчас ясно услышать его слова. Она могла точно вспомнить даже целые фразы, которые он употреблял.

Они и сейчас звучат в ее голове.

Когда она снова подняла глаза, ей было трудно поверить в то, что прошло только несколько секунд с того момента, как прожорливый глаз камеры уставился на обломок доски Саймона. Очевидно, Элисон не имела ни желания, ни времени, чтобы углубиться в этот вопрос. История успеха была рассказана, и она была готова завершить программу.

— Замечательное завещание человеку, обладающему волей, для того, чтобы выжить. С другой стороны, успех фирмы «Пикокс» обеспечен искусством и решительностью самой Харриет Пикок.

— И также моими сотрудниками и поставщиками, — настойчиво добавила Харриет. Ее немного насмешила мысль о том, что если Каспар получит своего Оскара, то ему придется произносить торжественную речь, полную таких же сантиментов. Элисон улыбнулась в ответ.

— А теперь, в истинно деловом стиле, вы намерены прямо отсюда отправиться в аэропорт Хитроу, чтобы лететь в Лос-Анджелес. Это деловая поездка или у вас есть время для посещения Академии киноискусства?

Выражение лица Харриет изменилось. Ее реакция была сдержанно-холодной.

— Моя поездка — это отпуск. Мы с вами договорились в самом начале, что не будет вопросов, касающихся моей личной жизни, не правда ли?

Элисон сделала успокаивающий жест, как бы говорящий: «А почему бы было и не попробовать?» Они, конечно же, все отредактируют.

Было еще несколько заключительных замечаний, взаимные благодарности, и интервью закончилось. Технические работники подняли вверх свои большие пальцы.

— Превосходно, — сказал режиссер.

Харриет еще раз посмотрела на часы. Машина должна прийти примерно через пятнадцать минут.

— А не могли бы мы задержать вас еще на пару минут, пока мы не проверим, все ли в порядке.

— Элисон, дорогая, у тебя все в порядке?

Теперь камера остановилась на Элисон для создания кадра, который будет использоваться как визитная карточка. Харриет ждала. Она заметила, что в глубине комнаты тихо отворилась дверь и в ней появилась голова ее помощницы. Своей мимикой она показала: «Телефон». Харриет отрицательно покачала головой. Всему остальному миру должно быть известно, что она уже находится на пути к Хитроу. Однако Карен отказывалась уходить. Она сигнализировала: «Срочно».

Харриет вздохнула.

— Извините, я должна поговорить по телефону.

Она обошла свой стол и направилась в кабинет Карен. Карен передала ей трубку.

— Алло, Харриет Пикок слушает.

Это был Чарли Тимбелл. Харриет его хорошо знала. Жена Чарли была одной из ее ближайших подруг.

— Чарли, все в порядке? С Дженни все в порядке?

— Да, с этим все в порядке. Послушай, Харриет, до меня дошел один слух. Я думаю, что тебе лучше узнать об этом.

Чарли Тимбелл был журналистом, работавшим в области финансов, редактором по Сити в одной из национальных ежедневных газет.

— Какой слух?

— Больше, чем слух. Предостережение. Скажи, Харриет, ты знаешь, что творится у тебя за спиной?

— Ты имеешь в виду нашу игру на понижение? Мы находились на два-двадцать пять сегодня утром. Твердо.

В течение некоторого времени Чарли молчал. А затем сказал очень спокойно:

— Не зашли ли вы слишком далеко?

Харриет рассмеялась.

— Зашли мы или нет, я все равно тебе не скажу, Чарли. Что для тебя важнее — я или хороший газетный материал?

— Трудно ответить. Ладно, я просто подумал, что должен дать тебе знать. Ты, может быть, еще раз подумаешь, отправляться ли тебе в путешествие.

— Я отправляюсь. Каспар выдвинут на Оскара, и он достоин получить его. Я хочу быть там, когда это произойдет.

— Ты будешь далеко от дома.

Карен ответила на звонок по другому телефону, а затем сказала Харриет:

— Машина ожидает внизу.

Харриет почувствовала нетерпение. Телевизионная команда закончила, и технические работники выносили свою аппаратуру из ее кабинета.

— Чарли, я отправляюсь не в Амазонию, я лечу в Лос-Анджелес. Там есть телефоны. Я могу вернуться назад в течение двенадцати часов, если мне это понадобится.

— Хорошо, я согласен, желаю тебе хорошо провести время. Передай старому пьянчужке, что я болею за него.

Чарли никогда не встречался с Каспаром Дженсеном, однако его шутка претендовала на определенную фамильярность в отношении этого человека и его привычек.

— Спасибо, Чарли. Спасибо за звонок. Передавай привет Дженни.

— Возвращайся скорее.

Чарли повесил трубку. Карен взглянула на Харриет:

— Есть проблемы?

— Думаю, что нет, — ответила Харриет.

Она не захотела показывать Чарли своего беспокойства. В любом случае, это уж не такое сильное беспокойство. С этим можно жить. Больше всего на свете она хотела видеть Каспара. Ее багаж, состоящий из двух небольших изящных чемоданов, ожидал ее возле двери. Если она не поедет сейчас же, то она опоздает на самолет.

— Попросить шофера зайти за вашими чемоданами?

Харриет подняла чемоданы.

— Нет, я справлюсь сама, путешествую налегке — только одно вечернее платье от Брюса Олдфилда для большого приема и больше ничего.

Элисон Шоу вышла из кабинета Харриет. Она была одета в широкую юбку, собранную в сборку на бедрах, и свободный жакет. Ненужное сейчас непромокаемое пальто из ткани «барбери» было перекинуто через руку.

— Спасибо за интервью, — сказала она.

— Мне оно тоже доставило удовольствие, — солгала Харриет. Мгновение они смотрели друг на друга. — Я должна идти.

— Счастливого путешествия, — пожелали одновременно Элисон и Карен.

Уже в машине, когда они выбирались из города в западном направлении, Харриет снова вспомнила о Саймоне. Ее мысли крутились по заранее известному замкнутому кругу, и, чувствуя некоторую усталость, она позволила им следовать по проторенной дорожке. Сгорбившись на сиденье автомобиля и глядя вперед, она почувствовала определенный дискомфорт, вызванный этими мыслями. Посмотрев в окно машины с небольшой высоты западного шоссе, она увидела холодный блеск города, и через минуту ее настроение улучшилось.

Проторенная дорожка, как это иногда бывало, привела ее к матери. Харриет представила Кэт на кухне в доме на Сандерленд-авеню. В большом современном доме гремела первая программа радио, к которой примешивалось гудение пылесоса или жужжание электрического миксера. Но это были звуки ее юности, а не детства. Харриет любила свою мать. Она считала, что они похожи, несмотря на то, что их жизни были такими разными.

Необычным было то, что Кэт не позвонила, чтобы пожелать ей счастливого пути, а Харриет не нашла сегодня времени, чтобы позвонить самой. Если у нее не будет времени сделать это в аэропорту, то она обязательно позвонит, как только прилетит в Лос-Анджелес.

Слева от автомобиля ложился на заданный курс Боинг-747. Харриет смотрела, как он скользит по небу, и думала о том, будет ли солнечно на Западном побережье.

Ей не хотелось думать о том, что сказал Чарли. Когда она вернется домой, то обязательно выяснит, откуда этот слух.

Лондон, 1981 год

Была половина шестого.

Улица перед магазином Харриет была заполнена толпой конторских служащих, плывущей к станции метро.

Харриет закончила проверять кассу и оставила чеки Карен, которая по графику дежурств должна будет открыть магазин завтра утром. Она упаковала оставшуюся дневную выручку, для того чтобы положить ее по дороге домой в ночной сейф. Затем она выключила электричество, после чего ослепительно сверкающие зеркальные стены превратились в пустые темные шторы.

Она заперла внутренние двери, включила сигнализацию и вышла на улицу. Магазин был надежно защищен на наступающую ночь. Она остановилась, чтобы посмотреть на фасад. Он был чистым и белым, с написанным черным названием магазина «Степпинг», похожим на надписи над другими магазинами в этом ряду домов.

Все магазины «Степпинг» продавали костюмы для танцев и балетных упражнений, а также широкий ассортимент сопутствующих товаров. Большинство из них так же, как и магазин Харриет, обладало привилегиями, которые предоставляли фирмы, продающие свои товары. Владельцы таких магазинов заказывали товары централизованно, однако каждый выбирал из общего списка те товары, которые больше всего подходили для его магазина. Харриет знала своих покупателей и обладала искусством предложить им именно то, что им хочется купить.

Магазин был расположен удобно, почти идеально, и дела шли хорошо. Харриет очень гордилась этим, и ее дар предвидения предсказывал бум в области торговли одеждой для танцев. Она знала, что делает все, что только возможно. «Если бы я работала в Ковент-Гарден», — думала Харриет. Но она не работала там и не могла работать нигде, кроме магазина «Степпинг».

Она занималась этим бизнесом около пяти лет. Она открыла этот магазин, когда ей было двадцать пять лет, и ее отчим заплатил за нее аренду. Сейчас она выплачивала долг. Она была благодарна Кену за его щедрость, хотя и отдавала себе отчет в том, что для него это было надежным капиталовложением.

Сейчас она была уже не так уверена в том, что это дело приносит удовлетворение ей самой. Она знала, что оно никогда не сделает ее богатой, но, что было еще более важным, оно больше не давало ей того заряда энергии, который у нее когда-то был.

Харриет отвернулась от магазина и бросила ключи в сумку. Потом заглянула в нее, чтобы убедиться в том, что конверт с билетами в кино тоже там. Это Лео хотел посмотреть этот фильм, и она купила билеты, чтобы сделать ему сюрприз. Затем она планировала вместе пообедать в новом таиландском ресторане.

Харриет забыла о работе. Она быстро шла, предвкушая приятный вечер, который она проведет вместе с мужем. Прижимая к груди мешок с дневной выручкой, она дошла до банка, открыла блестящую щель ночного сейфа и втолкнула в этот рот мешок с деньгами. Она услышала мягкий удар, означающий, что мешок попал внутрь банка, а мимо нее спокойно двигались толпы идущих домой людей. Харриет пошла вместе с ними по направлению к станции метро.

Через несколько минут она подошла к улице, на которой была студия Лео. Лео был фотографом и работал довольно успешно. Его студия находилась на втором этаже небольшого складского здания, под ним размещалась швейная мастерская, а над ним — дизайнерская фирма. Харриет взглянула на его окна. Это вышло машинально, так как увидеть нельзя было ничего, даже света. Был летний вечер, и освещения не требовалось. Она могла бы увидеть только чертежную доску, установленную под углом, в верхнем окне.

Харриет собиралась поговорить с Лео по домофону, но как только она подошла к дому, парадная дверь открылась. На улицу вышли две улыбающиеся, одетые в сари швеи и придержали дверь для Харриет. Она вошла в дом и начала подниматься по каменным ступенькам на второй этаж. Она была переполнена мыслями о своем сюрпризе и представляла себе Лео сидящим спиной к ней за легким столом и просматривающим слайды. Наверху лестницы было темно, так как там не было окон.

Щелчок. Харриет нажала на кнопку выключателя с таймером, расположенного около двери, и свет разлился по лестнице.

В следующую секунду у нее создалось впечатление, что щелчок прозвучал как предупреждение. За дверью возникла какая-то суматоха.

Харриет держала в руке ключ от двери. Она всегда неохотно пользовалась своим ключом от студии, так как считала, что Лео, должно быть, забыл о том, что у нее есть этот ключ. Она проворно вставила ключ в замочную скважину, и дверь распахнулась внутрь.

Харриет смотрела прямо перед собой.

В противоположном конце студии через другую открытую дверь был виден черный кожаный с хромированным металлом диван. Харриет помогла Лео выбрать его в итальянском мебельном каталоге. Перед диваном стоял Лео, прядь его темных волос по-мальчишески упала на глаза, а он в эту минуту пытался натянуть на себя джинсы. Они были слишком узкими, и он подпрыгивал на одной ноге, теряя равновесие, а затем каким-то нелепым движением схватил свою рубашку и придерживал ее перед собой, прикрывая затухающую страсть. Девушка, без сомнения, более привыкла демонстрировать свое тело. Она не предпринимала застенчивых попыток прикрыть себя руками, и на фоне ее спокойствия Лео выглядел совсем смешно. Она просто стояла, очень изящно, ее тело состояло из темных углов и гладких бесцветных плоскостей. Она была выше и тоньше, чем Харриет. Возможно, она была одной из моделей Лео.

Первой реакцией Харриет после этого удара был скептический смех. Лео увидел это, и его замешательство переросло в ярость.

Он бросил рубаху, сделал два шага и захлопнул дверь, соединяющую смежные комнаты. Мгновение Харриет стояла безмолвно, глядя на все это. Конечно, Лео снова откроет дверь, и будет одет, и там уже не будет модели, и он поблагодарит ее за то, что она купила билеты в кино, и они уйдут, чтобы провести вечер вместе.

Она ждала, но были только молчание и закрытая дверь. Невозможно было даже представить, что же Лео и эта девица делают за закрытой дверью.

Медленно, молча Харриет закрыла наружную дверь и снова оказалась в темноте. Она не захотела нажимать на выключатель из-за его предостерегающего щелчка. Она стала тихо спускаться по лестнице, прижав ладонь к холодной, гладкой и кривой поверхности стены, вдоль которой она шла.

Харриет не могла потом вспомнить, как она попала домой. Она полагала, что, должно быть, прошла этот путь, машинально двигаясь в потоке людей, спешащих домой.

Оказавшись в своей квартире, она обнаружила себя бродящей по комнатам, трогающей различные предметы, берущей в руки вазы, книги, украшения, как будто бы она никогда не видела их раньше. Она подходила к каждому окну и, прижав лоб к стеклу, смотрела на давно знакомые ей виды. Ей трудно было поверить, что она прожила здесь четыре года сразу после того, как вышла замуж. Теперь ей все казалось незнакомым; дом незнакомцев. Она не знала, что делать с собой в этих комнатах. Дома не было продуктов, чтобы приготовить ужин, потому что обычно их покупал один из них по дороге домой. Сегодня вечером они должны были обедать в таиландском ресторане.

Наконец она села в викторианское кресло и попыталась прийти в себя. Она пробежалась кончиками пальцев по гладким шляпкам обойных гвоздей и выглянула в темнеющее окно. День заканчивался, на небе с редкими облаками разливался розовым цветом закат.

Харриет почувствовала, как клещи оцепенения начинают постепенно отпускать ее. Она стала размышлять. Сначала это потребовало от нее больших усилий, как будто бы она забыла, как это делается. В квартире стояла тишина, и даже на улице было необычно спокойно.

Она думала о своем замужестве. Она пыталась вспомнить, сколько прошло времени с тех пор, как они перестали приносить друг другу счастье, и пришла к убеждению, что она вообще не может точно определить границы счастья. Она знала так же хорошо, как таблицу умножения или слова некоторых песен, что они, вероятно, были счастливы вместе. Лео был евреем, и его процветающие родители возражали против женитьбы своего единственного сына. Эта оппозиция родителей только усилила решимость Харриет и Лео пожениться немедленно. Конечно, тогда они были счастливы. А потом?

Она могла вспомнить то время — отдых, когда шел непрерывный дождь, а для них это не имело никакого значения; длительную поездку, которую они совершили вместе; маленькие семейные торжества, которые она давно уже не могла вспомнить — только радость от них. И это все ушло. Она пожалела, что они не запомнились ей. Теперь они живут вместе, но это только унылое сосуществование.

Харриет хотелось знать, когда же у ее мужа появились другие женщины. Сколько и как часто. Воспоминание о высокой девушке с ее плоскостями света и тени вновь вернулось к ней.

Харриет подумала и о самом Лео. Он был красивым, упрямым и забавным. Женщины всегда тянулись к Лео так же, как и она в свое время. Она знала, что он был из той породы мужчин, которым трудно выразить свои чувства словами. Или, может быть, не столько трудно, сколько не нужно.

На улице быстро темнело. У Харриет возникло чувство, что вместе со светом угасает и обычная жизнь, грани реальности тихо рассыпаются и превращаются в тонкую пыль. Ей стало грустно и даже больше чем грустно, потому что все ушло безвозвратно.

Уже стемнело, когда она услышала, как поворачивается ключ Лео в замке. Она как бы оцепенела и неподвижно сидела в темноте. Он вошел, щелкнул выключателем возле двери, и она заморгала от яркой вспышки света.

Они смотрели друг на друга, пытаясь точно определить, насколько велика их взаимная враждебность. Харриет достаточно хорошо знала Лео для того чтобы не ожидать искреннего раскаяния. Лео, как маленький мальчик, обычно старался спрятать свою вину под нахальным пренебрежением. Однако сегодня она вообще не могла предсказать его поведения. Его лицо было замкнутым и холодным. Она слышала, как с легким шумом земля вокруг них рассыпалась в пыль.

— Извини, что тебе пришлось увидеть это, — жестко сказал Лео. — Тебе следовало позвонить по телефону или воспользоваться звонком.

В этих словах не было попытки навести мосты, хотя она на это и не надеялась. Она знала, что, в любом случае, для этого уже нет оснований. Харриет сказала первое, что пришло ей в голову:

— Ты выглядел нелепо.

Он пристально посмотрел на нее.

— Знаешь ли ты, Харриет, какой ты человек? Ты бессердечная и самодовольная. Ты действуешь, как машина.

«Возможно он и прав», — подумала Харриет. Она, конечно, не верила в то, что она такая, но она вполне допускала, что они могут знать друг друга лучше, чем знали самих себя.

— Были ли еще такие случаи, Лео? До сегодняшнего вечера? Ты можешь сказать мне правду?

— Да.

— Что да? Ты будешь говорить мне правду или были другие девушки?

— Были другие девушки.

— Сколько? Давно ты занимаешься этим?

— Три или четыре. Восемнадцать месяцев. Может быть, два года.

— Ты даже не знаешь точно?

— Какое это имеет значение?

Харриет резко встала. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Там уже горело уличное освещение, но по тротуару еще катался мальчик на роликовой доске. Она наблюдала за тем, как он сновал между фонарными столбами. Она решила было задернуть занавеску, но ей не хотелось оставаться здесь, в этой квартире. Стоя спиной к Лео, она услышала, как он вышел на кухню и вынул из холодильника пиво. Затем он вернулся в комнату и бросил кольцо от банки, которое с легким звоном упало на ближайший поднос. Харриет повернулась к нему. Ее спина и ноги болели от долгого сидения без движения.

— Итак, что ты намерен делать? — спросила она его.

Она почувствовала, что почва под ее ногами все быстрее и быстрее разваливается на куски. Повсюду расползаются глубокие трещины, и уже некуда поставить ноги.

— Делать? Я не знаю, что здесь делать.

Харриет почувствовала, что у нее немеют губы. Раньше при их ссорах она уже делала такие намеки, но это было скорее для того, чтобы испытать не его, а свое собственное восприятие этой мысли. Но сейчас она сказала:

— Прекрати, Лео. Соглашайся на развод.

Она сказала это решительно, так как понимала, что то, что может произойти, будет окончательным. Сегодня вечером они перешли ту последнюю черту, от которой еще можно было возвратиться назад.

Нахальство и самоуверенность, которые были частью Лео все те годы, что она знала его, казалось, покинули его, и осталась одна оболочка. Он тяжело опустился в викторианское кресло, и его руки бессильно упали между коленями.

— Если ты так хочешь… Я не знаю… Я не знаю, чего я хочу.

— Ты несчастен?

— Да, я несчастен.

— И я тоже, — прошептала Харриет.

Однако уже не было пути, по которому они могли бы безопасно шагать навстречу друг другу. В наступившей тишине Харриет пошла на кухню и начала механически наводить там порядок, хотя в этом не было никакой необходимости. Через несколько минут зазвонил телефон. Она посмотрела на часы с цифровой индикацией, висящие над духовкой. Было десять минут двенадцатого. Для обычного звонка было поздно. Она сняла висящую на стене телефонную трубку и, отойдя, присела на стол.

— Прошу прощения, Харриет, надеюсь, ты не спишь?

— Чарли?

Это был Чарли Тимбелл, муж ее старой подруги Дженни. Чарли был также и ее другом.

— Прошу прощения, — повторил он. — Я понимаю, что поздно.

Харриет сильнее сжала в руке трубку.

— Чарли, что случилось?

— Это с Дженни. У нее началось кровотечение.

Дженни была на тридцать второй неделе беременности. Харриет начала считать дни.

— Когда?

— Сегодня вечером, в семь часов. Пришла скорая и увезла ее.

Харриет почувствовала, что Чарли трясло. Дрожал даже его голос. Она увидела, что Лео вошел в кухню и посмотрел ей в лицо.

— Они срочно сделали кесарево сечение. Плацента только что вышла. Я никогда не видел столько крови.

— Чарли, о Господи. Дженни?.. С Дженни будет все в порядке?

— Они не знают. Это продолжалось не очень долго. Я только что видел врача. Он сказал, что они ее вытащат. Понимаешь, она потеряла очень много крови.

— Чарли, послушай меня. Я еду. Я буду там… через полчаса.

Она смотрела в лицо Лео. Он побледнел, его темные глаза расширились.

— Нет, не делай этого. Ты ничем не сможешь помочь. Они сказали, чтобы я ехал домой, а они позвонят мне. Я просто хотел рассказать, рассказать кому-нибудь.

Харриет знала, что родители Чарли умерли. Старая мать Дженни жила где-то на севере Англии.

— Ты сообщил матери Дженни?

Чарли сказал очень спокойно:

— Я… я думаю, что это следует отложить до утра. Они же сказали, что с ней будет все в порядке.

Полная страха, Харриет спросила:

— А как ребенок?

— Он еще жив. Он был задохнувшимся, он длительное время находился без доступа кислорода, они не знают точно, как долго. Сейчас он в отделении интенсивной терапии. Это маленький мальчик. Я его не видел и не знаю, разрешат ли мне. Они позволили мне только мельком взглянуть на Дженни. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Чарли, пожалуйста, позволь мне приехать. Или позволь приехать Джейн. Я ей сейчас позвоню. Я не хочу, чтобы ты сейчас был один.

Когда Чарли ответил, она почувствовала, что он очень устал.

— Со мной будет все в порядке. Если они не позволят мне остаться здесь с Дженни и ребенком, я поеду домой и лягу спать.

Харриет кивнула. Лео обошел стол и встал перед нею, пытаясь угадать, что же случилось.

— Утром сразу же позвони мне. Или в любое время, как только ты что-нибудь узнаешь. Ты обещаешь, Чарли?

— Да. Харриет?

— Что?

— Да ничего. Просто спасибо. Дженни будет рада узнать, что ты… с нами.

— Не беспокойся. С ней все будет в порядке. — Харриет искала слова, чтобы получше утешить его, но не находила их. — Все будет в порядке.

Чарли опустил трубку. Лео положил руку на плечо Харриет, однако она чувствовала, что между ними оставалось расстояние. Она рассказала ему, что случилось, и увидела в его глазах слезы.

— Боже, — прошептал Лео. — О, Господи, это же ужасно. Бедняжка Дженни. Бедный маленький ребенок.

Харриет была человеком действия. Все ее мысли были поглощены только Чарли и Дженни — что можно сделать для них, в чем они нуждаются? Лео был другим. Она знала, что его горе было искренним, под его развязностью скрывались мягкость и даже некоторая ранимость, близкая к сентиментальности. Но сегодня эти черты его характера раздражали ее, и она отвернулась, чтобы не видеть его.

Она включила кофеварку и сварила кофе, выполняя каждое движение с особой тщательностью. Ей казалось, что прошло много времени с тех пор, как она спешила в студию Лео с лежащими в сумке билетами в кино, гораздо больше, чем несколько часов.

Харриет налила кофе в две чашки, одну из которых подала Лео.

Они сидели, как обычно, друг против друга, разделенные кухонным столом.

— А ребенок выживет? — Лео всхлипнул, откашлялся, а затем закурил сигарету. Лицо его вновь приобрело свой нормальный цвет.

— Я не знаю. Я полагаю, что они тоже не знают. Кислородная недостаточность — это очень опасно, не так ли? Я думаю, что даже если он и останется жив, то могут возникнуть серьезные осложнения.

Она попыталась представить себе крохотное существо, подвешенное под лучами яркого света и соединенное с различными приборами, но не смогла. Все ее мысли были о Дженни.

В течение нескольких минут они говорили с Лео о том, сможет ли ребенок выжить, и что будет с Дженни и Чарли, если он останется неполноценным.

— Возможно, если ребенок не выживет, это будет, в конце концов, лучше всего.

Харриет отрицательно покачала головой. Это было бы очень тяжело.

— Я думаю, что они захотят, чтобы он остался жив. Какой бы плохой ни была действительность, они все же захотят, чтобы он выжил.

Они скупо роняли слова друг другу, сознавая всю незначительность своего собственного несчастья, но все равно не могли забыть его или надеяться на его преодоление.

Харриет пила кофе. Снова посмотрев на Лео, она увидела, что он обхватил голову руками и опять заплакал.

— Лео…

Он вздернул голову.

— Если бы у нас был ребенок, Харриет.

Она подумала: «Если бы был… Какая же большая разница между словами «у нас будет» и «у нас мог бы быть». Разница между этими словами заставила ее понять еще более ясно, чем любое самое длинное объяснение, что их семейной жизни наступил конец.

— Если бы у нас был ребенок! — снова воскликнул Лео. Его охватил гнев. Харриет видела, что он воспринял свой собственный гнев почти с благодарностью, как будто он давал ему выход для облегчения его собственной боли. — Я бы любил ребенка, но ты так никогда не считала, не правда ли? Для этого заключаются браки. Они предназначены для создания семей. А не всего этого дерьма. — Он показал рукой на находящееся вокруг.

Ее глаза проследили за этим движением. Он имел в виду кафельный мозаичный пол и керамическую надкаминную полку, посудомоечную машину, испанские гравюры, висящие на стене, свадебные подарки на полках, картинки и безделушки, которые они сделали вместе.

— Я хотел очень много детей. Я был бы хорошим отцом, просто замечательным папой. Таким же, какими были для меня мои родители.

Харриет мельком подумала о Харолде Гоулде, ласковом добродушном человеке, любящем давать советы, как преуспеть в бизнесе, и о Эйврил, ее свекрови, для которой Лео был религией со всеми ее заповедями, основные из которых были связаны с едой.

— Но у нас не было никаких шансов для этого, не так ли? Главными были твои собственные интересы, твоя чертова карьера, твой маленький бизнес. Ты холодная самка, Харриет. Жить с тобой — все равно, что с роботом. Ты делаешь все, что от тебя требуется, потому что ты не любишь критики, но все это только механические действия, не правда ли?

Харриет перестала слушать. Он продолжал, как обычно, со свойственной ему смесью эгоизма, высокомерия и детского разочарования. Харриет знала, что в общем-то он был прав. Он мог доказать верность каждого своего обвинения, направленного против нее, но она не хотела больше изменяться ради него.

«Так вот что чувствуешь, когда перестаешь любить кого-нибудь, — подумала Харриет. — Видишь все вполне ясно во всех измерениях без всяких туманных надежд и ожиданий. Именно отсутствие надежды и говорит о конце».

Она встала и подошла к кофейнику, чтобы наполнить еще чашку. Такое количество кофе позволит ей бодрствовать, но и без этого она полагала, что не уснет.

Лео был также прав, когда возмущался, что она отказывала ему в ребенке. Они поговаривали об этом, однако довольно редко. Лео обычно интересовался отпрысками знакомых значительно больше, чем она, и это было во всех случаях, за исключением Дженни. Она наблюдала за течением беременности своей подруги с интересом, но без всякой зависти. Джейн, третий член их компании старых друзей, завидовала. Но Харриет не допускала такой возможности для себя. Она считала излишним даже обсуждать ее, так как полагала, что совершенно обязательным условием для материнства, таким же, как наличие матки, является стабильное положение, которое имела Дженни Тимбелл.

Она понимала, что просто не чувствует себя надежно возле Лео. Было удивительно, почему она никогда не приходила к этому выводу раньше.

Она также понимала, что время еще есть. Ей нет и тридцати, и были другие дела, которые нужно было сделать в первую очередь. Если бы на нее нажали, то можно было бы сказать, что она имела в виду успехи в бизнесе. Хотя она сама не могла бы сказать, каковы же должны быть эти успехи. «Что-нибудь большее, чем «Степпинг», — могла бы предположить она со столь нетипичной для нее неопределенностью.

Вспышка гнева у Лео прошла. Молчание Харриет лишило его необходимого топлива. Он сел и тупо уставился на поверхность стола.

Харриет подумала, что теперь она может представить себе ребенка Дженни. Она могла видеть его крошечные сложенные ручки и ножки и всю его птичью грудку, поднимающуюся и опускающуюся в мучительном дыхании.

«Живи дитя, живи», — приказывала она молча. Ей хотелось знать, жил ребенок в это мгновенье или уже умер.

Она взяла свою и Лео чашки и сполоснула их в раковине. Затем поставила их в сушилку, повернув соответствующие переключатели.

— Я ложусь спать.

Ответа не последовало, да она и не ждала его.

В спальне она разделась и забралась под двухспальное стеганое одеяло. Но через минуту она снова встала, взяла телефонный аппарат, стоящий на столике со стороны Лео, и перенесла его на свою сторону. Затем она снова легла и закрыла глаза. Ее интересовало — ляжет ли Лео в постель.

Они не смогут оставаться здесь вместе после того, что произошло сегодня вечером. Потом она вспомнила, что Лео собирался уехать завтра по делам на три дня. До его возвращения она должна найти, куда ей переселиться. Ее не волновало, что именно ей придется уйти. Мысль остаться здесь, в этом доме чужих людей, ее совсем не привлекала.

Когда Лео ложился спать, она еще не спала. Они лежали, повернувшись друг к другу спинами, и молчали. Через некоторое время Харриет забылась тяжелым, не приносящим отдыха сном.

Отправляясь к матери на Сандерленд-авеню, Харриет не взяла своей машины. Хотя машина была припаркована возле дома и ключи лежали у нее в сумке, Харриет, проходя мимо, даже не взглянула на ее сверкающие поверхности. Она прошла в конец улицы, повернула направо и пошла в сторону от реки по направлению к станции метро.

В давнюю пору своей независимой жизни, до встречи с Лео, до того, как у них появились квартира и машина, Харриет всегда ездила к Кэт на метро. Ее мать и отчим жили на южной окраине Лондона, где узенькие улочки, состоящие из домиков с террасами, дают начало широким пригородным автострадам с отходящими от них тупиками.

Это было очень неудобное и утомительное путешествие с двумя пересадками, а потом от станции метро надо было еще ехать на автобусе, однако сегодня нужно было быть готовой снова повторить этот путь.

Харриет едва заметно улыбалась, пробираясь через небольшой уличный рынок, обходя прилавки, заполненные цветной капустой, индийскими хлопчатобумажными рубашками и дешевыми магнитофонными кассетами.

«Вернуться домой к матери? — поддразнивала она сама себя. — Не попробовать ли?»

Нет, это невозможно. Она была близка с Кэт и чувствовала потребность объяснить ей, что произошло. Она ехала к матери, как к своей подруге.

Харриет вышла с другой стороны рынка и увидела станцию метро на противоположном углу улицы. На тротуаре перед входом в метро валялись гнилые апельсины, очистки от овощей и картонные коробки из-под гамбургеров.

Небольшая группа панков и помогающих рыночным торговцам парней расположилась возле парапета. Они внимательно осмотрели ее, когда она проходила мимо. Харриет считала, что она уже слишком стара и так давно замужем, что не может представлять интереса для уличных бездельников, однако сегодня она напомнила сама себе, что ей еще нет и тридцати и что она уже больше не замужем.

Она поймала взгляд одного из рыночных парней. Он выпятил нижнюю челюсть и просвистел сквозь зубы:

— О, дорогая! Могу я жениться на тебе?

Это было не слишком большой победой, однако приободрило ее. Она улыбнулась более ласково, чем это требовалось, и кивнула.

— Отлично, я буду ждать тебя, — крикнул он ей вслед.

Харриет прошла через узкий вход в кассовый зал, и плотный, душный воздух метро окутал ее. Она опустила монету в автомат, прошла через турникет и спустилась в толпе людей, отправляющихся за покупками в это субботнее утро. Эскалатор понес ее вниз, превратив в одну из частиц бесконечной ленты спускающихся голов, похожих на необычные кегли.

Поезд был переполнен. Харриет втиснулась в вагон, заполненный спрессованными телами, и схватилась за свисающую ручку. В сумке у нее была сложенная газета, но она не могла даже вынуть ее, а не то чтобы развернуть и почитать. Вместо этого Харриет стала рассматривать окружающих ее пассажиров.

Прямо под ее локтем сидела молодая негритянская пара с маленькой девочкой, оседлавшей колени отца. Волосы ребенка были заплетены в упругие косички, и она была одета в белоснежное платье с рюшками. Девочка с сияющей улыбкой посмотрела на Харриет, и она тоже ответила ей улыбкой. Молодые родители с гордостью понимающе кивнули.

Улыбка осталась на лице Харриет и тогда, когда она продолжила осмотр пассажиров. Рядом с ней стояли три молоденьких девушки, направляющиеся в западную часть города, чтобы потратить свою недельную зарплату на одежду. За ними стоял толстый мужчина в рабочей спецодежде, а за ним — два сутулящихся мальчика с наушниками на голове. Здесь были также старушки, туристы в плащах, иностранные студенты, мужчины средних лет с восковыми лицами — все притиснутые друг к другу и терпеливо потевшие.

Харриет не возражала быть частью этой разнородной массы, она даже испытывала к ней определенное расположение. Она подумала, что это — как бы срез всего города, загнанный под землю, и она сама является частицей его.

Когда она сделала пересадку, толпа поредела. Сейчас она ехала против течения субботних покупателей, и в вагоне было много свободных мест, однако Харриет все еще не развернула газеты. Она смотрела через противоположное окно на бесконечный бег трубопроводов и думала. В конце линии метро она была почти единственным пассажиром в поезде. Она поднялась по замусоренным ступенькам через все слои станционных запахов, вышла из метро и села в автобус. Харриет забралась на верхний этаж автобуса. Когда Лиза была еще ребенком, они вместе с Кэт всегда забирались наверх, любуясь окружающими ландшафтами и мельканием жизни за окнами первых этажей.

До Сандерленд-авеню было недалеко. Много лет назад Харриет решила, что где-то здесь, по дороге, проходит линия, разделяющая Лондон, настоящий Лондон, и его тусклые, благопристойные пригороды. Торговые улицы переходили в ряды домов, расходящихся от основной дороги. Крутые холмы создавали впечатление, что леса и зеленые поля как бы мелькают на некотором расстоянии от верха автобуса. Харриет хорошо знала, что даже в самый ясный день здесь ничего не увидишь, кроме множества разбегающихся улиц, вьющихся вверх и вниз по холмам.

Автобус остановился в конце Сандерленд-авеню. К дому матери предстояло еще преодолеть крутой подъем. Харриет быстро шла под деревьями, растущими вдоль улицы, мимо садов, полных астр, георгинов и поздних роз. Сады эти были большими, они отделяли друг от друга построенные в тридцатые годы дома, и живущие в них хозяева очень гордились ими.

Это был район с пристроенными к домам оранжереями, новыми черепичными крышами и названиями домов, написанными на плитах из камня, кусках грубо обработанной древесины или изогнутых металлических пластинах.

Появившийся перед Харриет на изломе холма дом, принадлежащий Кэт и ее мужу, казался еще более ухоженным, чем окружающие. Старые окна были заменены большими со стальными рамами.

В доме была застекленная комната, окружающая парадную дверь, которую Кен называл «штормовым тамбуром», в саду, за дорогой, ведущей к парадному подъезду, были декоративные каменные горки, а новая изгородь сада была из желтоватого камня. Большие кованые ворота поперек короткой проезжей части дороги были выкрашены в светло-голубой цвет.

У Кена была небольшая машиностроительная фирма с подразделением, специализирующимся в области местного центрального отопления. «Я всегда говорю, что мой дом является такой же рекламой моего бизнеса, как и мой офис», — любил отмечать Кен.

«Конечно, ты всегда так говоришь», — соглашалась Харриет, получая при этом сердитый взгляд со стороны Кэт и хихиканье со стороны Лизы. Кен всегда только удовлетворенно кивал, как будто бы она просто соглашалась с ним. Он был добрым человеком, и ему нравилась его падчерица.

Еще до того, как Харриет подошла к стеклянной двери подъезда, она увидела Кэт среди ее бегоний, спрятанных от любых ветров, которые могли бы обрушиться на южный Лондон.

— Харриет! Ты не сообщила, что собираешься приехать.

— Я предполагала, что ты будешь дома.

Кроме того, она также надеялась, что ее сводной сестры не будет дома, а Кен будет на работе.

— Если бы ты позвонила. Лиза у Карен, а Кен на работе.

— Ничего. — Харриет поцеловала мать, потом взяла ее за руку. — В нашем распоряжении есть час. — И, думая о том, что она должна сказать за этот час, она чересчур бодро добавила: — Сад выглядит восхитительно.

Кэт заглянула ей через плечо.

— А где твоя машина, дорогая?

— Я оставила ее… дома. Приехала на метро.

Кэт испугалась:

— Она не разбита? Нет?

Харриет знала, что ее мать гордится ее красивым автомобилем, гордится ее магазином и гордится Лео, имя которого появляется рядом с его фотографиями в блестящих журналах.

— Я просто хотела прокатиться по своему старому маршруту.

— Но это же так неудобно для тебя, — посочувствовала Кэт, как будто понимая, что такое решение может причинить только неудобства.

Они вместе вошли в дом и прошли в кухню, расположенную в его задней части. Она была больших размеров, из нее через раздвигающиеся двери просматривались терраса и находящийся за ней сад. Кухня была отделана керамической плиткой и сосновыми панелями, выстроились рядами раскрашенные цветами банки для круп и печенья, радио играло утреннюю музыку. Кэт насыпала в расписанные цветами кружки растворимый кофе, щелкнула выключателем на чайнике и начала рассказывать новости, связанные с последним приятелем Лизы.

Харриет стояла в дверях, ведущих во внутренний двор, в пол-оборота к саду и смотрела на склон лужайки, спускающийся вниз к разросшемуся айланту. Она внимательно слушала рассказ, отпуская реплики в нужный момент, однако Кэт прервала рассказ на полуслове.

— Что случилось? — спросила она. — Что-то ведь случилось, не правда ли?

Иногда она удивляла Харриет своей проницательностью. Харриет подумала, что она недооценивала интуицию своей матери.

— Дженни потеряла ребенка. Он прожил двое суток и умер этой ночью.

Ей было стыдно, что она уклонилась от прямого ответа, рассказав Кэт о трагедии Дженни вместо того, чтобы признаться в своей собственной.

Чувства Кэт отразились на ее лице. Она мало знала Дженни, однако ее участие было искренним:

— Бедняжка.

Харриет рассказала матери, что произошло. Они пили кофе, свободно откинувшись к сосновому буфету.

— Может быть, это и к лучшему, — заключила Кэт. — Лучше, чем навсегда остаться с неполноценным ребенком. Они могут попытаться еще раз, когда все это забудется.

— Наверное, — грустно согласилась Харриет.

Кэт заглянула ей в лицо:

— У тебя есть что-то еще, не так ли?

Харриет подумала, что было бы значительно легче рассказать это кому-нибудь другому, любому, в конце концов, чем собственной матери в ее замечательной кухне.

— Харриет? — Кэт уже встревожилась.

Было бессмысленно искать успокоительные слова. Повернувшись спиной к айланту, Харриет сказала:

— Мы с Лео решили расстаться.

Как только это было произнесено, она сразу же пожалела о том, что слегка покривила душой. Кэт побледнела, едва не уронив своей кружки с кофе, и даже не заметила лужицу жидкости, пролитой на белую поверхность кухонного стола.

— Нет, моя девочка, вы не должны этого делать. Ты замужняя женщина. Ты не должна была приезжать сюда и говорить, что сдаешься после вашей первой ссоры. В супружестве необходимо приспосабливаться, разве ты этого не понимаешь? Ты должна бороться за свою семью. После того, как все это пройдет, вы даже станете ближе друг другу.

Харриет понимала, что Кэт уже сглаживает неприятности, приводя все в порядок в своей голове так, как будто жизнь ее дочери — это ее собственная кухня.

— Не говори так, будто ты не моя мать, а сварливая тетка, — сказала Харриет. — Мы женаты уже четыре года, и у нас были тысячи ссор. Но я ухожу от него не из-за ссор. Правда заключается в том, что мы не сделали друг друга счастливыми. Сегодня мы признали эту правду. Все совершенно очевидно.

Она не ожидала, что Кэт так расстроиться. Ее мать частенько плакала, но сегодня она была слишком потрясена даже для того, чтобы заплакать.

— Как ты можешь так говорить? Вы были прекрасной парой, были всегда, с самой свадьбы.

«Свадьба, — подумала Харриет, — да я бы никогда в жизни не позволила себе переступить через все это». Какая это была торжественная свадьба, оплаченная, в основном, щедрым Кеном. Харриет была в длинном платье, с туго затянутой талией, длинным шлейфом и фатой. Ее сводная сестра, которой тогда было пятнадцать лет, старалась спрятать свою щенячью полноту в складках пшенично-золотого атласа, а две другие маленькие подружки невесты были в кремовом шелке.

Взятый напрокат серый роллс-ройс с белыми лентами и роскошный прием последовали за экуменической службой. Родители Лео отступили перед неизбежностью. Харриет сумела донести до них свои доводы. Подружка Лео была вполне респектабельной девушкой, к тому же неглупой. Она имела свой маленький бизнес, в котором вполне преуспевала. Семья Лео прибыла на свадьбу в полном составе и прислала невероятно щедрые подарки.

Сейчас Харриет представила себе Эйврил Гоулд, качающую своей хорошо ухоженной серебряной головой и тихо повторяющую: «Эти смешанные браки зачастую приносят горе», — а затем с обожанием добавляющую: «Лео всегда был непослушным и своевольным мальчиком».

Она окинула взглядом украшенную изразцами и сосной кухню матери.

— Мы совсем не пара. И, видимо, никогда ею не были. Это очень сложное понятие, особенно для таких эгоистичных людей, как мы с Лео.

— Вы не эгоистичны, — возразила Кэт, — а Лео — хороший муж. Он заботился о тебе.

Выдержка покинула Харриет:

— Он ужасный, отвратительный муж, — резко оборвала она мать. — Ты знаешь, за каким занятием я его застала? Ты можешь себе представить? Нет, даже не пытайся угадать. Я застала его в студии, занимающимся любовью с моделью.

— Ты уверена?

Такой же вопрос задала и Джейн. Когда это дошло до нее, ее разобрал смех, удушающий смех, наполнивший ее глаза слезами.

— Уверена? Чем еще они могли там заниматься?

— Как ты можешь смеяться над этим?

Казалось, Кэт больше потрясло легкомыслие дочери, чем случившиеся неприятности. Харриет пришло в голову, что даже ее мать вряд ли сможет понять, что она открыла для себя за эти годы. Гнев усилил ее решимость.

— Я не намерена возвращаться в эту квартиру. Ее можно продать, на каждого из нас приходится по пятьдесят процентов. Я использую свою долю для покупки меньшей квартиры.

— Ты очень хладнокровно рассуждаешь об этом.

— Я? Мне просто нужно знать, чего я сама хочу, и это все.

Кэт начала успокаиваться. Она вытерла пролитый кофе и, удерживая кружку над раковиной, обтерла донышко.

— Ты всегда это знала. Всегда, с раннего детства.

Кэт помнила, какой была Харриет много лет назад, когда они были только вдвоем. Прямой и обладающей непоколебимой уверенностью.

Она покачала головой и вздохнула. Кэт хотела видеть свою дочь счастливой и была убеждена, что она этого заслуживает. Однако, несмотря на все свои возможности, Харриет была скорее недовольной, чем удовлетворенной.

— Я считаю, что ты должна дать ему еще один шанс. Может быть, он больше никогда так не поступит.

— Нет, — сказала Харриет, не давая возможности возразить, — он сделает это снова, потому что делал это и раньше. — Она снова рассмеялась: — Ты знаешь, наверное, это могло бы быть совсем по-другому, если бы он не пытался прикрыть свою наготу рубашкой. — Абсурдность этой ситуации заставила ее рассмеяться еще сильнее. — Как будто бы он делал там что-нибудь таинственное, чего я не должна была видеть.

Потом она перехватила взгляд матери, и ее смех потух. Она подошла к Кэт и обняла ее:

— Прости меня, если я тебя разочаровала. Прости и меня, и Лео.

— Это все? — спросила Кэт.

Харриет задумалась, все казалось слишком незначительным после столь важного.

— Да, — ответила она спокойно, — кажется, все.

Она сняла руки с плеч матери, вновь подошла к дверям в сад и снова посмотрела на большое дерево. На его листьях начали появляться осенние цвета. «Айлант сбрасывает листья каждую зиму», — ободряюще сказала Харриет самой себе. Но было бы сентиментальной ошибкой рассматривать это, как символ.

— Могу я остаться здесь на день-другой? Пока не сниму себе квартиру. Если вам это покажется неудобным, я могу пожить и у Джейн.

Ее детская комната выходила на лестничную площадку напротив комнаты Лизы. Теперь ее поддерживали в полном порядке на случай гостей.

— Какое же в этом будет неудобство? Конечно, ты можешь остаться. Что мы скажем Кену и Лизе?

— Конечно, правду.

Маленький городок был давно уже поглощен большим городом.

В пригородном поезде, поглядывая в окно, Харриет представляла себе, что во времена детства ее матери здесь, наверное, была зеленая полоса лесов и полей, отделяющая последний застроенный домами участок от первой автозаправочной станции. Теперь не было никакой разделяющей полосы из деревьев или чего-нибудь другого, и мимо нее проплывала сплошная стена, состоящая из домов, магазинов и небольших фабрик.

На станции в палатке она купила план города и села на скамейку, чтобы изучить его. Пассажиры с поезда проходили мимо нее и протискивались через контрольный турникет, где проверяли билеты. Когда Харриет подняла глаза, поезд уже ушел и платформа опустела.

Она вдруг почувствовала, что осталась одна в незнакомом месте. Различные названия на вокзальном указателе ничего ей не говорили, а она сама понятия не имела о тех улицах, которые расходились в стороны от выхода с вокзала.

Она не почувствовала, что вернулась домой. Если бы она была сентиментальной, то, приехав сюда, ожидала чего-либо подобного, размышляла Харриет. Но все-таки она чувствовала, что ее непреодолимо влечет сюда, хотя, наверное, следовало серьезно подготовиться, прежде чем позволить себе бросить хоть на какое-то время свой бизнес. Безликость города, которую она отметила еще из поезда, была совсем не гостеприимной, и она позволила себе на минутку разочароваться. Затем она встала, закрыв план, но держа палец в нужном месте, чтобы не потерять страницы, и быстро пошла вдоль платформы. Ее каблуки стучали так громко, как будто возвещали о ее прибытии.

Контролер покинул свою будку, и поэтому она смогла пройти через турникет, даже бегло не объявляя о своем прибытии. У вокзала стояли два темно-красных автобуса, но на табличках, указывающих их маршруты, не было того места, к которому она направлялась. На стоянке стояло такси, и водитель с надеждой поглядывал на нее.

Харриет минутку помедлила, а затем прошла мимо. Ей не хотелось подъезжать к дому на углу на такси, показывая тем самым недостаточное знакомство с теми, кто теперь мог жить в доме Саймона Арчера.

«Если вообще дом все еще находится там», — напомнила она себе. За тридцать лет родной юрод ее матери изменился.

Харриет еще раз склонилась над планом, а затем перекинула свою сумку через плечо и зашагала вперед.

Масштаб плана обманул ее. Она прошла довольно долгий путь, больше мили, и туфли начали натирать ноги. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как она выпила чашку кофе в поезде дальнего следования, отходившем от вокзала Юстон, и она подумала было зайти в паб, чтобы что-нибудь выпить и съесть бутерброд. Но Харриет знала, что от сидения в одиночестве в баре чувство, что она не в своей тарелке, только усилится, и поэтому пошла дальше.

Дорога была загружена непрерывным потоком машин, оставлявшим завесу дыма в воздухе над домами и магазинами. Она проходила мимо магазинов со скудными и выцветшими витринами за грязными стеклами, а дома выглядели хмурыми и почти не населенными.

Харриет угнетали безликость и бедность улиц. Не было ничего, что могло бы сказать ей: «Ты здесь, тонкая ниточка связывает тебя с нами, с супермаркетом Сэма, с магазином шерстяных изделий Мэдж и с фирмой «С. Уэлш, Турф эккаунтентс». Разочарование, которое она почувствовала на станции, разрасталось и усиливалось, и, чтобы нейтрализовать его, Харриет внушала себе, что она приехала не для того, чтобы искать место, а для того, чтобы найти людей, которых оно однажды приютило. Чем дольше она брела по улице, тем больше ей казалось, что сомнения Кэт в том, что ее продолжительные странствия к чему-либо приведут, начинали оправдываться. Теперь даже Харриет трудно было поверить в то, что она найдет своего отца в этом сером, безобразном и пустынном месте.

Чтобы приглушить эту мысль, она возобновила свои наблюдения за окружающей местностью. «Единственное место, — подумала она, — в котором нельзя подавить сутолоку городской жизни, — это Лондон». Даже в тех частях Лондона, которые были унылее этого места, чувствовалась жизнь. А здесь не было никакого оживления.

Харриет ощутила прилив любви к Лондону, похожий на ту удивительную теплоту, которая охватила ее в переполненном метро, когда она ехала на Сандерленд-авеню. В конце концов, там был ее дом и кое-что еще.

Было ли у Кэт такое чувство к этим улицам? «Наверное, нет», — решила Харриет. Она уехала и никогда не возвращалась. Обязательства же, если это были обязательства, а не простая необходимость, переходили к ней.

Темно-красный автобус проехал мимо нее. На табличке, прикрепленной сзади, было название того места, от которого она отказалась на вокзале. Харриет ускорила шаг, но остановка была далеко, и тогда она почти побежала, однако увидела, как автобус притормозил, высадил единственного пассажира и снова отъехал. Она остановилась, чтобы в последний раз свериться с планом, и увидела, что ее цель находится всего лишь через несколько улиц. Она свернула за угол, потом свернула еще раз и оказалась в стороне от главной дороги.

Вместо магазинов здесь были дома. Тут жила Кэт, которая ездила домой на велосипеде, чтобы не тратить денег на автобус. Чувства Харриет были обострены, она подготовилась к тому, что впечатления переполнят ее, однако, оказавшись здесь, она ничего не испытывала. Ряды домов выглядели негостеприимно, однако они были не такими ветхими, как дома, тянувшиеся вдоль главной дороги. Они были просто обыкновенными и неприметными.

Очень скоро она оказалась у нужного поворота. Сверила название улицы и посмотрела на другую сторону, на дом бабушки и дедушки. Он был таким же, как и все остальные дома. Окна были скрыты за тюлевыми занавесками, крохотный садик отделял парадный вход от мостовой.

Харриет отвернулась от него, чтобы посмотреть на дом напротив. Как и описывала Кэт, окна дома выходили на другую сторону, а на улицу смотрела глухая высокая стена из красного кирпича.

Она очень медленно пересекла улицу и под прикрытием стены обошла дом вокруг. Она подошла к пыльной изгороди, окружавшей садик перед домом и слишком высокой, чтобы заглянуть через нее. Когда она нашла ворота, ей пришлось раздвинуть царапающиеся ветки, чтобы попасть на тропинку, ведущую к парадному входу.

Пока она искала звонок, у нее перехватило дыхание, и она почти задыхалась. Кнопки звонка нигде не было. Она стукнула по дверце почтового ящика, и она хлопнула у нее под пальцами. Этот звук не вызвал никакой реакции в доме, окна оставались темными. Харриет сильнее постучала костяшками пальцев.

Тогда она услышала, что кто-то идет. Она отрепетировала про себя линию своего поведения. Дружелюбная улыбка: «Я ищу мужчину, который раньше жил в этом доме. Много лет назад. Сколько лет вы…»

Дверь открылась.

Харриет так и не смогла улыбнуться. Она попыталась предусмотреть все преграды, которые могли бы встать на ее пути, — домработница из Бангладеш, не говорящая по-английски, рабочий, утомленный после ночной смены, временный жилец, снимающий одну комнату, однако самое нелепое заключалось в том, что она совершенно не подготовилась к встрече лицом к лицу с самим Саймоном Арчером.

Мужчине, который открыл дверь, было далеко за шестьдесят, он был сутулым, но все еще высоким с прядями бесцветных волос, зачесанных назад с высокого лба.

— Извините, — сказала Харриет, — я ищу мистера Арчера.

Мужчина рассматривал ее. Харриет чувствовала себя почти оглушенной пульсом, который бился, как прибой, у нее в ушах: «Я ищу своего отца…»

Ощущение необычности того, что она делает, вызывало у нее желание оказаться где-нибудь в другом месте.

— Мистер Арчер — это я.

— А вы… Вы жили здесь тридцать лет назад?

Харриет сразу почувствовала, что эти вопросы ему не понравились.

— А почему вы этим интересуетесь? Вы из какой-нибудь общественной организации? Мне не нужен «обед на колесах» или книги с крупным шрифтом.

— Нет, я не из общественной организации. Я просто хочу спросить вас о некоторых событиях, которые происходили много лет назад.

— Отделение устной истории в политехнической школе?

У него действительно была речь культурного человека, быстрая и точная. Харриет помнила, что Кэт сравнивала ее с речью диктора на радио, но это было из тех времен, когда носили смокинги.

То, что она узнала его, приблизило Харриет к той восемнадцатилетней девочке с разорванным чулком и придало ей решимости продолжать свою атаку. Она вновь улыбнулась, однако улыбка осталась без ответа.

— Нет, все не так. Я дочь Кэт Пикок. Той Кэт, которая раньше жила там напротив. Вы с ней дружили. «И более того, вы должны помнить», — подумала она.

На какое-то мгновенье Харриет испугалась, что Кэт была права, и Саймон Арчер забыл ее. Однако после этого незаметным движением он открыл дверь на дюйм шире.

— Дочь Кэт? — Небольшая пауза. — Тогда входите.

Она вошла за ним в темную прихожую и увидела потрескавшуюся желтую краску, узкую лестницу с голыми половицами и мятые занавески, пахнущие сыростью. В конце прихожей была кухня с маленьким окном, выходящим в сад.

«В этой комнате, — подумала Харриет, — в первый раз сидела Кэт с ногой, лежащей на скамеечке». Ей было интересно, что еще происходило здесь.

Саймон Арчер кивнул в сторону комнаты. На всех поверхностях там стояли банки с кистями, лежали кипы газет вперемешку с инструментами и фаянсовой посудой, везде была пыль и стоял запах плесени.

— Я не прошу у вас извинения за то, что все здесь в таком состоянии. Да и с какой стати?

Харриет протянула ему руку:

— Меня зовут Харриет Тротт.

Саймон взял ее руку быстро и официально. Рука у него была холодной и костлявой.

— Харриет Тротт, — повторил он, — но вы же взрослая женщина.

— Мне почти тридцать лет, — мягко сказала Харриет. — Прошло почти тридцать лет, как Кэт уехала отсюда.

Он посмотрел на нее, все еще не уверенный в ее словах:

— И вы ее дочь?

— Да.

Саймон покачал головой:

— Я забыл. Кэт не может быть всегда восемнадцать лет. Но ей ведь не больше лет, чем мне.

— В следующем году ей будет пятьдесят.

— Да, наверное так.

Он отошел от нее, походил по кухне, беря в руки то одну, то другую вещь из разбросанных повсюду и переставляя ее опять куда попало так, как будто хотел хотя бы таким образом привести в порядок свои владения.

— Не хотите ли чашку чая?

— Если это вас не очень затруднит.

Харриет наблюдала, как он взял и наполнил большой чайник, вытер две пыльные чашки мятой скатертью. Она изучала форму его головы, рук, черты его лица так, как будто бы хотела увидеть в нем свои черты. Но она смогла увидеть только пожилого человека в зеленом шерстяном джемпере на пуговицах без воротника, в брюках с масляными пятнами и ничего больше. Ее шея и челюсть заболели от напряжения.

— Вы знаете, почему она назвала вас Харриет?

Внезапность этого вопроса так удивила ее, что она только молча отрицательно покачала головой.

— А не Линда или Джуди, или как-нибудь еще, как было модно тогда? Не знаете?

Он поставил на свободное место на столе чашки, старый коричневый чайник и бутылку со сгущенным молоком.

— Не очень красиво, конечно. У меня не бывает много гостей. Так вот, она назвала тебя Харриет в честь Харриет Вейн.

Она ожидала откровения, возможно, даже отрицания, которое связало бы их вместе.

— Кто это?

Саймон рассмеялся, и в груди у него послышался тихий сухой шум.

— Вы похожи на свою мать. Она не любила читать, но ей нравились детективы.

— И до сих пор любит. Книжные полки в доме завалены Агатой Кристи.

— А вы любите?

— Не особенно. Я читаю не много. Я много работаю. У меня довольно большой магазин, в котором продаются костюмы для танцев и балетных упражнений, а также много других сопутствующих товаров. Так как это мой собственный бизнес, мне предоставлены определенные льготы. Весь день я в магазине, а вечером много работы с бумагами. Почти не остается времени для чего-нибудь другого.

Слова лились потоком. Харриет почувствовала, что ей хочется произвести на него хорошее впечатление. Зачем бы еще она стала хвастаться своими успехами.

— Как современно, — сказал Саймон, — но я отвечу на ваш вопрос. Харриет Вейн — это действующее лицо в книгах о лорде Питере Уимси, написанных Дороти Л. Сойерс. Очень давно я дал почитать их вашей матери, и она влюбилась в лорда Питера. Ее любимой книгой была «Девять портных», хотя в этой книге Харриет нет.

Наступила пауза.

— Я помню, как она мне говорила, что назовет своего будущего ребенка либо Питером, либо Харриет.

Харриет сказала осторожно:

— Я не знала об этом. Думаю, что я еще многого не знаю.

Саймон разлил чай.

— Возможно, это и к лучшему.

Харриет была уверена, что он просто играл с нею. Он должен знать, зачем она приехала. Она взяла протянутую им чашку чая. На поверхности плавали беловатые пятна и масляная пленка. «Скажите мне», — хотела она попросить, но Саймон помешал ей.

— Ну, а как поживает Кэт Пикок? — спросил он. — Мне хотелось бы узнать, что произошло с ней потом. Кто такой мистер Тротт?

Харриет немного расслабилась, напряжение в голове и шее проходило.

— Я могу все рассказать о маме. У нее все благополучно. Я думаю, что она очень счастлива. Она не хотела, чтобы я поехала разыскивать вас.

— Я тоже не знаю, зачем вы разыскали меня. Однако продолжайте рассказывать про свою мать.

— Она вышла замуж за Кена, когда я была еще маленькой. Он — инженер, приятный человек. Его хобби — покупать дома, ставить в них новые комплекты сантехники, строить подпорные стены, а затем продавать их, потом все начинать сначала, но с ваннами другого цвета.

Саймон приподнял одну бровь и посмотрел вокруг, а затем их глаза встретились, и они начали смеяться. Смех был спонтанным и легким, как это бывает между друзьями. Он согрел Харриет, и это убедило ее, что, в конце концов, она была права, когда решила приехать сюда. Саймон вынул носовой платок и высморкался.

— Вы нарисовали очень живую картину. Продолжайте, пожалуйста.

Сначала Харриет рассказывала о Сандерленд-авеню, работе Кена, о Лизе и ее приятелях и о Кэт в ее кухне. Саймон Арчер слушал и пил чай. Тогда с большим доверием она вернулась к рождению Лизы и к своей жгучей ревности, а в довершение всего к появлению Кена, который спас и ее мать, и ее саму.

— Не то чтобы нам так уж нужно было это спасение, — сказала Харриет. — Кэт и я были в порядке. Я полагаю, что у нас было все, все, в чем мы нуждались, мы обе.

— Да.

Ответы Саймона ни разу не были длиннее нескольких слов. Он пристально смотрел на Харриет в то время, когда она говорила, но его собственное выражение лица не изменялось.

— Я не хотела делить ее ни с кем. Когда появился Кен, она уже не была больше только моей. У него были машина и дом с водопроводом, и сад, и тому подобное, но я предпочла бы иметь Кэт только для себя, как прежде.

А потом она рассказывала ему о том, что было раньше, — о последовательно сменяющихся меблированных комнатах, о том, как она ждала прихода Кэт домой с работы, и о своем несформировавшемся, но четком детском понимании того, что они должны быть всем друг для друга, потому что не было больше никого другого.

Проницательные, без какого-либо признака грусти глаза Саймона непрерывно смотрели ей в глаза.

— Кэт нуждалась в большем? — сказал он.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, приговор того, кто ее хорошо знал. Харриет разочарованно кивнула. Она ожидала большего в ответ на свои откровения.

Саймон улыбнулся, почувствовав то же самое.

— Спасибо за все, что вы мне рассказали. Приятно бывает снова соединить разорванные концы, давно я не сталкивался ни с чем подобным.

Легкий жест указал на неубранную кухню и разрушающийся дом и показал ей, что Саймон действительно уже отошел от повседневной жизни. Она почувствовала одновременно и жалость к нему, и раздражение за его уход от действительности. Впервые с того момента, как она пришла, она увидела его в истинном свете, не приукрашенном воспоминаниями Кэт или ею самой. И в результате ее желание узнать, отец он ей или нет, несколько ослабло.

— Почему? — спросила она.

Он предпочел проигнорировать этот вопрос и, таким образом, обезоружил ее.

Тихо, почти только для себя, он произнес:

— Кэт была необычной. Она была жизнерадостной, полной жизни, как никто другой вокруг.

На этот раз его жест охватил угасающий город, каким он, вероятно, и был в послевоенные годы. «И тогда, и сейчас», — подумала Харриет.

— Я очень любил смотреть на нее и слушать ее. Она все вокруг освещала.

— Я знаю. Долгие годы я воспринимала ее только как свою мать и никак иначе. В кухне за приготовлением еды, как обычно. А затем я вдруг увидела юную девушку, проглядывающую из ее лица, когда она рассказывала мне о вас. Это одна из причин, по которой я захотела познакомиться с вами. Я приехала из Лондона, чтобы увидеть вас.

Как только она произнесла эти слова, она поняла, что было бы гораздо лучше, если бы они не были сказаны. Даже то, что она вообще приехала, потревожило его покой, а то, что она приехала издалека со списком вопросов, совсем уж походило на бесцеремонное вторжение.

Саймон взглянул на старые кухонные часы на каминной полке, почти скрытые за пачками пожелтевших счетов и газет. Харриет знала, что они просидели за столом почти два часа. Он поднялся решительно, но неторопливо.

— Я рад, что вы пришли. Мне было приятно услышать, что Кэт здорова и счастлива. Она достойна этого.

Он пригласил ее к себе, и она приняла его гостеприимство. Он мог бы и дальше продолжать произносить вежливые слова, но ей стало ясно, что на большее ей не приходится рассчитывать.

Он протянул руку, и она неохотно пожала ее.

— Пожалуйста, передайте ей мои наилучшие пожелания, — добавил Саймон. — Я думаю, что никакие другие слова не будут подходящими спустя тридцать лет.

Харриет была уверена, что если до этого на его лице и оставался хотя бы след улыбки, то сейчас он пропал.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Саймон. — Я извиняюсь, что в коридоре так темно.

Затем опять были коридор с осыпающейся штукатуркой, входная дверь и пустынная улица. Саймон опять пожал ей руку, как будто бы она была официальным лицом, исполненным самых благих намерений, но не очень желанным, за кого он и принял ее сначала, а затем закрыл дверь.

Осенний день уже почти подходил к концу. Желтые огоньки загорелись в двух-трех окнах напротив, а по контрасту с их уютом дом Саймона казался ужасно холодным и темным. Рассерженная сама на себя, испытывая жгучую боль из-за того, что ее отвергли, Харриет пошла прочь.

Маленький мальчик на роликовых коньках прогрохотал по неровным камням тротуара, покачнулся и чуть не свалился. Он схватил ее за руку, чтобы не упасть.

— Будь осторожнее, — сказала она, а он с веселым и разгоряченным лицом уставился на нее.

— Ведь правда, что вы никогда там внутри не были? — он кивнул головой на ворота Саймона.

— Нет, была, а почему бы и нет?

Он свистнул, изображая восхищение.

— Потому что он сумасшедший. Моя сестра так сказала. Вы должны быть начеку, чтобы он не схватил вас.

Гордясь своим ужасным предостережением, он отъехал.

Харриет, провожая его взглядом, чуть не влетела в фонарный столб Кэт. Даже в ее детстве, рассказывала Кэт, маленькие дети старались избегать дома Саймона. Теперь одинокий старик, существующий в гнезде из старых газет и мусора, стал пугалом для нового поколения. Жалость к нему снова перебила горечь и жадное любопытство Харриет и вызвала в ней желание узнать о нем ради него же самого. Она взглянула на дом, но он был по-прежнему темным.

Харриет отвернулась, совсем не представляя себе, куда ей пойти. Она шла по улице своих предков, поглядывая в окна через все еще раздернутые занавески, на голубые экраны телевизоров, чайные столики, домашние занятия. Она завернула за угол и шла, не выбирая дороги.

Наконец она вошла в парк с замысловатой оградой и двинулась под деревьями по дорожке из щебня. Мальчик и девочка в школьной форме стояли обнявшись, прислонясь к платану. Харриет прошла мимо них и приблизилась к скамейке рядом с переполненной урной. Она села на скамейку, а увядшие коричневые листья кружились, как живые, вокруг ее ног.

Она долго, не шевелясь, сидела на скамейке. Она даже не думала о возвращении на станцию и о лондонском поезде. Мальчик с девочкой прошли мимо, они повернули к ней свои лица, белеющие в сумерках, боясь, наверное, что за ними подсматривают. Харриет подождала, пока они не исчезли из вида, а затем встала и отряхнулась. Она замерзла и, размахивая руками, чтобы согреть пальцы, направилась на шум уличного движения на главной улице.

В середине длинного ряда магазинов она увидела индийский ресторан. В отличие от всех других он был открыт, и Харриет, прочитав меню, закрепленное в деревянной рамке в виде арки, и раздвинув плюшевые портьеры, вошла внутрь ресторана с белыми скатертями и мерцающими огоньками. Она замерзла и была очень голодна.

Ресторан был совершенно пуст. Официант в белой куртке приблизился, сияя улыбкой, и они разыграли пантомиму, выбирая, какой стол больше всего ей подойдет. Она выбрала столик рядом с искусственным водоемом, подсвеченным зеленым светом, с тропическими рыбками устрашающего вида, и заказала целую бутылку вина, потому что половины не предлагалось.

Харриет не могла припомнить, чтобы она, обедая в ресторане, хоть когда-нибудь сидела одна за столом. Здесь это казалось соответствующим обстановке, так как происходило в том месте, где она чувствовала себя совершенно одинокой. Это ощущение было очень сильным, однако, казалось, что теперь оно имело меньшее значение. Она думала о Лео и о сотне обедов вместе с ним. Эти воспоминания были приятными, но сам Лео казался теперь очень далеким. Ей не хотелось, чтобы он был здесь, рядом с нею, и она совсем не собиралась вернуться к нему.

Улыбающийся официант принес ей пасанду из баранины, парату, саг-гоши и налил вина.

— Вы живете недалеко отсюда? — У него было очень темное лицо и щель между верхними зубами, как у цыгана.

Харриет улыбнулась в ответ:

— Нет, я приехала из Лондона.

— Прекрасное место, — похвалил он.

Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но это не имело значения. Она вдруг почувствовала себя так уютно, сидя за столом рядом с аквариумом с рыбками. Скатерть на столе казалась то пурпурной, то зеленой под разноцветными лампочками.

Она все съела и выпила почти все вино, потому что ей хотелось пить и потому что еда была такой пряной, что это казалось безобидным.

Потом, позже, когда она пила из чашечки водянистый кофе, появились и другие посетители. Молодая пара украдкой поглядывала на нее, а два бизнесмена чересчур громко разговаривали. Она перестала чувствовать себя, как дома. Она попросила счет и поспешно оплатила его. Когда она уходила, официант пожал ей руку:

— Приходите еще.

— Возможно.

Выйдя на улицу, она глубоко вздохнула. Харриет поняла, что она довольно пьяна, но, возможно, от этого ей было легче. Не сверяясь с планом города, она направилась к дому Саймона.

На стук в дверь долго не отвечали. Костяшки пальцев Харриет от длительного стука покрылись синяками. Наконец дверь со скрипом открылась, и он неясно вырисовался перед ней. Ей хотелось, как ребенку, убежать от двери, но было уже поздно.

— Я пришла, чтобы спросить у вас, — сказала она, — не могли бы вы дать мне на время «Девять портных».

Ей показалось, что на его лице мелькнуло облегчение. Она не поняла, чем это было вызвано: ее возвращением или невинной глупостью ее просьбы.

— Я ведь говорил вам, что в этой книге нет имени Харриет. Вы можете начать с книги «Медовый месяц водителя автобуса», если хотите.

— Хорошо, если вы считаете, что нужно так поступить.

Он отступил в сторону, чтобы дать ей снова войти. В кухне Харриет увидела, что к беспорядку на столе добавились остатки двух вареных яиц. Саймон достал из буфета бутылку виски, пустую на две трети. Она благодарно кивнула:

— Да, пожалуйста.

— Я уже много лет не видел этих книг. Мне может понадобиться довольно много времени, чтобы во всем этом найти для вас книгу.

Он опять показал ей на все вокруг.

— Это не к спеху, — Харриет обхватила пальцами липкий стакан и отпила глоток виски.

— Саймон, я хочу спросить у вас кое-что.

Саймон… Раньше она вообще избегала называть его как-нибудь. Виски ударило ей в голову. Сейчас или никогда.

— Простите, я знаю, что вы не любите вопросов. Возможно ли, что вы мой отец?

Саймон выпил, глядя на нее поверх края стакана. Его лицо было покрыто морщинами.

— Так именно это вы хотели выяснить?

— Да.

— Это невозможно. Мне жаль, что я не могу сказать ничего другого. Мне действительно жаль, что я не ваш отец.

Как только она услышала это, она поняла, что это был нелепый вопрос. Если бы он был ее отцом, даже если бы только была такая возможность, Кэт сумела бы сообщить ей об этом. Харриет стремилась к этой мысли, даже не видя никакого сходства, она просто жаждала заполнить пустоту, которая была внутри нее. Это не имело никакого отношения к Лео, потому что эта история произошла значительно раньше, чем ее короткое замужество.

Саймон не мог заполнить эту пустоту. И ей незачем было просить его об этом. Харриет встала. Она двигалась вокруг стола по направлению к Саймону с преувеличенной осторожностью слегка выпившего человека. Она положила руку на его плечо и прижалась щекой к его голове. Слезы побежали у нее по щекам.

— Мне тоже жаль. Я все время надеялась на это.

— Подойди и сядь сюда. — Он взял ее за руку и направил таким образом, что она оказалась полунаклонившейся, полусидящей за столом. Так он мог видеть ее лицо. Другой рукой он налил себе еще виски. — У меня есть ограничитель в этом деле.

Харриет вытерла лицо ладонями, выдохнула судорожно, как ребенок, приходящий в себя после рыданий, а потом грустно улыбнулась.

— Мне нужно было выпить для храбрости, но это не принесло мне ничего хорошего.

— Поплачь, если тебе так плохо.

— Здесь? С вами? — от этой картины ей стало грустно.

— Ну, а где же еще? Послушай. Я расскажу тебе о Кэт и обо мне. Я любил ее, как ты уже догадалась. Я наблюдал за ней через улицу. Она обычно приходила ко мне в гости и рассказывала о своих приключениях, а я смотрел на нее, сидящую там, где сейчас сидишь ты. Я бы сделал многое, конечно, если бы мог. Я только однажды дотронулся до нее. Положил свою руку сюда.

Пристально глядя на свою руку с коричневыми пятнами и закрученными жилами так, словно она принадлежала кому-то другому, он прикоснулся к талии Харриет.

— Она была такой сияющей, ее глаза и кожа. Она была удивлена. Не обижена, а просто удивлена. Я убрал свою руку. Вот и все. Это не может принести дочь через тридцать лет, не так ли?

Харриет отрицательно покачала головой.

— Давай докончим виски, — в заключение предложил Саймон.

— Это еще не вся история. Кэт — только маленькая часть ее.

Вместе с облегчением Харриет забыла о своей заинтересованности. Теперь уже сам Саймон притягивал ее еще сильнее, потому что он был свободен от миазмов ее глупых надежд и ожиданий. Полоса неонового света повисла над кухонным столом, создавая резкие тени и фокусируя их в позах, почти интимных.

— Вы не мой отец. Но это не имеет значения, я никогда не хотела его иметь, до тех пор, пока Кэт не рассказала о вас. В результате мы с вами оказались здесь вместе. Вероятно, мы можем стать друзьями.

Это звучало дерзко даже в ее собственных ушах. Поспешное решение. Но он же сказал: «Я сожалею, что я не твой отец».

— Я не собираюсь извиняться за то, что я спрашивала. За исключением того, что я выпила бутылку вина и двойное виски. Почему вы плачете, Саймон?

— Почему бы и нет.

«Уклончивость, — подумала Харриет, — была его характерной чертой».

Внезапно она почувствовала себя усталой, и Саймон заметил это.

— Какие обязанности накладывает дружба? Вы должны мне напомнить.

Харриет подумала:

— Говорить. И слушать. Это очень важно.

— Я могу слушать. Очень внимательно.

— Я предпочла бы, чтобы вы говорили. Я и так уже наговорила слишком много. Продолжайте.

Харриет взяла бутылку и подтолкнула ее по направлению к Саймону.

— Рассказывайте мне.

— Ты все-таки очень странная девушка, ничем не похожая на свою мать. Что ты хочешь узнать?

Она улыбнулась ему:

— Я хочу знать, каким отцом вы могли бы быть, если бы вы им оказались.

— Я предполагаю, что разочаровал бы тебя. Посмотри, чем я занимаюсь. Я ремонтирую.

Он достал небольшой коричневый прямоугольник, из которого торчали переключатели и цветные проводки, а внутри блестели капельки серебра. Между грязными тарелками и промасленной бумагой он нашел прибор, похожий на маленькую кочергу в конце провода. Рядом с ним он положил кусочек серебристого провода.

— Трубчатый припой, — объяснил он Харриет.

Резкий запах моментально подавил все остальные кухонные запахи, и крошечная серебристая слеза упала на электрическую панель.

— Это часть транзисторного радиоприемника. Его не стоит даже ремонтировать. Дешевле, наверное, купить новый. Японцы обогнали меня много лет назад.

Он достал еще один маленький разобранный механизм.

— Кварцевый будильник. Такая же вещь, но мне больше нравятся механические часы.

— Такие, как висят в коридоре? — Харриет заметила их при тусклом освещении.

Это были большие и красивые дедовские часы с круглым циферблатом, не соответствующие грязному бедному окружению.

Выражение лица Саймона изменилось:

— Подойди и посмотри на них.

Она прошла за ним в узкое пространство. Саймон провел рукой по гладкому корпусу, а затем открыл дверцу, чтобы она могла заглянуть внутрь. Она пристально смотрела на цилиндрические гирьки, висящие на цепочках. Тикание часов звучало, как гром, в тихом коридоре.

— Я переделал механизм, — сказал Саймон.

Харриет подумала о пружинах и свернутых в катушки проводах, расположенных за разрисованным циферблатом.

— Если тебе интересно, — сказал он резко, — ты можешь зайти сюда.

Он открыл дверь передней комнаты. По сравнению с этой комнатой кухню можно было считать тщательно убранной. Здесь была собрана рухлядь за многие годы. Харриет смотрела на обломки стульев, ножки и спинки которых были опутаны проводами, велосипедные рамы, обычные лампы с сожженными абажурами, подвешенные за сломанные шейки. Картонные коробки были свалены в кучу между поломанными рамами для картин, ржавыми консервными банками, свернутым в рулон ковром и телевизором без задней стенки. У дальней стены рядом с прислоненной к ней ванной из листового железа стоял токарный станок с ножками, погруженными в небольшое море серебристой металлической стружки. Здесь стоял запах масла, сырости и вечный холод.

На свободном месте, в середине комнаты, стоял грубый деревянный верстак. Он был завален инструментами, сверлами, напильниками и отвертками, обвитыми деревянными стружками кусками припоя. На нем также стояли использованные банки из-под табака с винтиками, сверлами и цветными электрическими конденсаторами. Саймон включил современную настольную лампу, привинченную сбоку к верстаку. Он начал искать что-то среди своих инструментов, казалось, позабыв о Харриет. Она наблюдала за ним, понимая, что именно здесь, возле своего верстака, он и проводил все свое время. Она поежилась от холода.

— Включи обогреватель, — предложил он.

Она отыскала его в этом беспорядке. Модели пятидесятых годов, с одним нагревательным элементом, на котором по мере нагревания вспыхивали пылинки. По комнате распространился запах.

— Вот он. — Саймон держал в руках крошечное переплетение пружинок и зубчатых колесиков. — И здесь есть корпус.

Он вставил механизм в серебристую гильзу с выгравированными на ней цветами и листьями, а затем повернул, чтобы показать ей стеклянный циферблат и тонкие, как паутинка, цифры.

— Они принадлежали моей бабушке. Изысканнейший образец тонкой работы часовщика. Я часто разбираю, а потом собираю их только для того, чтобы восхититься работой. Форма этих часов идеально соответствует их назначению. Сейчас я уже не могу сделать таких. Зрение ухудшилось.

Харриет взяла часы и рассматривала их, следя за узором из листьев на серебре.

— Что еще вы делаете?

— Кроме никудышных современных часов и радиоприемников? Да, я делаю еще кое-какие вещи. Для собственного удовольствия. От этого нет практически никакой пользы. Это просто для развлечения, как при решении головоломок.

— Что это за вещи?

Саймон окинул взглядом комнату, затем достал пару будильников и чайник из ближайшего картонного ящика и поставил их на полочку.

— И зачем тебе знать об этих вещах? Ну вот, прекрасный пример. Какое-то время у меня не было электричества.

Он не сказал почему, а Харриет могла только догадываться.

— Я подумал, что было бы интересно сделать себе машину, чтобы нагревать утром чай без электричества. Вот она. Этот будильник срабатывает и включает зажигалку с кремнем, которая поджигает фитиль под резервуаром со спиртом. Нагревание воды требует определенного времени. Затем, когда чайник вскипит, срабатывает второй будильник, который управляет рычагом, наклоняющим большой чайник над заварным, и в то же самое время будит спящего. Чашка горячего чая уже готова. Все это в первый раз сработало очень хорошо, а потом я столкнулся с непредвиденным препятствием.

— Каким?

К ее удивлению, Саймон рассмеялся. Смех начинался очень тихо, а потом он откинул голову назад, и звук раскатился до грохота.

— На второе утро резервуар со спиртом лопнул. Спирт пролился в постель и воспламенился. Я проснулся в огне. Мне не потребовалось чашки чая, чтобы выскочить из постели.

Харриет тоже рассмеялась, фыркая, разгоняя тонкую пыль и захлебываясь. Этот второй их общий смех продолжался долго, и он разрушил еще один невидимый барьер между ними. Когда они успокоились, Саймон наполнил свой стакан виски, а Харриет уселась на подлокотник ломаного кресла и продолжала слушать его рассказ.

— Я рад, что ты вернулась, — сказал он ей, и она засияла от этого комплимента.

Многое из его рассказа, бессвязные комментарии в отношении деталей, разбросанных на его верстаке, и никому не нужных электрических схем, раскиданных по этой мастерской, — все это было слишком специальным и сложным для Харриет.

Для нее было счастьем смотреть и, по возможности, впитывать все это. Впечатления. Впечатления, сформированные самой жизнью Саймона, порождали мысли, которые, сверкнув на короткое время, теряли свою яркость. Эти мысли становились мертвыми телами, когда затихал его энтузиазм, а затем сухими скелетами, которые выползали из темных углов комнаты. «Скоро, — подумала она, — скелеты заполнят все пространство, и Саймон будет поглощен ими».

Он выпил все виски. Его голос стал понижаться. Он подержал в руке пустую бутылку, наклонил ее, а затем, видимо, принял решение. Не очень уверенно он переместился к концу верстака и открыл шкаф. Затем достал грубую деревянную доску и поставил ее под углом между режущими инструментами.

— Это единственная вещь из тех, что я когда-либо делал и которая получилась хорошо, — сказал он. — Если бы я только знал, что делать с нею. Если бы я смог заставить себя правильно посмотреть на все это еще раз. После того, как мы были освобождены. Стали свободными. Это ведь изобретение, не правда ли?

Первой мыслью Харриет было, что он просто-напросто напился. Он был в добродушном настроении и расслабился, когда наливал себе виски среди «скелетов», а сейчас его лицо нахмурилось и покрылось резкими морщинами.

— Освободили нас, — повторил он с горечью и рассмеялся смехом, не имеющим ничего общего со смехом над машиной для приготовления чая. — Вот здесь ты увидишь кое-что еще. Не хочешь ли ты посмотреть на это?

— Что это? — спросила Харриет со страхом.

— Конечно, это игра. Замечательная игра, если ты умеешь в нее правильно играть. Как жизнь, дочка Кэт Пикок.

Харриет была испугана произошедшими с ним переменами. Он держал ее за талию, и она замерла, чтобы заставить себя не вырываться от него. В ее раскрытую ладонь Саймон бросил четыре по тертых и потерявших свой цвет деревянных шарика и четыре пластмассовые фишки тех же цветов, но более яркие — красную, синюю, желтую и зеленую. Он поднял их сцепленные руки и запустил деревянные шарики в канавку в верхней части доски.

Харриет подумала, что эта доска когда-то, наверное, была частью упаковочного ящика. На ней были нанесены какие-то значки, но она не могла разобрать их. Они напоминали то ли китайские, то ли японские иероглифы. А, возможно, это было и что-то другое, но они были такие блеклые и потертые, что разобрать было невозможно.

— Теперь положи сюда фишки, — скомандовал он, — в таком порядке, в каком тебе хочется, вместе или отдельно.

Он показал на нижнюю часть доски, где находились четыре прорези. Харриет бросила туда фишки произвольно, наугад.

— Смотри. Саймон потянул подпружиненный деревянный язычок и открыл воротца в верхней канавке. Цветные шарики покатились один за другим к семи наклонным стойкам, зигзагообразно приклеенным ниже по наклону доски. В каждой стойке, отметила Харриет, было еще трое воротец, каждые из которых были закрыты деревянными язычками. По мере того, как шарики катились через воротца и падали от одной стойки к другой, они издавали приятный мелодичный звук. Они падали один за другим до конца нижней стойки и образовывали столбик в последней прорези. Фишки Харриет лежали в других прорезях и с другой последовательностью цветов. Она неуверенно улыбнулась, довольная и странно успокоенная звуками катящихся шариков и тем точным путем, который они прошли, чтобы упасть на свое последнее место, хотя у нее не было никаких догадок на счет того, что же произошло.

— Как у тебя с математикой? — спросил Саймон.

— Вполне прилично, — это было правдой. Харриет получала удовольствие от цифр.

— Тогда скажи мне: сколькими различными способами можно разложить фишки в четырех прорезях.

Харриет нахмурила брови.

— Четыре в четвертой степени, — подсказал он ей.

— Двести пятьдесят шесть.

— Точно. — Саймон был в восторге. Некоторые из резких морщин исчезли с его лица. — Ты понимаешь?

— Я думаю, что да, — сказала Харриет, которая только начинала понимать.

— Тогда продолжим. Твои фишки — это твои маркеры. Сделай так, чтобы твои цветные шарики упали в те же прорези и в том же порядке.

— Я думаю, что смогу это сделать.

— Не хотелось бы тебе заключить маленькое пари?

Харриет улыбнулась, захваченная вызовом. Она не подумала, что следует с осторожностью относиться к странному предложению Саймона.

— Я ставлю пять фунтов, — ответила она.

— Спасибо.

— Не надо меня благодарить. Вы еще не выиграли.

Сейчас Харриет увидела, что ключом в игре являются маленькие воротца на наклонных стойках. Она притронулась к одним и выяснила, что они могут открываться, создавая в стойке отверстие, достаточно большое для того, чтобы шарик прошел через него. Воротца имели форму буквы Y, и когда она их рассмотрела, то обнаружила, что они сделаны из спичек, тщательно склеенных друг с другом.

Она изучала их достаточно долго, а потом сняла со своего места. Они были закреплены, но под разными углами. Она покрутила их и так и сяк и обнаружила, что воротца могут иметь три возможных положения. Воротца могут быть и открыты, и закрыты — это было достаточно ясно. Но в третьем положении воротца остаются открытыми, чтобы пропустить шарик, а потом, как только он пройдет под действием веса, воротца сразу закрываются.

Харриет сделала глубокий, решительный вдох, чувствуя, что Саймон наблюдает за ней. Голова у нее была все еще пьяной от еды, вина и беспорядочных впечатлений сегодняшнего дня.

Она видела, что зеленый шарик должен катиться первым и что она должна направить его в предпоследнюю прорезь. Красный шарик должен двигаться следующим и занять первую прорезь. Не давая себе много времени на размышления, она щелкала воротцами, пытаясь наглядно представить себе тот путь, который пройдут шарики, катясь и падая.

Через две минуты она была удовлетворена.

Она отодвинула руку Саймона, щелкнул подпружиненный язычок, и шарики весело загремели. Она затаила дыхание, когда они стекали и падали, издавая мелодичный звон. Как будто направляемые магнитом, они проходили по своим путям и падали цвет за цветом через все прорези, одну за другой, поверх ярких фишек соответствующего цвета.

Харриет закричала от радости.

Саймон только утвердительно кивнул:

— Для первой попытки хорошо.

— Что вы имеете в виду?

— Посмотри.

Он показал на маленькие воротца. Рядом с каждыми воротцами карандашом был написан номер, причем большие номера были сверху зигзагообразного пути, а меньшие — снизу. Установленные Харриет воротца оставались открытыми, нарушая последовательность маршрута. Считая вслух, Саймон складывал номера, чтобы получить результат.

— Семьдесят девять, — сказал он. — Теперь посмотри еще раз.

Щелкая воротцами, он уничтожил решение Харриет и заменил его своим. Она увидела, что меньшее количество воротец осталось открытыми, все были расположены внизу доски. Затем он собрал шарики и запустил их снова. Они неизменно падали в те же места, однако счет Саймона был только двадцать семь.

— Ты видишь? Такое же решение, но достигается несколько более окольным путем.

— Я понимаю, это — как в жизни, — пробормотала Харриет.

Саймон расправил лист бумаги. Четким аккуратным почерком на нем были нанесены наименьшие счета для каждой из двухсот пятидесяти шести перестановок. Харриет посмотрела на список и произвольно переставила фишки. Она зажала нижнюю губу между зубами и сосредоточенно хмурилась, когда ее пальцы плясали над воротцами. Но теперь, когда она выпустила шарики, желтый и зеленый попали не в те прорези.

Саймон повернулся, чтобы показать ей, но она остановила его:

— Нет. Дайте мне попробовать еще раз.

На этот раз у нее все получилось, но не было уже радостного крика. Она внимательно смотрела на доску, загипнотизированная ею. Она понимала, что сила этой игры — в ее простоте. Она была сделана из куска упаковочного ящика и обгорелых спичек, однако она излучала сияние, которое притягивало ее пальцы, искушая сделать еще одну попытку.

— Это умная игра, — сказала она.

Харриет почувствовала, как зашевелились волоски от затылка вдоль всего позвоночника. Она поежилась, но уже не от холода: «Очень, очень умная».

Харриет ощутила момент сильного чистого возбуждения. Это было похоже на видение, которое пришло к ней в ее детской кровати. Оно захватило ее полностью, превращая все то, о чем она думала, в красивое, простое и бесконечно заманчивое. А потом также быстро все прошло, оставив ее удивляться тому, что же произошло с ней. Она прикоснулась к растрекавшемуся дереву и затертым фишкам, так заинтересовавшим ее.

— А когда же вы сделали это? Где и зачем?

— Как много вопросов, — ответил Саймон.

Даже после того, как он впустил ее сюда, он как бы защищался и от ее историй, и от ее вопросов. Кэт никогда не задавала таких вопросов, Кэт была слишком поглощена собой. Это был здоровый, естественный интерес юности. Она заставляла его чувствовать себя старым даже тридцать лет тому назад, потому что сама она была такой свежей и полной жизненных соков. Он любил это. С совершенно иной и удивительной дочерью Кэт, которая подошла к нему слишком близко за столь короткое время, он хотел понять — любил ли он настоящую Кэт или только известную ему. Он злился на эту девушку, которая могла разрушить хранимые им счастливые воспоминания, потому что большинство других воспоминаний не были такими счастливыми.

Саймон не хотел обсуждать сейчас игру, так как это разбудило бы в нем другие воспоминания. Он не знал, что может заставить его рассказывать. Вместо этого он рассматривал дочь Кэт, пальцы которой изучали старое дерево из лагеря Шамшуйпо.

Она совсем не была похожа на свою мать. Кэт вся состояла из локонов и атласных изгибов. У нее были полные мягкие губы, всегда готовые к улыбке. А эта девушка была худой и плоской, и ее коротко подстриженные волосы делали ее еще более похожей на мальчика. Когда она задавала вопросы, она выслушивала ответы так, как будто пыталась запомнить их. Даже при беглом взгляде ее глаза все схватывали. В отличие от своей матери, она не слишком часто улыбалась. Она смеялась пугающими вспышками, это был энергичный смех, больше похожий на мужской.

Саймон предполагал, что Харриет не была счастлива, но он и не придавал этому большого значения, потому что и сам не надеялся на счастье.

— Здесь есть какая-нибудь надпись? Это по-китайски?

Вопросы.

— Это по-японски, — ответил ей Саймон.

Плотина взорвалась вместе с этими словами. Изображения и звуки, запахи, которые душили его, затопили все. Отвратительный поток снес его с верстака, с его оплота в другое место. Он стал другим человеком.

Саймон внимательно посмотрел в темноту своей кухни, не видя девушки, не замечая ничего другого, а представляя только ужас лагеря. Он мгновенно вернулся туда и как всегда понимал, что ничего не сделает и даже не сможет сделать для того, чтобы уничтожить все то, что он знает об этом месте.

Через сорок лет Саймон Арчер мог попытаться закрыть глаза и заткнуть уши, но запахи все еще ползали внутри его головы, заставляя разлагаться кости его черепа.

Вот что Саймон рассказал Харриет, сидевшей на его скамейке в холодной и захламленной комнате. Она слушала молча, и только ее глаза переходили с игры на его лицо и обратно поверх разбросанных по комнате теней.

Под конец она еще раз дотронулась до грубой древесины. Саймон понял, что он рассказал ей достаточно. Он ответил на ее вопросы, по крайней мере, на какое-то время. Его тело болело, а глаза горели. После этой атаки воспоминаний он почувствовал себя слабым и беспомощным.

— Я устал, — сказал он ей. — Уже слишком поздно, чтобы тебе куда-нибудь идти. Тебе придется остаться здесь на ночь.

Харриет молча проследовала за ним наверх по лестнице. Комната в задней части дома была холодной и пыльной, но чистой. Он дал ей пожелтевшие простыни из комода. Они сдержанно пожелали друг другу спокойной ночи, ощущая, как улетучивается теплое временное покрывало опьянения.

— Ты выиграла свои пять фунтов, — сказал Саймон.

— Нет. Я отдаю предпочтение прямому маршруту.

— Конечно.

В ней говорили жажда совершенства и упорство. То, что она была несчастна, его не удивило. Но он не стал развивать эту тему. Он жалел, что не оставил игру в том месте, где она была спрятана. Он чувствовал себя изнуренным и боялся, что если он сейчас заснет, то во сне увидит Шамшуйпо.

Харриет легла, почти не раздевшись. Казалось, что то ли день длился слишком долго, то ли весь он был заполнен тяжелым путешествием. Она была рада, что прибыла в место своего назначения, в постель в этой незнакомой комнате, в которой она могла обдумать свои впечатления. Их можно было собрать после рассказа Саймона. Уход и отрицание, которые сначала озадачили ее, стали ясными и понятными фактами. Сейчас ей было стыдно за ее напор, а особенно стыдно за то, что он был мотивирован ее собственным эгоистичным желанием.

Харриет знала, что она не может предложить Саймону ни малейшего утешения. Ее возможности были ничтожны, и она не была уверена в том, что даже очень щедрое тепло может тронуть его. Но он сказал, что был рад, когда она вернулась, воодушевленная острым соусом и дешевым белым вином. И он сказал ей, что сожалеет о том, что она не его дочь. Вот что было между ними, и еще взрыв смеха.

Более того, Харриет подумала о своем последнем впечатлении и вставила его во всю эту картину. Он достал из тайника старый обломок упаковочного ящика и показал ей. Она лежала спокойно, и ей слышался музыкальный бег деревянных шариков, следующих по своим дорожкам. «Это проще и изящнее, чем жизнь», — подумала она. Единственной движущей силой здесь является воля к победе, порождаемая каждым из них.

Она не собиралась спать. Но задремала, а потом окунулась в серию тревожных снов. Когда она проснулась, то увидела серый рассвет очень раннего утра. В доме стояла тишина. Она выскользнула из постели, надела на себя верхнюю одежду и тихо спустилась на кухню. Она собиралась согреть себе чашку чая, потому что чувствовала жжение после выпитого вчера вечером, однако беспорядок на кухне был слишком непривлекательным. Она вскипятила чайник и вместо чая стала мыть сложенные в стопки грязные тарелки и кружки.

Когда это было сделано, она очистила и вытерла стол и другие поверхности, удаляя наиболее явный мусор, и тщательно уложила инструмент и детали часов точно в те места, в которых она их нашла. Она с удивлением обнаружила, что напевает при работе и получает удовольствие от наведения порядка. Под буфетом среди заброшенных прожектов Саймона она обнаружила метлу с длинной ручкой, древнюю швабру и ведро. Она подмела и вымыла пол, а затем заглянула в темную кладовку возле кухни. Там было пусто. Саймон должен был доставать вчерашний чай и яйца из другого потайного места.

Было девять часов. Харриет взяла свою сумку и вышла на улицу, открыв задвижку на парадной двери. Она не думала, что кто-то попытается войти в дом во время ее отсутствия. Она быстро направилась в принадлежащий пакистанцам угловой магазин, который заметила в двух кварталах от дома.

— Вы знаете мистера Арчера? — спросила она женщину в сари, помогающую ей упаковать два раздутых пластиковых пакета. Она описала и его, и улицу, на которой он живет.

Женщина с сожалением покачала головой:

— Я не знаю. Но большинство людей здесь мы знаем.

Харриет раскладывала свои покупки в кладовой, когда услышала позади себя шаги Саймона. Она повернулась, чувствуя себя почти виноватой. Он смотрел на пакеты и банки.

— Ты, вероятно, получила свой выигрыш. Это должно стоить больше пяти фунтов.

— Деньги не имеют значения. Я просто хотела сделать вам некоторые запасы.

Саймон внимательно рассматривал ее, и она покраснела. Он только предложил:

— Я приготовлю чай.

Она сели на те же места, что и вчера. Харриет благодарно пила чай и ела хлеб с джемом.

— Когда твой поезд? — спросил Саймон.

Он не пытался смягчить смысл своих слов. Он хотел, чтобы она уехала и оставила его в покое. Вчерашняя мимолетная близость исчезла вместе с его японскими воспоминаниями. Он не хотел, чтобы эта девушка вмешивалась в его жизнь, навязывая ему такой образ бытия, который он только вспоминал, как некоторую другую, параллельную жизнь, которой можно было бы жить. Он также не хотел ее пищи. Яркие пакеты принадлежали другой, богатой жизни.

Харриет опустила глаза на тарелку.

— Поездов очень много. Я поеду на одном из утренних. Мне надо возвращаться на работу, — сказала она, подчеркивая необходимость отъезда.

— Да, — согласился Саймон.

Когда они позавтракали, она вымыла тарелки и выбросила остатки. После этого она осмотрела комнату, довольная, что смогла сделать хоть что-то немногое, несмотря на всю свою беспомощность.

— Спасибо, — ласково и по-доброму поблагодарил Саймон.

Он протянул ей руку. Их рукопожатие было официальным, как и в начале их встречи. Он проводил ее мимо дедовских часов к парадной двери.

— Постой минутку, — сказал он.

Она увидела, как он вернулся в кухню и вышел из нее с одним пустым мешком из углового магазина. Затем он прошел в комнату. Харриет видела угол одного из обезноженных кресел и слышала, как открылся шкаф. Потом он снова пришел, неся пластиковый мешок, в котором был квадратный и тяжелый обломок упаковочного ящика из Шамшуйпо. Он протянул ей его.

Харриет посмотрела на него с удивлением.

— Бери. Это твое.

— Вы же не хотите сказать, что…

— Да. Делай с ним все, что хочешь.

Вдруг ему страшно захотелось, чтобы их обоих не было в этом доме. Они оказались переплетенными в видениях, подожженных непривычным виски. Он хотел, чтобы они оба исчезли, хотя и не надеялся, что воспоминания уйдут вместе с ними.

Харриет подошла и онемевшими пальцами взяла у него мешок.

— Спасибо, — неловко сказала она. — Я буду очень беречь ее.

— Делай с ней, что хочешь, — повторил он.

Голос его был твердым.

Он не ответил на ее последнее «до свидания», но стоял у открытой двери до тех пор, пока она не повернула за угол.

Харриет шла к станции. Сейчас она не видела ни магазинов, ни людей, ни безжалостного уличного движения. Мешок ритмично и больно бил ее по ногам. При каждом шаге она слышала легкий шум от ударов деревянных шариков друг об друга. Это было так, как будто игра жила своей собственной жизнью.

Груда ящиков была навалена в середине гостиной, бледные прямоугольники на кремовых стенах указывали на те места, где висели картины. Харриет и Лео демонтировали свои четыре года.

Лео внезапно прекратил упаковывать книги в ящик и сел на диван. Он слышал, как Харриет на кухне открывала и закрывала дверцы буфета. Раздраженный этими звуками, он закричал на нее:

— Твой миксер, мой тостер, разве это все, что осталось между нами?

Харриет показалась в дверях. Она выглядела усталой.

— Это отвратительное, — ответила она, — но неизбежное следствие того, что уже случилось, неужели ты этого не понимаешь? Что кому будет принадлежать, не имеет значения. Ты можешь забрать все, если хочешь. Но квартира должна быть освобождена, потому что мы продаем ее, и все это барахло должно быть куда-нибудь вывезено. Почему ты не помогаешь вместо того, чтобы сидеть здесь?

— Я не хочу помогать. Я не хочу, чтобы мы делали этого. Почему мы не можем остановиться и забыть о том, что произошло?

Устало, потому что они уже десятки раз обсуждали эту тему, Харриет сказала:

— Этого нельзя забыть. И ты и я понимаем это.

Они занимались таким фехтованием в течение нескольких недель. Они встречались всего несколько раз, но каждый раз они должны были пройти этот изнурительный путь.

Лео хотел вернуться к тому моменту, который был до того, как Харриет увидела игру света и тени над телом девушки в студии. Он хотел притвориться, что ничего не произошло, он хотел договориться об этом обмане, сделав вид, что они всегда были счастливы, за исключением одного его незначительного упущения. Он говорил о детях, воображая себя отцом, и упрекал Харриет за отказ.

Харриет понимала, что его настойчивость исходит из потребности возражать ей по любому поводу. Горечь двигала ими. Если бы она захотела остаться, склеить осколки, то Лео потребовал бы разрыва. «Невозможна такая вещь, — подумала Харриет, — как дружеский развод». Она держалась за свое решение с твердостью, которая удивляла ее саму. Она помнила также, как муж проклинал ее за холодность и непреклонность. Ну что ж, она и ведет себя соответственно. И она с холодным облегчением радовалась тому, что у них нет детей, которые были бы свидетелями их развода или пострадали бы из-за него.

Лео поднял на нее глаза. Ей показалось, что он собирается схватить ее за руку и притянуть к себе, поэтому она инстинктивно отпрянула назад.

— Не делай этого, — прошептал Лео, — не веди себя так, как будто я собираюсь обидеть тебя.

«Ты-то собираешься, — безмолвно ответила Харриет, — но никогда больше этого не сделаешь».

— Харриет, — Лео никогда раньше ни о чем не просил ее. Было ясно, что он предпринимает свою последнюю попытку: — Останься со мной.

Она считала, что его настойчивость основана на ошибочной предпосылке, так как она его больше не любила. Не верила она и в то, что Лео любит ее, ведь только его упрямство и мешало ему видеть это. А грустным результатом всего было то, что осталась одна патетика.

— Я не могу.

Лео бросил сердитый взгляд. Он был похож на маленького мальчика, которого неожиданно лишили удовольствия. «Это так», — подумала Харриет. Она провела четыре года своей жизни замужем за двенадцатилетним мальчиком. Двенадцатилетним, которого украшали широкие плечи, копна растрепанных черных волос и хорошо развитая сексуальность.

Непрошенно, однако весьма впечатляюще, как одна из его собственных фотографий, представилось ей, последнее зрелище — его наиболее выступающая часть. И тщетные попытки спрятать ее за своей рубашкой.

Харриет пробрала дрожь. Она возникла в груди, сконцентрировалась в задней части гортани, а затем излилась в виде приступа виноватого смеха. Ее руки взлетели к щекам так, как будто она хотела прикрыть их.

Лео уставился на нее с изменившимся лицом:

— Я думаю, ты сошла с ума.

— А я думаю, совсем наоборот, — возразила Харриет. — Если ты действительно не хочешь помочь, то я разделю вещи без тебя.

Она отвернулась от него и пошла назад в кухню. Ножи от Сабатьера, кленовая доска для резки, французские тарелки Лекрюзо. Раскладывая их, Харриет чувствовала себя немного потрясенной. Лео был прав — смеяться тут не над чем.

«По правде говоря, — подумала она, — это разделение их домашнего хозяйства, снятие домашней утвари с крючков, извлечение ножей из коробок, в которых они удобно лежали в своих ячейках, так же болезненно и трудно, как и все, что она знала в жизни».

Так же неожиданно, как смех, она вдруг почувствовала в глазах тяжесть слез. Чтобы остановить их, она прекратила работу, пересекла кухню и внимательно посмотрела в окно. Вид был знаком ей во всех деталях с первых часов замужества, проведенных возле раковины, когда она наполняла чайник, мыла посуду или овощи. Тусклые занавески на противоположных окнах были сняты и заменены более яркими уже другими владельцами. Вишня на углу будет расцветать и ронять свои листья, но Лео и она не останутся здесь и уже не увидят этого. Она отвернулась от окна. Она не плакала, и она не будет больше плакать.

Конечно, остаться было бы легче.

Она знала их жизнь и ее типичные ситуации. Лео создал супружеское убежище для нее и для всех своих недостатков. Она предназначалась для образования пары для вечеринок, праздников и Рождества, которые она проводила в качестве одной половины целого. Было бы проще остаться в убежище и оттуда смотреть на мир, полагаясь на заверения своего мужа.

Только это будет неправильно.

Это будет капитуляцией, а Харриет с ее самообладанием и решительностью ненавидела капитуляции.

Она вновь вернулась к работе. Она взяла ни разу не использованную машинку для вырезания фруктовых шариков, которая была рождественским подарком Эйврил, и остановилась между своим ящиком и ящиком Лео. После секундного размышления она положила ее к своим вещам. И на нее опять напал приступ бессмысленного смеха. Она возвращает им сына, но боится обидеть, отказываясь от этой машинки.

Когда она снова подняла глаза, то увидела, что Лео наблюдает за ней, стоя в дверях.

— Ты устроила ужасный беспорядок.

— Срок продажи через десять дней. К тому времени мы должны очистить квартиру. Нет каких-либо причин поддерживать квартиру в порядке. Все кончено, Лео.

Глядя ему в лицо, она подумала, что он собирается заплакать. Они неловко повернулись друг к другу, а затем Харриет подошла, переступая через завернутые в газеты свертки. Они обняли друг друга и замерли, глядя в противоположные стороны и ничего не говоря.

Наконец, он отпустил ее. Он взял кофейник и спросил:

— Куда он поедет?

— К тебе, если ты хочешь и найдешь место.

Лео временами жил в своей студии, временами в этой квартире, а иногда ночевал в доме своих родителей в пригороде Хэмпстед-гарден[1]. Харриет сняла подвальный этаж в Белсайз-парке. Оттуда было неудобно ездить в магазин, и северный Лондон воспринимался как иностранная территория после западного, однако эта квартира принадлежала одной из ее приятельниц, которая уехала на год в Париж, и это было дешево, потому что платой за жилье был уход за двумя кошками, которые тоже жили в этой квартире.

— Он мне не нужен, — ответил Лео, — у меня есть в студии.

Он вертелся возле нее, путался под ногами, вынимал вещи, которые она уже запаковала, и смотрел на них так, как будто никогда не видел их до этого. Она работала так еще несколько минут, сдерживая раздражение, а затем сдалась.

— Мне скоро надо уезжать. Здесь наберется груза, наверное, на вагон.

— Куда ты направляешься?

— Домой, — сказала она вызывающе, имея в виду Белсайз-парк. — Чтобы сбросить все это и переодеться, а потом я поеду к Джейн. Сегодня у нее вечеринка.

В прошлом, Лео, конечно, тоже мог бы пойти, хотя он и Джейн не питали особой симпатии друг к другу.

— Да. Ну, я бы тоже мог провести где-нибудь вечер.

— Хорошая мысль.

Они защищались и маскировали это за веселостью. Харриет хотелось уйти.

Лео помог ей вынести ее комнатные растения и картонные коробки вниз на улицу. Харриет чувствовала себя унизительно от этой публичной демонстрации их взаимной неудачи. Она жалела, что не могла перевезти свои вещи в полночь, и очень хотела, чтобы двери каждой из квартир, мимо которых они проходили, оставались закрытыми. Они благополучно загрузили коробки в ее хэтчбек, сложив их почти до крыши. Последнюю коробку пришлось сжать, после чего Харриет захлопнула заднюю дверцу. Лео стоял и смотрел на загруженную машину с выражением страдания на лице.

— Мне надо ехать, — повторила она, желая, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы все это ушло в прошлое.

— Дерьмо, — сказал Лео. Он отбросил назад ногу и злобно ударил по ближайшей задней шине. — Какое дерьмо.

Харриет уселась на сиденье водителя.

— Я сожалею, — пробормотала она, — я сожалею обо всем этом. — И она уехала.

Она подъехала к квартире в Белсайз-парке и сама стала перетаскивать вещи в квартиру. Она оставила свои комнатные растения возле входной двери, а остальные вещи сложила на полу в середине гостиной. Было уже поздно, поэтому она быстро приняла душ в ванной, которая еще пахла запахом косметики другой женщины, и, завернувшись в банное полотенце и имея ограниченный выбор неупакованной одежды, стала изучать ее. Не тратя много времени на размышления, она надела ярко-красную блузку, узкие черные брюки и высокие черные замшевые ботинки. Она провела расческой по своим коротким волосам и из одного и того же тюбика накрасила губы и щеки. Затем она взяла бутылку красного вина, все еще завернутую в бумагу магазина «Оддбинс», и букет маргариток, купленный у цветочницы на углу. С занятыми руками и большой сумкой, висящей через плечо, она сделала несколько шагов по направлению к камину.

Игра Саймона Арчера стояла прислоненной на каминной полке, с которой она сняла перед этим хозяйскую гравюру Сола Стейнберга.

Харриет часами сидела на диване напротив нее, поджав колени к груди и изучая ее. Она помнила все воротца и их числа, поблекшие фишки и даже трещины на дереве.

Все то время, пока она смотрела на нее, сидя в одиночестве в своей тихой комнате, она размышляла и удивлялась. И всякий раз, когда она смотрела, она чувствовала, как дрожь пробегает по позвоночнику.

Одна из кошек, более расположенная к ней, черная, с белыми лапами, вилась возле ее ног и терлась о ее лодыжки. Харриет посмотрела вниз.

— Хватит размышлять, — сказала она, — настало время действовать. Несомненно, настало время.

Она вышла из квартиры, плотно закрыв за собой дверь своей крепости.

Харриет любила ездить по Лондону. Сегодняшнее путешествие на вечеринку из квартиры, где она оставила Лео, будет пересечением Лондона крест-накрест, с запада на восток и обратно на север. Джейн жила в Хакни, в крошечном домике, стоящем на уступе и зажатом между высокими зданиями складов и спускающейся вниз торговой улицей. Харриет почти не заметила первой части своего пути. Обычно она получала удовольствие от непрерывного движения по западной магистрали, которая несла ее на уровне верхушек крыш. Ей нравилось вести машину, немного превышая скорость, а также чтобы в машине играла музыка.

Сегодня с дополнительным грузом, утяжеляющим заднюю часть машины, она не включала музыки и не увеличивала скорости. Она была подавлена неудачей, одиночеством и неожиданным желанием повернуть назад, капитулировать после всего, что было, и вернуться к Лео. Пока же она упорно вела машину вперед в потоке такси и грузовиков и чувствовала себя слишком слабой, чтобы попытаться обогнать кого-нибудь.

В этот вечер ее мысли сконцентрировались на том, что ждет ее впереди, у нее зародился план, и ее настроение стало улучшаться.

Вместо того, чтобы следовать по крутым поворотам городских магистралей, вторая часть ее путешествия проходила через сеть улиц, ведущих к большой дороге, которая была старым коротким путем на север от Сити и которая сейчас резко сворачивала направо, что сокращало путь по жилым улицам, тротуары которых сверкали под пленкой изморози. Она проехала мимо построенного в викторианском стиле углового паба с огнями, зажженными по случаю субботнего вечера, мимо маленьких, открытых допоздна рынков и больших, темных и насквозь продуваемых пространств, простирающихся вдоль насыпей железной дороги или промышленных зданий. Она хорошо знала маршрут и с удовлетворением наблюдала за своим движением. Ведя машину, она тихо напевала.

Когда она въехала в район Джейн, на улицах уже было мало людей, а те, мимо которых она проезжала, представляли собой, в основном, группы тщедушных чернокожих молодых людей в больших вязаных шапочках. Почти все магазины были загорожены металлическими решетками, хотя их некрасиво оформленные, освещенные неоном витрины были заполнены пыльными игрушками и бесцветными коробками, вызывающими, казалось, минимальное искушение. Здесь не было радующих глаз ландшафтов, но Харриет никогда не чувствовала, что здесь ей что-то угрожает. Она часто приезжала навестить Джейн и даже прожила часть последних трех недель в ее доме. Джейн нравился этот район, заселенный выходцами из Вест-Индии, Греции и Турции, и Харриет разделяла это мнение.

Наконец, Харриет повернула на улицу Джейн. Она была заполнена припаркованными автомобилями, и первым она увидела потрепанный ситроен Тимбеллов. Это было приятно. Она была рада, что Дженни захотелось приехать. Чарли никогда не приезжал без нее. Она хотела поговорить с Чарли. Ей требовался его совет.

Дверь открыл мужчина, которого Харриет не знала. Его густые волосы были собраны в конский хвост на затылке, на нем была блуза, похожая на те, что носят художники.

— Привет, — поздоровался он.

— Привет, — ответила Харриет.

Она подала бутылку вина и маргаритки, как бы предъявляя верительные грамоты.

— Заходите, если сможете.

Прихожая была такой узкой, что когда она протиснулась в нее, то почувствовала, что оказалась плотно прижатой к мужчине. Они рассмеялись, и дальше она прошла свободно. В холле было многолюдно, некоторые даже сидели на ковре, лежащем на лестнице.

Увидев, что скопление людей на кухне еще плотнее, Харриет положила свои приношения на сверкающее, коричневое, с двумя изгибами викторианское сооружение, которое Джейн использовала в прихожей в качестве подставки для косо поставленного зеркала, и направилась в гостиную. Она была образована соединением двух крошечных комнат в одну среднего размера. Доски пола были отциклеваны и тщательно подогнаны, а Джейн благоразумно свернула на этот вечер свои коврики.

Мебель состояла из двух викторианских, обитых плюшем диванов, по одному в разных концах комнаты, и нескольких куч огромных подушек в наволочках из индийской хлопчатобумажной ткани. Ниши около камина были заполнены книгами. Ошкуренные сосновые ставни окон отгораживали праздничность разговоров, смеха и музыки.

Вечеринка проходила удачно, но в комнате людей было меньше. Харриет всегда удивляло, почему на вечеринках многие люди толпятся на кухне. Она огляделась вокруг и поняла, что большинство лиц было ей знакомо.

— Харриет, выпей! Где ты была весь вечер?

Мужчина, приветствующий ее, был учителем, одним из коллег Джейн по общеобразовательной школе. Харриет улыбнулась ему и приняла стакан болгарского каберне.

— Я только что приехала. Опоздала, как всегда.

— А где Лео?

Она встречала этого учителя на обедах и вечеринках, но знала его плохо.

— Сегодня вечером его не будет.

— Тогда будь осторожна, — он широко улыбнулся ей.

Она кивнула в ответ настолько нейтрально, насколько могла. Возле книжных полок она увидела Дженни. Ее лицо мадонны осунулось, волосы были туго стянуты сзади, как бы в наказание за непокорность. Она с улыбкой приветствовала Харриет.

— Я рада видеть тебя здесь.

— Дженни, ты выглядишь прекрасно.

Дженни кивнула:

— Все приходит в норму. Все проходит и забывается.

Харриет запнулась.

— Это то, что ты хочешь чувствовать?

— Это то, что моя мама хочет, чтобы я чувствовала. И зачастую даже Чарли. Но я не могу забыть, что у меня был ребенок. Я ведь не должна, да и не следует мне забывать, не правда ли?

— Я тоже считаю, что ты не должна, — мягко сказала Харриет.

— Я хочу помнить его. Он был у нас всего несколько часов, но это не делает его менее важным для нас, так ведь? Это будто бы обида… еще одна обида для него — постараться забыть его, как будто он и не существовал никогда.

Харриет слушала, полагая, что это именно то, что и нужно в данный момент.

— Я люблю говорить о нем. Чарли не любит, ты ведь знаешь. Он считает, что надо смотреть в будущее и быть реалистом. Потеря Джеймса причинила ему столько же боли, сколько и мне, но он не может в этом признаться. После того, как я вернулась домой, нам было нелегко жить вместе.

Харриет обняла ее.

— Все будет хорошо, — сказала она, веря в то, что действительно так и будет.

Для Дженни так же, как и для себя, она желала, чтобы время бежало быстрее.

Дженни шмыгнула носом.

— Да. Извини, Харриет. Не очень празднично, ведь это же вечеринка.

Они прижались друг к другу.

— Для чего нужны вечеринки, так это для того, чтобы видеть своих друзей. Говори, что тебе хочется, а я буду слушать тебя весь вечер.

— Нет, достаточно. Я даже не спросила, как твои дела.

Харриет была признательна ей за внимание.

— У меня все в порядке, — сказала она коротко, зная, что так и будет. — А вот и Джейн.

Джейн сама пила очень мало, утверждая, что это ей противопоказано, но она щедро разливала всем остальным. Она несла по бутылке вина в каждой руке. Сегодня вечером она заменила свои «боевые» брюки на платье цвета сливы, с широким поясом, собирающим в складки блестящую ткань вокруг ее бедер и груди. Ее губы были слишком сильно накрашены помадой темно-фиолетового цвета, а тени, наложенные под глазами, были более светлого тона, однако это совсем не создавало эффекта чувственности. Она все равно выглядела такой, какой и была на самом деле, — сухой и бескомпромиссной. Харриет была рада видеть ее.

— Ты знаешь, мне не хватало тебя после того, как ты съехала с квартиры, — сказала Джейн. — Я ведь уже привыкла, что ты рядом. Может быть, мне прекратить поиски мужа и охотиться за женой?

— Я не думаю, что я в твоем вкусе, — ответила Харриет, — поищи такую, которая умеет готовить.

— Конечно.

Все трое рассмеялись. Харриет почувствовала значение и теплоту дружбы. Ее топливом была взаимосвязь их обычной жизни и доверие друг к другу. Они никогда не говорили о своих отношениях, однако все это поддерживало ее. И она чувствовала себя счастливой и богатой, потому что обладала этим.

— Что ты делала после того, как уехала от меня? — спросила Джейн. — Джен, она выглядит прекрасно, не правда ли?

— Она выглядит великолепно.

— Я упаковывала вещи и убирала квартиру. Лео был там весь день.

— Было неприятно?

— Достаточно неприятно, — призналась Харриет.

— Станет легче, когда вы разделите домашние мелочи, — решительно сказала Джейн. — Что вам нужно сейчас, что нам всем нужно — это выпивка, за которой последуют еда, танцы и снова выпивка.

Она позвала всех в комнату:

— Идите все сюда.

В развлечениях, как и во всем остальном, Джейн была впереди. Дженни и Харриет тайком улыбнулись друг другу, однако Джейн перехватила их взгляд.

— Не хотите ли вы смешаться на некоторое время с гостями?

— Иду, иду, — закричала Харриет, — я иду на кухню, чтобы найти Чарли.

Она пересекла комнату, прошла в прихожую, а затем, спустившись на две ступеньки вниз, вошла в кухню. В этой комнате были большие французские окна, которые открывались в солнечный внутренний садик, где Джейн выращивала в горшках зелень и английскую землянику.

Сегодня обеденный стол был сдвинут прямо к дверям, и на нем стояли корзины с длинными батонами, коричневые фаянсовые блюда с соусами из авокадо, баклажанов и чесночным паштетом, а также матовые пивные стаканы с пучками сельдерея. Тут же лежали печеные пироги, уже наполовину съеденные, разбросанные пятнышками крошки пирожных и еще не тронутый сыр бри. На дальней горелке газовой плиты стояла большая кастрюля с горячим супом, видимо, с морковью и кориандром. Раньше Харриет помогала Джейн готовиться к вечеринкам.

Вдоль одной из стен, отделанной кафелем, плотно стояли бутылки разного цвета и формы вперемешку со стаканами, тарелками и большими банками с пивом. Чарли Тимбелл наклонился над столом с полным стаканом болгарского каберне в руке. Он что-то очень эмоционально говорил нервной на вид девушке в вышитой блузке. Они были прижаты к своему месту другими группами болтающих и смеющихся людей. Девушка, похоже, была в нерешительности, находясь в таком положении тет-а-тет.

Чарли был почти такого же роста, что и Харриет, но благодаря своим широким плечам и коренастой фигуре казался гораздо крупнее. Под буйным темпераментом скрывался практичный финансовый журналист.

Харриет услышала, как он крикнул: «Тоталитаризм!»

Девушка возле него поежилась.

Харриет подошла к ним и тронула его за локоть.

— Чарли.

Он замолчал посередине фразы.

— Привет, дорогая, — он шумно поцеловал ее и потом заглянул за ее плечо.

Харриет догадалась, что он ищет Лео. В следующее мгновенье Чарли вспомнил, что Лео тут не будет. Он густо покраснел.

— Все в порядке, — мягко сказала Харриет. — Я тоже забываю и оглядываюсь, чтобы задать ему вопрос. Сила привычки, что поделаешь.

Она повернулась к девушке в вышитой блузке, собираясь представиться, но девушка уже отходила, пятясь назад.

— Что я, собственно, сказал? — требовательно спросил Чарли, когда она скрылась. — Или это ты?

— Это ты. Когда она в последний раз могла сказать что-нибудь?

— Я дал ей кучу возможностей. Она просто ими не воспользовалась.

Харриет положила свою руку на руку Чарли.

— Чарли, я хочу спросить тебя кое о чем. Можем мы пойти с тобой куда-нибудь, где потише, чем здесь?

Он встревоженно посмотрел:

— О тебе и Лео? Это не моя область, все эти дела. Спроси Дженни.

Его нежелание было позой, и Харриет понимала это, однако она знала также, что обычно эта поза раскрывает больше, чем хотелось бы самому позеру. Чарли мог всю ночь напролет говорить о денежной массе, перспективах «Арсенала» или призе Букера, но он не любил говорить о том, что он чувствовал или чего боялся, как будто при этом он становился уязвимым, а это он считал недопустимым для мужчины. Харриет помнила, что сказала Дженни. По крайней мере, у Дженни были она и Джейн, с которыми она всегда могла поговорить. Чарли, наверное, было труднее.

— Деловой совет, — сказала Харриет осторожно.

— В таком случае, — подмигнул он ей, — пойдем наверх.

Они забрались на самый верх лестницы и смотрели на головы собравшихся внизу. Мужчина в блузе все еще дежурил у двери. Харриет сделала первый большой глоток вина.

— Как ты, Чарли?

— У меня все в порядке. Какой совет ты хочешь получить?

Конечно, он уводил ее в сторону от своих проблем. Как тогда сказала Дженни: «Нам было не очень легко жить вместе». — Харриет подумала о Лео, а потом о скрытой силе женской дружбы.

— Ты уверена в том, что тебе действительно не нужен адвокат? — подсказал ей Чарли.

Харриет улыбнулась:

— У меня есть адвокат.

Ее план стал для нее важным. Более чем важным — почти целью жизни. Чарли должен был стать первым человеком, с которым она поделилась бы им, и она не хотела, чтобы он посмеялся над ним или отверг его, потому что она очень ценила его мнение. Она глубоко вздохнула, готовясь начать.

— Слушаю.

— Я получила игру. Игру на смекалку и расчет от одного своего друга. Он изобрел ее, и она очень умная и очень необычная. Я хочу усовершенствовать ее и продавать на коммерческой основе. Я думаю, что ее будут покупать.

Она взглянула на него и увидела, что Чарли угрюмо смотрит вниз.

— Я никогда не слышал ни о чем подобном.

Она с облегчением заметила, что лицо Чарли прояснилось.

— Это вселяет в меня некоторую надежду. Оригинальность — это первое требование, — сказал Чарли.

— А какое следующее?

За ними на лестничной площадке кто-то споткнулся о дверь ванной. Неожиданно внизу музыка ударила с удвоенной силой. Вечеринка разгоралась.

— Если у тебя нет идеи, то ты должна сразу отвергнуть этот план. Пойди и попроси того мужчину в блузе потанцевать с тобой, чтобы отвлечься. И я могу потанцевать с тобой, если тебе это поможет. — Затем он посмотрел на ее лицо и изменил тон. — Ты занимаешься розничной торговлей. У тебя есть магазин модных вещей, не так ли? Ты сказала мне, каким должен быть твой первый шаг?

— Я думаю, — сказала Харриет. — Мне просто хотелось бы… отрепетировать это с тобой. Когда выходишь замуж, то привыкаешь к тому, что кто-то всегда есть рядом, не так ли? Для того, чтобы выслушать тебя и помочь собраться с мыслями. Тогда замечаешь свои ошибки.

Она помнила, как сказала Саймону, что умение слушать — это одна из обязанностей дружбы.

Чарли раскаялся. Он взял ее за руку.

— Извини. Продолжай репетицию.

— Исследования.

Она начала отмечать по пунктам, сгибая их сцепленные пальцы.

— Исследование рынка, определение уровня конкуренции, изучение показателей. Определение собственного рынка. После изготовления прототипа определение производственных расходов. Расчет цены. Составление бизнес-плана, определение наилучших и наихудших возможных результатов. Вход в Сити и мобилизация капитала. Или что-нибудь в этом роде.

Она издала звук, который наполовину был нервным смехом, наполовину стоном смятения.

Чарли покачивал стакан с выпивкой в свободной руке.

— И ты хочешь все это сделать?

— Да, — ответила Харриет. — Да, я хочу. Я нуждаюсь в том, чтобы сделать это.

Чарли вновь посмотрел на нее. Казалось неуместным слушать о всех этих деловых планах и исследованиях рынка в простом и безупречном доме Джейн Хантер. На взгляд Чарли, Харриет выглядела голодной и немного свихнувшейся. «Нуждается, — подумал он, — возможно, это и есть правильное слово». И если бы ей удалось заставить свой план работать, то на это потребовалась бы вся ее неизрасходованная энергия.

— Тут необходимо проделать огромную работу, — сказал он ей, — еще до того, как ты будешь готова сдаться и получишь отказы на свои заявки на финансирование.

— Я не боюсь работы.

То, как она пожала плечами, красноречиво говорило ему, что она больше ни на чем другом не сосредоточит своего внимания. Между ними возникло взаимопонимание. Работа могла стать полезным паллиативом.

— Есть ли у тебя какой-нибудь собственный капитал?

— Моя половина стоимости квартиры, когда она будет продана. Двадцать тысяч. Я сняла на год дешевую квартиру.

— Харриет, ты знаешь что-нибудь о коэффициенте риска?

— Кое-что, — ей не хотелось признаваться в незнании чего-то, что могло бы иметь отношение к ее плану.

— Ты должна спросить себя, окупятся ли в конце концов все усилия и энергия, которые ты должна будешь вложить в этот бизнес. Будет ли их достаточно, чтобы принести прибыль?

Харриет не смутилась:

— Я хочу сделать это. Игра существует, и я хочу продвигаться вместе с ней. Я могу заработать кучу денег, ведь так?

Чарли рассмеялся, снова повеселев.

— Иначе нет никакого смысла. Было бы лучше, если бы ты позволила мне взглянуть на твою необыкновенную игру. Ты уверена, что не будет проблем с правами на нее?

— Мне уже сказали, что я могу делать с ней все, что захочу. Однако я еще раз проверю, не волнуйся.

На какое-то мгновение в этой квартире Джейн с кремовой лестницей, с гравюрами в рамках и висящими на стенах растениями, со все усиливающимся запахом морковного супа, она увидела серый дом Саймона, пахнущий сыростью и запустением. Она слегка вздрогнула, а Чарли, не поняв причины этого, обнял ее одной рукой.

— Ты помнишь Крит, Харриет?

— Да, я помню Крит.

В конце дождливого понедельника магазин был пуст, за исключением двух девушек, примерявших дольчики в отгороженном дальнем конце с зеркалами. Харриет знала, что все может закончится тем, что они купят ленты или, в лучшем случае, носки, а скорее всего, вообще ничего. Однако она не беспокоила их, потому что так было принято в ее магазине. Ведь вполне возможно, что они придут еще раз, когда у них действительно будут деньги, чтобы купить что-нибудь. Кроме того, ей понравилось, как они выглядят. Они были молодые и тощие, волосы их были зачесаны в асимметричные пучки, похожие на сливы, на макушках их голов. Они любовались видом своих спин, мелькающих в зеркалах, а затем стали давиться от приступов смеха, который пытались заглушить.

Одна из них появилась из-за занавески в сверкающих ярко-розовых дольчиках. Она сделала несколько неловких движений у станка, установленного вдоль стен магазина. При этом совершала поклоны дюжина зеркальных отражений со сливой из волос.

— Это делает меня ужасно похожей на мороженое, — фыркнула она.

— Было бы лучше, если бы вы попробовали расцветку, как шкура леопарда, — подбодрила их Харриет, — примерьте ее.

Впервые она обратилась к ним, и они тотчас стали выглядеть испуганными и виноватыми. Харриет подошла к полке, на которой лежали набивные дольчики под леопардовую шкуру, и взяла одну пару.

— Давайте, — повторила она. — Мне хочется посмотреть на вас в этом.

Девушка была тоненькая. Ее позвоночник был цепью шишек, и даже выступали тазовые кости. Когда она надела колготки и робко прошла между занавесками, она сделалась неузнаваемой — она превратилась в кошку. Маленькую, голодную, но самонадеянную и уверенную в успехе. Девушка сделала пируэт, а ее подружка присвистнула сквозь зубы. Харриет попыталась припомнить, как она ощущала себя в их возрасте — еще не женщина, но уже и не девочка. Казалось, что это было очень давно.

— Это тебе к лицу, — сказала она девушке и вернулась на свое место за прилавком, не давая больше никаких советов.

Она посмотрела через высокую стеклянную витрину на дождь. На улице зажигались огни, и свет превращал дождевые капли на стекле в крошечные сверкающие искорки.

— Возможно, завтра, — подумала Харриет. — В это время.

Десятки коробок с туфлями для танцев из мягкой кожи так же, как только поступившие итальянские кремы и мази, ждали на складе, когда их распакуют и проверят. Харриет знала, что косметика будет продаваться хорошо, и очень хотела поскорее выставить свои товары. Но по понедельникам она была в магазине одна, без своих помощников, занятых неполный рабочий день.

Она не могла оставить кассу, а без нее ничего нельзя было сделать. Стопки ярких красочных пакетов с одеждой лежали на своих полках, а другая одежда висела на желтых перекладинах. Коробки, бутылочки и другие, упакованные в пакеты, товары были аккуратно расставлены; сам магазин представлял собой как бы грот с зеркальными стенами, теплый и сияющий.

В дальнем конце перешептывались девушки. Из-под прилавка Харриет достала новую игру.

Одной из проблем в эти четыре трудных месяца было найти такого изготовителя, который сделал бы именно то, что она хотела. Наконец она нашла маленькую фабрику пластмассовых изделий, расположенную недалеко, в нескольких милях, от того места, где жил Саймон. Она ездила туда, чтобы работать бок о бок с ее хозяином, мистером Джепсоном, обхаживая его, досаждая ему и давая обещания, хотя она не имела никакой уверенности в том, что будет в состоянии их выполнить. И, таким образом, она смогла воодушевить его настолько, что был изготовлен прототип игры, который почти удовлетворил ее.

Он был меньше оригинала Саймона, изготовлен из тяжелого, блестящего черного пластика, который выглядел почти как лакированное дерево. Воротца в форме буквы Y были выполнены из блестящего белого пластика. А как же горько плакался мистер Джепсон, жалуясь на трудности, мешающие ему сделать все так, как нужно.

Четыре шарика и фишки соответствующего цвета сверкали, как цветные капельки, на абсолютно белом и на абсолютно черном фоне.

Харриет наугад бросила фишки в прорези и удерживала в своих желобках шарики, которые были готовы покатиться. Она быстро произвела подсчет и переключила воротца.

Поскольку эта доска была меньше, шарики не издавали музыкальных звуков. Нахмурясь, Харриет слушала и наблюдала. Блестящие цветные пятнышки делали зигзаги, скатываясь вниз по дорожке, которую она выбрала для них, и падали один за другим в предназначавшиеся для них места. Машинально Харриет сгребла их и снова разбросала фишки.

— Извините.

Две девушки стояли у прилавка. Они ухватились за кусок ткани под шкуру леопарда и, показывая на нее, спрашивали Харриет:

— Мы можем это взять?

— Конечно, можете.

Харриет взяла покупку, завернула в тонкую оберточную бумагу и положила ее в один из серебристых пакетов для покупок фирмы «Степпинг». Головы девушек склонились над кошельками. Харриет заметила, что это были цветные пластмассовые кошельки, напоминающие ей те кошельки, которые Лиза клала в старые хозяйственные сумки Кэт, когда играла в магазин. Девушки сложили свои деньги вместе. Сосчитав и пересчитав эти деньги, в основном монетки, они подвинули их по прилавку в сторону Харриет. Она убедилась, что все было до пенни точно.

— Вы оставили себе достаточно денег, чтобы доехать домой? — спросила Харриет.

— Да. Это, вообще-то, ведь дорого, правда же? Но мы просто должны были их купить, раз уж мы примеряли их, не так ли? Мы будем носить их по очереди.

Харриет почувствовала прилив удовольствия, которое ей всегда приносила продажа вещей. Она получала вполне определенное удовлетворение от того, что радовала покупателя и удачно продавала товар, а именно это она только что и сделала. А понимание того, что девушки едва смогли набрать денег, чтобы позволить себе такую покупку, скорее усиливало, чем уменьшало это чувство.

Из собственного опыта она знала, что ей всегда больше нравились те вещи, на которые у нее действительно не хватало денег, и она представляла себе, как девушки по очереди будут появляться на вечеринках, щеголяя дольчиками под черной юбкой и еще более экзотическими прическами из своих волос. Ради этого стоило тратить деньги.

До этого, днем, она продала такие же дольчики большего размера полной женщине, которая явно могла позволить себе купить их и в пятьдесят раз дороже. Единственное удовольствие, которая она от этого получила, — рациональность сделки.

— Желаю вам носить это с удовольствием, — пожелала Харриет.

— А что это такое?

Одна из девушек провела пальцами по наклонным дорожкам игры. Она подняла воротца, похожие на белые косточки, и покачала их. Одни воротца она уронила, и они покатились по натертому полу.

— Сэнди, — увещевала ее не такая бойкая подружка.

— Все в порядке, — успокоила Харриет, когда маленькие дужки вернулись на свои места. — Это мое, и магазину оно не принадлежит. Попробуйте.

Харриет показала им. Сэнди потрясла фишки в кулаке, словно это были игральные кости, поцеловала костяшки пальцев, что она, должно быть, видела в фильмах, и вставила их в прорези. Они обе склонились над игральной доской, споря друг с другом и отталкивая руки друг друга, чтобы не мешали.

— Ты рехнулась, Ники.

— Сама рехнулась. Если ты откроешь вот эти воротца, то тогда шарик пойдет только вот так. Поняла?

Харриет наблюдала за их лицами. Пружина освободилась, и вновь заиграла музыка.

Глаза и рты девушек превратились в прелестные окружности, когда они наблюдали, как шарики следовали по своим дорожкам. Однако завершилось все тем, что шарики не пришли в нужные прорези.

— Дура.

— Дайте нам сделать еще одну попытку. Это было по ее вине.

Они продолжали толкаться и спорить.

«Хорошо», — подумала Харриет. Она испытывала свою игру на всех, кого знала, но всегда боялась, что реакция будет продиктована добротой, желанием помочь или просто стремлением к личной выгоде. Больше всего ей нравилось, когда игра захватывала и увлекала таких незнакомых людей, как Сэнди и Ники. Их тощие плечи склонились над игрой, а сливы волос боксировали друг с другом. Когда их вторая попытка оказалась успешной, раздался вопль восторга.

— Но ваш счет слишком велик, — сказала Харриет.

Снова раздался громкий вопль, и они опять приступили к игре. Реакция становилась знакомой.

Харриет закончила свои изыскания. Она потратила целиком два воскресенья, проехав на втором этаже автобуса номер семьдесят три с севера на юг Лондона и обратно по темным улицам в каждом конце маршрута, а также по огромному каналу Оксфорд-стрит в середине. Воскресенье было хорошим днем для поездки на автобусах. Они были не слишком переполнены, а пассажиры были утомлены медленным путешествием и рады развеяться. Харриет заметила, что им только лень было подниматься на верх автобуса, если они ехали на довольно большое расстояние. Харриет привлекала их внимание шумом и звоном своих шариков.

Сначала потребовалась определенная смелость, чтобы подходить к людям и спрашивать, не хотели бы они поиграть. Но они почти всегда соглашались. Вскоре она отработала профессиональный стиль такого типа: «Я провожу неформальное исследование рынка. Вы не возражаете, если…» Харриет получала просто наслаждение от неожиданных встреч на полупустом, покачивающемся втором этаже автобуса.

Она играла с группами подростков, парами старых леди, матерями с детьми и одинокими мужчинами среднего возраста. Однажды, на последнем этапе ее длинного путешествия в пустом автобусе, она сыграла с кондуктором автобуса, выходцем из Вест-Индии. Она подумала, что в ином, более справедливом мире, он был бы профессором логики. Он выбирал дорожки без колебаний даже для самых сложных перестановок.

— Замечательно, — похвалил он, — весело. Моим детям это понравилось бы.

— А вы бы купили это? — спросила Харриет, как она всегда это делала.

— Возможно, — он похлопал машинку с билетами на изношенном кожаном ремне. — У всех нас есть путь, по которому мы следуем. Так ведь?

— Я не знаю, — быстро ответила Харриет, думая о пути Саймона. «Все ворота закрыты. Да и были ли они?»

— Вы бы это купили? — спросила она Ники и Сэнди.

— Могли бы купить к Рождеству или какому-нибудь другому празднику, — сказала одна из них, выпуская из рук гладкие фишки.

Другая добавила:

— Если бы это было дешево. Нам пора идти, Сэнди, ты же обещала своей маме.

Они стремительно выбежали из магазина со своим серебряным пакетом, обещая Харриет, что еще как-нибудь зайдут в другой раз. Когда они ушли, она уложила игру в коробку.

Она знала, что это хорошая игра. Иногда ее прежняя уверенность в том, что игра хороша, возвращалась к ней, и дрожь пробегала по всему позвоночнику. Ей нужно было только убедить равнодушных людей, у которых есть деньги, одолжить их ей.

Она должна была показать им, как можно было наслаждаться ею в трясущихся автобусах. И ей нужно было убедить богачей, что она сможет продавать ее даже пассажирам в автобусах и что количество покупателей будет увеличиваться в тысячи раз. «Возможно завтра», — подбодряла себя Харриет. Она чувствовала жжение адреналина в крови.

Харриет заперла магазин и пошла по направлению к станции метро, по дороге перебирая в голове знакомые уравнения. Когда Харриет решила приобрести магазин «Степпинг», она сама нашла его, а Кен оплатил для нее аренду. Она с ним расплатилась, но магазин ей не принадлежал, и она не могла предложить его в качестве залога. Она бы это сделала, если бы это только было возможно. Она чувствовала, что сделала бы сейчас все, что угодно, так она нуждалась в деньгах.

Кен, хотя и выслушал с сочувствием ее предложение, был слишком осторожным, чтобы авансировать это второе, еще более рискованное предприятие. В любом случае ей нужно было достать слишком много денег. Она хотела выпустить в жизнь свою игру достойным образом, со всем блеском, — в великолепной упаковке, с рекламой, в огромном количестве, в каждой витрине всех торговых точек. Цифры были определены, а на остальные тщательно проведенные расчеты она потратила последние четыре месяца. Эти вычисления она помнила наизусть, однако их объем все еще устрашал ее.

Харриет имела как раз около двадцати тысяч фунтов собственных денег — свою долю от суммы, вырученной от продажи квартиры, которой они владели вместе с Лео. Ей удалось прибавить к своему капиталу ничтожно малое количество денег, живя неизвестно на что в Белсайз-парке.

Почти сразу же, как только она добралась до своей квартиры и распаковала игру, зазвонил телефон. Это был Чарли Тимбелл.

— Харриет? Дженни сегодня вечером в Ньюкасле на вечеринке по поводу издания книги, а мне неохота идти домой и готовить себе самому. Позволь мне зайти за тобой и пригласить тебя где-нибудь поужинать. Мы можем пойти в китайский ресторан.

Дженни снова стала работать редактором. Поэтому время от времени она должна была проводить вечер вне дома, а Чарли славился своим нежеланием заботиться о себе. Харриет знала, что у нее в холодильнике пусто, но даже если бы что-то и было, то, вероятнее всего, она не стала бы ничего есть. Она подумала, горя желанием, о маленьком китайском ресторанчике, который так любил Чарли, с его фонариками с кисточками и поэтическими фресками.

— Чарли, сегодня вечером я не могу.

Он выразил возмущение:

— Почему на этот раз «нет»?

— Я работаю. Я хочу пройти через все это еще раз. У меня завтра утром встреча в отделении капиталовложений в новое производство банка Мортона.

— Действительно? — Чарли профессионально заинтересовался. — И на что ты рассчитываешь?

— У меня такое чувство, что это могло бы стать, в конце концов, хорошим контактом. Они финансируют кучу всяких малых предприятий, причем некоторые из них не менее рискованны, чем мое.

Понятие «малый» удивляло Харриет и сейчас, и раньше. «Малый» в лексиконе такого большого коммерческого банка, как Мортон, означало заем менее, чем четверть миллиона фунтов. Во время ее бесполезных обходов банков и других учреждений, вкладывающих капитал, Харриет не раз говорили, что ей было бы легче добыть деньги, если бы она просила больше миллиона. И все же она волновалась, думая о сумме в сто тысяч. Она поймала себя на мысли о том, что не знает, обладает ли она качествами предпринимателя.

Она твердо сказала Чарли:

— Я хочу выучить все наизусть.

— Ты, знаешь ли, можешь перестараться. Позволь мне отвлечь тебя от этого.

— Спасибо. Но не сегодня вечером, честно. Ты можешь пригласить меня куда-нибудь отпраздновать, когда они согласятся меня финансировать.

— Хорошо, — согласился Чарли и повесил трубку.

Он знал, что если Харриет отказывалась, то она именно так и думала. Он вышел из офиса и зашел в паб своей газеты, где слегка выпил с двумя спортивными репортерами.

Харриет приготовила себе чашку чая и села за стол, который она использовала в качестве письменного. Она поставила глянцевую черную доску возле потрескавшей доски от упаковочного ящика и сидела, глядя на нее некоторое время. Она рассматривала их так пристально и так долго, что даже перестала понимать, видит ли их. Цифры, формы и различные перестановки длинной цепью теснились в ее голове.

Она нетерпеливо придвинула к себе кипу бумаг. Там было все.

На первом месте была оценка затрат на производство. Работая с мистером Джепсоном, она установила себестоимость одной игры на основе стоимости первой партии, составляющей тридцать тысяч. Тридцать тысяч были пределом ее страстного желания, однако Харриет была убеждена, что она сможет добиться успеха, ставя только высокие цели.

Было бы дешевле изготовить все это на Дальнем Востоке, однако, блефуя и хитря одновременно, Харриет сумела поговорить с другими компаниями и выяснила, что такой путь ненадежен. Она заключила, что было бы проще, по крайней мере вначале, платить за надежность и за то, что производство будет под рукой. Она всегда могла подъехать на машине, чтобы повидать мистера Джепсона в «Мидленд Пластикс», И она была уверена, что прямо на месте сможет получить все, что ей необходимо.

Фактически, сама доска была самой незначительной из ее проблем. Шарики и фишки можно было купить в другой компании, которая специализировалась на изготовлении подобных вещей, а пружинный механизм, который освобождал шарики, мог поступать и из другого источника. Больше всего ее беспокоила именно упаковка.

Во время изучения методов производства на четырехмесячных ускоренных курсах Харриет узнала, что все компоненты ее игры должны быть собраны на литом пластмассовом поддоне. Для его производства необходимо изготовить специальный термопласт-автомат, причем только он один будет стоить почти двадцать тысяч фунтов.

А после этого еще выяснилось, что необходимо разработать картонную коробку, в которую складывается все остальное, с красочным цветным художественным оформлением. Сначала это должно быть нарисовано, потом сделан пробный оттиск и уже затем отпечатан тираж. Стоимость качественной цветной печати поразила ее больше, чем стоимость чего-либо другого.

В итоге, когда все детали будут собраны на своих пластиковых поддонах, их вместе с инструкцией следует уложить в красивые яркие коробки и плотно завернуть. Только после этого они будут пригодны для продажи.

Но ничего этого нельзя было делать до тех пор, пока она не получит заказов от оптовых и розничных покупателей, и, вероятно, только заказы больших фирм дали бы ей возможность получить деньги, чтобы наладить производство, способное удовлетворить требования заказчиков.

Это было похоже на хрупкий карточный домик, из-за обвала одного угла которого разрушалось все шаткое сооружение. Харриет утомленно потерла глаза.

Она уже многого достигла. Она собиралась показать Мортону, что если бы только они поддержали ее, то она бы достигла еще большего. Впредь не будет шатких углов, с этим должно быть покончено. Она снова углубилась в бумаги. Денежных людей будут интересовать не детали производства, а только цифры, стоящие внизу аккуратно напечатанных страниц.

Она установила оптовую цену не столь низкой, как могла бы, потому что она хотела, чтобы ее игра появилась на рынке как высококачественный продукт, и полагала, что, сумев направить свои тридцать штук в магазин к Рождеству, она израсходует начальный заем в сто тысяч фунтов и высвободит еще сто тысяч для реинвестиций, расширения производства и продажи за границу. Производство, при котором величина издержек была равна выручке, составляло пятнадцать тысяч штук.

Перед ней засияли перспективы.

Но ее карточный домик снова дрогнул. Чтобы вовремя поставить игры в магазины для рождественской распродажи, их изготовление должно быть закончено к июлю, самое позднее — к августу. Закупщики товаров представляли свои основные заказы на Ярмарке игрушек в Лондоне в конце февраля и снова заказывали уже позже, когда торговля шла полным ходом.

Харриет заказала стенд на Ярмарке без какой-либо уверенности в том, что она сможет выставить хоть что-нибудь кроме потрескавшейся доски от упаковочного ящика да одного-единственного куска черного пластика, украшенного белыми воротцами. А ведь уже прошла почти половина января.

Острая необходимость срочно достать деньги непрерывно терзала ее день за днем. Но сейчас это уже просто перешло в физическую боль. Харриет поднялась из-за стола, размяла онемевшие конечности и подошла к окну. Она даже не потрудилась задернуть шторы до того, как села за стол, и сейчас смотрела на грязный от копоти двор и на ограду, отделяющую его от улицы.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и, успокоившись, медленно задышала. Она достанет деньги. Она получит заказы на Ярмарке. Игра появится в магазинах к осени. А благодаря ее усилиям эта игра наверняка будет затем снова продаваться в магазинах.

Харриет подняла глаза и увидела двух кошек, которые лазали по изгороди и жалобно мяукали. Она забыла впустить их и накормить. Чувствуя себя виноватой, она подошла к двери и открыла ее. Кошки запрыгали вниз по ступенькам и пронеслись мимо ее ног в кухню. Харриет последовала за ними, вынула ложкой мясо из консервной банки и разложила в две миски. Тотчас же мяуканье стихло и сменилось удовлетворенным жеванием, которое прерывалось мурлыканьем. Харриет рассеянно отрезала себе кусок хлеба и съела его, прислонясь к кухонному столу и наблюдая, как кошки поглощают свою пищу. Она подумала, что если бы только она смогла уделить такое же внимание налаживанию всех дел в своей компании, то, вероятно, исчезли бы все препятствия.

Чай в чайнике остыл, но она все же налила себе еще чашку и снова взялась за свои цифры.

Наевшиеся кошки вернулись к ней. Одна устроилась у ее ног, как теплая подушечка, а другая забралась к ней на колени. Харриет гладила мягкий мех. Она радовалась обществу кошек. Они не отвлекали ее, как это было бы с Чарли Тимбеллом.

Кроме практических деталей, касающихся изготовления и продажи, банк хотел бы иметь сведения о структуре компании, в которую их попросят вложить капитал. Тщательно взвесив свои потребности, Харриет пришла к заключению, что было бы лучше всего, если бы штат был минимальным. Она решила, что сначала она сама смогла бы вести дела, как единственный хозяин. Ей понадобятся секретарь и счетовод, занятый неполный рабочий день, и очень хороший бухгалтер. Но в мире карточного домика ей необходимо достать деньги до того, как она сможет назначить кого-либо.

Она ясно осознавала, что на самом деле она просит капиталовложение в себя. Были ее собственная энергия, ее собственное умение торговать, которые заставили бы ее предприятие работать. В результате тщательного анализа рынка, проведенного совсем не научным способом, а просто полагаясь на интуицию, она решила, что даже плохую игру можно сделать такой, которая будет хорошо продаваться. Если она будет интересно упакована и будет удачно найден рынок сбыта, и если о ней будут много говорить и писать так, что люди это заметят, то она будет продаваться. Возможно, в нее поиграют только один-два раза, но за нее все равно уже будет заплачено.

Харриет была убеждена, что она может упаковывать, продавать и содействовать распространению не только так же хорошо, как кто-либо другой, а даже лучше, потому что именно она сконцентрировала на этом все свое внимание. У нее больше не было никаких других потребностей и ничем другим она не хотела заниматься. Она предложит себя банку Мортона.

Это принесло ей удовлетворение и придало уверенности в том, что ее игра — игра Саймона — хороша. Она была наилучшей из всего того, что она видела или могла вспомнить.

Дождь прекратился накануне вечером. Харриет подошла к новому зданию банка из черного стекла при слабом свете солнца за семь минут до открытия. Она стояла, глядя на здания Сити, возвышающиеся вокруг нее, на камень, бетон и стекло, покрытые копотью, и чувствуя свою ненужность в их величественной тени.

«Конечно, — сказала она себе, — а что другое ты могла бы почувствовать».

Точно за две минуты до назначенного времени она представилась ведущему прием посетителей секретарю за конторкой в мраморном вестибюле. За спиной Харриет среди зеленых пальм расточительно журчал фонтан. Пока секретарь говорил по телефону, чтобы доложить о ее прибытии, Харриет подумала о том, что деньги говорят на различных языках. Вот этот тихий и спокойный голос, гармонично сочетающийся с вежливой водой и гладким холодным камнем, становится знакомым для нее. Она знала, что если бы она проникла поглубже, ей бы пришлось услышать другие, более грубые языки.

По указанию секретаря она вошла в отполированную кабину лифта и поднялась на верхний этаж. Здесь, наверху, открывалась перспектива пространства, покрытого ковром и заканчивающегося зеркальным стеклом, которое, в свою очередь, открывало новую перспективу — башни и слепые стеклянные глазницы окон. Было тихо, как в нефе церкви, глядя через который видишь какой-то огромный запрестольный образ. Харриет послышалось негромкое жужжание на некотором расстоянии от нее. Она знала, что это голос банковского оборудования, электронного сердца банка, который так напоминал ей шепот молитвы.

Из одной двери, которая открывалась, как вход в отгороженное место в нефе, вышел какой-то мужчина. В своей темной одежде на фоне яркого стекла он казался бесцветным, как церковный псаломщик.

— Миссис Гоулд? Пройдите сюда, пожалуйста.

Она послушно пошла с ним. За дверью была комната для совещаний. Она была такая обыкновенная, с пустым овальным столом, стеклянными пепельницами и незапоминающимися картинами, что Харриет сразу почувствовала себя сбитой с толку. Псаломщик превратился в мужчину средних лет в скромном костюме. В комнате было еще двое ожидающих ее мужчин, на удивление молодых и точно так же одетых. У всех троих были румяные, гладкие, приятные лица; их так же трудно было отличить друг от друга, как картины на стенах.

Харриет сделала усилие, чтобы сосредоточиться. Машинально она пригладила кромку своего простенького темного жакета. Костюмная юбка была до колен и узкая, однако не слишком. На ней были простые темные туфли на низких каблуках. Она была правильно одета — точная копия банковских служащих.

— Садитесь, пожалуйста.

Самый молодой из трех подал ей стул. Харриет села. Она улыбнулась каждому из них, но отказалась от кофе, предложенного для проформы.

— Ну, миссис Гоулд, не расскажите ли вы нам о вашем проекте?

Предложение исходило от самого старшего. Он положил сжатые кулаки на стол, он весь выражал внимание. Двое остальных, сидевших по обе стороны от него, приняли почти такое же положение. Харриет посмотрела по очереди на каждого из них, вспоминая имена, которыми они представились, а затем начала.

Спокойно, ничего не выделяя и не подчеркивая, она сказала им:

— Игра называется «Головоломка».

Ей понадобилось много времени, чтобы выбрать название. Саймон вообще никогда никак ее не называл. Долгое время она называла ее про себя просто «Игра Саймона». После встречи с тем логиком — кондуктором автобуса — она задумалась о его пути, о его теории предопределения, о судьбе, а также о словах Саймона: «Это замечательная игра, если вы умеете правильно играть в нее. Она, как сама жизнь». Но Харриет отвергала все своеобразные, необыкновенные названия, которые соответствовали бы смыслу этой игры, так как из-за них игра выглядела бы слишком серьезной, чтобы хотелось играть в нее.

«Головоломка» — это легко выговаривалось и содержало определенную загадочность. Люди при желании могли вкладывать свой собственный смысл в блестящие дорожки. Харриет только хотела, чтобы они дарили эту игру друг другу на Рождество.

В комнате для совещаний, в отделе капиталовложений в новое производство банка Мортона, Харриет раскрыла маленький чемоданчик. Как это бывало и в каждом из предыдущих подобных случаев, она чувствовала себя коробейником, выставляющим на показ свои товары.

В чемодане находилась коробка. Пока это был только макет, однако он был достаточно похож на ту коробку, которую Харриет хотела иметь для «Головоломки» в качестве окончательного варианта. Художественное оформление и четкие надписи, выполненные шрифтом «Деко» и написанные солнечными, сверкающими красками, были сделаны после десятка отклоненных вариантов в дизайнерской мастерской, рекомендованной Дженни.

Пробный оттиск художественного оформления с использованием пяти цветов для обеспечения глубины и яркости был сделан в типографии, рекомендованной дизайнерской мастерской. Харриет сама нашла изготовителя коробок, который сделал образец в соответствии с ее требованиями. Все эксперименты были очень дороги. Харриет тратила свои деньги, понимая, что на этом не следует экономить.

Со временем художественное оформление будет печататься на коробках, а затем ламинироваться для придания блеска. Сегодня Харриет не смогла сделать ничего лучше, чем наклеить ламинированный оттиск на образец коробки.

Она была удовлетворена, что даже в таком виде коробка производила сильное впечатление.

Банкиры внимательно осмотрели коробку. Харриет открыла крышку, чтобы показать саму игру. Инструкция уже была отпечатана, однако пока еще лист с инструкцией был просто приклеен к внутренней стороне крышки. Еще не было формы для изготовления чашечек, в которых бы хранились шарики и фишки. Это произойдет только тогда, когда Харриет достанет для этого деньги.

«Ну, пожалуйста», — хотела она попросить этих троих с румяными лицами. Вместо этого она достала черную сверкающую доску и установила в их пазы белые воротца.

— Вот так это работает.

Трое мужчин внимательно следили за тем, как работает «Головоломка». Двое из них разобрались в игре, а третий — нет, хотя он и был достаточно умен, чтобы скрыть это, уступая своим коллегам игру, когда подходила его очередь и маскируя свои сомнения понимающей улыбкой. Харриет предполагала, что, вероятно, она одна заметила это.

Довольно громко крича, двое других вызвали друг друга на соревнование в получении наименьшего числа очков за три игры. Атмосфера в комнате для совещаний стала легкомысленной. Харриет подсчитала очки и объявила в конце старшего мужчину победителем. Она решила, что это, может быть, существенно. Третий мужчина незаметно вышел из комнаты и вернулся с пачкой бумаг, когда игра закончилась.

— Весьма занимательно, — вынес свой вердикт старший мужчина, и его помощники кивнули, — и очень красиво представлено.

Последовали очередные кивки.

У Харриет появилась надежда.

— Теперь, можем ли мы взглянуть на ваш бизнес-план?

Все легкомыслие мгновенно испарилось.

Харриет раздала свои предложения, по экземпляру в каждую пару толстых красных рук, и начала говорить. Она отрепетировала свою подачу так тщательно, что очки приходили к ней плавно один за другим в логической и убедительной последовательности. Сроки, цифры и оценки сходились друг с другом так же точно, как воротца входили в свои пазы. Рассказывая, Харриет как бы убеждала саму себя. Она могла бы петь, но она старалась сохранять бесстрастный и ровный голос. Теперь они не должны были отказать ей.

Сто тысяч фунтов. Это так мало для такого финансового собора.

Когда она закончила свою речь и ответила на их вопросы, она поняла, что они, действительно, могут отказать ей. Она едва слышала их высказывания, однако смысл их был вполне ясен.

— Конечно, это модный продукт, миссис Гоулд.

— Совершенно непредсказуемый рынок. Если бы мы могли предвидеть…

— Большой риск связан с малыми предприятиями такого типа…

Третий, который не смог справиться с загадкой игры, читал свою пачку бумаг. Они содержали финансовые истории других компаний, владельцев игр, игрушек и модных товаров, которые разорились из-за причуд рынка. Они опасались, что с «Головоломкой» произойдет то же самое.

Харриет овладела собой:

— Я думаю, что вы ошибаетесь. «Головоломка» не имеет ничего общего с модными товарами. Ее привлекательность непреходяща. Я полагаю, что рынок отреагирует на эту привлекательность.

Они пожали ей руку, каждый со своей собственной интерпретацией вежливого сожаления. Харриет злобно подумала, что они похожи на трех умных обезьян, мудрость которых ошибочна. Старший мужчина встал и протянул ей руку:

— Вы можете доказать, что мы неправы, миссис Гоулд. Я сожалею, что не могу быть уверен в вашей победе, но в то же время я желаю вам всяческих успехов.

Харриет пожала его руку, хотя ей больше всего на свете хотелось укусить ее. Она выслушала их благодарность за то, что она была столь любезна, предоставив им возможность познакомиться с ее предложениями, и еще раз их сожаления о том, что такие капиталовложения не соответствуют политике банка Мортона, в то время как многие из их конкурентов, возможно, будут иметь совершенно другое мнение. Один из них, тот, который не справился с игрой, открыл перед ней дверь, а затем проводил ее до лифта. Она подумала о том, что, возможно, результат ее визита был бы другим, если бы он разобрался в игре так же хорошо, как ее знакомый кондуктор автобуса.

Она вновь оказалась на улице под высокими башнями. В чем она была уверена, так это в том, что она снова потерпела поражение. «Игра хороша, — размышляла она, — следовательно, это ее собственная ошибка». Из-за очевидности этого и тех оптимистических чувств, которые она испытывала перед этой встречей, ей еще труднее было перенести разочарование. Она попыталась вновь прокрутить назад все, что она говорила, и точно определить тот момент, когда течение изменило свое направление и повернуло против нее. Но это не принесло ей пользы. Она не могла точно установить, когда совершила ошибку. Они слушали ее внимательно. Она посмотрела на свои часы: «Да, довольно долго». А в конце они просто решили не поддерживать ее.

Харриет ускорила шаг. Она должна вернуться в магазин, где Карен, наверное, нуждается в ее помощи. По не очень понятным причинам послеобеденное время по вторникам было загружено работой.

Она уже вернулась в уравновешенное состояние. Не будет никаких неудач, если она откажется признавать их. Этот визит являлся одной из возможностей, но она была не права, ожидая от него слишком многого. Но ведь должны же быть и другие возможности, одна из которых сработает. «Если я не смогу поверить в это, — сказала про себя Харриет, — то лучше сразу оставить это занятие».

Вечером, снова вернувшись в свою квартиру в подвале, она выработала план действий. Она упросит мистера Джепсона изготовить большее количество образцов игры, по крайней мере дюжину, выполнит печать на коробке и изготовит настолько хорошую упаковку, насколько сможет. Она отпечатает плакаты, листовки и множество других ярких и эффектных рекламных материалов. Она снимет не такой скромный, как сейчас, а большой стенд на Ярмарке игрушек, пригласит своих собственных продавцов и даст «Головоломке» такой мощнейший толчок, какой только можно придумать.

Она имеет достаточно денег для этого. Вполне достаточно.

А затем, когда закупщики увидят и закажут, она сможет взять взаймы на производство в десять раз больше денег.

Харриет накормила кошек, и они затихли, как мурлыкающие купола из двухцветного меха, в единственном кресле. Она открыла небольшой чемоданчик, с которым ходила в банк Мортона с таким неуместным оптимизмом, достала «Головоломку» и ее яркую коробку и поставила их на каминную полку рядом с оригиналом Саймона. Она отошла в сторону и стала рассматривать их, но вдруг услышал шум шагов людей, спускающихся в ее квартиру.

Гостями были Чарли Тимбелл и мужчина, которого звали Генри Орд. Он был одним из старых друзей Чарли. Харриет немного знала его, и он ей нравился. Однако она вздохнула про себя, увидев их обоих. Она хотела поразмышлять о сегодняшней неудаче и еще раз собрать свои резервы уверенности, а сейчас ей придется спуститься в царство общительности.

— Заходите, — пригласила она, приоткрыв дверь.

Мужчины кое-как протиснулись в своих громоздких пальто, принеся с собой холодный воздух и делая комнату крошечной. Харриет слегка опешила, увидев свою квартиру столь непривычно многолюдной, а Чарли внимательно огляделся.

— Мы выпили за углом и решили зайти повидать тебя, — заявил он. — Харриет, что это за квартира? Я волнуюсь за тебя. У Дженни все в порядке. Она сказала, что вы не встречались несколько недель.

— Мы говорили по телефону, — автоматически защищалась Харриет. — Спасибо за заботу, но в этом, действительно, нет необходимости. Привет, Генри.

Она чувствовала, что выглядит скованной, и подумала, что не слишком ли поглощена своим планом, так что забыла, как люди нормально разговаривают. Она понимала также, что ее гости пришли, движимые дружескими намерениями, но от этого недовольство вторжением было еще более сильным. «Головоломка» принадлежала ей, что бы она не принесла, — успех или провал, и до тех пор, пока она не преуспеет, защитный инстинкт по отношению к игре будет такой же сильной, как материнский. А пока что она взяла мужские пальто, стряхнула кошек с кресла и принесла из кухни бутылку вина и стаканы. Они устроились настолько удобно, насколько это было возможно в такой маленькой квартире.

— Мне здесь хорошо, — быстро сказала Харриет. — Мне не нужно много места, и это достаточно дешево, потому что взамен я должна ухаживать за кошками. Ну, вроде бы, заботиться о них.

— Как у тебя прошло сегодня? — спросил Чарли, переходя на другое.

— Сегодня? Никак, ничего не вышло.

Она коротко рассказала им, а они слушали и кивали головами, которые были наполнены накопленными финансовыми познаниями. Неожиданно они напомнили ей трех мудрых обезьян в банке Мортона, и она почувствовала приступ гнева.

Это укрепило ее решимость запустить «Головоломку» по-своему, на свои собственные деньги.

Она снова взяла свой образец с каминной полки и дала его Генри поиграть. Она ходила из конца в конец по тесной комнате, рассказывая о своих планах, о Ярмарке игрушек и запуске в производство, который должен привести к ней толпы закупщиков.

Она размышляла, шагая по комнате, как будто бы была одна. Лейтмотив солнечных лучей с коробки она использует как пространственную опору стенда. Она оденет свою команду в черно-белую сверкающую форму, она сделает свою игру знаменитой. Если потребуется, то только одним своим энтузиазмом она добьется того, что о ее игре будут говорить. Пока она говорила, Генри Орд освободил пружину. Шум от падения и перекатывания шариков «Головоломки» аккомпанировал ее словам.

— Когда я получу заказы, я смогу выбрать того, кто даст мне деньги, — победно заключила Харриет. — Это наилучший путь. Я знаю, что это наилучший путь.

Наступила минутная тишина.

— Ну? — потребовала Харриет.

Чарли отхлебнул вина, а Генри, казалось, собирался переставлять цветные фишки в прорезях.

— Как вы думаете, смогу ли я осуществить это?

Наконец Чарли поднял на нее глаза. Она возвышалась над ними, как фурия, и не сдавала своих позиций.

— Ты можешь потерять все, что у тебя есть, — сказал он. — Я видел, как это бывает. И Генри тоже видел.

Генри был адвокатом.

— Пятьдесят на пятьдесят. Либо я получу всю прибыль, либо я стану банкротом, не так ли?

И Генри тоже взглянул на нее.

— Возможно, вы и правы, — согласился он. У него была приятная застенчивая улыбка, которая всегда нравилась Харриет. — Вы, возможно, действительно правы. Может быть, вам стоит продолжать. У Мортона очень консервативная компания. И это не их область. Они предпочитают телекоммуникации, электронику, в общем, крупные проекты. Я знаю кое-кого, с кем вы могли бы поговорить.

Генри вынул из бумажника карточку, на тыльной стороне которой стал что-то быстро писать. Заглянув в написанное, Харриет прочитала слова «Лендуит Эссоушиэйтс» и адрес на юго-западе Лондона.

— Это небольшая фирма, занимающаяся рискованными капиталовложениями.

В ответ Харриет улыбнулась ему и отложила карточку.

— Спасибо. Я думаю, что я пойду своим путем, тем же.

— Желаю успеха.

Дважды за один день ей пожелали успеха. «Это не причинит мне вреда», — подумала Харриет.

— Я встретил Лео вчера вечером, — сказал Генри, прерывая ее мечты.

Харриет не видела Лео несколько недель после продажи их квартиры. Она испытала болезненный приступ вины, когда поняла, что он постепенно исчезает из ее жизни, но потом напомнила себе, что у нее нет причин чувствовать себя виновной перед Лео.

— Как он поживает?

Харриет видела, что мужчины переглянулись. Она догадывалась, что это означает. Генри и Чарли думали, что если бы она была не одна, то не сидела бы в убогой, по их представлению, квартире, не нуждалась бы в погоне за предпринимательскими радугами и не шла бы на риск, при котором можно потерять и ту малую уверенность в будущем, которая у нее имелась.

Они не верили, что она сможет осуществить это, а ведь они были старыми друзьями. Не удивительно, что Мортон выставил ее.

Выводы были утешительными. Может быть это и не она была виновата в своей неудаче, а близорукость огромного, изолированного делового мира, в котором доминировали мужчины.

— Он спрашивал о тебе, — сказал ей Генри. — Мне нечего было сообщить ему.

— Я позвоню ему, — мягко ответила Харриет.

Они посидели еще немного, пили вино и беседовали. Потом Чарли посмотрел на часы:

— Пора идти по домам.

— Дженни вернулась?

— Да. Я должен идти или я опоздаю на ужин.

Генри тоже встал. Харриет не знала, как обстоят его семейные дела, однако было очевидно, что ему есть куда пойти. Они оба заколебались, и это навело Харриет на мысль, что, покидая ее, они почувствовали себя неловко. Им было жаль ее, такую заброшенную, в маленькой квартире с кошками и балансовым отчетом фирмы.

— Я выйду с вами. Мне нужно на свежий воздух.

— Послушай, Харриет, почему бы тебе не зайти к нам? Дженни будет очень рада видеть тебя. Я сейчас же позвоню и скажу ей, что мы едем…

Харриет отрицательно покачала головой:

— Не сегодня. Спасибо, Чарли. Мне надо сделать кое-какие дела. Передай Дженни привет и скажи, что я скоро с ней встречусь.

— Ты не можешь работать все время, Харриет.

— А я и не работаю.

Это не было правдой, но и не было необходимости кому-либо знать об этом. Она открыла дверь и почти вытолкала обоих мужчин на чугунные ступеньки, выходящие на улицу. Чарли посигналил проезжавшему такси. Оно остановилось, его дыхание вырисовывалось клубами пара в январской темноте.

Генри приостановился около лестницы и взял Харриет за руку:

— Сделайте для меня одну вещь. Получите права на эту игру, кому бы они не принадлежали, прежде чем начнете хоть что-нибудь делать.

— Хорошо, — пообещала она, — я и собиралась это сделать.

Харриет не знала, почему она все время оттягивает это. Мортоновский собор и все, чего она добилась за месяцы после ухода от Лео, казалось, были чрезвычайно далеки от Саймона и рухляди в его холодном доме. Возможно, она боялась, что будет не в состоянии найти с Саймоном общий язык.

Но Генри и Чарли правы. Просто это будет еще один язык, которым она должна овладеть. Такси уехало. Харриет постояла еще несколько секунд, глядя вниз на свет за занавесками. Густой туман размывал желтые квадраты, и, казалось, что свет растекается за оконными рамами. Она поежилась на холодном воздухе, повернулась и пошла вниз по чугунным ступенькам.

«Лендуит Эссоушиэйтс» занимала здание с оштукатуренным фасадом в тихом переулке. Здесь не было мраморного вестибюля и пышного фонтана. На скромной латунной табличке было название компании, рядом находилась кнопка звонка, на деликатный звон которого появилась безупречная девушка, открывшая дверь.

— Харриет Пикок, — представилась Харриет.

Она окрестила свою зарождающуюся компанию «Пикокс», и после того визита к Мортону решила, что больше не будет миссис Гоулд. И она не вернется к имени Харриет Тротт. Прямое отожествление ее с ее компанией, а также с Кэт в те годы, когда они были только вдвоем, и даже с Кэт Саймона доставляло ей удовольствие.

— Мистер Лендуит ожидает меня.

Вооруженная рекомендацией Генри Орда, сразу преодолев барьер, откровенно защищаемый секретарем, Харриет установила, что достаточно легко добиться свидания с мистером Лендуитом. Значительно труднее было найти время в своем собственном расписании. Ярмарка игрушек открывалась на следующий день. Харриет знала, что она обязана быть у своего стенда, организуя установку, драпировку и размещение.

— Пожалуйста, сюда, мисс Пикок.

Холл был обшит панелями и пуст, за исключением персидского ковра на полу и овального стола с большой вазой свежих цветов. Харриет последовала за девушкой вверх по пологим ступенькам лестницы мимо трех безрадостных и мрачных натюрмортов в тяжелых рамах. Харриет подозревала, что любой из них стоит столько же, сколько всего денег она старалась занять.

Девушка открыла двойную дверь на верхней площадке лестницы. Харриет увидела, что Мартин Лендуит сразу же встал и обошел свой письменный стол, чтобы поприветствовать ее. Он был коренастым, не очень высоким и был одет в темно-синий костюм такого великолепного покроя, что выглядел совершенно пропорциональным. На нем были голубая рубашка и неяркий галстук. Узкие, блестящие туфли ручной работы подчеркивали небольшую величину его ноги. Черные волосы поседели на висках, и, казалось, что его голова скорее вылеплена скульптором, чем подстрижена парикмахером. Серебряные волоски поблескивали, когда он поворачивал голову. У него были темные глаза, а от природы смуглая кожа была отполирована здоровым загаром.

Харриет решила, что ему около пятидесяти пяти лет или немного меньше. На руке, которую он протянул Харриет, ногти были высокопрофессионально обработаны.

— Садитесь, пожалуйста.

Голос у него был дружелюбным, а улыбка последовала за приглашением через одну-две секунды. Мартин Лендуит даже не пытался скрывать, что он внимательно изучает ее. Харриет приняла это, холодно смотря в ответ, а затем села на стул напротив его письменного стола.

Она окинула взглядом комнату. Справа от нее были высокие окна, выходящие на улицу. На них висели шторы из материала медового цвета с глубокими мягкими фестонами сверху и ниспадающей мягкими складками нижней частью, окаймленной тусклым золотом.

Напротив окон стоял чиппендейловский[2] шкаф в китайском стиле, переднее стекло которого бросало ромбы света на пустые стены. Над каминной полкой висел викторианский портрет. Человек с бакенбардами мог быть дедом мистера Лендуита. Его внук, если он являлся таковым, сидел под портретом за большим письменным столом, который он, возможно, унаследовал от деда. Только телефоны, диктофоны и компьютерный терминал были добавлены к интерьеру в последнее время.

На полу лежал ковер, нежно светящиеся цвета и замысловатые узоры которого говорили Харриет о тончайших шелковых нитях и тысячах сделанных руками узелков. Больше в комнате ничего не было. Это был шедевр скромности, который, прежде всего, кричал: «Деньги» так же громко, как если бы стены были оклеены банкнотами. По сравнению с ним храм из стекла и стали Мортона выглядел похожим на гамбургерный бар в новом торговом центре.

Губы Харриет искривились. Она втянула уголки рта внутрь для того, чтобы сдержать улыбку. В то же время она видела, что Мартин Лендуит заметил ее исследования, ее веселье и, видимо, одобрил их.

— Это мой сын и партнер. Робин Лендуит.

Харриет повернулась. Он, вероятно, вошел очень тихо за ее спиной. Он был выше и тоньше отца. Он был таким же смуглым, но без седины в волосах, которые были гуще и пострижены более небрежно, чем у отца. Было очевидно, что они одевались у одного портного, но у Робина лацканы пиджака были слегка пошире, а складки на брюках были не столь заметны. Его рука, когда Харриет пожимала ее, была больше и теплее.

Он оглядел ее так же, как это сделал Лендуит-старший. В его более широкой улыбке была высокая оценка, но после этого он бросил быстрый взгляд на отца, как будто просил одобрения. Только это заставило Харриет заметить, как он был еще молод. Он был моложе ее. Возможно, только двадцати пяти или, самое большее, двадцати шести лет. Не вполне еще готов самостоятельно держать в руках бразды правления.

Когда Харриет наблюдала, как он садится возле отца, ей пришло в голову, что Робин похож на очень красивого чистокровного жеребца. Он был произведен для своего специального скакового круга, для скачек, в которых ставки были чистым риском, а все призы были умножением денег. Очевидно, что линии крови безупречны, и кто бы ни бежал, он все равно победит.

А сейчас отец и сын вместе представляли собой весьма внушительное сочетание.

Мартин Лендуит сидел, подперев подбородок одной рукой. Другой рукой он сделал короткий, вежливый жест, означающий приглашение:

— Скажите нам, как мы можем помочь вам.

Харриет начала говорить.

Она ничего не скрыла и ничего не добавила, она исключила только все свои эмоции и тот почти оперный стиль изложения, который привел к неудаче у Мортона. «Если предложения достаточно хороши, — считала она, — то эти двое определят это даже тогда, когда рассказ ведется на суахили». Она излагала спокойно, не акцентируя и ничего не выделяя, давая возможность информации самой себя рекламировать.

Когда она достала «Головоломку» и положила ее на широкий стол, они тщательно рассмотрели ее, задали с полдюжины вопросов, касающихся производства, но даже не попытались сыграть в нее. Вместо этого, когда они закончили с самой игрой, они внимательно осмотрели коробку, эскизы оформления мест продажи, а также листовки и рекламные материалы, которые дизайнерская мастерская подготовила к Ярмарке игрушек. Однако все это почти не заняло времени.

— Упаковка, — я думаю, — достаточно хороша, — вынес свой вердикт Мартин Лендуит. Затем он обратился с профессиональной скоростью к ее бизнес-плану.

Они проходили все цифры, строку за строкой, и не принимали ни одного из ее прогнозов без вопросов. Харриет была очень довольна тщательностью своей подготовки и чувствовала облегчение от того, что они не смогли найти ошибок в ее расчетах. Она не тревожилась из-за того, что может ошибиться перед двумя Лендуитами. Однако в результате их вопросов она обнаружила, что провела исследование производства лишь подобных изделий.

— На рынке нет ничего похожего на «Головоломку», — сказала она им. — Поэтому невозможно установить прямую связь между ее потенциальными возможностями и товарами, имеющимися в продаже. Но ведь в этом и сила «Головоломки», не так ли?

Она видела, что они не посмотрели при этом на игру, а сконцентрировали свое внимание на ней самой. Она почувствовала, что близка к триумфу. Она была права: это себя и свои способности она старалась продать. Если Лендуиты решатся купить ее, то она покажет им, как она заставит весь мир покупать «Головоломку».

— Я думаю, что теперь мы должны обсудить вашу рыночную стратегию, — сказал Мартин Лендуит.

Это было труднее. Не проведя проверки на Ярмарке игрушек, Харриет не была вполне уверена в том, что направление ее маркетинговых усилий будет правильным. Но она принесла исследовательские материалы, в которых приводились результаты производства наиболее похожих изделий вне сети розничных магазинов и сообщалось о программировании производства фирмами «Смит», «Мензис», «Тойс» и другими.

Отец и сын слушали внимательно, но без всяких признаков ободрения. Когда она закончила, Мартин взглянул на свои часы. Затем он сложил вместе кончики пальцев и посмотрел на нее поверх этого гребня.

Сердце Харриет тревожно забилось.

— Мне понравилась ваша игра, — сказал Мартин, — она может стать ходовым товаром. Однако мне сейчас не хотелось бы предсказывать, насколько мощным или насколько надежным. Я не вижу никаких разумных способов сделать это и, извините, не уверен также в том, что ваше примерное старание приведет к достижению цели. Рынок ХПТ непредсказуем…

«Рынок ходовых потребительских товаров, — расшифровала про себя Харриет. — О Боже!»

— А мы предпочитаем, чтобы наш риск можно было прогнозировать. Можете вы продемонстрировать ценность вашей «Головоломки» не теоретически?

Харриет подумала о том, что не попробовать ли рассказать им о ее воскресных поездках на втором этаже автобуса номер 73 и о том энтузиазме и дружелюбии, которые она там встретила. Но она сомневалась, что Мартин Лендуит знает, где можно сесть на автобус, и еще более сомневалась, что его удовлетворит мнение пассажиров. Да и Робин Лендуит с его длинными ногами, вытянутыми с одной стороны стола, не выглядел так, как будто он когда-нибудь в своей жизни ездил на автобусе.

— Только получив возможность продавать ее. Я буду заниматься этим в следующие четыре дня на торговой ярмарке. Почему бы вам не прийти и не взглянуть?

Прямой реакции на ее приглашение не последовало. Оба мужчины выглядели впавшими в такую глубокую задумчивость, что им даже не требовалось смотреть друг на друга. Их молчание повело Харриет в атаку.

— Я знаю, что вы можете рассчитать свой риск. Но разве не интересно действительно рискнуть? Я не прошу гигантских капиталовложений. Я уверена, что вы сможете распространить эти деньги. И я знаю, что они будут работать. Я знаю это. — Казалось, что слова Харриет повторялись насмешливым эхом в роскошной тишине.

Потом заговорил Робин:

— Скажите, какой вы видите стратегию нашего финансирования?

— Выпуск акций на рынок некотируемых ценных бумаг при Лондонской фондовой бирже на три или четыре года.

Они одобрили. Это выглядело достаточно престижно.

Мартин еще раз сверился со своими часами. Встреча подошла к концу, но решения еще не было принято. Харриет резко поднялась, так, чтобы выглядело, будто она сама контролирует окончание игры.

— Спасибо за то, что вы уделили мне время. Я надеюсь, что вы решите в мою пользу, мистер Лендуит. «Пикокс» может хорошо работать на нас обоих.

Он поднял на нее глаза, это был странный, косой взгляд. Вместе с этим взглядом в комнате изменилась атмосфера. Было холодно и прозрачно, а теперь стало теплее, как будто толстый бархат штор немного раздвинулся. Она поняла, что Мартин Лендуит закончил свое ознакомление с ее инвестиционным потенциалом. Сейчас он изучал ее как женщину. Его глаза проделали путь от ее губ до груди.

Такое упорное и свидетельствующее о большом опыте внимание могло бы возмутить ее, однако она с удивлением обнаружила, что этого не произошло. Она дала ему возможность рассматривать, для чего даже распрямила плечи и подняла выше голову.

«Если он хочет играть в такую игру, — подумала она, — я могу и это. Я могу играть во все, во что он только захочет за хорошую ставку». Сознание того, на что она может пойти ради «Головоломки», не потрясло ее.

Она почувствовала себя заряженной этим скорее, чем если бы искусные и сверхделикатные пальцы Мартина Лендуита уже исследовали ее. Но это было еще и осознание своей собственной свободы. Она будет делать с собой то, что она сама захочет, и именно это взволновало ее, а не то, что Мартин Лендуит может сделать или сделает.

Робин тоже заметил через темное деловое платье тень, пробежавшую по Харриет. Все трое ступили на новую почву. Харриет смотрела то на отца, то на сына, прямо встречая их взгляды. «Забавно, — подумала она, — они закончили или продолжают работать вместе?»

— Спасибо, что вы пришли, мисс Пикок, — негромко сказал Мартин. — Мы рассмотрим ваше предложение.

Робин прикоснулся к ее локтю, проводил через двойные двери, а потом вниз по лестнице в обитый панелями холл. Там стоял запах гвоздик, исходящий от выставки цветов, которую Харриет не заметила, когда поднималась наверх. Она вдыхала его с огромным удовольствием. Теперь, когда она освободилась от напряжения встречи, у нее было легко на душе, и Робин стал частью этой легкости. Когда он улыбнулся ей, они выглядели почти как ребята-заговорщики, освободившиеся от подавляющего их общества взрослых. Они пожали друг другу руки, все еще улыбаясь.

— Постарайтесь прийти на Ярмарку, — повторила Харриет.

— Я постараюсь для вас, — ответил он.

Харриет не была уверена, что он имеет в виду — Ярмарку или свое влияние на отца, чтобы он поддержал «Головоломку». Она спустилась по ступенькам на улицу, зная, что он провожает ее взглядом.

Приятное ощущение силы и здоровья покинуло ее сразу же за углом. К тому времени она уже вернулась из лоснящегося, покрытого налетом старины дома Лендуитов в реальный мир. В этом реальном мире не было чиппендейловских шкафов в китайском стиле, шелковых ковров и свободных такси тоже. Время приближалось к ланчу, и в каждом проезжающем такси сидели люди, по одному или парочками, направляющиеся в клубы или рестораны. Все остальные в реальном мире находились на тротуаре вместе с Харриет, толкающиеся в тесноте.

Она постояла столько, сколько было достаточно для того, чтобы оглянуться на оштукатуренный фасад. Ей было интересно, что сейчас делают отец и сын за высокими, сверкающими окнами. Она сомневалась в том, что они изучают план, который она оставила им. Она не подумала даже о том, что они вежливо соглашаются друг с другом, что их посетитель был, к сожалению, плоскогрудым.

Она представила их в туалетной комнате, оформленной красным деревом и серебром, причесывающих расческой из слоновой кости свои великолепные волосы и готовых разделить ланч с такими же богатыми людьми в модном ресторане.

Все представленное не вызвало у нее улыбки.

— Самодовольное дерьмо, — пробормотала Харриет, — я ненавижу вас.

Однако она произнесла это чисто механически. Она не настолько ненавидела их, чтобы не стремиться объединиться с ними.

Такси все еще не было, а Харриет должны была встретиться с Джейн через пять минут у главного входа в выставочный зал Эрлз-Корт. Они собирались вместе поработать на стенде. Было ясно, что здесь не поймать такси до конца дня.

Харриет подняла свой тяжелый чемодан и нырнула в метро.

— Харриет? Где ты была? Они не пускают меня на выставку без пропуска.

Харриет была разгоряченная, взволнованная и виноватая. Джейн, преданная Джейн, освободилась из школы на вторую половину дня для того, чтобы помочь ей, а она заставила ее прождать сорок пять минут. Она извинилась, задыхаясь, помахала пропуском перед контролером, и они вошли в зал. Она взяла Джейн за руку и потащила ее вперед.

— Я виновата, я так виновата. В «Лендуит Эссоушиэйтс» потребовалось больше времени, и там нет такси. Я думала, что никогда не попаду сюда.

Они полубежали, полуспотыкались вдоль длинного прохода, по обе стороны которого располагались стенды с гигантскими вставшими на дыбы плюшевыми медведями, с рядами кукол, улыбающихся сладкими, зовущими улыбками, и грохотом и жужжанием механических игрушек, сливающимся и умножающимся. Тусклое пространство над головами под крышей было заполнено шумом от сверления, пиления и ударов молотков при последних приготовлениях.

— Потише. Успокойся, — приказала ей Джейн.

Однако Харриет тащила ее еще быстрее. Наконец они добрались до голого прямоугольного пространства с беспорядочно сваленными в центре ящиками. Харриет посмотрела на ярлык, потом на номера на раме стенда, а затем снова вернулась к ярлыку.

— Это он, — сказала она. — Это наш.

Она не могла скрыть своего разочарования. Место было голым, пыльным и негостеприимным.

— Тут даже гигантский мишка не поможет, — сказала Джейн.

Две молодые женщины в красно-белых костюмах дамы червей с интересом наблюдали за ними с полностью, по-видимому, законченной экспозиции, расположенной напротив через проход.

— Давай! Нам бы лучше поскорее начать.

Казалось невероятным, что они смогут сделать стенд хоть на что-то похожим. Потом, когда Харриет разматывала парашютный шелк и драпировала складки вокруг картонных стен, ей казалось, что она видит скрытую улыбку дамы червей. Если бы не Джейн, она бы сдалась даже в этот последний момент и убежала бы из этого выставочного зала и от самой «Головоломки».

Но Джейн подняла брови, как две дробные черты, подтянула уголки губ, высказала свое мнение о дамах с такой великолепной краткостью, что Харриет рассмеялась и вместо того, чтобы бежать, вскарабкалась на стремянку с канцелярским пистолетом для скрепок в руке.

— Как у тебя прошло сегодня утром? — спросила Джейн с ртом, полным кнопок.

Харриет сидела на лестнице, широко размахивая рукой из стороны в сторону:

— Самая гладкая пара дельцов, которую я когда-либо видела. Они думают.

Джейн вернулась к своим кнопкам. Казалось, пришел дикий оптимизм вместе с прототипами, отпечатанными глянцевыми листовками и складками чистого парашютного шелка, а также вместе с двумя гладкими дельцами, согласившимися подумать о дальнейшем финансировании. Джейн была уверена, что Харриет беспечно потратила все свои деньги. Если бы она была в таком положении, то она была бы слишком испугана, для того чтобы быть увлеченной созданием белых складок на подвешенной ткани. «Дело в том, — размышляла Джейн, — что я не предприниматель».

Если бы она была на месте Харриет, то тогда, наверное, Харриет терпеливо ждала бы ее на ступеньках, а она бы приехала с горящими глазами и щеками, полная энергии, и все повернулись бы и посмотрели на нее. Этот образ ни в малейшей степени не привлекал Джейн. Даже изучение «Над пропастью во ржи» с непослушными четвероклассниками было для нее более привлекательным, даже соединение скрепками черного поливинилхлорида до тех пор, пока не начнут кровоточить пальцы.

Работа не прекращалась до конца дня. Были сделаны черные блестящие столбы и пышные белые облака. Воздух в зале циркулировал достаточно быстро, чтобы заставить облака двигаться. И было достаточно тепло, чтобы складки могли красиво ниспадать вниз. Дамы червей перестали зевать и самодовольно ухмыляться. Они откровенно наблюдали за ними до самого ухода.

Неприятность с Харриет и Джейн случилась только тогда, когда они распаковали раскрашенные блоки из полистирола, из которых собирались солнечные лучи. Блоки были выполнены неправильных размеров и не собирались вместе. Конструкция покосилась, и вместо ровных выставочных полок образовались наклонные поверхности.

Харриет прижала костяшки пальцев к зубам. Она закрыла глаза и открыла их снова, однако наклон не пропал, а стал, казалось, еще более явным.

— Я не могу поверить в это, — прошептала она. — Нам надо достать пилу и отпилить блоки с одного угла, для того чтобы выровнять конструкцию.

Джейн понимала, что Харриет сдерживает свой испуг и близка к тому, чтобы дать ему излиться. Она направилась к выставочному бару, в это время заполненному посетителями, которые уже закончили оформление своих стендов и шумно приветствовали друг друга. Она проложила себе дорогу через них, купила два пластиковых стаканчика джина, вернулась к Харриет и вложила один из них ей в руку.

— Давай сначала выпьем, а потом будем решать проблему, — скомандовала она.

— Я не знаю, как ее решать, — простонала Харриет.

Еще до того, как они допили джин, заехала Дженни по дороге домой из своего издательства. Она бросила взгляд на кривую кучу раскрашенного полистирола.

— О, Боже, — прошептала она.

— Мы собираемся обрезать блоки, чтобы они встали ровно, — объяснила ей Харриет.

Дженни была практичным человеком.

— Резать нельзя ни в коем случае. Вы никогда не сможете обрезать их ровно и будете резать их снова и снова, пока эти блоки не превратятся в спичечные коробки. Вы должны это чем-нибудь подпереть.

Она огляделась по сторонам, а потом задрала голову на звук пилы.

— Попробуем так.

Через пять минут она вернулась с охапкой грубых деревянных клиньев.

Это была противная работа, однако через час солнечные лучи стояли ровно. Доски «Головоломки» и коробки с яркими солнечными лучами нужно было уравновесить очень аккуратно, и они тоже легли ровно.

— Теперь последние штрихи, — скомандовала Харриет.

Она расставила взятые в аренду черные складные столы и по обе стороны от них — стулья. После этого оставалось распаковать коробки с листовками, информационными и рекламными материалами и отпечатанными книгами заказов.

Она работали молча, потому что было уже десять часов вечера, они устали и были голодны. Но они были не настолько усталы, чтобы не заметить, что все другие, последние тянущиеся к выходу и гостиничным постелям экспоненты, останавливались, чтобы посмотреть на стенд «Головоломки».

Наконец, работа была сделана.

Они отступили на шаг и, стоя плечом к плечу, восхищались делом своих рук. Их руки и спины болели, а лица были запыленными. Харриет закончила внимательный осмотр.

— Все в порядке, — медленно сказала она. — Фактически, это даже больше, чем все в порядке.

— Это чертовски блестяще, — поправила ее Дженни, — если только никто не будет дышать на это солнечное сооружение.

Джейн засунула руки в карманы своего рабочего халата.

— Я пойду возьму еще выпить. Мы заслужили это.

Она пошла в бар, но быстро вернулась с сообщением, что он уже закрыт.

— Это все, что я смогла получить из автомата, — она достала три банки с апельсиновой водой и три пакета с бутербродами.

Они уселись на краю стенда, очень аккуратно, чтобы не повредить своей работы.

— Спасибо, — сказала Харриет.

Она чувствовала себя грязной и опустошенной, но была полна надежд. Завтра она сможет показать «Головоломку». Завтрашний день все решит.

— Спасибо, что вы здесь. Вы сделали, кажется, все, что только возможно.

Джейн наклонила голову, так что ее толстая коса коснулась щеки Харриет.

— Ты делаешь то, что я даже не смогла бы и начать делать.

«И не стала бы начинать делать», — безмолвно продолжила за нее Харриет.

— Но я желаю тебе удачи.

То, что этот деловой мир был столь далек от того, на что надеялась или во что искренне верила Джейн, делало ее наилучшие пожелания, казалось, еще более ценными. Она сразу вспомнила Крит, размышляя о том, что даже несмотря на то, что их цели изменились, узы дружбы не прервались.

Джейн кивнула в сторону белых облаков и блестящих коробок, в которых заключался сейчас весь скромный капитал Харриет.

— Ты помнишь, что я сказала по поводу денег? Они тебе нужны?

Они были нужны Харриет, но она не хотела брать их. До тех пор, пока она не будет уверена в том, что они не пропадут…

— У меня есть достаточно для начала, — сказала она решительно, — а после этого посмотрим.

Дженни откинулась на спинку, вытянув перед собой ноги, и подняла банку фанты.

— А у меня тоже есть хорошие новости. Я снова беременна. — Их возглас заставил всех последних экспонентов Ярмарки игрушек вновь повернуться к ним. Лицо Дженни светилось. — Это произошло совсем недавно, но это случилось, и я чувствую себя так, как будто вновь взошло солнце. До этого было так темно.

Они наклонились к ней так, чтобы можно было положить руки на ее плечи. Джейн тоже подняла свою банку с фантой и произнесла тост:

— Выпьем за оба ваших проекта, — сказала она, — пусть они оба растут и процветают. Харриет, Дженни.

Если ей и недоставало своего собственного проекта, то лицо Джейн не показало этого. Они выпили, а потом стали есть черствые бутерброды, и их оптимизм превратил еду в праздник.

Через несколько дней после этих событий Мартин Лендуит позвонил Харриет. Она была в магазине и, отвернувшись от кассы, прижала трубку к уху.

— Харриет Пикок слушает.

Она слышала, как Мартин сказал, что «Лендуит Эссоушиэйтс» полагает, что они могут помочь ей. Если она имеет желание встретиться с ними еще раз, то они могут обсудить все возможности более детально.

Харриет такое желание имела. Когда она положила трубку, Карен спросила ее с другой стороны прилавка:

— Хорошие новости?

— Наилучшие из возможных. Все должно быть отлично.

Тревога, как камень, упала с ее сердца. С их поддержкой она сможет изготовить столько игр, сколько необходимо, чтобы удовлетворить уже полученные заявки. А с капиталом она сможет создать «Головоломке» такие условия продажи, что она принесет ей необходимые заказы. С помощью Лендуитов она сможет укрепить свой карточный домик.

Внутри нее ключом била энергия. Это произойдет, раз уж началось, уже необычайно скоро.

Потом была встреча в офисе Мартина. На этот раз, к облегчению Харриет, не было трескотни в якобы деловом стиле Робина даже тогда, когда Мартин сказал, что именно энтузиазм его сына в отношении ее проекта повлиял на его собственное решение, и благодаря этому энтузиазму фирма «Пикокс» в будущем будет особой заботой Робина. Харриет понимала, что это, возможно, испытание для Робина, его первая возможность заработать свой собственный кусок. Ей понравилась эта идея, так как она полагала, что с одним Робином будет легче иметь дело, чем с тем же Робином, тесно связанным со своим отцом.

Были еще обязательные требования. Как Харриет уже поняла, ей придется взять бухгалтера. Мартин предложил, чтобы она взяла самого хорошего бухгалтера и устроила ему встречу с Робином. Еще одним условием соглашения было то, что она также должна взять технического директора, который будет отвечать за производство и оставит Харриет свободной, для того чтобы она посвятила себя маркетингу, продаже и рекламной деятельности.

— Я могу делать и то и другое, — предложила Харриет.

Она не хотела, чтобы ее новое дитя обнимал человек со стороны.

— Я так не думаю, — не согласился Мартин.

Харриет бросила взгляд на Робина, а потом согласилась с этим условием. Она найдет кого-нибудь еще для работы с мистером Джепсоном и «Мидленд Пластикс». А затем, пододвинув к себе тонкую папочку, Мартин описал схему их будущего соглашения.

«Лендуит Эссоушиэйтс» согласна инвестировать сумму в сто двадцать тысяч фунтов стерлингов в фирму «Пикокс» для производства и продажи игры «Головоломка».

А в ответ…

Харриет сидела неподвижно, внимая каждой клеткой своего организма. За инвестирование «Лендуит Эссоушиэйтс» будет контролировать тридцать пять процентов компании, а Робин Лендуит получит место в совете. Харриет также будет иметь тридцать пять процентов, а баланс будет делиться между ведущим персоналом и остальными директорами. Бухгалтер и технический эксперт также будут иметь места в совете, а пятого директора Харриет может назначить сама. Мартин поднял на нее глаза.

Она подумала о Саймоне, однако она понимала, что он просто отшатнется от такого предложения. Потом она вспомнила Кэт, незаметно наблюдавшую за работой на стенде «Головоломки».

— Моя мать, — тотчас предложила Харриет.

Мартин кивнул.

— Десять процентов для персонала, остальное для семейных инвестиций.

Его мягкая манера убаюкивала ее. Харриет сдвинулась на край стула.

— Со дня выпуска акций в течение трех лет работа компании будет оцениваться на основе вашего бизнес-плана. Доля наших привилегированных акций по отношению к вашему собственному вкладу будет соответственно отрегулирована.

«Если я поняла правильно, — перевела про себя Харриет, — то я получу больший процент в компании. Если нет, то Лендуит получит больше». Не требовалось больших усилий для того, чтобы усвоить предложенные условия, но Харриет пододвинула к себе блокнот, казалось, для того, чтобы выдать им соответствующие соображения. Харриет не пугал размах всего дела. Он даже прибавлял ей уверенности. «Если Лендуиты доверяют мне до такой степени, — размышляла она, — то я могу доверять самой себе даже еще больше». Получив деньги, она создаст лицо «Пикокс».

— Это, по-видимому, вполне честно, — сказала она спокойно.

Она снова посмотрела на Робина. Его руки лежали на отцовском столе, и он улыбался ей. Ее содиректором будет Робин, а не его отец. Харриет ощущала невидимые нити, соединяющие ее с обоими мужчинами. Если бы ее внимание не было полностью поглощено связывающим их делом, то она могла бы увидеть, куда эти нити ведут и где они сильно натянутся, когда придет время.

Мартин перевернул страницу своих заметок. Конечно, там было еще много разных вопросов, но главные условия Харриет приняла. Кроме этих принятых ею условий больше никаких вопросов сегодня не будет.

В конце этой искусно проведенной встречи именно Мартин встал и пожал ей руку. Еще не было никаких подписей, документы и подписи будут сделаны позже. Но они ударили по рукам, они заключили соглашение. Робин собрал свои бумаги и прошел в свой кабинет. Харриет в этот момент показалось непостижимым, что он целовал ее, не говоря уж о том, что она была обезоружена его нежностью.

Мартин взглянул на сына, когда тот выходил из комнаты. Затем он проводил Харриет до лестничной площадки и остановился под мрачными, торжественными картинами.

— Нам хорошо будет работать вместе. Я возлагаю большие надежды на «Пикокс», — сказал Мартин Лендуит.

Эти слова были формальностью, но Харриет снова увидела его искоса скользнувший всезнающий взгляд. Он вновь оценивал ее привлекательность. Ее осмотрели и оценили.

Потом он сказал:

— Конечно, вы будете работать непосредственно с Робином. Это его проект, и он очень красноречиво отстаивал его. Но вы должны также знать, что ко мне всегда можно обратиться, если в этом возникнет необходимость.

И Харриет поняла, что ее передали из рук в руки. Не ее тело, так как Робин уже успел позаботиться, чтобы заполучить это себе, а ее знания, умение, ум. Ее будущее лицо. Харриет не сомневалась, что отец подарил ее сыну так же, как он дарил ему подарки и укорял за плохие поступки в течение всей жизни Робина.

Быстро и зло Харриет позволила себе представить это. Там, наверное, были игрушки и велосипеды, лошади и, наконец, автомобили, там, наверное, были угощения, путешествия и катание на лыжах, обучение теннису, крикету и дорогое образование. В ответ, потому что всегда все это было для Мартина аксиомой, Робин должен был упорно трудиться, хорошо себя вести и сиять, когда отец урезал его расходы. Приносить домой школьные награды, так как их от него ожидали, хотя награды были разными и, возможно, представляли собой то, что и она сама могла бы получить.

«Бедный Робин», — подумала она, и уголки ее рта дрогнули в легкой усмешке. Она высоко держала голову, глядя прямо на Мартина. Она была в достаточной степени реалисткой, чтобы не отрицать мысль о себе, как о предмете потребления, подаренном и принятом. Она не возражала также против умелого сексуального анализа, которому Мартин, видимо, подверг ее во время первого визита.

«Если это нужно сделать для «Головоломки», — подумала она, — то тогда я согласна».

Но сейчас она увидела, что в этом не было необходимости. Эта возможность была отвергнута прямо или косвенно в пользу сына. И теперь, когда они пожимали друг другу руки, в темно-карих глазах Мартина не было призывного огня. Харриет ощутила легкую тень сожаления. Мартин Лендуит был чрезвычайно привлекателен. Кого бы она хотела узнать, так это миссис Лендуит, жену и мать.

— Спасибо, — сдержанно ответила Харриет, отгоняя прочь свои мысли. — Я уверена, что мы будем успешно сотрудничать.

Выйдя на улицу, Харриет снова, как бы в первый раз, так же остро ощутила переход от дорогого уединения к напряженной реальности, и ее поразила мысль о том, что следовало бы отпраздновать это событие.

Было пять часов, конец дня. Бледный, зеленоватый цвет неба показывал, что уют ранней зимней темноты скоро уступит место вторгающейся бледности весенних вечеров. Она представила себе Джейн в густом, дымном собрании коллег и Дженни в ее офисе, в тени груды рукописей и версток. Чарли сидит на телефоне с засученными рукавами. Карен проверяет кассу в магазине, готовится выключить свет и запереть двери на ночь. Харриет чувствовала, что сегодня ей не подходит ни одна из этих ярких картин. Только не сегодня вечером.

Она направилась взять свою машину, а потом повела ее через Лондон на Сазерленд-авеню. Как это обычно бывало, движение по запутанному лабиринту городских улиц успокоило ее. Она оставила пежо с работающим двигателем возле винного магазина на ближайшем к Сазерленд-авеню углу. Вбежала в магазин и взяла из холодильника две бутылки французского шампанского. Когда она подъехала к дому, она взяла их подмышку и пошла через голубые ворота к крыльцу. Свет зажегся над ее головой, как только она нажала на звонок.

— Харриет! Кен, дорогой, это Харриет. Харриет, у тебя все в порядке?

Харриет, неуклюжая из-за шампанского, смеясь и толкаясь, обняла мать.

— Все прекрасно. Все изумительно. Я приехала с новостями, которые я хочу отметить, и я хочу сделать предложение.

Харриет втащила их в кухню, где Кен, сидя в рабочем халате, читал газету.

— Я не могу пить шампанское в таком виде, — запротестовал он.

— Пей, невзирая ни на что, — приказала, разливая, Харриет.

Она ощущала эйфорию, временно сменившую тяжесть тревоги.

— У меня есть тост. Мама, Кен, выпьем за «Пикокс».

Она резко подняла руку вверх, и серебристая пена побежала из бокала по ее пальцам.

— За «Пикокс», — повторили они.

— Так ты сделала это? — спросил Кен. — Получила деньги?

— Да.

Харриет готова была обнять и кухню — сосну, блестящие поверхности, кружки с цветами, и айлант за окном, и весь мир.

Кен выпил, незаинтересованно чмокнув губами, а Кэт только подержала бокал в руке. Ее взгляд был направлен на Харриет.

— Это большая ответственность для тебя. Особенно с такой игрой, как эта.

— Не только одна игра. Будут и другие, как только мы успешно запустим эту. Все будет расширяться, создавая целую империю. «Мы ограничены только небесами», — сказали они.

— Расскажи нам всю историю, — попросил Кен с проницательным выражением лица, означающим, что он сам стоит во главе дела и разбирается в таких вещах.

Харриет рассказала о предложениях Лендуитов.

— Они дают сто двадцать тысяч фунтов и получают первоначальные тридцать пять процентов в компании. Я имею равную долю на вложенные двадцать тысяч фунтов.

Это было одно из окончательных условий Мартина Лендуита. Это было знаком доверия, скорее всего символическим, который предложил Мартин.

На показ «Головоломки» на Ярмарке игрушек Харриет истратила почти все свои деньги до последнего пенни и смело смотрела в глаза Мартину Лендуиту. «Прекрасно, — сказала она ему. — Я справлюсь».

— Я собираюсь продать «Степпинг», — сообщила она сейчас Кэт и Кену. — Это наилучший способ получить свои деньги. И я смогу возвратить тебе твою ссуду, Кен.

Они оба пришли в ужас. Кэт с трудом выдохнула:

— Ты не можешь. Не раньше, чем пойдут твои дела. У тебя же ничего не будет.

Харриет подготовилась и к такой реакции. Она ободряюще улыбнулась:

— Я могу. Я должна вернуть деньги Кену до того, как я вступлю в новые обязанности. Я вложу оставшиеся деньги в «Пикокс» и оставлю немного на жизнь до тех пор, пока новый бизнес не начнет давать прибыль. «Степпинг» сейчас чего-то стоит, но я не смогу с ним и дальше как следует работать, если начну новый бизнес. Все будет очень хорошо, я обещаю это.

Она повторялась, пытаясь убедить Кэт, которая только отрицательно покачала головой. Харриет понимала, что затейливые названия и длительные разговоры об участии в акционерном капитале — это одно, в реальные покупатели — это другое, и, по мнению Кэт, значительно лучше.

— У тебя нет приличного дома, а теперь не будет и приличной работы.

«И мужа, чтобы ухаживать за тобой», — вложила в ее уста Харриет. Сама Кэт была защищена Кеном и его идеальным домом. Она настрадалась без этого достаточно долго, и было совершенно естественно, что она хотела такой же безопасности и для своей дочери.

Харриет нежно погладила плечо матери, глядя на серебряные волосы на ее голове. Она помнила лицо молодой девушки, которое видела проступающим через черты уже немолодой Кэт.

Она не испытывала страхов Кэт. Она знала, что судьба забросила ее вверх к головокружительно крутым вершинам, расходящимся во все стороны от нее, но она чувствовала под ногами твердую почву и была уверена, что сможет шагать без опаски по этому пути. Уверенность опьяняла ее. Чтобы ни говорила Кэт, у нее впереди будет настоящая работа. Ей не нужны ни дом, ни муж.

— Послушайте, — сказала она, — я еще не закончила рассказывать. Я хочу расплатиться с Кеном по приятной причине. Восемьдесят процентов новой компании будут принадлежать мне, персоналу и инвестирующей фирме. Таким образом, остается двадцать процентов для других инвесторов. Если вы, Кен и мама, захотите инвестировать меня снова, то мне это будет очень приятно. И если ты согласна, мама, то я хотела бы, чтобы ты вошла в совет. Ты была бы одним из пяти директоров.

Кэт покраснела.

— Я — директор компании?

А Кен только наклонился вперед, положив ладони на стол, заставленный бокалами с шампанским, про которое уже забыли.

— Я не знаю, дорогая, — неуверенно сказал он. — Кирпичи и цемент нужны всегда. Какая-то игра и куча процентов из воздуха — это нечто другое.

Кэт быстро взглянула на него.

— Кен, — взмолилась она.

— Все в порядке, — вставила Харриет.

— Теперь подождите обе. Харриет хорошо работала в своем маленьком магазине, я доволен доходом от этого капиталовложения. Она не подвела меня, но я знаю бизнес, и меня не привлекает новая идея. О каком количестве денег ты говоришь, Харриет?

— Десять тысяч фунтов.

Мартин Лендуит предполагал, что это будет приемлемое капиталовложение от семейных акционеров.

У Кена опустились уголки рта, и он отрицательно покачал головой.

— Слишком много для вложения в сумасшедшую идею.

— «Лендуит Эссоушиэйтс» готовится вложить в двадцать раз больше, — сухо заметила Харриет.

Прямой отказ Кена вызвал у нее раздражение, хотя она уже заранее была готова легко принять любое его решение.

— Ну и пожалуйста. Но я ведь не овца, чтобы следовать за ними.

— Кен, позволь мне сказать.

Румянец на щеках Кэт сконцентрировался в два пятна, проступивших на скулах.

— Я сама помогу ей. Если Харриет верит в свое новое дело и хочет, чтобы я участвовала в нем, тогда и я хочу этого. — Она повернулась к Харриет. — У меня есть деньги, чтобы вложить в дело. Это то, что оставила мне твоя тетя Дороти. Я их никогда не использовала и кое-что прибавила к ним за эти годы. Я дам тебе твои десять тысяч.

Она посмотрела в сторону, на Кена. Это было так редко, чтобы Кэт противоречила ему, но она всегда бывала такой решительной, когда дело касалось Харриет. Харриет вспомнила о предложении Джейн. Она подумала, несколько сомневаясь, что она хочет рискнуть деньгами своей матери там, где откажутся ее друзья. Однако у Кэт был муж, заботящийся о ней, а Джейн была одна.

К явному облегчению Кэт, Кен только хлопнул руками по столу.

— Это твои деньги. Я не собираюсь спорить с тобой. Кэт, если ты хочешь спустить их в канализацию, то это твое собственное дело.

А потом он подмигнул Харриет. «Он принял решение, — подумала Харриет, — и теперь он готов быть великодушным». Она знала также, что десять тысяч фунтов не такая уж большая сумма для ее процветающего отчима.

— Вы не спустите их в канализацию, — сказала она звонко. — Я обещаю это. Это хорошее капиталовложение. Спасибо, мама. Спасибо за доверие.

Тихо, как будто несколько пораженная тем, что она обещала, Кэт сказала:

— Кроме того, я хотела бы сделать это и ради Саймона тоже. А как насчет Саймона, Харриет?

— Сейчас он не получит ничего. Пока еще нечего получать. Когда придет время, он получит справедливую долю.

— Я знаю, ты сделаешь все правильно, — произнесла Кэт.

— Итак, я предлагаю десять процентов тебе, мама, и по пять процентов Кену и Лизе. Конечно, если ты хочешь включить их.

Кэт была довольна:

— Конечно, мне это нравится.

Харриет протянула руку:

— По рукам.

Все трое ударили по рукам.

— Выпейте ваше шампанское, — приказала Харриет. — Думаю, что это следует отметить.

Они оставили вторую бутылку шампанского до возвращения Лизы. Она пришла немного позже, раздраженная дневными делами и часом пик, надутая и хорошенькая в своей теплой ярко-красной куртке. Ее глаза устремились на бутылку и бокалы.

— Что происходит, мама? Вы выиграли в почтовый тотализатор?

— Харриет получила большой заем для нового дела.

Выражение лица Кэт представляло собой смесь различных чувств.

Она гордилась Харриет и тревожилась за нее, но она всегда сознавала существование старого соперничества между ее дочерьми и никогда не перехваливала одну перед другой. Она также страстно желала, чтобы все было хорошо, как она всегда неуверенно говорила себе. Не должно быть ссор сегодня вечером, да и, вообще, никогда, если только это возможно. Когда Харриет наблюдала за этим маленьким сражением внутри матери, она возмущалась, но и любила ее за это еще больше.

— Это повод для того, чтобы выпить. — Лиза поставила бокал, чтобы его наполнили.

— Мы собираемся стать акционерами. Разве это не прекрасно?

Лиза подняла на сестру брови, и Харриет разъяснила ей договоренность.

— Мне? — радостно воскликнула Лиза. — Наконец-то и я стану отвратительным капиталистом.

— Благодаря маме. Но теперь ты больше не сможешь покупать себе одежду по себестоимости в «Степпинг».

Лиза взглянула на нее:

— Успехов, успехов всем нам. Приготовить мне парадный обед? Ты останешься?

Харриет унаследовала от Кэт не слишком большую любовь к кухне. А Кен и Лиза были кулинарами.

— Только на этот вечер. — Никаких покушений на территорию Лизы. — Мне бы хотелось пообедать.

Лиза весело трещала и напевала над плитой, а Харриет накрывала круглый стол в столовой. Кэт нашла в шкафу новые розовые свечи и вставила их в стеклянные подсвечники, а Кэн спустился вниз в свежей рубашке и зеленом кардигане с обтянутыми кожей пуговицами.

Свет свечей дрожал и создавал уют, а они, когда сели обедать, почувствовали, что они — семья, сидящая вокруг стола.

После того, как поели, Кэт протянула руку, чтобы сказать что-то важное. Остальные трое после веселых протестов послушно успокоились.

— Я просто хочу сказать, Харриет, что бы ни случилось, не перебивайте меня, что бы ни случилось, а я не столь прозорлива, как ты, и поэтому не могу предсказать, что произойдет, что бы ни было, я хочу, чтобы ты знала, что мы все на твоей стороне. Мы все с тобой. Кен, Лиза, это так? Если что-то произойдет, мы сможем помочь тебе, дорогая, тебе надо только попросить.

И Кен поднял бокал, наполненный теперь праздничным шампанским из его собственного подвала, и прокричал:

— Все так, дорогая. Я полностью за то, что сказала Кэт.

— И я, — глаза Лизы сверкали, и ее красная губная помада очень подходила к качающимся красным пластиковым шарикам в ее серьгах.

Они пили вместе, Тротты и Пикок.

— Спасибо вам, — просто сказала Харриет.

Она подумала о том, что она счастлива. У нее есть друзья и семья, и ей больше ничего не нужно.

Саймон был болен, это была, как всегда, его грудная клетка, а в течение нескольких дней он был просто не в состоянии вставать с кровати. Однако ему приходилось ненадолго выходить в кухню, чтобы приготовить себе хоть какую-нибудь еду, которой ему не хотелось, а зачастую он был не в состоянии съесть и ее. Но когда он проснулся сегодня утром, он почувствовал себя лучше и ощутил прилив сил, и поэтому встал, надел нижнюю рубашку, теплые брюки и поверх всего халат.

Был конец июня, и хотя из окна спальни Саймон мог видеть солнечный свет и цветы в садиках своих соседей, его собственный дом, казалось, все еще хранил зимний холод.

Однако еще более вероятно, подумал он, что просто холод был у него внутри. А, вообщем-то, это не имело значения.

Он спустился вниз и приготовил себе чашку чая, а затем сел в кухонное кресло и рассеянно слушал, как тикают в прихожей дедовские часы. Он так сжился с молчанием своего дома, что оно стало как бы спутником его изменяющегося настроения. Сегодня было доброе настроение, и потому услышанный им стук в парадную дверь был нежеланным вдвойне.

Саймон замер в ожидании, что стук прекратится. Иногда к его дверям действительно подходили люди, которых он считал назойливыми благодетелями. Они обычно быстро прекращали стучать и уходили. Но этот стук был более настойчивым, чем обычно, более громким и энергичным. Наконец, с некоторой долей надежды, что это, может быть, Харриет, Саймон с трудом поднялся с кресла и пошел, еле волоча ноги, по коридору к парадной двери.

На ступеньках стоял молодой человек, которого он никогда раньше не видел. У него была короткая стрижка, и от этого он выглядел агрессивным; на нем были джинсы и куртка с какой-то эмблемой или надписью на груди и рукавах. Саймону показалось нелепым, что у него в левой руке был портфель. Он резко протянул Саймону свою правую руку, и когда Саймон не взял ее, она повисла между ними, словно обвиняя.

— Привет!

У молодого человека была широкая, дружелюбная улыбка. Саймон подумал, что он, возможно, агент по продаже движимого и недвижимого имущества или представитель фирмы, занимающейся постройкой частных домов. Он должен избавиться от этого человека как можно быстрее.

— Барри Бакан.

Только когда молодой человек увидел, что его имя ничего не говорит Саймону, он уточнил — из газеты «Мэйл». «Мидлэнд Мэйл» была популярной местной газетой, которая обслуживала целый городской район. Саймон, по крайней мере, слышал об этой газете, хотя никогда не читал ее.

— Боюсь, что вы ошиблись домом. — Он начал закрывать дверь, но бедро и плечо Бакана мешали.

— Я так не думаю. — Незваный гость все еще улыбался. — Ведь вы — мистер Саймон Арчер, не так ли? Лейтенант Арчер, который служил в Королевской артиллерии?

Удивление пробило оборону Саймона. Он отступил от двери, и через секунду Барри был внутри его дома. Он потер ладонью плоскую макушку своей головы, а затем стряхнул невидимую пыль с рукавов своей куртки, словно хотел найти какое-нибудь полезное занятие своей непожатой руке перед тем, как положить ее туда, где ей и надлежало быть, — в карман джинсов.

— Прекрасно. Большое спасибо. Простите, что появился нежданно-негаданно, без предупреждения, но вашего имени нет в телефонном справочнике, не так ли?

— Что вам угодно? — только и смог проговорить Саймон.

— Да просто поболтать о том о сем, выяснить кое-какие биографические данные, получить некоторые объяснения, ну и все такое прочее. Видите ли, эта великолепная история. Получится большая газетная статья. Это будет сенсация для местных жителей. Не пройти ли нам туда, Саймон? — Барри кивнул на проход в кухню, где было немного светлее.

Саймон потуже запахнул халат на груди, сердце его колотилось. Он испугался этого хорька, который что-то разнюхивал в его норе. Он знал, что есть такие люди на свете, как этот тип, конечно же, они есть, но не здесь, где он был защищен.

— Поболтать? О чем? Это, должно быть, ошибка. Никакой истории здесь быть не может. — Это прозвучало неубедительно и глупо, и он сам почувствовал это.

Барри выглядел изумленным:

— Конечно, есть. Это «Мейзу». Это не обычная пустая болтовня для сенсации. Это настоящая человеческая история, не так ли?

— Я ничего не знаю о «Мейзу». Я никогда не слышал об этом. Это ошибка.

Но как только он произнес это слово, возникло смутное воспоминание, которое смешалось с мрачным предчувствием и опасением. Не он, а этот парень, этот хорек, был прав. Это могло быть историей. И он испугался, что частью этой истории была невидимая связь между этим посетителем и голодной дочерью Кэт Пикок.

Репортер подтолкнул Саймона в его собственную кухню, усадил на стул и вынул записную книжку и бумаги из своего портфеля. Из пачки бумаг он выбрал несколько плотных страниц желтоватого цвета и передал их Саймону.

— Вот, пожалуйста, «Мейзу». Самое модное увлечение этого года, если верить сообщению для прессы. Теперь поправьте меня, когда я буду не прав. Ведь вы тот самый военнопленный, не так ли?

Саймон стал читать. Его предчувствия полностью подтвердились. Опубликованный материал содержал сообщение о японских палачах и британском офицере, который не сошел с ума только благодаря числовой игре.

Там также сообщалось, что игра находилась в забвении в течение сорока лет и была вновь открыта фирмой «Пикокс». О последнем было упомянуто вскользь, как о чем-то незначительном. Заканчивалось все словами, что игра была спасена и запущена в производство, и, таким образом, все могут насладиться ее загадочностью и простотой. Доска была точной копией оригинала, сделанного в лагере военнопленных, как бы отдавая этим дань смелости и мастерству английского офицера. Ниже были приведены фотографии игры. Сходство с доской от упаковочного ящика, которую подарил Саймон, было достаточно полным.

Харриет Пикок сделала хорошее дело. Но вот только не совсем хорошее, недостаточно хорошее. Она изменила имя офицера, однако либо из-за невольной оплошности, либо, что более вероятно, сознательно, сохранила настоящее звание офицера и его полк настолько точно, насколько это было возможно.

Только горсточка офицеров, сослуживцев Саймона, осталась в живых после лагеря и всех последующих лет. Харриет едва ли понимала, как мало их осталось.

Хватило всего нескольких часов работы в архиве с документами полка, чтобы удалось выявить всех этих людей. Для энергичного журналиста, для такого проницательного молодого человека не составило большого труда найти именно того человека. Не важно, кто сделал это, — сам Барри Бакан или один из его знакомых местных жителей, который продал информацию.

Это не имело значения. Он уже был здесь, у Саймона, в самом его убежище. Саймон изучал последние слова на толстой желтоватой бумаге.

— Это правдивая история. «Мейзу» — японское слово, означающее путаницу или лабиринт.

Саймон аккуратно сложил бумагу по старым сгибам и швырнул ее через стол Барри Бакану.

— Все верно?

— Интересно, — подумал Саймон, — что хорьки делают со своей добычей, когда схватят ее?

В любом случае он может не отвечать. Барри кивнул в знак того, что он удовлетворен.

— Вас ждет осада лихих ребят-репортеров, — сказал он с явным знанием мира этих лихих ребят. Он открыл блокнот.

Губы и язык Саймона пересохли, но он заставил себя холодно ответить:

— Это вполне законно. Больше сказать нечего, кроме того, что вы уже узнали.

Это Барри Бакану было безразлично. Более того, для него это был газетный материал — чем скандальнее, тем лучше. Саймону вдруг пришло в голову, что, возможно, Харриет слишком уж хорошо выполнила работу. Вероятно, она сделала завесу столь тонкой для того, чтобы молодые люди вроде этого могли разыскать его и можно было бы продать побольше «Мейзу».

Саймон поднялся:

— Я хотел бы, чтобы вы сейчас же ушли. Я не приглашал вас в свой дом и не давал вам разрешения заходить сюда. Если вы не уйдете, то мне придется вызвать полицию.

— Спокойно, — Барри все еще ухмылялся. — Я понял, что это потрясло вас, и сожалею об этом. Может быть, мне поставить для вас чайник или сделать что-нибудь еще?

Саймон сжал спинку стула.

— Сейчас же убирайтесь!

Барри начал собирать свои бумаги.

Саймон указал на сообщение для печати Харриет:

— Захватите и это с собой.

К его великому облегчению, репортер действительно уходил. Его массивная фигура удалялась по коридору, а затем уже от парадной двери послышался его глухой голос, в котором прозвучали веселые нотки:

— Все, что я только смогу сделать для вас, Саймон… Ну, вы знаете, где меня найти.

Раздался грохот, и, наконец, дверь с шумом захлопнулась.

Барри шел по тропинке, чувствуя облегчение от того, что вышел на свет, и снова наслаждался июньским солнцем и свежим воздухом. «Ну и местечко», — подумал он. Ему было жалко бедного старого чудака в его грязном халате. Не важно, что он мало сказал. Это был тот человек, который и был нужен, а Барри был тот человек, который его нашел. Этого было достаточно.

Он может написать хороший рассказ о том, как он сидит один-одинешенек в своей кухне, в то время как «Мейзу» катится из магазина в магазин, делая какого-то жирного кота еще жирнее. Немножко пафоса, чуть-чуть беспокойства о стариках и хорошая история о войне. Это заставило бы Благотворительный центр Страстной пятницы развернуться.

Барри не волновала ни судьба «Мейзу», ни название игры. Ему понравилась сама история. Он был уверен, что «Экспресс» тоже проявит интерес к этой истории. Он сам им позвонит. Он насвистывал, садясь в свой «гольф» и уже позабыв о минутном сочувствии к этому бедному старому чудаку. Стоило потратить усилия, чтобы выследить его.

А Саймон все еще сидел за кухонным столом. Руки и ноги у него дрожали, а шея казалась слишком хрупкой, чтобы выдержать вес его головы. Он продолжал смотреть на то место, где лежали желтоватые страницы. Там лежал лист бумаги, запачканный маслом, значит на последнем листе, положенном в портфель Барри, будет полупрозрачное жирное пятно. Конечно, это были не единственные листы. Саймон мог представить себе, как, вообще, работает пресса. Слова будут размножать, снимут копии, сделают дубликаты; описание его жизни, умело сделанное Харриет, разошлют тысячам разных людей.

Саймон мог представить себе хрустящие плотные пачки желтоватых страниц и вскрываемые кремовые конверты. Он встал, задев за стул. Он подхватил со стола промасленную бумагу, скатал ее в шарик, а затем отодвинул с глаз долой все, к чему могли прикоснуться страницы Харриет. Но тогда пространство в середине загроможденного стола уставилось на него, как будто проницательный глаз. Охваченный паническим ужасом от этого пристального взгляда Саймон выбежал в коридор. А там другой глаз наблюдал за ним — циферблат дедушкиных часов. И теперь повсюду вокруг него были, казалось, всезнающие глаза: в темных углах, за дверью и даже в самих стенах.

Саймон запер верхние и нижние засовы на парадной двери, хотя и понимал, что это было слишком поздно. Он поднялся наверх, будучи как бы сосредоточением всех глаз. В спальне он задернул шторы от солнца, лег на кровать, натянул на себя одеяло и заскрежетал при этом зубами.

1983 год

В теплом воздухе рождественская елка распространяла аромат предвкушения и торжества. Харриет остановилась, чтобы вдохнуть его, восхищаясь морозным сверканием украшений.

— Как из дома моделей, не хуже.

Огоньки были крошечными белыми точками, шары были сделаны из полупрозрачного стекла, а на посеребренные ветки были надеты банты из белых лент. Здесь не было красных и зеленых блесток, пластиковых фонариков и таких ватных шариков, какие Кэт каждый год покупала для елки, стоящей под неудобным углом к лестнице на Сандерленд-авеню. Харриет заказала рождественскую елку для «Пикокс» по телефону, и этот заказ материализовался сегодня утром из фургона с надписью «Оформление интерьеров на все случаи жизни». Харриет радовалась, когда видела, что хорошие люди хорошо делают работу. «Если бы я давала большой прием, — размышляла Харриет, — действительно большой праздник фирмы, то я пригласила бы «Оформление интерьеров на все случаи жизни» для его организации».

— Она такая красивая, — сказала Карен.

Ее стол располагался с противоположной стороны приемной. Она сидела под прямым углом к бледной светлой деревянной поверхности с гигантским изображением эмблемы «Пикокс», украшенной веером из перьев, которая висела на стене позади нее. С одного конца ее стола располагалась рождественская композиция из плюща, остролиста и рождественских роз, поставленная той же фирмой, что и елка. Харриет подошла проверить ее, прикоснулась к вощеным завиткам листьев остролиста и шишечкам тычинок, окруженных лепестками цвета слоновой кости и оставляющих следы на кончиках пальцев.

— Это так, — согласилась Харриет.

— Я люблю Рождество, — сказала Карен, — я говорю себе: ты уже взрослая, чтобы так радоваться, но все равно каждый год это бывает.

Она бросила быстрый взгляд на Харриет перед тем, как начать беседу. Обычно Харриет была слишком занята для непринужденных бесед, а когда это бывало, ей не нравилось, что у других есть свободное время. Карен не осуждала ее за это, она понимала, что Харриет работает, не жалея себя, и это заставляло Карен относится к ней с большой предупредительностью.

«В любом случае, она босс», — говорила Карен Саре, секретарю Харриет, когда они обсуждали эту тему.

Сейчас Харриет улыбнулась Карен.

— Я знаю, я тоже.

Она оглядела все вокруг — от острых линий веера из перьев на бледной стене до аккуратного рабочего места Карен возле коммутатора и дальше до поблескивающей елки. Она вздохнула:

— Этот офис — подарок мне к Рождеству. Я еще не верю, что мы здесь.

Они уже находились в новом офисе в течение месяца. Харриет была горда. Хотя помещение не было сверхроскошным, оно было заново отремонтировано и располагалось в Сохо. Весь пол закрывал подходящий по цвету новый ковер, тяжелые двери были плотно подогнаны, и, таким образом, разговоры, которые велись за дверью были не слышны, и еще тут было достаточно места для восьми сотрудников, работающих полный рабочий день. «Пикокс» все еще расширялась.

— Это был неплохой год, — тихо сказала Карен.

Она чувствовала себя иногда так, как будто ее омывает стремительный поток. В течение шестнадцати месяцев с момента запуска в производство «Мейзу» обогнала по количеству продаж все игры на рынке. О ней столько писали, столько говорили, их столько было куплено, подарено и принято в подарок, что, казалось, в каждой семье в стране должна быть такая игра. «Мейзу» стали производить и в Америке, а в это Рождество ее продают по лицензии в тринадцати других странах.

«Чтобы добиться этого, — думала Карен, — Харриет превратила себя в торговый автомат». Было время, прошлым летом, когда, казалось, она не отказывалась ни от чего ради создания известности, лишь бы только внимание концентрировалось на ней и ни на ком другом. Бульварные газеты назвали ее «Девушка Мейзу».

Карен бросила быстрый взгляд на коммутатор. Две линии были заняты. Грэм Чандлер все еще разговаривал о выполнении печатных работ в Италии. Никто такого не ожидал, и это было прекрасно. Нельзя было допустить, что бы тот, кто звонил, прождал более двух гудков, когда Харриет стояла рядом. Даже если казалось, что праздничное настроение смягчило ее.

— Неплохой год, — повторила Харриет, — но что вы ждете в следующем, Карен, мы ведь еще только начали.

«Прежде всего рождественский отпуск, — подумала Карен. — Мне нужно отдохнуть».

— А что вы делаете на Рождество? — спросила она Харриет.

— Какое-то время с родителями. Хочу встретиться с некоторыми друзьями, если они еще помнят, кто я такая. А вы?

— То же самое.

Они улыбнулись друг другу, признавая неразумность чувств, вызываемых такими планами. Однако запах рождественской елки, гирлянды плюща и остролиста действовали на них обеих. Харриет бросила последний взгляд на белое и серебристое мерцание елки, взяла дневную почту, которую Карен подготовила для нее, и с меньшим рвением, чем обычно, понесла ее в свой кабинет.

Комната была еще пуста. Не было времени собрать картины или предметы интерьера. Единственным украшением на фоне бледных стен были коробки с «Мейзу». На это Рождество для продажи вместе с первоначальным вариантом, принесшим в прошлом году быстрый успех, Харриет запустила в производство новый вариант оформления. Доска была черной с белыми воротцами, а шарики, фишки и коробки были яркого первоначального цвета.

Харриет улыбалась, глядя на коробки с радугой. Они были почти такими же, как первые коробки «Головоломки». Это будет очень приятное для нее подтверждение правильности первоначального решения, если вариант с радугой в этом году обгонит доску Шамшуйпо.

Шамшуйпо.

Настроение Харриет изменилось. Она села за стол и начала работать с почтой. Это были, в основном, рождественские открытки от поставщиков и оптовиков. Она расставила яркие прямоугольники на шкафу и задумалась о том, что она дальше должна сделать. Самым легким делом была работа. Она открыла папку и погрузилась в предложения изобретателя игр, который предлагал «Пикокс» использовать его идею и пустить в производство.

Послеобеденное время прошло, как обычно, в телефонных звонках и разговорах с Грэмом, теперь уже производственным директором с полным рабочим днем, и Фионой, которая теперь занималась рекламной деятельностью. Харриет обычно была слишком занята, чтобы думать о мире вне «Пикокс».

Она удивилась, как она и всегда удивлялась, когда Сара просунула голову в дверь, чтобы попрощаться.

— Уже время?

— Да. И я должна идти, Харриет. У меня свидание.

— Всего хорошего, — попрощалась Харриет.

Она неторопливо готовилась к уходу с работы, вынимая охапку документов из стола и укладывая их к себе в портфель, читая последнюю подборку цифр, а затем проверяя раскрытый дневник на столе на предмет назначенных на завтра встреч. Ланч с Джейн в час пятнадцать, прочла она, слегка нахмурив брови. Это надо будет сделать быстро. У нее в три встреча с изобретателем игр.

В приемной она еще раз полюбовалась елкой и выключила свет. Она уходила с некоторой неохотой и улыбалась сама себе. Не было никаких неприятностей. Было очень хорошо чувствовать себя неразрывно связанной со своим делом. И они вместе будут процветать. Харриет взяла свою тяжелую сумку и закрыла за собой дверь.

Она поехала на север по Уордор-стрит и под висячими звездочками пересекла украшенную ими Оксфорд-стрит. Безлюдные и темные улицы в северном направлении казались загадочными после залитого светом Сохо в его рождественском оформлении, однако Харриет уверенно выбирала маршрут, позволяя себе расслабиться после рабочего дня. Это был хороший день. Ей нравилась новая идея игры, и было ясно, что она сможет продать ее. «Что я ищу, — писал ей изобретатель, — так это ваше искусство маркетинга. Я слышал, что вы можете сделать это лучше, чем кто-либо другой». Харриет напрягла руки, повернула руль и сделала правый поворот в основной поток машин, движущихся домой. «Вот так «Пикокс» должна развиваться», — подумала она. Действовать вместе с разработчиками игр, совершенствовать идеи, изготавливать и продавать.

Никогда не будет другой «Мейзу», ничто снова не будет работать так, как эта игра. В своем новом автомобиле, несколько более быстрой модели, чем она в действительности нуждалась, что было привилегией, которую она оправдывала своей любовью к вождению машины, Харриет влетела на холм, ведущий к дому. Она проехала мимо поворота, который вел к ее старой квартире в Белсайз-парке, потому что теперь она повысила свой уровень и поднялась на холм, в Хэмпстед. Кошки были возвращены заботам их настоящей хозяйки без сожаления с обеих сторон, а Харриет купила себе квартиру.

Тут на тихой боковой улице располагался когда-то огромный семейный дом из обтесанного или, как настаивал ее агент по недвижимости, резного камня. Харриет принадлежал здесь первый этаж с садом, включающий, собственно, только три комнаты, но они были очень большие, с высокими потолками, красивыми карнизами, мраморными каминами и высокими, прочными филенчатыми дверями.

После дома-коробки, в котором жили они с Лео после ее замужества, и тесноты снимаемой квартиры ее новый дом воспринимался как дворец. Харриет его очень любила за все принадлежащее только ей огромное пространство с чувством тайного и почти неприличного триумфа. Запрашиваемая цена была, казалось, немыслимой. Однако Джереми Крайтон охарактеризовал такую покупку, как разумное капиталовложение, а Робин согласился с ним.

— Живи в любом приличном месте, — убеждал он ее из комфорта своего прекрасно организованного дома, — если ты не хочешь жить со мной здесь.

Это приглашение он повторял тогда почти так же часто, как встречался с ней.

Харриет отрицательно покачала головой:

— Я куплю квартиру в Хэмпстеде, — спокойно говорила она.

Она всегда с большой неохотой покидала свой элегантный офис, а теперь, приехав домой, она испытывала такое же удовольствие. Она поднялась по широким ступеням, открыла парадную дверь и забрала ожидающую ее почту. Это были, в основном, рождественские открытки, пачка была значительно тоньше, чем в «Пикокс».

Харриет открыла замок второй двери, ведущей в ее собственную квартиру. Она включила свет и почувствовала прилив простого и откровенного удовольствия. Здесь были тепло, свет и пространство — все ее собственное. Она медленно выполняла короткий и доставляющий удовольствие ритуал прибывания домой. Она сбросила туфли и оставила их возле двери. Ощущая под ногами тепло и гладкость полированного паркета, она неслышно прошла в кухню, любуясь бликами света и блеском мраморных поверхностей.

Она открыла холодильник (оснащенный всеми последними немецкими усовершенствованиями, о которых так много говорил агент по недвижимости), взяла бутылку белого вина и налила себе стакан. Поглаживая стекло, она постояла несколько секунд возле огромного окна, глядя на черное пространство своего сада, а затем опустила белые шторы.

Снизу, из ее спальни открывался такой же вид, но только под более прямым углом. Там была ванная комната, облицованная черными и белыми плитками с огромной старомодной ванной, похожей на ту, что была у Робина.

Харриет с удовлетворением вздохнула. Иногда она вспоминала последовательность событий, которая принесла ей все это с неопровержимой логикой, а иногда, как сейчас, казалось, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой, как будто она выиграла в лотерею или скоро проснется сидящей в оцепенении в арендуемой квартире под холмом с бизнес-планом перед собой и голодными кошками, мяукающими возле ее ног.

Харриет остановилась, наслаждаясь моментом. Она сознавала, что из-за своей занятости она никогда не находила времени помечтать о том, что будет.

«Я здесь, — говорила она себе, — это то, во что я верила». И, как всегда, она слышала ответ: «За счет кого…»

«Возможно, — думала она, — наилучшим выходом было бы вообще не думать об этом, двигаясь вперед тем путем, который она себе выбрала».

Она прошла через двойные двери в гостиную, неся тяжелую сумку, как щит, села и разложила работу на подушках рядом с собой. Сейчас она будет работать, а если позже захочется есть, то она что-нибудь себе приготовит. Она, конечно, сможет вновь испытать то же удовольствие, которое у нее возникло, когда она вошла в свою прекрасную квартиру.

Харриет работала в течение двух часов, забыв обо всем. Была половина десятого, по ее расчетам, когда она закрыла последнюю папку и собиралась идти в кухню, сделать себе бутерброд, а потом посмотреть по телевизору десятичасовые новости.

Однако в самом низу стопки лежала еще одна папка, синяя, без наклейки наверху. Харриет резко открыла папку и увидела аккуратную подборку газетных вырезок. Сейчас она вспомнила, что Сара что-то искала в подшивке вырезок. Она положила эту папку на стол Харриет вместо того, чтобы поставить ее на свое место в шкафу, и Харриет прихватила ее вместе с остальной работой.

Здесь была история и, хотя она знала каждый листок в этой папке, она все еще переворачивала их, и ее глаза пробегали по столбцам и строчкам газетной бумаги с вставленными в них окнами полупрозрачных фотографий. Ее собственное лицо со слишком широкой улыбкой, растрескавшаяся доска от ящика и слепые глаза дома Саймона. Это был небольшой кусок прошлого, все восемнадцатимесячной давности, когда пирамиды «Мейзу» появились в каждом магазине и когда Саймона отвезли в больницу.

Харриет позвонила Кэт из телефонной будки в двух кварталах от дома Саймона. Ее голос был резок от волнения.

— Пожалуйста, приезжай. Он болен, он в замешательстве, и он не хочет видеть ни доктора, ни кого бы то ни было другого, кто мог бы помочь ему, кроме тебя. Он думает, что люди шпионят за ним.

— Какие люди?

— Приезжали несколько репортеров. По поводу игры.

— О, Харриет, — прошептала Кэт, — что ты наделала.

Кэт приехала на машине Кена, которая казалась слишком большой для нее. Харриет наблюдала за ней через узкую щель между занавесками. Она видела, как ее мать вышла из большой машины, немного онемевшая от долгого сидения за рулем, и посмотрела вверх и вниз по старой улице. Здесь не было видимой связи со светловолосой девочкой, велосипед которой налетел на фонарный столб. Харриет побежала открывать дверь. Она должна сдержать страстное желание с облегчением броситься в объятия матери.

— Спасибо, что ты приехала, — прошептала она по-детски. — Я не знаю, что мне делать.

Лицо Кэт было мрачным.

— Где он?

Харриет повела ее в кухню.

Саймон все еще сидел на своем стуле. Серый свет проникал через завешенные газетами окна. Огонь в старой кухонной плите был похож на красный лепесток на куче серой золы. Кэт даже не заметила беспорядка в комнате. Она пересекла кухню, подошла к Саймону, легко положила свою руку на его плечо.

— Саймон. Это Кэт. — И когда ответа не последовало, повторила: — Это Кэт. Посмотри на меня, Саймон.

Он послушно посмотрел в лицо Кэт. Наблюдая за ним, Харриет увидела, как рассеивается безразличие. Она поняла по его глазам, что он узнает, узнает с примесью испуга, а затем на его лице появилось выражение опустошенности и бесконечной грусти. В беспорядке своего вывихнутого мира Саймон, должно быть, ожидал увидеть прелестную, свежую, не битую жизнью восемнадцатилетнюю девушку, которая только однажды мелькнула перед глазами Харриет. У Кэт были поблекшие волосы, морщины на лице и округлившееся тело.

— Постарела? — просто спросила Кэт.

— Я всегда рад видеть тебя, Кэт, — ответил Саймон. — И никого больше.

Харриет наклонила голову, молча приняв укор.

— Ты не заботишься о себе, Саймон. У тебя жар. Разреши мне вызвать врача только для того, чтобы он осмотрел тебя и дал лекарство.

Саймон схватил Кэт за руку. Харриет почувствовала силу его хватки на себе.

— Только ты, Кэт. Никто из тех, кто там. Они следят за мной, как будто хотят меня съесть.

Харриет еще помнит тот взгляд, который тогда подарила ей Кэт. Привыкшая к любви матери, ее поддержке и восхищению, она тогда захотела убежать и где-нибудь спрятаться.

— Тогда ты должен меня выслушать и сделать то, что я тебе скажу, — настаивала Кэт.

Саймон покорно кивнул головой.

Вдвоем они привели его наверх в спальню. Они постелили ему чистое белье и устроили его поудобнее в кровати, положив между подушками грелки с горячей водой. Глаза Саймона не отрывались от Кэт, пока она ходила вокруг него.

Она подошла к окну и, подняв занавески, сказала:

— На улице светит солнце. Было бы очень хорошо впустить его лучи в комнату, не правда ли?

Он съежился в постели, и Харриет увидела страх и замешательство, написанные у него на лице. Она должна была что-нибудь сделать, чтобы уменьшить их, но понимание того, что она ничего не может сделать, хлестало ее, как плеть.

— Все в порядке, — спокойно сказала Кэт. — Потом мы снова опустим занавески.

Она села на край постели. Очень неуверенно, как будто пытаясь проверить, действительно ли она здесь, Саймон прикоснулся к ее руке.

Харриет оставила их. Спеша, она почти скатилась вниз по ступенькам. В кухне она засучила рукава, вскипятила воду и из груды мусора в шкафу под лестницей взяла ведро и швабру, которые она использовала в свой первый визит. Она начала мыть, работая быстро и дыша ртом, чтобы не подпустить к себе коктейль из кислых запахов. Она думала о своем первом приезде сюда, тогда она очистила и вымыла стол. Того Саймона было еще нелегко испугать. Сейчас он весь состоял из страха.

Если бы она могла вернуться ко времени своего первого визита, испытывала себя Харриет, смогла бы она отдать ему назад «Мейзу» для того, чтобы еще раз запрятать ее среди куч старого хлама в соседней комнате.

Однако еще до того, как она закончила задавать себе этот вопрос, она уже знала, что не смогла бы. Если она и могла бы сделать что-нибудь по-другому, так это изменить историю настолько, чтобы ни один даже самый ловкий журналист никогда не нашел бы Саймона. А в реальной ситуации она не могла ничего сделать, что имело бы для него какое-то значение.

Харриет ненавидела осознаваемое ею чувство бессилия. Она работала с яростной энергией, чистила и мыла.

Наконец вниз спустилась Кэт.

— Он заснул, — сказала она.

Две женщины смотрели друг другу в лицо. Харриет знала, что ее мать ждет от нее объяснений или оправданий. Она вновь почувствовала, что мать гордится ею, а сама она нуждается в материнском одобрении.

— Мне следовало быть более осторожной, — сказала она наконец. — Необходимо было сделать так, чтобы «Мейзу» никак не касалась Саймона, и ничто не было с ним связано. Это моя вина, что люди пришли сюда подглядывать за его жизнью.

— Тебе, вообще, не следовало рассказывать его историю. Ты могла продать свою игру и другим способом.

Харриет сказала тихо:

— Я не думаю, что могла. Даже сейчас я еще не могу.

Потом наступило молчание. Когда Кэт заговорила снова, чувствовалось, что больше говорить не о чем.

— Ему нужен врач, мы обязаны сделать это для него. Возможно, больница. Они, конечно, не захотят оставить его здесь, а мы не можем оставаться здесь вечно, не так ли?

Харриет представила себе их вторжение, что это будет значить для Саймона.

— Дай мне закончить то, что я могу сделать здесь. Если я смогу сделать так, чтобы здесь было чище, заготовлю пищу, уголь и все остальное, что ему нужно, возможно, врач разрешит ему остаться здесь. Можно нанять сиделку и домашнюю работницу, если Саймон согласится на это. Денег достаточно, для того чтобы пригласить частную сиделку. «Пикокс» должна ему деньги от продажи «Мейзу», мы посылали ему чеки, но он никогда не ходил в банк. Я открыла на его имя счет. Там хватит денег на все, что бы ему ни понадобилось, на все, в чем он нуждается…

Говоря это очень быстро, Харриет слышала себя. Слушая, она понимала, что деньги не компенсируют всего.

— Я уверена, что это поможет, дорогая, — сказала Кэт без особой уверенности. — Давай сделаем то, что мы можем сделать для него в первую очередь, сейчас.

Кэт и Харриет пробыли там двадцать четыре часа. Кэт спала ночью в пыльной задней спальне, в которой однажды ночевала и Харриет, снявшая в этот раз комнату поблизости с кроватью и завтраком. Хозяйка в шарфе поверх светлых, торчащих завитков волос, готовая к какому-то торжеству, узнала Харриет по журнальной статье о «Мейзу». Пачки старых журналов были сложены на табуретке в рабочем кабинете в задней части дома.

Она пригласила Харриет в дом, заставила ждать, пока она перебирала свои журналы, нашла нужную статью и попросила Харриет дать автограф. Она поинтересовалась тем, что Харриет здесь делает. Харриет уклончиво ответила, что навещала друзей, живущих поблизости.

Харриет боялась, что женщина могла увидеть заметку о Саймоне в местной газете, но, видимо, этого не произошло. Она заплатила за ночь, даже не заглянув в комнату, и ушла очень рано утром, чтобы продолжить работу в доме Саймона.

Настолько, насколько они могли, Кэт к Харриет вместе убрали дом и сделали его на вид более ухоженным. Пока они работали, Саймон спал за задернутыми занавесками. Он принимал горячее питье, которое они ему приносили, но почти ничего не ел.

Они нашли врача, который согласился прийти домой. Он появился вечером на следующий день. Кэт проводила его наверх, а Харриет ждала на кухне. Предсказания Кэт оказались верными. Врач, молодой человек с лицом, покрытым преждевременными морщинами, настаивал на том, что бы отправить Саймона в больницу. Он установил у него бронхопневмонию, обезвоживание и, вероятно, недоедание.

— Имеет место также некоторая спутанность сознания, — добавил врач.

Он был явно переутомлен, но полон сочувствия. Кэт и Харриет ждали.

— Пока его не начали лечить, можно сказать только это. Вы все делаете правильно, — добавил он ободряюще.

Кэт снова поднялась наверх, для того чтобы упаковать сумку для Саймона. Харриет сходила в ближайшую аптеку и купила новую зубную щетку, мыло, салфетки для вытирания лица и одноразовые лезвия, упаковала свои покупки в пластиковый мешок с молнией, раскрашенный разноцветными полосками. Туалетные принадлежности выглядели слишком новыми и слишком дешевыми одновременно, как будто Саймон был многолетним обитателем приюта или заключенным, который был поспешно освобожден, так как стал неудобен.

Харриет взяла в руку мешок и медленно пошла назад по туманным улицам, переполненным ребятами, катающимися на роликовых досках мимо прогуливающихся парами девочек-подростков.

Кэт сидела на кровати Саймона, его пальцы лежали на ее руке. Харриет ожидала вместе с ними, пока не послышался звук остановившейся внизу на улице машины скорой помощи. Глаза Саймона забегали.

— Я не хочу ехать с ними, — сказал он.

Кэт наклонилась вперед.

— Ты должен ехать, чтобы тебе стало лучше. Потом ты сможешь снова вернуться домой. Это ненадолго, Саймон. Я обещаю.

Неожиданно, к удивлению Харриет, он улыбнулся.

— Ты хорошая девочка, Кэт. Я помню.

Кэт вспомнила его руку на своей талии, когда ее талия была тонкой и гибкой:

— Я помню, — ответила она ему.

Санитары скорой помощи в синих форменных рубашках поднялись на второй этаж. Они помогли Саймону спуститься, усадили его в кресло-качалку и обернули красным шерстяным одеялом его колени. Один из них вытолкнул кресло через парадную дверь, а затем и через разросшуюся живую изгородь. Маленькая группа соседей наблюдала, стоя на противоположном тротуаре, а три маленьких мальчика, один из которых, возможно, был тем, кто катался на роликовых коньках и предупредил Харриет о сумасшествии Саймона, с любопытством заглядывали в машину скорой помощи. Саймон посмотрел на всех. Здесь не было занавесок или газет, чтобы закрыть глаза. Он наклонил голову и поднял руку, чтобы заслонить лицо.

Один из санитаров ловко завел кресло в машину, закрепил его в нужном положении и пошел вперед закрывать двери. Его коллега обошел вокруг машины к водительской двери. Харриет и Кэт, наблюдая, стояли рядом. Они ободряюще улыбались, а Кэт подняла руку, чтобы помахать ему вслед.

— У него все будет в порядке, — сказал санитар, идя вперед. — Не правда ли?

Саймон сидел неподвижно. Двери закрылись, оставив его внутри с симпатичными внимательными глазами, и большая белая машина скорой помощи укатила прочь.

Харриет и Кэт медленно вернулись в дом и заперли его. Они вышли из дома, не оглядываясь, и стояли между двумя своими припаркованными автомобилями.

— Я буду звонить в больницу каждый день, — сказала Харриет, — и буду навещать его так часто, как только смогу.

Она была уверена в том, что ему лучше было бы видеть Кэт, но у Кэт были Кен и Сандерленд-авеню, а Кену не нравилось, когда жены не было дома, то есть там, где ей положено быть. Тут уж ничего, казалось, нельзя было сделать. Обе женщины поцеловали друг друга и сели в свои автомобили.

Когда они поехали, Харриет хотела не потерять из виду машины своей матери, но она упустила ее почти сразу же в клубке уличного движения в центре ее бывшего родного города.

Рождество на Сандерленд-авеню проходило традиционным образом, с теми же подробностями, вплоть до присутствия на обеде Лео.

— Вы пригласили Лео? — Харриет в изумлении уставилась на Кэт, когда мать между делом сообщила об этом в сочельник.

— А почему бы нет? Эйврил и Харолд уехали в Эйлат. Лео, когда позвонил, сказал, что всегда получал удовольствие, отмечая Рождество здесь вместе с нами, и поэтому я пригласила его и в этом году.

— Он получал удовольствие? Вы смеетесь надо мной, — проворчала Харриет.

Настолько, насколько она могла вспомнить, Лео постоянно жаловался на кухню Кэт, на неуклюжий юмор Кена, на то, что они упорно смотрят и слушают речь королевы, и его неизменную привычку засыпать на диване от утомительной скуки.

— Лео и я развелись два с половиной года назад. С чего бы ему хотеть присутствовать сейчас на семейном Рождестве?

— Я не знаю, дорогая. Он позвонил пожелать нам счастливого Рождества, я пригласила его, и он согласился. Лиза считает, что это хорошо.

— Это имеет какое-нибудь отношение к Лизе?

Кэт вздохнула:

— Харриет, не создавай себе, как обычно, проблем по этому поводу. Сейчас Рождество. Порежь это для меня.

Харриет послушно резала овощи и размышляла о том, что ее мать делает бесполезную попытку вновь соединить ее и Лео. Харриет знала: Кэт беспокоило, что она была одна. «Ты знаешь, о чем они говорят, Харриет. Только работа…» Она улыбнулась и попыталась представить себе, что делает Робин в доме своих родителей. Она должна найти нужный момент и рассказать Кэт, что она не одна, однако в ее планы не входит снова выходить замуж. Харриет думала, что единственной причиной, по которой она никогда не упоминала, матери о своих отношениях с Робином, было ее нежелание, чтобы Кэт строила тщательно продуманные планы их совместного будущего. Однако теперь стоило пойти на риск, если это остановит ее от попыток примирения с Лео.

— Я была так занята, — сказала она, — я не виделась с Лео месяцами.

Кэт крепко сжала губы:

— Я знаю, что ты занята. Не позволяй, чтобы работа заслоняла от тебя личную жизнь.

Харриет засмеялась и крепко обняла ее.

— Нет, я этого не допускаю.

На Рождественское утро пришел Лео со свойственным ему хорошим настроением и подарками, которыми угодил всем. Он слушал шутки Кена и вставлял свои, хвалил Кэт, носил тарелки и блюда, по-братски относился к Лизе и дружески к Харриет, в общем, вел себя, как примерный зять. Его присутствие сделало день более веселым. Даже Харриет была рада, что он пришел.

После продолжительного обряда принятия пищи Лео и Харриет настояли на том, что они будут мыть посуду. Лиза, которая похудела и выглядела почти бесплотной в белом вязаном платье, деликатно зевнула и сказала:

— Хорошо. Тогда я смогу посмотреть фильм.

В кухне Харриет вытирала посуду, которую вымыл Лео. Она сказала:

— Лео, что ты думаешь по поводу того, чтобы мы сейчас официально оформили нашу договоренность?

— Получить развод? Конечно, мы разошлись более двух лет тому назад. Это ведь только формальность, почему же нет?

И все. Харриет была удивлена, хотя для этого и не было особых причин.

Когда Лео размахивал в жирной воде щеткой Кэт для мытья посуды, он размышлял о том, как сильно изменилась Харриет. Она всегда была твердой, но сегодня она казалась стальной. Она всегда была энергичной, но сегодня казалось, что она находится в каком-то непрерывном движении. Однажды он полюбил ее за настойчивость и почувствовал себя ограбленным, когда она ушла от него. Но то, что он потом увидел в Харриет, избавило его от желания иметь что-либо общее с «Пикокс» или с этой чертовой «Мейзу». «Любой мужик, — подумал Лео, — подошедший к его бывшей жене на двадцать ярдов, подвергается жесточайшему риску утратить свое мужское достоинство». Он предпочитал, чтобы женщины были мягкими и податливыми или, в частности, одна женщина.

Щетка удовлетворенно болталась в воде. Ситуация была слишком мудреной для Лео, однако он был уверен, что в лучшие времена все образуется само собой.

Харриет села за большой овальный стол. Рядом с экземпляром проекта объявления о выпуске акций фирмы «Пикокс», который также лежал перед каждым, она положила чистый блокнот и ручку с золотым пером, которую Кэт подарила ей на Рождество.

Харриет была единственной женщиной в комнате. Шесть мужчин занимали свои места справа и слева от нее, раскладывали свои бумаги и блокноты в деловой тишине. Харриет сложила руки на коленях и ждала. Под столом, вне поля зрения шести мужчин, она вдавила ноги в ковер зала заседаний совета директоров. Она нажала еще сильнее, пока не почувствовала судороги в подъеме ноги, но не могла унять дрожь в ногах.

После почти шести месяцев подготовки, досконального осмотра компании и работы бухгалтеров, банкиров, брокеров и юристов на этой встрече должны были быть подведены все итоги. Юрист Харриет, Пирс Мейхью, сидел слева от нее, а Джереми Крайтон, бухгалтер, — справа. Они обратились в фирму «Аллардайс», являющуюся коммерческим банком, чтобы получить оценку деятельности ее компании и сумму, на которую, как они полагают, в течение первых шести дней должны выйти на рынок акции «Пикокс».

Харриет пришла услышать, какую цену они дают за ее детище. После многомесячной работы «Пикокс» была готова к выпуску акций. Харриет предстояло стать главой официально котирующейся компании.

День этой встречи был назначен много недель назад. Все необходимые процедуры были завершены согласно правилам Сити, но теперь, когда пришел час встречи, Харриет не могла унять дрожь. Она боялась, однако, была увлечена и чувствовала себя на такой высоте, как будто ее вены были наполнены героином.

Она украдкой взглянула вправо. Полное, как луна, лицо Пирса Мейхью было бесстрастным под тяжелой оправой очков. Его белые руки были совершенно спокойны, когда он доставал документы из портфеля. По другую сторону Харриет видела, что скульптурные черты лица Джереми искажались только непроизвольным подергиванием угла рта. Харриет взглянула на одни из часов, висящих на стене напротив нее, на те, на которых было написано Лондон. «Скорей же, пожалуйста, скорей», — умоляла она про себя, в то время, как черная тонкая секундная стрелка приближалась по циферблату к трем часам.

— Господа, — значительно произнес Джеймс Хэмилтон, старший член правления банка.

Мгновенно все собравшиеся преисполнились внимания.

Хэмилтон начал свою подготовленную речь. Харриет и ее помощники подались вперед в своих креслах, чтобы лучше расслышать. Харриет была слишком увлечена, чтобы заметить это, но ее ноги перестали дрожать. Она сама выбрала этих людей. «А.Р. Аллардайс» и «Маговерн Коупер», брокеры, которые вместе с ними работали. Несколько месяцев назад Харриет и Пирс встречались с коммерческими банками, которые были готовы выступить в качестве эмиссионного дома для выхода ее компании на фондовую биржу. Особенно ей было приятно посетить банк Мортона, хотя она и не увидела на встрече трех умных обезьян. Процесс проверки интересующихся ими банков был похож на конкурс красоты, и в результате этого конкурса Харриет и Пирс выбрали банк «Аллардайс» за его энтузиазм и высокую оценку «Пикокс».

И, наконец, пришло время выяснить, действительно ли энтузиазм и выбор Харриет были обоюдно верными. В глубине души Харриет знала, что не было причин для беспокойства. Она сделала все, что можно было сделать, и она верила в «Пикокс» каждой частичкой своего тела.

После шести месяцев исследований «Аллардайс» также мог верить.

Джеймс Хэмилтон плавно подходил к существу дела. В комнате было достаточно тихо, только звуки уличного движения на Корнхилле, далеко внизу, доносились через двойные стекла.

«Для того чтобы высказать наше предварительное мнение о потенциале фирмы «Пикокс» в ее секторе рынка, мы внимательно изучили достижения конкурентов и ваш бухгалтерский отчет…» — Джеймс Хэмилтон постучал перед собой по объявлению о выпуске акций.

Харриет даже не взглянула на него. После многих недель, потраченных на помощь в составлении прогнозов, которые содержались в докладе, она знала цифры наизусть.

— … В результате многих часов обсуждений и окончательного анализа, выполненного главой финансовой службы корпорации, мы пришли к убеждению, что «Пикокс», как динамично развивающаяся компания с перспективами лидерства в своей отрасли, имеет рыночную стоимость…»

Харриет видела, что лица были бесстрастны. «Аллардайс», возможно, помогал двадцати фирмам в год выйти на рынок. Это была привычная работа для Хэмилтона и других работников фирмы. Харриет интересовало, насколько ее лицо выдавало ее чувства во время этого кульминационного момента трех лет напряженной работы.

— … Шестнадцать миллионов фунтов и дает или получает небольшую прибыль — около половины миллиона фунтов.

В комнате все еще стояла тишина. Харриет была удивлена, что комната не была заполнена биением ее сердца. Ей казалось, что оно может вырваться из ее груди.

— Ваша нынешняя торговая прибыль с учетом налогов составляет один миллион триста тысяч фунтов стерлингов, — произнес нараспев Хэмилтон, — полученные прибыли и предсказываемые их величины показывают, что отношение цен и заработка составляет 16. Поэтому мы считаем, что соответствующая стоимость акции такой значительной компании поставит ее на высокой рыночный уровень…

Он обменялся кивками с двумя брокерами, а затем посмотрел прямо на Харриет через оправу своих очков. Она ждала. Банкиры и брокеры установят цену акций чуть ниже оценки их реальной стоимости, чтобы обеспечить их подъем, как только начнется продажа. Но если бы цена их была слишком низкой, она могла бы вполне оправданно обвинить их в том, что они не дали ей более высокой стоимости.

— …составляет один фунт двадцать пять пенсов. Поэтому мы предлагаем выпустить акции по этой цене в следующий ударный день, во вторник.

Харриет вздохнула. Это было то, на что она и надеялась. И даже немного лучше. Цифры стали раскручиваться в ее голове, они закружились все быстрее и быстрее, как леска удочки, на крючок которой однажды попала большая рыба.

— Мисс Пикок?

Харриет взяла блокнот и быстро записала. Пирс и Джереми постепенно пододвигали свои стулья поближе к ней. Пользуясь их советами, Харриет должна была решить: принять ей предложение банка или нет.

Шепотом они быстро переговорили друг с другом. Ожидая, банкиры и брокеры вежливо беседовали между собой.

Харриет подняла голову:

— Два или три вопроса, — сказала она.

— С какими другими компаниями вы сравнивали «Пикокс»? И почему вы считаете, что соотношение цен и заработка ниже, чем у «Дайнемик», у которой оно составляет семнадцать?

Она внимательно выслушала гладкие ответы Хэмилтона. Наконец, она кивнула.

— У мистера Мейхью тоже есть несколько вопросов. — А затем, когда Пирс был удовлетворен, Харриет посмотрела на Джереми, чтобы услышать его одобрение. Только после этого она позволила себе улыбнуться. — Спасибо, мистер Хэмилтон, — сдержанно поблагодарила она, — ваше предложение принято. Мы будем счастливы выпустить акции во вторник по одному фунту двадцати пяти пенсов.

Они встали и все шестеро пожали друг другу руки.

— Очень хорошо, — ответил Хэмилтон. — Если все будет нормально, то мы выпустим акции на рынок в десять часов утра в следующий вторник.

Ударный день. Харриет научилась называть его так.

Вторник, двадцатое июня. Этот день был назначен банком Англии еще три месяца назад, но долгая подготовка только усиливала возбуждение Харриет. Цифры продолжали танцевать у нее голове. Продажа пяти процентов ее собственных акций принесет ей несколько сот тысяч фунтов, а оставшиеся будут иметь стоимость в ценных бумагах более четырех миллионов фунтов стерлингов. Только дивиденды по ее акциям будут приносить более восьмидесяти тысяч фунтов в год дополнительно к ее зарплате генерального директора.

Голова у нее кружилась, но она все еще улыбалась. Она оценивала все это, конечно, тысячу раз, но теперь, когда банкиры подтвердили это, у нее было чувство, как будто деньги были у нее в руках.

— Я богатая, — говорила про себя Харриет, распевая слова, как будто они были стихами. — Вдруг я неожиданно стала богатой.

Она вспомнила Крит и полушутку, которая только что стала настоящей правдой.

Она также с удовольствием вспоминала инвестиции Кэт, которые так же принесли богатство Троттам. Пока еще богатство только в ценных бумагах благодаря большому количеству акций, потому что Робин убедил семью, что им стоит придержать акции до их подорожания на бирже.

Затем неожиданно среди лиц ее друзей и членов ее семьи она ясно увидела лицо Саймона. Он был в каком-то мрачном месте, которое могло бы быть его кухней или это было ужасное воспоминание о лагере военнопленных, но черты его лица были четкими. Он смотрел мимо нее через ее плечо, словно ожидая увидеть кого-то другого.

«Для Саймона тоже будут деньги», — подумала она. Но пустота следующего вопроса: «А что это ему даст?» — привела ее в смущение. Медленно, не торопясь, Харриет снова успокоилась. Еще была работа, которую нужно было сделать. Именно это было важно сейчас.

Помощник Джеймса Хэмилтона держал в руках проект объявления. Харриет кивнула ему в знак одобрения. Цифры, которые они всемером обсуждали на встрече, только что были согласованы, и теперь будут вписаны в документ, а сам документ будет немедленно унесен, чтобы на его основании приступить к печатанию ценных бумаг.

Окончательный вариант объявления будет напечатан, и утром в ударный день «Маговерн Коупер» разошлет его их клиентам и потенциальным подписчикам.

Месяцы работы, планирования и расчетов будут оценены интересом рынка к появлению акций во вторник утром.

Была также и другая работа, на которую следовало сразу же обратить внимание. Доклад о встрече должен быть передан фирме, осуществляющей связи компании «Пикокс» с общественностью, которая выпустит материал для деловой и финансовой прессы. Будут статьи на страницах «Сити» об ожидаемом выпуске акций, люди из средств массовой информации обеспечат это. Джеймс Хэмилтон описал «Пикокс» как быстро развивающуюся компанию с реальными перспективами на лидерство в своем секторе. Материал, опубликованный прессой, повторит эти фразы, Харриет проследит за этим, а журналисты будут пересказывать их и добавлять свою собственную интерпретацию выхода «Пикокс» на рынок. Статьи попадутся на глаза инвесторам, большинство из которых видели где-нибудь «Мейзу», возможно, играли в нее или читали о «Девушке Мейзу».

Харриет верила, что сегодня полностью оправдали себя все истории из синей папки с вырезками. Сегодняшняя итоговая встреча оправдала и перерождение в «Мейзу», и «Девушку Мейзу», и даже историю британского военнопленного.

Вся работа, предприимчивость, желание понравится, изучение рынка привели к этому. Джеймс Хэмилтон из фирмы «А.Р. Аллардайс», смотря на нее поверх очков, объявил, что ее компания заработала шестнадцать миллионов фунтов стерлингов.

Харриет ощущала радость победы, которая проходила через нее, как электрический ток. Она могла принести цифры Мартину и Робину, Кэт и Кену и сказать: «Вы видите?» Это сделано. Она может даже поехать к Саймону и положить перед ним все, что бы он ни захотел, в чем бы он ни нуждался, взамен на «Мейзу».

И Харриет решила, что она так поступит.

Сразу же после выпуска акций, как только она сможет, она возьмет документы и доброжелательные, объективные выписки из деловых газет и покажет их Саймону. Прошло много времени с тех пор, как она в последний раз с ним виделась. Она была уверена, что деньги продолжают собираться на банковском счете, который она для него открыла. Но теперь она могла повидать его и сказать ему, что, хотя она и использовала его историю, взяла его страдания, она превратила их в успех.

Что еще там было?

Встреча закончилась. Харриет собрала свои бумаги и положила их в портфель. Джеймс Хэмилтон и его помощники пожали ей руку, а за ними еще двое мужчин из фирмы «Маговерн Коупер».

— До утра во вторник, — пробормотал Хэмилтон, — до завтра в восемь утра.

— Конечно, — улыбнулась ему Харриет. — Я с нетерпением жду этого дня.

Харриет спустилась на лифте через «кишечный тракт» банка вместе с Пирсом и Джереми. При свете дня она увидела, что круглое лицо Пирса светилось от возбуждения и что даже обычно каменное лицо бухгалтера слегка окрасилось.

— Удачно? — потребовала Харриет, готовая танцевать от счастья на городском тротуаре.

— Пока да, а вторник скажет нам об этом наверняка, — ответили они с профессиональной осторожностью.

Джереми остановил такси.

— Вы возвращаетесь в офис?

Харриет отрицательно покачала головой.

— Сначала я еду к Лендуитам. Затем сделаю сообщение для прессы. Я буду в офисе в шесть тридцать, если я буду вам нужна.

В последнее время Харриет мало бывала дома. Она обрела способность работать интенсивнее и дольше, чем когда-либо раньше. Но она делала это с удовольствием и находила, что работа повышает ее желание работать до тех пор, пока даже очень энергичный Робин не начинал жаловаться.

Она взяла такси до «Лендуит Эссоушиэйтс». Робин работал за столом в своей бело-голубой рубашке, но он надевал свой пиджак, когда секретарь докладывал о приходе Харриет.

Робин обошел стол, чтобы поприветствовать ее. Это было частью их соглашения, их ненаписанный контракт. Эта официальность сохранялась между ними во всем, что было связано с бизнесом.

Харриет села и после одного взгляда на ее лицо Робин приказал:

— Подожди. Мартин тоже захочет это услышать.

Харриет сложила руки на коленях. Пока они ждали, Робин попросил, чтобы им принесли чай.

Мартин вошел, его обычная обходительность скрывала желание услышать новости. Харриет посмотрела на них. Отец и сын с худыми, смуглыми, умными лицами ожидали, что же она принесла в их дом. Слово «дом» вызвало другую мысль. Она поняла, что, возможно, впервые она почувствовала себя здесь, как дома. Она пересекла какую-то черту и приземлилась на той стороне, где Робин и его отец.

Секретарша принесла чай и накрыла низкий столик. Харриет сложила ноги крест-накрест, пока ждала, а затем заметила, что оба мужчины смотрели на них. Они как бы улыбались про себя.

О шоке на приеме в комнате для совещаний в банке «Аллардайс» было забыто. Теперь ее тело было достаточно сильным, чтобы сдерживать ее бурное возбуждение, и она держалась так спокойно. Так же спокойно, как и Мартин, в то время, как чайные чашки из тонкого стекла издавали тихий, элегантный, воспитанный звон.

Секретарша опять вышла, и Робин разлил чай из серебряного чайника в белые с золотом чашки. Харриет была слишком напряжена, чтобы думать о еде, об этих красиво оформленных кусочках хлеба или булочках с взбитым белком, но, томимая жаждой, пила китайский чай.

— А ваши друзья из банка «Аллардайс» отдали должное фирме «Пикокс»? — протяжно произнес Мартин.

Харриет медленно опустила чашку, наслаждаясь моментом.

— Я думаю, да, — сказала она. — Я надеюсь, вы будете согласны.

Она вынула из портфеля свои бумаги и разложила их по порядку.

А затем, не сверяясь с ними, она рассказала своим партнерам, что она для них сделала.

Лендуиты предложили на продажу четырнадцать процентов своих акций и получили обратно свои первоначальные тридцать пять процентов.

Харриет не нужно было объяснять, что принесет им выпуск акций во вторник и сколько будут стоить оставшиеся у них акции после закрытия биржи.

Их инвестиции в «Пикокс» были рискованными. Теперь они с триумфом возвращались, летя на золотых крыльях.

Она заметила, как в то время, когда она говорила, в их глазах загорелся огонек. Они не улыбались, ни один из них, они также не потирали рук, но она видела, как воспарили их души. Тогда это была их общая и личная причуда. Их волновали не деньги, потому что им не нужно было больше денег. Это было просто слушанье цифр и подсчет власти и славы, которую дает прибавление денег.

Наблюдая за ними, Харриет размышляла, действительно ли они ей нравятся. Но она также знала, что нравятся они ей или нет, она с ними связана. Она перешла на их сторону, и она тоже чувствовала ответственность. Она чувствовала ее и пальцами на руках и ногах, и тем, что у нее внутри.

— Ну вот, — удовлетворенно закончила Харриет. — Робин, можно еще чашку чая?

Мартин взял чашку и снова наполнил ее. Когда он подошел к ней и протянул ей руку, Харриет пожала ее.

— Мои поздравления, — сказал Мартин. — Я убежден, вы знали, что я был менее уверен в вашем предложении, чем Робин. Я не сомневаюсь, вторник докажет, что я был неправ, и я этому рад. Отлично сделано, Харриет.

— Вторник докажет, заслужила ли я поздравления, — ответила Харриет.

Она понимала, что будут еще и другие моменты, о которых не было сказано. По тому, как он смотрел на нее, и по прикосновению его руки Харриет поняла, что он хотел ее. В прошлом она могла только делать предположения, теперь же она знала наверняка. Она также осознавала, что его желание было таким же определенным и соизмеренным, как курс на момент закрытия биржи, и одновременно было ясно, что завтра появятся новые актуальные проблемы, которые вытеснят ее.

Она приняла дань и посмотрела мимо него на Робина.

Мартин весело сказал:

— Аннунзиата ждет, чтобы я взял ее послушать Паваротти сегодня вечером. Я лучше сменю обстановку. Спокойной ночи вам обоим.

И он закрыл за собой дверь.

Робин сразу же встал и подошел к Харриет. Она заметила удовлетворение на его лице, вызванное тем, что она была с ним и что Мартин ушел не только для «Пикокс», но и для самой Харриет. Она тоже это приняла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Робин.

Харриет улыбнулась, встретившись с ним глазами, а затем наклонилась вперед, упершись в него лбом.

— Горячо, — прошептала она.

Робин прижал ее ближе.

— Горячо, как это?

Одной рукой он расстегнул пуговицы на ее льняном жакете и бросил его на пол возле ее ног. Он расстегнул маленькие жемчужные пуговки на ее блузке и распахнул ее. Его рука коснулась груди.

— Прохладнее?

Харриет отрицательно покачала головой.

— Нет. Даже наоборот. Но это офис, Робин. Это бизнес.

— Ты думаешь слишком много об этом чертовом бизнесе.

Его лицо потемнело. Она увидела, что он не может больше притворяться.

— Сними это сейчас же, — он рванул ее шелковую блузку, и она услышала слабый звук разрываемой ткани.

Харриет огляделась — стол и экраны с котировками на час закрытия биржи, ряд телефонных аппаратов, ожидающих звонка.

— Здесь, — прошептала она.

— Здесь и сейчас, — скомандовал Робин. Он нажал на кнопку. — Никаких звонков. Не прерывать.

Потом он быстро подошел к двери и запер ее.

Харриет могла бы засмеяться, но она была возбуждена. Она сбросила блузку и спустила юбку в следующую кучу. Затем под взглядом Робина она сбросила с себя белье. Затем обнаженная она медленно повернулась на пятках, вытягиваясь и чувствуя холодный воздух на своей коже. Это было так эротично — ощутить себя стоящей здесь голыми ногами на прекрасных коврах под хорошими картинами в то время, когда котировки на час закрытия лондонской биржи мелькали на экранах Робина у нее перед глазами.

— Подойди, — тихо сказал Робин.

Он гладил ее руки, бедра и обвил руками ее талию. Когда он притронулся к ней, она почувствовала, что горит. Она ослабила узел его галстука и расстегнула пуговицы на рубашке, чувствуя свежий хлопок под своими пальцами. Ее рука опустилась, нашла молнию на его брюках и ловко расстегнула ее. Ведомая неожиданным императивом, Харриет опустилась на колени и взяла его орган в рот. Ее язык двигался вдоль него, а губы были сжаты над гладкой головкой.

По мере того, как она двигалась, поднимая и опуская свою наклоненную голову, Харриет стало совершенно ясно, чего же она хочет. Она хочет иметь и Робина, и Мартина, и «Лендуит Эссоушиэйтс» — всех вместе, получив их себе и используя для своего собственного удовольствия, как награду за свою энергию и свой успех. Она была полна энергии, и она управляла ею значительно глубже, чем Робин это когда-либо делал. Робин чувствовал ее рот и ее горло, она хотела проглотить его, уничтожить его. Он промычал над ней:

— Я кончаю, Харриет.

Она подняла голову и встала. Робин отклонился назад на угол своего стола. Его глаза были устремлены на нее жадно, с желанием, соответствующим ее собственному. Одним движением Харриет приподнялась и с изящной сосредоточенностью обхватила его за шею. Она обвила ногами его талию, и он вошел в нее, наполняя ее волнами тепла и света, которые распространялись вверх в ее сердце и голову.

Неистово Харриет получала то, что хотела, не просто Робина, а все то, что он символизировал. Это сильно, глубоко возбуждало.

Она хотела погрузить свои зубы в горло Робина, глубоко зарыть свои пальцы в мышцы его спины. Они оба были сильными, но они были также отвлеченными и изменчивыми, практика и теория сошлись вместе. Она закрыла глаза на стены и картины, а вместо них увидела уравнения, запутанные формулы, связывающие секс, энергию и деньги. Она подумала в это мгновенье, что она ясно видит мир и читает его секреты. Она также была слепа и беспомощна, сбитый с толку свидетель своего собственного страстного желания. Голова Харриет откинулась назад.

Она не вспомнила почти такой же сцены из другой эпохи — дверь в студию Лео. Но здесь не было жены, которая неожиданно появилась в тишине, и разоблачения через открытую дверь. Дверь была заперта, а секретарша Робина охраняла их, ничего не подозревая. Харриет была забывчива. Они никогда так полностью не отдавалась своим чувствам, никогда не получала того, в чем так жестоко нуждалась. Это было похоже на то, что человека разбудили и оставили одного. Она прошептала:

— Робин.

Но это была значительно больше, чем Робин, то, что она в действительности звала. Ее рот открылся в долгом беззвучном крике.

Позже они прильнули друг к другу, дыша одинаковыми короткими вздохами. Голова Харриет лежала на плече Робина. Она видела рядом со своими глазами красные пятна, которые оставили ее пальцы.

Робин приподнял ее, а потом опустил в кресло. Она чувствовала себя такой же мягкой и бессловесной, как тряпичная кукла. Робин открыл шкаф и взял рубашку в шуршащей упаковке прачечной. Он разорвал бумагу и расстегнул пуговицы. Потом он протянул ей рубашку. Харриет завернулась в нее, вновь осмотрев комнату. Она удивилась, что снова владеет собой, и почувствовала себя несколько неловко.

Робин зашел в ванную, которая располагалась рядом с его кабинетом, а затем вышел одетым с гладко причесанными волосами. Харриет поплотнее запахнула на себе холодную хлопковую рубашку и поджала под себя ноги. Робин приблизился, а потом, глядя ей в лицо, встал перед ней на колени. Харриет посмотрела ему в глаза. Она знала, что волосы ее взъерошены и что ее губы покрыты синяками.

— Харриет? — сказал Робин, — посмотри, это я, тогда тоже был я. Ты здесь, Харриет?

Она с трудом выговорила слова:

— Я знаю, что это был ты. Я здесь.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Она изучала его лицо, знакомое ей и далекое от нее. Она не знала, Робин ли зажег в ней это пламя или она сама сделала это. Но чувство, что они здесь перешагнули через какую-то границу, которая их разделяла, осталось с ней. Она протянула руку, чтобы коснуться кончиком пальца угла его рта.

— Спроси меня после вторника, — попросила она.

Робин улыбнулся.

— Ну как, ты чувствуешь себя миллионершей?

— Пока только на бумаге.

Он наклонил голову к ее округлому бедру и поцеловал его.

— Плоть и кровь, — возразил он ей.

— Это приятно, — и Харриет запустила пальцы в его темные волосы и снова их спутала. — Робин, я должна сейчас уйти, чтобы встретиться с представителями прессы.

Он поднял голову.

— Тогда давай, ведьма.

В его ванной Харриет увидела себя в зеркале. Она не изменилась после того, как стала богатой. Она снова надела свою одежду — льняной костюм и шелковую блузку, и привела в порядок лицо. И снова появился руководящий работник корпорации. Робин уселся за свой стол. Но было еще чувство соучастия, которое заставило ее захотеть задержаться еще немного.

— До свидания, мистер Лендуит, — сказала она твердо.

— До свидания, мисс Пикок.

Харриет закрыла за собой дверь, кивнула секретарше в смежном кабинете и, счастливая, пошла на встречу со своим агентом по связям с прессой. До вторника надо было сделать еще массу работы.

Всю дорогу назад в Эскот в машине Харриет Линда просидела молча, глядя в окно без всякого интереса. Харриет время от времени бросала на нее быстрый взгляд, но ничего не говорила.

Когда прошлой ночью Харриет позвонила директрисе Линды, то облегчение миссис Харпер от того, что Линда в безопасности, очень быстро переросло в сдержанный гнев. Харриет не могла до конца обвинять ее, так как предполагала, что если бы она была ответственна за Линду Дженсен, то ее реакция могла бы быть такой же. Она вежливо выслушала все то, что высказала директриса.

«Конечно, была вызвана полиция, мисс Пикок, вы ведь это понимает? Няня Линды приехала прямо в школу и до сих пор пытается дозвониться до мистера Дженсена за океан, вы понимаете? — Харриет сжала губы, понимая, что она не должна показывать даже намеков на веселье. Линда внимательно наблюдала за ней. — Не подтолкнула ли как-нибудь мисс Пикок Линду к побегу?»

— Конечно, нет, — запротестовала Харриет, — но она сказала мне, что она очень несчастна в Сент-Бриджиде.

Карие глаза Линды остановились на лице Харриет.

После непродолжительной паузы миссис Харпер ответила:

— Да. Это не очень простая ситуация. Вы знаете, мы стараемся сделать все, что можем, чтобы помочь ей.

Харриет представила себе ее. Опытная и, наверное, добрая женщина, замученная ежедневными заботами. Она вызывала симпатию.

— Я понимаю это.

Поговорили и еще немного. Вероника Пейдж хотела ехать прямо в Хэмпстед, чтобы забрать Линду. Харриет сказала ей, находясь под пристальным взглядом Линды, что в этом нет необходимости, что ее можно рассматривать, как друга семьи, и поэтому она с удовольствием присмотрит за Линдой ночью и привезет ее назад в Сент-Бриджид на следующий день.

Мисс Пейдж, вероятно, сможет встретить их в школе. Так и договорились. Линда подошла к телефону и пробормотала несколько слов Ронни для подтверждения того, что она действительно находится в безопасности. Харриет приняла благодарности миссис Харпер и мисс Пейдж и повесила трубку. Как только трубка вернулась на свое место, Линда набросилась на Харриет.

— Я не поеду. Вы не сможете меня заставить. Все это отвратительно, вы ведь не знаете.

Слова вылетали с дрожью, яростью и слезами. Она резко повернулась, пытаясь стукнуть Харриет кулаком, но Харриет перехватила ее руку, и все кончилось слезами. Линда стояла, и ее узенькие плечи сотрясались от громких рыданий. Харриет удерживала ее и смотрела поверх ее головы на Робина.

Робин был раздражен, обеспокоен и рассержен. Между ними был рыдающий ребенок. Харриет вздохнула.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

В его устах «Линда» прозвучало как деловое решение, которое следовало быстро принять перед тем, как перейти к следующему пункту повестки дня. Харриет почувствовала, что она смотрит на него почти с неприязнью. Она подняла руку, чтобы прикоснуться к тонким прямым волосам Линды и вынула крошечную веточку, которая запуталась в них.

— Я собираюсь уложить ее спать, а утром посмотреть, захочет ли она говорить. Потом я отвезу ее назад в школу.

Линда отскочила от нее. Она замешкалась, пытаясь сообразить, куда бежать, а затем стремительно бросилась мимо Робина по направлению к двери. Робин поймал ее не слишком нежно, и Линда выбросила ногу в школьном ботинке с круглым носком и ударила его в голень. Робин выругался.

— Ты не можешь убежать отсюда, Линда. Где ты остановишься, если ты это сделаешь? — спросила Харриет.

— И ты также не должна бить людей, которые стараются тебе помочь, — сказал сквозь зубы Робин.

— Это вы-то? — спросила Линда. — А я и не заметила.

— Робин, — быстро сказала Харриет, — почему ты не едешь домой? Я позвоню тебе завтра.

Робин помедлил, не желая уступать. Он строил другие планы на остаток ночи. Но он понял, что альтернативы здесь не было, и отступил достаточно деликатно. Он пересек комнату и, подойдя к тому месту, где стояла Харриет, поцеловал ее. Харриет оставалась неподвижной.

— Я ухожу, — сказал Робин.

Когда они остались одни, Линда опустила голову, чтобы не встречаться глазами с Харриет.

— Извините, — пробормотала она, — вы хотели лечь с ним спать и не смогли из-за того, что я осталась здесь?

Харриет не стала отвечать, независимо от того, был это вызов или прямой вопрос. Она проигнорировала его и снова обняла ее за плечи.

— Линда, что ты на самом деле хочешь?

Сначала она молчала. А затем тронувшим Харриет голосом, наполненным гневом и бравадой, Линда призналась:

— Я хочу вернуться в Лос-Анджелес к своей маме.

— Когда ты это сможешь?

— В летние каникулы.

— До них не очень долго.

— Это недели, — это прозвучало, как крик отчаяния, — и я должна буду вернуться назад, когда они закончатся. Вернуться в проклятый Сент-Бриджид и Литтл-Шелли к Ронни. Мой папа хочет, чтобы я выросла англичанкой. Чтобы я имела английское образование.

— Твой папа британец. И он любит тебя, ты это знаешь.

— Да уж. Если бы не любил, он бы, конечно, не интересовался, где я и какая я. К тому же, маму устраивает, что я здесь. Она занята, и все такое.

Харриет не слишком понравилось, как она сказала о матери. Она еще подумала, что Линда Дженсен, хотя она и пишет письма, создающие впечатление, что она едва умеет писать и читать, совсем неглупая девочка. Она приподняла голову ребенка так, чтобы та могла смотреть на нее. Лицо Линды было белым под слоем пыли от живой изгороди и грязными подтеками от слез.

— Разве тебе не нравится Ронни? И Литтл-Шелли?

— С Ронни все в порядке. А вы ведь видели Литтл-Шелли, не так ли?

— Да, видела, — и они обе рассмеялись.

— Сейчас пора ложиться спать, Линда.

Харриет оставила ее и пошла взять постельное белье. Она разложила диван-кровать в гостиной и начала быстро стелить постель. Линда наблюдала за ней.

— А где ваша спальня?

— Ниже этой комнаты.

— А не могу ли я лечь спать вместе с вами? — Линда вдруг стала значительно младше своих лет.

Харриет улыбнулась ей.

— Там только одна кровать. И я лягаюсь.

— Я думаю, что его вы не лягаете.

— Это не твое дело.

Харриет стало интересно, все ли дети меняются с такой калейдоскопической быстротой.

— Я знаю, как это бывает.

— Я уверена, что ты знаешь, Линда, но есть разница между знать и понимать.

— А какую паршивую шуточку выдал мой папа?

— Мне нравится твой папа.

«Нравится». Харриет вспомнила орхидеи, которые сбрасывали свои лепестки, похожие на кусочки высохшей кожи, ей на стол. И она понимала, что любить Каспара Дженсена — это почти то же самое, что и любить королеву Елизавету Вторую. Это уйдет, какими бы ни были ее чувства.

— Пошли, Линда. Я найду тебе зубную щетку и рубашку, в которой ты будешь спать.

В постели, среди больших подушек, Линда выглядела совсем маленькой.

— Я не смогу заснуть, — заявила она.

— Если я понадоблюсь тебе ночью, ты можешь позвать меня, и я приду, — пообещала Харриет, которая ненавидела, когда перебивают ее сон.

Она с новой стороны посмотрела на Дженни и ее детей.

Однако когда Харриет заглянула в комнату после того, как сама подготовилась ко сну, Линда уже спала, лежа в том же положении, как и тогда, когда Харриет оставила ее. Харриет стояла и смотрела на видимую половину ее гладкого лица. Она могла бы наклониться и поцеловать ее в щеку, что она и решила про себя, но потом подумала, что это бодрствующей Линде требуется любовь, а делать такой жест при спящей Линде, которая не является ее ребенком, будет слишком уж сентиментально. Харриет тихо закрыла дверь и пошла в свою спальню. Ночью ее никто не потревожил.

Утром, когда Линда ела завтрак, а Харриет делала необходимые телефонные звонки для того, чтобы перестроить свое утро, они почти не разговаривали. Линда выглядела упрямой, а Харриет не обращала на нее внимания. И только тогда, когда Харриет взяла жакет и сумку и протянула Линде ее темно-бордовый вязаный джемпер, чтобы она надела его, Линда поняла, что, действительно, отсрочки приговора не будет.

— Пожалуйста, Харриет, — умоляла она, — можно я останусь здесь, с вами? Я буду хорошей. Я могу быть хорошей, вы же знаете.

Харриет обвела рукой вокруг себя.

— Посмотри. Разве ты не видишь? У меня даже нет приличной комнаты для гостей. Здесь все только для взрослых. Я ничего не знаю о детях.

«Если бы я была как Дженни или хотя бы как Джейн», — подумала она. Тогда могло бы быть по-другому. Да и то не могло бы, потому что Линда — дочь Каспара Дженсена и Клэр Меллен, а не их.

— И еще у меня есть работа, Линда. Работа эта важна для меня и требует очень много времени.

— Сейчас вы заговорили, как Клэр. Только она притворяется, что отсутствие у нее времени отражается на моем образовании и поведении. Вы, по крайней мере, говорите честно.

Харриет выслушала упрек.

— Я не то имела в виду, что у меня совсем нет времени для тебя.

— С этим все в порядке.

В машине стояло молчание, продолжавшееся до тех нор, пока они не подъехали к школе.

Харриет предпринимала несколько попыток заговорить, но потом сдалась.

Они подъехали к открытым школьным воротам по дороге, обсаженной с обеих сторон конскими каштанами. Харриет читала отдельные буквы вывески по мере того, как они проезжали мимо них: НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА-ИНТЕРНАТ ДЛЯ ДЕВОЧЕК СЕМИ — ОДИННАДЦАТИ ЛЕТ. Семь лет казалось очень мало как для интерната, так и для начальной школы.

Линда сгорбилась. Машина завернула за угол, и перед ними предстал большой дом из серого камня. За ним были видны навесы для велосипедов, современные учебные здания и теннисные корты.

— Вы просто такая же, как все остальные, — безнадежно проговорила Линда, — а я думала, вы другая.

Харриет приняла отставку:

— Я знаю, что ты так подумала.

Парадная дверь между каменными колоннами выглядела внушительно, однако внутри стоял непреходящий запах столовой и мастики для натирки полов. Почувствовав его, Харриет ощутила, как ее собственное сердце упало. Она попыталась взять Линду за руку, однако та упорно отводила свою руку в сторону.

Секретарь школы провела их наверх по нескольким ступенькам и по скрипучим коридорам. Они прошли мимо нескольких групп тихих маленьких девочек в унылой форме. Они таращили глаза на Линду, а потом толкали друг друга локтями.

Директриса сидела за столом за дверью, на которой была табличка «Директриса». Она встала, приветствуя их. На ней были юбка с каймой и блузка с бантом, как и представляла себе Харриет. За ее стулом стоял стеклянный шкаф с рядом маленьких серебряных чашечек.

Харриет пожала руку, принимая благодарность директрисы за заботу о Линде и ее приглашение на чашку кофе. Харриет выслушала в подробном изложении рассказ миссис Харпер о тех тревогах и волнениях, которые были вызваны побегом. Харриет и Линда узнали, что мисс Пейдж находится на пути в школу и будет здесь с минуты на минуту, что мистеру Дженсену сообщили и что миссис… Дженсен, видимо, позвонит из Калифорнии сегодня вечером. Они и будут между собой решать, что лучше всего для Линды.

— Потому что мы все на твоей стороне, дорогая. Мы только хотим, чтобы ты была счастлива и тебе было удобно, Линда. Но ты должна помочь нам, понимаешь?

Линда кивнула. Казалось, что сказать больше нечего.

Кофе и Вероника Пейдж прибыли вместе. И снова были рукопожатия, благодарности и последующие разъяснения Линде, что все будет хорошо. Три женщины пили кофе, а Линда изучала верх книжного шкафа.

Наконец, поставив пустую чашку на поднос, наклонившись и изучив грязные белые носки Линды, миссис Харпер сказала:

— Я думаю, что сейчас ты, Линда, могла бы вернуться в свою спальню переодеться, а затем, я думаю, тебе следует включиться в утренние занятия.

— Пожалуйста, можно будет Харриет пойти со мной? Тогда я смогу показать ей свою спальню.

— Мне бы хотелось посмотреть, — быстро сказала Харриет.

— Пожалуйста.

Закрыв за собой дверь, Харриет почувствовала себя точно так же, как и тогда, когда покидала гостиную Аннунзиаты Лендуит в канун Нового Года. Ей хотелось побежать по коридору и скатиться вниз по перилам.

— Вы поняли? — требовательно спросила Линда.

— Я подумала, что миссис Харпер выглядит доброй и разумной, — однако на сей раз Линда не вырвала своей руки. Они поднимались по лестницам, ступеньки которых становились все более узкими и крутыми, на самый верх дома. Через открытые двери Харриет видела ряды аккуратных кроватей и умывальников. Линда распахнула одну из дверей, и они вошли в расположенную в мансарде комнату с кремовыми стенами, шестью железными кроватями, выкрашенными в такой же цвет, и шестью тумбочками. На кроватях лежали игрушечные медведи, а на окнах висели кремово-розовые занавески.

— Вот так. Разве это не отвратительно? — Линда рывком раскрыла шкаф и вынула чистую, сложенную одежду.

— Здесь очень уютно, — Харриет посмотрела на другие пять кроватей, интересуясь их хозяевами. — Сколько денег ты заняла из противной сумочки Арабеллы Мейкпис?

Линда засмеялась.

— У вас великолепная память. Десять фунтов.

— Действительно, у меня есть некоторые способности, держи.

Харриет дала ей деньги. Линда рывком открыла другую тумбочку, достала маленькую кожаную сумочку и запихнула в нее деньги.

— Скорее всего, она никогда и не заметит. Спасибо, Харриет.

Пока Линда раздевалась, Харриет обошла комнату. На тумбочке Линды, как и на других, стояли семейные фотографии. Харриет взяла одну и стала рассматривать. Она увидела большую, красивую голову Каспара и яркую, светловолосую Клэр. Они выглядели так, как будто отправлялись на какую-нибудь голливудскую вечеринку. На Клэр было платье из светлого, блестящего материала с широким и глубоким вырезом. На заднем плане фотографии стоял лимузин, и, казалось, что фотография сделана с использованием лампы-вспышки.

Харриет поставила фотографию на место. Она не стала смотреть на фотографии других девочек, но она могла представить себе картинки «Пони-клуба», сентиментальных мам, собак, пап в военной форме или без нее и братьев на пикнике по случаю Четвертого июня[4]. Она остро почувствовала, что Линда чужая среди этих людей, и сочувствие пересилило решение быть разумной. Она резко повернулась и сказала:

— Ты, наверное, думаешь, что я тебя предала?

Линда пожала плечами.

Харриет продолжала:

— Я не хочу тебя предавать, но я не могу забрать тебя отсюда или сделать что-нибудь в этом роде, потому что твои отец, мать и Ронни так решили. Но кое-что я могу сделать. Я могу брать тебя на день, не так ли? Ты можешь приезжать на уик-энд и жить у меня в Лондоне всегда, когда тебе этого захочется и когда они разрешат. Мы можем звонить друг другу и разговаривать, ты можешь рассказывать мне об Арабелле Мейкпис и миссис Харпер, а я буду рассказывать тебе о том, что я делаю. Так все-таки легче. Легче быть друзьями тогда, когда не имеешь никаких обязательств друг перед другом, например, когда не предоставляешь возможности получить английское образование и когда не нужно стойко переносить это несчастье.

Улыбка Линды была ответом на опасения Харриет, что она взяла на себя слишком большие обязательства, и одновременно наградой для нее. Улыбка расплылась по всему лицу ребенка, изменяя его форму и делая его красивым.

— Правда? — спросила Линда. — Вы это действительно?

— Да, действительно. Столько, сколько ты захочешь.

За улыбкой последовали неловкие объятия. Харриет была ошеломлена таким напором страсти.

— Правда? На уик-энды?

— Когда бы ты не захотела.

Харриет подумала о Робине и еще сохраняющемся расписании, которое они установили. Почему-то мысль о его нарушении из-за Линды Дженсен заставила ее улыбнуться.

— Сначала ты должна спросить у папы и Ронни и получить их разрешение.

— Они мне разрешат, Харриет. Я не думаю так, как сказала раньше. Вы — другая. Вы даже лучше, чем другая. Вы… любите меня.

— Большое спасибо, — улыбаясь ей, сказала Харриет.

Харриет нужно было уходить. Удовлетворенная полученным обещанием, Линда отпустила ее без протестов. Она помахала ей на прощание и отправилась в класс с явной покорностью. Ронни Пейдж подошла вместе с Харриет к ее автомобилю. Она откашлялась, прежде чем начать говорить, и это заставило Харриет подумать о том, что ей неловко от того, что она хочет сказать.

— Я очень сожалею, что это вам причинило беспокойство.

Харриет бросила на нее быстрый взгляд. Ронни была корректной и аккуратной, но какой-то бесцветной. Она была умелой в своей работе, но, видимо, не была одарена богатым воображением. Его было явно недостаточно для Линды при отсутствии родителей. Харриет вновь почувствовала прилив симпатии.

— Я думаю, что мне, наверное, тоже нужно извиниться. Я дала Линде обещание, — пояснила она.

Ронни слушала и кивала, и только едва заметный румянец проступил на ее щеках.

— Конечно, лично у меня нет никаких возражений, но следует поговорить и с мистером Дженсеном.

— Да. Как я могу с ним связаться?

Поведение Ронни резко изменилось.

— Это может быть трудно из-за его указаний.

Она была хорошим личным помощником, защищающим известного работодателя от вторжения посторонних. Харриет едва заметно улыбнулась и вспомнила, как великий человек опрокинул свою тарелку с пудингом на ее колени.

— Я, конечно, сообщу ему все, что случилось. И я знаю, что он будет очень благодарен за все, что вы сделали для Линды.

— Спасибо, — сказала Харриет.

Она повела свою машину к воротам с облегчением, что ей не нужно больше заставлять себя находиться в Сент-Бриджиде. Понимание этого настроило ее более решительно действовать, если это понадобиться Линде Дженсен.

Харриет вернулась в офис «Пикокс». Казалось, что это было не прошлым вечером, а очень давно, когда они отмечали успешный выпуск акций, хотя в углах еще стояли оставленные ею бутылки из-под шампанского и забытые стаканы.

Харриет закрыла дверь в комнату Карен и сгребла в кучу цветы в приемной. Сара положила на стол перед ней список телефонных звонков и сообщений для нее, и Харриет увидела в нем имя Робина. Сама Сара сидела перед горой почты и аккуратно разбирала ее, отмечая для Харриет первые сообщения в деловой прессе о выпуске акций «Пикокс». Харриет села и посмотрела на работу, разложенную перед ней, на имена людей, ожидающих ее решения, комментариев или подтверждения.

Оглядывая все это, Харриет почувствовала себя встревоженной и подавленной. Это было то чувство, которое не покидало ее в течение всех последних дней.

Шесть месяцев было затрачено на подготовку выпуска акций на биржу. Харриет была занята ежечасно и ежедневно, а когда у нее оставалось время на размышления о чем-то, что не требовало сиюминутного решения, она вспоминала о своей мечте — сделать «Пикокс» компанией, признанной на фондовой бирже. Эта работа приносила удовольствие, что было мощнейшим стимулом.

Необходимость такой работы также означала, что Харриет была вынуждена забросить другие дела, а некоторые из таких повседневных проблем накопились и ожидали ее сейчас. Она должна обратить внимание на новые предложенные игры, на решение вопросов инвестирования в ее собственное производство, на расширение ее команды и десятки более мелких, связанных с этим вопросов.

Харриет усердно принялась за работу. Однако она испытывала недостаток возбуждения, которое помогало ей в прошлом. Она посмотрела, что цена акций «Пикокс» вполне удовлетворительно двигалась вверх, и прочитала благоприятные комментарии в печати. Хотя ее компания существовала сравнительно недолго, всего в течение шести месяцев, она уже находилась в фокусе детального и приятного внимания юристов, банкиров и брокеров. Сначала они стали просто еще одной новой фирмой с положением, которое они могли удерживать в сложном секторе рынка, а теперь они заняли такое место, что стали горячей темой дня.

Харриет, скрипя зубами, продолжала разбираться с тем, что она еще должна была сделать. Карен и Грэм Чандлер осторожно обходили ее.

Она отменила вечернее посещение театра с Робином, хотя шла пьеса, которую она мечтала увидеть, заявив, что у нее слишком много срочной работы. Она провела вечер в офисе, но былая способность сконцентрироваться покинула ее. Она потратила больше часа, сидя с одной из старых досок «Шамшуйпо Мейзу» на столе и наблюдая, как цветные шарики неумолимо катятся на встречу с лежащими в пазах фишками. Харриет теперь умела играть в эту игру. Она знала все маршруты — кружные и прямые. И ей в голову пришла только мысль о том, что прошло уже много времени с тех пор, как она в последний раз видела Саймона Арчера.

В течение этого времени она дважды поговорила по телефону с Линдой, которая теперь ни на что не жаловалась. Это было удивительно. Как будто бы только знание того, что Харриет здесь, обеспечивало ей безопасность или столь нужную ей подстраховку. В одном из разговоров Линда сообщила, что она вошла в команду своего дома по раундерз[5]. «Это тупая игра, не похожая на американские игры, но я неплохо играю в нее», а в другом разговоре она описывала юбку, которую обязательно должны носить все большие девочки и которая, по словам Ронни, не отличалась от уже имеющейся у Линды летней юбки. Харриет внимательно выслушала ее описания, а потом во время ланча пошла в магазин и купила похожую самого маленького размера. Она запаковала ее и отправила, а потом получила восторженную благодарность от Линды: «Харриет — вы ЧУДО».

Наступили последние июньские дни. Харриет внушала себе, что она должна почаще встречаться с Джейн и Дженни после того, как драма на ланче отошла в историю. Однако она должна решить свои производственные проблемы до того, как переключит внимание на свою общественную жизнь. По той же самой причине она отказалась от приглашения Робина посетить Глайндборнский фестиваль, и она знала, что он возьмет Аннунзиату на ее место.

А в начале июля, когда деревья в Гайд-парке уже потеряли свою яркую свежесть раннего лета, а на Оксфорд-стрит и Пикадилли заметно увеличились толпы туристов, Харриет почувствовала, что спад вместо того, чтобы прекратиться, стал еще глубже. Дни стояли солнечные, но холодные. Это была бодрящая погода, которая беспокоила ее, потому что она не могла нормально реагировать на нее.

Однажды утром она слушала планы Карен на отпуск, который она собиралась провести со своим приятелем на греческом острове Кос в Эгейском море. Харриет подумала, что, возможно, и она сама нуждается в отпуске. Почему бы ей не захотеть пройтись по галерее Уффици или полежать на песке у Адриатического моря («Ты можешь поехать, куда угодно, — послышались ей слова Джейн, — ты богатая». Как будто заразная.)

Она могла бы поехать на Крит и остановиться в одном из новых роскошных курортных отелей вдалеке от всех забот, что раньше, в первый визит, ей было не по карману. Ей было интересно, сможет ли она уговорить Джейн составить ей компанию. Она чувствовала, что ей не хочется ехать в отпуск с Робином. Время, которое они проводят вместе, размышляла она, стало слишком сверхорганизованным. Трудно было представить, как бы они преодолевали трудности, связанные с отпуском.

Харриет раздраженно тряхнула головой. Она притянула к себе папку, содержащую информацию о нескольких небольших промышленных объектах, которые могли бы подойти ей для производственных целей. Она читала данные по первому объекту, когда позвонила Карен.

— Харриет, тут кто-то хочет видеть вас, — ее голос звучал необычно, как будто бы она проглотила что-то слишком горячее.

Харриет нахмурилась, глядя в свой дневник.

— Кто? Я никого не жду.

— Здесь мистер Дженсен, — ответила Карен.

Харриет только наполовину привстала, когда дверь резко распахнулась будто бы от порыва сильного ветра, и появился Каспар.

— Вы будете еще проверять все это? Почему вы не сказали мне, что вы «Девушка Мейзу»?

— Насколько я помню, мне не предоставилось такой возможности.

Он выдал взрыв здорового смеха.

— Вы помните больше, чем я. Это был не лучший мой день, а потом это и не был особенно памятный случай, не так ли? Но вас я запомнил.

Он подошел через комнату к ее столу. Харриет, выпрямившись, встала. Она снова увидела синие глаза и светлый загар, который не мог полностью скрыть тоненькие прожилки, распространяющиеся по скулам. Он принес с собой запах одеколона, дорогой одежды и темного, прокуренного бара. Каспар протянул руку, и Харриет пожала ее. В первый раз его голос заставил ее подумать о меде и дыме. Сейчас, когда он был трезвым, она почувствовала, что его голос был значительно более сложным, модуляции его были сдержанными и связанными друг с другом, как годичные кольца у дерева. Он обладал даром делать обычные звуки значительными, он заставлял ее слушать его, чтобы он ни сказал.

— Я никогда не благодарил вас по-настоящему.

— Вы прислали мне изумительные цветы. Я люблю орхидеи.

Каспар отпустил ее руку, все еще глядя на нее. Харриет медленно отошла. Она была ошеломлена от материализации его знакомого лица, его более чем реального присутствия в ее кабинете. Но она была рада, что он здесь. Она отдавала себе в этом отчет.

— Теперь я еще более вам благодарен.

— Мне было очень приятно, что Линда пришла ко мне. Она осталась у меня на ночь, а утром я отвезла ее назад. Вот и все. Мы разговаривали пару раз по телефону. Я сказала ей, что она может иногда приезжать ко мне на уик-энд, если вы ей разрешите.

Каспар приложил край большого пальца к углу рта и задумчиво потер им, не спуская глаз с Харриет.

— Пойдемте позавтракаем.

У Харриет было такое чувство, что целые куски из диалога, который должен был бы возникнуть между ними, вырезали, даже целые сцены были изъяты. Это чувство не казалось неприятным, но она запротестовала:

— Сейчас десять минут двенадцатого.

— Утро приближается к времени ланча. И я думаю, что нам надо поговорить о моей дочери.

Я бы тоже хотела, — согласилась Харриет.

Потом она показала на свой заваленный письменный стол и на открытый дневник.

— Но сейчас я просто не могу. Не сегодня.

— Боже мой, почему? Поговорите со свои боссом.

Харриет распрямилась:

— Босс — это я.

— Вот именно. Так все дело заключается в том, что вы будете сидеть и ждать, пока вам не позвонят какие-нибудь дураки? Пойдемте завтракать.

Каспар Дженсен приглашал ее. «Нельзя ответить «нет» дважды», — подумала Харриет.

— Хорошо, — кратко сказала она, — пусть будет ланч.

Каспар повел ее с собой. Харриет помнила испуганное выражение лица Карен. Сара с полными руками компьютерных распечаток внезапно остановилась, еще два или три лица внимательно наблюдали — ее штат был свидетелем их ухода.

— Я ухожу с мистером Дженсеном, — как пророк произнесла Харриет, — если кто-нибудь захочет прийти, я приглашаю на вторую половину дня.

Она знала, что из-за двери будет прекрасно слышен взрывной смех Каспара. Она вышла за ним на улицу и увидела, что стоит замечательная погода. У края тротуара был припаркован автомобиль Каспара, черный ягуар. Харриет знала, что много голов повернулись, когда Каспар открывал для нее пассажирскую дверь. Он насвистывал, пока устраивался рядом с ней. Они двинулись вперед, оставляя за спиной «Пикокс».

Каспар повернулся, чтобы взглянуть на нее.

— Вот видите, это легко.

— Вы правы, — ответила Харриет.

Она вытянула ноги и откинулась назад, глядя на прохожих так, как будто они принадлежали к другому миру. Она совершила почти что бегство. Она ощущала веселье и безответственность.

— Что вы думаете о об «Уотерсайде»? — спросил Каспар.

Харриет знала, что «Уотерсайд» находится за городом, рядом с Темзой.

— Подходит.

Они направились на запад.

— Почему вы не сказали мне, кто вы? — спросил ее Каспар.

Он вынул сигарету и зажег ее одной рукой, затем затянулся ею и через дым скосил на нее глаза. Затем он вынул изо рта сигарету и предложил ей. Харриет курила очень редко, однако взяла ее и крутила между пальцами, глядя туда, где был его рот.

Потом она спросила:

— Разве это имело какое-нибудь значение? И разве это имеет какое-нибудь значение сейчас?

— Я думаю, да.

Он был вполне искренен. Она заметила, что он взглянул на ее бедра, выступившие из-под края приподнявшейся юбки, когда она откинулась назад на своем сидении. Она не старалась снова натянуть ее.

— Мне это нравится. Я люблю успех, — сказал ей Каспар и переключил свое внимание на дорогу.

Она смотрела, как сверкающее солнце отражается в проезжающих автомобилях, радовалась движению и тому, что они вместе ограждены затемненными окнами ягуара. Каспар тоже был доволен собой. Он начал напевать, а затем запел в полный голос:

Это была старая любимая песня Кена. Харриет помнила ее с детства, когда она наблюдала, как он брился, снимая валки белой пены со своих щек, и пел. Сейчас она присоединилась, чего никогда не делала раньше, и ее голос тонко и сухо звучал в унисон с голосом Каспара:

Каспар был в восторге. Он барабанил пальцами по рулевому колесу.

— Бис!

Они пропели большую часть пути к реке в Брей.

Пение заставило Харриет почувствовать себя, как на восхитительной загородной прогулке, такой старомодной прогулке, как поездка с воскресной школой. Вид реки, которой они к этому времени достигли, усилил эффект. По воде, покрытой солнечными пятнами, бежала рябь, а сильный ветер взвивал ветви плакучей ивы. Красивые лодки с развевающимися флагами проплывали мимо, а вдоль берега были развешены гирлянды маленьких флажков. Обрывки музыки доносились с лодок, а затем заглушались плеском их же волн.

Каспара тепло приветствовали.

— На двоих? Конечно, мистер Дженсен. Мы так рады видеть вас.

Каспар не заказывал стола, но Харриет подумала, что для него стол всегда найдется, причем всегда лучший стол. Импровизированность этого дня приятно волновала ее. Это было совсем не так, как бывало у них с Робином. Они согласовывали свои дневники и сравнивали расписания, всегда заранее заказывали места в опере и театрах. Секретарь Робина заказывал столики и звонил секретарю Харриет для согласования времени.

Робин и Харриет тщательно планировали свое время, потому что они оставляли лично для себя очень малую часть его. Но в этом месте Харриет запнулась. Робин готов был проводить с ней больше времени, но вот только она ограничивала его. Она не была уверена в том, что будет к лучшему, если они смогут проводить друг с другом больше времени.

Каспар с удовлетворением отметил, что еще слишком рано для того, чтобы есть ланч. Они вышли посидеть в саду и понаблюдать за движением на реке. Он заказал Беллини, которое принесли в замороженных бокалах и которое, на взгляд Харриет, было слишком красивым, чтобы его пробовать. Каспар так не считал, и его бокал опустел сразу же, после чего был заказан следующий. Он откинулся на спинку своего белого стула и зажег сигарету.

— Линда, — начал он.

Харриет слушала его рассказ, воспринимая детали истории, о содержании которой она, в основном, догадывалась.

Линда тяжело перенесла развод родителей. Сначала она просто не допускала этой возможности. Потом, столкнувшись с тем, чего нельзя было отрицать, она начала отчаянно метаться от одного из родителей к другому: сначала она отказывалась навестить Каспара в снимаемом им доме на побережье, а затем настаивала на том, что она не может больше жить с Клэр в ее имении в Бел-Эйр.

— Обычная манера поведения ребенка, — сказал Каспар.

«Интересно было бы посмотреть на детей, для которых такое поведение было бы обычным», — подумала Харриет. Единственные дети, которых она знала, были Гарри и Элис, защищенные в Айлингтоне заботящимися о них Дженни и Чарли. В ней крепла симпатия к Линде.

Потом Каспару предложили короткий театральный сезон в Лондоне. Он в большой спешке купил дом в Литтл-Шелли, переехал в него, оставив Линду с матерью в Лос-Анджелесе. Линда была чрезвычайно трудным ребенком, а потом Клэр предложили последовательно два сценария наверняка. Оба требовали длинных периодов натурных съемок. В первом фильме участвовал также Марко Рей, молодой актер и новая любовь Клэр Меллен.

Очевидным решением проблемы Линды была школа-интернат в Англии под непосредственным наблюдением Ронни Пейдж и более отдаленным наблюдением отца.

— Бедная Линда, — заметила Харриет.

— Она не узнает массы вещей в американской начальной школе. Я хотел, чтобы она получила английское образование.

— Она мне это говорила.

— Вы ей нравитесь. С первого дня, когда вы избавили ее от этих чертовых маленьких птичек в тарелке. А ее папочка был слишком пьян, чтобы сделать это.

— Она мне тоже очень нравится, — сдержанно сказала Харриет.

Каспар оценивал ее. Было что-то общее с тем, как это делал Мартин Лендуит, но Каспар был выше во всех отношениях и более блестящий, чем Мартин Лендуит. В памяти Харриет Лендуиты, казалось, рассеивались, как легкий туман под солнцем близости Каспара.

— Вы хотите быть ее другом из-за отсутствия ее матери, а также потому, что я таковым быть не могу?

— Я уже сказала об этом Линде. Мне требуется ваше разрешение. Возможно, Сент-Бриджид потребует его в письменном виде. В трех экземплярах.

Каспар проигнорировал это. Он вдруг подался вперед и коснулся руки Харриет.

— Спасибо, — сказал он.

— Я сделаю все, что смогу. Линда во многом нуждается, но я сомневаюсь, что хоть кто-нибудь сможет дать ей это, кроме вас и ее матери.

Каспар вновь уселся на свой стул. Он опустошил до дна свой второй бокал Беллини, когда Харриет закончила первый.

— Скажите, — произнес он. — Я был отвратителен в тот день, когда мы встретились?

Харриет задумалась. Затем она сказала правду:

— Ничуть. Я подумала тогда, что вы были единственным человеком в комнате, который показался мне действительно живым.

Правда доставила Каспару удовольствие. А Харриет и хотела этого. Она хотела сидеть на солнце, смотреть из сада на праздничную регату и слушать его голос.

Когда она его слушала, ей самой пришла в голову мысль о том, что она розовеет и оживает благодаря ему, как будто до его прихода она была бледна и безжизненна. Понимание того, что она влюбилась в Каспара Дженсена, пришло полностью сформировавшимся, не требующим исследования или оценки. Она действительно уже влюбилась в него, пока они сидели здесь в пределах слышимости музыки с симпатичных лодок и шума волн от них.

Если он захочет ее, решила она просто, то она пойдет с ним.

Сама по себе эта простота была притягательна. Она потратила в жизни так много времени на рассуждения, планирование и расчеты. Даже Робин, казалось, был другим человеком, требующим оценки и здравого рассуждения. Каспару не требовалось ничего подобного. Он притянул ее к себе, она закружилась в течении вокруг него, и этого было достаточно.

Размышляя об этом, Харриет продолжала разговаривать и смеяться, и это казалось ей вполне естественным. Что бы ни случилось сегодня или впоследствии, это уже произошло. Флаги на деревьях и вдоль берега были развешены для нее.

Подошел официант и сообщил, что стол ждет их.

— Вы готовы? — спросил Каспар.

— Да, — ответила Харриет.

Признание заставило ее улыбнуться, а Каспар обнял ее за плечи, когда они пошли в ресторан, как бы ратифицируя договор.

Харриет помнила, как гости Лендуитов незаметно, но внимательно смотрели, когда Каспар шествовал среди них. Такими же взглядами провожали его и Харриет и сейчас, когда они проходили к своему столу.

Каспар, казалось, так же, как и тогда, не замечал их. Он отстранил метрдотеля и отодвинул к себе стул Харриет. Рядом со столом в ведерке со льдом ожидало белое вино, и как только они уселись друг против друга, он взял бутылку и разлил ее. Он поднял бокал, обхватив одной рукой спинку своего стула, и внимательно посмотрел поверх него на Харриет.

— За что будем пить?

Она, в свою очередь, изучала его, сравнивая с экранным образом. Фигура у него была тяжелее и крупнее и поэтому привлекательнее, а в синих глазах было меньше киношного блеска, но они казались более веселыми. Ей понравилось то, что она увидела.

— Давайте выпьем за прогул, — сказала Харриет.

— Очень хорошо. Я вечный прогульщик. А вы «Девушка Мейзу»? Вы прогуливаете от гладкого мальчика, который выглядит так, как будто вырос на диете, состоящей из сливок и доходов от прироста капитала?

— Я думаю, что стала прогуливать от Робина задолго от сегодняшнего дня.

— Хорошо.

Харриет ела, набивая полный рот и не пробуя, все, что было на тарелке, стоящей перед ней.

— Сейчас. Я думаю, что вы должны рассказать мне о себе. Детство, замужество и все такое, — он опустошил и вновь наполнил свой бокал.

— А мы не можем вместо этого поговорить о кинозвезде?

— Конечно, когда придет моя очередь. У нас еще многое впереди.

«Как в сценарии, — подумала Харриет, — до того как действие полностью развернется. Тем не менее, она расслабилась от его вопросов и наговорила о себе больше, чем когда-либо за долгое время. Снова принесли еду, без сомнения, прекрасную, и снова унесли тарелки. Каспар размеренно пил, и когда закончилась первая бутылка, он заказал вторую.

Каспар тоже разговорился. Он рассказал несколько остроумных историй, которые заставили ее рассмеяться, и несколько голливудских анекдотов, а также он рассказал о тайнсайдском воспитании и тех днях, когда он работал в провинциальном репертуарном театре. Этого было достаточно, чтобы она почувствовала, что он предложил ей кое-что такое, что скрыто за его всем известным лицом. Она забыла о тайных взглядах других посетителей ресторана.

Если бы это было даже представлением для окружающих их столиков, демонстрирующим, как выдающийся актер весело завтракает с деловой молодой женщиной, то и в этом случае Харриет не смогла бы осудить его.

С кофе Каспар пил кальвадос. Харриет выпила меньше половины того, что выпил он, а ее последний стакан вина остался нетронутым, но ей казалось, что стены комнаты покрываются рябью и растворяются, а ковер колеблется у нее под ногами. Она не была вполне уверена, что сможет нормально встать, когда это потребуется, но она уже достигла такого счастливого расслабленного состояния, которое позволило ей не задумываться о том, что происходит со стенами и полом.

Такая же беззаботность заставила ее спросить Каспара:

— Почему вы так много пьете?

Так же, как и в Литтл-Шелли, не было заметно почти никаких признаков опьянения, но сейчас выражение его лица изменилось, и она вспомнила, как он выглядел, когда потерял самообладание от глупого замечания за столом. Она на секунду испугалась, но потом это прошло. Он наклонился к ней поближе:

— Вы боитесь, что я опять переверну вашу тарелку вам на колени? Или что я нападу на официанта? Или на вас?

— Нет, ничего подобного. Я думаю, что я боюсь гнева.

— Харриет, я не сержусь.

Это был первый раз, когда он назвал ее по имени.

— Я пью, потому что мне это нравится. Когда вы доживете до моих лет, — Харриет уже прикинула, что он на пятнадцать или даже двадцать лет старше ее, — то вы узнаете, что, кроме всего прочего, можно сосредоточиться на своих удовольствиях, диапазон которых становится все уже и уже. К тому же, Харриет, если вы знакомы с каким-нибудь пьяницей, то должны знать, что у них есть и хорошие, и плохие дни. Вы уже были свидетелем плохого дня. Сегодня — хороший день.

Харриет подняла голову.

— Для меня тоже, — сказала она ему.

Каспар, казалось, задумался. Затем он тихо сказал:

— Из-за Линды мы больше не будем встречаться, не так ли?

— Да.

Харриет опустила подбородок на руки. Каспар обхватил ее запястье своими пальцами:

— Я хочу вам сказать, что предлагаю сейчас поехать в Литтл-Шелли. Там я еще попотчую вас выпивкой, немножко Моцарта и попытка соблазнить вас.

Харриет дала возможность ему понаблюдать за тем, как она размышляет.

— Это обычная схема? С кинозвездочками и им подобным?

— Как известно из моего жизненного опыта, более или менее.

— Я должна сказать вам, что, из моего жизненного опыта, любая работа выполняется значительно лучше, если имеется взаимное согласие. Я бы хотела поехать с вами в Литтл-Шелли. И мне тоже нравится Моцарт. Но я не хочу быть соблазненной, Каспар, потому что я могу сама о себе позаботиться.

Синие глаза одарили ее долгим взглядом, а потом он кивнул:

— Я понял это два часа тому назад, — Каспар встал и протянул ей руку. — Полно, «Девушка Мейзу». Поехали домой.

Харриет уже была на ногах. Земля оставалась твердой.

— Этим именем меня называют только те, кто не знает меня.

Каспар ответил:

— Я вас еще не знаю, но намерен узнать.

На улице они зажмурились от яркого солнечного света после прохладного зала ресторана. Ягуар был припаркован швейцаром. Каспар обернулся, давая указания о том, чтобы машина была доставлена, и, когда он положил свою руку на руку Харриет, какой-то человек выпрыгнул перед ними на дорогу. Харриет инстинктивно повернулась к Каспару, стараясь защитить его от нападающего. Слишком поздно.

В ее мозгу зафиксировалось черное оружие, которое мужчина направил ему в лицо, а затем она услышала щелчки и гудение моторчика перемотки. Мужчина был фотографом.

Каспар слегка похлопал ее по плечу, когда Харриет опустила руку от своего лица, все еще моргая от яркого света. Она увидела, что он обошел фотографа, стараясь столкнуть его прочь с дороги.

— Убирайся, приятель.

Он уже сделал свои снимки. Фотограф, кивая, отступил при приближении Каспара.

Черный нос ягуара обогнул угол и остановился прямо перед Харриет. Швейцар открыл для нее дверь, и она благодарно проскользнула внутрь на свое место. Каспар опустился рядом с ней, и машина рванулась вперед. Харриет вспомнила ведерко со льдом.

— Вы можете управлять машиной?

— А что, вы хотите сами?

Она чувствовала, что оставшиеся фотограф, швейцар и пара официантов смотрят им вслед.

— Я не могу.

— Тогда вы должны разрешить мне.

Они понеслись по дороге, удаляясь от берега реки, напоминающего о загородной прогулке с воскресной школой. Когда Харриет почувствовала, что они в безопасности, она спросила:

— Кто это был?

Каспар пожал плечами.

— Кто-то из людей Демпстера. Или кто-нибудь такой же.

— А как он узнал?

— Ему сообщил кто-то из официантов или посетителей. Вы никогда не узнаете.

«Такое, должно быть, случается с Каспаром Дженсеном постоянно», — решала Харриет.

— Вы лучше подготовьтесь прочитать все это. «Новая любовь Каспара. Светская жизнь деловой девушки Харриет». Они теперь вытащат все, что о вас уже знали.

Харриет следила за дорогой. Сюжет, казалось, раскручивался устойчиво, успокоительно, медленно. Она откинулась назад на сиденье, чувствуя, как сильно бьется сердце.

— Им нечего особенно вытаскивать. Моих людей по связям с общественностью, наверное, будут трясти. Но никакой шумихи, как они говорят.

«До тех пор, пока не дойдет до Саймона», — подумала она. Именно так, пока не дойдет до Саймона.

Каспар стал потихоньку насвистывать:

«Певец не веселится…»

До Литтл-Шелли было недалеко. Когда они уже почти приехали, Харриет спросила:

— Вы пьяны, Каспар?

В ответ послышался громкий смех.

— Трудно представить хоть какие-то свидетельства обратного.

Они проехали по обсаженной деревьями дороге, мимо домов, невидимых за деревьями, и подъехали к дому Каспара. Харриет даже не попыталась представить, что произойдет, когда они окажутся здесь. Для нее было достаточным повиноваться просто побуждению следовать за Каспаром. Сейчас она смотрела на ничего не выражающие окна. Днем дом выглядел не намного гостеприимней, чем ночью.

В большой квадратной прихожей было довольно холодно. Возле стен стояли те же коробки и ящики, которые Харриет видела перед новым годом. Каспар повел ее в просторную кухню с огромным обеденным столом, слишком большим количеством пустых стульев и кухонной плитой «Ага», которая, когда Харриет приложила к ней руки, оказалась холодной. Это был семейный дом без семьи.

— А где мисс Пейдж? — спросила она, немного беспокоясь о том, что может подумать бедная дама, увидев ее здесь вместе с Каспаром.

Каспар проследил за ходом ее мыслей, вставив в эту последовательность несколько звеньев.

— В своей собственной квартире, позволю себе заявить. Это мой дом, как вы знаете.

«И что я здесь делаю — это мое дело», — добавила за него Харриет. Ей было интересно, что же, действительно, он делает.

— Вы хотите выпить?

Она отрицательно покачала головой. Затем подошла к высокому окну в конце комнаты и посмотрела на бесцветный сад. Послышалось тарахтенье кубиков льда. Она расстроилась, представив, как Линда бродит по этим пустынным комнатам. Прикосновение Каспара испугало ее.

— Пойдемте со мной.

Она последовала за ним через такое множество дверей, что даже не могла представить себе, для чего можно использовать такое количество комнат, а потом они пошли еще наверх по широкой лестнице к другим комнатам. Он открыл дверь в дальнем конце дома и ввел ее в комнату. Спальня Каспара была спартанской, почти монашеской, за исключением книг и рукописей, горами лежащих на всех поверхностях. Он сделал жест, выражающий извинение, и поставил свой стакан на пол возле кровати.

— Вы сказали, чтобы я не пытался соблазнить вас.

— Да.

— Ну тогда, вы ляжете со мной в постель?

— Да.

Харриет не чувствовала ни потребности, ни внутреннего сопротивления. Она просто считала, что поступать так — правильно. Каспар начал расстегивать ее пуговицы. Его пальцы были грубыми и неловкими. Харриет полуприкрыла глаза. Ей не хотелось думать о всех тех телах, которые Каспар, должно быть, исследовал, телах значительно более прекрасных, чем ее собственное, и о тех хорошеньких страстных лицах, которые он целовал, как он сейчас целовал ее лицо. Она даже не хотела вспоминать, что находится в спальне Каспара Дженсена и что это именно Каспар Дженсен снимает с нее одежду. Это могло привести только к тому, что она будет скована от смущения.

Вместо этого она сконцентрировалась на другом, теплом и обычном Каспаре, которого, как ей казалось, она знала, и ей захотелось любви.

Они лежали вместе в постели. Его манера заниматься любовью была прямой, без каких-либо впечатляющих тонкостей, как у Робина. Он быстро вошел в нее, и Харриет отдала ему управление, хотя с Робином она научилась как подчиняться, так и управлять. Из его горла доносился негромкий щелкающий звук по мере того, как он двигался вверх и вниз. Он кончил довольно быстро. Харриет видела, как его лицо скривилось, оргазм, казалось, причинял ему почти боль. Когда все закончилось, он лежал, уткнувшись лицом в ее шею, его теплые и мягкие губы согревали ее холодную кожу. Харриет тоже лежала спокойно, чувствуя, как смутное ощущение счастья проникало в глубины ее сознания. Через некоторое время Каспар зашевелился. Он приподнялся на одном локте и потер рукой лицо. Потом он прикоснулся к щеке. Харриет.

— Спасибо, — сказал он серьезно.

Он потянулся вниз к своему стакану виски. Он отпил из него, глядя, как Харриет наблюдает за ним, и еще раз ее поцеловал. У него из-за растворившегося льда был холодный язык.

— Вы спросили, почему я пью. Расскажите мне что-нибудь, Харриет. Вы чувствовали это в «Уотерсайде», когда мы сидели в ресторане с цветами, портьерами и серебряной посудой? Вы начали подозревать, что все это декорация и что мы играем сцену, которая включает вас и меня за ланчем, а где-то весело крутится камера? Что все вокруг нереально — еда, серебро и, более всего, мы сами?

— Да, немного.

Каспар рассмеялся более сухо, чем обычно.

— Я чувствую это все время. Иногда я останавливаюсь и очень настойчиво думаю, где я сегодня, черт возьми, нахожусь? В роли или нет? Вот почему я пью. Когда вы слишком пьяны, чтобы беспокоиться о чем-то другом, когда вы слишком пьяны, чтобы искать другой путь, приходит цель, которая находится на дне бутылки. Это приятное ощущение. Вот почему я пью, Харриет. Не расстраивайтесь из-за этого, потому что от этого не будет никакой пользы.

— Хорошо, — мягко согласилась Харриет.

Каспар вздохнул. Его стакан был пуст, и он опять откинулся на подушки.

— Ваша грудь очень хороша, — сказал он ей, — круглая и хорошенькая.

— Она слишком мала.

— Мне нравится такая. У Клэр она слишком велика, она перекатывается как море.

Харриет видела ее в достаточном количестве фильмов. Она внезапно почувствовала абсурдность момента. Обнаружить себя в постели с Каспаром, обсуждающим грудь Клэр Меллен. Она засмеялась, а потом увидела, что Каспар заснул. На груди у него были толстые седые волосы, и она положила на них ладонь. Она чувствовала, как под ней бьется сердце.

Пока Каспар спал, Харриет лежала удовлетворенная и наблюдала за заходящим солнцем. Это навело ее на мысль, что она забыла позвонить в офис, но эта оплошность показалась ей не слишком серьезной. В доме стояла абсолютная тишина. Лежа здесь, она думала, что связь между Каспаром и ею достаточно крепка и не нуждается в упрочнении с помощью виски.

Во вторник утром Харриет встала рано. Она вернулась в Лондон вместе с Каспаром вчера во второй половине дня и провела нервный, неспокойный вечер дома в одиночестве со своими бумагами. Она включила автоответчик и не услышала ни одного звонка. Она хотела работать, но было слишком много дел, требующих ее внимания, а она не была способна сосредоточиться ни на одном из них.

Каспар улетел в Лос-Анджелес. Он звонил ей из аэропорта перед отлетом. Он называл ее деткой, и Харриет было интересно, было ли это ее впечатление или он действительно изменился, принадлежа уже неизвестному ей Голливуду, но уж, в любом случае, не ей. Он сказал ей, что должен скоро вернуться и попросил ее поддерживать Линду до его возвращения.

— Ты же знаешь, что я буду это делать, — пообещала Харриет.

Сейчас, когда он улетел, она решила, что Вновь соберет в свои руки все нити и натянет их. Она рано окажется за своим рабочим столом, раньше, чем приедет какой-либо из ее служащих, и она реконструирует свою империю. Это намерение принесло ей удовлетворение.

Ранним утром она натянула защиту из тонких, темных чулок на свои бледные ноги и застегнула свою одежду так, как будто это была броня. Она выглянула в окно и увидела пустынную улицу, а потом ее глаза уловили медленное движение тележки для развозки молока, катящейся под липами.

Когда она посмотрела в окно еще раз, рядом с домом стояла машина Робина. Она сделала быстрый шаг в сторону, чтобы укрыться за шторами. «Не прячься», — подумала она. Но ее сердце билось с неприятной настойчивостью. Она сделала два-три глубоких вдоха, пытаясь успокоить себя, а затем покинула свое убежище, чтобы ответить на стук Робина в парадную дверь.

Как только Харриет увидела его, она поняла, что, несмотря на всю кажущуюся нелепость этого, была права, когда боялась сегодня Робина. Черты его лица казались более твердыми и заостренными, все углы его лица были направлены на нее. Она знала его рост и темную, чопорную благопристойность его одежды, отличающуюся от мятых курток Каспара. Ее пальцы крутились вокруг дверной ручки, как будто она еще могла с силой закрыть дверь.

Но она только сказала:

— Робин? Ты очень рано.

Он вошел за ней в дом. Харриет бросила короткий взгляд на свой портфель, уже упакованный и ожидающий, когда его возьмут в машину. Подушки на ее диванах были пухлыми, в вазе на низком столике стояли цветы, рядом лежали деловые страницы из вечерних газет, ее жизнь была тщательно организована. Не было ничего, что могло бы ее выдать, и как только к ней пришла такая мысль, появилось и следствие: «Я не должна беспокоиться о том, что меня может что-то выдать. Я не принадлежу ни Робину, ни кому бы то ни было другому».

Она повернулась к нему лицом.

— Ты пришел позавтракать? Кофе? — Она посмотрела на часы. — Я должна быть на работе довольно рано…

Очень мягко Робин спросил ее:

— Где ты была, Харриет?

Холодный палец прикоснулся к ее позвоночнику. Он стоял слишком близко к ней.

— Работала. Почему? Вчера я посмотрела прототип «Тревоги». Ты знаешь, я думаю, что цена одного комплекта на двенадцать или пятнадцать процентов завышена…

Она злилась на себя за малодушие, и гнев боролся с ее физическим страхом перед ним.

— Не вчера. Я знаю, где ты была вчера. На уик-энде, на прошлой неделе.

— Я ездила в Брайтон, — Харриет повернулась к нему лицом.

Неприязнь, которую она начала испытывать перед последней неделей, гнев и страх соединились внутри нее.

Робин опустил руку в свой внутренний карман. Ее глаза следили за этим движением. Он достал листок бумаги, развернул его, и Харриет увидела фотографию из вечерней газеты. Конечно, она была потрясена своей собственной глупостью, полагая, что каким-то образом это не привлечет внимания Робина. Возможно, Робин все видел и все знает. Это была неприятная мысль.

— С Каспаром Дженсеном?

— Да.

— Я звонил тебе, ты знаешь. Я оставил сообщение. Только ты была в Брайтоне, — он слегка встряхнул вырезку, как кошка птичку.

— Я должна рассказать тебе, — начала Харриет. Она проглотила тяжелый комок в горле. — Я не знаю, почему я этого не сделала. Мы, казалось, жили вместе только в одном измерении, и сказать: «Робин, я влюбилась в другого», — было слишком трудно. Я полагаю, я думала, что мы сможем продолжать наше единственное направление. Ходить в оперу, обедать вместе два раза в неделю. Я знаю, что это не очень умно, но я даже не подумала об этом. Но это правда.

Она подняла голову, почувствовав облегчение от высказанного в той же мере и для себя.

Робин схватил ее за запястья. Она могла бы закричать, но не сделала этого. Он был большим и холодным. Мысли о нападении или насилии пронеслись последовательно в ее голове. Она с тоской посмотрела на телефон, стоящий на низком столике в другом конце комнаты.

Красная цифра горела на передней панели автоответчика рядом с ним, несколько записанных сообщений ждали ее. Она не видела на таком расстоянии, какое это было число — шесть или девять? Она понимала, что дает звонкам накапливаться, даже не перематывая пленки назад, потому что она избегала даже звука голоса Робина. «Господи, — подумала Харриет, — я похожа на глупую девчонку». Она обязана быть честной перед Робином.

— Пожалуйста, отпусти, — спокойно попросила она, — ты делаешь мне больно. Отпусти. Потом мы сможем поговорить.

Вместо этого он еще ближе подтянул ее к себе. Они стояли, касаясь друг друга и пародируя объятия.

— Ты действительно? — спросил Робин.

Так или иначе, но она понимала, что он имел в виду: «Ты действительно влюбилась в другого?»

Она ответила ему:

— Да. Я действительно. Я не собиралась.

— Но я люблю тебя, — сказал Робин.

Потом она увидела, что он обижен. Холодность и ярость в нем были вызваны обидой. Харриет, не привыкшая к зрелищу его слабости, покачала головой.

— Я очень сожалею. Я не могу сделать с этим ничего разумного. Я встретила Каспара, и это все, так или иначе.

Она старалась вывернуть свои запястья из хватки Робина, но он не отпускал ее.

— Ты стала видеться с ним из-за ребенка?

— Линда.

Она помнила безразличие Робина, его отношение к ней, просто как к неприятности. «Мы оба выглядим не очень красиво», — подумала она.

— Да. Он пришел поблагодарить меня. Он повез меня на ланч в тот день, когда была сделана эта фотография.

Мы, возможно, не заслуживаем друг друга, а заслуживаем кого-то лучше. Потом мы, возможно, улучшимся.

— А потом?

— Это не имеет значения, за исключением того, что случилось.

— Я хочу жениться на тебе.

— Я не могу выйти за тебя замуж, Робин. Я старалась быть честной в этом вопросе. Я не могла выйти за тебя замуж даже до этого.

Она посмотрела ему в лицо. В наступившей после этого тишине Харриет представила себе игрушки, любимых домашних животных и другие удовольствия, которые щедро высыпались на маленького Робина, и данные ему обещания, которые всегда выполнялись, и автомобили, и деловые сделки, и доходы, которые выросший мальчик хотел и получал.

В результате причудливого стечения обстоятельств она стала одной из целей Робина Лендуита, и, к сожалению, это было очевидно, первым отказом, который он когда-либо получал. Она не могла определить по его лицу, то ли он близок к тому, чтобы разрыдаться, то ли к тому, чтобы сломать ее пополам.

В Харриет начала брать верх злость. Она знала это тело, его форму и вес, как свое собственное. В нем было достаточно силы, чтобы она почувствовала угрозу. Ее покорность закончилась.

— Отпусти меня, Робин.

В ответ он рывком откинул ее голову назад и начал целовать. Его поцелуи были больше похожи на укусы зубами, царапающими ее кожу. Харриет часто задышала, отвернув голову, и боролась так, как будто она тонула. Бессвязные образы нападения вернулись к ней, но она больше не боялась. Она подняла ногу в замшевой туфле, с краями, оформленными как маленькие крылышки, что наводило ее на мысль о сандалиях Меркурия. У туфли была высокая, тонкая пятка. Она бросила эту пятку со всей своей силой вниз, на черный ботинок Робина. Линда, как ей вспомнилось, стукнула Робина своей прочной школьной туфлей.

Он задохнулся и отклонился назад, но Харриет не оказалась достаточно проворной. Робин вновь подошел с ней с широко откинутой открытой ладонью, которой ударил ее по подбородку. Ее голова откинулась назад, а зубы клацнули. Она чуть не упала возле открытых дверей, более ошеломленная звонким звуком удара, чем самой пощечиной. Дверь поддержала ее, и она вновь наполнилась яростью. Она больше не отступит. Харриет решительно выпрямилась перед ним.

— Что это? Это что — один из семейных секретов? Мартин избивает Аннунзиату среди подушек в Литтл-Шелли? — Она задохнулась, вытерла рот тыльной стороной руки. — Каков отец, таков и сын, не так ли? Ты хочешь быть похожим на него, да? Ты боишься, что не сможешь достигнуть его уровня?

— Харриет. — Выражение его лица изменилось. Лицо выглядело опухшим, глаза сосредоточенно смотрели на нее. — Харриет…

— Не надо снова меня бить. Не прикасайся ко мне. Ты… — Она искала слово, но ей в голову приходило только, как и для однокашников Линды, слово «жалкий», да он и был жалким, наблюдая за ней, — … как маленький мальчик. Избалованный маленький мальчик, превратившийся в классного хулигана.

Только теперь она заметила что-то новое. Робин снова подходил к ней, только теперь он был возбужден, сила возбудила его. Его рот был приоткрыт, и она услышала его дыхание.

— Я не хотел причинить тебе боль.

Его руки ощупывали ее. Она была зажата возле двери, бежать было некуда. Он удерживал ее одной рукой, а другой потянул за блузку, разрывая петли. Он резко рванул, и обнажилась ее грудь. Он прижался к ней лицом, кусая и целуя.

Харриет видела сверху его макушку. Ей были очень знакомы волосы, переходящие в темные завитки. Она охотно смотрела так в иные времена, когда он доставлял ей удовольствие. Гнев уступил место глубокой, удушающей усталости.

Очень спокойно она сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал это. Ты выглядишь отвратительным. Пожалуйста, Робин.

Он прекратил и, казалось, застыл. Наконец он очень медленно поднял свою голову, однако его глаза не встретились с ее глазами. Его пальцы ощупывали, грубо стягивали одежду с ее покрасневшей кожи.

— Я хочу тебя, — потребовал он.

— Я не порш, не какое-то другое имущество и не «горячая» акция, Робин.

Она подумала, что он может ударить ее еще раз и ожидала этого, но удара не последовало. Харриет опустила руку, которую она непроизвольно подняла для защиты.

— Да, это так, — согласился он, и мягкость его тона удивила ее.

Она уловила проблеск старого, уверенного в себе Робина. Упоминание хорошо знакомых святынь, должно быть, привело его в сознание.

— Мой отец никогда не тронул моей матери. Или меня.

— Интересно, где ты приобрел вкус к этому?

Повторное появление другого Робина не дало ничего для уменьшения ее неприязни к хмурому мужчине.

Теперь он смотрел на нее спокойнее, казалось, оценивая ее, как это сделал его отец в самом начале, взвешивая каждое из ее качеств на точных весах.

— Не делай из меня врага, Харриет.

Его голос был ровным. Трудно было понять, то ли он пугает, то ли дает совет.

Харриет улыбнулась:

— Я не могу сделать из тебя врага. Только ты и твое поведение могут сделать это. Мне бы хотелось, чтобы мы остались друзьями.

— Мы могли быть любовниками, но я не думаю, что мы можем быть друзьями.

— В таком случае, я очень сожалею, — холодно ответила Харриет.

Робин вновь управлял собой. Он отошел от нее и так, как будто находился дома, в своей спальне, проверил галстук и поправил манжеты своей рубашки. Харриет вспомнила все, что она знала о нем. Рубашка от «Тернбулла и Ассера» сшита по заказу, а под темным костюмом он носит боксерские трусы из другого магазина на Джермин-стрит.

Он любит Верди, шоколад и беседы в ванной. Он может усвоить таблицу цифр быстрее, чем кто-либо другой, кого она встречала в своей жизни, и последний маленький кусочек в эту мозаику — он сексуально возбуждается при соприкосновении с силой. Такой короткий и, казалось, незначительный перечень данных накопился за все время их знакомства. Харриет почувствовала себя глубоко подавленной, когда подумала об этом. А Каспар, напротив, казался бесконечно загадочным и открытым.

Ей захотелось узнать, что он делает сейчас, в этот момент, пока Робин Лендуит причесывает свои волосы перед позолоченным зеркалом, висящим над мраморным камином.

Было очевидно, что говорить больше не о чем. Робин выглянул в окно, проверяя наличие своей машины. Харриет резко отвернулась от него и вышла в кухню. Она слышала, как он вышел, закрыла за ним дверь, а через несколько минут до нее донеслось гудение отъезжающего автомобиля.

Она почувствовала, что ее трясет. Руки неуправляемо дрожали. Сделав над собой усилие, она поставила кофейную чашку на разделочный стол и налила в нее кофе из кофейника.

Она выпила его, стоя у окна, смотря в сад и стараясь ни о чем не думать. Через несколько секунд ее перестало трясти. Она поставила пустую чашку в раковину, сменила блузку, взяла портфель и вышла к машине. Она даже не взглянула на пространство перед ней, которое занимала машина Робина. Она направилась в сторону офиса «Пикокс», используя невыразительный шум утреннего радио для подавления гнетущей тишины.

Лондон, март 1985 года

Управляющим фабрики был большой, энергичный человек, белая нейлоновая рубашка которого распахивалась посредине, обнажая эллипсы мышц, обтянутые белой футболкой. Рукава рубашки, закатанные до локтей, демонстрировали мускулистые руки, которыми он упирался в бока, прокладывая себе путь через фабрику. Операторы станков внимательно смотрели на Грэма Чандлера и Харриет, которые следовали за их начальником. Особенно внимательно они разглядывали костюм Харриет цвета морской волны с широкими плечами и узкой юбкой, ее волосы, кольцо с бриллиантом и плоский черный дипломат, который она несла в руке.

Харриет не согласилась с их предложением встретиться в конторе фабрики. Она остановилась возле ближайшего станка — дорогой и сложной новой машины из Германии, производящей пластмассовые детали для «Тревоги», чтобы поздороваться с обслуживающим персоналом. Она уже знала двух из них и помнила их имена, поэтому она представилась третьему и пожала ему руку.

— Бесперебойно работает? — спросила она, кивая в сторону станка.

Мастер мрачно кивнул и отступил, чтобы вытереть лоб тыльной стороной запястья.

— Поэтому производственные показатели на двадцать процентов ниже, чем должны быть, — спокойно добавила она и стала ждать его реакции.

— Повреждение зубчатых колес. Штампы недостаточно точно установлены. Сегодня были отбракованы.

— Так я и говорила, — улыбнулась Харриет.

Грэм и Рей Даннетт, управляющий фабрики, ожидали ее в шести шагах.

Харриет сказала:

— Я знаю, что у вас были и другие проблемы. Сегодня мы их решим.

Она продолжала идти через фабрику в Уинвуде, обмениваясь короткими фразами с некоторыми из мужчин. Когда она проходила дальше, они оборачивались, чтобы посмотреть на ее ноги, а потом ухмылялись друг другу. Харриет чувствовала это пристальное разглядывание и считала, что это проявление любопытства, а не враждебности.

В Уинвуде были свои проблемы, большей частью технические, и ничего такого, чего нельзя было бы не разрешить. Проблемой были производственные показатели, а не ее ноги. Харриет совершенно хладнокровно рассматривала производственную ситуацию.

Они прошли до конца помещения, где располагался ряд кабинетов, занимаемых конторским персоналом. Последним был кабинет Рея Даннетта. Он открыл перед ней дверь. В конце технологической линии две женщины в халатах проверяли комплекты готовых деталей и временно упаковывали их в полиэтиленовые пакеты перед окончательной укладкой в коробки. Большие картонные ящики, наполненные такими пакетами, стояли на поддонах рядом с ними. Они смотрели на Харриет и Грэма до тех пор, пока за ними не закрылась дверь. Затем одна из женщин, опустив уголки губ, повернулась к другой.

— Она выглядит не слишком толстой или счастливой от всего этого.

— От чего, Бет? От него или от денег?

— Нет. Я не имела в виду шанс растолстеть от него. Принимай то, что приходит, — вот что я имела в виду.

— Того, кто приходит?

Обе женщины громко рассмеялись. Харриет и Каспар Дженсен стали общим достоянием фабрики после газетных статей о них. В Уинвуде было много грязных разговоров. Бет зажгла сигарету и откинулась на стопку полных ящиков.

— Рей занят, не так ли? — игриво спросила она.

Проходивший мимо мужчина остановился возле нее.

— Ну, тогда какие же у меня шансы, дорогая? Я не знаменитый, но у меня есть другие достоинства, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Проваливай, — ответила она игриво.

Харриет села напротив серого, металлического стола Рея Даннетта вдоль пары серых, металлических шкафов с кнопками. Кабинет ее руководителя производства очень напоминал ей кабинет мистера Дженсена из «Мидленд Пластикс».

Здесь была та же картинка с раскрашенным телом, такая же интенсивно используемая пепельница и, вероятно, совершенно такой же бумажный стаканчик, наполовину заполненный остывшим кофе. Но разница была в том, что Рей должен был начать выпускать лучшую продукцию, чем это делал мистер Джепсон. Харриет открыла свой чемодан.

— Давайте начнем с технологических вопросов, если не возражаете, Грэм!

Грэм и Рей обсуждали сбои нового станка. Технические представители изготовителя посетили фабрику, и негодная деталь была заменена. Рей и его мастер наблюдали за станком и отлаживали его работу. Харриет слушала вопросы Грэма. Его квалификация не вызывала сомнений, он знал, о чем он говорит, однако то, что он говорил, никогда не звучало достаточно убедительно для Харриет.

Она почувствовала, что решает вопросы в пользу Рея Даннетта и преувеличивает важность нормальной работы станков. Ее раздражало, что она не может достаточно четко понять, почему они все же отказывают, но в то же время ей было совершенно ясно, что Грэм не использует инвестиции с необходимой энергией.

Она также поняла, что была не права, полагая, что сама сможет повысить эффективность работы любого другого человека. «Это было нехорошо, — думала она, — проявлять раздражительность со своими коллегами из-за осознания своей собственной ошибки». Она заставила себя спокойно все выслушать, а затем поблагодарила Грэма и Рея за разъяснение технических деталей. Но она видела, что Грэм все-таки остался недоволен.

— Давайте пойдем дальше, не возражаете? — предложила она.

— Я должен вызвать из цеха Мика, — объявил Рей.

Со следующей проблемой, как правильно подозревала Харриет, не удастся так легко разобраться. Мик вошел и сел. Он с необычайной сосредоточенностью покрутил тонкую сигарету и начал длинно объяснять, что его парней не устраивает соглашение о столовой. Харриет слушала и хмурила брови. Представитель профсоюза старался убедить ее, что ему нужна подача горячей пищи для рабочих.

— Здесь работают всего сорок два человека, включая конторских служащих, — начала объяснять Харриет. — Вряд ли будет целесообразно с экономической точки зрения оборудовать кухню и нанимать обслуживающий персонал для столовых при таком количестве людей, не правда ли? Столовая оборудована таким образом, чтобы люди ели то, что они приносят с собой, а кроме того, как вы знаете, имеется торговый автомат с горячим питьем. Это все, что мы можем сделать, пока Уинвуд остается своих сегодняшних размеров.

Мик, казалось, не слышал того, что она говорила.

— Или столовая с полным обслуживанием, — продолжал он, — или более продолжительный перерыв, чтобы они могли съездить домой и съесть горячий обед.

Уинвуд был изолированным промышленным производством. Потребовалось бы довольно много времени, чтобы доехать до ближайшего города и вернуться назад.

— О перерыве уже договорились, как вы знаете, — ответила ему Харриет. — Я не могу его увеличить.

Она с тоской вспомнила времена в «Степпинг», когда она, Карен и другие организовывали свое время без дискуссий, таким образом, чтобы было удобно и им, и другим. И в офисе «Пикокс» каждый сотрудник и сама Харриет работают до тех пор, пока необходимая работа не будет сделана. В противоположность этому вежливая глухота Мика раздражала. Он продолжал, вовлекая их всех в дискуссию о простоях, рабочей практике и разграничениях, которая угрожала затянуться на весь день. Харриет безуспешно боролась со скукой и злостью.

Наконец она оборвала дискуссию:

— У нас уже нет времени для обсуждения этого вопроса. Перерывы согласованы с вашим руководством в самом начале, а соглашения о столовой останутся такими, какие они есть.

Мик втянул щеки, но, в конце концов, встал. Грэм выразительно взглянул на Харриет, но она проигнорировала его взгляд.

— Я все это доложу членам профсоюза.

— Пожалуйста, — решительно ответила Харриет. Мик вышел из комнаты, излучая недовольство. — Что у нас дальше, Рей?

— Техника безопасности и производственная санитария.

Инспектор по технике безопасности посетил фабрику в Уинвуде и оставил свой отчет. Здесь был перечень моментов, которые ему не понравились, начиная с недостаточно хорошего ограждения станков и кончая полотенцами в женских уборных. Харриет вздохнула и потерла лоб.

— Ладно. Давайте начнем с самого начала. Где должны быть установлены защитные ограждения?

— Ну, я покажу вам, но если их установить, то оператор будет вынужден снимать их всякий раз, когда захочет добраться до ремня.

— И как часто ему приходится делать это?

— Два-три раза в день.

— Так каков же тогда ответ?

Рей пожал плечами.

— Терять время или проигнорировать требования безопасности.

— Кто-нибудь стоял перед таким выбором?

Он рассмеялся.

— Конечно.

«Не получаешь удовлетворения, занимаясь такими делами», — подумала Харриет. Она начала ощущать, что немеет от этого утомительного дня. Медленно, мучительно медленно они проходили по списку инспектора. Это заняло все послеобеденное время, и в конце его у Харриет даже не было чувство удовлетворения от того, что кое-что удалось сделать.

Перед отъездом в Лондон они пожали руку Рею Даннетту.

Они решили несколько второстепенных вопросов, связанных с техникой безопасности, и смогли только договориться о том, что будут изыскивать возможности для решения остальных. Дело Мика и его требования, связанные со столовой, тоже дальше не продвинулись. Рей мрачно покачал головой. Харриет понимала, что он хочет услышать, как быть с этим вопросом. Она подумала, что должна назначить кого-то более энергичного управлять ее фабрикой.

— Делайте то, что вы считаете необходимым, — решительно сказала она, высвобождая свою руку. — Это то, что я хочу.

— Что вы хотите, — эхом отозвался он, как бы серьезно обдумывая идею, но с некоторой долей сарказма.

И опять Харриет захотелось лучше понимать технические загадки, которые были ясны для Грэма и Рея. Ей следует поучиться. Конечно, возможно, было бы лучше истратить еще неделю или месяц на Уинвуд, чтобы понаблюдать и последить за всем. Если бы она могла сберечь время для того, чтобы находиться вне офиса. Но, с другой стороны, время всегда можно найти тем или иным образом, и она уже научилась это делать.

Когда они вышли из офиса, Харриет увидела, что цех опустел. Было несколько минут шестого. Большой немецкий станок был уже выключен, старик в халате равнодушно подметал в дальнем углу.

Без работы станки казались еще больше, окутанные тайной своей дорогой загадки. «Здесь не перерабатывают», — Харриет осознала это. До настоящего времени у них было все в порядке с заказами на «Мейзу», «Тревогу» и другие более мелкие изделия.

Они оставили Рея на автостоянке машин сотрудников и направились по автомагистрали в Лондон.

— Мы должны заставить их работать, — сказала Харриет. — Это стоит сотни тысяч. — Грэм только кивнул.

— Я не деловой человек, Харриет, но я хорошо знаю, что ничего не добьешься конфронтацией с людьми или демонстрацией своего раздражения людям вроде Рея Даннетта.

— Я не раздражена, — отрезала Харриет.

Она с силой опустила свою ногу вниз, направляя свою машину кружиться в потоке быстрого уличного движения.

После того, как случилось все, что должно было случиться, и у нее появилось время на воспоминания, да и вообще свободное время, Харриет нравилось вспоминать первые дни своей поездки в Голливуд.

В памяти она всегда возвращалась к этому месту, как к оскорблению всех ее чувств. Когда она думала об этом в полете, сидя в кресле в пяти милях над Гренландией, она могла представить запахи лилий и цветов апельсиновых деревьев, брызги воды на своей загорелой коже.

Потом ее воображение могло даже переключиться на еду: продуманно приготовленные изысканной простоты блюда, стоявшие перед ней в «Спаго», «Айви», «Бистро Гарденс» или в полной роскоши столовой в бледных, приглушенных тонах отеля «Бел-Эйр». Но она никогда не мечтала о тишине, нарушаемой только пением птиц, которая обволакивала на снимаемом Каспаром ранчо недалеко от дороги на Лома-Висту, которое потрясло Харриет в этом огромном городе, как значительно более роскошное, чем все эффекты, созданные художниками по интерьерам в Голливуде.

А потом, когда тишина была нарушена, она вспомнила разговоры. Голливудские разговоры, казалось, протекают быстрее и на другом уровне артистизма по сравнению с разговорами в Лондоне. Это не означает, что темы бесед были более глубокими или их тематика была более широкой, скорее эти беседы проходили по другим правилам. Здесь не было места воспоминаниям или даже каким-то ссылкам на определенные принципы искусства, истории или человеческого опыта. Все, что представляло интерес, было связано с будущим, и даже настоящее интересовало настолько, насколько оно может повлиять на то, что должно случиться.

Коллективный энтузиазм, текущий так же устрашающе, как лава, взбудоражил даже Харриет. Она почувствовала возбуждение, создаваемое близостью такого количества богатства, власти и энергии. Ей нравилось, что ответом на каждую просьбу, любую просьбу, казалось, всегда было «да». Она никогда не бывала ни в каком другом месте, где бы были такие широкие возможности, а потом она улыбалась, вспоминая свое злоупотребление ими. Невероятно. Даже невозможно, но абсолютно точно. После бизнеса в Лондоне, после осторожной оценки и глубокомысленного покачивания головой открыть Голливуд означало открыть свободу.

Харриет и не пыталась содействовать распространению здесь «Мейзу» или рекламировать «Пикокс». Это было не кино. На одном приеме, соблазненная едой, музыкой и новизной, Харриет рассказала историю Саймона одному молодому человеку, когда они сидели рядом перед сапфировым овалом освещенного бассейна.

— Это интересный рассказ, — сказал молодой человек. — Вы доработаете его, чтобы придать законченный вид? Кому вы его рассказывали?

Харриет откинула голову назад на подушки кресла. Ветви бамбука над ней переплелись в сеть на фоне темно-синего морского неба.

— Это не рассказ, — ответила она, — это правда.

— Не имеет значения, — ободряюще сказал он ей.

Харриет училась быстро, как и всегда это делала. Наблюдая и слушая, она начала понимать некоторые нюансы, управляющие этим поразительным обществом. Творческая беседа при всей ее артистичности ничего не стоила.

— Дерьмо всегда было бесплатным, — заметил Каспар.

Как приятельница Каспара, Харриет была на виду, и ее роль была ясна. Ее видели многие, но вряд ли замечали, и она с хорошим юмором принимала свою временную роль в этом бесконечном пышном зрелище. Она только хотела в минуты размышлений, когда для этого было время, чтобы сам Каспар мог лучше понимать ее. Он сопровождал ее на приемы, а потом в постель, но она не была вполне уверена, какое положение она занимает в его поле зрения. Он много пил, но и все остальное делал с достаточным воодушевлением. Он без умолку разговаривал, рассказывал истории и создавал веселье везде, где бы они не находились.

Всю эту неделю он собирал изумительное общество для Харриет и для любого другого, кто попадал в его орбиту. Наблюдая за ним на приемах, она сдерживала в себе желание броситься и встать перед ним, чтобы не дать ему смотреть на всех остальных. Харриет говорила себе, что должна отдать ему это время.

Позже, после церемонии награждения, она сможет заявить ему о себе.

А сейчас она должна быть счастлива, видя, что он находится просто на вершине наслаждения. Она гордилась тем, что становится все более осведомленной в перевернутых законах, что позволяло ей определить высоту ее волны.

Они не слишком много времени проводили вдвоем. В нескольких случаях, когда они бывали на ранчо без его многочисленной свиты, он предпочитал проводить время, читая или засыпая возле бассейна в форме ромба. Он очень много читал, поглощая романы и повести с таким же аппетитом, с которым он делал все остальное.

Харриет не стояла перед ним и не требовала: «Посмотри на меня», — хотя иногда ей и хотелось этого. Она не спрашивала его, почему он хотел, чтобы она присутствовала на награждении, хотя это неоднократно приходило ей в голову. Вместо этого она давала ему возможность расслабиться со своими книгами, брала белую машину, предназначенную для нее, и отправлялась исследовать Лос-Анджелес.

Она не ожидала увидеть такую красоту. Его очарование ярко проявлялось в Бел-Эйр и Беверли-Хиллс и на маленьких улочках западного Голливуда, где миниатюрные замки и особняки полностью соответствовали экзотике необычных растений, цветущих и вьющихся повсюду. Но Харриет также заметила, что ее тянет на городские пустыри, где за щитами рекламы и бензозаправочными станциями вытянулись акры низких лачуг, где солнце съедает цвета яркой рекламы, оставляя дымный, монотонный пейзаж. Харриет объезжала все это в белом автомобиле с кондиционером, наблюдая за раскрывающимся перед ней городом. В ее душе бились волны возбуждения.

Она ездила до Анахема, затем через микроскопические королевства долины Сан-Фернандо и западнее к океану, в Санта-Монику. Она получила удовольствие, открыв, что немного дальше, за пляжными домиками Малибу, дорога поднималась в каньоны и в пределах получаса езды привела ее на безлюдную вершину, с которой открывался пейзаж, представляющий собой полупустыню, покрытую порослью кустарника. Изолированность этих мест была тем более удивительна, что, повернувшись в другую сторону, она увидела огромную мозаику города, раскинувшегося вокруг взлетающих с международного аэропорта Лос-Анджелеса самолетов.

Благодаря скоростным автомагистралям она успевала все. Через час после того, как она покинула вершину, она катилась по Родео-драйв, разглядывая драгоценности и маленькие бежевые шелковые костюмы в витринах мастерских модельеров. Контрасты были настолько резкими, что от них порою захватывало дух, но, как это ни странно, она все же ощущала себя здесь, как дома. Эта энергия, казалось, соответствовала ее темпераменту.

Напевая про себя, она возвращалась к Каспару, который, смеясь и гладя рукой ее волосы, уводил ее в дом, чтобы заниматься любовью за закрытыми ставнями до тех пор, пока не придет время ехать на следующую вечеринку или прием.

На третий день Харриет взяла Линду на пляж. Она хотела увидеть ее на второй день после того, как выспалась, компенсировала разницу во времени и избавилась от связанного с «закатами» похмелья. Однако любые ее предложения требовали, как оказалось, удивительно продолжительных переговоров с секретарем Клэр Меллен. Наконец договорились, что Харриет должна взять Линду в доме ее матери в половине третьего и вернуть ее назад точно в шесть.

Когда подошло время, Харриет подъехала к традиционным чистым воротам в зеленой глубине Бел-Эйр и сообщила о себе в решетку переговорного устройства. Это заставило ее вновь подумать о Литтл-Шелли. После продолжительного ожидания ворота раскрылись. Харриет припарковала свою унылую машину возле роскошного мерседеса и автомобиля поменьше с открывающимся верхом. Секретарь вышла из дома скорее для того, чтобы проконтролировать ее, чем приветствовать, как предположила Харриет. Она выглядела даже менее доступной, чем Ронни Пейдж.

Харриет послушно ожидала в коридоре. Дом, казалось, был, в основном, отделан белым и бежевым мрамором, обставлен так экстравагантно украшенной оборками и рюшами мягкой мебелью, как Харриет еще никогда не видела. По сравнению с ним дом Аннунзиаты Лендуит выглядел таким же голым, как зал ожидания в автовокзале.

Через несколько секунд Клэр Меллен и Линда появились на верхних ступеньках бежевой мраморной лестницы, напоминающей по форме изгиб раковины, Клэр была на два-три года старше Харриет, однако лицо и фигура Клэр все еще были безупречны. Она была одета в розовое платье, которое плотно облегало ее бедра и заканчивалось выше колен, демонстрируя ее ноги балерины. Ногти на ее руках и ногах были покрыты лаком розового цвета такого же оттенка. На шаг за нею находилась Линда, превратившаяся в того же сердитого ребенка, которого Харриет впервые увидела в гостиной Аннунзиаты.

Она была одета в платье из такого же розового материала, что и у матери, но с длинной юбкой и украшенного лентами. Ее ногти, конечно, не были покрыты лаком, но Клэр удалось найти кожаные туфельки точно такого же розового цвета. «Или, скорее всего, они были специально изготовлены», — подумала Харриет. Бедная Линда выглядела так, как будто она отправлялась на скучнейший детский утренник или, возможно, выступать в роли подружки невесты на не слишком хорошо подготовленной свадьбе.

Харриет почувствовала себя растрепанной и неуклюжей под внимательным осмотром Клэр. Со своей стороны, она хорошо понимала длительное страстное увлечение Каспара. Клэр была очень красива, и ей не хватало только намека на живость.

Харриет протянула руку, и Клэр прикоснулась к ней кончиками пальцев.

— Это очень мило с вашей стороны, — произнесла Клэр в соответствии с правилами хорошего тона.

Секретарь уже четко указала, что, фактически, это Клэр проявляла доброту, даря Линду на послеобеденное время.

— Поздоровайся как следует, Линда.

Линда что-то пробормотала. Она выглядела несчастной, но стояла близко к Клэр. Впервые Харриет заметила, что ее лицо было меньшей и не такой красивой копией лица матери, более тяжелой из-за выразительных черт Каспара.

Она расстроилась из-за своего очевидного замешательства и начала сожалеть, что вообще пришла. Клэр была ее матерью, даже если они сейчас и не представляли собой счастливой картинки матери и дочери.

«Если бы она была моей, — подумала Харриет, — были бы мы похожи на Джейн и Имоджин?»

— Линда так хотела увидеть вас, — добавила Клэр.

— Мы хорошие друзья, не так ли, я думаю? — сказала Харриет непосредственно Линде.

Ей не нравилась такая манера разговора, когда беседа шла через голову ребенка. Однако Линда только кивнула, и все трое направились через акр мрамора по направлению к двери. Казалось немыслимым, чтобы кто-нибудь упомянул имя Каспара, однако Клэр весело сказала:

— Линде так свойственно воодушевляться. В этом она копия своего отца.

Харриет восхитилась точностью этого замечания, снижающего ее собственное значение в жизнях их обоих, Каспара и Линды, до мимолетной причуды.

— Это очень привлекательное качество, — улыбнулась она в ответ.

В дверях Клэр спросила:

— Куда, девочки, направляетесь?

Харриет мудро не упомянула о пляже. Не было необходимости испрашивать разрешения для доступа к песку и морю. Клэр, без сомнения, считала это как грязным и опасным, так и вульгарным.

— Да просто покататься. Может быть, зайдем в магазины и попьем чая в каком-нибудь тихом месте.

Спокойная программа была оценена, как подходящее послеобеденное развлечение для Линды. Клэр кивнула и открыла парадную дверь. Она наклонилась поцеловать Линду в щеку, когда та проходила мимо.

— До свидания, дорогая. Желаю приятных развлечений. Жду в шесть часов. — Последние слова, сказанные другим тоном, означали срок увольнения Линды.

В машине даже тогда, когда ворота за ними закрылись, Линда сидела, отвернувшись в сторону. Она смотрела в окно на волны зеленой растительности, как будто никогда не видела их раньше. Харриет ждала. В конце концов Линда повернулась к ней и сказала:

— Я действительно люблю ее, вы же знаете.

Харриет испугалась. Она не хотела, чтобы Линда защищала свою мать перед ней. Ей было стыдно, что она столь явно продемонстрировала свою собственную оценку Клэр. Она только ответила, высказав удивление:

— Конечно, ты любишь. Ты должна любить.

Через несколько секунд Линда дернула за юбку своего собственного платья.

— Глупо, да? Я скажу вам, что я думаю. Вы скорее наряжаетесь, чем просто носите что-нибудь.

Атмосфера моментально разрядилась. Харриет рассмеялась и направила машину в сторону Санта-Моники.

Линда была в восторге от предложения поехать на пляж.

Стоял теплый ясный день, однако огромное пространство, покрытое светлым песком, было почти безлюдным. Спасатель сидел в своем домике на сваях, наблюдая за десятком негритянских и мексиканских семей, разложивших свою одежду и полотенца вокруг пирамид из металлических банок с напитками. С океана дул легкий ветерок, и в ритме прибоя тонуло все, кроме буги-буги, раздающегося из их больших черных транзисторных приемников.

Линда сбежала по твердому поблескивающему песку к краю волн. Харриет прошла выше по склону, держа в руках ее розовые туфли и наблюдая за ее стремительными движениями от затухающих волн и снова к ним.

— Смотри, чтобы соль не попала тебе на юбку.

Лицо Линды сияло.

— Здесь внизу так чисто.

— Не говори мне, что никогда не была здесь раньше!

— Я много раз была в Малибу, там, где у знакомых есть пляжные домики. И еще я с Каспаром ездила по воскресеньям на венецианский пляж, потому что ему хочется, чтобы я смотрела на уродов, жуликов и всякую ерунду. Мне кажется, что я никогда не была здесь возле волнолома.

— А я в Лос-Анджелесе всего три дня и уже была здесь.

— Вам нравится здесь? — Линда казалась почти застенчивой.

— В Лос-Анджелесе? Я люблю его.

Линда засияла:

— Я же говорила. Но вы знаете, в этом есть что-то таинственное. Когда я здесь, непонятно почему, я начинаю скучать по Англии. По зелено-серой и мягкой Англии. Здесь все твердое и по-настоящему яркое. Вы понимаете, о чем я говорю? Или я сумасшедшая?

— Я совершенно точно знаю, о чем ты говоришь.

Харриет повернулась спиной к морю и посмотрела вдоль пляжа. Нелепо торчащие волноломы уходили в море, как впрочем и в любом другом месте. Если она полузакроет глаза, то сможет представить себя в Гастингсе. Или в Брайтоне. Брайтон навел ее на мысль о Каспаре, который проспал ланч в тени солнечного зонта с «Воспоминаниями пехотного офицера», лежащими на теплом камне рядом с ним.

Харриет широко раскрыла глаза. Пальмы вдоль Палисейдс никуда не годились по сравнению с Брайтоном и Гастингсом, и не было там ленивых негритянских семей. Как и Линда, она почувствовала ностальгию по маленьким, переполненным пляжам с песком и галькой и по родным зеленым пейзажам. Эта мысль заставила ее улыбнуться.

— Мы будем плавать?

— В море?

— Конечно.

— Я не взяла купальные принадлежности.

— Я взяла полотенца. Ты можешь плавать в своих трусиках.

Линда не нуждалась в дальнейших уговорах. Она стянула с себя платье, стоя в самодельной палатке из полотенец, что вновь вернуло Харриет к воспоминаниям об английском побережье. Кэт сооружала такие же палатки для нее и Лизы.

От совершенно излишней скромности, закрыв руками свою тощую грудь, Линда бегом бросилась вниз к воде. Харриет, извиваясь, сняла свою одежду и тоже побежала. Вода была ледяной, и они, задыхаясь, брызгаясь и шумя, подбадривали друг друга. Через пять минут они вернулись на пляж и теплыми полотенцами стали растирать руки и ноги, чтобы согреться.

— Я так з-замерзла, — захлебываясь, говорила Линда.

— Не жалуйся. В Англии такая погода официально считается периодом сильной жары.

Эта мысль заставила их обеих рассмеяться.

— Я хочу есть. Можем мы сходить на волнолом и купить что-нибудь поесть.

— Почему же нет? Это будет отлично.

Линда посмотрела на нее поверх полотенец.

— В самом деле?

— Я же предложила.

— Вы действительно замечательная, Харриет, — сказала ей Линда. — Я не представляю себе никого, кто с удовольствием сходил бы на волнолом. Кто сделал бы это без страданий, чтобы доставить мне удовольствие.

— И Каспар?

— Здесь я, фактически, не принадлежу Каспару. Я принадлежу ему, когда я в Англии. Так определили юристы.

Харриет взяла ее за руку. Она хотела обнять и прижать Линду, как будто могла этим что-то компенсировать, но она позволила себе только сцепить их пальцы и сжать их со всей теплотой, которая только была в ней.

— Ну, хорошо. Я хочу пойти на волнолом и хочу, чтобы ты пошла со мной и составила мне компанию.

Волнолом, как Харриет уже видела, был точно таким же, как и везде. Они съели по гамбургеру и наблюдали, как рыболовы горбились над своими удочками на дальнем конце волнолома, а потом их захватила механическая музыка, раздающаяся из забавной ниши, заполненной потным мужчиной с грудью, похожей на бочку, и незаметными молодыми людьми. Линда бегала между игровыми автоматами, почти подпрыгивая от восторга.

— Быстрее, Харриет, — командовала она. — Дайте мне несколько монет по четверти доллара.

Роль Харриет сводилась к поставке долларов, а Линда играла с автоматами, пока они предлагали ей игру с червяками. В этой игре плоские головки червяков быстро высовываются и исчезают в отверстиях в непредсказуемой последовательности. Вооруженный тяжелым деревянным молотком игрок должен загнать каждую головку обратно в отверстие до того, как появятся другие.

Линда неистово крутилась, однако Харриет не отступала. Она сплющивала каждого червяка, появляющегося из отверстия, и когда ее счет достиг тысячи, зазвонил колокол. Игроки у соседних автоматов повернулись к ней. Мигающие огоньки объявили, что Харриет набрала больше всех очков за день.

— Вот это да! Посмотрите, вам дают еще одну бесплатную игру! — пела Линда.

Харриет бросила свой молоток. Запыхавшись, она засмеялась.

— Это не очень отличается от работы предпринимателя. Просто всегда держись на один шаг впереди оппозиции. Пойдем отсюда. Я уже получила так много удовольствия, что начала волноваться за себя.

— Гроза червяков, — широко улыбнулась Линда.

Свет на улице стал белым и холодным. Они размахивали руками над просмоленной палубой.

— Я хотела бы, чтобы работало чертово колесо, — вздохнула Линда.

За загородкой с одной стороны волнолома располагался маленький парк аттракционов, однако качели все еще были укрыты поблекшим за зиму голубым брезентом. Но откуда-то неподалеку раздавалась музыка каруселей. Линда бросилась вперед.

— Посмотрите, Харриет!

С береговой стороны волнолома стояли защищенные своими стеклянными стенами и блестящим деревянным домиком ярмарочные карусели с резными, позолоченными и вставшими на дыбы лошадками. Пока они смотрели, карусели замедлили свое вращение и остановились. Ребята неохотно соскальзывали из раскрашенных седел. Скачки должны будут открыться в первый день летнего сезона. Харриет стояла и с восхищением смотрела на сверкающие лошадиные ноздри, стремительные золотые хвосты и на красивые изогнутые линии колесниц, которые они тянули.

— Я помню их, — с восторгом сказала Линда. — В начале фильма. Вы помните «Жало»? Там были эти замечательные карусели.

Харриет все еще восхищалась великолепной резьбой и цветом зеркальных поверхностей.

— Мне кажется, что я не видела этого фильма.

Линда взглянула на нее краем глаза.

— Харриет, вы ходите в кино?

— Не часто.

— Вы должны знать, что это действительно волшебное место.

— Я это уже чувствую.

Линда была коренным жителем, а она нет. Слабый холодный перст предостережения коснулся Харриет.

— Мы можем покататься?

— Попытайся.

Она выбрали себе раскрашенных лошадок и крутились по великолепному кругу. Окружающие яркие краски танцевали в зеркалах, тени в деревянном домике и дневной свет, проникающий через стеклянные двери, создавали успокаивающие образы в полузакрытых глазах Харриет.

Когда настала их очередь соскальзывать с гладких седел, она забыла, о чем думала.

— Пора везти тебя домой. Твоя мама будет ждать.

— Мама не ждет. За нее ждут другие люди.

Харриет доставила Линду секретарю ровно в шесть часов. От Клэр и следа не осталось.

— Как она? — спросил Каспар, когда она нашла его на стуле возле бассейна.

Перед ним на столе стоял стакан виски с содовой, и он смотрел на нее одним полузакрытым глазом.

— Твоя дочь?

— Конечно.

— С ней все в порядке. Она получила удовольствие от волнолома в Санта-Монике. Каспар фыркнул от смеха:

— Это была хорошая мысль.

Харриет опустилась на колени, чтобы глаза их были на одном уровне. На спутанных волосах у него на груди повисли маленькие бусинки пота, а морщинки в уголках глаз углубились в бледной восковой коже. Однако во внимательных синих глазах просматривалась тревога. Она почувствовала смесь нежности и раздражения. Она протянула палец, чтобы прикоснуться к липкому краю стакана.

— Почему ты пьешь так много?

— Я давно говорил тебе об этом.

Харриет на минуту задумалась. Тишина Голливуда окутала их. Казалось, что голубые и белые цветы переливаются в бледном свете.

— Что бы ты сделал, если бы я попросила тебя остановиться?

Каспар рассмеялся и одновременно взял ее за руку. Харриет почувствовала, что ее нежность возрастает. Она хотела положить голову ему на грудь, требуя его, но не сделала никаких движений.

— Я бы сказал, что это слишком поздно, Харриет. Даже ради тебя.

Такой фатализм расстроил ее. При ее неисчерпаемой энергии Харриет казалось, что никогда не бывает слишком поздно. Но она сконцентрировалась на словах «даже ради тебя», как будто в них содержалось обещание.

— Даже? Что это значит? Почему ты позвал, чтобы я приехала сюда? — Она не собиралась задавать таких вопросов, это получилось непроизвольно.

Каспар оценил ее. Сейчас она находилась в центре его поля зрения, чего она и хотела, но вдруг она встревожилась.

— Почему? — Он придал слову всю его значительность, как бы продекламировал, а затем его голос смягчился. — Я позвал тебя, потому что ты независимая женщина. Ты живешь такой жизнью, которую я не понимаю, и за это я восхищаюсь тобой. Ты не хочешь жить за мой счет, ты не нуждаешься в том, чтобы жить за мой счет.

Наклонив голову и слушая его, Харриет ощущала расстояние между ними, и не только между собой и Каспаром, но и между собой и любым из тех, кого она знала. Она выросла и ушла от Кэт. Ее замужество закончилось разводом. Ее друзья остались на их старых потрепанных позициях.

Саймон умер. Более остро, чем когда-либо раньше, она захотела, чтобы между ними были родственные связи, хотя их никогда не существовало и они никогда не признавались между ними.

Харриет положила руку на один из камней, которыми была выстлана земля. Она почувствовала накопленное им за день тепло. Если бы она передвинула пальцы еще на несколько сантиметров, то они попали бы в воду бассейна. Она могла видеть, обонять и слышать все богатство сада. Она была частью этого пейзажа, всего этого уединения.

Каспар сказал:

— Я позвал тебя, потому что ты такая женщина, которая не потребует, чтобы я отказался от своих привычек.

— В этом ты ошибся, — Харриет повернулась к нему лицом, — но я прошу тебя не из-за каких-то высокопарных моральных принципов. Я прошу тебя, потому что я думаю, что ты великий актер, и потому что я вижу, что ты пропиваешь свой талант.

Голос Каспара был спокоен:

— Я думаю, что я являюсь лучшим судьей всему этому.

Харриет почувствовала, что закололо волосы на затылке.

Но через несколько секунд он сказал:

— Подойди сюда. — Он притянул ее поближе к себе, так, что она села рядом с ним, а ее голова лежала у него на плече. — Послушай, я заключу с тобой договор. Если я поднимусь завтра за той маленькой статуэткой, то я постараюсь бросить. Договорились?

Оскар. За всю свою продолжительную карьеру Каспар выдвигался на него до этого всего один раз.

— Это имеет такое значение? — прошептала Харриет.

— Да. Да, дорогая, это имеет значение.

— Ты получишь его, — ответила ему Харриет. — Это бесспорно.

Он приподнял ее подбородок и поцеловал. Когда она обнимала его, чувствуя узлы его мышц, уже начавших слабеть, Харриет подумала, что ударная энергия новой любви постепенно превращается в близость. Страсть станет другой, лучшей любовью.

— Договорились, — сказала она.

Обходя дом, Вернон включал свет.

— Давай поедим перед тем, как ехать к Марв, — сказал Каспар, — давай смотреть и пускай смотрят на нас, давай потребуем лучший стол в комнате. Сегодня я щедрый, как король.

— А завтра, как император.

Они покинули мягкие сумерки и обнявшись вошли в дом.

Харриет попала домой в последний вечер в десять часов. Она оставила два чемодана в середине комнаты и подошла к телефону.

— Чарли? Что ты узнал?

Сидя в кресле, Чарли нажал на кнопку пульта дистанционного управления телевизором и выключил программу новостей. Дженни подняла брови, ее штопка упала на колени.

— Ничего.

— Как? Что-то должно быть.

— Точно. Тишина сама по себе зловеща. Но я не смог услышать даже шепота. Он заметает следы, где бы не проходил. Я поговорил еще раз с тем агентом по связям с общественностью. Все, что она знала, она уже рассказала мне. Послушай, Харриет, может быть, все это вполне невинно.

Харриет устало откинулась к мраморному камину. Ее глаза и рот пересохли в результате обезвоживания после длительного полета, а голова была тяжелой и тупой. Она нахмурила брови и, говоря, массировала переносицу.

— Я так не думаю.

— Тогда что ты подозреваешь?

Она замялась, а потом пожала плечами.

— Я не знаю. Он хочет как-то изменить структуру совета директоров, получив над ним контроль и посадив на мое место какое-то подставное лицо, и отстранить меня от руководства. Сможет ли он это сделать, зависит, конечно, от того, какую поддержку он собрал среди акционеров.

Он будет нуждаться в большом куске, чтобы противостоять ей и ее семье. Она держалась за это утешение.

— У тебя были проколы, Харриет? Чем он против тебя вооружен?

Она описала ему трудности с Уинвудом, плохую работу дорогостоящего оборудования, объемы продаж «Тревоги», новые линии производственных систем. Эти проблемы не были у нее в фокусе, поскольку она смотрела на них через искаженные линзы Лос-Анджелеса, и они представлялись не столь значительными на фоне беспокойства за Линду и грусти по Каспару. Она хотела бы, чтобы ее голова была ясной, но она все еще была уверена в том, что в «Пикокс» не было таких проблем, которые бы она не могла решить. Она коротко описала некоторые из них Чарли, испытывая потребность в друге и забывая, что он журналист.

— Он не сможет сбить меня этим. Но он может постараться, если захочет.

— Вот так, девушка, — Чарли почувствовал прилив восхищения, хотя ничего и не получил от очевидного доверия Харриет.

— Сейчас я иду спать, Чарли. Я не спала в самолете и только два часа удалось поспать прошлой ночью.

Она услышала громкий, короткий смех Чарли.

— Тогда давай, гуляка.

Харриет вспомнила потемневшее лицо Каспара, мистера и миссис Гетц. Она слишком устала, чтобы рассеивать иллюзии Чарли.

— Спокойной ночи, — монотонно произнесла она и повесила трубку.

Дженни вернулась к пуговицам на штанишках Гарри, но она бросила короткий взгляд на Чарли, когда откусывала нитку.

— Она хорошо провела время?

— Похоже, что так.

Чарли помрачнел, когда снова устраивался в своем кресле. Он нажал кнопку и вернул к жизни программу новостей.

Харриет взглянула на часы. Было поздно звонить Кэт, которая соблюдала режим, но и не невозможно. Сама Харриет утратила ощущение времени.

Она знала, что устала, но ее тело не говорило ей о том, что сейчас — день или ночь. Казалось, что она вступила в серую зону вечного тревожного бодрствования.

На звонок ответил Кен. Казалось, прошло очень много времени, пока Кэт подходила к телефону.

Наконец Харриет услышала:

— Это ты, Харриет?

Она улыбнулась:

— Кто же еще?

— Значит, ты благополучно вернулась.

— Да, мама. Нам надо поговорить по поводу завтрашнего дня.

И тут вдруг Харриет услышала тишину. Она говорила в нее, объясняя Кэт, что ей нужна ее поддержка, учитывая акции ее, Кена и Лизы. Кэт ничего не ответила, и голос Харриет стал резче.

— Ты будешь там?

Кэт ответила:

— Да, я должна быть.

Харриет слушала, пытаясь упорядочить свои мысли и удивляясь тому, какие шутки сыграла с ней усталость. Но было невозможным, чтобы они сыграли так же с Кэт. Она почувствовала, что ее сердце бьется тяжелыми неприятными толчками, но она старалась говорить настолько мягко и спокойно, насколько ей хватало сил.

— Ты видела Робина?

— Он приезжал к нам. Так, поболтать, как он объяснил.

— Что он сказал?

— Харриет, ты же знаешь, что я ничего в этом не понимаю.

Ее неопределенность разжигала в Харриет раздражение, как пламя. Она оборвала ее:

— Почему? Разве ты не понимаешь, как важно все это?

Говоря это, она знала, что выбрала неподходящее время для разговора, так как была слишком усталой после всего того, что случилось.

— Не говори со мной так. — Голос Кэт стал тоньше. — Ты делаешь это слишком часто с тех пор, как начала свое дело. Не удивительно, конечно, ты такая самостоятельная, но, в конце концов, ты останешься в одиночестве, ты этого хочешь?

— Я хочу, — ответила Харриет, продуманно подбирая слова, — знать, что произошло в мое отсутствие в моей компании. Это-то я могу спросить?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — пробормотала Кэт.

Здесь прозвучали знакомые, грустные ноты, которые Харриет давно знала. Кэт умела нагонять упрямый туман вокруг себя, когда хотела отгородиться от той области, которой боялась, отклоняя любые претензии с покорным смущением. Харриет ясно осознала, что сегодня она ничего не узнает.

— Ты знаешь, — сказала она мягко, но услышала в ответ только тишину. Страх и злость стучали у нее в груди. — Это я, Харриет, — старалась она.

— Я понимаю, — ответила Кэт, полная печали, однако Харриет была слишком далека от равновесия, чтобы использовать свой шанс.

Она увидела, что уже почти одиннадцать часов и что до собрания совета осталось только двенадцать часов.

— Я пойду спать, — внезапно сказала она.

Теперь Кэт пришлось услышать тишину за телефонными гудками.

Харриет легла в постель, но не могла заснуть. Реактивные двигатели все еще вибрировали за ее спиной, а ее руки и ноги онемели, сохраняя форму самолетных кресел. Она перевернулась и легла на спину, пытаясь подавить обрывки мыслей, которые путались в ее голове со страхами, предположениями и утраченными надеждами.

Цифры и цены обрабатывались в ее голове, а она старалась включить их в рамки выступления на совете для ее акционеров, но они катились и крутились в неправильном направлении и обманывали ее.

Ее тело начало дрожать от страстного желания заснуть, а сон отступал еще дальше. Она могла думать только о собрании и о том, что же задумал Робин против нее. В темноте ер еще больше охватывал страх, а «Пикокс» начал казаться реальным ребенком, который держится за нее, но должен быть отобран. Образы стали смешиваться с Линдой, катающейся на каруселях, мисс Гетц и лентами Линды, кровью и расчленением.

Харриет села, чтобы отогнать ужасы. Она сдвинула в сторону одеяло и встала с постели. Она не могла заснуть, значит ей надо походить.

На улице было холодно. До лондонской весны были еще недели. Тротуары, идущие от дома Харриет, были черными и скользкими от мороза. Она засунула руки в карманы пальто, наклонила голову и быстро пошла, не выбирая направления. После мягкого благоухающего воздуха западного побережья Америки морозный лондонский туман покусывал ее легкие, вызывая кашель и затрудняя дыхание.

Ночная прогулка не помогла ей распутать мысли в голове, но морозный воздух охладил волнение, а ритм ее шагов перекрыл дрожь, которая не давала ей заснуть. Она ходила до тех пор, пока не согрелась и больше не ежилась в своем тяжелом пальто. Она откинула голову назад и повернула около дальнего угла там, где Хит вытягивался в темноте под нимбами уличных фонарей. Она вернулась к своему дому.

Потом она заснула.

Будильник разбудил ее в шесть, низвергнув из сна в беспорядочные попытки определить, где она. Сквозь туман она тут же увидела угрожающие контуры наступающего дня. Она сразу же встала, чтобы встретить лицом к лицу то, что должно было произойти.

Она надела костюм шанель темно-синего цвета, который она надевала в день выпуска акций. Он принес ей тогда успех. Она застегнула пуговицы с монограммами с неторопливой тщательностью и разгладила отделанные шнуром лацканы. Когда она остановилась, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале, она решила, что оно не изменилось. Она все еще выглядела тем, кем она была, — женщиной, завоевавшей успех, «Девушкой Мейзу».

Харриет первой приехала в офис «Пикокс». Скопившиеся за неделю бумаги аккуратно лежали на ее столе, рассортированные, как она любила, по категориям. Здесь был перечень менее срочных телефонных звонков, и среди прочих имен Харриет увидела имя Элисон Шоу.

Она посмотрела на свой портрет, обратив внимание на безоблачное выражение лица. Все вокруг было таким же, как всегда, и было трудно поверить, что Робин может напасть на все это. Харриет встала из-за стола и пошла в кухню Сделать себе чашку растворимого кофе. Она вернулась и стала просматривать корреспонденцию, обращая внимание на детали, чтобы не разволноваться.

В девять начали прибывать сотрудники. Харриет не сообщала о своем раннем прибытии, и их удивление казалось искренним. Но когда Харриет задала себе вопрос: «Кто знает?» — атмосфера, казалось, стала холоднее.

Она позвонила в кабинет Грэма Чандлера, но его секретарша сказала, что Грэма не будет до одиннадцати, то есть до начала собрания. Все знали о собрании, а когда Харриет открыла свой дневник, то увидела, что этот день у нее пуст.

Она больше не могла притворяться, что занята обычной работой. Она встала и стала медленно ходить по кабинету. Она начала понимать, что в ее короткое отсутствие Робин сделал ее подозреваемой в ее собственной цитадели.

В обычный день уже был бы поток людей, стремящихся попасть к ее кабинет поговорить и что-то предложить, страстно желающих рассказать, что произошло за время ее отсутствия. Дверь, которая оставалась закрытой, и молчащий телефон говорили ей яснее, чем любой сухой, официальный документ.

В половине десятого она позвонила в «Аллардайс» банкиру компании. Услышав, что уклонились от прямого ответа, Харриет стала настаивать, и, в конце концов, ее соединили с Джеймсом Хэмилтоном. Он выслушал то, что она хотела сказать, а Харриет все это время казалось, что она не может выразить своей тревоги достаточно убедительно. Нарушение суточного режима в связи с полетом запутало ее мысли.

Реакция Хэмилтона на бессвязную речь Харриет была безукоризненной, однако твердой и вежливой.

— «Аллардайс» не вел переговоров с кем-либо по этим вопросам, — ответил он. — Боюсь, что сейчас мы не более, чем вы, в курсе возможных перестановок в «Пикокс». Мы готовы помочь настолько, насколько это в наших силах, конечно, в любое время…

Харриет изо всех сил старалась расшифровать подтекст вежливых предложений. Он знал, конечно, он знал, но не сказал ей. Он деликатно бросил последнюю фразу в пустоту, не оставляя у нее сомнений, что их разговор был последним. Контраст с теплотой и лестью, которыми он обольщал ее в день выпуска акций, который, кажется, был вечность назад, был болезненно острым. Она, возможно, засмеялась бы, если бы не была так испугана.

— Спасибо, Джеймс, — прошептала она.

Она вышла из кабинета и прошла короткую дистанцию до кабинета Джереми Крайтона, обойдя его секретаря и перебив его телефонный разговор.

— Что ты делаешь, Джереми? Что это?

Он внимательно посмотрел на нее блеклыми глазами за стеклами очков без оправы.

— Я думаю, что правильнее было бы обсудить это на собрании. — Он посмотрел на часы. — Через пятьдесят пять минут.

Харриет вернулась в свой кабинет. Она знала, что была человеком самостоятельным. Масштаб того, что случилось, только начинал вырисовываться в ее голове, она проклинала себя за слепоту и упрямую самоуверенность. Все, по-видимому, было еще хуже, чем она боялась. «Сейчас так плохо, — подумала она, — как это только может быть».

Это была работа Робина. Только сейчас, через столько времени, она осознала, что так он ей отомстил. Она поняла, что ее главной ошибкой, возможно, единственной настоящей ошибкой была недооценка умного мальчика, который всегда получал то, что хотел. Бесполезная злость и ненависть бурлили в ней. Она старалась подавить свои чувства, понимая, что они исказят ее зрение. Ей была необходима вся самая проницательная логика, которую только она могла реализовать.

Харриет прождала эти бесконечные минуты в спокойной роскоши своего кабинета.

Ровно в одиннадцать часов она вошла в комнату заседаний совета директоров. Она шла с пустыми руками, не зная, что взять с собой. Она должна усилить свою оборону и контратаковать без подготовки.

Она заняла свое обычное место в конце стола. Карен раскладывала бумагу для заметок и расставляла стаканы для воды, однако, на взгляд Харриет, она выглядела испуганной и подавленной. Вошел Джереми и начал раскладывать карандаши и бумаги со свойственной ему педантичностью. Втиснулся на свое место и Грэм Чандлер. Харриет заметила, что ему неловко, и поспешно отвела от него взгляд.

Следующим был Робин. Его великолепный темный костюм контрастировал с одеждой из универмага Джереми и Грэма. Его волосы и кожа были настолько блестящими, что двое остальных мужчин выглядели грязными и покрытыми перхотью. Он занял место напротив Харриет и сдержанно кивнул ей. Она подумала о том, каким он выглядел красивым. С того времени, как они познакомились, Робин утратил свою последнюю мальчишескую мягкость. Он приобрел весь внешний лоск зрелости.

Когда он сел, все еще ожидая, Харриет вспомнила тот период, когда они вместе проводили время. Она вспоминала отдельные ночи и часы, когда они были близки, времена, когда он говорил, что любит ее. «Если бы я была другой, — размышляла Харриет, — если бы мы встретились в другое время своих жизней, мы могли бы создать команду». Ирония ее мыслей, здесь и сейчас, искривила ее губы в улыбку.

Она заметила искру сомнения в глазах Робина, который смотрел на нее. «Даже если он еще любит меня, — подумала Харриет, то все равно уже слишком поздно». И хотя он очень красивый, он, по-видимому, совершенно беспощадный, что она тоже поняла слишком поздно. Она ответила на его взгляд невыразительным пристальным взглядом и быстро отвернулась. Однако источник ее гнева улетучился из нее. Она просто почувствовала усталость и захотела, чтобы все это закончилось.

В сопровождении Карен вошла Кэт. Она быстро села, посмотрев на Робина для подтверждения того, что она находится на нужном месте в нужное время. Раньше, на других собраниях, этот немой вопрос всегда был обращен к Харриет. Она увидела, как мать облизала свои сухие губы кончиком языка. Это свидетельствовало о ее тревоге и неуверенности. Харриет сосредоточилась.

Робин начал очень спокойно, глядя через стол прямо на нее.

— Спасибо, что вы вернулись из своего отпуска в Лос-Анджелесе, чтобы присутствовать на этом собрании, Харриет. Я думаю, что вы должны понять, что директора не просили бы об этом, если бы не возникло жизненной необходимости.

Харриет наклонила голову. Ее руки были сложены перед ней. Она наблюдала за Джереми Крайтоном, ведущим протокол. Обычно один из секретарей присутствовал на собрании, но это было слишком важным. Она почувствовала, что ее трясет, и еще крепче сжала руки, чтобы скрыть дрожь.

Робин спросил:

— Перейдем к делу?

Протокол прошлого собрания прошли быстро, никаких проблем не возникло.

— Пункт три, — продолжал Робин, — назначение в совет директоров. — Мгновение тишины, а затем он продолжил: — Я думаю, нет оснований что-то скрывать в этом вопросе. Возникло серьезное беспокойство среди директоров, руководителей и некоторых акционеров относительно деятельности компании и ее финансового положения, достигшее пика в последние несколько дней во время отсутствия директора-распорядителя, находящегося в отпуске. Заботясь о долговременном процветании компании, большинство директоров пришло к решению назначить нового директора-распорядителя, под руководством которого «Пикокс» продолжит свое успешное развитие, временно прерванное.

— Вы не можете сделать этого, — решительно заявила Харриет.

Он только поднял руку, чтобы успокоить ее.

— Вы, конечно, захотите узнать, на основании чего. Но я хочу подчеркнуть, что решение уже принято.

На столе рядом с ним лежала папка. Он открыл ее и прокашлялся перед тем, как начать читать. Харриет презирала его за театральность жестов, но сидела настолько спокойно, насколько могла, и слушала.

Происходило то, что она и предполагала. Он использовал Уинвуд как острие своей атаки. Ее капиталовложения в удешевление производства в перспективе интерпретировались, как создание избыточных производственных мощностей, а недостатки несчастного нового станка, в особенности, были следствием ее ошибки, потому что она приобрела его после недостаточного изучения.

Харриет знала, что это правда. Она слишком спешила запустить Уинвуд и покрыть большие расходы на его приобретение.

Последующие обвинения сконцентрировались на перерасходе средств в некоторых областях, особенно в любимом Харриет отделе маркетинга. Робин легко указал на новую серию упаковок, создаваемых для увеличения продаж «Тревоги», веселый красный материал, который она выбрала на доставившем ей удовольствие совещании перед отлетом в Лос-Анджелес… Робин говорил со спокойным, продуманным сожалением, что перерасходы стали свойственны компании во всех сферах ее деятельности, а Харриет утратила контроль над ними. Еще одной ее ошибкой было то, что она попыталась внедрить слишком много новых товаров, которые пока еще не оправдали возлагавшихся на них ожиданий по объемам продаж.

«Как же «Пикокс» сможет нормально развиваться, — удивлялась Харриет, — если я не буду внедрять новых изделий?»

Слушая, Харриет увидела всю меру своей самоуверенности не в плане ее деловых качеств, потому что она была твердо убеждена в том, что обладает ими, а в том, что она считала, будто и другие люди осознают это. И, кроме того, в ее уверенности, что она достаточно хорошо знает Робина.

Когда Робин закончил, она подняла голову.

— Я могу защитить свои решения по каждому из ваших пунктов, — тихо сказала она.

Ей не требовались записи. У нее была ясная голова, за исключением слабого звона в ушах, отзвука ее собственного волнения. Она ответила Робину на все, пункт за пунктом. Уинвуд окупит себя, даже если оборот потребует года. Немецкий станок полностью соответствует той работе, для которой он предназначался, и покупка была сделана после консультации и полного одобрения технического директора. Она посмотрела через стол на Грэма Чандлера. Он выглядел несчастным, и его глаза отражали всю степень его несчастья.

— Это верно. Отказы были неожиданными, и никто не мог предвидеть их. Сейчас станок работает нормально.

Харриет понимала, что Грэм на ее стороне, но он был слишком слаб, чтобы принимать его в расчет. Она посмотрела на сидящего за ним Джереми, который был виден только наполовину за дисками своих очков. Джереми не на ее стороне. Сидящая напротив них Кэт в синем костюме ни на кого не смотрела. Харриет подумала, что трудно поверить в то, что это ее мать. Так же трудно, как и в то, что все это может случиться.

Робин сказал:

— Может быть и так. Но в этот промежуток времени в результате простоев было потеряно двадцать два процента прогнозируемой продукции, что привело к недополучению доходов на сумму сто шестьдесят восемь тысяч фунтов стерлингов, перешедших в потерю прибыли…

Это были только цифры. Харриет знала, что если бы она приготовила свою собственную версию, она могла бы осветить проблему так ярко, как смог ее затуманить Робин. Но она не приготовила, а Робин работал, регулируя свет в своей полуправде и спрятав в тень свою аккуратную ложь.

Харриет продолжала, защищаясь словами, но она ясно понимала, что почва уходит у нее из-под ног. Робин был слишком умен. Она же только шумела и тонула.

Она увидела несколько образов, живущих в ее сознании и появляющихся на фоне внимательного лица Робина. Она видела себя в кухне Саймона, когда он доставал доску от упаковочного ящика и протягивал ей. Потом она увидела себя, сидящей на ступеньках в доме Джейн вместе с Чарли Тимбеллом, и квартиру в подвальном этаже в Белсайз-парке, в которой она устанавливала игру на каминную полку. Она как бы видела маленькую комнату, в которой она разрабатывала свой бизнес-план в пустые вечера.

Робин сидел напротив нее через стол, пока они продолжали двигаться по унылому списку ее возможных ошибок. Под конец они подошли к ее неорганизованности, приведя в качестве примера исчезновение в Лос-Анджелес.

Робин закрыл свою папку, своевременно вздохнув.

— А в отсутствие директора-распорядителя производственная деятельность в Уинвуде принесла дополнительные потери продукции, которые, в свою очередь, повлекли за собой…

— Какая производственная деятельность? Я впервые об этом слышу.

Робин развел руками, как бы говоря: «От вас же».

Грэм торопливо вмешался:

— Они вчера прекратили работу на два часа в знак протеста по поводу столовой и планируют приостановить работу и сегодня днем.

За этим стоял Робин. В этом Харриет была уверена так же, как и во всем остальном. Каким-то образом он договорился с Миком или, как там его имя. А может быть, и с Реем Даннеттом. Ему хотелось подловить ее на Уинвуде, ее ахиллесовой пяте, а его чувство симметрии подсказало ему соединить это дело с Лос-Анджелесом и Каспаром, вытеснившим его. Была во всем этом неизбежная, ироничная аккуратность. Харриет поняла всю степень его решимости покончить с ней.

Она повернулась к нему лицом и снова сложила руки.

— И что?

Образы все еще проносились перед ней. Две девочки, пришедшие в «Степпинг» с их танцующими сливами, играющие в «Головоломку». Кондуктор автобуса семьдесят третьего маршрута и ее черно-белый стенд на Ярмарке игрушек в «Эрлз-Корт», и тот момент, когда ее солнечная экспозиция рухнула, и перед Лео, двумя девушками, Робином и ей самой предстали коробки и обломки из полистирола.

Невольная улыбка растянула рот Харриет, и она закусила губу между зубами, потому что знала, что близка к тому, чтобы заплакать.

Робин сделал короткий жест, который она могла расценивать, как победный.

— И, таким образом, директора попросили меня засвидетельствовать их готовность принять вашу отставку из совета директоров компании «Пикокс».

— Понимаю. А если я откажусь подавать в отставку?

Кэт заерзала на стуле, но ничего не сказала.

Робин улыбнулся. Это был час его триумфа, и Харриет видела, что это было наслаждением для него. Он также иногда улыбался в постели. Когда он отвечал, его голос звучал почти нежно:

— Харриет, я хотел бы, чтобы между нами все было совершенно ясно. С теми, кто меня поддерживает, я контролирую пятьдесят два процента компании. Если вы не захотите сотрудничать, я просто созову собрание акционеров и уволю вас, что будет вам неприятно, а для меня будет не более, чем неудобством. Почему мы не можем повести себя, как друзья, которыми мы и являемся, и не заключить цивилизованного соглашения за этими закрытыми дверями?

Эвфемистическое «мы» и «директора» улетучилось, заметила Харриет. Теперь были «я» и «вы» — отвратительная личная сущность этой битвы.

— Это было бы разумно, — сказал Джереми Крайтон.

— Спасибо, Джереми, но мне не нужны ваши советы. Скажите, Робин, каким образом вы можете контролировать больше пятидесяти процентов? Я владею двадцатью восемью процентами, и моя семья имеет еще двадцать процентов против двадцати процентов Лендуитов. У Грэма пять процентов.

Харриет улыбнулась, когда назвала его имя, и почувствовала его облегчение. Грэм не может спасти ее, но он не должен хотеть ее утопить. Харриет знала, что Робин собирался сказать, но она все равно хотела сама заставить его сказать это. Она хотела показать им самим их вероломство, потому что это было все, что она имела, Ее глаза жалили, и она чувствовала, что ей трудно дышать. Она больше не старалась скрыть дрожь своих рук.

Теперь все образы, которые промелькнули перед ее глазами, были ликующими, смеющимися в лицо над ее поражением. Она вспомнила головокружительно растущие цифры продаж после того, как «Головоломка» стала «Мейзу», завтрак в день выпуска акций, когда она, как королева, величаво шла по коммерческому банку. Она была одета в тот же костюм шанель темно-синего цвета. Харриет посмотрела на свои колени и уронила на них руки, чтобы их не видели окружающие. Вспышка большого квадратного бриллианта ударила ей в глаза. Это был тот бриллиант, который она купила себе, как одну из наград за успех. Он напоминал ей бриллианты Робина, колье и серьги со слезинками, которые он ей подарил, и слова, которые он сказал.

Она недооценила Робина. Это ее грубейшая и самая ужасная ошибка.

— Двадцать процентов Лендуитов, как вы сказали, — Робин улыбнулся, — пять процентов Джереми и акции множества организаций, как указано здесь.

Он протянул ей бумаги. Как послушный курьер, Джереми подтолкнул их вдоль стола заседаний совета в сторону Харриет.

Харриет прочла список, он был удивительно коротким. По отсутствию в списке она определила тех акционеров, которые остались верными ей. На какое-то мгновенье она почти воспряла духом, хотя она понимала, что должно последовать дальше.

— Но еще двенадцать. Вы еще далеки от контроля, Робин.

Наконец он улыбнулся, показав все зубы.

— Нет. Если вы учтете акции Троттов. Их голоса позволяют мне перейти отметку в пятьдесят процентов. У меня есть контроль, Харриет. Посмотрите правде в глаза.

Медленно, скованно Харриет повернула голову в сторону Кэт.

— Ты будешь голосовать за меня? — прошептала она. — Или с ним, против меня? Ты сделаешь это, мама?

Харриет обычно никак не называла Кэт на собраниях совета директоров. Она всегда обдуманно избегала любого упоминания об их взаимоотношениях. Но сейчас она придала этому слову его полный смысл. Как эхо, она повторила дешевый эффект Робина.

— Мама?

Кэт слегка покачала головой, и дряблая кожа на ее полных щеках задрожала, как молоко перед кипением. Густой румянец покрыл ее кожу, но подбородок она держала высоко поднятым.

— Мне никогда не нравилось это, Харриет. Мне никогда не нравилось, что ты делала, создавая этот бизнес. Ты делала это за счет Саймона. Ты направила его на тот мост, ты, вместе со своим бизнесом. Это как кровь на твоих руках.

Харриет парировала эти слова, расталкивая их по сторонам непроизвольными скользящими движениями рук, но при этом она локтем сбила на пол пачку чистой бумаги для заметок.

— Я жила этим. Нет необходимости напоминать мне. Но ты запуталась, мама. Не думаешь логично, потому что тебе никогда этого не требовалось. Ты прожила всю свою жизнь за Кеном, а до этого за своей решимостью соблюдать приличия. Ты должна четко представлять себе ситуацию, не так ли? Послушай меня. Ты ее не знаешь. И если ты говоришь мне, что хочешь голосовать за мою отставку из моего собственного совета, потому что ты думаешь, что на мне кровь Саймона, то я скажу тебе, что ты перепутала бизнес и чувства.

Харриет вздохнула. Она перевела взгляд с темно-красного лица матери на гладкое лицо Робина.

— Вы никогда не были виноваты в смешивании бизнеса и чувств, не так ли, Робин?

— Может быть, однажды, — доброжелательно ответил он.

Теперь перед ней предстала последняя картина. Это был день, когда на совещании определилась цена акций. После совещания она приехала в офис Робина, чтобы сообщить свои новости. Она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы принять на себя весь мир, и они занимались любовью, согреваемые взаимным успехом. Харриет подавила эту картину, вжимая ее в черноту за своими глазами, и ее заменила злость, которая ринулась в нее горячее, чем любой эротический импульс, который она когда-либо испытывала.

Она резко повернулась к Кэт, которая, казалось, сжалась от страха перед ней.

Харриет зашипела на нее:

— Не поддерживай его. Неужели ты не понимаешь? Ты можешь понять, почему он делает это? Какие веские для маленького мальчика причины стоят за всем этим?

Кэт крутила в пальцах карандаш. Это был фирменный ка-ран-даш «Пикокс», один из тех, которые фирма раздавала на яр-мар-ках игрушек и торговых мероприятиях, украшенный маленьким павлиньим хвостом. Сейчас он затрещал в ее руках. Она аккуратно положила два обломка на стол рядом с бумагой для заметок и так резко подняла подбородок в сторону Робина, что ее дряблая кожа задрожала.

— Если ты думаешь, что это он обработал меня, повернул мою глупую голову или что-то в этом роде, то ты ошибаешься. Я достаточно долго терпела, Харриет, твои объяснения, разъяснения и разрешения, как будто я ребенок или дура. У тебя обычно добрые намерения. Но я могу составить и свое собственное мнение. И я его составила. Я буду голосовать вместе с ним. Фактически не с ним, а против тебя. Я делаю это из-за Саймона.

Харриет молча посмотрела на нее. Ей хотелось закричать: «Дура! Ты думаешь, что это поможет Саймону? Ты так думаешь?» Но она подавила этот импульс. Она знала, что решение Кэт окончательно, и никакие крики не могут изменить его.

Это было откровением — найти такую убежденность в ее мягкой, дрожащей и старающейся всех примирить матери. И даже осознав это, она чувствовала глубинную наследственную связь, удивительно прочную. И она знала, что в гневе из-за невежественного предательства Кэт она похожа на нее.

Не было необходимости спрашивать о Кене. Кен поддержит свою жену. Конечно, Кэт не должна расстраиваться. Харриет мрачно усмехнулась своей мысли.

— А Лиза? Что скажет маленькая Лиза?

Конечно, Лиза будет голосовать против Харриет. Она будет рада сделать это. Такой будет ее месть за все годы, когда Харриет была старше, умнее, быстрее и ближе к матери.

— Лиза тоже, — пробормотал Робин.

Харриет не обратила на него внимания. Она продолжала смотреть на Кэт, но ее так трясло от гнева, что седеющие волосы и синий костюм, казалось, утратили свои очертания перед ее глазами.

— Так, значит, Лизе недостаточно получить моего мужа. Она хочет все. С таким же успехом вы получите и мою компанию, — голос Харриет становился тише, но в эту минуту она почти кричала. В комнате наступила тишина. — Хватит ли только у нее мозгов, чтобы сделать это, если уж я оказалась такой дурой, чтобы отдать ей компанию вместе с неиспользованными акциями. Моя компания.

Кэт наклонилась вперед:

— Это только бизнес, Харриет. Это не весь мир. Это не жизнь, как таковая.

Харриет пронзительно закричала на нее:

— Откуда ты знаешь? Что ты знаешь? — Она должна была поднять трясущуюся руку, чтобы обтереть себе рот.

Из расплывшихся очертаний перед ней проявилось бледное лицо Джереми и смущенное, сочувствующее лицо Грэма. Понимание того, что она потеряла над собой контроль, стало еще одним дополнительным унижением. Она неуклюже откинулась на спинку стула, пытаясь успокоить дыхание.

Наконец она посмотрела на Робина. Его лицо приобрело четкие очертания, и на нем не было заметно следов замешательства. Он наблюдал за ней с некоторым интересом, в котором было что-то чувственное. Этот взгляд заставил ее потуже запахнуть на себе жакет, даже с каким-то вызовом.

— Что вы сделаете, если я откажусь уходить в отставку, — тихо произнесла она.

Он снова улыбнулся, демонстрируя безукоризненные зубы.

— Я могу созвать собрание акционеров, как я уже говорил. Есть и другой путь. Вы помните тот ланч, на котором мы обсуждали неудачу «Головоломки», и вы попросили у меня дополнительное финансирование, чтобы перевыпустить игру как «Мейзу»?

Его тон был легким, непринужденным, как будто он рассказывал забавную историю за обеденным столом. В ответ Харриет кивнула. Он продолжал:

— Конечно, вы помните. И вы также помните, что одним из условий было, что я получаю права кредитора на активы компании, включая саму игру мистера Арчера. Теперь я напомню вам пункт «безопасность от риска», имеющий отношение к упомянутому праву. Харриет, в этом пункте утверждается, что держатель долгового обязательства, то есть «Лендуит Эссоушиэйтс», может лишить должника права выкупа имущества, если активы, которые приобрел держатель, находятся под угрозой. — Робин положил один свой ухоженный палец на папку. — Эта информация дает мне основания поверить в то, что из-за вашего плохого управления и халатности мои активы находятся в очень большой опасности. Таким образом, в соответствии с нашим соглашением я могу лишить вас права собственности на игру. Я могу получить «Мейзу» и покинуть «Пикокс». Думаю, что нет необходимости объяснять вам, что это означает.

Он разденет компанию.

Харриет подняла глаза. По остальным трем лицам она видела, что они ничего не слышали об этом. Робин сохранил это для финала, для своего последнего трюка. Возможно, он использовал это для привлечения одного-двух своих друзей-финансистов к себе в папку. У нее не было сомнений, что он поступит в соответствии с соглашением. Он заберет «Мейзу» и оставит «Пикокс» голым.

Так, как она поступила с Саймоном.

Она была побеждена. Она была побеждена по всему фронту, а воспоминание о Саймоне разрушило остатки ее сопротивления. Она не могла бороться и наблюдать за тем, как Робин разрушает компанию, которую она создала, даже если она уже не являлась ее частью. Робин рассчитал и это так же, как он рассчитывал все.

— И что вы предлагаете? — спросила его Харриет.

Он взял другой лист бумаги. Она сидела неподвижно, пока он зачитывал условия передачи ее акций, ее компенсацию, формальности, связанные с уведомлением для биржи и смягченный текст сообщения для прессы.

— Я думаю, вы уходите в отставку, чтобы «уделять больше времени личной жизни?» — быстро проговорил Робин.

— Если вы так считаете, — ответила она.

— Я думаю, на этом можно закрыть собрание, — предложил он.

Харриет встала. Она взяла со стола два обломка карандаша и зажала их в кулаке. Когда она проходила за стулом Кэт, она коснулась плеча матери.

— Прости, что я кричала на тебя. Я сожалею, что так поступила.

После того, как за ней закрылась дверь, прошло некоторое время, и Кэт сказала:

— Я думаю, что мне надо пойти к ней.

Робин был резок:

— Не делайте этого. Сейчас она предпочитает уединение.

Кэт сказала с неприязнью:

— Вы думаете, что знаете ее?

Робин уложил бумаги и досье в портфель.

— Я знаю ее, — ответил он без всякого выражения.

Харриет села за свой стол. Она огляделась вокруг, ничего не видя. Через некоторое время, потому что она не могла думать о том, что случилось, она подняла телефонную трубку и позвонила Чарли Тимбеллу. При звуке ее голоса Чарли замахал руками одному из своих авторов, выставляя его из кабинета и предлагая закрыть за собой дверь.

— Что случилось?

Харриет рассказала ему все.

— Хитрый, грязный, маленький мерзавец, — выругался Чарли.

Это была необыкновенная история. В своем роде классическая. Он сделал несколько заметок на бумаге, которую держал наготове.

— Я должна была это предвидеть. Я должна была действовать жестче. Я не должна была уезжать в Лос-Анджелес.

— Я очень сожалею, Харриет. Ты не заслужила этого.

Он был расстроен, искренне расстроен, потому что ему нравилась Харриет и он восхищался ею.

— Ты не заслужила и того, что твоя семья так поступила с тобой.

— Ох, может быть и заслужила.

— Каковы условия? — Это, конечно, не означало, что он не мог вычислить их сам.

— Размещение моих акций. Двадцать восемь процентов — большой кусок, но агенты Робина убедят весь мир, что это дружественный раздел, и это удержит их цену. Я думаю, что «Пикокс» упадет до одного-девяносто или близко к этому, но это не означает, что они не смогут вернуться к двум-двадцати пяти на следующий день. Вместе с компенсацией, я полагаю, это составит около девяти миллионов. То есть от пяти до шести после выплаты налогов.

Чарли беззвучно присвиснул.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Харриет устало ответила:

— Сделаю небольшой перерыв. Получу деньги. Что еще я могу сделать?

— Да, — Чарли не возражал бы сделать небольшой перерыв с лежащими перед ним шестью миллионами.

— Чарли. Знаешь что, я чувствую себя так, как будто меня снова отбросили в самое начало. К пляжу на Крите.

— Ты очень далеко от Крита, моя дорогая. Очень, очень далеко. Ты богата.

Харриет слушала слова, не понимая их. Страх и сопутствующий ему адреналин, который поддерживал в ней жизнь в течение собрания, всей дороги из Лос-Анджелеса, теперь отступил. Она начинала осознавать, что по-настоящему означала для нее потеря «Пикокс». Она не могла даже думать о том, что делать сейчас, или завтра, или в течение тех недель, которые будут следовать одна за другой.

— Ты не хочешь выпить со мной сегодня вечером? Или приходи домой, пообедаем вместе с Дженни.

— Нет, — ответила Харриет, — нет, спасибо, Чарли. Я думаю, мне лучше вечером побыть дома.

После того, как они попрощались, Чарли пододвинул свои заметки поближе. Он начал быстро стучать по клавиатуре, кося глазами на слова по мере их появления на экране. Пока не появился успокаивающий вздор агентов Робина, он мог подсчитать все, зная реальное положение дел. Непосредственно из первоисточника. Чарли оправдывал себя мыслью, что, если бы они поменялись местами, Харриет сделала бы то же самое.

Когда Харриет закончила говорить с Чарли, в кабинет вошла Карен. Она несла чай в тонкой, красивой фарфоровой чашке. Она поставила ее на угол стола Харриет.

— Я действительно очень сожалею, — сказала она, — все мы.

Харриет посмотрела на нее. Все уже закончилось.

— Карен?

— Да.

— Пожалуйста, оставь меня на час одну.

Когда она ушла, Харриет разжала кулак и посмотрела на два обломка карандаша. Она сжимала их так сильно и так долго, что на ее ладони остались голубые следы. Сейчас она положила их на стол и попыталась соединить обломанные концы вместе. Она внимательно смотрела на них несколько секунд.

Потом она положила голову на стол и заплакала.

— Так чего же ты ожидала? — спросил Чарли Тимбелл.

Больничная кровать Харриет утопала в цветах. На столе в ногах кровати стояла корзина лилий от Каспара, а за ней пирамида из роз с запиской просто «от Робина». Вазы и горшки с всевозможными цветами всех оттенков громоздились с другой стороны кровати. Они, казалось, пришли от всех на свете, кого она знала, даже от «всех нас в «Мидленд Пластикс».

— Ну просто, как кинозвезда, — говорила Айви с соседней койки.

— Я не знаю, чего я ожидала, — ответила ему Харриет, глядя на великолепие цветов.

На ее глазах снова появились слезы. Она много плакала. Один из врачей сказал, что это реакция.

— Я не ожидала, что буду избита по дороге домой из поздно закрывающегося магазина. Я не ожидала… — она показала на цветы, и слезы побежали по ее лицу.

Чарли заерзал на стуле, достал носовой платок и протянул ей.

— Доброта? Дружеские чувства? Продолжай.

Харриет высморкалась. От вибрации заболела сломанная челюсть, и она вздрогнула. Она знала, что Робину было легко достать кредитную карточку и позвонить в цветочный магазин, она знала, что было не более сложно сделать то же самое где угодно в Лос-Анджелесе. Были и другие цветы, которые тронули ее. Цветы и дружеские записки, в которых проявлялась заинтересованность, от Карен, Грэма, от команды передачи «История успеха», соседей Кэт и других, многих из которых она едва знал.

Санитарки, казалось, приносили хрустящие целофановые охапки каждый час. Харриет старалась остановить свои слезы, которые заставляли ее еще больше осознавать свою уязвимость. Она чувствовала себя слабой, подавленной и беспомощной, как моллюск, извлеченный из своей раковины.

Какой-то прохожий нашел ее лежащей на верху лестницы. Он остановился перед ней, и она увидела отвороты его брюк очень близко от своих глаз. Она пыталась что-то сказать ему, но слова не выходили из ее разбитого рта. Потом приехала скорая помощь и увезла ее.

В травматологическом отделении больницы краска на стенах полопалась, а на полу валялись пустые бумажные стаканчики под рядами стульев. Здесь ничто не походило на госпиталь «Мур Парк» в Шерман-Оукс, но она лежала на каталке в завешенном боксе, ожидая врача, и думала о Каспаре. Она без всякого смысла сожалела, что он не мог быть здесь вместе с ней и не мог держать ее за руку. Ее лицо и грудь болели.

Пришел молодой врач, выглядевший усталым, как и все врачи. Как и Каспар, Харриет была счастливчиком. Ее челюсть срастется, швы в углах рта рассосутся и, наверное, не останется шрамов. Внутренние и наружные ушибы на теле заживут сами.

— Вы будете как новая, — сказал врач. — Вы хотите позвонить кому-нибудь? Родственникам? Другу?

— Утром, — ответила Харриет.

Она хотела лежать за задернутыми занавесками и хотела, чтобы ее оставили в покое. Ей хотелось плакать, но так, чтобы никто не видел этого.

Казалось, что как только она утром проснулась, приехали Кэт и Кен. Их забота и их измена переливались через нее. Все, что случилось, казалось, происходило только внутри нее. Сам по себе факт нападения был едва ли не самым незначительным. Харриет рассказала все детали женщине-офицеру полиции и обрадовалась, когда та ушла.

Сразу же после нее пришла Джейн. Ей удалось пристроить где-то Имоджин. Харриет не видела Джейн без ребенка с того дня, как он родился. Она изучала лицо Харриет, наклоняясь так близко, что Харриет смогла разглядеть пушок на ее верхней губе. Джейн была очень сердита. Она все время повторяла:

— Почему? Что им было нужно?

— Они просто хотели получить мою сумку. Я потеряла самообладание. Это была ошибка — пытаться оказать сопротивление. Я могла отдать им сумку, и они бы ушли.

— Но ты не отдала, а они сделали такое. — Джейн тоже была почти в слезах. — Харриет, что ты делаешь? Почему ты ходила одна в середине ночи?

Все, конечно, спрашивали ее об этом и Кэт с Кеном, и женщина-полицейский. Харриет могла объяснить не более связно, чем это мог сделать Саймон, то, что она боится дневного света и деятельного внешнего мира. Не могла она также объяснить многообразия своего удовольствия от темноты, успокоения от прогулок в одиночестве и своей потребности в ночной анонимности.

— Мне нужно было кое-что купить. Магазин был открыт допоздна.

Она закрыла глаза, а затем снова их открыла, сознавая, что Джейн очень внимательно и заинтересованно изучает ее. Сильнее, чем ушибы, хуже, чем сломанная челюсть, было потрясение от самого факта нападения. Она думала, что это похоже на предательство друга.

Она прожила в Лондоне всю свою жизнь, и она воспринимала его толкотню и его разнообразие, как своих союзников. Она никогда не чувствовала себя потерянной или испуганной в этом городе, но угроза оказалась совсем близко, она пришла от людей, которые знали ее, а не от какой-то абстрактной массы жителей города. Однако сейчас эта масса извергла грабителей из темноты, которая, как она ошибочно считала, защищала ее.

Молодые люди без лиц, потому что она не смогла даже попробовать описать их женщине-полицейскому, похитили больше, чем ее сумку. Они заставили ее бояться своего собственного города. Харриет вздрогнула при мысли о поворотах улиц, о пустых платформах метро, о продуваемых открытых местах.

Джейн погладила ее по руке.

— Это потрясение, — сказала она. — Потрясения могут делать таинственные вещи. Ты переживешь это. Посмотри, везут чай. Я возьму нам по чашке.

Она снова стала прежней Джейн, умелой и проворной. Харриет знала, что она может положиться на нее, когда надо будет сделать что-нибудь, в чем она может помочь, что-нибудь полезное. Она знала, что Джейн будет приходить к ней каждый день, как бы неудобно это ни было для нее самой, что Джейн убедится в том, что в квартире в Хэмпстеде все в порядке и организует ее возвращение домой. Харриет послушно пила чай.

— Когда скажут, что ты можешь возвращаться домой, ты приедешь ко мне в Хакни, хорошо? — И потом: — Пожалуйста, не плачь, а то и я заплачу. Все будет в порядке. Тебе станет легче через пару дней.

— Я знаю. Я знаю, что поправлюсь, — решительно ответила Харриет.

Чарли ел шоколад, потому что для челюсти Харриет это было очень больно.

— Ты знаешь почему или нет? Почему все так бросились заботиться о тебе и насыпали кучу цветов на твою голову?

Как Джейн, Дженни, Кэт, Лео и Лиза, принесшие этот шоколад, с которым так деловито расправлялся Чарли, и даже Каспар и Робин со своего безопасного расстояния. Харриет медленно кивнула.

— Точно. Ты была бы наивной, если бы не знала. Это позволяет им хорошо себя чувствовать. Тебе плохо, ты нуждаешься в них, они могут заботиться о тебе. Это не так просто — подумать о чем-то, что требуется сделать для мультимиллионерши, которая сама себя сделала.

— Я все еще мультимиллионерша.

— Да. Просто немного побитая.

Чарли положил еще одну шоколадку в рот и помахал Айви, которая делала вид, что не слушает их разговора.

— Харриет, тебе хорошо в этой палате? Она полна старух.

— Да, спасибо. Я люблю компанию.

Когда Чарли ушел, Айви встала с постели и зашаркала через палату к Харриет.

— Он выглядит приятно, этот молодой человек.

— Да. Он муж моей старой подруги. Они оба мои старые друзья. Мы обычно ездили вместе на каникулы, когда были молодыми и небогатыми. Однажды мы ездили на Крит.

— О, значит он вам не… — Айви была разочарована.

— Нет, не мой.

Айви походила взад-вперед по комнате, затем более плотно запахнула халат на своей груди, что было верным признаком решимости высказаться. Она резко вздернула подбородок возле ярусов цветов.

— А я знаю, кто вы. Женщина снизу с другой стороны сказала мне. Вы та самая «Девушка Мейзу».

— Я была, — сказала Харриет, — было такое время.

Наиболее неожиданным посетителем оказалась Элисон Шоу. Она вошла в палату в букетом тюльпанов в одной руке, а на другой висел плащ. Харриет была очень рада увидеть ее, даже удивительно, что так рада.

— Мне хотелось прийти.

— Я очень рада, что вы сделали это. Мне очень жаль, что так получилось с программой.

— Будут еще и другие программы.

Они улыбались друг другу.

Элисон села, и они начали разговаривать. Это была не серьезная беседа, но Харриет почувствовала, как приятно завязывать дружбу, что было для нее совершенно ново, и как хорошо не говорить о ее синяках или деньгах.

Они говорили о телевидении, статье в журнале, которую они обе прочитали, о проблемах в работе руководящих женщин, новом романе, которым обе восхищались. У Элисон были консервативные взгляды, она получила классическое образование и была очень эрудирована. Харриет чувствовала тягу к ней, сознавая бессистемность своего образования и обрывочность своих знаний.

Элисон пробыла у нее почти час. В конце этого времени запах тушеного мяса возвестил о прибытии ужина. У обеих женщин изменилось выражение лица. Элисон собралась уходить. Харриет хотелось, чтобы она осталась, потому что тогда она смогла бы и дальше получать удовольствие от беседы, которая не заставляла ее плакать или чувствовать себя виноватой, и чтобы подольше оставаться в покос.

— Что происходит? — спросила Элисон. — Вы собираетесь открыть цветочный магазин?

Они рассмеялись над цветами.

— Я уеду отсюда через день-два. Я не знаю, что я буду делать. Или где. Мне сейчас не очень хочется оставаться в Лондоне.

Это сдержанное высказывание скрывало страх Харриет перед переполненными улицами и холодным пространством.

Элисон кинула на нее быстрый взгляд.

— Тогда поезжайте в деревню. У меня есть дом в Кенте, мое убежище на уик-энд. Поезжайте и живите там, восстанавливайтесь. Там очень тихо.

— Это очень мило с вашей стороны. Я могу просто поймать вас на слове.

Это был вежливый ответ, Харриет не знала, насколько серьезным было приглашение. Элисон протянула руку. Харриет вспомнила ненакрашенные ногти и пальцы без колец. Большой квадратный бриллиант все еще украшал ее правую руку. Грабители его почему-то не заметили.

— Вы живете одна? — спросила Харриет.

— Да.

Они тепло пожали друг другу руки.

Когда Элисон ушла, Айви бросила через палату:

— Я видела ее по телевизору.

«Там есть дом, — рассказывала Харриет Джейн, — викторианско-готическое безумие с башенкой и верандой из кованого железа, которая наполовину обвалилась. Он был построен в семидесятых годах прошлого века человеком по имени Фарроу, который сделал свои деньги, будучи производителем мыла. От его парка осталась только земля».

Джейн выглянула из своего окна. Прямо напротив греческая семья красила закопченные кирпичи своего дома в ярко-желтый цвет. Казалось, что этот ядовитый цвет испускает лучи прямо в гостиную Джейн, отражаясь от ее стен и просачиваясь в темные углы.

— Ты лучше выглядишь, — похвалила Джейн. — И мне кажется, что это благодаря деревенскому воздуху.

Когда Харриет в конце дня подъехала на машине к дому, находящемуся в Хакни, на ее щеках горел румянец. Под мышкой она держала папку с бумагами. Джейн перевела свой взгляд с желтого фасада на лицо Харриет.

— Продолжай. Расскажи мне. Итак, ты увидела развалившееся наполовину викторианское безумие производителя мыла где-то в глубине Кента. И оно тебе нужно?

— Да, я хочу этот дом. Но я хочу также и землю.

— Возделывать сад? Да ты никогда даже горшочка ноготков не вырастила.

— Причем всю землю. Весь участок для строительства.

— Но… — Джейн начала было говорить, но остановилась.

Они обе осознали, что между ними встали деньги Харриет, их незаметное, необъяснимое влияние. Джейн даже не могла представить себе, что на них можно купить.

— Но ты ведь не фирма-застройщик.

— Не такой, как Боттрилл, к счастью. Но у меня есть идея. Харриет открыла папку и выложила содержимое на коврик рядом с Имоджин в ее корзинке.

Там были экземпляры инструкций по проектированию, проспекты застройщиков и масса других материалов. У Харриет был беспокойный день.

Джейн взяла один из близлежащих проспектов и взглянула на пастельные картинки белых домиков с остроконечными крышами в обширных пышных садах. Она быстро снова положила их на место и посмотрела на затылок спящей Имоджин, где волосы ребенка завивались в маленькой ложбинке на шее. Затем она подняла глаза от Имоджин на Харриет.

Казалось, что лицо Харриет совершенно изменилось. Кости, которые после нападения, казалось, готовы были исчезнуть под опухшей в синяках и кровоподтеках плотью, снова стали твердыми. Постепенно возвращался естественный цвет лица, а опухоли были не в счет. Это была прежняя Харриет.

Затем Джейн с улыбкой спросила:

— Какая идея?

— Если мне удастся каким-нибудь образом приобрести землю, как инвестирование капитала, любую часть этой земли, на которую Боттрилл не имеет права, потому что он не хочет связывать свой капитал до тех пор, пока не будет уверен в получении разрешения на строительство, и если будет хотя бы один ключевой участок земли, который он не может получить, а, возможно, это будет не один участок, а больше, тогда я предложу свой собственный план; добьюсь поддержки местных жителей и заставлю Боттрилла понять, что он не сможет реализовать свои планы. Ему придется отступить и оставить мне, попросту говоря, поле битвы.

— Но ты поступаешь точно так же, как и он.

— Нет, не так, — возразила Харриет. — Есть разница. Я не планирую возводить дома высшей категории, роскошные, с тремя-четырьмя спальнями, которые раскидают на живописный ландшафт для поспешной продажи их посторонним людям, которые взамен ничего не сделают для общины. Я бы хотела построить первые дома, прежде всего, для продажи местным супружеским парам, а часть из них предполагаю сдавать в наем. Они были бы выстроены в местном стиле, и не было бы оконных рам из мореного дерева. Будет естественная смесь разных домов так же, как и в любой другой настоящей деревне, — будут дома побольше, на углу будет магазин и, возможно, паб, а также общественное помещение и даже несколько мастерских.

Слова из нее лились потоком. Она обрисовывала руками в воздухе конек крыши, улицы и их перекрестки. Джейн с восхищением наблюдала за ней.

— Нужно только правильно все расположить — дома, которые могут дать приют, зеленую лужайку для игр и даже, если хочешь, пруд с утками. Я смогу достать для строительства денег в три раза больше, если только я приобрету землю и мне будет гарантировано разрешение на строительство. Будет, конечно, и довольно существенная прибыль на инвестиционный капитал, хотя и не такая большая, как была бы в случае строительства роскошного спального района.

Джейн подняла руку, останавливая этот поток.

— Почему ты хочешь делать все это?

Она имела в виду следующее: «Тебе вообще незачем работать. Ты можешь забавляться теми деньгами, которые уже имеешь, можешь получать удовольствие. Тебе ведь не нужно давать уроки и разбирать на них «Над пропастью во ржи» с тупыми учениками».

Харриет просто ответила:

— Потому что он есть там, потому что я видела этот дом.

— Точно так же, как было с «Мейзу», когда ты увидела ее?

Харриет вспомнила, как дрожь пробежала по ее спине, когда она впервые увидела игру Саймона. Она снова испытала ее, когда они с Элисон обходили вокруг промокшей громады «Бердвуда», мимо окон, обшитых досками с черными надписями. Только тогда по слабости она испуганно гнала это от себя. Но как только она осознала, что испытываемое ею чувство было не страхом, а интуицией, уверенность хлынула к ней потоком, словно свежая кровь в ее кровеносные сосуды.

— Да. Точно так, как было с «Мейзу».

Лаконичность и простота ее слов не могли скрыть момента торжества. Сидя так близко к ней, Джейн почувствовала, как мощная струя этого горючего, сдерживаемого Харриет, готова вспыхнуть.

Почувствовав это, она немного испугалась. Впервые она поняла, что совсем не деньги были движущей силой для Харриет; это была настоятельная потребность, ее старое, жесткое единственное желание — победить, выиграть.

Не нападение в подземном переходе разбило кости Харриет, лишило ее энергии и живости, а ее поражение, потеря.

Харриет заговорила снова:

— Я бы хотела реставрировать дом. Возможно, пожить там самой, пока идут строительные работы. Не приедешь ли и ты с Имоджин? Можешь иметь для себя собственную половину. Она кивнула через окно на ослепительно желтый дом. Ты могла бы бросить школу и уехать отсюда. В Эвердене есть школа, я видела ее. Это было бы прекрасным решением всех проблем.

В этом предложении проявлялось великодушие Харриет, и Джейн понимала это. Но она также знала, что было бессмысленно проявлять свою обиду или раздражение, потому что Харриет не понимала, что она никогда не захотела бы приспосабливаться к чьему-либо, пусть великолепному, плану и стать придатком «Бердвуда». Просто это было особенностью Харриет — видеть смелые перспективы и в великолепии этого видения не замечать мелочей.

— Спасибо, что ты подумала об этом, — тихо ответила она. — Но у нас с Имоджин несколько другие планы.

А затем с ответной щедростью, только более глубокой и причиняющей ей боль, она сделала свое предложение, хотя и подозревала, что Харриет никогда не догадается, как великодушна она была.

— Если ты действительно серьезно относишься к этому, тебе следует поговорить с Дэвидом Хоукинзом.

— С кем? — спросила Харриет именно так, как Джейн и предполагала, что она спросит.

— С Дэвидом Хоукинзом. Он строитель, специализируется на проектах реконструкции общин. Однажды ты здесь с ним встречалась.

— Ах, да, — вспомнила Харриет. — Это было дважды. В первый раз на нем была синяя рубашка. — На одно мгновенье она представила, как бы все сложилось, если бы она пошла с ним домой. Это была ее первая вечеринка после того, как она оставила Лео. Теперь казалось, что это случилось очень давно.

— Возможно, я и поговорю с ним.

— А как ты собираешься вообще сделать это? — заинтересованно спросила Джейн.

Харриет была откровенна:

— Я еще и сама не знаю, но я найду способ. Надеюсь, Чарли сможет помочь. Я сказала, что он может позвонить мне сюда сегодня вечером. Это ничего?

— Ну, конечно же.

Спустя несколько минут, когда Джейн кормила Имоджин перед тем, как уложить ее в кроватку, Харриет стоя у окна и бездумно глядя на улицу, вдруг увидела, как подъезжает Чарли в своем ситроене. На заднем сидении была Дженни.

— А вот и Чарли с Дженни.

Джейн подняла глаза, и на ее лице отразилась радость.

— Прекрасно.

Харриет впустила их. Оказывается, неожиданно к ним пришла удача — подвернулась няня, и они ухватились за эту приятную возможность.

Они намеревались немножко выпить вместе, а потом поехать куда-нибудь поужинать, не беспокоя Джейн и Харриет.

— Ну уж нет, вы никуда не поедете, — твердо сказал Джейн. Вы останетесь здесь и поедите с Харриет и со мной. Правда, Харриет?

Вечер был, как в добрые старые времена, и он был так не похож на те чопорные обеды, которые давала Харриет в своей квартире в Хэмпстеде. Имоджин уложили наверху в детскую кроватку, а Джейн готовила омлет и салат в то время, как Чарли открывал бутылки с вином и щедро разливал напитки.

Харриет отметила, что он выглядел удовлетворенным, но скрывал до определенного момента то, что принесло ему это удовлетворение. Она вступила в игру и не задавала никаких вопросов о его находках.

Они ели за кухонным столом, глядя на маленький садик, другие лоскутки садов и освещенные окна в домах напротив.

Харриет ощутила вновь вспыхнувшую привязанность к Лондону. Это успокаивало ее, и она не сожалела, что не убежала в «Бердвуд». Она собиралась поехать туда, потому что там нужно было кое-что сделать, она была уверена в этом.

Но вскоре она перестала думать об этом. Она ела, болтала и смеялась так, как не смеялась давным-давно.

Наконец Джейн сварила кофе и поставила кофейник в центре стола. Чарли наполнил стаканы с такой торжественной церемонностью, словно это была прелюдия к его важному выступлению, и это заставило Дженни рассмеяться. Ее последняя беременность была уже заметна под просторной рубашкой, но выглядела она гораздо лучше, чем в тот раз, когда она обедала у Харриет.

— Наихудшее позади, — объяснила она, а потом сказала: — Чарли очень похож на маленького Гарри, когда у него есть секрет. Ему не терпится рассказать о нем. Ну, давай, Чарли.

Чарли поднял брови и посмотрел по очереди на каждого из присутствующих.

— Давай, давай, Чарли, — вторила Харриет.

Ее внимание снова сосредоточилось и обострилось.

Чарли сказал:

— Я говорил с одним человеком, у которого есть хороший друг в компании «Касториа Дивелопмент».

Свет от лампы, свисающей низко над кухонным столом Джейн, собрал их в кружок, как заговорщиков. Харриет ощущала прилив возбуждения, словно от сильно действующего лекарства, и она знала, что страдает, когда его нет.

И этот человек раскрыл кое-какие интересные детали после некоторого нажима.

Харриет знала, что не в ее положении было допытываться, какими методами осуществлялся этот нажим. Ей лишь следует принять информацию и употребить ее как должное, как то, что ей причитается с Чарли.

Чарли рассказал ей, что Кит Боттрилл охотился за бердвудским участком земли почти пять лет. Он медленно и тщательно подписывал соглашения о подборе земли и как в детской игре-головоломке собирал по кусочкам, складывая вместе свои потенциальные приобретения, и, таким образом, собрал, вероятно, участок в сорок акров. Чарли не смог точно выяснить у своего информатора, на сколько земли он уже имел соглашение или, хотя бы, каковы точные размеры самой строительной площадки.

— Но я знаю, что он, вероятно, уже близок к достижению своей цели. Он представит свои планы в комитет по планированию через пять недель. И если у него хотя бы приблизительно намечается получение разрешения на строительство, то можно будет считать, что у него все в порядке.

Харриет медленно кивнула. Вряд ли ей будет достаточно пяти недель, чтобы приступить к оформлению своих собственных соглашений или даже покупать сразу любую землю, которую она сможет найти. Вряд ли у нее будет время, чтобы собрать команду архитекторов, не говоря уж о том, чтобы выработать свои собственные конкурирующие планы.

Ее шансами были выступление против плана компании «Касториа» на стадии рассмотрения в комитете по планированию с использованием любых доводов, с которыми она могла появиться, и попытка добиться поддержки местным населением ее собственного незамысловатого предложения.

Она подумала об Эвердене и «Снопе пшеницы», о деревенском магазине и разрушающемся «Бердвуде» в его обманчивом уединении.

«Я могу сделать это, — подумала она. — По крайней мере, уж столько-то смогу».

— Существуют еще два момента, — добавил Чарли.

Он старался говорить небрежно, но Харриет понимала, что он придержит хорошую новость под конец.

Имеется еще один участок земли, который он хочет, но не может получить. Два акра, мешающих прокладке главного подъездного пути по естественному маршруту.

— Они принадлежат мисс Боулли, — дополнила его Харриет. — Я встречалась с ней, и она мне понравилась.

Чарли подавил короткую вспышку восхищения.

— В конце концов, это не будет иметь большого значения. Он может провести свою дорогу где-нибудь в другом месте во что бы то ни стало, и, без сомнения, сделать жизнь вашей мисс Боулли такой неудобной, как он уже угрожал.

— А какая вторая вещь?

— Ему не принадлежит ни старый дом, ни сад, а это еще пара акров, расположенных вблизи центра всего участка в целом.

Харриет терпеливо спросила:

— Кому же принадлежит этот участок?

Чарли снова посмотрел на каждого из них. А затем возвестил с видом фокусника, извлекающего из шляпы кролика:

— Приходскому совету Эвердена.

Харриет пристально посмотрела на него какое-то мгновенье, а затем начала смеяться.

— Мне бы следовало сходить повидать приходского священника, как мне посоветовали в «Снопе пшеницы». Я должна была бы задать ему нужные вопросы и могла бы выяснить это за пять минут. Но знаете что? Это лучшая новость, которую я узнала за последние месяцы.

Она отодвинула свой стул и, обойдя вокруг стола, подошла к Чарли. Она обняла его за плечи и поцеловала в макушку головы.

— Спасибо, Чарли. Слушайте, давайте выпьем со мной, Джейн и Дженни. Выпьем за Бердвудский проект.

Они покорно подняли стаканы, глядя друг на друга, и повторили: «За Бердвудский проект!»

Харриет уже подсчитывала. Если Боттрилл не смог выкупить дом и землю у приходского совета, то, следовательно, некоторые или даже все члены совета должны были выступить против его планов. И если были противники одного плана, то с помощью оппозиции она смогла бы получить поддержку другого плана. Если бы это был тот план, который нужен, собственный план деревни. Если бы только ей удалось сделать так, чтобы ее планы стали их планами.

— Не хочешь ли ты услышать, как совет церковного прихода смог получить в собственность два акра лучшей земли для строительства и викторианский особняк?

— Расскажи.

Харриет могла бы разобраться в этом сама. Последняя владелица, старая дама с эксцентричными привычками в течение многих лет распродавала землю в пределах принадлежащего поместью парка, небольшими участками различным покупателям. Именно этих покупателей и их наследников усердно обрабатывал Кит Боттрилл в процессе набора участков для строительства.

Дом и уменьшившийся в размерах сад оставались в ее владении, а после ее смерти были завещаны деревне Эверден, для вечного использования общиной под контролем и управлением членов приходского совета.

— Вероятно, это большая обуза, — весело сказал Чарли.

— Все пришло в упадок, поэтому никто об этом и не упоминал. Боттрилл, вероятно, ожидает, когда это запустение приведет жителей к состоянию полной апатии. Тогда и священник, и все остальные будут просто вынуждены продать все ему. У них не будет никакой надежды сделать с этим что-нибудь полезное для блага деревни, потому что у них не будет денег.

— Деньги есть, — сказала Харриет.

За этими словами последовало короткое молчание, которое подтверждало силу ее богатства.

— Я думала, что ты хочешь жить в этом доме, — сказала наконец Джейн. — Ты же приглашала меня и Имоджин пожить там с тобой.

— Жаль, что ты не захотела. Ты сказала, что ты хочешь осуществить свои собственные планы. Я хочу восстановить этот дом, он такой красивый.

— А как насчет деревни?

— Есть какая-то альтернатива? Ведь лучше, если кто-нибудь восстановит дом, чтобы можно было в нем жить, чем будет стоять в стороне и смотреть, как его сносят, чтобы расчистить место для нового строительства, не так ли? Если я куплю дом в деревне Эверден, то взамен деревня получит новые строения на своих окраинах, что и требуется для местных нужд, включая административное здание, помещения для приходского совета и скаутской организации и всего того, в чем у них может быть необходимость. Это будет выгодно Эвердену. Всегда.

Джейн рассмеялась.

— А там будут детские ясли, центр, где могут проводить время пенсионеры? У тебя это звучит впечатляюще, но в то же время это скорее моя идея, чем твоя. Я не верю, что она может осуществиться, но я не могу неодобрительно относится к ней на бумаге, ведь верно?

— Не осуждай. Это же только план, он предлагает что-то каждому.

— Конечно, включая предпринимателя?

— Конечно, — согласилась Харриет.

Чарли протянул руку за бутылкой.

— Закончим ее? — добродушно спросил он.

Они просидели вчетвером допоздна. А затем, после того, как уехали Чарли и Дженни, гостеприимная Джейн очень обрадовалась, что Харриет согласилась остаться переночевать в свободной спальне, которую она обычно занимала и раньше, а Харриет была счастлива остаться здесь, вместо того чтобы испытывать гнетущее чувство, вызванное необходимостью вернуться в свою унылую квартиру. Она легла спать более готовая проснуться снова, чем это бывало раньше.

Деревенский зал в Эвердене располагался в квадратном шлакобетонном здании, которое стояло немного в стороне от главной улицы, позади «Снопа пшеницы», на своем собственном огороженном забором участке, заросшем травой. На доске объявлений у ворот подробно сообщалось о летней ярмарке и расписании игр местной крикетной команды, а в самом центре доски объявлений было помещено квадратное объявление — черные буквы на неярком зеленом фоне.

Там было написано: ДЕЙСТВИЯ В ЗАЩИТУ ЭВЕРДЕНА. Под заголовком стояла дата, затем шли время и приглашение на собрание общественности, которое состоится в зале деревни Эверден. Объявление Харриет было сделано на высоком профессиональном уровне. Как же сильно оно отличалось от нежно-розового объявления, которое она впервые увидела в деревенском магазине и которое напомнило ей детскую игру «принеси и покупай».

Она не посмотрела на зеленое объявление, когда проходила мимо. Оно было знакомо ей, так как на каждом углу или в каждом оживленном месте по всей деревне можно было увидеть это объявление. Она выбрала кратчайший путь по пригорку, поросшему травой, ее внимание было приковано к двери зала. Но как только она оказалась внутри, она подвергла критическому осмотру и зал, и все его оформление.

Нагроможденные в зале стулья теперь были расставлены на нужном расстоянии друг от друга свободным полукругом вокруг сцены, расположенной в противоположном конце зала. Прямые линии казались бы формальными и отпугивали. Она же хотела, чтобы жители и налогоплательщики Эвердена почувствовали, что это не ее, а их собрание.

Затем она прошла на несколько шагов вперед и переставила стулья в последнем ряду на большее расстояние друг от друга. На случай, если придет мало народу, зал должен хотя бы выглядеть как можно более заполненным, а если явится прямо толпа, то можно будет вынести стулья из склада за сценой. Стульев было меньше, чем тех людей, которых, как она надеялась, привлечет это собрание; необходимость увеличить количество мест была ей приятна.

На стенах было много зеленых объявлений, а между ними были большие крупнозернистые фотографии. Слева висели фотографии строительных участков Боттрилла, а справа — несколько законченных планов Дэвида Хоукинза и наполовину законченного строительного участка, который посетила сама Харриет. Ей нравился контраст между ними. Над сценой висело большое полотнище с написанным в одну строку призывом, которым она тоже была довольна; это придавало празднику что-то домашнее, что и требовалось, по мнению Харриет. Слова призыва: «ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ БОТТРИЛЛУ — ЭТО ДЕЙСТВИЕ ЗА ЭВЕРДЕН», были написаны от руки. Она сама придумала этот призыв и не хотела отказываться от него только потому, что Дэвид Хоукинз слегка подшучивал над ней по этому поводу.

Сидя за Столом под полотнищем, Дэвид Хоукинз и Энтони Фелл, главный архитектор, пили из банок пиво и ждали ее. Ноги Дэвида лежали на столе в нескольких дюймах от масштабного макета строительного участка «Бердвуда». Только Харриет, Дэвид и команда архитекторов знали, что он наскоро собран по частям.

Дэвид подал ей знак рукой, указывая на свою банку пива.

— Вы удовлетворены?

— Извините за опоздание, — сказала Харриет.

Она нервничала, и позволяла себе это вместо того, чтобы попытаться подавить волнение, как могла делать это когда-то. Она опоздала, потому что после того, как она вышла из коттеджа Элисон, она снова вернулась туда, чтобы сменить свой официальный костюм с широкими плечами на что-нибудь другое, более женственное. Сейчас она взглянула на часы. Собрание должно было начаться через полчаса. Если она правильно оценивала любопытство деревенских жителей, то первые посетители могут появиться уже в любую минуту.

— Не хотите ли пива? — спросил Энтони Фелл, произнося слова с подчеркнутой медлительностью.

— Нет, спасибо.

Харриет подавила в себе острое желание сказать им, чтобы они сели, как полагается, и убрали пустые банки со стола. Но это был ее собственный стиль, а не их. Она принялась переставлять стулья, а затем заняла свое место на сцене между двумя мужчинами. Они ждали, а над их головами сквозняк через открытую дверь развевал полотнище с призывом.

— А что, если никто не придет, — подумала Харриет. — Вообще никто? Что тогда?

Но они пришли почти в ту минуту, как ее охватило волнение. Они медленно входили парами и втроем, занимая сначала места подальше от сцены и перешептываясь тихими голосами, словно они были в церкви, разглядывая всех троих на сцене. Как только первые прибывшие заняли свои места, Энтони и Дэвид приняли деловой вид, усаживаясь за своими макетами с домиками величиной со спичечный коробок и крохотными пушистыми зелеными деревьями, но ни один человек из Эвердена не осмелился подняться на сцену, чтобы рассмотреть макет. Потом, попозже, решила Харриет, она должна будет каждого из них уговорить и предложить подойти и посмотреть.

Не имело значения то, что размеры строительного участка были даны наугад, что на макете сельские улочки с маленькими коттеджами были спешно заимствованы с других строительных проектов, что весь план представлял собой лишь идею вместо реальности в миниатюре.

Харриет и хотела продать именно идею. Ей хотелось, чтобы жители Эвердена восхитились ее «мыльным пузырем». И если бы они восхищались им, то она смогла бы начать работу.

Прошло полчаса, и тихое бормотание превратилось в громкий гул голосов; ранее пришедшие приветственно махали руками опоздавшим; с грохотом сдвигались вместе стулья; сидевших на сцене бесцеремонно и открыто рассматривали. Спокойно оглядывая ряды лиц в то время, как Дэвид и его партнер разговаривали тихими голосами рядом с ней, Харриет сделала вывод, что ее аудитория состоит из самых разных людей. Молодые пары сидели рядом с бизнесменами в костюмах, женщинами в серьгах и старыми дамами с «перманентом», и все они ждали, чтобы услышать то, что она пришла им сказать.

Неизвестно почему Харриет вдруг вспомнилось собрание акционеров «Пикокс», хотя и не было ни малейшего сходства. И эта мысль принесла каплю чистого приятного адреналина ей в кровь.

За головами священника, Тома Фроста и других членов приходского совета, ее друзей из «Снопа пшеницы» и еще ряда лиц, которых она не знала, Харриет увидела Элисон, сидящую в конце зала. Это было в среду вечером, и Харриет не ожидала увидеть ее, но она была рада, что Элисон пришла.

Она вспоминала вопрос, который задала Элисон, и ее предупреждение. Но сейчас ее осенило, что, делая все это, она была счастлива. В данный момент она была счастлива. Она делала то, что ей хорошо удавалось, и этого было достаточно, чтобы почувствовать удовлетворение.

Элисон подняла руку, словно она прочитала мысли Харриет, в шутливом приветствии. Тяжело ступая, одна, вошла мисс Боулли и села в дальнем конце зала. Как-то особенно отчетливо стало заметно ее сходство с каким-то млекопитающим. Харриет улыбнулась, приветствуя ее и надеясь, что ее улыбка не была окрашена разочарованием или стяжательством.

Харриет снова взглянула на свои часы. Точно в назначенное время она встала. Она нервничала, но ее волнение было частью пронизывающего всю ее душу состояния достижения вершины. Когда она поднялась на ноги, она почувствовала себя высокой и гибкой, словно она могла вытянуться и достать то, чего она когда-то не могла ухватить. Гудение и жужжание стихло, беседы закончились, наступила тишина.

Харриет просто сказала:

— Добрый вечер. Спасибо за то, что вы потрудились прийти сюда сегодня вечером. Я надеюсь, мы не задержим вас слишком долго, но я верю, что то, что вы сейчас услышите, будет важно для Эвердена и для новой общины, которая будет создана на строительном участке «Бердвуда».

Пока она говорила, она чувствовала, что они наблюдают за ее лицом. Она не улыбалась, но и не хмурилась, ее мускулы плавно и спокойно двигались под чистой зажившей кожей. Она подумала: «Они могут смотреть. Ничего страшного». Некоторые из них пришли посмотреть на «Девушку Мейзу»; это старое пошловатое имя все еще тянулось за ней. Они смотрели на имя, которое было связано с Каспаром Дженсеном; мужчины в костюмах наверняка знали либо всю историю «Пикокс», либо часть ее.

Харриет почувствовала, что ей это безразлично. Если они пришли в этот зал, потому что они прочитали о ней или видели ее фотографию в газетах, если они пришли из любопытства, то, по крайней мере, ее имя что-то значит. Они останутся послушать, а она заставит их услышать.

Пальцы Харриет раздвинулись и вытянулись, как будто она подняла их, чтобы коснуться очертаний своего лица, но она удержала их, и ладони спокойно легли на поверхность стола, за которым она стояла на сцене. В углу подбородка у нее оставалась маленькая опухоль, видимо, в результате неправильно сросшейся кости, которую можно было обнаружить только наощупь.

На ее лице уже не было видно опухолей, и глаза появились из-под желтоватой плоти. Лицо стало прежним. На нее напали, но теперь она полностью восстановилась, с этим было покончено. Она забыла о своем поражении.

Это было ее «общественное» лицо, и она надела его сегодня вечером, чтобы скрыться за ним и действовать так, как ей было удобно. Если это поможет ей заполучить «Бердвуд», то она будет благодарна ему, и если она счастлива сейчас, то это было осознание того, что этот зал принес ей чувство удовлетворения.

— Позвольте мне изложить свою идею, — сказала Харриет своим слушателям.

Она начала с описания деревни, которая в миниатюре лежала перед ней. На этот раз она подняла пальцы, чтобы прикоснуться к крышам маленьких домиков и проследить направление узких улочек. Харриет говорила о «Бердвуде» так, словно он уже существует так реально, как и сам Эверден, и она пригласила свою аудиторию совершить путешествие по нему.

— Здесь расположена зеленая деревня, — произнесла она, — а вот здесь — дома побольше для семей, а это — первые коттеджи для сдачи в аренду или для продажи.

Она ни разу не сказала:

— Здесь будет находиться…

Она описывала мастерские так, как будто там уже работают модельеры трикотажных изделий и гончары, как будто уже есть здание для проведения культурных и общественных мероприятий под крутой крышей и полным ходом осуществляется программа всей деятельности, а счастливые малыши, только начинающие ходить, играют в саду, который обнесен оградой.

Люди в зале внимали каждому ее слову.

Слушая ее, Элисон не могла не восхищаться. Необыкновенный, замечательный дар убеждения, которым обладала Харриет, был заразительным. Элисон до сих пор была в душе убеждена, что весь план «Бердвуда» был плодом фантазии Харриет, тщательно продуманным и искусно выполненным. Она не доверяла этой явной утопии так же, как и беспринципности Боттрилла, но она удержалась от комментариев.

Она предполагала, что эти планы были отдушиной для энергий Харриет после «Пикокс», она также допускала, что все это закончится ничем. Но сегодня вечером ей впервые пришло в голову, что строительный участок в «Бердвуде» может оказаться чем-то реальным, а не просто игрой воображения. Когда она впервые встретила Харриет, она была поражена ее прямодушием, искренностью, целеустремленностью и преданностью своему делу, а также безусловной решимостью заявить о своих намерениях, и о том, как воплотить их, по ее мнению, наилучшим образом. Все это делало ее роль в том интервью трудной, но интересной.

Такая решимость сегодня вечером, как по волшебству, вызвала в воображении людей деревню «Бердвуд», которая уже не витала в воздухе, а прочно стояла, созданная из кирпича и камня. Это убедило и Энтони Фелла, архитектора общины, о котором Элисон читала где-то что-то весьма лестное, приехать сюда и сидеть на сцене перед любопытными и полными подозрения жителями Эвердена. Это уже было своего рода достижением.

Элисон скрестила руки и откинулась на сантиметр на стуле, ожидая, что же будет дальше. Она вспомнила, как Харриет говорила ей, что добиться желаемого результата можно лишь тогда, когда либо полным ходом идешь прямо к цели, либо тогда, когда туда выносит удача. При мысли о том, что Харриет могло бы куда-нибудь унести, Элисон улыбнулась.

Харриет говорила еще примерно около пяти минут. Она говорила бегло и так просто, как будто обращалась к единственному слушателю, а не к полной аудитории. Закончив свое путешествие по макету, она представила Энтони и Дэвида и жестом предложила Энтони вести собрание дальше. Когда она села, наступило короткое молчание, словно аудитория была этим огорчена.

Элисон подумала: «Это было удивительно удачно».

Собрание продолжалось. Архитектор объяснил свои теории и соображения относительно новых укрупненных общин, а Дэвид кратко изложил результаты их предшествующей совместной работы, указывая на большие фотографии, висевшие на стене справа.

Люди в зале беспокойно задвигались. Стулья заскрипели, послышалось, как люди перешептывались и зевали. Но когда Харриет снова встала, наступило молчание. Мужчина, сидящий перед Элисон, наклонился вперед, чтобы лучше слышать.

Элисон была теперь уверена: «Она их покорила».

— Вы очень терпеливо выслушали наши предложения, — произнесла Харриет. — Как я уже сказала в самом начале, «Бердвуд» — это только идея. И он никогда не станет ничем иным без вашей поддержки, без вашей веры в него. Я надеюсь, что когда вы сегодня вечером придете домой, вы обсудите это. Но до того, как вы уйдете, вы должны узнать, что имеется альтернативный план. Большинство из вас уже знает об этом, потому что видели плакаты и слышали предложения и рассуждения местных жителей. Я могу сказать немножко больше о нем и его застройщике, который стоит за ним. Харриет протянула руку и указала на фотографии на противоположной стене, сверкнув при этом своим большим квадратным бриллиантом.

Элисон повернула голову вместе со всеми остальными. Она не могла сказать наверняка, но догадывалась, что Харриет нашла профессионального фотографа, очень умелого, который быстро выполнил нужную ей работу — заставил зрителей посмотреть на результаты работы фирмы «Касториа» с новой неожиданной точки зрения.

Глядя на эти фотографии, казалось, что глухие стены и шаткие заборы тесно прижаты друг к другу, а окна, которые казались слишком маленькими, чтобы пропускать свет, пристально разглядывают друг друга из-за угла через узкие полоски раскопанной, вздыбленной земли. На одной из фотографий были такие же дома с неприглядным крыльцом, похожим на гроб, и окнами, похожими на щели, протянувшиеся на всю глубину пространства, которую мог захватить объектив фотоаппарата. Казалось, что между ними не хватит места, чтобы пройти рядом двум людям.

Это был разительный контраст с пасторальной идиллией, которую предлагал Энтони Фелл.

Харриет тоже посмотрела на фотографии.

— Постройка домов с высокой плотностью для молодых богатых семей, — объявила она. — Максимальное количество подобных или почти подобных домов плотно упаковывается на строительной площадке для последующей быстрой продажи и получения максимальной прибыли на капиталовложения одинаковым или почти одинаковым семьям из среднего слоя руководящего персонала частных компаний, как правило, приезжим.

Фотограф был дорогим, но свою работу сделал отлично. Харриет прошла длинный путь от черного с белым парашютного шелка и стенда с солнечными лучами из полистирола на ее первой экспозиции на Ярмарке игрушек в Эрлз-Корт.

— Типовая застройка Кита Боттрилла. Его предложение относительно строительного участка в «Бердвуде», которое предстанет перед подкомиссией по планированию через несколько дней, будет, в сущности, таким же. Мистер Боттрилл является застройщиком. Он заинтересован исключительно в прибыли. Некоторые из вас познакомятся с его репутацией. Другим не придется.

Когда Харриет говорила, Элисон почувствовала, как у нее на затылке поднимаются волосы. Она осмотрела зал с восхищенной аудиторией, думая о том, сколько же мужчин в костюмах являются шпионами Боттрилла.

Вероятно, Харриет была осторожной, возможно, ни одно из ее заявлений не было явно клеветническим, почти наверняка большинство из них действительно были неголословны. «Ее приятель, журналист Чарли Тимбелл, должно быть, помог ей раскопать необходимые факты», — подумала Элисон. Но это был потрясающий спектакль. Ее оценка методов и достижений Боттрилла была не иначе, как беспощадной.

Элисон пришло в голову, что, хотя она никогда в жизни не встречала финансиста Харриет, она может ясно себе представить, каким он должен быть. Оба они потрясающе подходили друг к другу. Жаль, что они не могли продолжать вместе. Наблюдая за ней сейчас, когда она овладела залом, Элисон была убеждена, что противодействовать Робину Лендуиту, вызвать его вражду, было одной из редких ошибок Харриет, как в личных, так и в профессиональных отношениях.

— Итак, я прошу вас, — спокойно заключила Харриет, — обдумать, позволите ли вы этому человеку построить свой вариант деревни на этой зеленой и прекрасной земле рядом с Эверденом? — Это был, пожалуй, ее единственный дешевый театральный жест, но Элисон подумала, что и он был продуманным и своевременным.

Снова наступила тишина, а потом раздались бурные аплодисменты.

Именно Энтони Фелл поднял, наконец, руку.

— Если есть какие-либо особые вопросы, мы были бы рады ответить на них. Прямо сейчас или после собрания в индивидуальном порядке. И макет находится здесь для того, чтобы каждый, кому захочется, мог изучить его более внимательно.

Его рука очень выразительно задержалась над узкими дорожками между живыми изгородями, над садами и группами маленьких, покрытых корой искусственных деревьев.

Поднялся какой-то мужчина. Харриет узнала Рона, одного из метателей стрел из «Снопа пшеницы». Он почувствовал себя неловко, когда оказался на ногах перед таким большим количеством людей, и быстро заговорил.

— Весь вопрос заключается в том, что от нас ожидается и что мы должны делать? Фотографии, макеты, идеи — все это замечательно, и я не думаю, что найдется хоть одна душа в Эвердене, которая захочет выбрать вот тот другой проект, чтобы построить там свои дорогие дома. Я имею в виду нас, простых жителей деревни, а не членов совета или кого-то другого вроде них.

Он достаточно пришел в себя для того, чтобы бросить взгляд через зал в ту сторону, где сидело большинство членов приходского совета. Харриет могла лишь догадываться о неуловимых подводных течениях в деревенской политике и надеяться, что они пойдут скорее вместе с ней, чем против нее.

— Это не в наших руках, верно? Кто бы ни выиграл, нам следует принять это, как должное.

Харриет приветливо улыбнулась ему.

— Вы можете помочь нам выиграть, если вы решили, что предпочитаете этот вариант тому.

Бриллиант на ее правой руке снова коротко сверкнул, когда она указала на фотографии.

— Вы можете написать в комитет по планированию. Напишите вашему члену парламента. Включитесь в работу ассоциации жителей Эвердена. Распространяйте материалы «Действия в защиту Эвердена». Есть множество вещей, которые вы можете сделать, если вы действительно хотите помочь нам.

«Именно энтузиазм и несомненное дружелюбие голоса Харриет подействовали на них сильнее, чем то, что она сказала», — подумала Элисон. В зале снова послышался гул голосов, тихое жужжание исходило от рядов стульев, в нем звучали интерес и решимость.

Когда Рон сел, он выглядел самодовольным. Со своей удобной позиции Элисон могла видеть затылки кивающих голов. Завтра письма к властям начнут опускаться в почтовый ящик на наружной стене деревенского магазина.

Последовал еще ряд вопросов, касающихся транспортных проблем и улучшения сферы обслуживания, а также того, будут ли местные жители иметь преимущества при покупке домов. Дэвид и Энтони отвечали им доброжелательно и терпеливо. Элисон заметила, что уровень интереса к специальным вопросам был невысок. Собрание усвоило в общих чертах план Харриет, и именно это занимало всех сейчас.

Затем поднялась женщина, которую Элисон не знала. Она была одета в темно-синий джемпер, несколько напоминающий морскую форму, и полосатую рубашку с отложным воротником. Элисон догадалась, что она была жительницей с окраины Эвердена, из одного из больших домов за пределами деревни с теннисными кортами в уединенных садах и новыми оранжереями, верхушки которых были едва заметны с узкой дороги между живыми изгородями. Ее муж, возможно, работал в Лондоне.

— Есть один само собой напрашивающийся вопрос, который никто не задал. — Ее голос подтвердил догадку Элисон.

Харриет любезно посмотрела ей в лицо.

— Как в каждом плане предполагается, если это вообще предполагается, поступить с самим бердвудским домом?

Харриет ожидала услышать такой вопрос и подготовилась к нему. Возможно, женщина в полосатой рубашке совершала прогулки мимо «Бердвуда» и рискнула, как и сама Харриет это сделала, подойти к дому по подъездной аллее, возможно, фантазировала, как можно было бы продать удобный старый дом приходского священника и восстановить эту полуразвалину, вернув ей викторианско-готическую славу, на зависть всем соседям. Может быть, она была настоящим консерватором, может быть, просто любопытной.

Харриет сглотнула. С тех пор, как она вошла внутрь облицованного изразцом холла вместе с Элисон и при свете электрического фонаря взглянула наверх, на богато украшенную галерею, «Бердвуд» стал предметом ее мечты. Она защищала его, хотя у нее было на это не больше прав, чем у женщины в полосатой рубашке.

— Я не могу вам сказать, что представляет собой план компании «Касториа». Они не присылают мне бесплатной информации… — Тотчас в зале раздался вежливый смешок. — Так что я могу только догадываться. Но если судить по их прошлым действиям, то я могу представить себе, что если бы они были в состоянии купить дом и землю, на которой он стоит… — Харриет не смотрела на членов совета. Вместо этого она глаз не спускала с той, которая задала вопрос, — они бы без колебаний и сомнений снесли бы это здание и втиснули бы на этот участок столько новых домов, сколько смогли бы. Это, конечно, только мои предположения.

— А как насчет вашего собственного плана?

Харриет снова почувствовала легкую пульсацию в подбородке, в том месте, где был перелом. Она подавила желание потереть это место.

— Дом был бы спасен. Он был бы полностью отреставрирован со всей тщательностью.

— Как частный дом?

— Он так и был задуман с самого начала. Мистер Ферроу построил его, как дом для своей семьи, которая и занимала его с тех пор, за исключением последних нескольких лет, когда он, к сожалению, пустовал.

— Но дом был завещан Эвердену, чтобы деревня его использовала, не так ли?

Муж этой женщины, полный мужчина в очках, сидел рядом с ней. Он поднял на нее глаза. Харриет не могла точно сказать, то ли он хотел подбодрить свою жену, то ли подать ей знак, чтобы она села и дала бы возможность кому-нибудь другому задавать каверзные вопросы.

— Это так. Но разрушающиеся старые дома дорого реставрировать, а затем содержать в исправном состоянии, как вы знаете, в чем я уверена. В завещании нет такого условия. Это сложный вопрос. Я думаю, что у меня нет права делать критические замечания по этому поводу.

Харриет позволила себе слегка отвести глаза в сторону.

Женщина упорствовала.

— Не намерены ли вы купить «Бердвуд» под прикрытием вашего плана нового строительства и реставрировать его, как частный дом для своего собственного использования или для перепродажи с целью получения прибыли?

Харриет уже сделала свое предложение совету церковного прихода. Это предложение было выражено в форме щедрой суммы наличных. Однако, сделав это, она дала понять с утонченной деликатностью, тактом и предельной сдержанностью, что дальнейшее развитие плана «Бердвуд» зависит от возможности приобретения ею дома и сада на правах свободного землевладельца. Она оставила их, чтобы они обдумали ее предложения.

И поэтому Харриет сейчас улыбнулась женщине. Элисон отметила, что эта улыбка была шедевром дружеского сожаления. Харриет сказала:

— Имеется единственный потенциальный покупатель «Бердвуда». Если дом будет продан, то он будет с любовью полностью тщательно отреставрирован и будут использованы все имеющиеся в распоряжении средства, а сам дом будет занимать, как это и всегда было, надежный, достойный доверия и ответственный владелец. Дом больше никогда не будет выставлен на продажу.

Собрание поддерживало Харриет. Послышались несколько возгласов одобрения, шум от нетерпеливо передвигаемых стульев и шарканье ног.

— Я думаю, что мне больше нечего сказать вам, — закончила Харриет с таким видом, что все решено.

Женщина села, но ее муж, сидевший рядом с ней, поднялся со своего места. Он водрузил на переносицу очки и осмотрел зал.

— Мы услышали о достоинствах одного проекта и о недостатках другого, — нараспев произнес он. — Мой вопрос очень простой. Не для людей, которые заняли сцену, а для тех, кто в зале, то есть для жителей и друзей Эвердена. Разве не потому мы живем в Эвердене, что любим его сельскую красоту? Участок «Бердвуд» — прекрасное место в нашей округе. Почему тут вообще кому-то надо что-то строить?

Послышались ропот, недовольные голоса.

С противоположной стороны комнаты еще один человек в костюме, который прослушал всю дискуссию, сидя со сложенными руками, встал и воскликнул, взмахнув руками:

— Я это полностью поддерживаю. Характерная деревенская особенность Эвердена должна быть сохранена любой ценой.

Как будто после того, как прозвучал какой-то секретный пароль, жители окрестностей Эвердена, разбросанные по залу, вдруг сразу показали себя. Один за другим хорошо поставленные голоса кричали и против Боттрилла, и против Харриет.

Рядом с собой Харриет мельком заметила, как Энтони Фелл прикрыл рукой нижнюю половину своего лица, чтобы дать выход взрыву гнева.

Жители окраин закупили свои сельские идилии, свои большие дома, скрытые за густыми живыми изгородями, и они пришли, чтобы защитить свои спокойные уголки от всех, кто мог бы попытаться втиснуться в них. Они принимали меры против предложения Харриет, а теперь собирались уничтожить ее.

«Слишком уверенно, слишком скоро», — подумала Элисон. Перед ней вскочил мужчина. Она узнала Джеффа, родившегося в доме, который стоял на главной улице Эвердена и в котором он все еще жил. Его рев перекрыл громкие голоса:

— Наша деревня? Чья эта чертова деревня, как вы сказали?

Что вы делаете для этой деревни, кроме того, что в восемь утра вы выметаетесь из нее, а в восемь вечера тащитесь назад. Вы даже фунта сахара не купите в магазине, разве не так? И не говорите мне о дорогой и прекрасной общине, приятели.

Последовал еще один вал криков, но длинноволосая девушка из «Снопа пшеницы» выкрикнула громче всех:

— Нам нужны дома. Нам нужны дома, которые мы можем себе позволить, а не такие, как у вас. Нам нужна эта новая деревня, и мы получим ее. Это тот стимул, который нужен всем нам.

Еще большее количество людей вскочило на ноги. Деревенский зал превратился в море злых лиц и размахивающих рук. Элисон почувствовала нарастающий прилив скрытой враждебности между вновь приехавшими в деревню и местными. Настроение собрания в долю секунды качнулось от доброжелательного к воинственному, и Элисон тотчас увидела, что гнев не только захватил обе фракции, но и направился на Харриет, Дэвида и Энтони, сидевших на сцене. Она следила за Харриет, чтобы увидеть, как она поступит.

Харриет встала, опираясь о стол, стоявший перед ней, суставами пальцев сжатых кулаков. Одно мгновенье она простояла молча, наблюдая за лицами и вслушиваясь. Внезапный взрыв глубинного возмущения пугал, но что-то в этой жестокости привлекало Харриет. До этой минуты собрание проходило слишком гладко, и не было в нем ничего такого, что хоть кто-нибудь мог запомнить. Теперь же все присутствующие будут вспоминать этот момент, и у каждого из них будет свое мнение. Харриет знала, что ей необходимо завоевать эти мнения.

Она подняла голову.

— Это хороший вопрос. Почему нужно вообще что-то строить? — Ее голос был отчетливо слышен и увлекал за собой. Лица обернулись к ней, и шум уменьшился.

«Скажи им, — убеждала сама себя Харриет. Если она и научилась чему-нибудь от «Мейзу» и «Пикокс», так это выходить из затруднительных положений и превращать невыгодное положение в благоприятное, вред и ущерб в преимущество, утрату в пользу. В ее голове послышались такие звуки, как будто скатываются и щелкают цветные шарики.

— Да послушайте же меня, и я скажу вам, почему, — выкрикнула Харриет.

Она не стала пытаться убеждать жителей окрестностей, что было бы социально выгодным для Эвердена приобрести всю общину с построенными в традиционном стиле домами, которые им по средствам.

Вместо этого, на языке Сити, привычном для нее и мужчин в костюмах, она дала понять, что если ни «Касториа», ни ее собственная компания не получат строительного участка, то, наверняка, его получит другой застройщик. Судьба «Бердвуда» предрешена и, в конце концов, он уступит место новому строительству.

— Больше не стоит вопрос: стоит ли строить, а встает другой: какой план застройки вы предпочли бы.

В поддержку этого разнесся гул, но он не заглушил голоса оппозиции.

— Вовсе нет, — выкрикнул мужчина в очках. — Новая застройка отнюдь не является неизбежной. Почему бы нам не спросить мисс Боулли? Мисс Боулли не хочет этого, не так ли?

Все собрание повернулось, все вытянули шеи вперед, чтобы лучше разглядеть ее. В ответ мисс Боулли нахмурилась и сердито посмотрела. Но затем, все еще хмурясь, она поднялась на ноги и, тяжело ступая, пошла вперед в своих вечных высоких сапогах. Она не поднялась по двум ступенькам на сцену, а остановилась перед ней, такая маленькая конусообразная фигурка.

Харриет пристально и холодно посмотрела на ее желтовато-коричневый вязаный берет. Теперь станет общеизвестным, что ей не удалось купить ключевого клина земли. Теперь Боттрилл услышит, что ее единственное оружие — это честолюбивая, пустая болтовня и привлекательные планы.

Ей казалось, что пульс в челюсти был, как кузнечный молот.

Мисс Боулли ткнула пальцем на большие фотографии.

— Некоторым людям, которые разглядывают эти вещи, это могло бы показаться пристрастным изображением. Вы могли бы подумать, что это нечестное представление человеческой работы, те из вас, которые любят размышлять, глядя на ловкие фотографии, которые искривляют и сжимают все вокруг так же, как и эти.

Харриет не осмеливалась взглянуть ни в одну сторону — ни на Дэвида или Энтони, ни на женщину в полосатой рубашке или на ряды лиц, которые теперь всматривались в мисс Боулли, а не в нее. Она остановила свой взгляд на макушке головы Элисон в конце зала и ждала, что произойдет.

— Ну, я могу сказать вам кое-что даром. Я встречала некоторых молодых людей, которые работали для него. — Ее палец снова ткнул на фотографии Боттрилла. — Мне они не понравились. Все были милые, пока им было кое-что нужно, а когда они поняли, что они этого не получат, то они сразу же стали отвратительными. Они даже не побоялись угрожать мне тем, что может случиться, если я не буду сговорчивой и не продам им своей собственности. Шум, большие грузовики, рабочие, а потом вообще никто не захочет купить мой дом.

Мисс Боулли многозначительно захихикала. Харриет сидела неподвижно, боясь пошевелиться.

— Я бы не продала таким и фунта ежевики из своей живой изгороди. — И она снова ткнула пальцем на фотографии.

Раздался приглушенный смех. Мисс Боулли даже не улыбнулась. Она обернулась и указала на Харриет, сидевшую позади нее.

— А потом пришла вот эта. Она не предлагала соглашения, написанного причудливыми словами. Она была готова выложить деньги; никаких условий, никаких обещаний купить когда-нибудь, если окажется, что это ей подойдет. Возможно, она была не лучше, чем все остальные, но она сделала мне честное предложение, а у меня есть нюх на такие вещи. Я бы сказала, что она честная, раз уж вы спрашиваете, что я думаю.

Мисс Боулли поискала глазами пару жителей окрестностей и остановила на них неодобрительный взгляд.

— И поскольку вы выбрали меня и мое мнение для публичного обсуждения, я скажу вам, что я слушала то, что говорилось сегодня вечером. И я скажу — она права. На том участке земли будут дома, хотите этого вы и ваши шикарные друзья или нет.

Раздался гром аплодисментов. Мисс Боулли шла по залу к выходной двери, а хлопки следовали за ней. Харриет хотелось уронить голову на руки. Но ее руки дрожали, и она прямо держала голову.

— Благодарю вас, мисс Боулли, — произнесла Харриет ей вслед.

Она не могла бы отрежиссировать этот момент лучше, даже если бы она спланировала и отрепетировала его. «Я не заслужила этого, — говорила про себя Харриет, — но я благодарна ей за это».

Тогда она подумала о Саймоне в его доме и об игре, которую она взяла.

Она почувствовала, как рука Дэвида Хоукинза сжала ее руку. Люди покинули свои стулья и устремились на сцену. Лица склонились над макетом.

— С вами все в порядке? — спросил ее Дэвид.

— Да. Да, со мной все в порядке. Я… не ожидала этого от мисс Боулли.

— У вас везде поклонники, — сухо заметил Дэвид.

Затем были вопросы, на которые нужно было ответить. Палец Энтони снова и снова обводил контуры деревни, и над макетом склонялись головы.

Молодые пары подходили к Харриет, они хотели записать свои имена в список первых домов.

— Это слишком рано, — объясняла им Харриет. — Еще нет никакого списка. Нет строительной площадки. Это только начало. — Она сделала жест, рисуя в воздухе кирпичи и раствор и стараясь соединить их. — Ничего не продвинется дальше, если мистер Боттрилл получит разрешение, если комитет по планированию графства откажется признать документы, представленные нами.

— Мы им напишем, — сказала девушка. — Мы сделаем все, что вы нам скажете. Пожалуйста, запишите куда-нибудь наши имена, хорошо? У меня и Кита нет другой возможности получить собственный дом здесь поблизости.

Харриет узнала их имена и записала на странице своей записной книжки. В толпе она увидела Элисон, которая, кажется, кивала в знак одобрения. Вопросы длились более часа. Наконец как-то вдруг выскользнули последние люди, и зал опустел. Осталась только Элисон, сидящая в первом ряду, вытянув перед собой ноги.

«Что же теперь? — подумала Харриет. — И что все это нам даст? Какую пользу мы извлечем из всего этого?»

Затем снова с шумом распахнулись двери, и снова, как злой дух, появилась мисс Боулли. Под взглядами всех четырех она пересекла зал и остановилась прямо перед Харриет.

Харриет взяла инициативу в свои руки и заговорила первая.

— Вы пришли, чтобы сказать мне, что вы готовы к продаже, мисс Боулли?

— Хорошо, — ответила мисс Боулли, милостивая до конца.

Это были короткие переговоры и обмен обещаниями. Когда Энтони вежливо проводил старую даму до дверей, Харриет, совершенно обессиленная, опустилась в кресло. А Дэвид хлопнул рукой по столу, стоявшему на сцене, и издал победный клич.

— Я думаю, что мисс Боулли вручила нам сделку, — сказал Энтони.

Харриет уютно устроилась в своем кресле. Она была приятно удивлена, увидев восхищенное выражение на трех лицах. Спектакль был окончен, адреналин постепенно исчезал. Даже от мисс Боулли разве они не получили достаточно?

Они вернутся к нам? — спросила она. — Как вы думаете, вернутся?

Элисон ответила:

— Послушайте. Я поверила в «Бердвуд», словно он уже находится там. У меня было такое чувство, что я могу ходить по улицам и восхищаться домами, что я могу прикоснуться к этим прекрасным кирпичным стенам… — Она взглянула на Дэвида, и это был такой взгляд, что Харриет даже при всей своей усталости не могла не расценить его иначе, как кокетливый. — И даже рвать цветы в этих чертовых садах. И все в этой комнате верили в это тоже. Они представили себе это, и им понравилось. Вы могли бы собрать, по крайней мере, первый взнос на паре улиц, застроенных домами, если бы только попросили у них. Сама я, по-видимому, рассталась бы с деньгами, но я не нуждаюсь в коттедже с двумя спальнями в подлинно кентском стиле. У меня, как и у мисс Боулли, хорошее чутье на такие вещи. «Бердвуд» принесет вам богатство. Ваше второе богатство, конечно.

Харриет понимала, что Элисон шутит, но в том, что она сказала, была доля истины.

Она напомнила им:

— Впереди еще долгий путь.

Но она обнаружила, что ее настроение снова улучшается. Эйфория заразительна, и у нее есть мисс Боулли. Мисс Боулли — это то, что ей даже больше нужно, чем доброжелательность Эвердена.

Сегодня вечером мы далеко продвинулись, — сказал Энтони.

Все улыбнулись, с изумлением признавая это.

— Так давайте пойдем и выпьем за это. Вернемся в коттедж, — пригласила Элисон.

Они собрали плакаты, большие фотографии и полотнище с призывом «ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ БОТТРИЛЛУ — ЭТО ДЕЙСТВИЕ ЗА ЭВЕРДЕН», снова составили стулья, чтобы оставить зал подготовленным к следующему утру для группы детского сада, как и было договорено с комитетом. Последнюю работу в этот вечер выполнил Дэвид, который вытащил из-под сцены набор сложенных щитов, из которых снова собрал детский домик.

Затем они вернулись в коттедж Элисон и пили виски, и по мере того, как опустошалась бутылка, они становились все более шумными и все охотнее смеялись. Элисон заметила, что Дэвид Хоукинз точно оценивал степень ее привлекательности для него. Она также заметила, что он видел только Харриет. Немного погодя она встала, и когда она отвернулась от компании, уголки ее рта собрались, губы сжались, и от этого она стала выглядеть более старой и разочарованной. Тогда она открыла буфет и вынула вторую бутылку виски. Она налила себе еще порцию и, когда села, уже снова смеялась.

Белый фургон с надписью «Оформление интерьеров для всех случаев жизни» все еще стоял перед домом, и хотя ноябрьский вечер был пасмурным и холодным, двойные двери были открыты, позволяя ночной сырости просачиваться внутрь и образовывать на старых плитках крошечные капельки влаги.

Один из работников вошел в дом, неся в руках картонные коробки, полные стаканов. Он прошел через коридор по направлению к кухне в задней части дома, где готовилось угощение для двухсот пятидесяти человек.

Харриет перегнулась через гладкие деревянные перила галереи и смотрела вниз, переводя глаза со звездочек на ромбы и восьмиугольники, образованные кафельными плитками. Порывы ветра заносили мокрые листья, которые оставались на полу и казались дефектами правильного геометрического рисунка. «Это не имеет значения», — лениво подумала Харриет. Это соответствует поводу для торжества.

Она выпрямилась и медленно пошла вниз по широким ступенькам. Ее пальцы бежали вниз по перилам из красного дерева, повторяя их плавные изгибы. С резьбы пыль была стерта, но не слишком тщательно, и она почувствовала кончиками пальцев слабый налет пыли. Голые доски ступенек были подметены, но на них остались частицы песка, которые поскрипывали под подошвами ее туфель.

Очевидность того, что медленное увядание «Бердвуда» едва ли было приостановлено, не расстраивала ее. Она давала ей осознание того, что еще предстоит сделать. Она это сделает, она может это сделать сейчас, когда этот дом стал ее домом. Крыша вновь станет исправной и не протекающей, ни дождь, ни ветер не будут иметь никакого значения, а под крышей настоящее красное дерево, стекло, кафель и мрамор засверкают вновь.

«Мое». — Харриет посмотрела вверх на тусклое пространство над ее головой. Три или четыре спальни второго этажа были наспех убраны к этому вечеру, и огни сверкали в них, как будто там уже кто-то жил. Мой прекрасный дом. Она была горда обладанием этого дома, как когда-то она гордилась «Пикокс».

— Извините. Ребята держат двери чересчур широко открытыми, — веселая и энергичная девушка в белом переднике, занимающаяся организацией приема, прошла через коридор и широко улыбнулась Харриет, стоящей в начале лестницы. — Черт возьми, вы прекрасно выглядите.

Харриет уже оделась для вечера. Она внимательно изучила свое новое отражение в незнакомом платье из зеленого бархата в помутневшем пятнистом зеркале в одной из спален. Платье, казалось, соответствует дому.

— Спасибо. Не волнуйтесь о двери. Я ее прикрою.

Она прошла через коридор и выскользнула на крыльцо, захлопнув за собой огромные двери. Сквозь кованое железо виднелось небо. За рваными облаками слабо проглядывала луна.

Харриет уже не боялась темноты. Она вновь находила успокоение под ее защитой. Она медленно шла по покалывающей траве, слушая скрип огромных деревьев, окружающих дом. Голые ветви раскачивались и шумели от ветра.

Вдали от дома и деревьев в дальнем конце бердвудской земли, принадлежащей теперь ей, Харриет увидела еще один припаркованный фургон. Лучи света метались по траве, на мгновения делая ее зеленой. Несколько человек сидели, готовые начать фейерверк.

Харриет держалась на расстоянии от этих далеких дуг света. Она подошла к кустам и несколько секунд постояла под защитой их зеленой листвы, вдыхая кисловатый запах недавнего дождя. По всему первому этажу дома горел свет, он сверкал в тех окнах, с которых двое рабочих Дэвида Хоукинза сняли щиты с черными каракулями. «Бердвуд» вновь возвращался к жизни.

Харриет не знала, сколько она простояла, глядя на дом. Она только почувствовала, что влага просачивается в ее туфли, а бархатное платье не защищает от холода. Она пошла назад по траве под поломанное крыльцо.

Двойные двери были открыты настежь, демонстрируя драгоценные краски и яркий свет внутри. Ощущался запах приготавливаемого угощения и слышался смех. Харриет вновь вошла в дом, оставив двери открытыми, как бы приглашающими войти.

Она ходила из комнаты в комнату, глядя на то, что было сделано.

Это не был большой прием для коллег и друзей, который она когда-то мечтала дать. Это был прием для Эвердена, и предвкушение его было ей приятно. Работники фирмы «Оформление интерьеров для всех случаев жизни» вместе со строителями и уборщицами хорошо сделали свое дело. Дом был наполовину заброшен, в нем не было мебели, но театральную сцену в нем соорудили. Большие пустые комнаты были плохо освещены, и поэтому освещение усилили с помощью дров, горящих в открытых очагах и сотен свечей, установленных в канделябрах.

Дизайнеры взяли большие куски белой ткани и обработали их гипсом, а затем развесили их, чтобы образовались волны и складки. В результате получились сломанные мраморные колонны и разрушенные классические балюстрады, которые расставили по комнатам, создав, таким образом, затемненные ниши и гроты.

Колонны обвили гирляндами плюща и белой омелы, огромные ветки пихты положили на мраморные каминные доски и закрепили над дверями, чтобы они излучали свою торжественность и распространяли рождественский запах в тепле комнат.

В гипсовых нишах расставили простые скамейки и складные стулья. В самой большой комнате была подготовлена танцевальная площадка, в ней будет играть оркестр. В другой комнате расставили круглые столы под белыми скатертями, готовые к ужину.

Харриет одобрила все, что она видела. Огонь в очагах и пламя свечей, отбрасывая колеблющиеся тени на временные колонны и на сложную лепку потолка, сверкал на глянцевых завитках плюща. Старый дом за одну ночь был превращен в полуготическую, полупасторальную фантазию. Скоро придут люди. Если Харриет приобрела «Бердвуд» одной рукой, то сегодня вечером она старалась другой рукой вернуть его назад.

Большие белые приглашения с глубоким тиснением были отпечатаны для стольких местных жителей, сколько, по ее мнению, смогут вместить эти комнаты.

Прибудут члены приходского совета с женами и мужьями, постоянные посетители «Снопа пшеницы», священник и церковный староста с семейством, обитатели больших домов с оранжереями в окрестностях. Придут местные фермеры с женами и крупный землевладелец, обладатели мелких клочков земли, заключившие соглашения с Китом Боттриллом. В полном составе прибудут женский институт, лига молодых консерваторов и клуб пенсионеров. Пришла даже мисс Боулли.

«Они прибудут, — подумала Харриет, — поглазеть на комнаты, потолкаться друг с другом и еще раз посмотреть на «Девушку Мейзу», если еще вдоволь на нее не насмотрелись. Одна ее часть хотела с гордостью поразить их всех сегодня вечером великолепием дома. А другая ее часть, лучшая часть, хотела, чтобы они увидели, что «Бердвуд» все еще здесь, и чтобы они убедились в том, что он все еще принадлежит Эвердену.

Харриет бродила между сломанными колоннами, когда услышала шум за своей спиной. Она обернулась и увидела Элисон.

— Как вам нравится? — она широко развела руками.

Она гордилась этим возрождением, даже если оно продлится всего одну ночь.

Элисон посмотрела на гирлянды из плюща, ярко горящие свечи и темные, тяжелые ветки пихты.

— Как я и говорила. Когда вы делаете что-то, вы отдаете этому все свое внимание. Никаких полумер. Это выглядит изумительно.

— Я нервничаю, — призналась Харриет. — Как вы думаете, они придут? Им понравится?

— Придут ли они? Ни о чем другом в Эвердене не говорят уже несколько недель. Когда я проходила сегодня через деревню, всеобщее возбуждение было очевидным. Но я не могу предсказать, что будет представлять интерес для клуба пенсионеров. Возможно, то, что кто-то обнаружит Тома Фроста вместе с женой священника в гипсовой пещере.

Они рассмеялись, но Элисон подумала, что при всех способностях Харриет была в ней неуверенность, которая делала ее странно уязвимой. Возможно, это было результатом сочетания хрупкости с пламенной энергией, что делало ее привлекательной в глазах мужчин.

Элисон видела глаза, которые следовали за ней, но она не предполагала, что восхищение компенсировалось ранимостью Харриет, которая и вызывала его. «Для предпринимателя, — подумала Элисон, — было бы лучше иметь слоновью шкуру».

— Пойдемте посмотрим остальное, — пригласила Харриет.

Они обошли дом, проходя через комнаты, ожидающие гостей, в которых официанты и официантки подготавливали свои рабочие места, и проникли на кухни, где за черными дверями был разбит парусиновый лагерь. Здесь, как часы работало, по-видимому, несколько десятков человек.

Харриет казалась Элисон одинокой среди всего этого на скорую руку собранного обваливающегося великолепия в ее большом доме. Они вернулись в коридор и остановились перед широкими ступеньками. Харриет смотрела в темноту.

— Они скоро будут здесь, — прошептала она.

Неожиданно она повернулась к Элисон. С какой-то неловкостью она взяла ее за руку.

— Это благодаря вам я нахожусь здесь, — сказала она, — потому что вы были так великодушны и пригласили к себе, едва зная меня. Я хочу поблагодарить вас.

Элисон была тронута. Все впечатления, которые возникали в ней, когда они обходили дом, слились сейчас воедино. Харриет была сильной, очень богатой и деловой, но она нуждалась в друзьях. Это было настолько очевидно, что Элисон рассердилась на себя, хотя она и гордилась своей проницательностью, за то, что не определила для себя этого раньше. Она была обманута внешним видом, как и все остальные.

— Я рада, что сделала это, — сказала она. — Хотя нет нужды благодарить меня за что-то. Я ни за что на свете не пропустила бы сегодняшний вечер. — Она на секунду задержала руку Харриет, а потом отпустила ее.

— Посмотрите, — сказала Элисон.

Она указала на открытые двери. Свет автомобильных фар завернул в ворота «Бердвуда».

Харриет прижала руки к юбке своего зеленого бархатного платья и выпрямилась. Они шли непрерывным потоком.

Тут были столпы деревенского общества, женщины в своих лучших платьях и шерстяных кофтах, как будто они не могли поверить, что в заброшенном доме будет достаточно тепло, и мужчины в плохо сидящих костюмах. Тут были жительницы окрестностей, одетые по последней моде сезона и их мужья в вечерних костюмах, фермеры с женами, пенсионеры и молодые люди, пришедшие большими группами, с шумной и нервной показной смелостью.

Харриет пожала каждую руку и радушно приветствовала каждого прибывшего в «Бердвуд».

Люди растекались по комнатам, разговаривая сначала шепотом и скептически оглядывая театрализованное оформление и слегка подталкивая друг друга, но они сметали бокалы шампанского с серебряных подносов, разносимых молодыми официантами, и громкость разговоров и смеха усиливалась, пока не заполнила все комнаты и не заглушила тихой музыки, исполняемой оркестром.

Приехали Дэвид и Энтони Фелл, привезя с собой двойной контингент своего персонала, и мускулистые, загорелые молодые люди и одетые в черные костюмы архитекторы растворились среди кардиганов и тафты жительниц окрестностей. Харриет, волновавшаяся, что может оказаться слишком большое количество пожилых женщин, увидела, что ее беспокойство было не обоснованным. Энтони Фелл атаковал мисс Боулли и подавал ей в руку второй бокал шампанского. Кто-то коснулся плеча Харриет, она повернулась и увидела возле себя Дэвида.

— Все выглядит очень эффектно. Это как раз то, что убедит их — при желании все может быть сделано.

Она подняла на него глаза. Он не убрал руки.

— Все будет успешно?

— Все уже успешно.

Харриет стремительно перевела глаза с него на окружающую толпу.

— Общайтесь, общайтесь, — попросила она его.

— Я знаю, что делать, — ответил Дэвид.

Он полуулыбнулся ей и направился в толпу. Харриет почувствовала, что следит за ним глазами. Она позволила себя взять бокал шампанского с проплывающего мимо подноса.

Появились и собственные друзья Харриет — Дженни, Чарли, Джейн и с ними Карен. Джейн стояла в большой комнате с колоннами, обвитыми плющем.

Свет свечей струился через ее слегка вьющиеся волосы, создавая нимб вокруг ее головы, когда она рассматривала людей, официантов и музыкантов, снующих под великолепным лепным потолком.

— Господи, — выдохнула она.

— Спасибо, что приехала, — приветливо сказала Харриет.

— Хозяйка поместья приказывает, а мы можем только повиноваться.

— Не нужно так говорить.

Джейн повернулась к ней.

— Я только пошутила.

— Я знаю, но все равно не нужно.

Чарли встал между ними и взял Харриет за руку.

— Покажи мне все, — скомандовал он.

Они пошли между группами болтающих людей, и Харриет энергично показывала построенные за ночь декораций и описывала те работы, которые будут сделаны, которые должны быть сделаны для того, чтобы привести дом в порядок.

— Ты, действительно, любишь этот дом, не так ли? — спросил Чарли.

— Да. Я никогда до этого не чувствовала, что у меня есть дом. Чарли, мне нужно идти и разговаривать с людьми.

Он отпустил ее, весело наблюдая за тем, как она ринулась выполнять свои обязанности.

Харриет ходила по комнатам, разговаривала и смеялась, пожимала руки и представляла одних гостей другим. Отдельные группы стали медленно распадаться и соединяться. Прием развивался под действием своей собственной движущей силы. Харриет выпила еще один бокал шампанского и развеселилась.

Среди личных гостей Харриет здесь были Кэт и Кен. Последний, естественно, потянулся к компании строителей, Кэт примкнула к группам эверденских дам, а Харриет наблюдала за ней краем глаза. После двух бокалов бледная кожа Кэт покрылась румянцем, она ожила и, доверчиво опираясь своей рукой на руку Карен, смеялась над чем-то, что говорил ей Энтони Фелл.

Когда народ начал медленно дефилировать в сторону комнат с накрытыми для ужина круглыми столами, Харриет обнаружила, что она сидит на садовой скамейке рядом с Кэт в одном из гипсовых гротов.

— У тебя все в порядке, дорогая? — спросила Кэт, как она почти всегда делала.

— Да, мама. У меня все в порядке.

— Это очень большой прием. Не то, что я ожидала. Совсем не то.

— А что же ты ожидала?

Когда Кэт рассмеялась своим каким-то оправдывающимся смехом, Харриет вспомнила молодую девушку, которую она однажды мельком рассмотрела за лицом матери. Сейчас она снова увидела эту девушку.

— Что-то больше всего напоминающее деревенские именины. Остывшие пироги, кипятильники для чая и мокрая трава. Мне следовало бы, конечно, догадаться, что это будет, поскольку ты организовывала все это.

Она посмотрела через всю комнату на горящий очаг. Выражение ее лица представляло собой смесь гордости и страха.

— Это, должно быть, стоит огромных денег, — пробормотала она.

Сейчас Харриет увидела тревогу, которая привычно лежала на лице ее матери.

— Все в порядке, — успокоила она ее. — Это важно, а цена не имеет значения.

Кэт выпрямилась, как будто решила сделать признание.

— Я никогда не говорила, что сожалею. Я была неправа, Харриет, но я делала это, потому что считала, что это правильно.

— Я знаю, — Харриет не собиралась говорить, что все было правильно, давая еще одно утешение, потому что его не было. Вместе с Кэт она смогла бы спасти «Пикокс» от Робина Лендуита. — Я знаю, почему ты это сделала.

Кэт кивнула. Они увидели Кена. У него было красное лицо, он лучился удовольствием и манил их к себе, стоя в проеме двери.

— Здесь ваш папа. Он умирает с голода. Он хочет, чтобы вы пошли с ним ужинать.

— Вы идите. Я приду, когда обойду всех остальных.

Она поцеловала мать в щеку и посмотрела, как она уходила, более высокая, чем обычно, благодаря нарядным туфлям на высоких каблуках.

«Не мой папа», — подумала она. И она знала, что хотя они и не говорили о Саймоне, это не означало, что они забыли о нем. Харриет с жалостью вспоминала о нем каждый день.

Она покинула свое убежище в гроте и пошла искать тех своих гостей, которых надо было проводить к столу. Харриет под руку с Энтони Феллом последними вошли в комнату. Он нравился ей все больше, а также она восхищалась тем, что он делал.

Они окинули взглядом заставленные столы. Энтони тихо сказал:

— Это прекрасный пример связей с общественностью. Я думаю, все это не повредит планируемым работам.

— Это не просто связи с общественностью. Я хотела, чтобы люди пришли в «Бердвуд» и почувствовали, что его приобрел не просто человек со стороны. Мне бы хотелось сделать многое и здесь в деревне, когда реставрируем дом. Это место с самого начала было завещано Эвердену.

— Чрезвычайно похвально, — отметил Энтони.

Харриет почувствовала, что он мягко посмеивается над нею, но решила не обращать на это внимания. Она еще не знала, как она будет налаживать связи, не принимая на себя роль хозяйки поместья. Язвительное замечание Джейн попало в цель. Но она решила, что как-нибудь она сделает это.

Через стол мисс Боулли с большим энтузиазмом расправлялась с большим блюдом с уткой. В данном случае она не надела высоких сапог и вязаного берета, но в остальном, казалось, она была одета, как обычно. Она наклонилась вперед и подмигнула Харриет.

— Приятно посмотреть на всех, делящих с тобой угощение, — заметила она.

Это была, наверное, не самая изысканная фраза, которую Харриет надеялась услышать о своем элегантном приеме, но она несла в себе тот дух, который Харриет пыталась создать. Она ответила мисс Боулли:

— Это так. Подольше бы продолжалось.

За обедом была произнесена всего одна короткая речь. Харриет сама произнесла ее, стоя без всякой официальности за своим столом. Она сердечно приветствовала своих гостей в «Бердвуде» и благодарила их за то, что они пришли. Она надеялась, что будет еще много таких вечеров и праздников в Эвердене и новой общине. Она попросила всех поднять свои бокалы и выпить за их объединение. Они выпили и громко зааплодировали.

— Хорошо сделано, — прошептал ей на ухо Энтони, когда она села.

Она не стала убеждать его, что говорила то, что думала.

После ужина начались танцы.

Вместе со своим тостом Харриет выпила третий бокал шампанского. Она уже начала плыть по морю благоденствия. Когда она танцевала со священником, ей казалось, что все лица вокруг нее принадлежали друзьям.

Она видела, что Кэт танцевала с фермером, чья земля примыкала к земле мисс Боулли, а Кен — с самой мисс Боулли. Энтони Фелл танцевал с женщиной, которая на собрании в деревенском зале была в полосатой блузке. Сейчас ее трудно было узнать в синем с переливающимися полосами наряде.

Темп музыки ускорился. Священник оставил Харриет, и она оказалась рядом с одним из одетых в вечерний костюм жителей окрестностей. Пока они кружились возле колонн в толчее молодежи, у Харриет появилась сентиментальная надежда, что даже если сами «КАЗ И ФРАН», пишущие клятвы аэрозольной краской, здесь не присутствуют, то здесь должны быть, по крайней мере, их родители или старшие братья и сестры. Казалось весьма символичным, что сегодня вечером они смогли проникнуть сюда уже не через забитые окна.

Харриет переходила от партнера к партнеру. Праздник жил и развивался сам по себе, без ее руководства. Некоторые пожилые дамы уже уехали, поблагодарив ее и сияя собственной отвагой, позволившей им вообще прийти. Более молодые гости собирались пробыть значительно дольше.

Танцы продолжались, но некоторые пары отделились, чтобы посидеть на скамеечках в гипсовых гротах. Это разделение на пары станет топливом для деревенских сплетен на многие месяцы.

Харриет вдруг вспомнила, что на вечеринке у Джейн она почувствовала, что ее жизнь как бы разделилась на два купе, причем обитателям одного из них не разрешалось заходить в другое. Но сегодня вечером она почувствовала, что все стороны ее жизни, все, что было в ней стоящего, соединились здесь, под одной разваливающейся крышей в «Бердвуде».

Потом Харриет увидела Джейн. Она проследила глазами за ее танцем с Дэвидом Хоукинзом и в это мгновенье почувствовала, что что-то было в том, как они коснулись друг друга, какая-то близость и какая-то скованность, и потому, видимо, что шампанское облегчает связи, Харриет поняла, что они были любовниками.

Это было как яркий, неприятный свет, сверкнувший в, темной комнате.

Харриет танцевала с Чарли Тимбеллом, но тут она споткнулась и остановилась. Она задохнулась от понимания своей глупости и вспышки ревности.

— С тобой все в порядке? — спросил ее Чарли.

— Да, все в порядке.

Разрозненные образы начали складываться в ее мозгу в стройную картину. Ревность испугала ее, но ей также было стыдно узнать, что она была слишком слепа и слишком занята, чтобы увидеть, что происходит с ее другом. И она также ясно поняла, что любовная связь была и что сейчас она уже закончилась.

— Я могу быть очень глупой, — добавила она более для себя, чем для Чарли.

— Ты всегда казалась мне острой, как лезвие бритвы, — ответил Чарли, испытывая облегчение от того, что уже забыто все, что ему было неприятно вспоминать. — Ты, кажется, все очень тщательно оформляешь.

— Не все. Не совсем все.

Чарли не слушал. Он взял ее за руку и вывел из толпы танцующих, а потом поднял каждую руку и по очереди поцеловал.

— Послушай, нам надо ехать. Мне не хочется, но ничего не поделаешь. Это был удивительный прием.

Они нашли Дженни сидящей на одной из скамеек. Ее последний ребенок был еще нескольких недель от роду. Она выглядела полнее, чем была на самом деле. Она подняла голову, чтобы улыбнуться Харриет.

— Я снова тащу его домой.

— А я хочу посмотреть фейерверк, — но Чарли только притворялся обиженным.

— Такое будет еще много раз. — Харриет вновь подумала о других вечерах, о маленьком прибавлении опыта, укрепляющего дружбу. — Будет. Должно быть.

Чарли и Дженни не заметили ее злости. Она пошла вместе с ними по коридору к парадным дверям и поцеловала их обоих.

— Спокойной ночи. Спокойной ночи.

Она отпустила их домой к их детям. Их приходящая няня сегодня вечером присматривала и за Имоджин. Возвращаясь назад, Харриет подумала о спящих головках на подушках, таких, как у Линды, за которой она недавно наблюдала. Сложное чувство родительской ответственности скорее внушало опасения, чем привлекало ее. Хотя она предполагала, что будет иметь своих собственных детей когда-нибудь в будущем, в неопределенном будущем, в этот удивительный вечер она подумала, что, возможно, много лет тому назад она уже сделала выбор и ушла слишком далеко по другому пути.

Она почувствовала облегчение, которое утешало. Она подумала о работе, которую должна сделать, о реконструкции «Бердвуда» и о других нитях, идущих из этого начала и тянущих ее вместе с собой. Ощущение счастья, которое ничего общего не имело с выпитым шампанским, повело ее на поиски Джейн.

Она нашла ее сидящей за одним уже убранным обеденным столом. Джейн разговаривала с одной из самых молодых эверденских пар, которая моментально исчезла при появлении Харриет. Джейн встретила ее с открытым забралом.

— Я прошу прощения за хозяйку имения. Чарли отругал меня за нее.

Харриет махнула рукой, охватывая всю темнеющую комнату до огромного очага, в котором красными языками пламени догорали дрова. Было больше одиннадцати часов. В полночь фейерверк возвестит о приближении конца приема.

— Это было не так уж неоправданно. Но я постараюсь не превратиться в хозяйку имения. Смогу?

Джейн откинулась на стуле и рассмеялась.

— Посмотрим.

Они обе знали о зыбучих песках их дружбы и о взаимном желании защитить ее. Они посидели несколько секунд, глядя друг на друга поверх белой скатерти и бокалов шампанского между ними. Они говорили о приеме, о крепышах из Эвердена, которые проходили мимо них, и о новой деревне, которую Харриет надеялась построить на этих полях.

— Всего хорошего, — сказала Джейн, взяв кончиками пальцев бокал и выпив его.

Харриет вздохнула.

— Ты никогда не говорила мне о твоих отношениях с Дэвидом Хаукинзом.

Быстро взглянув на Харриет, Джейн ответила:

— А ты никогда и не спрашивала.

Она не смогла определить, было ли это упреком, но она покорно приняла его.

— Я знаю, извини.

— Это не имеет значения. Это все давным-давно закончилось.

— Это причинило тебе боль?

Последовала пауза.

— Нет, — солгала ей Джейн, а затем, с новым порывом великодушия, о котором Харриет начала теперь догадываться, она предложила:

— Это ведь он тобой заинтересовался. Ты это знала?

Харриет просто ответила:

— Да. Я думаю, что знала.

Джейн быстро подхватила свою вечернюю сумочку и свой пустой бокал.

— Ну, — сказала она без горечи, — тогда я собираюсь выпить еще и найти кого-нибудь, чтобы потанцевать. Не так уж часто встречается, что выпадает вечер без Имоджин. Ну, не то чтобы я жаловалась, ты же понимаешь.

Она игриво подмигнула Харриет и пошла в комнату, где танцы были в полном разгаре. Харриет осталась одна за столом. Белая скатерть была как неисписанная страница для ее мыслей.

Она устроила вечеринку, это было ее созданием. Все эти люди, гости, официанты и повара были здесь, потому что она собрала их вместе. Их веселье было ее достижением, и, наблюдая за лицами, Харриет почувствовала, что ее эверденский «мыльный пузырь» стал еще прочнее.

Харриет гордилась своим вечером, но сейчас, когда веселье достигло наивысшей точки, его успех не удивлял ее. Она знала, что она может сделать, она ожидала успеха от себя самой. Но когда она сидела там, ей пришло в голову, что она должна устроить свою жизнь с такой же решительностью.

Очень давно, в самом начале, когда она встретила Дэвида в кухне Джейн, где было полно учителей, она полагала, что у нее нет времени для того, чтобы наслаждаться тайнами любви. И теперь, когда она печально сидела, вспоминая свое замужество, Робина и Каспара, свои неудачи и такие не слишком благородные сердца, как ее собственное и ее партнеров, она пришла к выводу, что она поступила правильно. Ее привлекали другие вещи, они забирали ее энергию, и она была им предана.

Любовь сама по себе слишком многого требовала, и ее пугала ответственность.

Харриет не особенно печалилась. Пожалуй, она пребывала в приподнятом настроении, в конце концов надо признать безусловную истину и расставить все по своим местам. Но она полагала, что есть и другая правда, с которой надо считаться. Она могла припомнить, как в те дни, когда она старалась создать «Пикокс», она безжалостно отвергала все, что не было связано с ее бизнесом, и какой непреклонной была ее решимость добиться успеха. Она подумала, что, вероятно, она была в те дни совсем другой.

«Однако я все же добилась успеха», — сказала она про себя. Ампутированная «Пикокс» все еще причиняла ей боль, но она знала, как сдерживать ее. «Я сама себе хозяйка. Или должна ею быть».

Эта мысль заставила ее улыбнуться, вспоминая недавнюю шутку, когда она сидела, опустив подбородок на руки.

Харриет внезапно почувствовала себя счастливой, и это счастье помогло избавиться от чувства вины. Оно не было вызвано шампанским и не было приподнятым настроением, как на приеме.

Она не хотела пускаться на поиски любви, словно это угрожало чаше Грааля, как тогда, когда она пыталась поладить с бедным Каспаром Дженсеном. Но она понимала, что это не причина для того, чтобы отказаться от других человеческих радостей — секса, дружбы или тех простых радостей, которые ей открылись в отношениях с Линдой.

Время еще не ушло. Инициатива должна исходить от нее, как и во всем, что она делала. Истина была такой простой и такой очевидной, что у нее чуть не перехватило дыхание.

Дэвид Хоукинз давно предлагал ей что-то, но она, мучаясь, отвергла это. Она спряталась в ванной. Это воспоминание заставило ее громко рассмеяться. Проходящая мимо пара посмотрела на нее с удивлением.

Сегодня вечером, когда она увидела, как он танцует с Джейн, она почувствовала ревность; подумать только, ведь ясно же, что все кончено.

«И если ты хочешь что-то, — сказала себе Харриет, — ты можешь пойти и получить это». Она осмотрела всю комнату — от лепных украшений на потолке до дубовых досок, частично признавая правду. Но не в таком хорошем настроении она была, чтобы позволить себе полное признание.

Она глубоко вздохнула, а затем пошла искать Дэвида.

Она почти сразу же нашла его. Он стоял на площадке второго этажа, облокотясь о перила красного дерева и глядя вниз на головы тех, кто находился в прихожей. Харриет знала, что он ждал ее.

Она подобрала свою зеленую бархатную юбку и медленно пошла по широкой лестнице, чтобы встретиться с ним. Когда она приблизилась, он подвинулся, чтобы дать ей место. Она облокотилась о перила рядом с ним, чувствуя теплоту дерева в том месте, где лежали его руки.

Они склонились плечом к плечу, наблюдая за сценой под ними. Там были небольшие группы людей, собравшихся вместе, которые разговаривали и смеялись, которым выносили пальто и помогали одеться. Двери были открыты, и все больше и больше людей выходили через них в темноту. Наступила полночь, время фейерверка.

Харриет сказала:

— Наверное, я должна выйти вместе с ними. Отдать распоряжения.

Потом она повернулась к Дэвиду. Она внимательно посмотрела на его лицо, удивляясь тому, что он похож на боксера, как она когда-то уже заметила.

Она до мельчайших подробностей ощущала его кожу, манеру кривить губы. Она улыбнулась ему ленивой улыбкой.

— Или может быть не должна?

— Не нужно. Это их праздник, — Дэвид тоже улыбался.

Харриет понимала, что он прав. Она представила их «Бердвуд» сегодня вечером, и это была их радость. Им она была не нужна, а сама она хотела чего-то другого. Она хотела этого очень сильно.

Дэвид выпрямился. Они стояли лицом друг к другу, и он положил руки на ее талию. Затем он наклонился вперед и коснулся кончиком языка ее губ. Харриет подняла руку и обняла его за шею, притягивая к себе его лицо. Их губы встретились и раскрылись.

А внизу весь Эверден устремился смотреть фейерверк.

Дэвид снова поднял голову, для того чтобы спросить:

— Где?

Харриет могла бы сказать: «Невозможно», — но сегодня вечером она этого не сделает. Вместо этого, быстро соображая, она взяла Дэвида за руку. В комнате с помутневшим и пятнистым зеркалом, в котором она надевала свое зеленое платье, лежала пачка простыней, оставшихся от дизайнеров.

— Сюда.

Они скользнули вдоль галереи, держась за руки и смеясь как заговорщики. Харриет толкнула дверь. Простыни лежали кучей на полу, но здесь были еще и пальто, оставленные официантами, магазинная корзина и мотоциклетный шлем.

— Нет, — сказала Харриет.

Дэвид сгреб простыни и снова взял ее за руку. Теперь он вел ее вдоль галереи, потом по значительно более узкой, темной и кривой лестнице на верхний этаж для прислуги.

Единственным освещением здесь был проникающий снизу свет. Харриет слышала его дыхание, когда он толкнул ближайшую дверь. Тут было почти совсем темно, но Харриет знала, что это была одна из комнат для горничных, неудачно расположенная под карнизом крыши, с небольшой щелью железного камина, которая, казалось, едва ли имела ширину, достаточную для того, чтобы сжечь в камине хоть один кусок угля.

Она заметила бледное серое пятно после того, как он развернул простыни, а потом, когда ее глаза привыкли к темноте, посмотрела вверх и увидела темный, синий кусок неба через рваную дыру в крыше.

Дэвид обнял ее и прижал к себе. Их губы раскрылись друг для друга. Харриет почувствовала своей кожей, как от него отражается тепло. Его руки обнимали ее, гладили ее обнаженную спину после того, как расстегнулась длинная молния зеленого бархатного корсажа. Платье упало, обнажив ее плечи.

Дэвид поцеловал обнажившуюся кожу, голова Харриет откинулась назад. Они очень медленно опустились на колени на расстеленной простыне, прижавшись друг к другу. Ленивый смех пропал. Осталось только эхо их дыхания.

Они лежали вытянувшись друг возле друга.

Из сада раздавались взрывы и треск.

Глядя вверх, Харриет видела вспышки света, а затем настоящий поток алых искр, посыпавшихся на землю.

Откуда-то издалека они услышали хор голосов, кричащих:

— А-а-ах…

Дэвид приложил пальцы к ее губам, предупреждая новый взрыв смеха.

Харриет сказала:

— Да.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Хэмпстед — фешенебельный жилой район Лондона вблизи лесопарка Хэмпстед-Хит.

Стиль мебели XVIII в., английское рококо. Назван по имени английского мастера-краснодеревщика Томаса Чиппендейла.

Фешенебельный магазин галантерейных изделий и подарков в лондонском Уэст-Энде.

Четвертое июня — актовый день в привилегированной мужской средней школе Итон. Выбран в честь дня рождения короля Георга III (1738–1820), патрона школы.

Раундерз — упрощенный вид бейсбола, популярен среди учениц привилегированных частных школ.