Визитная карточка. Сергей Михайлович СМИРНОВ родился 12 октября 1950 г. в Чите. Окончил Ленинградский электротехнический институт связи в 1973 г., Высшие курсы КГБ при СМ СССР в Минске — в 1975 г.; в органах безопасности — с 1974 г. В 2001–2003 гг. возглавлял Управление ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. На должность первого заместителя директора ФСБ России был назначен в июне 2003 г. Награжден орденами «За военные заслуги» и Почета, нагрудным знаком «Почетный сотрудник контрразведки», многими медалями. Мастер спорта по гандболу.

Эту беседу корреспондент «Красной звезды» провел с руководителем Департамента военной контрразведки ФСБ России генерал-полковником Александром Георгиевичем БЕЗВЕРХНИМ в канун празднования 60-летия легендарной военной контрразведки «Смерш».

18 сентября 2009 года исполнилось 100 лет со дня рождения Героя Советского Союза генерала армии Петра Ивановича Ивашутина (1909–2002). Широкому кругу читателей об этом человеке известно немного: его напряженную жизнь, продолжавшуюся почти 93 года, можно сравнить с горой, чья вершина скрыта густыми облаками. Чем выше он поднимался по ступеням своей служебной карьеры, тем меньше было известно о нем и о его деятельности.

Около 2 5 лет он проработал в контрразведке. В Великую Отечественную войну служил в «Смерше», затем организовывал борьбу против националистического подполья, работал в центральном аппарате Комитета госбезопасности СССР, был первым заместителем председателя КГБ. В годы холодной войны генерал Ивашутин руководил деятельностью советской военной разведки — Главного разведуправления Генерального штаба Вооруженных сил СССР Под его руководством офицеры ГРУ добивались уникальных результатов в своей деятельности.

Автору этих строк довелось встречаться и беседовать с Петром Ивановичем Ивашутиным и некоторыми из его соратников. Их рассказы легли в основу данного очерка.

Окончив 7 классов средней школы, москвичка Зина Козина поступила на двухгодичные курсы стенографии и машинописи, а весной 1941 года пришла на работу по специальности в Наркомат внутренних дел. С 1 мая 1942 года — служба в Управлении особых отделов НКВД СССР Карельского фронта; с января 1945 года была прикомандирована к Главному управлению контрразведки «Смерш» НКО СССР. Затем длительное время служила и работала в органах государственной безопасности. Сейчас старший лейтенант в отставке Зинаида Павловна Алексеева живет в Москве.

Сегодня мало кого удивишь воспоминаниями бывших сотрудников спецслужб, на страницах своих книг рассказывающих о событиях неожиданно быстро завершившейся эпохи — за постсоветские годы изданы сотни томов об истории органов государственной безопасности, стоявших на страже державы. Тем не менее иногда появляются работы, заслуживающие особого внимания. Среди них, несомненно, книга генерал-майора в отставке Вячеслава Кеворкова, много лет проработавшего в КГБ, — «Исповедь перед казнью» (М., 2005).

Эта документально-художественная повесть основана на воспоминаниях капитана Ивана Елисеева, сотрудника Следственной части по особо важным делам Министерства госбезопасности СССР, о событиях начала 1950-х годов, когда советские номенклатурные кланы сошлись в ожесточенной схватке за право выдвинуть из своих рядов преемника Сталина. Основное действие происходит в центральном аппарате МГБ, которое в 1946 году возглавил генерал-полковник В. С. Абакумов, руководивший в период Великой Отечественной войны военной контрразведкой.

Ныне эта фамилия мало что говорит большинству из наших сограждан, а между тем Виктор Семенович — личность незаурядная. Под его руководством «Смерш» НКО СССР сумел фактически нейтрализовать военную разведку нацистской Германии — абвер, нанес ощутимые удары другим гитлеровским спецслужбам, благодаря чему Абакумов заслуженно пользовался авторитетом среди профессионалов, даже после его преждевременной смерти.

Он оказался в самом центре внутрипартийных интриг, начавшихся после того, как 31 августа 1948 года неожиданно умер от инфаркта член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) А. Жданов, считавшийся второй фигурой в советском руководстве. Вскоре последовало дело «ленинградской группы» (главные фигуранты — член Политбюро ЦК, первый заместитель председателя Совмина СССР Н. Вознесенский, секретарь ЦК А. Кузнецов, председатель Совета Министров РСФСР М. Родионов и первый секретарь Ленинградского обкома и горкома П. Попков), завершившееся расстрелом обвиняемых 1 октября 1950 года. В то же время со сцены публичной политики неожиданно исчезает сам Сталин — вторую половину 1950 года характеризует длительное и странное «затворничество» вождя (со 2 августа до 22 декабря) — возможно, из-за нового инсульта.

16 февраля 1951 года появляется постановление Политбюро ЦК ВКП(б), в соответствии с которым председательство на заседаниях Президиума Совета Министров СССР и его бюро было возложено поочередно на заместителей председателя Совмина Н. Булганина, Л. Берия и Г. Маленкова. Более того, им было разрешено издавать постановления и распоряжения Совмина «за подписью председателя Совета Министров СССР Сталина И. В.» — словно вождь был недееспособен. Трех «кремлевских аксакалов» — Молотова, Микояна и Кагановича — вывели из бюро Президиума Совмина, где в соответствии со сталинской моделью управления решались важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, тем самым лишив их возможности влиять на формирование политики государства.

В этой очень сложной и запутанной ситуации и приходилось трудиться Абакумову и его подчиненным. Одним из наиболее «взрывоопасных» направлений работы чекистов было выполнение указаний ЦК о борьбе с различными «националистическими уклонами».

Все началось уже вскоре после войны: в 1948 году появилась записка в ЦК партии М. Шкирятова, возглавлявшего Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК, и министра госбезопасности Абакумова о проверке КПК сведений о связи жены Вячеслава Молотова Полины Жемчужиной с «еврейскими националистами», что привело к ее исключению из партии и аресту.

Тем временем МГБ укрепляют очередным «партийным выдвиженцем» — заведующим отделом административных органов В. Макаровым, назначенным в 1950 году заместителем Абакумова по кадрам. Тогда же в Центральный Комитет на должность завотделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов переводят С. Игнатьева, уполномоченного ЦК по Узбекистану, который вскоре и сыграет роковую роль в судьбе министра госбезопасности.

11 июля 1951 года было принято постановление ЦК «О неблагополучном положении дел в МГБ». Абакумова, в частности, обвинили в смерти до завершения следствия Я. Этингера — сотрудника лечебно-санаторного управления Кремля и личного врача Берии. Должности министра Виктор Семенович лишился еще 4 июля, а 12-го, после принятия постановления, — свободы.

9 августа Игнатьев, осуществлявший срочную проверку МГБ, становится министром госбезопасности СССР и тут же дает санкцию на применение мер физического воздействия к Абакумову и другим арестованным сотрудникам МГБ.

Смерть вождя победитель абвера пережил в тюремной камере, подвергаясь жестоким избиениям, но освобожден новой властью он не был. Абакумова, слишком много знавшего о «темных пятнах» в биографиях членов Политбюро и их причастности к репрессиям, расстреляли в декабре 1954 года, во времена правления Хрущева — Маленкова. Многие обстоятельства его ареста до сих пор не ясны, равно как и мотивы Сталина, поддавшегося на уговоры своих соратников, ненавидевших министра госбезопасности за его осведомленность и независимое поведение. В деле Абакумова, как говорится в книге Кеворкова, около ста томов, и оно остается засекреченным по сей день.

«— Товарищ Первый секретарь ЦК КПСС, докладывает прокурор Руденко. Ваше указание выполнено.

— Какое указание? — раздраженно спросил Хрущев.

— В 12 часов 15 минут, то есть шесть минут назад, приговор по делу бывшего министра госбезопасности Абакумова приведен в исполнение.

Хрущев поплотнее прижал трубку к уху и привстал в кресле.

— Очень хорошо, поздравляю, подробности доложишь позже».

Из повести Вячеслава Кеворкова «Исповедь перед казнью».

На этом историческом фоне борьбы за власть и интриг автор повести рассказывает о событиях в центральном аппарате МГБ в начале 1950-х годов. Главный антигерой повествования — «злой карлик» Михаил Рюмин, старший следователь Следчасти по особо важным делам МГБ, отличавшийся склонностью к зверским избиениям заключенных. Кеворков утверждает, что, когда Рюмин, работая в Архангельске, выбил из невинного человека признания о «сотрудничестве с английской разведкой», эта фальсификация стала известна Абакумову.

Правда, несколько нелогичным выглядит утверждение автора, что за эту фальсификацию Абакумов — сам, как известно, не отличавшийся либерализмом, — устроил Рюмину жесткий разнос, заявив следователю, что с его методами работы ему не место в органах госбезопасности. Как же тогда такой субъект вскоре мог быть назначен в центральный аппарат МГБ тем же Абакумовым?

Кеворков приводит неизвестные подробности биографии Рюмина, ставшего при поддержке члена Политбюро и секретаря ЦК партии Георгия Маленкова заместителем министра и начальником Следственной части МГБ. Рюмин имел образование всего восемь классов, его отец торговал скотом и держал харчевню, отец жены воевал в Гражданскую у Колчака, а его сестра и ее муж, связанные с криминальным миром, часть жизни провели за решеткой…

К достоинствам книги Вячеслава Кеворкова можно отнести объективное изображение двух знаковых фигур того исторического периода — Абакумова и Берии. Надо отметить, что даже сегодня это требует немалого гражданского мужества — в общественном сознании и в исторической науке по-прежнему доминируют негативные оценки этих руководителей службы госбезопасности. Однако представлять их однозначными злодеями — большое упрощение, что не позволяет правильно понимать то сложное и противоречивое время.

Кеворков, еще раз подчеркнем, постарался непредвзято подойти к оценке Абакумова, немало сделавшего для нашей победы в Великой Отечественной войне и обеспечения безопасности СССР в первые годы холодной войны. Автор не идеализирует, но и не демонизирует его. Удачно используя не так часто встречающийся прием исповеди героя, писатель рисует Абакумова как мужественного и трезво мыслящего человека того жестокого времени. Представляется, что главная цель автора — попытаться поднять в общественном сознании вопрос о необходимости нового прочтения событий начала 1950-х годов и беспристрастной оценки их непосредственных участников. Личная трагедия многих из них состояла в том, что они, достигнув номенклатурных высот, оказались вольно или невольно вовлеченными в тот смертельный водоворот борьбы за высшую власть, где проигравших или ставших ненужными игроков с беспощадной неизбежностью ожидает небытие.

В повести Абакумов предстает убежденным сторонником Сталина — даже пройдя все круги тюремного ада. На допросе он говорит следователю Елисееву: «Его величие в том, что он никогда не делил ответственность с кем-либо. Он все брал на себя. Это, понимаете ли, гранитная глыба. Еще одну такую Россия сможет родить не раньше чем через сто, а может быть, и двести лет».

Возможно, именно преданность вождю и сгубила Виктора Семеновича. Членам Политбюро, готовящимся к «новому политическому сезону» после неумолимо приближающейся смерти правителя, не нужен был волевой и жесткий шеф госбезопасности — высшей партийной номенклатуре требовался во главе органов «свой» человек. Им и стал Игнатьев, при котором в МГБ сразу пришло немало выходцев из партийного аппарата. Не без участия Игнатьева поменяли даже начальника охраны Сталина генерала Власика, а также коменданта Кремля и руководителя личного секретариата правителя Поскребышева.

Михаил Рюмин представлен в повести главным инициатором «дела врачей-вредителей», хотя это и не совсем верно. Этого тщеславного, но недалекого подполковника просто умело использовали «в темную». Главными инициаторами организации репрессий на фронте борьбы с «еврейским национализмом» надо все же считать Маленкова и Игнатьева. Предполагается, что именно в кабинете Игнатьева, под диктовку «старших товарищей», Рюмин и написал донос Сталину на министра госбезопасности. Кстати, провокационному «делу врачей» предшествовало другое расследование, касающееся Еврейского антифашистского комитета, руководители которого после войны стали уже не нужны для поддержания контактов с мировыми финансовыми кругами.

Роковую роль в судьбе Абакумова сыграл и Хрущев, стремившийся быть в «передовиках» среди партруководителей 1930-1940-х годов по числу выявленных «врагов народа», а после смерти Сталина сделавший все, чтобы замести следы своей причастности к репрессиям. Кстати, во времена его правления из архивов ГБ исчезли многие документы, которые сегодня помогли бы пролить свет на запутанные события последних лет жизни Сталина.

В книге, к сожалению, есть неточности и оговорки, вызванные, очевидно, спешкой при ее подготовке. Так, Маленков стал главой правительства только после смерти Сталина, а при жизни вождя был заместителем предсовмина и секретарем ЦК. Берия в 1954 году не мог досиживать «последние дни в ожидании расстрела», так как был расстрелян в декабре 1953-го. Игнатьев пришел на должность министра с поста завотделом, а не секретаря ЦК..

Думается, что вряд ли у Рюмина была возможность «день и ночь» беспрепятственно копаться «в архивах госбезопасности, обращая особое внимание на дела и бумаги, под которыми стояла подпись Абакумова», и тем более снимать фотокопии. У профессионалов, знающих жесткий порядок работы с архивными документами в спецслужбах, это утверждение не может вызвать ничего, кроме улыбки. То же касается и эпизода, когда Елисеев заявляет замминистра госбезопасности Рюмину, что не согласен с решением об аресте патологоанатома Федорова. Сколько бы оставался на свободе честный капитан, заяви он в те времена подобное, пояснять, наверное, нет необходимости.

Но думается, что эти огрехи в целом не снижают исторической ценности книги, которая способствует восстановлению исторической Истины.

Дмитрий ДОНЦОВ

Наш собеседник — генерал армии Махмут Ахметович Гареев, президент Академии военных наук, доктор военных наук, доктор исторических наук.

— Махмут Ахметович, пусть не покажется Вам наивным вопрос, но для чего вообще нужна военная контрразведка? Известно ведь, что было и есть немало активных и убежденных сторонников ее упразднения. Спрашиваю вас и как ученого, и как военачальника с громадным боевым и жизненным опытом…

— Как же быть армии без контрразведки? Под тем или иным названием, в той или иной форме контрразведка существовала всегда и во всех армиях. Вот я недавно прочитал очень интересную книгу якутского писателя Николая Логинова — «По велению Чингисхана». Помимо всего, там рассказывается, что Чингисхан — да и не только он, но и другие племена, которые с ним боролись, — обязательно имел таких людей, которые выявляли чужих среди своих.

— То есть контрразведка фактически существовала уже в XU-XIII веках?

— Она всегда существовала — сколько существует человечество. Ведь люди во все времена между собой враждовали, и противник всегда старался узнать, что у тебя делается, а для этого — проникнуть в твой стан. Так что контрразведка существует столько, сколько происходит борьба племен, сколько человечество воюет.

— Но если история объективно доказала необходимость существования этой спецслужбы, почему же тогда вокруг нее периодически возникают споры?

— Вы сами сказали: «спецслужбы» — то есть нечто особенное, отличное от всего другого. А потому известно немало примеров, причем в разных странах, когда органы безопасности выходили, скажем так, за пределы своего назначения. Вспомните, сколько обвинений — особенно во времена «перестройки» и несколько позже — было в адрес наших спецслужб! Но ведь без них в Советском Союзе обойтись было невозможно.

Да, Дзержинский говорил о людях «с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». Этот девиз очень правильный: это идеал, к которому действительно надо стремиться сотрудникам спецслужб. Я не знаю, может быть, и Дзержинский к этому действительно внутренне стремился, но ведь и у него не всегда получалось — «с холодной головой» и даже «с чистыми руками». Почему? Вы оцените обстановку в стране. Все-таки к началу 1941 года еще и двадцати лет полных не прошло, как закончилась Гражданская война, произошел полный перелом в жизни людей. А что такое Гражданская война? Это когда одна часть общества выступала против другой. В такой войне важнейшим условием успеха становится борьба за людей, а потому самым естественным является стремление проникнуть друг к другу, переманить противника на свою сторону.

— А для этого необходимо было тем или иным — в принципе любым — путем убедить противника в своей правоте, так?

— Вот именно! Так что после войны наше общество было взбаламучено, и что бы ни говорили, но в 1930-е годы классовая — или, точнее, идеологическая — борьба не только продолжалась, но и действительно обострялась… Сейчас, правда, говорят, что все те, кого арестовали или расстреляли в 30-е годы, — все они пострадали или погибли невинно. Конечно, были и перегибы, и субъективные моменты. Были ошибки и злоупотребления: ведь и в контрразведке разные люди работать могут, и некоторые приходят туда исключительно за тем, чтобы реализовать свои тайные замыслы, удовлетворить какие-то собственные амбиции. К тому же противник всегда стремился внедрить в контрразведку своих людей. Как наша разведка стремилась проникнуть в спецслужбы, так и «у них» были в наших органах свои «Штирлицы».

Но все-таки не «кроты» или карьеристы определяли «погоду» — обстоятельства были гораздо более серьезными!

Однако теперь, по утверждениям иных «историков», получается, что в нашей стране как будто бы не было ни воров, ни бандитов, ни шпионов. А вы почитайте воспоминания того же Бориса Савинкова, да и других, кто против нас, против Советского Союза, работал! Ведь работали и наши белоэмигранты, и немецкие разведчики, и англичане, и американцы, и многие другие, кстати, и китайцы, а особенно активно — японцы…

— Характерно, что теперь усилия работавших против СССР разведок подаются как борьба против «империи зла». Между тем шпионаж против России для всех этих стран является традиционным — они работали по этому направлению и до Советского Союза, и в «постсоветские» времена.

— Вы правы. Можно ведь вспомнить, что японская разведка до того дошла, что после Цусимского сражения большая группа студентов Петербургского университета вдруг написала письмо микадо, японскому императору, с благодарностью за то, что он отстаивает какие-то дорогие им ценности. Это сейчас уже стало известно: сами японцы пишут, сколько за это денег было уплачено, как этих студентов переманили и так далее.

— Ну да, в 1960-1970-е годы у нас тоже такие «подписанты» были.

— Да, работа «с той стороны» не прекращалась и не прекращается, и вся эта скрытая борьба за людей, за влияние на них, за узнавание и за сохранение секретов — важнейшая часть общей борьбы. А ведь у тайной войны свои особенности и законы.

Так что если взять существо, отбросить некоторые крайности и издержки этой деятельности, то контрразведка во все времена занималась делом полезным и нужным. Насколько эффективно — другой вопрос. Ведь, например, в 1990-е годы оказалось, что очень многие люди, которые работали в партийных органах, были, так сказать, «письменниками», занимались идеологической работой и нас упрекали в недостаточной идейности, стали «перевертышами», которые враждебно относились и до сих пор относятся к своей стране, к своему государству. Так что не сочтите мою мысль крамольной, но я думаю: есть основания не только упрекать наших контрразведчиков в том, что они что-то делали несправедливо, но и в том, что они упустили немало явных врагов и откровенно недоработали. Не так ли?

— Если говорить применительно к конкретной обстановке, то это так. Однако к военной контрразведке, о которой мы с вами сейчас беседуем, эта претензия относится меньше всего. Армия во все времена была элитарной частью общества, а потому разного рода предателей, по которым и работает военная контрразведка, там было гораздо меньше, нежели в иных структурах нашего общества. Зато во время войны именно Вооруженные силы представляли наибольший интерес для агентурного проникновения противника. Как фронтовик вы знаете об этом не понаслышке…

— Действительно, сейчас уже стали достаточно известны широкие масштабы разведывательной и подрывной работы, которую проводил противник и во время войны, и в ее преддверии. Работа различных разведок, прежде всего германской и японской, а также ряда других союзных «странам оси» государств, была поставлена в широких масштабах. Основная ставка при нападении на СССР делалась именно на внутренний разлад, на межнациональные розни. Ну а задачей нашей военной контрразведки было, конечно, защитить секреты, предотвратить влияние агентуры и вербовку наших людей, распознать врагов, которые в своей среде находятся.

— Насколько эта задача была выполнена? Можно ли считать, что, как утверждают некоторые авторы, немецкая разведка на Восточном фронте вообще ничего не смогла сделать?

— Согласитесь, что если подрывная работа в широких масштабах у немцев во время войны не получилась, то все-таки кое в чем они и преуспели. Хотя бы в том, что столько людей во власовской армии оказалось. Но в целом я считаю, что органы контрразведки во время войны со своей задачей справились.

— Конечно, во время войны вам приходилось встречаться с военными контрразведчиками, с сотрудниками органов «Смерш». Что вы можете рассказать об этих людях? И как, кстати, относились к ним в войсках?

— Прежде всего отмечу, что среди военных контрразведчиков было много очень самоотверженных людей. Я сейчас, к сожалению, фамилии не помню, но когда я еще в батальоне был — в 120-й, потом 50-й лыжной бригаде, был у нас представитель Особого отдела, старший лейтенант. Так он с нами и в атаку ходил, и при выполнении всех боевых задач был в самых опасных местах. Ему часто приходилось бывать даже там, куда и мы не ходили. В общем, эти люди в подавляющем своем большинстве и воевали хорошо, и службу несли честно.

Надо еще отметить, что они, в основном те из них, кто в старшем звене работал, в той или иной степени участвовали и в планировании боевых операций, особенно с точки зрения того, чтобы хорошо преподать противнику дезинформацию или скрыть от него нашу информацию. По этим вопросам с ними советовались, ну и сами они активно участвовали и большую пользу приносили.

— Можете привести пример?

— Насколько я знаю, именно по предложению военных контрразведчиков еще в 44-м году, когда война на западе продолжалась, было принято решение возвращать на Дальний Восток некоторые дивизии, которые пришли оттуда в начале войны. В частности, с Карельского фронта, где во второй половине 44-го года боевые действия уже завершились. Первые из этих дивизий, возвращавшихся на Дальний Восток, встречали торжественно, с цветами, и вряд ли кто понимал, что на самом деле это идет переброска войск в преддверии будущей войны с японцами. Потом туда и другие дивизии перебрасывали, но уже не столь торжественно, не так очевидно… Таким образом, под прикрытием этого возвращения была достигнута внезапность начала наших военных действий, что имело решающее значение в успешном проведении Маньчжурской стратегической операции.

— Теперь-то известно, что для японцев ее начало явилось большой неожиданностью…

— Но, возвращаясь к вашему вопросу, опять-таки повторю, что люди разные бывают, в том числе и среди контрразведчиков. Были и такие, которые страдали излишней подозрительностью, занимались «дежурными» придирками. Вообще, чтобы быть хорошим контрразведчиком, надо быть хорошим психологом. Сотрудник контрразведки должен сам все уметь разглядеть и понять, потому что всякое недоверие, излишнее пристрастие в этих делах — оно оскорбляет людей. Вообще, нужно помнить, что работа контрразведки деликатная, ведь порой судьбы людей ломаются из-за того, что какие-то сведения подаются неправильно.

— Вам приходилось сталкиваться с такими моментами?

— Конечно. Но, знаете, дело усугублялось тем, что во время войны за, так сказать, благонадежностью людей наблюдала не только военная контрразведка. Этим занимались и политорганы, и органы прокуратуры, и трибуналы, а также еще партийные и комсомольские организации. А во всех этих партийно-политических и прочих организациях было немало людей типа Мехлиса. Честно говоря, сегодня даже удивляться приходится, как это наши командиры выдержали такое количество надзора над собой.

— Это как понимать?

— Вот, смотрите, в 43-м, 44-м году я был начальником оперативного отдела бригады, дивизии. Всегда находился около командира соединения, на передовом командном пункте, и сколько таких командиров перед моими глазами прошло! Но вспоминаю, что ни один из них просто не осмеливался сказать, что он сейчас приляжет отдохнуть на два или три часа, что он пошел помыться или покушать. Поэтому в таких случаях командир дивизии говорил: «Сиди у телефона, скажи, что я ушел на передовую». Мы так и говорили: «Ушел на передовую». Кстати, в первые дни войны командиры отдыхали только украдкой, словно бы вообще не имея права ничего этого делать. Мол, как это: идет война, а он — спит? Но ведь не может человек выдержать совершенно без сна больше двух-трех суток! Однако у нас никак этого не могли понять.

— Думаю, это все же политорганы так старались… Военная контрразведка занималась реальной бдительностью.

— Знаете, тут тоже должны быть свои пределы. О результатах излишней подозрительности можно судить на примере Анвара Садата, президента Египта. Я приехал туда в 1970 году, как раз когда Насер скончался и Анвар Садат пришел к власти. Он тогда приказал: оружие сухопутных войск охранять военно-морскому флоту, оружие военно-морского флота — ВВС и ПВО… Эта подозрительность, тотальный надзор довели до того, что сами же солдаты Садата и убили! Так что до крайностей, до чертиков никогда нельзя доводить даже хороший контроль. Хотя всем понятно, что контроль в войсках нужен.

— Махмут Ахметович, а сами вы во время войны вражеских агентов видели?

— Ну, как сказать — вражеских агентов? Помню, при мне в Белоруссии, в районе Молодечно, арестовали двух человек, которые были в партизанском отряде, а на самом деле они работали на немецкую разведку. Но, чем все это кончилось, я не знаю. Зато при подготовке Маньчжурской операции я повидал их предостаточно. Кстати, там наша разведка в основном опиралась на китайцев, а среди них, к сожалению, было много людей, которые на самом деле оказывались агентами-«двойниками», работавшими и на нас, и на японцев. Так что многие данные, которые они давали, потом не подтвердились. Военные контрразведчики разоблачали таких «двурушкников».

С военными контрразведчиками пришлось мне встречаться и в Афганистане. Хотя в тот период советских войск в ДРА уже не было, только небольшая группа военных специалистов работала, но обстановка была очень сложная, и контрразведчики выполняли очень важные и ответственные задачи.

— То есть — возвращаюсь к ранее заданному вопросу — военнослужащие понимали необходимость деятельности органов военной контрразведки? Ведь если сейчас посмотреть иные телефильмы, то даже «человеческого лица» у сотрудников «Смерша» не разглядишь…

— Действительно, в пресловутом «Штрафбате» и некоторых других фильмах контрразведчиков изображают в виде каких-то зверей, что создает у молодежи превратное представление. Но фронтовики этому не верят! Вы же понимаете, что если бы не помощь личного состава боевых подразделений, то сотрудники «Смерша» мало что могли бы сделать. Не нужно рассуждать, как сейчас любят, о каком-то «стукачестве», «доносительстве»: каждый честный, хороший, верный данной присяге военнослужащий был заинтересован в том, чтобы среди нас не было случайных, а тем более злонамеренных людей, которые будут стрелять нам в спину и выдавать наши секреты противнику.

В том, что солдаты и офицеры помогали контрразведчикам, сказывалось и их патриотическое воспитание, и то, что большинство из работников контрразведки умели расположить к себе людей, убедить их в том, что выявлять врагов, чужих людей, обеспечивать бдительность и сохранять тайны — это наша общая задача, а не забота одних только контрразведчиков. Поверьте, во время войны без сохранения тайны вообще ничего нельзя сделать.

— Махмут Ахметович, сегодня мы поздравляем военных контрразведчиков с юбилеем. Что можете вы им пожелать в этот день?

— Чтобы они и сегодня продолжали те лучшие традиции, которые во все времена были у наших военных контрразведчиков. Ну а от того, что было. наносного, — от этого надо отказываться!

Строго отобранные книги с дарственными подписями стоят у меня на специальной полке. Все тома в основном о войне. Той, Великой Отечественной. И среди дорогих талантливых имен есть книги и Владимира Богомолова: повести «Иван» и «Зося», роман «Момент истины («В августе сорок четвертого»), рассказы. Они не очень впечатляют местом на полке, но поражают тиражами, местом в душах людей.

Богомолов редкий как писатель и редкий как человек. Неподкупный, «чокнутый» на правде и порядочности. Окончив всего семь классов, он сам себя образовал. Удивлял всех работоспособностью, энергией. Друзья шутили, что от прикосновения к его руке сами собой загорались спички.

Уже полгода, как нет Владимира Богомолова среди нас. Он умер внезапно, как солдат, бегущий в атаку.

— Я пришла утром ему укол делать, а он лежит в своей излюбленной позе — ладонь под щекой — и уже не дышит, — сказала мне Раиса Александровна, жена Богомолова, врач, кандидат медицинских наук. — Во сне скончался, никому не мешая и не досаждая. Как жил, так и умер…

Мне посчастливилось долгие годы близко знать Владимира Осиповича, бывать у него дома. Месяца за два до его смерти мы беседовали с ним на разные темы. Я нашел свои записи и пометки. До сих пор гудит у меня в ушах его твердый поставленный голос.

— Спешу поздравить вас, Владимир Осипович, с сотым изданием «Момента истины». Пресса хоть и скупо, сквозь зубы, но заметила это большое событие в литературе…

— Для теперешнего времени дело обычное. Газеты, радио, телевидение с шумом раскручивают недокормленных, якобы обиженных старой властью бездарей, а то и откровенных прохиндеев, перебежавших из комсомола к демократам. Их напыщенные физиономии заполняют все экраны, а писателей, которых почитает и знает народ, на порог студий не пускают. Я уж не помню, когда последний раз видел в телевизоре, к примеру, Василия Белова, Валентина Распутина, Юрия Бондарева, Виктора Бокова. Нельзя художников делить на своих и чужих, по религиям и партиям. Так мы долго гражданское общество не построим.

— Но вам, выражаясь иностранным словцом, паблисити в общем-то и не требовалось. Ваши вещи, как тяжелый танк, прорывают все преграды, забираются на самые высокие высоты. Это же неслыханно: сто изданий выдержал роман! А его все печатают и печатают. Даже при нашем диком рынке. Он стал как бы учебником, настольным пособием в десантных войсках, в спецслужбах, в антитеррористических подразделениях. Некоторые специфические выражения перекочевали из романа в повседневную армейскую жизнь. Полмира читает «Момент истины», «Ивана» и «Зосю». Киноэкран подхватил все ваши произведения. У вас, Владимир Осипович, всегда так гладко дело шло?

— Как бы не так! Никакой глади не было. «Ивана», например, в пух и прах раздолбал именитый редактор из «Художественной литературы». Он обнаружил в «Иване» влияние Ремарка, Хемингуэя и Олдингтона, о котором я даже не слышал. И в заключение вынес приговор: эту вещь никто и никогда не напечатает. Другой бы при такой авторитетной рецензии запил бы или сжег рукопись к чертовой матери. Ведь «Иван» был первым моим литературным произведением. Но я не сдался! Я верил в своего Ивана!

— Вообще-то после «Сына полка» Катаева писать о детях на войне было рискованно…

— Я знал это. Могли сказать, что писатель, мол, повторяется, чиновников в издательствах было немало.

— А, кстати, как возник у вас этот «Иван»? И как вы добиваетесь почти документальной точности, доверительности? Может, у всех ваших героев есть прототипы?

— В какой-то степени есть, конечно. Ведь я служил в полковой пешей разведке. Был командиром взвода и ротой командовал, много всего перевидал, в том числе и таких мальчишек, как Ваня.

— Я слышал от одного генерала, что Богомолов, мол, в «Смерше» служил, это, мол, из романа видно: уж очень все точно схвачено, даже шифровки почти подлинные…

— Нет-нет, я в разведке служил, а «Смерш» знал, конечно. И людей его знал. Мы же рядом были, глаз «Смерша» за нами, разведчиками, особенно был пристальным: мы же по тылам шастали. А роман сочинен — это же художественное произведение. И «Иван» тоже. Я написал его, можно сказать, со зла. Меня коробило от множества нелепейших несуразностей, когда я читал военную прозу. А читал я много. Вернулся из армии с двумя ранениями и контузией, был инвалидом, получал небольшую пенсию. Ни специальности, ни образования. Ведь на фронт я ушел совсем мальчишкой, добровольно, прибавив себе два года возраста, за своими дружками побежал. Хватил лиха под завязку. После Германии побывал в Маньчжурии, на Сахалине, на Камчатке. Армию любил и хотел в ней остаться, но меня обидели несправедливостью. Так вот, начитавшись книг о войне, стал и сам писать…

— Но ведь какое-то творческое зерно прорастало в душе? Может, на фронте писали, в школе?

— Только думал, но не писал. Писать побаивался: образования нет. Потом преодолел этот барьер.

— Откуда у вас такая закаленная сталь в характере? Вы не согнулись перед цензурой, перед Главупром и ЦК. Ведь из «Момента истины», как вы в прошлый раз рассказывали, хотели две главы выбросить и сцену со Сталиным…

— Меня дед воспитывал. С малых лет. Он получил Крест на японской войне 1904 года, а с германской пришел полным Георгиевским кавалером. Мы жили в Подмосковье, в деревне. На всю жизнь запомнились мне его слова: не угодничай, не подлаживайся и никого не бойся. Не давай себя в обиду. Пусть лучше тебя убьют, чем унизят!

— Я помню, как вас заочно хотели принять в Союз писателей. На московском секретариате кто-то сказал: да у него всего две повестушки — «Иван» да «Зося», тут с пятью романами в очереди стоят…

— Мне передавали. Потом за меня хлопотали Щипачев, Соболев, Симонов, Бондарев, Смирнов.

— Сергей Сергеевич Смирнов дал в «Правде» большую рецензию на «Момент истины». По тем временам это было высшей похвалой.

— Он настойчивее всех звал меня в Союз писателей, но я так и не пошел. Мне неприятны были «живые классики», часто издающие собрания сочинений, которые пылились в библиотеках.

— Вы всей душой любили армию, в которой воевали и служили. А что вы думаете о современном воинстве?

— Переживаю за современную армию. На днях встретил на улице молоденького лейтенанта и хотел поставить его по команде «смирно»: патлатый, фуражка набекрень, брюки помяты, глаза с утра осоловелые…

— Но ведь хрестоматийный поручик Ржевский тоже с утра был слегка пьян и трех рублей у него не хватало…

— Тот легендарный поручик два раза в день, между прочим, брился и мундир на нем сидел идеально. А что касается трех рублей, то у нашего лейтенанта их не хватает не только с утра, но и в обед, и вечером. Офицеры обнищали. Это позор! Стесняются форму носить. Так и хочется крикнуть военному начальству: о долге и чести замолвите слово!

— Наши крутые радикалы через губу произносят слово «патриотизм», некоторые чиновники и губернаторы не хотят вставать при исполнении Гимна Отечества. Что вы на это скажете, дорогой Владимир Осипович?

— То, что я скажу, «Красная звезда» не напечатает. Давайте лучше чай пить, я заварю его по-маньчжурски.

— Последний стандартный вопрос: когда раскроем ваш новый роман?

— Он в основном готов. Подчищаю, убираю длинноты. Название сложилось: «Жизнь, иль ты приснилась мне?»

— Конечно, там будет война…

— И война, разведка и контрразведка, армия и современность. Десять лет этому отдано.

Юрий ГРИБОВ

О своей работе с председателем КГБ СССР Юрием Владимировичем Андроповым рассказывает начальник 3-го управления КГБ СССР генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов.

— В 1968 году я, начальник Управления военной контрразведки Дальневосточного округа, был вызван в Москву, где и встретился в первый раз с Андроповым. Впечатление о нем у меня сложилось очень положительное — в беседе он больше слушал, иногда задавал вопросы, свою точку зрения не навязывал. Он вообще всегда внимательно слушал, позволяя высказать все, что есть на душе… После беседы Андропов объявил, что я назначаюсь заместителем начальника 3-го Главного управления КГБ. Начальником тогда был В. В. Федорчук, до этого — Г. К. Цинев.

— В том году вы, наверное, отправились в Чехословакию?

— Нет, туда вскоре были отправлены Федорчук и Цинев, а я исполнял обязанности начальника управления. Андропов создал группу руководящих работников во главе с С. К. Цвигуном — как бы штаб по решению вопросов, связанных с Чехословакией, и я в него входил. В тот период я находился с Юрием Владимировичем в теснейшем контакте. Тогда мы практически жили в своих кабинетах, постоянно встречались, разговаривали по телефону… За это время я узнал, что это человек мыслящий, решительный, самокритичный. Оценивая свои решения, он мог сказать: тут я поторопился. Он был очень доступным и совсем немногословным.

— Потом ваше общение стало еще более тесным…

— Да, когда Федорчука перевели на Украину, меня назначили начальником военной контрразведки страны. Тогда уже не проходило недели, чтобы мы с Андроповым не общались. Возникало много сложных вопросов, требовавших тщательной совместной подготовки Комитетом госбезопасности и Минобороны, и я, по существу, был связующим звеном между Юрием Владимировичем и маршалом Андреем Антоновичем Гречко.

— Почему именно вы? 3-й Главк курировал Цинев, заместитель Андропова, ему, наверное, было бы сподручнее…

— Но вот не сложились как-то у Георгия Карповича отношения ни с Гречко, ни с его первыми заместителями.

— А какие отношения были между Андроповым и Гречко — руководителями силовых структур и членами Политбюро ЦК КПСС?

— Нормальные деловые отношения. Не помню, чтобы они высказывали разные точки зрения на какие-либо серьезные вопросы. Андропов и Гречко встречались, часто вели переговоры по «кремлевке», и я не слышал, чтобы были споры, противоречия. Не было также случая, чтобы Юрий Владимирович отрицательно высказался в адрес министра обороны или начальника Генштаба.

— Ну а как Юрий Владимирович в целом относился к армии?

— К армии и вообще к военнослужащим он относился сугубо положительно — с уважением и очень внимательно. «Военные» вопросы многократно обсуждались у нас на коллегиях. Кстати, это были не просто доклады и выступления, а как бы произвольный обмен точками зрения. Мне приходилось отчитываться о положении в армии, объяснять, почему там происшествия всякие бывают. Хотя, по сегодняшним меркам, что это были за происшествия! В то время побег какого-нибудь солдата-дезертира обсуждался на высшем уровне, и за это больших начальников снимали с должностей. Если же пистолет где-то пропал, то вообще было ЧП невероятное.

— Насколько знаю, военная контрразведка в силу своей специфики занимала в КГБ несколько обособленное положение. Как относился Андропов к вашим сотрудникам?

— По-моему, он не делал никаких различий между сотрудниками госбезопасности — кто бы где ни работал. В то время работники военной контрразведки, к примеру, не получали оклад за воинское звание. Я дважды письменно обращался к Андропову, называя это безобразием, компрометацией, определенным моральным давлением на работников. Приходит наш товарищ к начфину и видит, что другим офицерам деньги за звание дают, а ему нет! Хотя вместе служат, вместе все вопросы решают…

— Тогда ведь армия еще не была самым низкооплачиваемым из всех силовых ведомств?

— Да, хотя оклады у наших работников были немножко повыше, чем у армейских офицеров, но в результате они получали меньше. Противники у меня были большие — особенно по линии управления кадров. Мол, а как быть с другими главными управлениями — им ведь тогда тоже надо платить, а где денег взять? Однако Андропов поставил этот вопрос перед Политбюро, и было принято решение ввести денежное довольствие за звания всему офицерскому составу КГБ. Кстати, это показывает и уважительное отношение Андропова к воинским званиям.

— Иван Лаврентьевич, а почему вы приняли решение уйти из центрального аппарата?

— У меня сложились очень хорошие деловые отношения с руководством Минобороны, но не сложились с Циневым… Дело дошло до того, что он высказал Андропову свои сомнения: мол, нет ли у меня какого-то сговора с военными? Андропов меня вызвал, обсудили служебные вопросы, он говорит: «Мне не хотелось вас волновать, но.» После того как Юрий Владимирович меня выслушал, он говорит: «Иван Лаврентьевич, я полностью с вами согласен, но вы поймите и мое положение: Цинев имеет прямые выходы на Генерального. С другой стороны — Цвигун тоже имеет. И я между ними нахожусь. Поэтому подумайте, как быть».

— То есть, даже будучи председателем КГБ, Андропов не мог чувствовать себя полностью независимым человеком?

— Вы правильно понимаете… В общем, попросил я направить меня на должность начальника управления в Германии. Андропов согласился, но предупредил, что информация может выйти помимо него прямо на Генсека. Действительно, докладываю Циневу, а он мне: «Хорошо, я уже обсуждал вопрос с Леонидом Ильичом».

— Так что вы тогда вышли из прямого подчинения Андропову?

— Да, хотя наше общение не закончилось. Многие вопросы я ему докладывал — лично или письменно. Помню, надо было провести одну операцию в интересах МГБ ГДР Их разведчик попал в сложную ситуацию и укрылся в нашей военной миссии в ФРГ… Мы разработали необходимые меры, очень сложные, и я доложил Андропову телеграммой свои предложения. Буквально спустя сутки получаю ответ за подписями Андропова и маршала Д. Ф. Устинова, адресованный главкому Е. Ф. Ивановскому и мне: «С предложениями согласны, тов. Ивановскому оказать всемерную помощь». Это было очень смелое решение Андропова — в телеграмме все подробно не изложишь, только в общих чертах, но, видимо, Юрий Владимирович мне доверял, раз сразу среагировал, взял на себя ответственность. Операцию мы провели успешно, я был награжден за это высоким немецким орденом.

— Там, в ГДР, вы и завершили службу?

— Не совсем так. На седьмой год моего пребывания там я уже настоятельно просился обратно. И вот приехал генерал Г. Ф. Григоренко, начальник 2-го главка: «Юрий Владимирович просил с вами переговорить. Есть решение Политбюро создать в Госплане СССР службу безопасности, имея в виду, что это — Генеральный экономический штаб страны, сосредоточение всех государственных, военных и промышленных секретов. Руководителя ее решено назвать советником при председателе Госплана в ранге замминистра». Говорю: «Я всю жизнь отдал армии, она для меня — родной дом, а в экономические дела я никогда не вникал!»

— То есть Андропов свои кадры не забывал…

— Разумеется. И вот — очередной вызов на совещание, мы встречаемся, и он говорит: «Знаю вашу точку зрения, но принимаю решение назначить вас на эту должность. У вас большой жизненный и практический опыт — освоите. Обстановка в стране сложная, и я должен иметь достоверную информацию, что же у нас творится, особенно на экономическом фронте». Возражать было невозможно — это приказ, и меня представили Н. К. Байбакову.

— Вы продолжили работать под руководством Андропова?

— Да, но больше с ним напрямую не общался — связь была сначала через Григоренко, потом — через начальника управления экономической безопасности КГБ. Информацию выдавал в письменном виде — что происходит в Госплане, какие проблемы в стране, каковы предложения, перспективные разработки и т. д. Насколько понимаю, Андропов обладал информацией не только о том, что в стране делается, но и в соцлагере, международном сообществе. Он постоянно обдумывал, что делать дальше. Замыслы были серьезные — недаром же когда он стал генсеком, то в первую очередь высказал сомнение: правильным ли путем мы идем? Видимо, у него были планы по перестройке всего нашего хозяйства, страны в целом, в том числе и в политическом плане.

— Встречались ли вы с Андроповым, когда он стал генсеком?

— Я поддерживал связь с его помощниками до самой его смерти.

— Иван Лаврентьевич, вы общались со многими руководителями партии и государства. Можно ли говорить, что Андропов среди них выделялся?

— Конечно, он был не таким, как все, поэтому даже сегодня к нему фактически не предъявляют претензий! Мы часто бывали на встречах и приемах, но я никогда не видел, чтобы он был в состоянии подпития; он никогда не упоминал о своих семейных делах — никто даже не видел его супруги; он не брал себе никаких подарков… Скажу главное: очень жаль, что его незаурядные деловые, мыслительные возможности не удалось в полной мере использовать для блага страны!

Визитная карточка. Ефим Гордеевич Чикулаев родился 22 сентября 1936 г. в селе Чистое Курганской области; после окончания в 1957 г. Сумского артиллерийского училища служил в 24-й Самаро-Ульяновской Бердичевской Железной дивизии; в 1962–1963 гг. обучался в 311-й школе КГБ при СМ СССР, затем проходил службу на различных должностях в органах военной контрразведки в ГСВГ и в Киевском военном округе; в 1968 г. заочно окончил Высшую школу КГБ при СМ СССР; в 1982–1990 гг. — заместитель начальника, начальник особого отдела Северо-Кавказского военного округа; в 1990–1992 гг. — начальник Управления военной контрразведки Ставки Главного командования войск Юго-Западного направления. Генерал-майор. После увольнения в запас длительное время работал главным специалистом Службы безопасности ОАО МГТС.

— Вся моя жизнь была связана, так сказать, с погонами, да и изначально вокруг меня все были военными. Отец мой, Гордей Трофимович, во время войны был пулеметчиком, форсировал Днепр, был удостоен звания Героя Советского Союза, а потом работал оперуполномоченным в милиции.

— В справочнике «Герои Советского Союза» Гордей Трофимович назван Чекулаевым…

— Медсестра в госпитале ошиблась, вот он и «сменил» фамилию! А дядька мой родной Андрей Петрович закончил войну командиром стрелкового батальона. Помню и то, как говорил мне дед, Трофим Тарасович, участник Первой мировой войны: «Я — бомбардир-наводчик! А ты, внук, будешь артиллеристом?» И я ему отвечал: «Конечно!» Пожалуй, «финальным звонком» было то, что учителем русского языка и литературы, а также и классным руководителем у нас в 9-10-м классе был Игорь Константинович Полонский — старший лейтенант, артиллерист. Под его влиянием у нас из 21 человека — тогда еще были мужские классы — 17 поступили в военные училища! Вот так я и оказался в Сумском артиллерийском.

— Как же проходила ваша армейская служба?

— В 1957 году я стал командиром взвода, затем — старшим офицером батареи 7-го мотострелкового полка 24-й Самаро-Ульяновской Бердичевской дважды Краснознаменной Железной дивизии — Прикарпатский военный округ, город Львов. Время было интересное: НАТО не так давно образовалось, а мы организовали Варшавский договор, и очень многие важные занятия и учения проводились на полигонах приграничного ПрикВО. Мой артиллерийский взвод был опытный. После Корейской войны у американцев появились «базуки», ну и в Советской армии решили их тоже завести. Во взводе было два 82-мм безоткатных орудия на шасси ГАЗ-69 и два 107-мм — на шасси артиллерийского тягача АТП. Вооружен был очень здорово! Так что какие бы совместные учения ни проводились с братьями по блоку, я обязательно участвовал, все им рассказывал и показывал.

Командир полка мне говорил: «У тебя перспективы — мы сейчас в полку артиллерийскую батарею разворачиваем, потом дивизион артиллерийский сделаем, а у нас специалистов не так уж много, поэтому у тебя впереди еще большое будущее».

— Почему же вы избрали другой путь? И вообще, как и почему армейские офицеры становятся военными контрразведчиками?

— Меня довольно быстро приметили наши нынешние коллеги. Предложили перейти к ним. Я оперу рассказал о своих перспективах. Он говорит: «Смотри, но наше мнение таково, что тебе эта служба подходит. Тем более что у тебя отец и военный, и к правоохранительным органам отношение имеет». Говорю, что в принципе я не возражаю… Хотя потом меня еще в течение целого года контролировали, смотрели, так сказать, снизу и сверху, а в 1962 году, летом, когда были крупные учения на упомянутом Яворовском полигоне, вызывают вдруг в особый отдел и говорят: «Собирай вещички и вперед — на восток». Город Новосибирск, 311-я школа КГБ при СМ СССР

— Как к этому отнеслось ваше командование?

— «Ну, Чикулаев, ты дурак! — сказал мне командир полка Александр Федорович Чистяков. — Я же тебе рассказывал, что у тебя впереди. А там ты что?» Я говорю: «Зато буду на десять рублей больше получать!» Ну, посмеялись, пошутили… И вот так я оказался в Новосибирской школе. Учеба прошла быстро, впечатления остались очень приличные.

— По окончании учебы вы должны были вернуться в ПрикВО?

— Да, но оказалось, что нас, порядка десяти молодых сотрудников, направляют в Группу советских войск в Германии. Там только что Берлинскую стену возвели, передали некоторые полномочия соответствующим немецким органам и войскам, а границу нужно было нам укрепить. Таким образом, в октябре 1963 года я оказался в поселке Олимпишесдорф Потсдамского округа — там, где в 1936 году собирали спортсменов на Олимпийские игры. Стал оперуполномоченным 283-го гвардейского артиллерийского полка — учили, что артиллерист.

— То есть вы оказались неподалеку от Берлина?

— От Западного Берлина. Мы находились в 5–7 километрах от английского сектора. Гамбургское шоссе, которое связывало ФРГ с Западным Берлином, проходило прямо через части нашей 19-й (впоследствии — 35-й) дивизии. Активность всех и вся была громаднейшая — и спецслужб, и особенно агентуры. Могу сказать, что в течение 1963–1968 годов особым отделом по дивизии совместно с немецкими товарищами было выявлено и арестовано 12 агентов иностранных разведок. В упомянутые годы отдел наш был самым лучшим в ГСВГ

— Какого плана была агентура?

— В основном, конечно, «визуальщики» — то есть те, которые наблюдали за погрузкой и разгрузкой нашей боевой техники на станциях. Как сейчас помню одну операцию, которую проводили мы на железнодорожной станции Дальгоф, когда получили данные о том, что там есть агентура. Провели ряд мероприятий, в том числе оперативно-технических, и обнаружили, что действительно недалеко от станции находится двухэтажный особнячок, где проживает семейная пара, ведущая наблюдение. Все зафиксировали и передали в Потсдамский округ нашим «немецким друзьям», которые их и задержали.

— Кроме «визуальщиков» были и агенты другого типа?

— Распространены были еще и так называемые мусорщики — они собирали на помойках всякие письма, тетради бойцов и командиров… Помню, одну бабку дважды задерживали на свалке у нашего военного городка. На третий раз попросили немецкого опера поговорить с бабушкой. Он подтвердил: «Да, когда она выезжает к родственникам, то везет эти бумаги и получает за это западные марки». Думаю, что большого вреда эти «мусорщики» нам не принесли, но в принципе тоже агентура.

— Позвольте возразить! Был случай в более поздние времена, когда на помойке у одного из гарнизонов «мусорщик» нашел конспект по устройству нашего новейшего танка. Противник был. готов выложить за эту информацию большие деньги — а оно само пришло!

— Безалаберность — наша всегдашняя беда. Кстати, скажу, что нами тогда были обнаружены и агенты-двойники! Контрразведка, как вы знаете, проводит мероприятия и по разведке спецслужб противника. Так вот, некоторая наша агентура — эти мужики в основном у нас на объектах работали слесарями, электриками — в то же время оказывалась и агентами БНД, которая, кстати, платила своим агентам в два раза меньше, чем мы. Два таких агента, я точно помню, были арестованы в мою бытность.

— Как же удалось их раскрыть?

— Насчет одного — смеяться будете! Возвратился он от родственников и, естественно, пишет отчет: «Источник сообщает.» Подпись: «Рихард». «Слушай, — мы спрашиваем. — Какой же ты «Рихард»? Ты же «Фокс»!» Начали беседовать, и он в конце концов признался: «Я сообщал американцам о ваших войсках в Олимпишесдорфе».

— Похоже, что наша безалаберность заразительна… Но ведь, Ефим Гордеевич, по тем временам офицеры — в том числе и вашего ведомства — служили в Группах войск по пять лет. Почему у вас получилось шесть?

— Действительно, по истечении пяти лет я уже собирался сменить место службы, но тут — звонок. В это время я был в Москве, заканчивал учебу в Краснознаменной школе КГБ, нынешней академии ФСБ. Говорят, что надо бы вернуться в родную дивизию. Говорю: «Подождите, еще ведь 5-й курс и госэкзамены…» Мне говорят: «Давай, поторопись!» Я пишу бумагу начальнику ВКШ: «Прошу разрешить сдать досрочно». Разрешил.

Как сдавал, рассказывать можно долго. Остановлюсь лишь на одном моменте, почему я получил синий диплом, а не красный, хотя все были пятерки. Так вот, предмет, по-моему, назывался основы марксизма-ленинизма, один из вопросов в билете касался взаимодействия со всякими «друзьями», и тема оказалась связана с предстоящими событиями в Чехословакии. Я начал вести разговор — преподаватель говорит: «Вы что-то не так…» Там чисто теоретически надо было говорить про интернациональную помощь и т. д. Я говорю: «Давайте расскажу, как это выполняется практически?» Он: «Это не надо! Вы расскажите, что такое то-то и то-то.» Говорю: «Да я не буду!» — «Ах, вы не будете?! Три балла!»

А через две недели после того, как я вернулся в Германию, нашу дивизию подняли по тревоге, и я в течение четырех месяцев исполнял «интернациональный долг» на улицах города Праги.

— Вы заранее знали, что наши войска будут введены в Чехословакию?

— Скорее понимали, что так будет. Нельзя было допустить, чтобы повторились кровавые венгерские события октября 1956 года — помните, когда наши войска из Будапешта ушли, там начались погромы? Когда же соединения нашей 20-й гвардейской армии были выведены под Дрезден, ближе к границе с ЧССР, стало окончательно ясно: пойдем в Чехословакию. Наша дивизия пересекла германо-чешскую границу в ночь на 21 августа.

— Где в это время находились лично вы?

— Я был в 83-м мотострелковом полку, который во взаимодействии с подразделениями 7-й воздушно-десантной (Каунасской) дивизии вошел в Прагу на рассвете 21 августа. На нашем направлении какого-либо организованного сопротивления частей чехословацкой армии не было, они были мирно нейтрализованы, и в каких-либо организационных мероприятиях личный состав полка участия не принимал…

— Какие задачи вы при этом выполняли?

— Осуществлял оперативное обеспечение этого самого 83-го полка. То есть приходилось проводить разъяснительную работу в подразделениях, содействовать командованию в вопросах поддержания бдительности и боевой готовности, ну и, конечно, не сбрасывались со счетов наши главные задачи: борьба с изменой Родине, шпионажем, диверсиями, контрабандой и возможным террором.

— Как отнеслись к вводу войск в Чехословакию наши военнослужащие?

— В основном позитивно. Все ведь уже и сами увидели, что делается в дружественной нам стране, поняли, к чему это может привести. Так что каких-либо серьезных негативных высказываний или иных проявлений и тем более действий со стороны личного состава не было.

— А как относилось к вводу наших войск местное население?

— Вопрос слишком общий. Я скажу так: передо мной стояла задача знать обстановку в окружении наших частей и подразделений, а для этого следовало иметь контакты в подразделениях чехословацкой армии, в правоохранительных органах и, конечно же, в СТБ, службе территориальной безопасности, как именовалась тогда чешская госбезопасность. Такие контакты были — выводы можете сделать сами, как к нам относились.

— Ну да, понятно — это вы об адекватной части общества. Но так как чехи в подавляющем своем большинстве народ спокойный и разумный, то вы, как сказали, отработали без происшествий.

— Действительно, в конце ноября наша оперативная группа была выведена из Чехословакии, и дивизия отправилась к месту постоянной дислокации — Потсдамский округ, ГДР А я вскоре отправился в город Киев, старшим оперуполномоченным особого отдела Киевского гарнизона. Как мне кажется, самые интересные и важные события на моем жизненном пути — это события начиная от 1969 года, связанные как раз с моей работой в Киеве, ну и дальше — в Берлине.

— Чем же был так примечателен Киевский гарнизон?

— Была очень большая и интересная работа! Мы занимались не только оперативным обеспечением всех военных вузов в городе, но и частей специального назначения, да еще и всех наиболее важных мероприятий на государственном уровне. Начиная от парадов, встречи иностранных делегаций, различных культурных мероприятий и заканчивая, конечно, футбольными баталиями. На этот период наибольший интерес, на мой взгляд, представляли два момента: первый — это массовый выезд советских граждан еврейской национальности, в том числе и военнослужащих, в Израиль; второй — создание в наших военных вузах специальных факультетов для обучения иностранных военнослужащих. Они запомнились мне потому, что пришлось, как говорится, попыхтеть очень активно…

— Вы можете рассказать об этом более подробно?

— Достоверно установлено, что в 1970-е годы израильская и американская разведки разработали специальную операцию с целью искусственно разжечь эмиграционные настроения среди еврейского населения нашей страны.

— Насколько известно, «Моссад» тогда работал в СССР только по этому направлению — чтобы, не дай бог, не было никаких шпионских скандалов, портящих имидж Израиля.

— Ну вот, а потому в середине 1970-х годов, особенно после 73-го, поражения арабов в арабо-израильском конфликте, хлынул поток заявлений на выезд на ПМЖ в Израиль. В ОВИРы для получения виз обращались бывшие и даже действующие военнослужащие, в том числе так называемые секретоносители. Выезд иных из них за границу мог нанести серьезный ущерб интересам безопасности нашей страны — ведь путем опроса выехавших из СССР разведки противника активно собирали информацию об оборонном и стратегическом потенциале нашей страны, ее Вооруженных силах.

— Вы сказали о «секретоносителях». Можете рассказать, кто именно это были, что за секреты они могли знать?

— Вы знаете, что такое был тогда Киев, сколько там тогда было училищ? Это Высшее военное авиационно-инженерное — специалисты ВВС, Высшее инженерное зенитно-ракетное — специалисты ЗРВ ПВО, которые очень котировались по тем временам, Высшее общевойсковое командное — 2-й факультет данного училища готовил специалистов для Главного разведывательного управления… Во всех вузах тогда велись научные разработки, в том числе по новому вооружению и боевой технике. Естественно, что информация по этим вузам могла представлять для спецслужб противника немалый интерес. И тут вдруг представители профессорско-преподавательского и командного состава этих военных училищ собираются уезжать!

— Не получалось ли так, что во всех отъезжающих вы видели потенциальных изменников, которые сразу же помчатся в соответствующие спецслужбы, чтобы сдать имеющуюся у них информацию и, так сказать, обеспечить себе безбедную старость?

— Конечно же, нет! Мы б тогда никого не выпускали. А так, на моей памяти в общем-то единственный случай, когда было категорически отказано в выезде руководителю одной лаборатории авиационного училища: он защитил докторскую диссертацию, тема которой представляла очень большой интерес и для нас, и для противника. Думали-гадали, и ему был дан отбой. Вот единственное, что я помню.

К тому же перед нами стояли сразу две задачи. Первая — не дать утечки информации через выезжающих за кордон специалистов; вторая — найти среди них лиц, которые в последующем могли бы принести пользу для нас и нашей страны. В итоге мы с наших позиций контролировали обстановку среди потенциальных эмигрантов и имели неплохие оперативные возможности. Были интересные «заделы».

— Тут все ясно — вопросов нет. Но как вы сейчас все-таки считаете — эти уехавшие большой ущерб нанесли?

— Мы очень тщательно подходили к проблеме — с кем-то советовались, «мысли вслух» ученых мужей выслушивали. Многие факты были известны уже не только нам, но и той стороне. Так что я полагаю, большой ущерб навряд ли был нанесен.

— Кстати, как отъезжающие к вам относились?

— Я бы сказал — не шибко дружелюбно. Хотя вначале они вообще не знали, что «ЧК» всем этим делом руководит. Официально этим занимались соответствующее командование, партийные и политические органы… А вот когда решался вопрос визы, в ОВИРе прямо говорили: «Идите на Тарасовскую, дом номер 7, в Особый отдел Киевского военного округа». Представьте, возле упомянутого здания порой даже очереди стояли! Мой начальник тогда заявил: «Я увольняюсь, Ефим, давай-ка ты займись этой проблемой.» Так что мне приходилось уходить через черный ход после 21–22 часов! Однако проблему эту решали — никуда не денешься.

— Ну а вторая проблема — какие там, простите за тавтологию, проблемы были?

— В наших вузах в конце 1960-х — в начале 1970-х годов начали создаваться спецфакультеты для обучения иностранных военнослужащих. Особенно — арабских стран, Африка стала приходить, страны Азии. Перед нами встали новые задачи. Прежде всего, узнать, не прибывают ли среди иностранных военнослужащих лица с враждебным, скажем так, умыслом.

— Но ведь на спецфаках учились представители дружественных нам государств…

— Как говорится, дружба — дружбой, а табачок врозь. Среди иностранцев нами выявлены были лица — особенно из курсантов Китайской Народной Республики и, как ни странно, Северной Кореи, — которые собирали сведения о военно-техническом потенциале нашей армии. То есть занимались шпионажем. Но и нам, как понимаете, нужны были свои помощники из этой категории.

— На какой же основе вы их тогда приобретали?

— Основой для такой работы могла быть, например, материальная заинтересованность, особенно у представителей арабских или африканских стран. Или компрометирующие материалы на отдельных лиц, в основном контрабандного характера. Нередко арабы привозили всякое золотишко, более или менее настоящее, их таможенники определяли, звонили нам, и мы проводили соответствующую работу. Скажу, что не без успеха.

— Ефим Гордеевич, но вот так слушаешь вас и понимаешь, что все у вас получалось чисто и гладко, наша военная контрразведка по всем позициям превосходила противника…

— Да нет, и у нас, конечно, ошибки были — вот, расскажу про один конфузный вариант. Когда группа тех или иных иностранных военнослужащих заканчивала учебу и возвращалась домой, мы перед отъездом кое-кого спрашивали: что тебе, наш друг, подарить? Те, кто ехал туда, где шибко жарко, обычно просили холодильник. По тем временам, в 70-е годы, это был дефицит, но мы, конечно, такое добро делали. А потом нам был звоночек: мол, вы там аккуратнее будьте! Вернулись, например, 15 человек арабов в страну, и только у одного холодильник. Почему? Видимо, это национальные спецслужбы нашу ошибку уловили, и мы такую информацию получили через возможности 1-го главка. Пришлось корректировать нашу деятельность.

— Перестали холодильники своим помощникам дарить?

— Не перестали. Но теперь дарили уже не одному — просто за хорошую учебу..

— Насколько знаю, из Киева вы потом опять поехали в Германию?

— Да, в 1975 году, в роли руководителя особого отдела Берлинского гарнизона — официально это называлось начальник особого отдела КГБ специальных частей ГСВГ

— Спецчасти — это что такое?

— В нашем контрразведывательном обеспечении находились такие объекты, как подразделения ГРУ Генштаба, разведуправление штаба ГСВГ, контрольно-пропускные пункты на обводе Берлина, 105-й пограничный полк специального назначения — в частности, один из батальонов этого полка выполнял задачи по сопровождению специальных грузов из знаменитого акционерного общества «Висмут». Был также ряд подразделений осназ на границах с Западным Берлином — то есть наша радиоконтрразведка; отдельный танковый батальон специального назначения и некоторые другие подразделения ГСВГ. А также объекты в Западном

Берлине: наши войска, охранявшие памятник в Тиргартене, тюрьму Шпандау с известным военным преступником Гессом, Берлинский центр воздушной безопасности, наши так называемые военные миссии связи отдела внешних сношений штаба ГСВГ… Для особого отдела Берлинского гарнизона дислокация объектов обслуживания, а также их разноплановость при наличии постоянного внешнего контроля со стороны противника являлись серьезным обстоятельством.

— Что вы можете сказать о тогдашней оперативной обстановке?

— В 1970-е годы Большой Берлин оставался специфически интересным местом и для нас, и для западных разведок: БНД, ЦРУ, РУМО, английские и французские спецслужбы трудились там активно. Несмотря на «разрядку» — она по тем временам действительно просматривалась, — основные направления разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника были сосредоточены на нашей стране и ее Вооруженных силах. Полумиллионная группировка наших войск в ГСВГ особенно интересовала спецслужбы противника. Противник, в частности, пытался получить информацию о новых видах советского вооружения, поступающих в Группу, — как раз в этот период сюда начали поступать новые ракетные и зенитно-ракетные комплексы и иная интересная техника.

— Вы можете сравнить тогдашнюю оперативную обстановку с той, что была в 1960-е годы? Что изменилось?

— Обстановка изменилась прежде всего в том плане, что активность спецслужб стала просматриваться более реально. Почему? Когда закрыли границу — речь идет о Берлинской стене, растерялась не только БНД, но и американцы с англичанами и французами. Они потеряли связь с агентурой, которая находилась у нас, и буквально год пытались понять, как быть дальше. Потом, разумеется, очухались, стали активно вести работу, в том числе и агентурную. В общем, и тогда, и в последующем, несмотря на все «элементы гласности» и прочие горбачевские идеи, спецслужбы работали очень и очень активно. Хотя внешне мы обнимались.

— Вернемся к 1975 году — вы сказали об активной агентурной работе противника…

— Действительно, Управлением КГБ по ГСВГ — им руководил генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, были получены сведения о том, что спецслужбы противника осуществляли десятки вербовочных подходов к нашим военнослужащим. Главное внимание уделялось носителям наших военных и государственных секретов, ну и тем офицерам, которые в перспективе могли занять солидные, скажем так, должности в Советской армии. Эти обстоятельства нами были использованы с позиции ряда обслуживаемых объектов.

— Как это понимать?

— Одной из важных задач Управления по ГСВГ являлось проникновение непосредственно в структуры иностранных разведок, действовавших против войск Группы, выяснение их разведывательных планов и замыслов, ну а это можно было достигнуть, конечно же, путем ведения — на нашем языке — «оперативных игр» с противником. В частности, пришлось нам изрядно потрудиться с позиций Берлинского центра воздушной безопасности, который контролировал полеты иностранных, особенно американских, английских, французских, экипажей из ФРГ в Западный Берлин, к своим войскам.

— Кто работал или служил в этом Центре?

— И мы, и западники. Однако специфика объекта состояла в том, что сотрудники Центра от западной стороны представляли в основном спецслужбы — это были официальные сотрудники или их агентура. С нашей же стороны это были вчерашние летчики и механики, а также переводчики английского или французского языка. Специалисты всех четырех сторон — США, Великобритании, Франции и СССР — находились в одном помещении, оборудованном соответствующей авиационной техникой, контролировали обстановку в воздухе, в трех воздушных коридорах. Работали, общались, соответственно — вместе обедали и так далее. Но мы видели, что американцы пытались постепенно увлекать наших специалистов различными подачками, начиная от эротических журналов, немножечко валюты подбрасывали, угощали западным спиртным, по тем временам необычным, ну и прочее… Тем самым они стремились склонить наших офицеров к последующему сотрудничеству на материальной основе.

Когда нам удалось получить информацию о подобном склонении одного из наших специалистов к предательству, это было использовано для оперативной игры с американской разведкой.

— Так что ваша работа была активной и наступательной?

— Конечно. И вот вам еще один тому пример. Интересным с оперативной точки зрения было воссоздание в 1977–1978 годах так называемых миссий связи отдела внешних сношений штаба ГСВГ Западные военные «миссии связи» все время работали очень активно, осуществляя разведывательные поездки в нашу зону. Мне кажется, у них не было буквально минуты свободной: когда, допустим, Фридрихштрассе пересекал американец — оттуда уже шел англичанин. Они перекрывали все полигоны, воинские части, особенно штабы наших дивизий и армий — пытались контролировать и визуально, и технически. Активность была очень большой, несмотря опять-таки на разрядку международной напряженности.

— Чем вы отвечали на эту активность?

— Мы совершали поездки в Западный Берлин, скажем так, оперативными группами — в основном от частей и соединений 20-й общевойсковой армии, но только один-два раза в месяц, в то время как западные «миссионеры» трудились на территории ГДР практически круглосуточно. Вот потому и было принято решение создать подразделение, которое бы на паритетных, так сказать, началах контролировало американские, английские и французские части в Западном Берлине.

— Вы лично принимали участие в его создании?

— Да, Иван Лаврентьевич поставил передо мной задачу в короткие сроки создать такое подразделение и отработать ему соответствующие задачи. Нам пришлось активно поработать со штабом ГСВГ, особенно с его отделом внешних сношений. Подразделение было сформировано, обеспечено всем необходимым и стало выполнять не только политические, но и военные задачи — наши поездки в сектора Западного Берлина тоже проводились почти в круглосуточном режиме и позволили получить определенные положительные результаты. Нам также стало легче контролировать поездки западных военных «миссий связи». Скажу, что наши ребята очень активно потрудились по их контрразведывательному обеспечению.

— И все же у противника были тогда успехи в вербовочной работе по нашим военнослужащим?

— Вопрос, как понимаете, очень сложный. Отвечу так: в тот период разоблачений западной агентуры из советских граждан не было. Хотя попытки вербовки наших военнослужащих со стороны западных спецслужб были. В ответ на это нами организовывались подставы, проводились оперативные игры. Так что надеюсь, что в тот период мы противника переиграли…

— Вы сказали, что среди объектов вашего оперативного обеспечения была и тюрьма Шпандау, где находился в заключении «наци номер два» Рудольф Гесс. Вы туда приезжали?

— Да, один раз был. Естественно — под «легендой» заместителя командира 6-й отдельной мотострелковой бригады, которая несла службу в упомянутой тюрьме. Мы с командиром даже поднимались, наверх, и я смотрел с парапета вниз, где Гесс слегка ковырял что-то лопатой.

— Как там была организована служба охраны?

— В принципе точно так же, как и по другим объектам. Только там караулы были не совместные, а каждый месяц — свои. Первый месяц несли службу американцы, их охранная структура, второй — англичане, потом — мы, потом — французы. В течение этого месяца и начальник тюрьмы был наш, и караул был весь наш — целиком, так же как потом и соответствующие западные. Весь «экипаж» менялся целиком и полностью. Кстати, посты непосредственно с упомянутым преступником не контактировали — контактировал только начальник тюрьмы, назначаемый на месяц. Только непосредственная обслуга там была постоянная, от англичан, насколько я сейчас припоминаю, поскольку в английском секторе.

— Как наши бойцы относились к этой службе?

— Отвечу так: с пониманием. Никаких недоразумений никогда не возникало, служба нормально проходила, каких-то эксцессов не было. Надо — значит, надо, у нас такой принцип был и остается. Я тоже по такому же принципу служил. Поэтому, когда вызвали и сказали: «Хватит руководить, начинайте работать!» — то уехал из Берлина в город Эберсвальде, где стал заместителем начальника Особого отдела 20-й гвардейской общевойсковой армии, а затем — его начальником.

Армия интереснейшая была, и наш особый отдел оперативно обеспечивал стотысячный примерно коллектив. Сосчитайте: две мотострелковые дивизии, в том числе моя родная 19-я, танковая дивизия, ракетная бригада, артиллерийская бригада, зенитно-ракетная бригада, ракетная бригада группового подчинения, зенитно-ракетная бригада группового подчинения, десантно-штурмовая бригада, которую мы тогда начали формировать…

— Понятно, что следующей «ступенькой» вашей службы должен был стать особый отдел военного округа?

— Да, Северо-Кавказский военный округ, тогда еще невоюющий, хотя к тому времени Южное направление уже стало для нас особенно важным. Как вы знаете, много солдат и офицеров и нашего СКВО, и соседнего Закавказского, и Туркестанского военных округов воевали в Афганистане. А тут еще начались трагические события на самом Кавказе — межнациональные конфликты в Сумгаите, Баку, Тбилиси, Нагорном Карабахе. Не нужно объяснять, что военные контрразведчики принимали самое активное участие в локализации этих конфликтов, в предотвращении, предупреждении новых кровавых столкновений.

— И это при том, что стремительно нарастала активность зарубежных спецслужб, пытающихся понять, что происходит в Советском Союзе?

— И понять они пытались, и нашими военными секретами продолжали интересоваться. Много чего было — и западных дипломатов, неизвестно для чего к нам приехавших, задерживали, и иностранных граждан, пытавшихся вывезти секретные материалы по боевой технике…

Кстати, произошел тогда один эпизод, напомнивший мне работу в Киеве. Военным контрразведчикам стало известно, что некий рядовой Леонид Д., назовем его так, усиленно собирает информацию по военной технике, к которой по службе своей не имеет никакого отношения. Стали выяснять зачем, и оказалось, что у этого бойца есть родственники в Израиле, к которым он хочет приехать после окончания службы. Поехать, так сказать, не с пустыми руками. Леонида можно было бы привлечь к уголовной ответственности, но, познакомившись с ним, наши сотрудники решили ограничиться разъяснительной работой. И не ошиблись! Солдат не только без всяких замечаний закончил службу в подразделении, но и изменил свои жизненные планы: вернувшись в родные края, он не стал подавать заявления на выезд, но устроился на работу и поступил в институт на вечернее отделение. Как сложилась его дальнейшая судьба, я уже не знаю.

Северному Кавказу мною было отдано восемь лет.

— Но и потом у вас, насколько я знаю, спокойной жизни не получилось — время нам всем выпало такое…

— Да, в 1990 году, где-то, наверное, в марте, меня вызвали в Москву, опять же — Лубянка, опять же — Старая площадь. Сказали: «Поедешь в Бессарабию». — «Есть!» Чемодан в руки — и в Кишинев.

— В каком качестве вы туда поехали?

— В то время была создана Ставка Главного командования войск Юго-Западного направления. Я стал руководителем Управления военной контрразведки. Кстати, до меня на такой примерно должности — в 1941 году — был легендарный комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев. В общем, можно сказать, оказался я его наследником.

— Что представляли собой войска Юго-Западного направления?

— Это была мощная группировка, дислоцированная на территории Украины и Молдавии. В ее состав входили Киевский, Одесский и Прикарпатский военные округа и, пока она не была расформирована, Южная группа войск в Венгрии. В оперативном плане Ставке был подчинен Черноморский флот. В группировку еще входили Киевское объединение ПВО, а также ракетная и две воздушные армии. Всего в ней было 37 дивизий, более двух тысяч самолетов, 800 вертолетов и всякая иная боевая техника.

— Знаете, больно сейчас все это слышать — мощная армия, воистину «непобедимая и легендарная», в полном смысле слова ушедшая в никуда…

— Да, это так. И все происходило на наших глазах! События в Молдавии, события в Приднестровье. Три изнурительных года противостояния, сдерживания, а потом и войны. Было очень тяжело жить в постоянном напряжении из-за круглосуточных пикетов, митингов, провокаций, захватов заложников и других подобных ситуаций. Но все равно — в целом по тем временам мы вполне могли выполнять те задачи, которые стояли перед нами.

Там я пробыл до конца 1992 года, пока не получили указание расформировать это свое Управление военной контрразведки — теперь уже России. Вернулся в Москву и был уволен с военной службы.

— Ефим Гордеевич, вы могли бы как-то подвести итоги своей службы?

— Да, очень просто! За тридцать девять лет прошел путь от курсанта до генерал-майора, имею государственные награды, сменил двадцать два места жительства.

— А каковы наиболее яркие ваши успехи в оперативной деятельности?

— Об этом рассказывать еще рано.

1970-е и начало 1980-х годов для сотрудников особых отделов КГБ СССР, осуществлявших контрразведывательную работу в Ракетных войсках стратегического назначения, выдались крайне напряженными. Две сверхдержавы, СССР и США, борясь за стратегическое превосходство в мире, вкладывали колоссальные материальные и интеллектуальные ресурсы в разработку и совершенствование ядерного оружия и носителей к нему.

В СССР шла напряженная работа по созданию межконтинентальных баллистических ракет третьего поколения. В Москве, Самаре, Красноярске, Днепропетровске, Киеве, Харькове и ряде других городов Советского Союза на так называемых закрытых предприятиях в обстановке строжайшей секретности бригады инженеров и рабочих самой высокой квалификации день и ночь, сменяя друг друга, воплощали конструкторскую мысль в «металл».

Наряду с «тяжелой» ракетой шахтного базирования, получившей на Западе устрашающее название «Сатана» и обладавшей колоссальной разрушительной силой, в РВСН готовились к поступлению два качественно новых боевых ракетных комплекса (БРК) — подвижный грунтовый «Тополь» и железнодорожный «Скальпель», названный так натовцами за точность попадания ракеты в цель. Оба обладали уникальными для своего времени возможностями и являлись последним словом техники.

Исключительная маневренность и компактность, простота и надежность в боевом управлении делали их практически неуязвимыми для средств поражения противника, а использование передовых разработок в области систем навигации позволяло производить пуски ракет в кратчайшие сроки и с любой точки маршрута боевого патрулирования. В случае применения противником ядерного оружия по стратегическим объектам на территории СССР баллистические ракеты «Тополь» и «Скальпель» в ответном ударе были способны нанести ему непоправимый ущерб. С вводом их в эксплуатацию советское военно-политическое руководство получало в свои руки грозное оружие возмездия.

Даже та отрывочная информация о проводившихся в СССР испытаниях нового ракетно-ядерного оружия, что поступала к спецслужбам США, вынуждала их активизировать разведывательную деятельность, а перед особыми отделами КГБ СССР, осуществлявшими контрразведывательную работу в частях РВСН, научных институтах и на полигонах, не существовало более приоритетной задачи, чем обеспечение сохранности секретов БРК.

Один из бывших руководителей военной контрразведки страны заместитель начальника 3-го Управления КГБ СССР генерал-лейтенант Юрий Алексеевич Николаев вспоминал о том времени: «В центре внимания чекистов-ракетчиков находились мероприятия, связанные с контрразведывательным обеспечением перевооружения ракетных войск на изделия третьего поколения, сопровождавшиеся их интенсивными летно-конструкторскими испытаниями и доработками. Суть их состояла в придании межконтинентальным баллистическим ракетам более мощной энергетики, оснащении кассетными боеголовками с индивидуальным наведением разделяющихся боевых частей на отдельные цели. Разрабатывались подвижные ракетные комплексы. Это была по существу новая страница в развитии советских стратегических вооружений… Планируя свою работу, мы исходили из того, что испытания новых систем ракетного вооружения, составляющих основу боевой мощи страны, неизбежно привлекут пристальное внимание американских спецслужб».

Именно тогда председатель КГБ СССР подписал приказ «О состоянии и мерах совершенствования контрразведывательной работы в Ракетных войсках стратегического назначения», в котором был определен комплекс организационных и оперативных мер, а также зоны ответственности 3-го и других управлений Комитета по защите РВСН от агентурной и технической разведки иностранных спецслужб…

В результате системного подхода и анализа информации о деятельности иностранных спецслужб, направленной на получение сведений об испытаниях ракетной техники и систем ПВО, в центральном аппарате 3-го управления обратили внимание на участившиеся полеты американских разведывательных самолетов типа «Орион» и РС-135 в нейтральных водах над Тихим океаном. На первом этапе их появление напрямую не увязывалось с проводимыми испытаниями БРК «Тополь», «Скальпель» и «Сатана» — в том районе находилось немало важных военных объектов, за которыми американская сторона могла вести наблюдение.

Однако время шло, а в особом отделе полигона Кура продолжали собирать информацию о разведывательных полетах американских РС-135. В отдельные дни, когда наиболее интенсивно проводились пуски ракет, в небе у берегов Камчатки, как правило, дежурило по нескольку пар воздушных разведчиков. Анализ статистики этих полетов уже не оставлял сомнений у руководителей особого отдела в том, что они напрямую связаны с испытательной деятельностью. Свои доводы они изложили в докладной записке, направленной в 3-е Управление КГБ СССР Там их посчитали обоснованными, и на полигон вылетел сотрудник центрального аппарата подполковник В. Служинин.

Вместе с контрразведчиками особого отдела полигона и с техническими специалистами он проанализировал ситуацию, а также данные за предыдущие два года наблюдений за полетами американских разведывательных самолетов. В итоге был сделан вывод, что целью разведчиков являлся радиотехнический съем информации о количестве головных частей, имитирующих боевые блоки ракет, о траектории и точности их попадания в цель, о наличии ложных блоков и отличии их от настоящих, а также других характеристик.

Последующий, более тщательный контроль за полетами американских самолетов подтвердил эту версию и выявил еще одну важную особенность, которая буквально заставила контрразведчиков похолодеть. С завидным постоянством самолеты появлялись в районе барражирования за час-полтора до падения имитаторов головных частей на полигон Кура. Первая мысль, которая тогда возникла у Служилина и его коллег, состояла в том, что где-то в Генеральном или Главном штабе РВСН мог затаиться агент противника, сообщавший о времени запусков ракет с Байконура, Капустина Яра или Плесецка. Такая его информированность и оперативность в передаче информации американской разведке заставляла предположить, что, вероятнее всего, он находился в святая-святых военного ведомства — Генштабе.

Однако «тщательная проработка и чекистская оценка практики планирования и согласования пусков между министерствами, конструкторскими организациями, главным командованием РВСН и руководством полигонов, реальная динамика испытательных работ, существующий порядок принятия окончательных решений на пуски, а также других особенностей, связанных с подготовкой и осуществлением очередных запусков, давали основания не рассматривать агентурную версию утечки секретов. Она была нереальной. Скорее всего, имел место перехват информации техническим путем», — к такому выводу пришли генерал Николаев и его подчиненные.

Эту версию он доложил первому заместителю начальника 3-го управления генерал-лейтенанту Александру Ивановичу Матвееву. Опытный контрразведчик посчитал достаточно убедительными аргументы, изложенные в докладной записке: агентурным шпионажем здесь не пахло.

Значит, о сроках и времени пуска ракет американская разведка могла знать из радиоэлектронного перехвата телефонных разговоров, ведущихся военными и гражданскими специалистами по каналам засекречивающей аппаратуры связи. В силу своих конструктивных особенностей система ЗАС не обеспечивала гарантированную защиту передаваемой по ее каналам информации, а при тех технических возможностях, что имелись у американской разведки, ее расшифровка могла осуществляться в масштабах текущего времени и затем «выстреливаться» на спутник. Становилось понятно столь оперативное появление в районе полигона Кура разведывательных самолетов.

Но версия контрразведчиков об электронном характере утечки информации требовала физического подтверждения. Опираясь на проведенные специалистами лабораторные исследования, генерал Николаев и подполковник Служилин по указанию генерала Матвеева подготовили письменную информацию командованию РВСН. Изложенные в ней доводы и аргументы убедили главкома генерала армии Владимира Федоровича Толубко, а потом и руководство Генерального штаба в необходимости осуществления масштабных организационно-технических мер, направленных на выявление канала утечки секретных сведений и надежную его защиту.

Юрий Алексеевич вспоминал: «В соответствии с принятым решением выделенными офицерами-операторами Главного штаба с нашим участием был спланирован и проведен ряд экспериментов, суть которых сводилась к передаче на Куру обычным путем дезинформационных сведений о пусках, которых в действительности не было. Американцы прилетали как всегда. В других случаях, когда команды передавались только шифром, самолеты не появлялись. Это убеждало в том, что утечка происходит за счет линий связи, слабо защищенных аппаратурой временной стойкости. Однако ввиду большой протяженности линий связи поиск и обнаружение конкретного места съема информации затягивались».

Охота на американскую «Камбалу» — такое кодовое название получила операция — была взята на контроль руководством КГБ СССР В 3-м управлении в срочном порядке приступили к разработке оперативных и организационно-технических мер, направленных на ограничение возможностей американской разведки по получению информации об испытаниях ракет. Тем не менее, несмотря на то что значительная часть переговоров, связанных с подготовкой и проведением пусков, велась с помощью шифрованной связи, РС-135 по-прежнему, правда, уже не с такой частотой, как прежде, продолжали появляться в небе у Камчатки.

Временное прекращение пусков ракет привело бы к срыву программы поставки в РВСН ракетных комплексов — а ведь решение о постановке БРК на боевое дежурство в войска принималось в Политбюро ЦК КПСС. Возможностей закрыть небо от электронных щупальцев американской разведки непроницаемым щитом не имели ни военные, ни технические специалисты. Оставался единственный выход: как можно скорее отыскать «электронного жука», который снабжал информацией американскую разведку.

В этих целях в 3-м управлении была создана оперативная группа во главе с генералом Николаевым. Впереди ее ждала кропотливая, требующая большого терпения и выдержки работа. С помощью технических специалистов контрразведчикам предстояло обследовать десятки тысяч километров линий связи — от Плесецка до Байконура, Капустина Яра и до Куры. Не просто обследовать, а буквально процедить каждый метр кабельных линий, чтобы отыскать электронную «закладку» американской разведки, которая «скачивала» передаваемую информацию и потом «выстреливала» ее на спутник.

Эта работа дополнительно осложнялась еще и тем, что, как отмечал Юрий Алексеевич: «На некоторых участках линий связи проложенных кабелей не имелось, ввиду чего применялись радиорелейные вставки, где информация реально могла перехватываться с помощью спутника. Нельзя было исключать и непосредственного подключения где-либо к кабелю, особенно на подводном его участке, на дне Охотского моря».

День за днем, километр за километром оперативно-технические группы тщательно обследовали линии связи. Мимо их внимания не проходила ни одна подозрительная мелочь — радиоэлектронная закладка могла быть закамуфлирована под что угодно. Ею мог оказаться обыкновенный пенек, поставленный вблизи пункта ретрансляции или усиления сигнала. Кстати, один такой «радиоэлектронный пенек» незадолго до этого был обнаружен в Подмосковье, вблизи пункта боевого управления системой ПВО.

С особой тщательностью поисковые группы обследовали каналы связи в европейской части страны, в районах, открытых для посещения иностранцами. В штабе розыска электронной закладки обоснованно полагали, что именно там было наиболее вероятно ее нахождение: проведенное в спецлабораториях исследование подмосковного «пенька» показало, что его установка и последующее техническое обслуживание требовало специфических и глубоких знаний. Выполнение такой задачи где-нибудь в Омской или Иркутской областях вряд ли было по силам даже самому подготовленному агенту — ее могли решить только специалисты, имевшиеся в посольстве США в Москве.

Такой вывод специалистов, подкрепленный оперативной практикой самих контрразведчиков, позволил значительно сузить район поиска. Основываясь на нем, группа генерала Николаева подняла из архива данные на все поездки сотрудников американского посольства — в первую очередь тех, кто подозревался в проведении разведывательной деятельности, — совершенные за последние два года на территории СССР Путем сопоставительного анализа маршрутов их движения и прохождения каналов связи были выделены те места, где они пересекались…

Казалось бы, такой подход являлся наиболее оптимальным, но ожидаемого результата он не принес. Европейская часть страны оказалась «чистой» от американских «жучков». По мере того как направление поиска все дальше смещалось на восток, у Юрия Алексеевича и его подчиненных все меньше оставалось надежды на удачное завершение этой операции. Пессимисты грешили на то, что «закладку» проморгали, предлагали вернуться в исходное положение и все повторить сначала. Оптимисты не теряли надежды и стояли на том, что не следует шарахаться из стороны в сторону, а необходимо последовательно продолжать дальнейший поиск.

В конце сентября 1981 года поисковые группы вышли на берег Охотского моря, по дну которого пролегал последний участок магистрального кабеля связи. Стояла глубокая осень. Холодные дожди сменялись шквалистыми ветрами и свирепыми штормами. В этих условиях предстояло обследовать участок дна протяженностью в несколько сот километров — от пункта Оха-Ола вблизи Магадана и до Усть-Хайрюзово на Камчатке.

К работам были привлечены значительные силы и средства: специальные суда Краснознаменного Тихоокенского флота и ряда гражданских организаций, имевших в своем распоряжении гидролокаторы, телевизионные системы и другие средства подводного оптического и акустического обнаружения. Наряду с ними задействовались специальные автономные глубоководные аппараты, а также опытные водолазы из отряда гидронавтов.

Наступившие холода и непогода зачастую вынуждали контрразведчиков, военных моряков и гражданских специалистов трудиться в условиях, связанных с риском для жизни. И чем меньше оставалось километров необследованной кабельной линии, тем труднее становилось работать. С севера все чаще налетали снежные заряды, принося леденящее дыхание близкой зимы, штормящее море лишь на короткое время позволяло заглядывать в свои глубины…

С утра 20 октября 1981 года с материка подул ветер и разогнал низко нависшие над морем тучи. К девяти часам проглянуло тусклое осеннее солнце, горизонт прояснился. На борту кабельного судна Тихоокеанского флота «Тавда» все пришло в движение. Команда и отряд гидронавтов спешили воспользоваться погодным «окном» и обследовать один из последних участков кабельной линии, находившийся в нейтральных водах.

Судно медленно двинулось вперед. На экране монитора оператор наблюдал серо-унылую картину морского дна. Прошла минута, другая — и вдруг его внимание привлекли два размытых силуэта, выпадавших из общего рельефа. Они находились неподалеку от кабеля и напоминали обрезки труб большого диаметра. Старший оперуполномоченный особого отдела КГБ ТОФ капитан 3 ранга Васильев, стоя у монитора, наблюдал, как оператор, едва касаясь рукоятей, управлял манипулятором и метр за метром со всех сторон тщательно обследовал загадочные предметы. На экране они то росли, то уменьшались в размерах. Вскоре уже не было сомнений в их искусственном происхождении. Теперь оставалось ждать, что обнаружат водолазы.

Но предоставим слово Юрию Алексеевичу: «20 октября 1981 года кабельное судно КТОФ «Тавда» обнаружило в нейтральных водах, в 60 километрах от камчатского побережья, на глубине 84 метров автоматическое разведывательное устройство, названное «Камбалой». Находясь на некотором отдалении от нашего кабеля, оно было соединено с ним кабельными отводами с помощью захватывающих устройств, что обеспечивало индуктивным путем съем разведывательной информации и автоматическое отсоединение от кабеля в случае его подъема на поверхность. Со дна было поднято два больших идентичных цилиндрических металлических контейнера длиной 5,5 метра, диаметром 1,2 метра, весом около 7 тонн каждый, два малых цилиндра длиной 40 сантиметров, весом 15 килограммов, комплект антенн, четыре катушки с кабель-тросом длиной 150 метров и другие предметы».

За сухими строчками из воспоминаний генерала Николаева скрывалась колоссальная как в психологическом, так и в техническом плане работа. Эта «Камбала» носила девятый порядковый номер в американской стае, запущенной в Мировой океан, чтобы охотиться за чужими секретами и тайнами, и вполне могла иметь не один смертельно опасный сюрприз. Предыдущий такой «улов» обернулся трагедией: в период арабо-израильского конфликта на Ближнем Востоке в 1974 году на кабеле связи также была обнаружена аналогичная электронная закладка, при извлечении которой сработало взрывное устройство и погибли два человека…

Об этом хорошо помнили в оперативном штабе поисковой операции. Поэтому, когда улеглась первая радость от находки, перед руководством встал ряд сложнейших задач. Они носили не только технический характер, связанный с подъемом «находки» на борт «Тавды», но и требовали принятия особых мер по обеспечению безопасности и исключению человеческих жертв.

Утром, как только наладилась погода, под воду ушли водолазы — специалисты минно-взрывного дела. Они тщательно обследовали каждый сантиметр «Камбалы». На этот раз обошлось без опасных сюрпризов. Видимо, американцы были абсолютно уверены в том, что суперсовременная «радиоэлектронная рыба» окажется не по зубам советской контрразведке.

«Улов» превзошел все ожидания: мало того что спецслужбы США утратили возможность безнаказанного получения секретной информации, но ими был еще и понесен материальный ущерб в несколько сот миллионов долларов — такова была стоимость «начинки» «Камбалы». К тому же уникальное оборудование, в дальнейшем переданное в руки советских специалистов, существенно помогло им в ускорении работ по созданию аналогичных систем.

По воспоминаниям Юрия Алексеевича, для того времени «Камбала» была последним словом техники: «Устройство оказалось аппаратурой совершенно нового типа и включало в себя ядерную энергетическую установку со сроком службы до двадцати пяти лет, дополнительные аккумуляторы, электронную программированную систему обработки перехватываемых сообщений, сто двадцать магнитофонов по шестьдесят четыре записывающие дорожки, рассчитанные на сто двадцать пять суток непрерывной работы, гидроакустический маяк, предназначенный для наведения водолазов на себя с расстояния до пяти километров. На блоках имелась надпись: «Собственность правительства США», были пробиты серийные номера изделий, в частности цифра 9».

Эту потерю в американских спецслужбах долгое время связывали с переходом на сторону советской разведки дежурного офицера по связи в штабе командующего подводным флотом США Джона Уокера. Американским же разведчикам пришлось довольствоваться «хвостом лосося и бутылкой русской водки»: на дно Охотского моря вместо «Камбалы» опустилась наша «закладка» именно такого содержания — чтобы как-то подсластить им «горькую пилюлю».

Николай АБИН

Визитная карточка. Григорий Максимович Казимир родился в 1934 г. Окончил юридический факультет Киевского университета, учился в Новосибирской школе КГБ при СМ СССР. Прошел все ступени оперативной работы — от оперативного сотрудника до заместителя начальника особого отдела Забайкальского военного округа. В январе 1986 г. был назначен на должность начальника особого отдела Туркестанского военного округа. Генерал-майор.

В 1944 году выпускник средней школы Гавриил Обельчак был направлен в авиационную школу, добровольцем. С декабря 1949 года — на службе в органах военной контрразведки. В 1983 году с должности начальника особого отдела воздушной армии был назначен заместителем начальника Управления особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам МВД СССР, где служил до мая 1989 года. Генерал-майор.

— Гавриил Дмитриевич, объясните, пожалуйста, почему контрразведывательное обеспечение внутренних войск началось только в 1983 году?

— Это не совсем точно… Внутренние войска появились еще в 1920-е годы — вслед за другими правоохранительными органами и войсками, когда создавался НКВД. Структура их претерпевала изменения несколько раз. Одно время внутренние войска, основу которых составляли конвойные войска, действительно не обеспечивались органами госбезопасности — была точказрения, что МВД и КГБ решают одну задачу, и контрразведывательное обеспечение не требуется.

— Что представляла собой система внутренних войск МВД СССР в начале 1980-х годов?

— Прежде всего, это была большая структура, и потому было создано Главное управление внутренних войск МВД СССР В состав ВВ входила оперативная дивизия имени Дзержинского — ОМСДОН, находившаяся на особом положении. В ней, в частности, — все это дело прошлое, сейчас уже можно рассказывать, — был специальный батальон охраны, который обеспечивал охрану и режим правительственных учреждений, Совмина и аппарата ЦК КПСС. ОМСДОН обеспечивал порядок на параде, во время проведения культурномассовых мероприятий и спортивных соревнованиях.

— Но в этой дивизии, насколько я знаю, особый отдел существовал?

— Да, с самого момента ее сформирования. Но ведь поскольку дивизия выполняла весьма важные и ответственные задачи, она была одним из объектов первоочередных устремлений противника. К этому времени уже начали появляться и «милицейские части» внутренних войск, обмундированные в милицейскую форму. Это были отдельные батальоны, полки и бригады — зародыш тех самых оперативных войск, которые сейчас составляют основу ВВ.Они создавались для оказания помощи милиции в обеспечении порядка во время различных общественно-массовых мероприятий.

— А что представляли собой остальные войска?

— 60 процентов ВВ составляли конвойные войска, которые обеспечивали наружную охрану исправительно-трудовых учреждений, обеспечивали конвоирование подсудимых на суды, этапировали осужденных к месту отбывания наказаний, несли охрану лесоразработок… В структуру Главного управления входило также спецуправление, на которое замыкались спецвойска.

— Понятие «специальный» у нас всегда очень любили…

— Здесь термин оправданный. После войны, когда стали развиваться ракетно-ядерные объекты — «спецобъекты», были созданы и подразделения внутренних войск, которые их охраняли. ВВ также обеспечивали охрану перевозки новой ракетной техники из гарнизона в гарнизон и на испытания… И вот 9 августа 1983 года состоялось решение правительства о контрразведывательном обеспечении МВД и всех его органов, а 12 августа председателем КГБ был подписан приказ о создании Управления особых отделов, на которое была возложена задача по контрразведывательному обеспечению внутренних войск МВД СССР

— Как вас встретили в системе МВД?

— Не стану утверждать, что с распростертыми объятиями. Ведь здесь у всех руководителей в кабинетах так же, как в те времена на Лубянке, висели портреты Дзержинского, а КГБ и МВД долго входили в одну структуру — ВЧК, ОГПУ, НКВД. Они тоже считали себя чекистами, и многие выражали удивление тем, что мы будем их обеспечивать.

— То есть что, к вам было какое-то недоверие?

— И это — тоже. Сейчас уже мало кто помнит, но незадолго до того, по идее первого заместителя министра внутренних дел было создано Управление особых отделов МВД. Это была абсолютно надуманная и существовавшая вопреки всем законодательным актам структура. Она выявляла злоупотребления и недостатки в практике работы командования.

— То есть фактически выполняла функции нынешней службы собственной безопасности, как существует в ряде ведомств?

— Что-то подобное: особые отделы накапливали информацию и периодически направляли соответствующие справки в управление, а его начальник, бывший замнач политуправления, докладывал руководству главка и МВД — и бумеранг возвращался на командирскую голову… После прихода в МВД нового министра это управление было упразднено. А тут появляется Управление особых отделов КГБ.

— То есть народу надо было еще разобраться, кто для чего?

— Конечно! Пошли разговоры: КГБ пришел, теперь будут выискивать. Они нашу основную задачу не восприняли и не поняли, но мы в их дела лезть не хотели. Хотя вся эта ситуация создала определенные трудности — особенно на периферии. Дело до того доходило, что оперативный работник не мог ознакомиться с основополагающими приказами в секретной части — боялись, что он будет что-то выкапывать, и старались его туда не пускать.

— Как же это все наладилось — само собой или же пришлось прикладывать определенные усилия?

— Действительно, пришлось немало поработать. Нам пришлось много выступать в коллективах, и руководители управления принимали в этом активное участие. Был издан совместный приказ КГБ и МВД о взаимном информировании особых отделов и командования ВВ. По каким вопросам мы должны их информировать, по каким — они нас. В общем, постепенно взаимодействие было налажено.

— Но, думается, оно определилось прежде всего в результате совместной работы?

— Да, командиры достаточно быстро поняли, что есть разница между ОО МВД и работниками КГБ — мы пришли сюда не выискивать и вылавливать, а обеспечивать безопасность войск. Вскоре важнейшей задачей стало обеспечение боевых задач — и тогда вместе, рядом с командиром роты, батальона, полка всегда был оперработник.

— В вашу бытность в руководстве управления все это еще только начиналось?

— Одним из первых серьезных испытаний для нас стал Чернобыль. Внутренние войска работали там плотно, долго и много. Но ведь тогда было спешное формирование частей, собирали людей откуда угодно, были запасники, публика самая разная. Для работы в этих войсках был создан специальный особый отдел, и оперативный состав трудился там наравне с другими. Проявили мужество в нашей работе, хорошо изучили личный состав, помогали командованию при решении многих вопросов в чрезвычайной обстановке.

— И все же, наверное, основные трудности в работе особых отделов были связаны не с радиацией, а, скажем так, с «человеческим фактором»?

— Об этом можно рассказывать много… В Казахстане, например, когда объявили, что снимают Кунаева и назначают Колбина, националисты устроили большие беспорядки. Они рвались на радиоцентр, убили там инженера, три дня бесновались на площади перед ЦК Компартии республики. Внутренние войска тогда оцепили площади, стояли лицом к лицу с беснующейся толпой.

В Прибалтике у нас была дивизия из трех полков, по одному в каждой республике. Представители национальных фронтов, «Саюдиса» пытались обрабатывать личный состав, оказывать на него влияние. Кстати, нашим сотрудникам помогал хороший контакт с местными органами госбезопасности, мы получали много очень интересной информации.

Во время работы памятной 19-й партийной конференции я находился в командировке в Ереване — в это время начал уже Карабах гудеть. Поэтому была создана группа оперативного состава, работавшая совместно с КГБ Армении. Мы докладывали в Центр об обстановке за каждые сутки: нет ли стычек с войсками, не пытается ли кто-то как-то на них повлиять. Нужно было отслеживать события, чтобы вовремя предупредить возможные беспорядки, нарастающий конфликт между азербайджанцами и армянами. Было, что однажды я попал в такую засаду, что еле удалось выбраться.

— Ну а какую-то агентуру противника в рядах внутренних войск вы тогда разоблачали?

— Разоблачения агентуры в войсках не было. Но разве это плохо? Ведь Юрий Владимирович Андропов ставил задачу: усиливать предупредительно-профилактическую работу, не доводить дела до образования враждебной группировки. Мол, когда она сорганизуется, это вам уже чести не сделает. Это была его четко обозначенная позиция.

Но вот в Ташкенте были у нас курсы по подготовке афганских военнослужащих — там, среди них, мы выявляли лиц, которые были связаны с бандформированиями. Конечно, мы не могли применять к ним какие-либо меры пресечения и представляли информацию в главк, после чего их откомандировывали обратно в Афганистан…

— Гавриил Дмитриевич, можно ли сказать, что вам пришлось служить в Управлении особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам в самые напряженные годы его существования?

— Я бы не решился так утверждать. В той же Чечне было намного труднее. И вообще, я думаю, что работы, и очень напряженной, военным контрразведчикам хватит еще надолго.

Срочную службу Николай Демик проходил во внутренних войсках МВД СССР, и его имя было навечно занесено в Книгу Почета школы сержантов. После окончания военного училища командовал во внутренних войсках ротой, затем перешел на службу в органы КГБ СССР. Был начальником особого отдела Туркестанского военного округа. В 1992 году был назначен на должность начальника управления ФСБ РФ по внутренним войскам МВД России. Ушел в запас в 1999 году. Генерал-лейтенант.

— Николай Кузьмич, как получилось, что из Советской армии вы вновь возвратились в свои родные внутренние войска?

— 14 мая 1992 года в Ташкент прилетел президент Ельцин — для переговоров с руководством Узбекистана. В составе делегации прибыл и тогдашний министр безопасности Виктор Павлович Баранников. Обстановка была очень сложная: большой округ, созданный из ТуркВО и САВО, — пять бывших наших республик! — огромное количество личного состава… Среди офицеров назревало недовольство из-за того, что командование не заботится о том, куда их девать — многие не хотели оставаться в Средней Азии. Кстати, многие сотрудники военной контрразведки тоже хотели бы уехать в Россию, на Украину, в Белоруссию. Обо всем этом я доложил Баранникову, а он — Ельцину. Вопрос действительно был решен. Кстати, мне самому предлагали остаться там работать, тем более что я был депутат Верховного совета Узбекистана, говорили, что я могу даже стать председателем тамошнего КГБ. Но я не согласился, и 9 июня 1992 года убыл в Москву.

— Уже на конкретную должность?

— Нет, но буквально через десять дней меня принял министр… В это время как раз решался вопрос о том, что делать с управлением военной контрразведки внутренних войск: сократить или вообще ликвидировать. Руководству МВД не нужен был «чужой глаз». Так что, назначая меня начальником управления, министр сказал: «Вот тебе три месяца сроку, разберись — нужное управление, ненужное, — какие ты видишь перспективы этого вопроса». Пожал руку — и я сразу поехал в управление.

— Разбираться долго пришлось?

— Да нет. Когда я пообщался с людьми, почитал документ, направленный в Центр, то сразу же понял: с написанным согласиться нельзя. Мне пришлось доказывать, что управление ни в коем случае нельзя ликвидировать. Это был 1992 год, и, хотя многие «горячие» события были еще впереди, перед ВВ стояли сложнейшие задачи по охране и атомного комплекса, и колоний, и общественного порядка в Москве. В состав войск уже входили дивизии оперативного назначения, которые решали боевые задачи в различных точках, где возникали конфликты. Естественно, к Главному управлению ВВ были интересы спецслужб. В течение 3–4 месяцев я занимался реорганизацией этого управления.

— В чем эта работа выражалась?

— После того как удалось сформировать мнение в центральном аппарате о необходимости существования этого управления, нужно было поднять его структурную организацию на современный уровень. Фактически — по образцу Главного управления. В его состав были введены подразделение, которое занималось вопросами экономической безопасности, следственное подразделение, подразделение собственной безопасности и еще ряд других. Управление теперь могло решать гораздо более серьезные и масштабные задачи.

— Для чего было нужно самостоятельное следственное подразделение?

— Мне посчастливилось неоднократно слушать выступления Юрия Владимировича Андропова. Так вот, он говорил, что следственное управление — это зеркало КГБ. Как они сработают, проведут дело — так будут считаться с Комитетом. Я хотел создать такое следственное подразделение, которое могло бы давать юридическую, правовую оценку всем материалам и к тому же содействовало бы повышению уровня юридических знаний оперативного и руководящего состава.

— Как отнеслись ваши сотрудники к созданию подразделения собственной безопасности?

— Поначалу это вызвало определенное недоумение: как это, чекисты, и в своих рядах занимаются вопросами безопасности? Но жизнь потом доказала… Люди работают на грани фола, и, естественно, к ним постоянно ищут подходы и подступы. Впрочем, сейчас в различных ведомствах появились не только подразделения, но даже и целые управления.

— В то время определенный кадровый голод начали испытывать, пожалуй, все силовые структуры… Каким образом вам удалось укомплектовать штат своего управления?

— Можно еще добавить, что в то время люди еще и упали духом — знали, что управление расформировывается, перспектив никаких. Тогда многие ушли, причем далеко не худшие… Приняв управление, я вскоре поехал по периферии, пришлось вместе с кадрами, с моими заместителями, подыскивать ребят. Удалось взять многих сотрудников, служивших со мной в Средней Азии, — некоторые люди вернулись даже из республик СНГ. В общем, пришлось немало потрудиться, но удалось собрать хороший, надежный коллектив. В то время создавались округа внутренних войск, и мы создали особые отделы по округам — от Москвы до Дальнего Востока. А вскоре началась Чечня.

— Конечно, ваши сотрудники были там с самых первых дней?

— Уже 13 декабря 1994 года мы были в Моздоке — пришлось создавать там очень мощную оперативную группу, подбирать туда людей, потому что в боевых условиях оперативные работники практически вместе с войсками и наступали, и отступали, и в блиндажах сидели. Пришлось, конечно, очень активно заниматься вопросами оперативной деятельности — выявлять боевиков, подбирать соответствующих помощников, чтобы знать о планах боевиков… Операция начиналась очень тяжело, пошли потери. В 1995 году погиб у меня первый работник. Начались ранения, контузии. И все же войска там действовали вместе с контрразведкой, поступали десятки тысяч сообщений оперативной информации, которая помогла спасти много жизней и солдат, и офицеров.

— Можете ли вы рассказать о каких-либо оперативных мероприятиях?

— Конечно, причем о таких мероприятиях, которые проводились не где-то далеко, а непосредственно в Москве. Оперативники, которые обслуживали один из военных госпиталей внутренних войск, получили информацию о том, что начальник одного из отделений незаконно ведет переговоры с заграничной фирмой под предлогом получения техники для лечения личного состава. На этом деле он зарабатывал крупные деньги. Почему этим занялись мы? Были подозрения, что фирмы, с которыми он работал, действовали в контакте со спецслужбами. Между тем в этом госпитале лечились люди из Кремлевского полка, спецчастей, из атомных и других подразделений. Так что все это нас очень насторожило.

В конечном итоге дело развернулось очень широко, мы подключили к этим вопросам Главное управление контрразведки ФСБ, потому что возникли подозрения, что через этого человека путем заключения различных договоров планировался выход на высокопоставленных лиц главкомата. Подключали даже заграничные резидентуры СВР — надо было узнать о связях западных спецслужб и фирм. У нас также появились, данные, что некоторые из тогдашних руководителей тыла получили «премии» — до сотни тысяч долларов. Дело закрутилось. Проводились все мероприятия, которые были в арсенале контрразведки: наружное наблюдение, перлюстрация корреспонденции, телефоны прослушивались. Все это, конечно, делалось с санкции суда. Без суда не решался ни один вопрос.

Эти материалы я доложил главному военному прокурору. Кстати, в деле проходил и один из сотрудников прокуратуры Московского гарнизона, который оказывал некоторые юридические услуги… Прокурор сказал, что этот сотрудник будет уволен. Так и было сделано.

Но, к сожалению, уголовное дело не возбудили, потому как главный фигурант, который в присутствии следователей рассказал, кому какие деньги он давал, погиб в автомобильной катастрофе.

— А его не убрали?

— Нет, это была трагическая случайность. Он ехал в отпуск, в подпитии, и при обгоне попал в аварию. Следствие велось в абсолютной тайне, и нам было выгодно ее сохранять — дело было уж очень громкое.

— Чем же все это закончилось?

— Свидетель был один, и он погиб. Учитывая, что там были замешаны очень высокие люди, главный военный прокурор предложил проинформировать об этом руководство ФСБ и министра внутренних дел и на этом дело завершить. Но потом один из его фигурантов все-таки погорел — при обыске у него в сейфе нашли большую сумму долларов. Но его только сняли с должности и отправили на пенсию. Хотя этого маловато — по его деяниям.

Кстати, один из представителей той фирмы, с которой работал медик, приезжал и выступал перед офицерами. Даже в гости их к себе в страну приглашал. Пришлось сообщить главкому, что этот иностранец закончил школу разведки. Соответственно доступ к нам был ему сразу же закрыт.

Одной из ярких страниц боевой биографии военной контрразведки ФСБ России можно считать обеспечение безопасности российских воинских контингентов, участвующих в международных миротворческих операциях. В частности, когда в составе международных сил российский воинский контингент обеспечивал мир и стабильность в крае Косово, военные контрразведчики выявили среди иностранных участников миротворческих операций десятки кадровых сотрудников разведывательных служб, сумели затруднить им «подходы» к российским военнослужащим. Для этого порой приходилось принимать и «нестандартные» решения.

В числе иностранных военных, охотно и часто посещавших лагерь наших десантников, выделялся американский майор по имени Майкл — улыбчивый, обаятельный детина под два метра ростом. Он сносно говорил по-русски и легко заводил друзей. Военные контрразведчики быстро установили, что это официальный сотрудник РУМО, военной разведки Соединенных Штатов Америки, а потому задумались, как бы отвадить от части этого не в меру активного и компанейского «союзника». В конце концов решили прибегнуть к старому и проверенному способу…

На одной из вечеринок к Майклу подвели пару ребят покрепче, которые тут же охотно чокнулись с ним бокалами — за мир, за дружбу, за взаимопонимание между народами. Когда американец, еле ворочая языком, стал восхищаться героизмом и мужеством русских десантников, кто-то из его новоявленных друзей предложил обменять «не глядя» свою десантную «камуфляжку» на американский мундир. Майкл был счастлив. Вскоре его, мирно спящего, мы благополучно доставили к месту службы. Увидев своего майора, облаченного в тельняшку и камуфляж, его начальник потерял дар речи. А наши провожающие вежливо и галантно с ним распрощались.

После того случая майор Майкл стал гораздо реже появляться в расположении десантников и вел себя осмотрительно. Затем по первой же ротации «американский друг» и вовсе покинул Косово.

Николай ПЕТРОВ

В последние ненастные сентябрьские дни 1993 года ядовито-желтый особняк посольства США на улице Чайковского в Москве напоминал растревоженное осиное гнездо.

Россия переживала очередной драматический виток политического противостояния, поэтому большинство сотрудников посольства, и в первую очередь разведчики из резидентур ЦРУ и РУМО, работали с полной нагрузкой, стараясь не упустить из-под контроля развитие ситуации. С каждым днем напряженность в столице возрастала, а стоящая у стен американского посольства очередь желающих выехать из раздираемой противоречиями России становилась все длиннее и длиннее.

28 сентября, тщетно пытаясь укрыться от пронизывающего северного ветра и моросящего дождя, томился в ней вместе со своей женой и кандидат технических наук, старший научный сотрудник одного из особо важных научно-исследовательских институтов ВМФ 57-летний Моисей Финкель. Очередь медленно продвигалась вперед, и казалось, что ей не будет конца… Но вот на гудящих от напряжения ногах он переступил порог американского посольства. Закутавшийся в плащ от дождя и непогоды милиционер скользнул по нему взглядом и не остановил. Финкелю, проработавшему более тридцати лет в закрытом НИИ, это показалось настоящим чудом.

Он робко протиснулся в тесную комнату, где все было рутинно и буднично. Казенная мебель и равнодушные глаза сотрудников посольства напоминали ему родной отдел кадров и режимно-секретную часть. Приободрившись, он подал в окошко пакет документов, назвал себя и приготовился к долгой и изнурительной процедуре собеседования, но тут произошло второе чудо: его вдруг выделили из общей серой очереди.

В комнате появился подтянутый, лет тридцати мужчина в очках, смотревший внимательно и проницательно. Это был сотрудник резидентуры ЦРУ Джон Саттер, использовавший в качестве дипломатического прикрытия должность третьего секретаря консульского отдела посольства. Представившись как «господин Кит», он предложил Финкелю побеседовать в другом, более располагающем к разговору помещении.

Они прошли по длинному коридору первого этажа. Саттер остановился в торце перед массивной дверью, открыл ее ключом и пропустил вперед Финкеля. Перешагнув порог, тот оказался в небольшой комнате, чем-то напоминавшей шкатулку. Действительно, это была «шкатулка ЦРУ», в которой мастера шпионажа «прокручивали» и «просвечивали» своих будущих агентов, а затем вербовали…

Финкель пока еще не догадывался о том, что его ожидало. Теплый прием, хороший русский язык и обходительные манеры американца быстро растопили холодок настороженности и расположили к откровенному разговору. Саттер внимательно выслушал короткий и эмоциональный рассказ Финкеля о сложном положении в семье и бесперспективности дальнейшей работы и жизни в России. С пониманием он отнесся и к намерению жены получить статус беженки в США и тем «временным» трудностям, что испытывал сын, эмигрировавший в Израиль, а затем переехавший в Бельгию.

Окончательно укрепило веру Финкеля в успех задуманных планов неожиданно появившееся в руках Саттера письмо от старой приятельницы их семьи — Марины Орел. С ней и ее мужем Оскаром семью Финкелей связывала многолетняя дружба, которая прервалась в 1992 году, когда семья Орел оставила тихий и уютный городок Пушкин в Ленинградской области и отправилась в США. В первое время от них приходили редкие и скупые письма, но с каждым новым месяцем они стали поступать все чаще и чаще, а их тон менялся на все более оптимистичный и радужный. Под впечатлением их рассказов жизнь в США в глазах Финкелей засверкала во всем великолепии фильмов Голливуда.

Саттер положил конверт на стол, Финкель развернул письмо Марины и принялся читать. В тот момент он не задумывался над тем, почему оно оказалось в посольстве США и в руках обходительного американца, а не пришло, как обычно, почтой на домашний адрес.

Внешне и по содержанию письмо старых друзей мало чем отличалось от предыдущих. Оно носило дружеский характер, было, казалось, проникнуто искренней заботой о семье приятеля. В самых превосходных красках Марина расписывала жизнь свою и Оскара в Америке и особенно нахваливала нового «хозяина», который заочно настолько проникся симпатией к «российским страдальцам», что в случае их переезда в США готов был оказать бескорыстную материальную помощь. Более того, этот пока еще неведомый для Финкеля «хозяин» обещал взять на себя финансовые расходы, связанные с его предстоящей в марте 1994 года поездкой к сыну в Антверпен. Такая поразительная щедрость «американского благодетеля» пока оставалась загадкой для потерявшего на какое-то время голову старшего научного сотрудника. Ему было невдомек, что этим щедрым «хозяином» являлся некто иной, как «добрый» дядя из ЦРУ в лице самого же Саттера.

А тот, больше полагаясь на себя, чем на скрытые в стенах комнаты камеры видеонаблюдения, внимательно следил за реакцией будущего кандидата в агенты ЦРУ. Американского разведчика в момент разговора в посольстве, а затем и во время последующих конспиративных встреч с будущим агентом «Хэлом Рубинштейном» мало интересовали сын и страдающая неврозом жена Финкеля. Впрочем, и он сам, 57-летний старший научный сотрудник, которому всего ничего оставалось до пенсии, был нужен ЦРУ лишь до тех пор, пока работал в НИИ ВМФ.

Объектом интереса американской разведки являлись важные научные разработки, что велись учеными и инженерами НИИ в области гидроакустики, гидродинамики и конструкции глубинных аппаратов для подводного плавания. ЦРУ в течение многих лет настойчиво и безуспешно пыталось получить доступ к главным секретам российского ядерного подводного флота и искало подходящего кандидата, с помощью которого рассчитывало проникнуть под покров государственной тайны. Одним из таковых оказался Финкель.

В поле зрения ЦРУ он попал задолго до своей вербовки. Вынашивая намерение выехать на постоянное место жительства за границу и изыскивая в связи с этим источники доходов в будущем, Финкель еще в декабре 1990 года тайно от руководства института направил через проживающую в Нью-Йорке родственницу анкету-заявление в Службу иммиграции и натурализации США, прося о предоставлении ему и членам семьи статуса беженцев. В одной из граф анкеты он указал условное наименование НИИ, где работал, и кратко перечислил основные направления научных изысканий. Финкель рассчитывал, что своими оперативными возможностями заинтересует американскую разведку и с ее помощью сумеет решить свои материальные трудности в США.

Время шло, но ЦРУ оставляло этот «сигнал» без внимания. Поэтому в 1992-м и затем в феврале 1993 года через свои связи в США и Израиле Финкель вновь напомнил о себе разведке. В новых анкетах он упорно указывал место своей работы и прямо предлагал свои услуги как специалиста-гидроакустика. Наступило лето, а его обращения так и оставались без ответа…

Но это только казалось. Уже в 1992 году не без активной помощи Марины Орел, давно подрабатывающей на ниве шпионажа, посольская резидентура ЦРУ в Москве начала собирать на семью Финкелей подробные данные и терпеливо готовить шпионскую комбинацию для агентурного проникновение в НИИ.

Обработка Финкелей велась по нескольким направлениям. Орел периодически подогревала семью старого приятеля письмами и телефонными звонками о «райской» жизни на Западе. Кое-кто из знакомых, впоследствии выехавших на постоянное жительство в Израиль и США, заводил с ними разговор о бесперспективности дальнейшего пребывания в России — и «лед тронулся». Первым в путь за границу отправился сын, вслед за ним засобиралась мать, а следующим приготовился ехать сам Финкель.

С этого момента ЦРУ перешло к активной фазе подготовки и проведения вербовочной операции. Не без помощи мастеров шпионажа у сына Финкеля возникло много проблем. Орел успокаивала встревоженных родителей и сулила помощь своего «хозяина». И действительно, вскоре жизнь у сына стала налаживаться. Хорошая перспектива обозначилась и перед самим Финкелем.

Летом 1993 года в одном из телефонных разговоров Орел сообщила ему о заинтересованности «хозяина» в его предложениях и готовности помочь материально при обустройстве в США. Он же в ответ подтвердил свое твердое намерение выехать в США. В беседе содержался и ряд других условностей, который был понятен обоим. После этого ситуация с выездом из России стала динамично развиваться. С мертвой точки сдвинулось дело об оформлении статуса беженца, а в июне на домашний адрес Финкелей поступило письменное приглашение посетить посольство США в Москве.

В тот день, 28 сентября 1993 года, в стенах американского посольства Финкелю казалось, что его надежды вскоре сбудутся. Беседа с Саттером позволяла рассчитывать на то, что вопрос с выездом в США разрешится сравнительно быстро. Он заверил, что в течение ближайших месяцев жена Финкеля встретится с супругами Орел в солнечной Калифорнии. Не остался без внимания и его сын, но вот когда речь зашла о сроках выезда из России самого Финкеля, вопрос завис в воздухе. Саттер не спешил с обещаниями и устроил ему жесткий экзамен.

Это была первая проверка Финкеля на шпионском поприще. Перечень вопросов сразу заставил его вспомнить все расписки о неразглашении государственной тайны, которые пришлось давать при оформлении на работу в НИИ, выездах на испытания в воинские части, на заводы и полигоны. И, несмотря на это, он, гражданин России, взявший на себя обязательства хранить в тайне ее секреты, отступил от них. Но в какой именно момент — в посольстве США или гораздо раньше — Финкель решил переступить ту роковую черту, которая называется «государственная измена», знает только он сам.

Впоследствии на допросах у следователя Финкель пытался оправдать свой первый шаг на скользком пути к предательству сложным материальным положением в семье… Но это было потом, а тогда, в посольстве США, Финкель мучительно выдавливал из себя секретную информацию. Саттер, как опытный вербовщик, не спешил форсировать процесс и, чтобы не оттолкнуть от себя перспективного агента, предложил провести следующую встречу в Антверпене. Американский разведчик рассчитал все абсолютно точно.

Проживавший в Бельгии сын Финкеля являлся отличным «живцом», на которого любящий отец обязан был «клюнуть». Кроме того, видеозапись разговора в посольстве, представленная Финкелю в чужой и совершенно незнакомой стране, не оставляла ему никаких шанса благополучно выбраться из той западни, которую уже несколько лет искусно готовило ЦРУ. Саттер перевел разговор на обсуждение технических деталей предстоящей поездки в Антверпен и в заключение отработал шпионское задание по сбору секретной информации о новых разработках в области гидроакустики.

Домой Финкель возвратился в смятенном состоянии чувств. Ставшее реальностью шпионское сотрудничество с иностранной разведкой когтистыми лапами страха сжимало сердце и мутило душу. Вместе с тем скорая встреча с сыном, предстоящий и согласованный с «заботливым» американцем отъезд на постоянное место жительства в США жены, а затем и его самого будили в нем гаденькое чувство, что предательство останется незамеченным. Он самонадеянно рассчитывал, что через год-полтора на свои «тридцать сребреников» заживет жизнью преуспевающего буржуа в США.

Время шло, и тревога в душе Моисея Финкеля постепенно улеглась. Казалось, что контрразведчики «проморгали» тайный визит ведущего сотрудника НИИ в «желтый дом» на улице Чайковского. Он окончательно успокоился и приступил к выполнению шпионского задания.

Закончился октябрь 1993 года, а обещанная Саттером виза для поездки в Бельгию так ему и не поступила. В ЦРУ выжидали и наблюдали за тем, как дальше поведет себя начинающий агент. Тот не расшифровался и оставался на свободе. 15 ноября Фикель не выдержал и направил Марине Орел письмо, в завуалированной форме сообщая об установлении контакта с ЦРУ и о своей готовности передать собранную информацию. Старая приятельница откликнулась немедленно. В телефонном разговоре она, как обычно, интересовалась положением в семье и ходом подготовки к поездке к сыну, настойчиво просила Финкеля сообщить о дате прибытия в Антверпен. В заключение беседы порадовала тем, что они наконец-то смогут встретиться — по стечению обстоятельств, у нее также намечалась командировка в Бельгию.

Наступил новый 1994 год, который, как казалось Финкелю, складывался благополучно. Наконец положительно разрешился вопрос с визой для его поездки в Бельгию. Через связи в руководстве НИИ ему удалось понизить свою форму допуска к секретным сведениям и тем самым снять все ограничения к выезду за границу. Он «сидел на чемоданах», в которых имелось кое-что и для Саттера: задание американского разведчика было выполнено.

5 марта Финкель вылетел из аэропорта Пулково в Брюссель, где его с нетерпением ожидал сын. В тот же день рейсом № 061 американской авиакомпании «Delta Airlines» из аэропорта Шереметьево-2 по маршруту Москва — Франкфурт — Вашингтон отправился в путь и Саттер. В ЦРУ серьезно готовились к предстоящей явке с ценным агентом и тщательно подбирали подробные опросники по военно-морской тематике.

Пошла вторая неделя, как Финкель знакомился с новой и совершенно непривычной для него жизнью. Ни Саттер, ни Орел никак не напоминали о себе. Подходило время возвращения домой, когда 15 марта на квартире сына раздался ранний звонок от, как он представился, «приятеля Марины», который предложил Финкелю подойти в 10 часов к расположенному неподалеку ресторану «Макдоналдс».

В 9.55 они встретились у входа в ресторан. Каких-либо паролей для связи не понадобилось — приятелем Орел оказался не кто иной, как Саттер. Американский разведчик пригласил Финкеля в один из номеров находившейся при ресторане гостиницы. Там и состоялась продолжительная беседа. В ходе нее Саттер подтвердил готовность ЦРУ оказать материальную помощь в обустройстве семьи Финкеля в США и затем, особо не церемонясь, перешел к подробному опросу по тактико-техническим характеристикам ряда новых гидроакустических систем, разрабатываемым в НИИ. Чтобы у Финкеля не возникло никаких иллюзий о характере их шпионского сотрудничества, Саттер записал весь разговор на магнитофон и в заключение сфотографировал его, для постановки на агентурный учет ЦРУ.

Финкель дрогнул и заколебался, вспомнив инструктажи сотрудников режимного отдела и военной контрразведки, рассказывавших о разоблачении и осуждении шпионов. Но чувствовал себя хозяином положения и форсировал вербовку агента. Еще раз напомнив, что условия жизни семьи Финкелей в США всецело будут зависеть от его активности при сотрудничестве, а размер денежного вознаграждения определится качеством и объемом поставляемой секретной информации, Саттер настойчиво вел вербовку к завершению.

Жажда наживы переборола в Финкеле страх перед суровым наказанием. Долларовый мираж вскружил ему голову и заставил забыть о возможной расплате за предательство. Теперь его интересовала только шпионская «зарплата». Опытный разведчик-вербовщик Саттер уловил наступивший в беседе перелом и, развивая психологический прессинг, перевел тему разговора на денежный вопрос. Финкель оценил свою осведомленность в 500 тысяч долларов, но американец быстро спустил его с небес. После недолгих препирательств сошлись на том, что первое перечисление в сумме 15 тысяч долларов поступит на заграничный счет жены Финкеля в ближайшее время, и на том завершили встречу.

Очередная явка состоялась 18 марта в номере 401 отеля «Antwerpen Tower Hotel». На нее Саттер прибыл, вооружившись подробным опросником, где содержалось свыше ста тематических позиций, касающихся деятельности НИИ. Вопросы носили самый разнообразный характер — от фамилий, адресов и телефонов руководителей и ведущих ученых института до тем научных разработок.

Продолжалась эта встреча несколько часов и завершилась классическим закреплением вербовки. Саттер присвоил Финкелю оперативный псевдоним «Хэл Рубинштейн» и приступил к подробному инструктажу. На случай экстренной связи с разведцентром ЦРУ он дал позывной и номер телефона круглосуточного диспетчерского пункта разведки на территории США. Затем отработал разведывательное задание по сбору секретной информации и назначил очередную явку в Антверпене на конец августа 1994 года. В заключение Саттер «порадовал» агента «щедрым» вознаграждением, вручив ему под расписку 1000 долларов.

21 марта Финкель, не столько чтобы проверить канал экстренной связи с американской разведкой, а сколько пополнить изрядно похудевший кошелек, вызвал на явку связника. Не прошло и трех дней, как на обусловленное место встречи прибыл сотрудник ЦРУ. Беседа между ними носила непродолжительный характер и, как правильно рассчитал Финкель, пополнила его бюджет еще на семьсот долларов.

26 марта он возвратился домой в Павловск и приступил к выполнению шпионского задания. Финкелю после долгого его отсутствия в институте показалось, что атмосфера вокруг него как-то неуловимо изменилась. Внутренняя интуиция подсказывала шпиону, что конспиративные контакты с американскими разведчиками, его задержки в вечернее время с секретными материалами в своем кабинете и проявление повышенного интерес к закрытым научным разработкам, ведущимся в других лабораториях, не могли остаться не замеченными контрразведчиками.

Дурные предчувствия не обманули Финкеля. Действительно, находиться на свободе ему оставалось совсем недолго. Сотрудники военной контрразведки и других подразделений органов безопасности России кропотливо собирали доказательства преступной деятельности шпиона. Несмотря на его природную осторожность и особый конспиративный характер отношений с американской разведкой, он и его «хозяева» допустили ряд непростительных промахов, и контрразведчики спешили ими воспользоваться, чтобы не дать преступнику уйти от заслуженной ответственности и пресечь утечку из НИИ сведений, составляющих государственную тайну.

Финкель, как и прежде, каждый день приходил в лабораторию, чтобы заниматься исследованиями, но работа валилась из рук. Поселившийся в нем страх за совершенное преступление изнутри подтачивал волю. Еще больше его усилила попавшаяся на глаза в начале апреля газетная статья о разоблачении ФБР работавшего на советскую разведку высокопоставленного сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса (в апреле 1994 года был приговорен к пожизненному заключению, которое вплоть до настоящего времени отбывает в тюрьме особо строгого режима в штате Пенсильвания. — Ред), и

поиске американцами второго «крота». Последнее больше всего страшило и выводило из равновесия Финкеля. Именно с этим он связывал опасность своего провала.

Не выдержав испытания страхом, Финкель решил сыграть на опережение. Как опытный аналитик, он просчитал возможные риски в задуманной им очередной авантюрной игре и 12 апреля 1994 года обратился с заявлением в отдел военной контрразведки. В нем он сообщил о попытке его вербовки сотрудником американской разведки «Кит» и предложил свои услуги для внедрения в ее агентурную сеть.

Но этот последний и отчаянный ход уже ничего не мог изменить в судьбе шпиона Финкеля. За первым его заявлением последовали другие, в которых он под давлением доказательств шаг за шагом признавался в совершенном преступлении…

16 мая 1997 года Московский городской суд поставил окончательную точку в этом «шпионском деле» и судьбе самого Моисея Финкеля, приговорив его к 12 годам лишения свободы.

Николай АБИН

Этот материал, рассказывающий о реальных событиях, произошедших несколько лет назад, передан в редакцию из Департамента военной контрразведки ФСБ России. Фамилии действующих сотрудников службы безопасности, а также ряда других причастных к делу лиц не называются, опущены также некоторые конкретные моменты. Обо всем же остальном рассказано самым подробным образом.

День 23 декабря 1996 года в кабинете директора Федеральной службы безопасности России мало чем отличался от многих предыдущих, разве что фантастические рисунки, нарисованные морозом на оконном стекле, празднично украшенные витрины «Детского мира» напротив, оживленная суета на Лубянской площади и улицах напоминали о скором приближении Нового года. Но он не замечал этой веселой и завораживающей красоты предпраздничной Москвы, мысленно находясь за сотни километров отсюда, в столице одного из дружественных государств СНГ.

Несколько минут назад, в 16.55, оттуда, теперь уже от зарубежных коллег, поступила и легла на его рабочий стол срочная шифровка. В ней сообщалось о попытке неустановленного лица инициативно выйти на контакт с сотрудником разведки США. Неизвестный «инициативник» располагал сверхсекретной информацией о Ракетных войсках стратегического назначения России и предлагал американцам купить ее за весьма внушительную сумму — 500 тысяч долларов.

Беглый взгляд на краткий перечень материалов, которые этот изменник, попавший в поле зрения контрразведчиков государства СНГ, собрал и намеревался передать иностранным спецслужбам, воскресил в памяти директора мрачную тень приснопамятного полковника Олега Пеньковского, шпиона, который в самом начале 1960-х годов в течение двух лет выдавал британской разведке наши важнейшие государственные секреты, в том числе планы строительства и развертывания РВСН. Разоблаченный предатель был судим и приговорен к высшей мере наказания.

Кажется, что тридцать лет спустя история одного из самых гнусных предательств повторялась с пугающей узнаваемостью. В случае реализации изменнические планы «инициативника» могли нанести значительный политический и военный ущерб нашей стране. В непростых условиях становления молодой российской государственности и реальных угроз со стороны международного терроризма и сил сепаратизма Ракетные войска стратегического назначения России, как и прежде, продолжают играть ключевую роль в поддержании сложившегося баланса сил в мире и являются одним из гарантов нашей независимости.

Пока еще неизвестный контрразведчикам «инициативник» делал серьезную заявку своим будущим хозяевам, предлагая в качестве «аванса» конкретные сведения о ракетном и специальном вооружении Российской армии — тактико-технические характеристики нескольких ракетных комплексов, нормативы приведения их в боевую готовность, данные о сроках пуска ракет и еще целый ряд других совершенно секретных документальных материалов.

Допустить, чтобы вся эта информация оказалась в руках иностранных спецслужб, контрразведчики не могли, но пока что время неумолимо работало против них. Было необходимо опередить изменника.

Директор отвернулся от окна, быстрым шагом подошел к столу, склонился над шифровкой и поставил короткую и решительную резолюцию:

«Т.т. С., Н. Создать оперативную группу и согласовать действия».

И с этого момента в работу включились десятки опытных разыскников и аналитиков российской контрразведки. Уже через сутки им удалось сузить круг поиска заявившего о себе изменника до трех объектов. По предварительной оценке, он мог находиться в Главном оперативном управлении Генерального штаба, в Главном штабе Ракетных войск стратегического назначения или же непосредственно в частях Оренбургской ракетной армии.

Но этот первый успех не принес желанного облегчения — контрразведчики по-прежнему еще слишком далеко находились от конечной цели. Впереди предстояла поистине титаническая работа. Требовалось, не оскорбляя подозрением честных и порядочных людей, добросовестно выполняющих служебный долг, и одновременно не насторожив «инициативника», проверить в кратчайшие сроки сотни военнослужащих и выйти на того единственного отщепенца, который, предавая Родину и своих же товарищей, предлагал услуги иностранной спецслужбе…

Прошли еще одни сутки, и раним утром в кабинете начальника Управления военной контрразведки ФСБ России (в настоящее время — Департамент военной контрразведки ФСБ России. — Ред.) собрались на срочное совещание руководители ряда ведущих отделов. Обсуждение задачи было недолгим. Руководство ФСБ, равно как и само время, требовало от них быстрых и решительных действий, а самое главное, результата — разоблачения изменника.

Опытные профессионалы, за плечами которых была учеба в военных училищах Минобороны, а затем многолетняя контрразведывательная работа, в том числе и в различных соединениях и объединениях ракетных войск, они хорошо знали, что следует делать и вместе с подчиненными незамедлительно включились в поиск «инициативника». При том скудном оперативном материале, что находился в их распоряжении, им особенно приходилось рассчитывать на способности аналитиков. Вместе они снова и снова скрупулезно изучали исходные материалы и новые данные, непрерывно поступавшие из различных управлений Федеральной службы безопасности, Генштаба, Главного штаба РВСН, и пытались соединить в единое целое разрозненные детали.

Вскоре эта напряженная работа принесла первый конкретный результат. К исходу дня 25 декабря перед генералом С. — руководителем одного из ведущих подразделений военной контрразведки, лежал полный перечень частей, где «инициативник» мог получить те сведения, которые предлагал на продажу иностранной спецслужбе. Таких объектов оказалось немало, но многолетний опыт работы в спецслужбе и то, что нельзя измерить ни на каких весах и называется профессиональной интуицией, подсказывали, что, вероятнее всего, изменник находится в одном из отделов управления Оренбургской ракетной армии.

Всего через несколько минут генерал получил убедительное подтверждение своей догадке.

В Оренбурге уже было десять часов вечера, и по телефону ВЧ-связи ответил дежурный по отделу ФСБ — подполковник Г. Генерал подумал, что в этот день все складывается как никогда удачно: офицер этот был его бывшим подчиненным, С. относился к нему с большой личной симпатией. Можно сказать, что подполковник Г. был поистине талантливым оперативником. Не первый год он вел контрразведывательную работу в штабе ракетной армии, прекрасно владел обстановкой, хорошо знал многих офицеров, прапорщиков и служащих. Как всякий настоящий военный контрразведчик, он жил интересами и заботами армейского коллектива. Поэтому на вопросы генерала сразу сумел дать исчерпывающие ответы: назвал отделы штаба, где могла вестись разработка документов, сведения из которых предлагал американской разведке «инициативник», и даже очертил круг подозреваемых лиц. Эта информация позволила оперативной группе определиться с направлением розыска. Теперь выявление изменника — лишь вопрос времени, но чувствовалось, что его катастрофически не хватает…

В тот же день поздним вечером от контрразведчиков из дружественной страны поступила очередная шифрограмма. Они сообщали о новой перехваченной ими информации, которая свидетельствовала о том, что «инициативник» продолжает искать выход на иностранную службу. На этот раз он действовал более настойчиво, но, как и прежде, вел себя крайне осторожно и не оставлял никаких следов. Медлить было нельзя, и 26 декабря 1996 года оперативная группа под руководством генерала С. — в нее вошли опытные контрразведчики и следователи — вылетела в столицу соседней страны.

Этот большой город встретил их пронизывающим ветром и крепким морозом, но материал, который коллегам удалось собрать к приезду москвичей, заставил забыть о холоде и неудобствах гостиничных номеров. Оренбургский «инициативник», подгоняемый, очевидно, не только жаждой наживы, но и страхом, спешил избавиться от опасного груза и, страхуясь, решил втянуть в опасную игру некоего Валерия Л.

Информация, предварительно собранная о Валерии и его связях местными контрразведчиками, мало что прояснила. Никто из этих людей до последнего времени не имел прямых контактов с иностранцами и тем более со спецслужбами других государств. Кроме того, личность Валерия сама по себе вряд ли могла заинтересовать даже самую захудалую разведку. Судимость в прошлом и отсутствие прямого доступа к секретам не оставляли ему шансов «отличиться» на шпионском поприще. Тем не менее он, перебивавшийся случайными заработками, после встречи с «инициативником», вероятно, ошалел от одной только цифры в 500 тысяч долларов и рьяно взялся за «новое дело» — искать выходы на американскую разведку.

Настойчивость Валерия в конце концов увенчалась успехом. Состоявшаяся вскоре встреча с иностранцем еще больше разожгла его аппетит. Американец, назвавшийся Майклом, пообещал солидный гонорар, однако желанного аванса так и не дал — опытный разведчик действовал с предельной осторожностью. Он потребовал от Валерия документального подтверждения устно сообщенных им секретных данных и настойчиво просил раскрыть источник информации в ракетных войсках. Рассказывать о своем источнике Валерий наотрез отказался, опасаясь оказаться лишним в предстоящей шпионской сделке, но согласился представить секретные документы на следующей встрече.

Прошло всего несколько дней, и Валерий снова «засветился» во время телефонного разговора с Майклом. Беседа между ними продолжалась чуть больше минуты, изобиловала условностями, и из нее контрразведчики так и не смогли установить, кто же стоит за Валерием. Ситуация с продажей секретов приобретала все более угрожающий характер. Буквально на глазах сотрудников военной контрразведки формировалась крайне опасная шпионская сеть, которая в любой момент могла нанести серьезный ущерб государственным интересам обоих государств. Допустить этого было нельзя, а потому сразу по возвращении в Москву и доклада руководству генерал С. и сотрудники его оперативной группы немедленно вылетели в Оренбург.

Военные контрразведчики отдела ФСБ по Оренбургской ракетной армии тоже не теряли времени. Они вели активный оперативный поиск «инициативника». В этих целях задействовался мощный арсенал средств Федеральной службы безопасности. Днем и ночью технические подразделения контролировали эфир и все каналы связи в расчете на то, что рано или поздно изменник даст о себе знать Валерию. Одновременно продолжалась оперативная проверка военнослужащих управления ракетной армии, находившихся в командировках, в отпусках или без уважительных причин отсутствовавших в части в конце декабря 1996 года.

В студеные январские дни, когда Оренбург и его жители один за другим встречали и провожали праздники, военные контрразведчики, сотрудники местного управления ФСБ и оперативно-поисковые группы из Центра вели напряженную работу. 17 января 1997 года на стол генерала С. лег короткий, всего из четырех фамилий, список. Все включенные в него офицеры имели доступ к особо охраняемым государственным секретам. Все они, за исключением одного — майора Игоря Дудника, незадолго до состоявшихся телефонных звонков Майклу выезжали в отпуск в город, где проживал Валерий Л.

Казалось бы, еще небольшое усилие — и неуловимый «инициативник» наконец-то будет установлен. Первым из списка отпал Дудник, в те дни проводивший отпуск у родителей жены в городе Кирове Калужской области. Подтверждалось это соседями по дому и отметками военкомата в отпускном билете. Поэтому основные усилия были сосредоточены на оставшихся офицерах, но и здесь контрразведчиков ждало быстрое разочарование. У всех троих имелось неопровержимое алиби: они никак не были связаны с Валерием.

Ситуация снова повисла в воздухе; порой казалось, что все придется начинать сначала, но запущенная на полные обороты машина контрразведывательного поиска не знала сбоев и неумолимо приближала его к конечной цели. В той разнородной и порой противоречивой информации, что поступала в оперативную группу, только опытный взгляд смог заметить и выделить кажущиеся несущественными для непосвященного отдельные подозрительные детали и штрихи в поведении и действиях майора Игоря Дудника.

В штабе ракетной армии обратили внимание на резкие изменения в его поведении после возвращения из отпуска. Офицер стал вспыльчив и раздражителен, без видимых на то причин вступал в конфликты с товарищами, потерял интерес к службе, заявлял о желании уволиться из армии. С каждым днем пропасть отчуждения между ним и сослуживцами становилась все больше и больше. Майор Дудник постепенно отдалялся от них и становился чужим в коллективе, продолжавшем жить нелегкими армейскими заботами.

Это был крайне важный признак, заставивший военных контрразведчиков более пристально присмотреться к его личности и выяснить, что могло бы заставить перспективного майора стать на путь измены. На первый взгляд он ничем особым не выделялся среди таких же молодых и амбициозных офицеров, в 1994–1995 годах пришедших на смену ветеранам из «таежных» ракетных дивизий в крупный областной город, в штаб армии — эту «кузницу командирских кадров».

Ранее, во время учебы в военном училище, а затем службы на различных должностях в войсках, командиры отзывались о нем как о специалисте с высоким уровнем подготовки и ярко выраженным стремлением к служебному росту. Это здоровое стремление сделать военную карьеру заметили старшие начальники, и в октябре 1994 года тридцатилетний, только что получивший звание, майор Игорь Дудник убывает к новому месту назначения — на перспективную должность в Оренбург.

Здесь перед ним открываются широкие возможности для роста по службе, и он на первых порах терпеливо переносит все ее тяготы, выпавшие на долю офицеров в тот сложный и трудный для страны и армии период: отсутствие жилья и постоянные задержки мизерного довольствия. А вскоре тяжелая болезнь сына и хроническая нехватка денежных средств толкнули его на поиск побочных заработков.

С 1995 года Игорь Дудник разрывается между службой и занятиями мелкой коммерцией, но вырученных средств явно не хватало, чтобы поддержать семью и внезапно проснувшиеся в нем денежные аппетиты. Он мечется в поисках доходного «бизнеса», но ни его способности, ни возможности не позволяли законными путями достичь желанного материального благополучия. В душе Дудника происходит серьезный надлом, и из последнего отпуска на малую родину, которая после распада СССР с каждым годом становилась для него все более чужой, он возвратился в мрачном настроении, стал раздражителен и окончательно потерял интерес к службе.

Однако внезапно проснувшийся в нем интерес к работе над секретными материалами, к которым он не имел прямого доступа по службе, не остался без внимания военных контрразведчиков. Им стало известно, что этот офицер начал часто появляться в кабинетах оперативного отдела и боевой подготовки, где велась разработка планов боевого применения частей ракетной армии и других документов ограниченного пользования. Информация настораживала…

Все эти факты еще больше усилили подозрения контрразведчиков в отношении Дудника. Их подкрепил поступивший из Управления ФСБ РФ по Калужской области ответ на запрос, направленный ранее в их адрес. Коллеги подтвердили его пребывание в июле — августе 1996 года в городе Кирове, но вместе с тем вскрыли любопытный факт. Дудник не весь срок отпуска находился в Кирове и на непродолжительное время покидал город, чтобы выехать в одну из стран СНГ.

В связи с этим были активизированы оперативно-разыскные мероприятия в отношении Игоря Дудника и его связей. И вскоре техническая служба контрразведки перехватила телефонный разговор Валерия с неизвестным в Оренбурге. Собеседники были предельно осторожны и прибегали к условностям, но, несмотря на это, содержание их беседы не составило тайны для оперативной группы. Контрразведчики с первых слов поняли, что неуловимый «инициативник» наконец-то «засветился» перед ними. Теперь они твердо знали, где его искать, но спустя несколько минут их ожидало жестокое разочарование.

Проверка по адресу в Оренбурге принесла неожиданный результат. Дудник, которого в оперативном штабе уже сочли тем самым объявившимся шпионом, ни к адресу, ни к телефону отношения не имел. В нем проживала гражданка З., в прошлом работавшая в штабе армии. Прошел еще час, и все стало на свои места: было замечено, что из квартиры З. вышел. Игорь Дудник.

Последующий анализ содержания его разговора с Валерием Л. не оставлял у контрразведчиков сомнений в том, что они твердо намерены реализовать свои преступные планы.

Дудник, словно чувствуя, что время безнадежно уходит, всячески торопил Валерия с организацией встречи с американцем. Он настойчиво рвался в отпуск, чтобы поскорее встретиться с представителем иностранной спецслужбы и наконец заполучить вожделенный долларовый куш. Но командование не отпускало. Словно бы случайно на майора одна за другой «посыпались» командировки в дивизии, а оттуда вырваться на встречу с Майклом было невозможно. Сам Валерий периодически названивал американцу, но его телефон не отвечал, и только в начале февраля между ними состоялся долгожданный разговор. В ходе разговора они договорились о конспиративной встрече в Москве.

10 февраля неподалеку от станции метро «Чистые пруды» встреча состоялась. На нее прибыл один Валерий Л. Собеседники заметно нервничали. Несмотря на все красноречие Валерия и его горячие заверения в исключительной ценности предлагавшихся на продажу секретных документов, Майкл вновь высказал сомнение в их подлинности. Американец стал настаивать на непосредственной встрече с источником информации — Игорем Дудником. Валерий, который вел свою игру и взвинтил цену до миллиона долларов, в конце концов вынужден был согласиться.

Но обстоятельства снова оказались выше их сил и сорвали шпионские планы. Дудник днями пропадал на службе, «закрученный» командованием в колесо всевозможных проверок, командно-штабных тренировок, и не мог вырваться на встречу с Майклом в Москву. Неудачи преследовали и Валерия. Магнитная дискета, на которой хранилась секретная информация, вдруг (бывают же такие «случайности»!) пришла в негодность. Ехать к американцу с пустыми руками не следовало, и Дудник, проклиная в душе своего непутевого партнера, принялся втайне от всех изготавливать дубликат. Но то, что он делал это втайне, казалось только ему — теперь ни один шаг Игоря не оставался без внимания военной контрразведки: ее сотрудники скрупулезно фиксировали действия «инициативника» по сбору секретной информации.

Уже заканчивался февраль 1997 года, а заветные 500 тысяч долларов так и оставались для Дудника манящим зеленым миражом. Ему казалось, что находившиеся у него секретные сведения жгли карман, он давил на Валерия и требовал, чтобы тот приехал к нему и забрал дискету с новыми копиями документов для Майкла. Американец в это время находился в

Москве, он с нетерпением ждал обещанные «русскими компаньонами» секретные материалы и торопил Валерия. Наконец тот отправился за дубликатом дискеты в Оренбург.

6 марта, спустя шесть месяцев после начала своего «шпионского предприятия», Игорь Дудник и Валерий Л. встретились вновь. Особой радости эта встреча у них не вызывала, липкий и точащий душу страх, взаимные подозрения в двойной игре не располагали к откровенности. А ведь для того имелись все основания: Валерий, полагавший, что он больше всего рискует в предстоящей «сделке» и поднявший перед Майклом цену за секреты до миллиона долларов, так и не сообщил об этом своему партнеру Возможно, Дудник заподозрил подвох, а потому и не торопился с вопросами, решив задать их в более подходящей обстановке.

До военного городка, располагавшегося на окраине Оренбурга, они добирались окольными путями. По дороге несколько раз меняли маршрут, пересаживались из одного транспорта в другой, пытаясь обнаружить за собой слежку. Но не заметив ничего подозрительного, добрались до военного городка и поднялись в комнату офицерского семейного общежития. Накрытый стол и бутылка водки постепенно растопили лед взаимной настороженности, развязали языки, но жена Дудника не захотела слушать пьяные разговоры и выставила их на улицу…

«Загрузившись» дополнительной порцией спиртного, они отправились на новую квартиру, недавно выделенную командованием армии семье Дудника. В очередной раз «проверившись» перед подъездом, приятели поднялись в квартиру. В нос шибануло запахом краски и обойного клея, под ногами затрещали неплотно подогнанные деревянные половые плитки и захрустели куски штукатурки. Из соседней квартиры через стенку доносился визг дрели и грохот молотка.

Не обращая внимания на эти неудобства, Игорь и Валерий накрыли на ящике «стол», но едва разлили водку по стаканам, как заляпанная известкой электрическая лампочка уныло подмигнула и безнадежно погасла. На лестничной клетке захлопали двери и защелкали переключатели автомата, но свет в квартирах не появился, а разъяренные жильцы принялись костерить электриков, начальника КЭЧ и прочих начальников.

Не желая больше испытывать судьбу, они по предложению Дудника отправились в ближайшее кафе с располагающим к откровениям названием «Уют». Эти метания двух приятелей доставили немало хлопот военным контрразведчикам, и тем не менее им удалось узнать главное: несмотря на все неудачи, Игорь Дудник и Валерий Л. не только не отказались от своих преступных планов, но и намеревались реализовать их в ближайшие дни. В тот вечер основная улика против них — дискета с записанной на нее секретной и совершенно секретной информацией перешла от Дудника к Валерию Л. и была спрятана в обложке фотоальбома. Контрразведчикам удалось выяснить и еще одно немаловажное обстоятельство — майор и на этот раз не собирался встречаться с Майклом. Сославшись на жесткий контроль со стороны своих командиров и невозможность незаметно отлучиться со службы, он «доверил» эту важную часть в разработанной им «операции» Валерию.

Игорь Дудник самонадеянно полагал, что возможные риски в затеянной им опасной шпионской игре полностью исключены. Как ему представлялось, даже в случае захвата Валерия сотрудниками контрразведки их выход на него был маловероятен. Он цинично рассчитывал на то, что Валерий, «тертый на зоне калач», так просто «колоться» не станет и тем более не будет «накручивать» себе срок, втягивая его в шпионскую группу.

Обсудив последние детали плана будущего обогащения и договорившись о долях прибыли, они в приподнятом настроении покинули кафе «Уют» и возвратились домой. На следующее утро Дудник, как обычно, отправился на службу, а Валерий Л., дождавшись вечера, выехал на железно дорожный вокзал.

До отхода поезда оставалось сорок минут. Дудник находился в штабе армии и внешне не проявлял признаков беспокойства. Валерий тем временем проехал мимо остановки «Автовокзал» и теперь держал путь к железнодорожному вокзалу. В оперативной группе перевели дыхание — шпионы-«инициативники» не стали преподносить неожиданных сюрпризов и действовали по обговоренному ими плану.

В 16.35 Валерий вышел на привокзальную площадь, миновал стоянку такси и направился к перрону. Затем он вошел в здание вокзала и поспешил к поезду. Заветная дискета, которая завтра должна была принести ему и Игорю Дуднику сказочное богатство, была спрятана у него на груди. Голову кружили легкий мартовский морозец и фантастические миражи будущей «сладкой» жизни. Он шел и не замечал сутолоки приграничного вокзала, где, казалось, одновременно собралась вся разноликая, разноголосая и пестревшая яркими восточными красками Средняя Азия.

Решительно действуя плечом, Валерий продрался через это человеческое море и вышел на перрон. Вытянувшаяся перед ним зеленая лента поезда терялась в сгущающихся вечерних сумерках. В воздухе витали аппетитные запахи, доносившиеся из вагона-ресторана. Предвкушая шикарный ужин, он потянулся к поручням, и в этот самый миг на его руках защелкнулись наручники.

Спустя несколько часов Игорь Дудник, отказывающийся поверить в провал, казалось бы, столь безукоризненно продуманного им преступного плана, был доставлен в следственное отделение Управления ФСБ России по Оренбургской области. Предъявленные улики — дискета, фотоальбом и признательные, как это называется, показания Валерия Л. не оставляли ему никаких шансов выйти на свободу. Тем не менее он пытался отрицать очевидные факты, так как прекрасно знал меру уголовной ответственности за совершенное преступление. Лишним подтверждением тому служила обнаруженная при обыске в его рабочем сейфе газетная статья «На краю пропасти» о разоблачении сотрудниками Федеральной службой безопасности агента-«инициативника» Марты.

Как и она, Игорь Дудник не удержался на скользком краю пропасти предательства и рухнул на самое ее дно. В течение года следователи Федеральной службы безопасности и Главной военной прокуратуры России с помощью своих зарубежных коллег скрупулезно, факт за фактом собирали и документировали преступную деятельность теперь уже «гражданина Дудника». Сухой язык протоколов бесстрастно фиксировал нравственное падение бывшего майора-ракетчика, изменившего военной присяге и замаравшего честь офицера. Он стал чужим не только для своих сослуживцев, но и в той жизни, что налаживалась в Оренбурге, в России и на его малой родине.

Мотив, подтолкнувший Игоря Дудника на это преступление, мало чем отличался от того, что был у целого ряда других таких же предателей: прежде всего всеми ими двигала корысть. На допросе 13 марта 1997 года на соответствующий вопрос следователя Дудник заявил: «…У меня была только одна цель — получить деньги любой ценой, даже ценой моей жизни».

В последующем, стремясь смягчить наказание и вызвать к себе жалость, он пытался представить себя жертвой обстоятельств и ссылался: «.на нищенское состояние семьи, болезнь ребенка и. настойчивость Валерия».

Но и здесь Дудник покривил душой, так как именно он привлек Валерия к исполнению своего преступного плана, а затем поручил ему исполнение самой опасной его части — продажу секретов.

Окружной военный суд тщательно исследовал все обстоятельства совершенного Игорем Дудником тяжкого преступления «Государственная измена» и 23 марта 1998 года признал его виновным, вынеся суровый, но справедливый приговор — двенадцать лет лишения свободы с содержанием в исправительной колонии строго режима.

Николай АБИН

3 августа 2005 года. Время — 10.03. Летний зной уже четвертые сутки немилосердно палил Москву. Крохотный пятачок площади перед Курским вокзалом, зажатый со всех сторон высотками, напоминал раскаленную сковородку. Но

Андрей Думенков не ощущал этого пекла и не слышал гомона людской толпы. Внутри него все дрожало от напряжения и страха. Перед решающей встречей с «хозяином секретов» в нем вновь проснулся ужас, стиснувший в своих когтистых лапах отчаянно трепетавшее сердце.

Постреливая затравленным взглядом по сторонам, Думенков ждал и не мог дождаться, когда же закончит говорить Градов. Обыкновенный полиэтиленовый пакет, с которым тот все никак не решался расстаться, притягивал к себе подобно магниту. В нем находилось то, ради чего Андрей отчаянно рисковал все последние месяцы. Гибкая магнитная дискета с совершенно секретными сведениями о Владимирской ракетной армии и образец специального прибора радиационно-химической разведки должны были обеспечить будущую безбедную жизнь, о которой на каждой встрече ему твердил сотрудник германских спецслужб Бенн Андреас.

Наконец Градов смолк и красноречиво дал понять, что ждет «благодарности» за свою услугу. Думенков торопливо сунул ему пропитавшийся потом ком долларов и схватил пакет. Страх, все это время давивший на него невидимым прессом, исчез, он с облегчением вздохнул и сделал первый шаг — а дальше произошло то, что он десятки раз видел в шпионских фильмах.

Людская река вдруг прихлынула к нему и опрокинула на асфальт. В следующее мгновение свет перед глазами померк, плотная черная маска скользнула по лицу и затянулась тугой петлей на затылке, а на руках защелкнулись наручники. Чьи-то цепкие пальцы сноровисто обшарили ворот рубашки и вывернули карманы. Пресловутой ампулы с ядом и оружия при нем не оказалось: нынешние германские агенты были не чета головорезам из абвера и «Цеппелина»… Но профессионалы из военной контрразведки действовали с подстраховкой, чтобы исключить любые неожиданности со стороны провалившегося шпиона.

Операция по захвату Думенкова с поличным заняла не больше нескольких секунд и привлекла внимание разве что двух-трех вокзальных зевак, изумленными взглядами проводивших обвисшее тряпичной куклой тело, которое на руках группы захвата проплыло в зыбком мареве и исчезло в темном зеве крытого автофургона. Прошла минута, и уже ничто не напоминало о том, что на этом крохотном пятачке привокзальной площади Курского вокзала завершилась еще одна операция военных контрразведчиков по пресечению шпионской деятельности агента иностранной спецслужбы.

Думенкова везли в Лефортовскую тюрьму, где ему предстояло поведать следователям ФСБ России о своем падении и предательстве. О том пути, на который, сам того не подозревая, ступил в далеком 1996 году.

Тот год круто изменил судьбу бывшего пограничника, жителя древнего русского города Костромы Андрея Думенкова, который отправился искать счастья в сытой и благополучной Германии, где жили родственники его жены. Но яркие краски западной жизни при ближайшем рассмотрении оказались всего лишь рекламным фасадом. Здесь он оказался чужим, а с его прошлой специальностью найти высокооплачиваемую работу оказалось не так-то просто, и, чтобы просуществовать, ему пришлось заняться «челночным бизнесом».

Перегон в Россию «серых» иномарок, ввоз лекарственных препаратов и электроники отнимали немало сил, нервов и здоровья, но не принесли Думенкову желанного богатства. Тогда он занялся контрабандой. Гонясь за большими деньгами, пускался во все более рискованные коммерческие операции — и деньги действительно появились. Вот только в душу Андрея вместе с ними пришло какое-то опустошение… Может быть, поэтому от него вскоре ушла жена.

Несколько раз, как казалось тогда Андрею, его спасло от провала на таможне только чудо. Но это действительно казалось: германская контрразведка, а затем и разведка обратили на него пристальное внимание.

Нахрапистый, энергичный и не лишенный авантюризма Думенков, выходец из региона, где находились важнейшие оборонные объекты — дивизия Ракетных войск стратегического назначения, штаб Владимирской ракетной армии, имеющий широкие связи среди бывших и действующих военнослужащих, давно уже привлек к себе внимание спецслужб Германии. Но опытные ловцы «шпионских душ» не спешили выходить на него с вербовочным предложением, терпеливо плетя вокруг липкую паутину. Скрупулезно собирали информацию о его слабостях, давая все глубже увязнуть в трясине контрабандных сделок.

Один из его деловых партнеров Бенн Андреас отличался просто-таки патологической страстью ко всему, что было связано с Советской и Российской армией. Их коммерческие отношения начались с безобидной армейской атрибутики. Думенков заваливал ею щедрого на оплату коллекционера, запросы которого росли с каждой его новой поездкой в Россию. Бенн требовал уже не просто армейские фуражки и шевроны, а кое-что и посущественнее — образцы военных приборов и узлы боевой техники, что начинало попахивать шпионажем. Но Думенков этого не чувствовал и таскал через границу даже такие «сувениры».

Наконец, в германской разведке посчитали, что он созрел для серьезной работы, и стали готовиться к вербовке. По приезду Думенкова из России в феврале 2004 года Бенн пригласил его на деловую беседу. Испытанный деловой партнер, обходительный в манерах и вкрадчивый в речах, Андреас вряд ли мог вызвать у Думенкова какие-либо подозрения. Разговор и на этот раз начался с обсуждения результатов поездки в Кострому. Постепенно, в какой именно момент, он даже не заметил, беседа ушла в сторону от обычных вопросов. Бенна вдруг заинтересовали оборонные предприятия и военные объекты на территории Костромской и Владимирской областей. И чем дальше продолжалась беседа, тем более неуютно чувствовал себя Думенков.

Бенн знал о нем буквально все, и это вначале обескуражило, а затем напугало его. И когда собеседник недвусмысленно намекнул на серьезные нелады с германским законом, Думенков окончательно «поплыл». Западня, подстроенная германскими спецслужбами, захлопнулась. Загнав его в угол, Бенн приоткрыл лазейку, предложив заняться более серьезным «бизнесом»: сбором секретной информации о новейших российских разработках в области вооружений.

В первые минуты Думенков растерялся — бывший пограничник, он еще не забыл что такое шпионаж, чем это грозит, и попытался отказаться. Но очередное упоминание Бенна о занятии контрабандой сделало его сговорчивее, а обещание щедрого вознаграждения окончательно пересилило все страхи. Он дал согласие на сотрудничество с германской разведкой.

После короткого «шпионского ликбеза» весной 2004 года Думенков возвращается в Кострому и приступает к выполнению задания. Он предпринимает настойчивые попытки восстановить прошлые и ищет новые связи среди военнослужащих, в разговорах исподволь прощупывает их настроения, расспрашивает о службе и намекает на возможность «хорошо подзаработать». Тем, кто проявил интерес к «перспективному бизнесу», он по секрету сообщает о своих «крутых» связях в Германии, о кругах, которые заинтересованы в получении информации о новейших военных разработках и готовы за них щедро платить.

Эта его активность не осталась без внимания военных контрразведчиков. В управление ФСБ России по Владимирской ракетной армии и отдел военной контрразведки по Костромской ракетной дивизии поступают одна за другой оперативные информации о подходах Думенкова к военнослужащим и попытках добыть через них секретные данные.

Самоуверенность и нахрапистость в его действиях первоначально смутили военных контрразведчиков. Они не предполагали, что агент иностранных спецслужб может действовать так бесцеремонно, и полагали, что его знакомые просто принимали хвастливую болтовню за чистую монету…

В декабре 2004 года, во время очередной встречи со своим старым приятелем Беловым, Думенков прямо попросил за солидное материальное вознаграждение оказать ему помощь в поиске и приобретении документальных материалов военного характера, в том числе составляющих государственную тайну. В подтверждение серьезности своих намерений он сослался на наличие надежных связей в спецслужбах Германии. Имен и фамилий не назвал, но намекнул, что за будущую «работу» ему обещана крупная сумма денег. Наряду с Беловым в том же духе Думенков пытался обработать еще нескольких своих знакомых.

Такая его активность и агрессивность создавали реальные угрозы утечки секретной информации к иностранной спецслужбе и вынуждали контрразведчиков действовать на упреждение. Необходимо было не только сорвать эти планы, но и не допустить втягивания российских граждан в шпионскую деятельность Думенкова, а в идеальном случае — навязать ему свою игру и через него подбросить дезинформацию.

В этой связи по предложению руководства УФСБ России по Владимирской ракетной армии, после согласования со Следственным управления и Департаментом военной контрразведки ФСБ России было принято решение, которым в целях нейтрализации шпионской деятельности Думенкова предусматривалось осуществить комплекс оперативных и предупредительных мер, направленных на обеспечение сохранности государственных секретов, ограждение российских граждан от вербовочных подходов спецслужб Германии и компрометацию их недружественных действий на территории России.

Важное место в реализации данного замысла отводилось человеку, который бы решился исполнить рискованную и сложную роль агента Думенкова, чтобы не только выяснить его планы, но и не допустить их осуществления. К счастью, военным контрразведчикам не пришлось долго искать таких помощников: Белов, а затем и бывшие офицеры штаба Владимирской ракетной армии Лазарев и Градов, которых Думенков рассчитывал склонить к сбору секретной информации, Родиной не торговали и сразу же обратились в органы безопасности.

С того момента вся преступная деятельность Думенкова находилась под пристальным вниманием контрразведчиков. А он, несмотря на дружеские предупреждения Белова и Лазарева об опасности подобных действий и их уголовной наказуемости, продолжал настойчивые поиски источников секретной информации.

12 января 2005 года, находясь на лечении в 1-й городской больнице Костромы, Думенков пригласил к себе Лазарева и вновь предложил ему за денежное вознаграждение собрать данные по широкому перечню вопросов, касающихся радиоэлектронных систем обнаружения ракетного удара, локации низколетящих объектов и других элементов обороны российских Вооруженных сил. В той же беседе он впервые признался, что действует по заданию сотрудника германской разведки Бенна Андреаса.

После этого признания для военных контрразведчиков окончательно прояснилась «шпионская цепочка», и они решили завязать со спецслужбами Германии оперативную игру.

31 января его настойчивые попытки наконец-то увенчались успехом, да еще каким: он получил от Лазарева дискету с «совершенно секретными» материалами — оглавление к Техническому описанию пусковой установки ракетного комплекса «Тополь». Это была серьезная наживка для любой спецслужбы, и военные контрразведчики полагали, что германская разведка на нее обязательно «клюнет».

Предвкушение солидного денежного куша, обещанного Бенном, еще больше разжигает аппетит, и Думенков, несмотря на то что полученные им «секреты» жгут карман, задерживается в Костроме, с нетерпением ожидая встречи с другой своей связью — Градовым. Через него он рассчитывал получить ни много ни мало «Техническое описание станции засечки ядерных взрывов».

Наконец, наступает 18 февраля, и Думенков выезжает в Москву, где на станции метро «Октябрьская» проводит конспиративную встречу с Градовым, передавшим ему электронную версию «Техописания». Теперь Думенкову было что доложить Бенну и наконец-то получить долгожданный «гонорар».

Он спешит в Германию, благополучно пересекает границу, добирается до города Йена и оттуда выходит на связь с Бенном. Но тот не рвется на явку с агентом и держит паузу, чтобы проверить, чем он «дышит» по возвращении из России. Через несколько дней, после завершения проверки Бенн назначает

Думенкову встречу в пригороде города Кассель, в заштатной закусочной на пересечении 7-го и 44-го автобанов.

Началась она с постного бюргерского обеда, во время которого Думенков доложил о выполнении задания и передал Бенну привезенные «секретные» материалы. Но долгожданный «золотой дождь» на него не пролился. Германская разведка раскошелиться не спешила. Сославшись на необходимость консультации по содержанию материалов со специалистами, Бенн перевел разговор на новое задание и предложил Думенкову добыть образцы новейших российских приборов радиационной и химической разведки.

Тому ничего не оставалось, как, скрипя зубами, взяться за выполнение нового задания. Он снова отправляется в Россию и пытается получить эти приборы через Градова и Лазарева. Но контрразведчики не спешат снабжать его новой «дезой», рассчитывая выяснить, что же еще интересует германскую разведку. Расчет оправдался.

В начале апреля Бенн инициативно выходит на Думенкова и поручает ему собрать информацию, относящуюся к новейшим российским ракетным комплексам, а также организовать поездку в Германию Лазарева.

Видимо, в германской разведке высоко оценили доставленные Думенковым материалы. Разработанные российскими контрразведчиками документы не вызвали и тени сомнения, а поведение вербовщиков Думенкова не породило подозрений в том, что они правильно оценивают ситуацию. В оперативных планах германской разведки, видимо, уже вырисовывалась широко разветвленная и хорошо законспирированная резидентская сеть в России. Следующим кандидатом в нее Бенну представлялся перспективный информационный источник Лазарев.

С этого момента операция военных контрразведчиков вышла на новый уровень. Многое, если не все, зависело от надежности, смелости и находчивости Лазарева. Его готовность и желание помочь в изобличении агента германских спецслужб не вызывали ни малейшего сомнения, но эмоции и чувства не так-то легко спрятать от психологов чужих спецслужб, а тем более на «детекторе лжи». Но пять лет учебы в военном училище и годы службы в войсках закалили характер Лазарева, и это подтвердили результаты проверки, проведенной контрразведчиками. Они говорили о том, что в сложных ситуациях он не растеряется.

8 июля 2005 года Лазарев и Думенков выехали в Германию. Спустя три дня вблизи города Кассель, в местечке Потенсдорф, Думенков организовал встречу с Бенном. Как и прошлый раз, она проходила в закусочной. Уже начало разговора показало Лазареву, что Думенков сообщил о нем — кандидате в агентурную сеть германской спецслужбы — все, что знал. Прощупав его наводящими вопросами, Бенн перешел к делу.

Встреча заняла больше часа и закончилась тем, что Думенков передал Бенну распечатки из «совершенно секретного» Технического описания ракетного комплекса «Тополь», но денег за них так и не получил. Тот вновь, сославшись на необходимость изучения материалов специалистами, предложил провести оплату на следующей встрече.

Очередную явку Бенн назначил на 16 июля в закусочной в пригороде города Кассель. За эти дни в германской разведке проанализировали представленные Думенковым материалы, а также результаты беседы и наблюдения за Лазаревым и, видимо, пришли к положительному заключению. Лишним подтверждением тому служили три тысячи евро, полученные Думенковым от Бенна, и его очередное задание — добыть секретные материалы по новейшей российской ракете.

22 июля Думенков и Лазарев возвратились в Кострому. Думенков горел желанием поскорее добыть важнейшие секреты, которые сулят десятки тысяч евро, и начал активно задействовать все свои связи. В этих условиях оперативная игра военных контрразведчиков со спецслужбами Германии приобретала все более рискованный характер как для ее непосредственных исполнителей Белова, Градова и Лазарева, так и для сохранности реальных, а не мнимых секретов. В этой связи в Центре, на Лубянке, и в руководстве оперативного штаба склонились к необходимости завершения операции и реализации материалов путем захвата Думенкова с поличным.

В течение года шло следствие, в ходе которого скрупулезно исследовались обстоятельства, которые привели Думенкова на скамью подсудимых. Окончательную точку в уголовном деле поставил 23 августа 2006 года Московский городской суд. Он признал его виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей 275 Уголовного кодекса России, и назначил наказание в виде 12 лет лишения свободы. Верховный суд России кассационную жалобу Думенкова и его адвоката оставил без удовлетворения.

Николай АБИН

Свинцовая балтийская волна монотонно била в поблескивавший свежей краской борт минного заградителя военно-морских сил Швеции «Визборг». 25 июля 1996 года он прибыл в порт Калининграда в составе группы кораблей ВМС Швеции с дружеским визитом. Оживленная суета царила на его палубах — калининградцы и моряки Балтийского флота с интересом рассматривали вооружение судна, знакомились с бытом экипажа, разговаривали с гостями.

Все семь дней на борту «Визборга» находился капитан 3-го ранга Сергей Величко, офицер с корабля «Пеленгатор» Балтийского флота. Он, выполняя обязанности переводчика, должен был, не нарушая законов другого государства, добывать интересующую штаб флота информацию.

В те дни Величко, как никогда ранее, настойчиво и целеустремленно «работал» над выполнением задачи. При этом он преследовал совершенно иную цель, чем та, которая определялась его функциональными обязанностями, и эту цель никак нельзя было совместить с честью морского офицера. 30 июля 1996 года на прокаленной жгучим летним солнцем палубе «Визборга» им был совершен позорный для военнослужащего шаг — капитан 3-го ранга нарушил воинскую присягу и стал на путь государственной измены. Этот его выбор носил осознанный и продуманный характер.

А перед тем, в течение последних нескольких месяцев, в семье Величко велись острые разговоры о целесообразности и перспективах его дальнейшей службы на флоте. Офицер полагал, что командование недооценивает его способности, придерживает на должности и незаслуженно продвигает вверх по служебной лестнице других, менее одаренных. В нем накапливались обида и злость, на почве которых формировалось намерение уволиться со службы и уехать жить за границу. Но Величко понимал, что начинать жизнь на чужбине «без гроша в кармане» — значит обречь себя и семью на новые трудности. Он трезво оценивал свои мизерные шансы на успех и не находил реальных путей к быстрому материальному благополучию ни в Германии, ни в Швеции.

Вместе с тем новая жизнь с ее роскошными иномарками, суперсовременными офисами и особняками «новых русских», что начиналась сразу же за воротами военно-морской базы, еще больше разжигала в нем жажду к наживе. Жажда эта оказалась настолько сильна, что переборола в нем инстинкт самосохранения, и Величко решил заработать на том, что государство доверило ему оберегать, — на военной тайне.

В тот жаркий июльский день капитан 3-го ранга после долгого и тщательного изучения членов экипажа «Визборга» остановил свой выбор на одном из переводчиков по имени Петер. Ряд признаков в его поведении и действиях убедил Величко в том, что тот связан со спецслужбами. Воспользовавшись благоприятным моментом, он «раскрылся» перед Петером, сообщил о намерении выехать за границу и высказал просьбу о «трудоустройстве».

Петер Йонсон — в своих расчетах Величко не ошибся — оценил перспективы будущего агента, не стал спешить с вербовочным предложением, но пообещал свое содействие. В заключение короткого разговора они договорились использовать для связи между собой классический «шпионский вариант»: абонентский ящик на главпочтамте Калининграда. А чтобы переписка не привлекла внимания контрразведки, Величко предложил задействовать в качестве прикрытия собственную жену. Она — переводчица с немецкого языка, и потому, по его мнению, переписка от ее имени могла отвести от него возможные подозрения.

После отплытия «Визборга» Величко, хорошо зная, что его беседы с иностранцами не останутся без внимания военной контрразведки, поспешил сообщить ее сотрудникам о контактах со шведскими моряками. Он дал весомые «наводки» на военно-морского атташе Швеции в России Томаса Хассельберга и нескольких переводчиков и лишь вскользь упомянул о Петере Йонсоне. Возвратившись на родной корабль, Величко стал ждать ответа от иностранной разведки.

Но время шло, а она хранила молчание. Лишь в середине января 1997 года на абонентский ящик в Калининграде пришло письмо с предложением о проведении конспиративной встречи в Вильнюсе. Будущий агент выехал на явку, но она не состоялась. Шведы, опасаясь возможной «подставы» российской контрразведки, осуществляли проверку Величко и продолжали «подогревать» шпионские аппетиты новыми письмами.

Его первый контакт с сотрудником разведки состоялся на территории Литвы только в ноябре 1997 года. После получения обусловленного письма он 20 ноября взял в строевой части свой загранпаспорт и отпускной билет для поездки в Литву, мотивировав ее тем же, что и большинство сослуживцев, — необходимостью покупок на вильнюсском вещевом рынке.

22 ноября поездом Величко прибыл в Вильнюс. В зале ожидания вокзала состоялась встреча с очередным «Петером», как представился ему сотрудник разведки. В качестве пароля он передал офицеру привет от первого «Петера» — переводчика с корабля «Визборг» и предложил продолжить беседу на «интересующую тему» в более располагающей обстановке. Величко недолго колебался и двинулся вслед за «Петером».

Спустя несколько минут на тихой и уютной вильнюсской улочке с поэтическим название Театро в доме № 11 на конспиративной квартире в течение двух часов шел вполне прозаический разговор. «Петер» провел подробный разведопрос Величко по вопросам, характеризующим структуру и состояние боеготовности российского Балтфлота. В качестве вознаграждения за этот «шпионский труд» капитан 3-го ранга получил три тысячи долларов и пятьдесят литовских лит. В заключение явки разведчик дал ему номер телефона в Стокгольме для экстренной связи и отработал задание по сбору секретной информации о Балтийском флоте. Очередную встречу они договорились провести через три месяца в Вильнюсе.

Расставшись с «Петером», Величко решил провести на «широкую ногу» оставшееся до отъезда домой время и зашел в ресторан гостиницы «Литва». Скучать ему не пришлось — вскоре свободное место за его столиком заняла привлекательная девушка по имени Моника. В легком и непринужденном разговоре с ней незаметно пролетело несколько часов, и, чтобы не опоздать на поезд, Величко пришлось вызывать такси. При следующих своих приездах в Вильнюс он после явки с «Петером» каждый раз встречался с ней и, видимо, не жалел о проведенном времени и потраченных «шпионских гонорарах». Ну а шведская разведка не только экономила таким образом свои средства, но и получала через Монику немало полезной информации о своем агенте.

Подогретый первым успехом в шпионском деле, Величко, возвратившись в Калининград, активно берется за выполнение задания. Пользуясь своим служебным положением, он получает секретные документы и скрытно делает из них выписки. У ничего не подозревавших сослуживцев он берет материалы, имевшие строго конфиденциальный характер, и копирует их.

Наступил февраль, а вместе с ним и время очередной встречи с сотрудником разведки. Как и предыдущая, она должна была состояться в Вильнюсе. 28-го числа в 12 часов Величко прибыл на обговоренное место, но на явку никто не пришел. Тогда он направил на известный адрес в Стокгольме сигнальную открытку и возвратился домой, в Балтийск.

Прошло несколько месяцев, а «Петер» продолжал хранить молчание. Терпение у Величко иссякло и, пренебрегая полученным инструктажем, в мае он направляет из Калининграда очередное письмо с предложением о встрече в

Вильнюсе — в середине июля. Вскоре от «Петера» поступил ответ с предложением перенести встречу на сентябрь. Величко его принимает и посылает в Литву жену, которая по пути следования в разных местах опускает два письма. В них он в обусловленной форме извещает «Петера» о своей готовности к встрече 12 сентября.

Наступившее лето для Величко не принесло радости. Его расчеты на то, что удастся собрать новые секретные данные по Балтийскому флоту и получить доступ к особо охраняемым сведениям, не оправдались. Командование не посчитало нужным продлевать с ним контракт, и он был уволен. Его попытка устроиться на гражданскую должность в качестве референта в штаб Балтфлота, как ему «рекомендовали», оказалось безрезультатной. Свободных вакансий в информационном центре, куда он так стремился, для него не нашлось.

Подошла осень. Поиздержавшийся Величко с нетерпением ожидал встречи с «Петером», надеясь пополнить оскудевший денежный запас…

День 11 сентября мало чем отличался от многих других. Как обычно, он сел в вагон следовавшего в Вильнюс поезда, но на границе с Литвой ему пришлось пережить не одну тревожную минуту — российский пограничный и таможенный наряд как никогда тщательно проверял вещи и документы пассажиров. Промелькнувшее у Величко подозрение о том, что контрразведка ведет охоту на него, так и осталось подозрением. Проверка благополучно завершилась, он перевел дыхание и с радость подумал о том, что поступил благоразумно, не взяв на встречу собранные секретные материалы.

Ну а потом в течение трех суток, начиная с 12 сентября, на конспиративной квартире в доме № 2 по улице Аусрос Варту «Петер» и еще два разведчика подвергли Величко долгому и изнурительному опросу, полностью «выпотрошив» его. Шведы интересовались деятельностью разведподразделений Балтийского флота, их кадровым составом, строительством подводных лодок на верфях Санкт-Петербурга, организацией системы армейской связи и многими другими военными и политическими проблемами этого региона.

В один из дней разговор Величко с разведчиками непрерывно продолжался свыше шести часов. Собеседники были щедры на обещания и не жалели ароматного, отменно приготовленного кофе. Но после нескольких чашек Величко почувствовал легкое недомогание… Когда через сутки он вернулся домой, жена и сын обратили внимание на его странное состояние и не могли найти тому объяснения.

Причина была проста: шведам, вероятно, надоела игра агента, когда он порциями выдавал секретную информацию в расчете получить денежный куш побольше. Кроме того, увольнение Величко в запас и его безуспешная попытка устроиться на работу в штаб флота ставили под сомнение перспективу его дальнейшего использования. Поэтому «Петер» спешил «скачать» с него всю информацию, и не исключено, что прибегнул к психотропным средствам.

Завершилась эта последняя явка вручением Величко очередного причитающегося «шпионского гонорара» — 3 тысяч долларов и трехсот литовских лат. В качестве нового задания ему было поручено продолжить сбор секретных сведений и вновь попытаться трудоустроиться в штаб Балтийского флота. После явки он не спешил домой и отправился «разрядиться» к Монике, которой потом оставил на хранение 1500 долларов.

Возвратившись в Балтийск, Величко продолжил заниматься шпионской деятельностью. В октябре он предпринял очередную безуспешную попытку устроиться на работу в штаб Балтфлота. Потеряв надежду получить доступ к реальному источнику информации, он отчаянно изыскивал любые способы ее получения — вплоть до того, что собирал экземпляры флотской газеты «Страж Балтики», «выжимая» из них все возможное, чтобы получить от нещедрых шведских хозяев очередную долларовую подачку. Проснувшаяся в нем жажда наживы оказалась настолько велика, что, забыв про отеческие чувства, Величко использовал для сбора сведений своего сына — записанный им на четырех видеокассетах материал о режимных объектах в Балтийске и военно-морской базе папаша в планировал передать за кордон.

Наступил 1999 год. К этому времени Величко приготовил для передачи очередной блок информации, который включала в себя выполненные им ранее выписки из секретных сводок штаба Балтфлота, видеокассету с подбором материалов о боевой подготовке частей, несколько газет «Страж Балтики» со статьями по военно-политической тематике.

5 февраля 1999 года он отправился в Вильнюс на очередную явку с «Петером». На этот раз Величко решил взять с собой документальное подтверждение своей работы: в оборудованном им тайнике хранился конспект секретной сводки и черновой вариант секретного информационного донесения штаба флота, видеокассета и «Страж Балтики».

Он не спеша шел к поезду, не подозревая, что это его последние минуты на свободе. Уже в течение нескольких месяцев военные контрразведчики контролировали каждый шаг изменника и кропотливо собирали доказательства его преступной деятельности и связи с иностранной разведкой. На этот раз у Величко не было шансов избежать расплаты за шпионаж — находившиеся при нем улики выдавали его с головой.

До отхода поезда оставалось всего несколько минут, Величко вошел в здание железнодорожного вокзала, и в этот момент оперативная группа захвата замкнула вокруг него кольцо…

Николай АБИН

Дальний Восток, некогда заповедный и закрытый для иностранцев регион России, в начале 90-х годов прошлого века широко распахнулся навстречу всему остальному миру. И десятки, сотни тысяч российских, китайских, корейских и японских туристов и бизнесменов, а также неисчислимые армии «челноков» хлынули через границу, которая в те годы и в самом начале третьего тысячелетия напоминала собой торговый ряд. В бойкую приграничную торговлю втягивались целыми семьями, поселками и городами. На продажу шло все — знаменитая черная икра, армейские сапоги и шинели. Мастеровитые китайцы и корейцы быстро перекраивали «хромачи» на кожаные куртки, шинели — на теплые «душегрейки», а затем заваливали ими оптовые российские рынки.

В этой мутной «торговой воде» активно ловили «рыбку» и иностранные спецслужбы. В первую очередь их интересовали те, кто имел доступ к российским оборонным секретам и боевой технике, а потому бывшие военные и их близкие, занявшиеся торговлей, были чуть ли не обречены попасть под прицел какой-нибудь разведки. Не стали исключением и жители Владивостока А. Белошапкин и В. Попов, часто выезжавшие за границу по коммерческим делам.

Оборотистые и хваткие, не брезгующие мелкой контрабандой, А. Белошапкин и В. Попов еще в 1999 году привлекли внимание иностранной спецслужбы. После изучения через партнеров-коммерсантов их во время очередного приезда — а это был уже 2000 год — пригласили на деловую беседу в уютный национальный ресторанчик в «русском квартале». В нем бывалых бизнесменов удивили не столько ставшая уже привычной местная экзотика и щедро накрытый стол, сколько таинственность, с которой была обставлена встреча, а затем и внезапно появившийся новый «деловой партнер». Добротный европейский костюм и обходительные манеры «дяди Вани», как он себя представил, не могли не вызвать у Белошапкина и Попова тревожных ощущений. Особый запах, который не в состоянии был перебить даже дорогой одеколон, — запах «полицейской ищейки» тревожил их, и вскоре они убедились в обоснованности своих опасений. После дежурного обмена любезностями «дядя Ваня» уверенно переключил беседу на себя и сразу перешел к делу. Но Белошапкин и Попов услышали от него совсем не то, на что рассчитывали, — он сразил будущих «компаньонов» поразительной осведомленностью не только в их коммерческих делах, но и в личной жизни, где оба они выглядели далеко не ангелами.

Такой оборот разговора обескуражил приятелей, а «дядя Ваня», не давая им опомниться, прямо предложил сотрудничество с одной, скажем так, иностранной военной разведкой, пообещав взамен содействие в решении всех деловых вопросов и отдельное вознаграждение за выполнение заданий. Ответа на свое предложение ему не пришлось долго ждать. В иностранной спецслужбе заранее хорошо просчитали реакцию будущих агентов, а хитро расставленные вокруг них ловушки из компромата гарантировали успех вербовки.

Белошапкин и Попов, давно уже не брезговавшие ничем и припертые компроматом к стенке, без больших угрызений совести согласились на сотрудничество с иностранной разведкой. После вербовки «дядя Ваня» подробно опросил их о связях в российских госучреждениях и воинских частях. В первую очередь его интересовали те из знакомых «деловых партнеров», которые имели доступ к оборонным секретам или служили в частях Дальневосточного военного округа и Тихоокеанского военного флота. В заключение он провел инструктаж по мерам конспирации при сборе секретной информации и обговорил способы связи.

Во Владивосток новоиспеченные агенты А Белошапкин и В. Попов возвратились с конкретным заданием — через своих знакомых из числа уволенных в запас и действующих военнослужащих добывать секретную документацию и образцы российской военной техники. В первые дни страх удерживал их от совершения преступных деяний, но вскоре он прошел, и новоявленные «джеймсы бонды» приступили к выполнению задания.

Долго искать помощников для сбора сведений, составляющих государственную и служебную тайну, им не пришлось. К сожалению, дух стяжательства и наживы, который в те годы буквально витал в воздухе, заразил и ряд военнослужащих, которые в нашем Отечестве давно уже не считаются людьми состоятельными. Поэтому предложение В. Попова собрать за денежное вознаграждение секретные материалы и добыть некоторые образцы военной техники особенно не смутило офицеров авиационно-технической базы в поселке Угловое Приморского края капитана И. Лукина и майора А. Артюхова.

Не остановило их даже признание Попова в том, что делает он это по заданию иностранной разведки.

Несколько тысяч долларов заставили Лукина и Артюхова забыть о присяге, пересилили страх неминуемой расплаты за предательство. Используя возможности по службе, они сняли копии с ряда документов, регламентирующих тактику боевого применения авиационных подразделений, и передали их А. Белошапкину и В. Попову. Вскоре этот источник информации ими был исчерпан, и тогда И. Лукин и А. Артюхов привлекли к сбору материалов сослуживцев А Роека, Р Гусейнова и В. Ковалева.

Те, не вдаваясь в причины столь странного интереса однополчан и совершенно не задумываясь о последствиях, выполняли их поручения за подачки в двести-триста долларов. Пользуясь ослаблением контроля со стороны ответственных должностных лиц, они скрытно снимали копии секретных документов, похищали элементы и узлы боевой техники, а затем передавали их Лукину и Артюхову.

Старшего лейтенанта Гусейнова не остановило даже признание Белошапкина и Лукина в том, что сбор секретных материалов ведется ими в интересах иностранной спецслужбы. Замаячивший перед ним «долларовый источник» оказался сильнее понятий долга и чести, а также инстинкта самосохранения. Летом 2001 года, пользуясь служебным положением, Гусейнов проник в специальное хранилище, похитил один из агрегатов самолета, скрытно вывез его за территорию части и продал Белошапкину и Лукину за 3000 долларов.

В погоне за наживой не отставал от Гусейнова и И. Лукин с компанией других «сборщиков секретных материалов» — А. Роеком и В. Ковалевым. В течение лета, пользуясь доверием сослуживцев и недостатками в системе режимных мер, они сумели снять ряд копий с боевых и эксплуатационных авиационных документов и пополнить ими «шпионский багаж» Белошапкина и Попова.

Организовав «работу группы Лукина», в которой тот играл роль координатора «сборщиков информации», а Артюхов контролировал исполнение «заказов», Белошапкин и Попов принялись создавать аналогичную сеть «поставщиков» секретных материалов и элементов боевой техники во Владивостоке.

Первыми кандидатами в нее стали офицеры запаса Д. Теплов и И. Колесников. Перебивавшиеся случайными заработками, они не долго колебались и приняли предложение А. Белошапкина и В. Попова раздобыть за денежное вознаграждение противотанковые управляемые реактивные снаряды. Но сделать это было не так-то просто — после увольнения в запас доступ на территорию части, а тем более на артиллерийские склады им был закрыт. Поэтому они принялись искать подходы через бывших сослуживцев, и один такой нашелся — им оказался капитан А. Шигин. Деньги сделали свое: с помощью Шигина Теплов и Колесников добыли целых три комплекта снарядов, которые затем и продали Белошапкину и Попову.

К тому времени и «группа Лукина» сумела раздобыть ряд образцов боевой техники, в частности насос-регулятор и газотурбинный двигатель к самолету Су-27. С этим А. Белошапкину и В. Попову уже можно было отправляться к «дяде Ване» и требовать от него причитающийся «шпионский гонорар». Через свои коррупционные связи в таможне они контрабандным путем переправили за границу некоторые образцы авиационного и артиллерийского вооружения, секретные материалы, а вслед за ними выехали сами.

В иностранной спецслужбе были довольны работой своих агентов: шпионская сеть крепла, а вместе с ней возрастал и объем поступающего материала. Нелегальный канал поставки деталей и узлов боевой техники тоже действовал бесперебойно. Поэтому встреча А. Белошапкина и В. Попова с «дядей Ваней» началась с получения щедрого денежного вознаграждение и закончилась, разумеется, новым задание. На этот раз иностранную разведку интересовали не просто узлы и детали, а целые образцы военной техники и боевые документы, касающиеся применения авиационных подразделений.

Шальные деньги, растущее чувство самоуверенности и безнаказанности все больше подогревали аппетиты подельников и заставляли активизировать остальных членов преступной группы. К возвращению Белошапкина и Попова из-за границы Лукин и Артюхов подготовили очередной набор копий секретных документов, а также узлов и элементов военного авиационного вооружения. Не отставали от них Теплов и Колесников. Через бывшего сослуживца они смогли получить три издания, содержащие сведения секретного характера, и скопировать их.

К концу мая 2002 года А. Белошапкину, выполнявшему роль резидента шпионской сети, вновь было о чем доложить «дяде Ване». Тот торопил с поставкой и пообещал еще более щедрое вознаграждение.

7 июня Белошапкин вместе с Поповым выехали на Гродековскую таможню, чтобы решить вопрос с перемещением очередной партии контрабандного груза через границу. Там они, встретившись с сотрудником таможни Н. Голышевым и бывшим работником Уссурийского локомотивного депо В. Онищенко, быстро обо всем договорились. Собеседники не стали вникать в то, какой именно товар предстояло переправить за границу, — все вопросы сняли деньги.

Передав им упакованные в мешки ПТУРСы и газотурбинный двигатель с агрегатом зажигания, А. Белошапкин возвратился во Владивосток. А в действие пришла вся «контрабандистская цепочка». Пользуясь служебным положением, Голышев и Онищенко склонили к участию в контрабанде машинистов тепловоза Е. Никейцева и В. Бакуту — деньги и тут пересилили страх наказания и сделали свое.

Но Белошапкин не торопился давать команду на перемещение контрабандного груза за границу. Он с нетерпением ждал результатов работы «группы Лукина». Ей предстояло выполнить еще одну непростую задачу: обеспечить «особый заказ» для «дяди Вани». В частности, на последней встрече с А. Белошапкиным и В. Поповым тот поручил им добыть информацию, составляющую государственную тайну, по особому перечню из 17 пунктов.

Ни они сами, ни их подельники Лукин и Артюхов доступа к такого рода материалам не имели, но тот баснословный куш, что пообещал «дядя Ваня», заставлял забыть об осторожности и в погоне за заветными долларами делать все возможное и невозможное, только бы заполучить секреты.

Между тем — чего Белошапкин и Попов ну никак не подозревали — активность этих агентов иностранной разведки не осталась без внимания контрразведчиков управлений ФСБ по Дальневосточному военному кругу, Тихоокеанскому флоту и Приморскому краю. Объединив имеющиеся оперативные и оперативно-технические силы и средства, сотрудники Федеральной службы безопасности взяли под плотный контроль не только Лукина, Артюхова, Белошапкина и Попова, но и их знакомых из числа военнослужащих-секретоносителей, и результаты не замедлили сказаться. Одна за другой к контрразведчикам стала поступать оперативная информация о попытках получения агентами и их связниками секретных материалов и образцов военной техники.

Обращение А. Артюхова к прапорщику Н. Горных, имевшему допуск к совершенно секретным документам, также не осталось без внимания контрразведчиков. Не называя имени заказчика, Артюхов предложил прапорщику изготовить ксерокопии с отдельных статей боевого устава авиации и инструкций по тактике действий истребительной авиации, а также ряда других материалов военного характера по цене триста долларов за каждый пункт. Пунктов набралось целых 17 — тех самых, что так интересовали «дядю Ваню». Разумеется, Горных не знал, кого так заинтересовали уставы, но зато хорошо помнил меру ответственности и наказания за разглашение сведений, составляющих государственную тайну, а потому отказался. Тем не менее Артюхов не успокоился и вскоре снова принялся обрабатывать прапорщика, обещая дополнительное вознаграждение, когда эти материалы «попадут к серьезным ребятам, которые работают на заграницу».

Содержание этих и ряда других бесед, что вел с сослуживцами Артюхов, уже не составляло тайны для контрразведчиков, но настойчивость, с какой он добивался свой цели, потребовала от них принятия упреждающих мер. Наблюдать за тем, как в шпионскую деятельность втягиваются все новые и новые лица, а для государственных секретов возникает реальная угроза утечки к иностранной спецслужбе, они дальше не могли. Нельзя было допустить, чтобы на преступный путь встал еще один военнослужащий — Н. Горных.

Его поведение во время беседы с Артюховым и положительные характеристики по службе позволяли военным контрразведчикам надеяться, что прапорщик не поддастся этому нажиму и, более того, сможет помочь им в осуществлении задуманной острой оперативной комбинации. Ее замысел состоял в том, чтобы не допустить получение А. Артюховым подлинных секретных материалов, а вместо них вручить ему муляж. Из двух кандидатов на эту непростую роль контрразведчики выбрали Н. Горных и не ошиблись: эту роль он сыграл безукоризненно.

12 июня 2002 года А. Артюхов наконец-то получил то, что так настойчиво требовал от своих агентов «дядя Ваня». В тот же день он отвез копии «секретных документов» А. Белошапкину и В. Попову, которые уже, как говорится, сидели на чемоданах, так как 13 июня их ждал за границей «дядя Ваня». Но ни они, ни сам Артюхов не догадывались, что в их руках сейчас не «будущее состояние», а всего лишь мастерски выполненный муляж.

Опасаясь самостоятельно везти столь «взрывоопасный» груз через границу, Белошапкин и Попов решили отправить его по уже проверенному каналу и вручили материалы В. Онищенко, после чего, уверенные в успехе, налегке поехали на встречу с «дядей Ваней». Онищенко же, дождавшись, когда на смену заступит локомотивная бригада Е. Никейцева и В. Бакуты, в ночь с 15 на 16 июня передал им эту «посылку», а вместе с ней газотурбинный двигатель и три противотанковых управляемых реактивных снаряда.

17 июня 2002 года складывалось напряженным по обе стороны границы. В оперативном штабе операции с раннего утра не затихали телефоны. Разведчики наружного наблюдения докладывали обо всех перемещениях участников преступной группы — основное их внимание было приковано к Е. Никейцеву и В. Бакуте. Машинисты вели себя спокойно: уверенно заняли места в кабине локомотива, и поезд медленно покатил к границе. Привычная рутинная проверка таможенников и пограничников их не насторожила, но когда досмотр начался повторно, они занервничали и попытались избавиться от опасного груза — мешков с боеприпасами и военно-техническим имуществом. Однако это уже не спасло ни их, ни остальных членов преступной группы Белошапкина.

В ходе досмотра оперативно-следственная группа обнаружила в кабине локомотива тайник, а в нем — «посылку» с копиями реальных секретных документов и муляжом. Прошло еще несколько минут, и вблизи железнодорожного полотна был найден мешок, в котором оказались боеприпасы и узлы авиационной техники. Под давлением неопровержимых доказательств Никейцев и Бакута начали давать показания, и — звено за звеном — шпионская сеть стала рассыпаться.

19 июня, не дождавшись «груза», встревоженные Белошапкин и Попов решили вернуться. При въезде на территорию России их задержали. 23 июня были заключены под стражу Колесников и Теплов.

В процессе последующего расследования уголовного дела нашли документальное подтверждение данные контрразведчиков о проведении А. Белошапкиным, В. Поповым, И. Лукиным, А. Артюховым и их подручными шпионской деятельности по заданию иностранной военной разведки. Шаг за шагом следователи скрупулезно исследовали все обстоятельства совершенного преступления. Несмотря на отчаянные попытки обелить себя, Белошапкину и Попову это не удалось: откровенные показания остальных участников созданной ими группы и вещественные доказательства красноречиво свидетельствовали о связи «коммерсантов» с иностранной спецслужбой.

В сентябре 2002 года В. Попов, мучимый угрызениями слишком поздно проснувшейся совести, сам себе вынес приговор и покончил жизнь самоубийством…

22 июня 2004 года Приморский краевой суд определил меру наказания остальным участникам преступной группы и приговорил А. Белошапкина к 11 годам лишения свободы с отбытием наказания в колонии строгого режима, И. Лукина — к 10 годам лишения свободы с отбытием наказания в колонии строгого режима и лишением воинского звания капитан. Их соучастники А. Артюхов, Р Гусейнов, А. Шигин, Д. Теплов и С. Колесников также были приговорены к различным срокам лишения свободы.

Кстати, очередная неудача постигла неугомонного «дядю Ваню» и с другим агентами — В. Смалем и П. Носиком.

Их путь к предательству мало чем отличался от того, каким шли А. Белошапкин, В. Попов и остальные участники преступной группы. Во время выездов П. Носика в 1999–2000 годах за границу его деловая активность и неразборчивость в выборе средств обогащения тоже не осталась без внимания иностранной спецслужбы.

Вездесущий «дядя Ваня» по уже отработанному сценарию провел с ним встречу — зондаж. В ходе нее недвусмысленно намекнул на мелкую контрабанду, которой грешил П. Носик при перемещении товаров через границу и предложил заняться более «серьезным и доходным бизнесом». Однако «коммерсант» быстро сообразил, кого представлял «дядя Ваня», понял, что это за «бизнес», и, опасаясь последствий, от предложения отказался.

За день до выезда в Россию настойчивый «дядя Ваня» вновь встретился с Носиком. На этот раз он действовал более агрессивно и напористо. Вербовка проходила по уже классической схеме: сначала — компромат, затем — обещание содействия в проведении коммерческих сделок, ну и дополнительное вознаграждение за выполнение заданий.

Так же, как и в случае с А. Белошапкиным и В. Поповым, попавшийся «на крючок» иностранной спецслужбы П. Носик уже не пытался «сорваться» и дал согласие на сотрудничество. После опроса по связям среди военнослужащих и краткого «шпионского ликбеза» «дядя Ваня» подготовил ему первое задание. С учетом «предательского потенциала» Носика и знакомств среди военнослужащих ему было поручено ни много ни мало добыть двадцать элементов самолета Су-27, некоторые запчасти к нему и еще ряд узлов и деталей от другой авиационной техники. Общий перечень вопросов, интересовавших иностранную спецслужбу, составил аж целых пять печатных листов.

По возвращении в Россию П. Носик не отказался от выполнения задания иностранной спецслужбы, решив как следует заработать на шпионаже, и вскоре обратился к своему знакомому — бывшему заместителю командира эскадрильи В. Смалю. В разговоре с ним Носик не стал скрывать, для кого и в каких целях ему понадобились секретные материалы и элементы военной техники. Смаль недолго колебался, чувства офицерской чести и гражданского долга отошли на второй план, когда впереди замаячили тысячи долларов. Он принял показавшееся заманчивым предложение Носика и приступил к сбору секретной информации.

Используя прошлые связи среди сослуживцев — в частности, с подполковником В. Крохмалем и майором В. Саркисяном, — он под предлогом подготовки к восстановлению на военной службе получал у них документы по авиационной тематике, фотографировал их, переносил на магнитные компакт-диски, а затем отдавал П. Носику. В течение полутора лет агенты собрали и передали представителю иностранной спецслужбы ряд копий документов ограниченного пользования, в том числе содержащих государственную тайну, а также отдельные узлы и элементы военной техники.

В июне 2002 года спокойное течение «шпионского бизнеса» нарушило сообщение в средствах массовой информации об аресте шпионов «группы А. Белошапкина». Оно получило широкий резонанс среди армейской общественности Дальневосточного военного округа, Тихоокенского флота и заставило насторожиться Смаля и Носика.

Вот почему очередная встреча Носика с «дядей Ваней» проходила нервно. Тот, посетовав, что «Саше не повезло», поспешил рассеять опасения своего агента и пообещал к следующему приезду снабдить ноутбуком со специальной программой зашифровки, которая должна была обеспечить безопасную переправку добытой информации через границу. Встреча завершилась получением П. Носиком очередного «шпионского гонорара» и обещанием «дяди Вани» повысить сумму.

Однако, несмотря на все заверения «дяди Вани», Носик, посоветовавшись со Смалем после возвращения домой, решил какое-то время выждать. Но все казалось спокойным, а потому приятели посчитали себя более хитрыми и изворотливыми, чем Белошапкин, и снова занялись сбором секретных материалов.

В марте 2003 года во время очередного выезда П. Носика за границу у него состоялась встреча с «дядей Ваней». Носик передал ему секретные материалы, собранные В. Смалем, а взамен получил денежное вознаграждение, мощный компьютер-ноутбук и цифровой фотоаппарат. Но на этом его контакты с «дядей Ваней» не закончились. По его настоянию в целях совершенствования шпионских навыков специалист иностранной спецслужбы провел с П. Носиком дополнительное занятие по освоению ПВЭМ и методики зашифровки информации.

По возвращении в Россию 18 марта Носик встретился со Смалем, передал ему ноутбук и фотоаппарат для использования их при обработке секретной информации. На этой же встрече они проанализировали содержание уже подготовленных для передачи иностранной спецслужбе документальных материалов и с учетом последнего задания, полученного от «дяди Вани», наметили, какие еще дополнительные данные им необходимо добыть.

Поэтому Смаль вынужден был снова обратиться к своим знакомым из числа военнослужащих и через них под различными предлогами получил ряд материалов по военной тематике. 27 марта он перефотографировал полученные документы новым фотоаппаратом, а затем перезаписал их на компакт-диск.

Такая активность и оперативность В. Смаля в сборе секретной информации не могла не обеспокоить хитрого и изворотливого П. Носика. Предполагая, что его друг мог «засветиться», он решил «сыграть на опережение» и 2 апреля 2003 года обратился с заявлением в органы ФСБ о подозрительной деятельности «дяди Вани», с которым он встречался во время выездов за границу.

В ходе беседы в отделе контрразведки П. Носик ни словом не упомянул о том, что они с В. Смалем уже собрали и передали иностранной разведке часть секретных документальных материалов, а лишь рассказал о том, как иностранная спецслужба пыталась склонить его к сотрудничеству. Этим ходом он рассчитывал обелить себя в глазах контрразведчиков, отведя от себя возможные подозрения, а затем спокойно заниматься шпионажем.

«Двойная игра» не ввела в заблуждение сотрудников управлений ФСБ по Приморскому краю и Тихоокеанскому флоту, к которым уже поступила информация о подозрительных действиях самого П. Носика и его связи с В. Смалем. Выслушав «сверхбдительного коммерсанта», контрразведчики лишний раз убедились, что имеют дело с хитрым и изворотливым противником, а потому все усилия направили на получение неопровержимых доказательств вины изменников.

После беседы в управлении ФСБ Носик, видимо, посчитал, что смог усыпить бдительность контрразведчиков, и поторопил В. Смаля с подготовкой очередной посылки для «дяди Вани». Тот же едва успевал обрабатывать полученные от подполковника В. Крохмаля документы. Бывший сослуживец, наивно веря в намерение Смаля восстановиться в армии и пренебрегая режимными мерами, буквально заваливал его инструкциями, методиками и изданиями, содержащими сведения, составляющие государственную тайну.

7 апреля, накануне выезда Носика за границу, Смаль пришел к нему домой и передал секретные материалы, обработанные в электронном варианте. После этого, уверенный в безнаказанности, агент-курьер выехал на встречу с «дядей Ваней». Но встреча не состоялась.

При таможенном и пограничном контроле П. Носика задержали и провели личный досмотр. При нем были найдены 3 компакт-диска, 8 ГМД. В ходе их последующего просмотра специалисты обнаружили 550 файлов, содержащих документальные материалы военного характера. Поняв, что игра с сотрудниками контрразведки проиграна, П. Носик поспешил признаться в шпионской деятельности и назвал своего соучастника В. Смаля.

Но это его не спасло: он, а вслед за ним и Смаль были арестованы. В процессе дальнейших обысков и допросов у них было обнаружено на магнитных носителях несколько тысяч файлов, содержащих сведения военного характера. Эти, а также ряд других вещественных доказательств и свидетельских показаний, полностью изобличали Смаля и Носика в государственной измене, а Крохмаля и Саркисяна — в разглашении государственной тайны.

2 декабря 2004 года Приморский краевой суд признал виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьями 275 и 222 УК РФ, и осудил В. Смаля к 15 годам и 6 месяцам лишения свободы, а П. Носика к 13 годам с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

В мае и августе 2004 года к уголовной ответственности были привлечены В. Крохмаль и В. Саркисян. За разглашение государственной тайны военный суд Тихоокеанского флота приговорил В. Крохмаля к 4 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима, а В. Саркисяна — к 2 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении.

Ну а разведчик-агентурист, известный как «дядя Ваня», прячется у себя «за бугром», ожидая новых «клиентов», имеющих подмоченную репутацию и готовых зарабатывать любой ценой. Впрочем, о том, сколь высока оказывается итоговая цена, мы уже рассказали. Как писал поэт: «Иных уж нет, а те — далече…» Но ведь каждый из нас сам определяет свою судьбу.

Николай АБИН

До сравнительно недавнего времени об этой дате могли знать только непосредственно причастные: исполнилось 70 лет со дня образования Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России — одного из старейших учебных заведений в системе Федеральной службы безопасности. Сегодня же из этого факта секрета не делают: есть о чем вспомнить, есть кем и чем гордиться — ну а то, что посторонних не касается, они и не узнают… К этому юбилею издательство «Русь» выпустило совершенно уникальную книгу — «Новосибирская школа контрразведки», впервые рассказав широкому кругу читателей об истории, руководителях, преподавателях, выпускниках и даже о сегодняшнем дне Института ППКС ФСБ России.

Конечно, пересказывать содержание такой строго документальной книги — дело не только нелегкое, но и неблагодарное: мол, тогда-то учебное заведение было образовано, тогда-то — переименовано. Однако основной текст книги предваряют поздравления от руководителей Федеральной службы безопасности России, и можно обратиться к лаконичным словам приветствия генерал-полковника Александра Безверхнего, руководителя Департамента военной контрразведки ФСБ России, где все сказано четко и лаконично: «Более 4 тысяч сотрудников безопасности, получивших оперативную подготовку в Новосибирской школе НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны, проявили высочайший профессионализм в борьбе с фашистскими разведорганами и беспримерный героизм на полях сражений.

В послевоенные годы выпускники школы № 311 МГБ СССР — ВКВК КГБ СССР — ИППКС ФСБ России, отличавшиеся высокой оперативной подготовкой и отличной военной выучкой, успешно решали служебные задачи в любых условиях обстановки. Выполняя служебный долг в Афганистане, «горячих точках» бывшего СССР, в ходе проведения контртеррористических операций в Северо-Кавказском регионе, они показали себя достойными сыновьями нашей Родины, приумножили лучшие традиции отечественной военной контрразведки. Свидетельство тому — звезды Героев России и Советского Союза, ордена и медали, которыми отмечены их мужество и высшая степень профессионализма. Навсегда вписаны в историю имена тех из них, кто отдал жизнь за Отечество.

Из стен учебного заведения вышли свыше 11 тысяч военных контрразведчиков, целая плеяда руководителей органов государственной безопасности, в том числе военной контрразведки…»

И здесь, пожалуй, уместно рассказать о судьбах хотя бы нескольких людей, учившихся в Новосибирской школе. Правда, информация эта будет крайне скупая — не более того, что дано в кратких аннотациях на страницах книги. Семь выпускников Высших курсов военной контрразведки КГБ СССР — Новосибирского института ФСБ России были удостоены звания Героя Российской Федерации, один — звания Героя Советского Союза.

Капитан Борис Соколов, оперуполномоченный особого отдела КГБ СССР по Туркестанскому военному округу, в 1984–1985 годах находился в спецкомандировке в Демократической Республике Афганистан. За эти два года он участвовал в 46 боевых операциях, которые суммарно продолжались 285 суток; среди многих боевых подвигов офицера — организация уничтожения группы охраны исламского комитета. Захваченные в результате этой операции документы убедительно свидетельствовали о том, что в агрессии против ДРА участвуют иностранные государства…

Герой Советского Союза Борис Соколов продолжает службу и сегодня в звании генерал-майора.

За мужество и героизм, проявленные при исполнении служебного и воинского долга, звание Героя России было присвоено адмиралу Герману Угрюмову, генерал-лейтенанту Григорию Хоперскову и генерал-майору Олегу Дуканову. Звание Героя России было присвоено и полковнику Александру Шулякову, благодаря целенаправленной работе которого удалось склонить жителей Ачхой-Мартана, Катыр-Юрта, Орехово, Гехи, Самашек и Серноводска к тому, что они сами выдворили из своих населенных пунктов боевиков и добровольно сдали оружие — в результате удалось избежать напрасных жертв как среди военнослужащих, так и среди мирных граждан.

Но, к сожалению, потери в боевых условиях неизбежны. Тем более что контрразведчикам приходится выполнять задания, связанные с особым риском. Звания Героя Российской Федерации были посмертно удостоены майор Сергей Ромашин, возглавивший оборону здания общежития Управления ФСБ во время штурма боевиками Грозного в 1996 году; капитан Сергей Громов, погибший в бою за плацдарм на правом берегу реки Сунжа в феврале 1995 года; капитан Игорь Яцков, принявший бой в составе передовых подразделений в районе населенного пункта Кири в январе 2000 года…

Хотелось бы перечислить имена указанных в книге руководителей российской контрразведки, различных ее подразделений, других силовых ведомств, людей, занимающих очень высокие государственные посты, но это перечисление потребовало бы слишком много места. Достаточно сказать, что всякий, читающий «Новосибирскую школу контрразведки», найдет здесь немало известных фамилий.

Из этой книги можно также узнать о структуре вуза, о том, как было организовано раньше и как проводится сейчас обучение слушателей, об особенностях образовательного процесса и проблемах, которые сегодня приходится решать коллективу. Начальник Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России генерал-майор Валерий Новиков сказал об этом так:

«Оглядываясь на прошедшие годы, убеждаешься, что на всем протяжении своей истории межкраевая школа, высшие курсы, институт являются неотъемлемой частью органов безопасности. Именно в стенах учебного заведения у молодого поколения сотрудников происходит серьезное переосмысление накопленного жизненного опыта, первое прикосновение к профессиональным знаниям. Здесь оттачиваются качества, необходимые оперативному работнику, воспитывается убежденность в высоком нравственном смысле чекистской профессии, верности патриотическому долгу».

Закончить рассказ об этом юбилейном издании мне хочется словами из стихотворения подполковника Александра Орлова, это совсем не случайно и не притянуто искусственно. Во-первых, книга завершается подборкой стихов, написанных сотрудниками и выпускниками Новосибирского института ФСБ; во-вторых, мысль, выраженную в этих очень правильных словах, многие в нашей стране почему-то напрочь позабыли. А она такова:

Добавить к этому нечего, а вот задуматься стоит. Ведь то, чтобы армия пребывала в порядке, зависит от каждого из нас — вне зависимости от того, какие именно погоны он носит.

Год 1983-й — время ожиданий и перемен. Война в Афганистане, нарастание конфронтации и напряженности в мире, «события» в Польше — начало развала социалистического блока в Европе… В то время, по имевшимся в КГБ СССР данным, спецслужбы иностранных государств, активизировавшие разведывательные и иные подрывные действия против Советского Союза, стали проявлять повышенный интерес к деятельности Министерства внутренних дел СССР

Именно поэтому руководством страны было принято решение о контрразведывательном обеспечении аппарата МВД СССР, его органов и внутренних войск. Эта задача была возложена на Комитет государственной безопасности, в составе которого в соответствии с приказом председателя КГБ Виктора Михайловича Чебрикова было создано Управление особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам МВД СССР Начальником управления, в состав которого вошло более 60 подразделений органов безопасности, был назначен генерал-майор Николай Леонидович Орлов.

Если говорить о задачах нового формирования сухим, профессиональным языком, то в осуществлении контрразведывательной работы учитывались такие основные элементы оперативной обстановки, как проявление устремлений иностранных разведок к объектам внутренних войск МВД, выполнение задач по охране важных оборонных объектов и научно-исследовательских институтов, мест содержания осужденных, а также привлечение личного состава внутренних войск к обеспечению порядка в период проведения важных общественно-политических мероприятий. Огромная работа по комплектованию создаваемых органов военной контрразведки КГБ СССР по внутренним войскам МВД и организации их функционирования была проделана в самые сжатые сроки.

О том, что следовало спешить, свидетельствуют результаты первых же месяцев существования управления. Его сотрудникам удалось добыть много важной и значимой оперативной информации, «перехватить на себя» разведывательные устремления спецслужб ряда иностранных государств, пресечь несколько случаев хищения оружия (заметим, что в то время подобное случалось очень не часто), предотвратить серьезные чрезвычайные происшествия в войсках. Была оказана помощь командованию в организации надежной охраны государственных и военных секретов, мест хранения оружия, боеприпасов, взрывчатых и отравляющих веществ, пропускного режима на командных пунктах и иных охраняемых объектах. Специфика функционирования внутренних войск в полной мере отражалась и на деятельности личного состава управления. Вскоре уже вместе с войсками военные контрразведчики прошли все «горячие точки», где в полном объеме стремились применить свои опыт и знания, профессиональное мастерство, чтобы противодействовать дальнейшему развитию и обострению межнациональных конфликтов.

В Сумгаите и Кишиневе, Грузии и Азербайджане, Нагорном Карабахе, Фергане и Абхазии сотрудники управления всегда проявляли оперативную и профессиональную зрелость, понимание, стоящих перед ними задач, сложившейся ситуации, готовность к самопожертвованию. Добытая информация позволяла своевременно пресекать негативное воздействие экстремистски настроенных элементов на военнослужащих внутренних войск.

Понятно, что большая часть документов о деятельности управления имеет гриф «Совершенно секретно». Однако есть несколько эпизодов, о которых мы можем сейчас рассказать, — конечно, без излишней детализации.

В 1995 году сотрудниками управления был выявлен и задержан преступник, находящийся в федеральном розыске. Самое оригинальное, что именно в это время он пытался по фиктивным документам получить в одном из управлений главного командования внутренних войск МВД России векселя и ценные бумаги на общую сумму три с половиной миллиарда тогдашних «неденоминированных» рублей.

В 1998 году совместно с одним из подразделений Департамента по борьбе с терроризмом ФСБ РФ была пресечена попытка продажи военнослужащим одного из подразделений внутренних войск десяти килограмм пластита, вывезенного из зоны боевых действий.

Особенно, конечно, стоит отметить деятельность сотрудников управления в зоне проведения контртеррористической операции в Северо-Кавказском регионе. Ведь принятию любого крупного решения на действия войск всегда предшествует сбор и анализ информации.

Так, в 1995 году благодаря данным, полученным одним из отделов управления о местах дислокации боевиков в Заводском районе Грозного, удалось занять этот район внутренними войсками без потерь… В том же 1995 году, в период интенсивного ввода войск в Чечню, оперативной группой управления совместно с другими органами безопасности была выявлена и ликвидирована сеть радиостанций боевиков, отслеживавших перемещение войск.

За каждым таким примером стоит конкретная кропотливая и тяжелая работа военных контрразведчиков, связанная в том числе и с риском для жизни — ведь в ходе боевых действий им не раз приходилось с оружием в руках находиться в боевых порядках войск. Еще в 1994 году в ночь с 29 на 30 декабря одна из частей ВВ, выполнявшая задачу по обороне стратегически важного Гребенского моста, была окружена боевиками. В первые же минуты был тяжело ранен командир, и руководство боем взял на себя офицер-контрразведчик. Бой длился семь часов. Мост удалось удержать и не пропустить боевиков. За тот бой военный контрразведчик был награжден орденом Мужества.

Хотя, конечно, основные усилия управление сосредоточивает на добывании упреждающей информации о возможных действиях террористов. Теперь уже можно рассказать о том, что в июле 2002 года его сотрудниками в зоне проведения контртеррористической операции был предотвращен теракт, готовившийся в отношении высокопоставленных должностных лиц главнокомандования ВВ МВД России. У одной из частей внутренних войск, дислоцированной в Гудермесе, был обнаружен и обезврежен подготовленный для стрельбы огнемет «Шмель» с дистанционным управлением. Это устройство было прикреплено к дереву и нацелено в сторону вертолетной площадки, куда ожидалось прибытие, как это говорится, высоких гостей. Кстати, на линии прицела находился и городок, в котором проживали офицеры войсковой части…

Плечом к плечу с военнослужащими ВВ МВД сотрудники управления выполняют задачи по оперативному обеспечению внутренних войск в различных регионах страны, показывая при этом примеры самоотверженного служения Отечеству, добросовестного выполнения воинского долга. Наряду с войсками несут они и невосполнимые потери.

Однако, рассказывая о деятельности управления, невозможно не упомянуть — опять-таки не вдаваясь в подробности — о значительной по объему работе по контрразведывательному обеспечению участия внутренних войск в охране правопорядка при проведении различных общественных массовых мероприятий. Работа эта также была и остается одной из самых серьезных задач, стоящих перед управлением, потому как направлена на содействие выполнению внутренними войсками своих функций по защите интересов личности, общества и государства от преступных и иных противоправных посягательств.

Успешная работа управления во многом обеспечивается тесным взаимодействием его сотрудников с руководством внутренних войск, командирами и начальниками всех степеней, которые, хорошо понимая специфику работы военных контрразведчиков, всегда идут им навстречу. Они сообща решают общие задачи по обеспечению безопасности внутренних войск МВД России, сохранению жизни и здоровья наших граждан.

.. Идет время, многое меняется в нашей жизни, но и сегодня, как прежде, определяющими качествами для сотрудников управления были и остаются патриотизм, высокий профессионализм, настойчивость, ответственность и порядочность. За мужество, стойкость и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий, более 130 сотрудников управления награждены орденами и медалями, а двум сотрудникам, которые и сегодня продолжают службу в органах ФСБ, присвоено звание Героя России.

На этот раз у нас есть по-настоящему уникальная возможность рассказать о сегодняшней работе военных контрразведчиков на самом остром участке их оперативной деятельности. Наш собеседник — заместитель руководителя Департамента военной контрразведки ФСБ России, начальник оперативной группы ДВКР в Северо-Кавказском регионе. Учитывая специфику службы, мы будем называть его Сибиряк — таков его позывной в радиоэфире.

Наш собеседник — генерал-лейтенант в отставке Иван Лаврентьевич УСТИНОВ, начальник 3-го Управления (военная контрразведка) КГБ СССР в 1970–1973 гг.

Визитная карточка. Касим Ибрагимович Яхиен родился 25 ноября 1948 г. в Пензенской обл. После окончания машиностроительного техникума в 1969 г. начал учебу на вечернем факультете Пензенского политехнического института, но был призван на срочную службу. В 1971 г. поступил в Высшую Краснознаменную школу КГБ при СМ СССР, затем служил оперативным сотрудником в органах военной контрразведки. Почетный сотрудник контрразведки, полковник запаса. Председатель совета региональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки».

— Наша региональная общественная организация учреждена в феврале 2006 года. Основная ее задача — оказание всемерной помощи и поддержки ветеранам, в первую очередь участникам Великой Отечественной войны, локальных войн и военных конфликтов и членам их семей. Мы также стараемся помогать и действующим сотрудникам ФСБ России, пострадавшим при исполнении своего служебного долга, их семьям.

— Чем же и как вы реально можете помочь?

— Знаете, как говорится, было бы желание. А у нас было не только желание заниматься благотворительной работой, но и конкретные планы. Так что, когда мы учредились, ни офиса тогда у нас еще не было, ни средств…

— Уточню, что громкое «офис» — это пара достаточно скромных кабинетов на служебной территории.

— Да, конечно, это не какие-то хоромы, а помещения, необходимые для работы. Так вот сразу же, как мы получили учредительные документы, я провел бесконечное количество встреч с нашими ветеранами. Встречался с теми, кто в помощи нуждается, знакомился с теми нашими ветеранами, которые сами могут помогать, — офицеры уходят в запас в трудоспособном возрасте и порой преуспевают в новых условиях. Такую работу я проводил на протяжении восьми месяцев, в день получалось по пять-шесть встреч. В результате у нас сейчас уже есть серьезная база данных на всех ветеранов Московского региона, а их немало…

— Примерно сколько?

— Одних только участников Великой Отечественной войны порядка двухсот пятидесяти человек.

— Это очень серьезно… Вероятно, есть какие-то категории ветеранов, требующие особых заботы и внимания?

— Конечно! Люди ведь живут в различных условиях. У одних есть дети, которые неплохо зарабатывают и помогают родителям, а есть ветераны, которые не имеют детей и вообще родственников или у кого-то дети-инвалиды, нетрудоспособные. Обязательно учитываем состояние здоровья. Составленный нами список позволяет определять, кому из наших ветеранов действительно трудно живется, кто в первую очередь нуждается в благотворительной поддержке. На основе этой информации мы каждый год готовим программу благотворительной деятельности, которая называется «Инициатива»: была «Инициатива»-2007, теперь — «Инициатива»-2008. Это план нашей работы, в который мы закладываем те проекты, которые будем проводить в течение года.

— То есть задачи для себя вы определяете исключительно сами, исходя из имеющейся информации?

— Нет, все наши проекты мы согласовываем с руководством Департамента военной контрразведки ФСБ России, с Советом ветеранов военной контрразведки, с которыми работаем в тесном контакте.

— В чем разница между советом ветеранов и вашей региональной общественной организацией? Вроде бы и совет ветеранов — это общественная организация, и у вас…

— Наша организация имеет статус юридического лица: есть расчетный счет в банке, мы ежеквартально делаем полную бухгалтерскую отчетность в налоговую инспекцию и другие надзирающие органы, нас могут в любое время проверить, правильно мы работаем или неправильно. А вот совет ветеранов департамента — чисто общественная организация без статуса юридического лица. То есть собираются ветераны, обсуждают свои проблемы, свои ветеранские вопросы. Конечно, это общение очень важно и необходимо для людей.

— Согласитесь, что к разного рода общественным организациям, решающим финансовые вопросы, отношение в народе довольно, так скажем, настороженное.

— К сожалению, мы это чувствуем на себе. В «эпоху Ельцина» была создана масса каких-то фондов, которые пользовались большими преференциями и допускали очень серьезные, масштабные злоупотребления. Поэтому до сих пор бытует мнение, что там, где фонд, где общественная организация, там воровство, пьянки и все такое прочее. Своей работой мы бросаем вызов этому мнению и реально занимаемся благотворительностью.

— Понятно… Тогда обратимся к вашей конкретной работе: в частности, что уже сделано в текущем году?

— Пожалуй, самое главное то, что мы поднялись на ноги. Ну а вот конкретные дела: с января по сегодняшний день в качестве единовременной материальной помощи ветеранам было выплачено более 8 миллионов рублей; за наши деньги Спецстрой России отремонтировал шесть квартир участников Великой Отечественной войны; возведены и открыты на Троекуровском кладбище три памятника фронтовикам, ветеранам военной контрразведки — «Красная звезда» об этом писала. К Дню Победы мы подарили ветеранам десять холодильников, были выделены средства на лечение наших ветеранов, финансировались хирургические операции. К тому же мы еще организуем выезд на отдых, проводим культурные мероприятия. Недавно большая группа ветеранов осмотрела возрожденный музейный комплекс в Царицыне.

— Проведение всех этих мероприятий требует немалых денег… Как вы их получаете?

— Я уже сказал, что знакомился не только с теми, кому нужно помогать, но и с теми, кто может помогать, и теперь у меня есть информация о наших ветеранах, которые преуспели в предпринимательской деятельности и могут, что называется, проспонсировать наши проекты. Поэтому я беру программу деятельности, иду к бизнесменам: «У нас вот такие проекты намечены на этот год… Где бы вы могли поучаствовать?» Когда человек видит конкретный план, он выбирает и говорит: «Вот этим вопросом я займусь» — и перечисляет деньги.

— Но это как раз и есть тот самый камень преткновения для многих фондов, о чем мы только что говорили…

— Я понимаю. Так вот, когда мы получаем деньги, я сразу делаю соответствующую информацию на совете ветеранов, и мы согласованно принимаем решение: «Под этот проект подпадают Иванов, Петров, Сидоров.» Совет ветеранов предоставляет мне список, мы распределяем полученную сумму, и я получаю деньги в банке. Как видите, все прозрачно!

— Насколько успешно удается вам выполнять свои планы, какие результаты?

— Могу сказать, что, по мнению руководства Департамента военной контрразведки, наша работа является беспрецедентной по своим результатам — ничего подобного ранее не было. Так считают и в совете ветеранов. Добавлю еще, что уже второй год подряд мы успешно участвуем в общероссийском конкурсе.

В прошлом году Президент России подписал распоряжение, которым выделил определенную, и немалую, сумму на поддержку ветеранского движения. Когда я об этом узнал, у меня возникло желание поучаствовать. Чтобы подготовить все необходимые обоснования, я буквально недели три не выходил из своего кабинета. Наша программа называлась «Никто не забыт, ничто не забыто», в нее вошли все те проекты, о которых я рассказал и которые мы потом успешно реализовали. В конкурсе участвовало более семисот организаций, и так получилось, что конкурсная комиссия, состоявшая из представителей Общественной палаты, Национального благотворительного фонда и Администрации Президента, обратила особое внимание на поданные нами документы, и мы получили первый грант — 6 миллионов рублей.

— Вы сказали, что и в этом году участвовали в конкурсе…

— Да, на этот раз мы заняли второе место, но теперь нам уже выделено 7 миллионов, тогда как за первое место — 10.

— Какие проекты вы будете реализовывать по этому гранту?

— Мы не стали выдумывать ничего нового — есть вещи абсолютно понятные. Так, к 19 декабря, празднованию 90-летия органов военной контрразведки, мы вручим надбавки к пенсиям ста участникам Великой Отечественной войны. Предусмотрены организация отдыха и лечения наших товарищей, ремонт квартир ветеранов, открытие памятников и, к сожалению, участие в ритуальных мероприятиях. Вот примерно тот круг вопросов, что предусмотрен в рамках нашего гранта на 2009 год.

Работа, которую мы проводили, проводим и, надеюсь, будем и дальше проводить, придает ветеранам уверенность в завтрашнем дне, дает им ощущение стабильности. Ведь наша главная задача заключается в том, что если кому-то из ветеранов придется трудно, то нужно, чтобы он знал, что он не будет одинок.

— Касим Ибрагимович, ваша организация содействовала изданию подарочной книги, посвященной истории военной контрразведки — к ее 90-летию…

— Да, мы выступили в роли заказчика этого проекта. А сейчас мы находимся на стадии решения организационных вопросов, выступая в качестве заказчика по производству фильма, посвященного военной контрразведке — легендарному «Смершу». Планируем также снять и телевизионный сериал.

— Извините, а не получится ли это в ущерб благотворительной деятельности?

— Вопрос ваш вполне правомерен, и на него я уже отвечал в совете ветеранов, где также забеспокоились: а не сократятся ли социальные проекты? Скажу: ни в коем случае, это абсолютно разные, независимые друг от друга проекты. Социальные проекты для нас — это в первую очередь, это у нас доминирующая работа, а все остальное уже потом, в том числе книги и фильмы, для производства которых мы запрашиваем целевые деньги, не подводя все под «благотворительность».

Так что свои проекты социальной направленности мы будем наращивать из года в год, будем помогать людям, мобилизуя на это все наши возможности, привлекая всех тех, кто хочет и может оказать реальную, конкретную помощь. Но также мы будем заниматься книгами и фильмами, на которых можно воспитывать нашу молодежь и молодых сотрудников, которые позволят повернуть в нужную сторону общественное мнение. И все же социальные вопросы для нас — главная составляющая в работе.

— Деятельность вашей организации распространяется только на Москву и ближайшее Подмосковье?

— Уже нет. Социальные проблемы у ветеранов существуют и в регионах…

— И даже в большей степени, нежели в Москве…

— Ну да, и поэтому еще в июне этого года я обратился к руководству департамента с письмом, в котором доложил о результатах нашей работы с ветеранами и предложил развернуть подобную работу и в регионах. Понимание и поддержку мы нашли, и сейчас такая работа проводится. На сегодняшний день уже успешно функционирует наш филиал, который называется региональная общественная организация «Ветераны военной контрразведки» по Свердловской области. Начинают действовать филиалы в Санкт-Петербурге, Омске, Пензе, Самаре, Сочи. Я думаю, что еще до конца следующего года во всех субъектах Российской Федерации, в регионах у нас будут свои филиалы — представительства и отделения, работа которых не должна отличаться от той работы, которую мы организовали здесь. Впрочем, о результатах, об успешности и действенности этой работы должны говорить не мы, а сами ветераны. Право оценки в первую очередь принадлежит им.

«Возвращение» — так называлась смелая и сложная чекистская операция по дезинформации противника, разработанная управлением контрразведки «Смерш» и штабом Ленинградского фронта. Через явившихся с повинной агентов немецкой военной разведки — абвера — Каращенко и Саперова немецкому командованию были внедрены ложные сведения о направлении главного удара советских войск в предстоящем наступлении на Ораниенбаумском плацдарме. Предусматривалось также имитировать сосредоточение на этом направлении большого количества войск, танков, артиллерии, средств связи, а также проведение целого ряда иных дезинформационных мероприятий.

После многократных проверок немецкое командование поверило Каращенко и Саперову и с действительного направления главного удара советских войск перебросило на фланг два крупных механизированных соединения, чем облегчило наступление наших войск. При этом органы контрразведки выявили и арестовали немало заброшенных в наши войска агентов абвера.

…Об этой операции «Смерша» рассказывается в автобиографической книге полковника в отставке Ивана Леонова «Наш XX век», вышедшей в свет в Санкт-Петербурге. Немало страниц своего повествования посвятил Иван Яковлевич борьбе военных контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны, а также послевоенной работе органов контрразведки Ленинградского военного округа — вплоть до наших дней. В книге помещено и более 300 документальных фотографий, многие из которых публикуются впервые.

Участник Великой Отечественной войны почетный чекист полковник в отставке Иван Леонов прослужил в органах военной контрразведки 28 лет, а потом 27 лет возглавлял Совет ветеранов военной контрразведки Ленинградского, Карельского, Волховского фронтов и Ленинградского военного округа, став его почетным председателем. При его активном участии вышло несколько книг о военных контрразведчиках, в том числе «Документы свидетельствуют…», «Книга памяти 1941–1945» о погибших армейских чекистах. Десятки его газетных и журнальных публикаций дают реальное представление о непростом и важном труде военных контрразведчиков по обеспечению задач государственной безопасности в мирное и военное время.

Юрий КЛЕНОВ, начальник пресс-службы ЛВО

22 июня 2009 года, когда по всей России проходили торжественно-траурные мероприятия Дня памяти и скорби, на воинском мемориале Жидилов Бор, что в Псковском районе Псковской области, был открыт памятник: православная часовня во имя святых благоверных князей Александра Невского и Дмитрия Донского. Возведена она по инициативе и при содействии региональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки», а теперь передана в ведение Псковской епархии Русской православной церкви.

Вспоминается тот пасмурный и по-зимнему еще холодный мартовский день, когда поисковики из Псковского областного поискового объединения «След «Пантеры» привезли на мемориал Жидилов Бор инициативную группу РОО «Ветераны военной контрразведки». Мемориал был небольшой: расположенные в два ряда десяток братских могил с небольшими мраморными плитами — в них погребено порядка семисот человек, останки которых были обнаружены на местах боев поисковиками; скромный памятник Герою Советского Союза сержанту Илье Коровину — в марте 1944-го, при прорыве укреплений гитлеровской оборонительной линии «Пантера», он закрыл своей грудью амбразуру вражеского дзота. Справа от мемориала, почти до самого шоссе, идущего на Гдов, — молодые березки и сосенки; слева — заснеженное поле.

— Здесь, на этом поле, бои фактически полгода шли, — рассказал руководитель объединения «След «Пантеры» ветеран поискового движения Николай Горбачев. — Народу тут очень много положили… А потом, после войны, поле стали распахивать, и всех, кого не успели захоронить сразу, тут и запахали.

Сколь страшной и нелепой оказалась посмертная судьба этих доблестных освободителей города Пскова! Как верно сказал давно уже ушедший поэт Виталий Касьянов: «В России плачут на чужих могилах, а на своих — выращивают хлеб».

Из-за того, что в свое время наши соотечественники не смогли — пусть и по очень объективным причинам, ведь страну надо было из руин возрождать, народ кормить, — воздать должное павшим защитникам Отечества, предав их останки земле с положенными воинскими почестями, все это растянулось на долгие-долгие десятилетия. А потому, кажется, так до сих пор и бродят по лесам, полям и болотам неприкаянные души непогребенных фронтовиков, павших, как писалось в «похоронках», «смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины». В иных глухих лесах нередко вдруг можно увидать под кустом череп в проржавевшей, осколком пробитой каске, разбросанные зверьем человеческие кости.

Впрочем, большинство из нас об этом то ли не знает, то ли просто не думает. Между тем каждый год по весне во все «поисковые регионы» — то есть в затронутые войной российские области — приезжают со всех концов бывшего Союза поисковые отряды. Едут совсем юные парни и девушки, едут ветераны поискового движения, среди которых, кстати, много бывших военнослужащих, участников боевых действий. Они ищут, ищут и ищут этих самых погибших и без вести пропавших незахороненных бойцов. Однако искать им придется еще очень долго: до сих пор не захоронены многие сотни тысяч солдат и офицеров Красной армии.

К тому же найти и перезахоронить — это лишь полдела. Не менее важной является задача установления имен павших, а также поиска их родственников. И еще: на братских могилах должны быть установлены соответствующие памятники. Но какие же могут быть памятники, если из-за пресловутой нехватки средств (ну никак у нас почему-то не могут счесть увековечение памяти павших защитников Отечества первоочередной задачей!) нередко даже невозможно закупить гробы, в результате чего уже найденные останки могут месяцами храниться в мешках в каких-нибудь сараях? Когда подобная информация попадает в прессу, начинается шумная кампания — чиновники, не называя конкретных имен виноватых, возмущаются с телеэкранов и вынуждены быстро находить деньги. Но, к сожалению, подавляющее большинство свежих братских могил так и остаются отмечены лишь солдатскими касками, постепенно рассыпающимися в прах…

По счастью, вопрос увековечения памяти павших волнует не только поисковиков. На одной из своих регулярных встреч его всесторонне обсудили ветераны органов военной контрразведки, в том числе участники Великой Отечественной войны. В результате была разработана и утверждена благотворительная общественная программа по возведению памятников на братских захоронениях погибших воинов, получившая название «Молчаливое эхо войны». Наряду с ветеранской организацией военной контрразведки участие в ее реализации приняла производственная группа «ИРА-ПРОМ», взявшая на себя финансирование работ по созданию первого памятника.

— У каждого из нас были родственники, которые участвовали в той войне, у многих на ней погибли деды и прадеды, — говорит генеральный директор «ИРА-ПРОМ» Александр Казаров. — Нет смысла объяснять, что мы не можем о них не помнить. Но как передать эту память молодым поколениям, сделать их сопричастными нашим переживаниям? Конечно, через честную литературу и кино. А еще, по-моему, это возможно сделать именно посредством памятников. Побывайте на Бородинском поле, посмотрите на воздвигнутые там монументы — вы почувствуете, что эпоха 1812 года находится от нас гораздо ближе, нежели казалось, что это что-то осязаемое… Великая Отечественная война прошла по многим нашим территориям — очень важно создать такие памятники, которые бы давали почувствовать и это.

В результате долгих и жарких обсуждений и споров было решено делать памятники в виде православных часовен. Этот традиционный образ не только соединяет, примиряет различные точки зрения, но и свидетельствует о духовном величии ратного подвига. Достаточно вспомнить, что с незапамятных времен на Руси существовала традиция возводить храмы и часовни как в честь славных побед русского оружия, так и в память павших в них воинов. Примерами тому можно назвать и Покровский собор на Красной площади в Москве — знаменитый храм Василия Блаженного, который был заложен в честь взятия войсками государя Иоанна IV Казани в 1552 году, и храм Христа Спасителя, возведенный в честь победы русского народа в Отечественной войне 1812 года. Теперь эта традиция возрождается вновь: белокаменная звонница возведена на легендарном Прохоровском поле под Курском, а церковь Святого Георгия Победоносца — на Поклонной горе, рядом с Центральным музеем Великой Отечественной войны.

Проект памятника-часовни был разработан специалистами компании «Белый камень», входящей в состав группы «ИРА-ПРОМ», и прошел строгую экспертизу в Троице-Сергиевой лавре на предмет соответствия всем церковным канонам. Был сделан ряд уточнений и замечаний, после чего проект получил соответствующее благословение. Дело в том, что установленные часовни было решено передавать Русской православной церкви — так памятник не останется бесхозным, позабытым, но сможет воистину зажить своей жизнью, стать в полном смысле центром духовного притяжения в масштабах своего района или области.

То, что для установки первой часовни-памятника был избран именно Псковский район, — это в общем-то дело случая, потому как подобных опаленных войной мест в России предостаточно. Однако тут немалую роль сыграла давняя дружба с псковскими поисковиками редакции «Красной звезды»: так как наша газета из года в год ведет тему поискового движения, имеет хорошие контакты с поисковиками и пользуется их доверием и уважением, то ветераны военной контрразведки выбрали краснозвездовцев в качестве экспертов и советников.

Можно сказать, что наш выбор оказался безошибочным: предложение о возведении часовни нашло безоговорочную поддержку главы Псковского района Владимира Шураева; самое деятельное и активное участие в организации работ принял руководитель районного комитета по культуре, делам молодежи и спорту Олег Бойко. Часть расходов по установке памятника районное руководство приняло на себя. Кстати, стоит заметить, что и Шураев, и Бойков — офицеры запаса, отдавшие военной службе не один десяток лет.

Несмотря на то что в нынешнем году «Вахта Памяти» Псковской области проходила в Невельском районе, поисковики из «Следа «Пантеры» специально к открытию часовни осуществили подъем одного из заброшенных госпитальных захоронений, обнаруженного неподалеку от областного центра. Кстати, в поисковых работах принял участие и небольшой отряд действующих сотрудников военной контрразведки, приехавших из различных городов страны…

В то время как на Псковщине проводились поисковые работы, в Москве шла подготовка к доставке по месту назначения элементов конструкции будущей часовни. Изготовленная из цельных кусков мрамора, она весила несколько тонн и в собранном виде должна была подняться вверх более чем на пять метров.

16 мая в Жидиловом Бору был торжественно открыт и освящен закладной камень на месте установки будущей часовни — на митинг тогда собрались многие жители не только Ершовской волости, но и вообще Псковского района, областного центра, военнослужащие гарнизона, школьники, поисковики, представители областной и районной администрации… Было ясно, что приближающееся событие никого не оставляет равнодушным. Хотя уж кого-кого, а псковичей церквями не удивишь — в древнем городе и вокруг него сохранилось немало уникальных средневековых храмов, но создание памятника-часовни на братской могиле павших в Великую Отечественную войну советских воинов нашло поддержку, понимание и сочувствие. Оно и понятно: во все века Псковская земля подвергалась агрессии с Запада — немецкой, шведской, польской, литовской и иной, а про современные героические дела и подвиги военнослужащих расположенной в этом регионе 76-й десантно-штурмовой дивизии никому и рассказывать не надо…

Конструкции часовни-памятника были привезены в Жидилов Бор в начале июня. Это показалось буквально чудом, но за два дня многотонное строение было смонтировано, и легкая, на первый взгляд ажурная часовня встала в окружении белых берез. Глянешь и не поверишь, что она здесь только появилась, а не стояла испокон веку.

2 2 июня прошло торжественное открытие и освящение часовни-памятника. Описывать митинги — занятие неблагодарное, а потому обойдемся без изложения речей всех выступающих. Впрочем, за исключением одной из них.

— В число 27 миллионов наших граждан, погибших в Великую Отечественную войну, вошло и более шести тысяч военных контрразведчиков — сотрудников 3-го управления Наркомата обороны, особых отделов, легендарного «Смерша», — сказал представитель руководства Департамента военной контрразведки ФСБ России. — По масштабам нашего подразделения это очень много. Во время боев военные контрразведчики были рядом с бойцами, они обеспечивали безопасность сражающихся войск от происков гитлеровского абвера — и погибали они по-солдатски: в атаке и в обороне, в окружении, на боевых кораблях. Нередко в критические моменты боя, когда выбывал из строя командир, военные контрразведчики принимали командование подразделением на себя. Помня о подвигах и боевых делах наших старших товарищей, ветераны военной контрразведки выступили с инициативой создания памятника-часовни на месте братского захоронения советских воинов, павших в боях при освобождении древнего и прекрасного города Пскова. Это памятник всем воинам, а не только военным контрразведчикам — сегодня нельзя разделить по ведомственной или национальной принадлежности ни посмертную судьбу павших, ни великую победу нашего народа в Великой Отечественной войне.

После освящения часовни, чин которого провел настоятель храма Святого Великомученика и Целителя Пантелеймона отец Георгий, состоялось отпевание и захоронение останков воинов, найденных и поднятых поисковиками. Это были шестьдесят девять неизвестных солдат и трое «именных»: лейтенант Н. И. Губарь, младший лейтенант Е. И. Чернявский, младший сержант А. А. Кособрынов.

В тот самый момент, когда гробы с останками понесли к братской могиле, в воздухе над воинским мемориалом появились два краснозвездных самолета Ан-2. Они несколько раз прошли над часовней и братскими захоронениями, отдавая последние почести солдатам, павшим в боях за Родину… Честно говоря, у многих собравшихся в этот момент на глаза навернулись слезы. Есть нечто такое необъяснимое в человеческой природе — просто самолеты летят, и это действует на сердца острее всех хороших слов, ружейного салюта и траурных мелодий.

— Буквально вчера тут же, в Псковском районе, наши ребята подняли останки еще сорока четырех человек! — сообщил новый руководитель «Следа «Пантеры» Геннадий Корольков. — Сегодня мы их здесь захоронить не можем, но в ближайшие дни они также будут доставлены на мемориал.

Можно понять, что часовня, возведенная по инициативе ветеранов военной контрразведки, начинает жить собственной, самостоятельной жизнью. Словно чистая, белая свеча стоит она теперь среди белоствольных берез, а воинское братское кладбище, расположенное близ нее, с каждым годом будет все увеличиваться и увеличиваться стараниями поисковиков.

Но, к сожалению — и «Красная звезда» не раз писала об этом, — поисковикам нередко приходится работать в самых неблагоприятных условиях. В частности, сегодня кажется, что мировой финансовый кризис для кого-то стал просто-напросто своеобразной «панацеей» от «лишних» расходов: деньги на социальные, благотворительные, «патриотические», так скажем, программы удается находить только с очень большим трудом — если удается. Кризис, однако, не мешает жить привычной жизнью ни многим высокопоставленным чиновникам, ни финансовой и прочей так называемой элите. Достаточно вспомнить про недавний скандал с «антикризисной вечеринкой» на крейсере «Аврора» в Питере: судя по сообщениям в прессе, затраты на нее оказались вполне сопоставимы со стоимостью одной памятной часовни… Про целую череду трагических «вертолетных» охот нынешнего года и вспоминать не хочется, а ведь и на них, помимо всего, были угроблены немалые средства.

Мы очень полюбили «круглые даты»: ныне таковыми считаются все, что заканчиваются не только на «ноль», но даже и на «пятерку». Вот и разговоры о необходимости достойно встретить 65-летие Великой Победы ведутся в Российской Федерации уже более четырех лет. Но в этом вопросе есть все же особый нравственный аспект: трагически неизбежно уходит поколение фронтовиков — самым молодым из них, тем солдатам, которым в победном мае 1945 года было восемнадцать, в 2010-м исполнится 83 года. Для современной России срок жизни почти немыслимый.

А ведь каждому из этих людей следовало бы воздать должное. Однако, к сожалению, — в отличие от многих других стран, именуемых «цивилизованными», — у нас не ведется реальной статистики по учету количества ныне здравствующих фронтовиков: кто знает, сколько было из них солдат, сколько взводных командиров, сколько летчиков-истребителей, моряков-подводников? Совсем недавно вся Франция в торжественной скорби хоронила своего последнего солдата Первой мировой войны, и то же самое, нет сомнения, будет у них в свое время и с последним солдатом Второй мировой. А мы относимся к своим людям воистину расточительно — кто скажет, остался ли сегодня в живых хотя бы один фронтовой командир дивизии? Что уж тут говорить про «последнего солдата».

Впрочем, что там о людях говорить, если у нас даже создание объективной, написанной с современных научных позиций многотомной истории Великой Отечественной войны, о необходимости которой говорят десятилетиями, затормозилось на уровне разработок?! И это при том, что тема войны вызывает в обществе огромный интерес — посмотрите, сколько разнообразных книг о ней выходит! — так что издание истории Великой Отечественной войны имело бы в том числе и коммерческий успех, принесло бы немалую экономическую выгоду. Но даже и это, как кажется, никому не нужно — всем «рыночным законам» вопреки!

Вот и думается сейчас, что год 65-летия Победы традиционно останется в нашей памяти не более как чередой пышных и очень «затратных» праздничных мероприятий: торжественных собраний, банкетов, гала-концертов с участием все тех же неизменных эстрадных «звезд» и ярких фейерверков, которые без следа растают в ночных небесах…

Зато памятник, установленный на воинском мемориале Жидилов Бор, останется, если Бог даст, на века. Беломраморный ее свод хорошо виден с дороги, он обязательно будет притягивать к себе людей. И значит, кто-то остановится здесь, увидит обелиск, установленный в память о подвиге двадцатилетнего сержанта Ильи Коровина, прочтет на могильных плитах имена лейтенанта Губаря, младшего лейтенанта Чернявского, младшего сержанта Кособрынова и других бойцов, найденных и перезахороненных поисковиками, подумает об их судьбах, о войне, о Родине и о том пути, которым пойдет далее наша Россия.

Сюда непременно будут приезжать также и те наши соотечественники, и гости из ближнего зарубежья, чьи родственники погибли или безвестно пропали в боях на территории Псковской области, чьи могилы сгладило время, не сумевшее стереть память человеческих сердец. Потребность поклониться могиле близкого, родного человека присуща людям любой национальности. «Любовь к отеческим гробам», — так сформулировал ее Александр Сергеевич Пушкин. По праздникам, по памятным дням, здесь будут собираться люди, чтобы вспомнить вместе, сообща, чтобы поделиться памятью и встретить своих единомышленников, тех, для кого прошлое нашей страны не пустой звук или несколько бесстрастных и приблизительных строк современного учебника истории.

А ведь если собраться и подготовиться сейчас, то подобные часовни в год 65-летия Великой Победы могут быть установлены во многих затронутых войной регионах России — может быть, и ближнего зарубежья. Как показал опыт установки часовни в Псковском районе, дело это несложное, да и затраты сравнительно невелики… Зато в каждой такой области может появиться свое место поклонения героям — нечто типа областной «могилы Неизвестного солдата», но только менее парадно-торжественное, помпезное и более локальное, с надписью, подобной той, что высечена на памятнике в Жидиловом Бору: «Всем павшим и пропавшим без вести в боях на территории.» Легкая, светлая, ажурная часовня, с Георгиевским крестом и ликами святых воинов на внутренней стене.

К тому же памятник этот должен быть именно типичным, что очень наглядно покажет, как много у нас мест, опаленных войной, как много братских могил по матушке России разбросано… Да и видно будет при подобном условии нашим молодым соотечественникам, что память о павших у нас в стране всеобщая, всероссийская, что она не зависит от богатства или бедности данного конкретного региона. Война ведь «общая» была — Отечественная, народная, а потому каждый павший в боях заслужил равную долю посмертных почестей, равную долю всенародной памяти. Все-таки надо нам и таким вот образом подвести итоги минувшей войны, тем более что даже объективную ее историю мы до сих пор создать не можем.

— Часовня в Жидиловом Бору воздвигнута по инициативе и на средства ветеранов, — рассуждает руководитель региональной организации «Ветераны военной контрразведки» Касим Яхиен. — Я верю, что наше государство поддержит эту патриотическую инициативу и поможет претворить в жизнь программу «Молчаливое эхо войны» в полном ее объеме. Пусть маленькая часовня, но если таковая появится в каждой области, то, как мне кажется, они смогут соединить нашу Россию своеобразными нитями памяти. Разве не так?

Наш собеседник — руководитель Департамента военной контрразведки ФСБ России генерал-полковник Александр Безверхний.

— Александр Георгиевич, нам представляется уникальная возможность ознакомить читателей с достаточно «закрытой» историей военной контрразведки — из ее боевого пути известен в общем-то лишь период Великой Отечественной войны, легендарный «Смерш». И первый вопрос — почему военная контрразведка отмечает 90-летие только сейчас, если ФСБ России отпраздновала свой юбилей в прошлом году?

— 19 декабря 1918 года ЦК ВКП(б) принял постановление, которым «объединялась деятельность ВЧК и Военного контроля», — о создании особого отдела ВЧК и образовании армейских особых отделов. Этот день традиционно отмечается как профессиональный праздник сотрудников органов военной контрразведки Федеральной службы безопасности России.

— «Военный контроль» — это что такое?

— Это то, что сохранялось от старой системы военной контрразведки, которая, после того как 8 мая 1918 года был создан Всероссийский Главный штаб, вошла в Военно-статистический отдел его Оперативного управления… Потом она претерпела еще несколько реорганизаций, были сформированы параллельные структуры как по линии армии, так и в ВЧК. Но 19 декабря 1918 года в стране была создана единая система органов военной контрразведки.

— Из сказанного вами понятно, что российская военная контрразведка появилась отнюдь не в 1918 году…

— Многие юбилейные даты достаточно условны — в том числе день образования нашей армии. Но так как регулярная Российская армия была сформирована примерно три столетия назад, то и работа по ее контрразведывательному обеспечению — поиск вражеских лазутчиков, возможных перебежчиков и предателей, а также дезинформация неприятеля — началась примерно в то же время. Не говорю о том, что подобная работа проводилась еще в княжеских дружинах.

— Но как спецслужба военная контрразведка была создана при формировании регулярной армии?

— Нет, специальных контрразведывательных органов в XVIII столетии еще не было — они появились только перед Отечественной войной 1812 года, когда была создана Высшая воинская полиция, выполнявшая функции разведки и контршпионажа в интересах действующей армии, а также полицейские функции на территориях, недавно вошедших в состав империи, — Прибалтийских губерниях, части Польши. Непосредственно за борьбу со шпионажем отвечал Военно-ученый комитет Главного штаба Русской армии, который, однако, разыскной работы не проводил — его роль сводилась к сбору и учету информации. К 1815 году Высшая воинская полиция была упразднена.

— То есть с окончанием войны… Продолжалось ли контр разведывательное обеспечение армии в мирное время?

— Во все времена вооруженные силы представляли объект первостепенных разведывательных устремлений противника. К тому же армия — становой хребет государства, любое ее ослабление чревато большими неприятностями для страны и общества. Поэтому после возмущения в лейб-гвардии Семеновском полку в октябре 1820 года была учреждена Тайная военная полиция, чтобы отслеживать настроения в войсках гвардии. Когда же в 1826 году было учреждено знаменитое III Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии — «высшая полиция», то оно решало задачи и по линии военной контрразведки.

— Но постоянно действующей контрразведывательной структуры в войсках все-таки не существовало. А почему?

— Так ведь и разведывательная служба в те времена пребывала на ином уровне, нежели это будет в ХХ столетии, поэтому противодействие ей было достаточно адекватным. Но 20 января 1903 года военный министр генерал Куропаткин направил на имя Николая II докладную записку о необходимости создания регулярной контрразведывательной службы, и уже на следующий день император принял положительное решение. Так было положено начало контрразведке Главного штаба. Создавалась она негласно, действовала в строжайшей тайне и даже именовалась для конспирации «Разведочным отделением». Могу сказать, что русские военные контрразведчики успели сделать немало. Впрочем, перед сотрудниками особых отделов ВЧК были поставлены еще более трудные и масштабные задачи.

— Особенности Гражданской войны: общество расколото, к стану противника мог принадлежать буквально любой…

— Вот лишь некоторые операции того времени: в январе 1919 года контрразведчики Южного фронта пресекли деятельность «Ордена романовцев», переправлявшего офицеров к Деникину; в мае была сорвана попытка повернуть орудия кораблей и фортов Кронштадтской крепости против войск Красной армии, открывая дорогу Юденичу на Петроград. Летом того же года особый отдел ВЧК раскрыл в Москве контрреволюционную организацию «Национальный центр»; была также ликвидирована шпионская сеть в Полевом штабе Республики — военспецы поддерживали связь с британской, французской и польской разведками.

— В нашей смуте участвовали и иностранные спецслужбы?

— Без такого участия не обходилась ни одна, как вы сказали, наша смута. Вот и в ноябре 1919-го особый отдел 7-й армии и Петроградская ЧК разоблачили крупный заговор, организатором которого был английский разведчик Поль Дюкс; военные контрразведчики Западного фронта нанесли сокрушительный удар по шпионско-диверсионным группам «Польской организации войсковой» — в 1920 году по делам польского шпионажа были привлечены к ответственности около полутора тысяч человек. Кстати, сотрудники особого отдела ВЧК выявили в Москве главного резидента польской разведки — Игнатия Добржинского, которого руководство ВЧК убедило перейти на сторону большевиков. Впоследствии он был зачислен в штат ВЧК, награжден орденом Красного Знамени.

— Особые отделы работали во взаимодействии с другими подразделениями ВЧК?

— Конечно, как и с подразделениями КГБ СССР, ФСБ и СВР России впоследствии. Могу сказать, что иностранный отдел — внешняя разведка — был создан внутри особого отдела ВЧК в апреле 1920 года, и только 20 декабря того же года в соответствии с приказом Ф. Э. Дзержинского № 169 на его базе был организован ИНО ВЧК. Кстати, широко известная оперативная игра «Трест», которая продолжалась почти шесть лет, была начата по инициативе особого отдела ВЧК.

— Понимаю, что, как говорится, «список можно продолжить», но при таких перечислениях начинает казаться, что все было блестяще и у военной контрразведки не было никаких проблем…

— Такого я не говорю. Были неудачи, были промахи. Неожиданностью для органов государственной безопасности оказался мятеж в Кронштадте в начале марта 1921 года, в котором приняли участие более 2 7 тысяч матросов и солдат, у них в руках оказались главная база Балтийского флота, два линкора и многие другие боевые корабли, до 140 береговых орудий. А вот 9 мая 1922 года было утверждено «Положение об особых отделах», в соответствии с которым борьба со шпионажем, контрреволюцией, заговорами, бандитизмом, контрабандой и незаконным переходом границ сосредоточивалась во вновь созданном контрразведывательном отделе, который передавался в Секретно-оперативное управление ГПУ, и таким образом с особых отделов снималась их основная задача.

— То есть военная контрразведка не занималась именно контрразведывательной работой?

— Да, и только в 1923–1924 годах особым отделам начали вновь поручать решение задач по ограждению Вооруженных сил от вражеских разведок.

— Вопрос, которого нам избежать нельзя, иначе некоторые сразу обвинят нас в «замалчивании» и прочих грехах: какое участие принимали сотрудники военной контрразведки в репрессиях 1930-х годов?

— Как и все другие подразделения НКВД, особые отделы занимались поиском «врагов народа», «вредителей» и т. п. К сожалению, мы до сих пор не имеем достоверных данных о реальной подоплеке многих тех дел: если изначально считалось, что все виновны, то к концу 1980-х годов начали утверждать, что все невиновны. Но ведь были как оклеветанные и невинно осужденные, так и шпионы, изменники, просто негодяи! А на пороге стояла война — и на западе, и на востоке. Чтоб понять, где истина, необходима серьезная работа исследователей.

— А тогда ни у кого никаких сомнений не возникало?

— Почему же? К числу первых «громких» дел относится начатая на Украине операция «Весна» — через судебную «тройку» при Коллегии ГПУ УССР и Коллегию ОГПУ прошли 2014 арестованных… Летом 1931 года материалы операции затребовал начальник Особого отдела ОГПУ Ян Калистович Ольский. Изучив их и проведя повторные допросы ряда арестованных, он опротестовал выводы следователей, хотя и знал, что организаторов дела поддерживает 1-й зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягода. Но тот нашел поддержку у В. Р Менжинского и И. В. Сталина, и в результате Ольский был уволен из органов безопасности — «за расшатывание железной дисциплины среди работников ОГПУ». Были уволены еще несколько ответственных сотрудников Особого отдела ОГПУ, разделявших его позицию.

— В общем, не все так просто, хотя некоторые наши исследователи очень стараются свести всю деятельность органов госбезопасности к этим самым «репрессиям»… Скажите, а что реально делала военная контрразведка в предвоенный период?

— Противостояла усилиям спецслужб противника. Только в 1940-м и в начале 1941 года органами НКВД, в том числе подразделениями военной контрразведки, было вскрыто и ликвидировано 66 резидентур германской разведки, разоблачено свыше 1600 фашистских агентов. В результате для противника полной неожиданностью оказалось то, что накануне войны Советский Союз уже начал осуществлять передислокацию военной инфраструктуры на восток страны, а на вооружение армии поступали танки КВ и Т-34, штурмовик Ил-2, миномет БМ-13. Командование вермахта не знало ни реальной численности РККА, ни количественных и качественных показателей ее вооружения. Все попытки абвера создать внутри СССР устойчивую разведывательную сеть для добывания информации о Красной армии разбивались о прочный контрразведывательный заслон. И если в ряде европейских стран успех гитлеровцам во многом обеспечила «пятая колонна», созданная германской разведывательной службой, то в России таковая отсутствовала. Гитлеровская разведка не оправдала возлагаемых надежд, она в значительной степени работала на холостом ходу — и это лучший показатель эффективности работы нашей военной контрразведки.

— «Красная звезда» не раз рассказывала о военной контрразведке в годы Великой Отечественной войны, об операциях, проведенных Главным управлением контрразведки Наркомата обороны СССР «Смерш»…

— Юридически «Смерш» просуществовал около трех лет — срок небольшой, однако его сотрудники вписали в историю военной контрразведки одну из самых ярких и героических страниц. Всего же за годы Великой Отечественной войны военной контрразведкой было обезврежено более 30 тысяч шпионов, около 3,5 тысячи диверсантов, свыше 6 тысяч террористов. За линию фронта, в тыл противника, было заброшено свыше 3 тысяч агентов; было проведено более 180 радиоигр с разведцентрами противника. Военные контрразведчики достойно выполнили свой долг: многие из них были удостоены высоких государственных наград, а четверым — старшим лейтенантам П. А. Жидкову и В. М. Чеботареву, лейтенантам Г М. Кравцову и М. П. Крыгину было присвоено звание Героя Советского Союза. К сожалению, посмертно. В боях за свободу и независимость нашей Родины пали более шести тысяч наших сотрудников. Сегодняшние военные контрразведчики свято хранят память о них, продолжают и приумножают традиции легендарного «Смерша», поддерживают контакты с Иваном Лаврентьевичем Устиновым, Леонидом Георгиевичем Ивановым, Олегом Генриховичем Ивановским и многими другими еще, к счастью, здравствующими ветеранами.

— Думается, уместно спросить, что сегодня представляет собой военная контрразведка, какие она выполняет задачи.

— В систему органов безопасности в войсках входят Департамент военной контрразведки ФСБ России, а также управления и отделы по военным округам и флотам, Внутренним войскам МВД, Космическим войскам, Командованию специального назначения, объединениям центрального подчинения; отделы ФСБ по объединениям, соединениям, воинским частям, гарнизонам, военным образовательным учреждениям Вооруженных сил, другим войскам, воинским формированиям и органам. Задачи и направления деятельности военной контрразведки определены Законом «О Федеральной службе безопасности» от 3 апреля 1995 года и «Положением об управлениях (отделах) Федеральной службы безопасности Российской Федерации в Вооруженных силах Российской Федерации, других войсках, воинских формированиях и органах (органах безопасности в войсках)», утвержденным Указом Президента Российской Федерации от 7 февраля 2000 года.

— Кстати, как скажется проводимая сейчас структурная реорганизация Вооруженных сил на организации военной контрразведки?

— Вспомним, что структура «Смерша» соответствовала структуре Красной армии, и это, как считают специалисты, было одним из слагаемых его эффективной деятельности. Мы помним этот опыт, а потому все структурные изменения Вооруженных сил будут учтены соответствующим образом.

— Тогда вернемся к вопросу о решаемых задачах…

— Задачи органов безопасности в войсках стали гораздо шире и разностороннее тех, которые решались военной контрразведкой в советский период. Но, как и прежде, на первом месте стоит выявление, предупреждение и пресечение разведывательной и иной деятельности спецслужб и организаций иностранных государств, а также отдельных лиц, направленной на нанесение ущерба безопасности Российской Федерации, Вооруженных сил, других войск, воинских формирований и органов.

— Такие угрозы еще сохраняются? Не столь давно нам старательно внушали про отсутствие всяческих угроз и врагов и вселенскую любовь к России…

— Нет, напротив, количество желающих стать обладателями военных тайн Российской Федерации увеличилось многократно. Мероприятия по повышению обороноспособности, в том числе новые разработки вооружений, а также планы строительства и развития военной составляющей России, сегодня вызывают беспрецедентную активность иностранных разведок, деятельность которых на некоторых направлениях приобретает исключительно дерзкий характер. Отмечается особое стремление к добыванию информации, касающейся развития Стратегических ядерных сил, созданию новых образцов вооружений для РВСН. Помимо спецслужб ведущих мировых держав не остаются в стороне от сбора информации разведывательного характера и бывшие союзники СССР по СЭВ и Варшавскому договору, активизируются в работе по России спецслужбы ряда бывших союзных республик.

— Даже они, исторически и кровно с Россией связанные?

— А что вы хотите? В августе 2008 года директор ФСБ Александр Васильевич Бортников доложил Президенту России Дмитрию Анатольевичу Медведеву о задержании девяти грузинских шпионов — все они были гражданами России, в том числе и ее военнослужащими. Относительно же «традиционного» шпионажа с западного и восточного направлений, пресеченного сотрудниками военной контрразведки во взаимодействии с другими подразделениями ФСБ России, «Красная звезда» рассказала в серии своих недавних публикаций. Могу уточнить, что есть еще и такие дела, о которых мы расскажем несколько или значительно позже…

— Остается надеяться и ждать! Поэтому давайте обратимся к другим направлениям деятельности военных контрразведчиков…

— Одной из приоритетных задач для нас является борьба с терроризмом. Регионом, где эта работа сейчас проводится самым активным образом, является, как вы понимаете, Северный Кавказ. Известно, что после начала контртеррористической операции на территории Чеченской Республики в августе 1999 года для контрразведывательного обеспечения Объединенной группировки войск (сил) была создана Временная оперативная группа Управления военной контрразведки ФСБ России в Северо-Кавказском регионе. Командованием группировки войск в Чечне были реализованы многие ее оперативные материалы, что позволило предотвратить ряд чрезвычайных ситуаций, попыток умышленного вывода из строя боевой техники, хищения оружия и боеприпасов.

— Временная оперативная группа существует и сейчас?

— Конечно. Оперативно-служебная работа сотрудников теперь уже не временной, а просто Оперативной группы уже Департамента военной контрразведки ФСБ России и органов безопасности в войсках, находящихся в этом регионе, проходит в условиях продолжающейся войны с международным терроризмом. Важнейшими задачами военных контрразведчиков остаются ограждение боевых подразделений федеральных сил от диверсионно-террористических актов со стороны бандформирований, получение сведений о незаконных вооруженных формированиях и об их агентуре, анализ и объективная оценка информации по вопросам боеготовности и боеспособности наших войск.

— Кажется, эти задачи мало отличаются от тех, которые решал «Смерш», что в принципе неудивительно. Вы можете рассказать о результатах этой работы?

— Да, только за 2006–2007 годы в тесном взаимодействии с территориальными органами ФСБ, со спецподраз-

делениями армии и внутренних войск предотвращено несколько серьезных диверсионно-террористических актов, обнаружены и уничтожены десятки баз боевиков и более сотни тайников, из которых изъято огромное количество средств поражения, нейтрализован ряд членов и лидеров бандформирований.

— А если хотя бы об одной из таких операций поконкретнее?

— Могу сказать, что благодаря своевременным действиям военных контрразведчиков был предотвращен подрыв колонны 136-й мотострелковой бригады в Республике Дагестан. Боевики установили вдоль дороги 23 артиллерийских снаряда. Страшно представить, что могло из этого получиться!

— Известно, что военным контрразведчикам приходилось непосредственно участвовать в боевых действиях…

— Да, в контрразведывательных операциях были задействованы наиболее подготовленные кадры руководящего и оперативного состава военной контрразведки. Многие из них проявили себя настоящими профессионалами, неоднократно поощрялись руководством, за конкретные дела были удостоены государственных наград. Шестерым военным контрразведчикам было присвоено звание Героя России, из них капитанам С. С. Громову и И. В. Яцкову — посмертно.

— Вечная им память!.. Мне кажется, в деятельности военных контрразведчиков опять-таки прослеживается немало параллелей с героическими традициями «Смерша»…

— Неудивительно — основные задачи органов безопасности в войсках остаются по большому счету все те же. Военная контрразведка, как и прежде, обеспечивает руководство Минобороны и Генштаба, командование на местах информацией о предпосылках к чрезвычайным происшествиям в войсках и других угрозах их безопасности, оказывает помощь в поддержании боеготовности и боеспособности войск, вносит весомый вклад в локализацию негативных явлений. А главное, что мы от имени государства и в интересах его безопасности имеем право вести оперативноразыскные мероприятия для выявления и нейтрализации угроз безопасности как Отечества нашего в целом, так и Вооруженных сил.

— А также бороться с коррупцией, финансовыми злоупотреблениями и тому подобными преступлениями?

— Да, ведь за этими негативными проявлениями кроются серьезные угрозы безопасности войск. В последнее время проблема борьбы с коррупцией и организованной преступностью в армии и на флоте приобрела особую остроту в связи со значительным увеличением финансовых и материальных средств, выделяемых на оборону и реформирование военной организации государства. Работу на данном направлении органы безопасности в войсках осуществляют в тесном взаимодействии с соответствующими подразделениями ФСБ, Главной военной прокуратуры и ВСУ СУ при Генеральной прокуратуре России.

— Известно, что чем выше должностное положение чиновника, тем большей безнаказанностью он пользуется. Откройте секрет: на каком уровне ведется борьба с коррупцией в войсках?

— Воздержусь от упоминания в праздничном интервью имен, да и должности говорят сами за себя — лишь за последние три неполных года по материалам военной контрразведки за совершение коррупционных преступлений были осуждены и приговорены к различным наказаниям начальник центрального управления и заместитель начальника главного управления Минобороны, три заместителя командующих войсками округов и флотов, республиканские и краевые военкомы, начальники полигона и военного института, другие руководители высокого ранга.

— Да, это впечатляет…

— По нашим материалам органами Военной прокуратуры и военного следствия в 2006–2007 годах было возбуждено более 600 уголовных дел в отношении коррупционеров и расхитителей выделяемых на оборону бюджетных денег. Предотвращено нанесение ущерба на сумму свыше 4 миллиардов рублей, а в доход государства возвращено денежных средств и ценных бумаг на сумму более 500 миллионов рублей. По материалам военной контрразведки за коррупционные преступления осуждено свыше 400 человек.

— Вывод, что военная контрразведка проводит большую работу по обеспечению безопасности войск, очевиден… А как бы лично вы могли подвести итоги деятельности возглавляемого вами департамента в канун юбилея?

— Итоги подводить рано. Можно лишь уверенно сказать, что военные контрразведчики сегодня обладают всем необходимым для качественного решения тех задач, о которых мы сейчас говорили.

— Тогда от имени коллектива и читателей «Красной звезды» пожелаем всем сотрудникам военной контрразведки больших успехов в этой работе на благо нашей Родины! Счастья вам и удачи! Поздравляем всех военных контрразведчиков, ветеранов «Смерша» и военной контрразведки с вашим славным юбилеем!

— Спасибо вам! Спасибо и ветеранам за их поддержку, а действующим военным контрразведчикам искренне желаю оперативных успехов!

19 декабря 1918 г. — Особый отдел Республики

6 февраля 1919 г. — Особый отдел ВЧК при СНК РСФСР

6 февраля 1922 г. — Особый отдел ГПУ при НКВД РСФСР

2 ноября 1923 г. — Особый отдел ОГПУ при СНК СССР

10 июля 1934 г. — Особый отдел ГУГБ НКВД СССР

25 декабря 1936 г. — 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР

9 июня 1938 г. — Управление особых отделов (2-е Управление) НКВД СССР

29 сентября 1938 г. — 4-й отдел (Особый отдел) ГУГБ НКВД СССР

8 февраля 1941 г. — 3-е Управление НКО СССР

— 3-е Управление НК ВМФ СССР

— 3-й отдел НКВД СССР

17 июля 1941 г. — Управление особых отделов НКВД СССР

19 апреля 1943 г. — ГУКР «Смерш» НКО СССР

— УКР «Смерш» НК ВМФ СССР

— ОКР «Смерш» НКВД СССР

25 февраля 1946 г. — ГУКР «Смерш» НК ВС СССР

3 марта 1946 г. — ГУКР «Смерш» МВС СССР

4 мая 1946 г. — 3-е Главное управление МГБ СССР

14 марта 1953 г. — 3-е Управление МВД СССР

13 марта 1954 г. — 3-е Главное управление КГБ при СМ СССР

5 февраля 1960 г. — 3-е Управление КГБ при СМ СССР

7 июня 1978 г. — 3-е Управление КГБ СССР

25 мая 1982 г. — 3-е Главное управление КГБ при СМ СССР

22 октября 1991 г. — Главное управление ВКР МСБ СССР

26 ноября 1991 г. — УВКР АФБ РСФСР

24 января 1992 г. — УВКР МБ РФ

21 декабря 1993 г. — УВКР ФСК РФ

3 апреля 1995 г. — УВКР ФСБ РФ

6 июня 1997 г. — УВКР ДКР ФСБ РФ

10 августа 1998 г. — УВКР ФСБ РФ

7 февраля 2000 г. — УВКР (3-е Управление) ФСБ РФ

4 августа 2004 г. — ДВКР (3-й Департамент) ФСБ РФ

Михаил Сергеевич КЕДРОВ — январь — август 1919 г.

Михаил Сергеевич КЕДРОВ (1878–1941).

Родился в Москве в семье нотариуса; из дворян. Учился в Демидовском юридическом лицее (Ярославль), окончил медицинский факультет Бернского университета.

В 1897 г. исключен «за беспорядки» с юридического факультета Московского университета. Член РСДРП с 1901 г. Передал РСДРП полученное наследство — 100 тысяч рублей золотом, закупив на эти деньги оружие и устроив в Петербурге оружейную мастерскую; на Невском проспекте открыл типографию, в которой выпускал сборник работ Ленина «За 12 лет», за что был арестован. После освобождения в 1911 г. уехал в Швейцарию, окончил медицинский факультет Бернского университета. Возвратившись в Россию в 1916 г., был призван в армию — военврачом, воевал на Кавказском фронте; вел пропаганду среди солдат.

В 1917 г. — член Всероссийского бюро военных организаций при ЦК РСДРП(б), редактор газет «Солдатская правда» и «Рабочий и солдат». С ноября 1917 г. — заместитель наркома по военным делам, комиссар по демобилизации старой армии. В мае 1918 г. направлен командующим Северо-Восточного участка завесы; руководил борьбой с контрреволюцией в Архангельске, где разогнал городскую Думу, арестовав меньшевиков и эсеров. Широко применял репрессии, из-за чего вступил в конфликт с местными органами советской власти. Организованная им оборона Архангельска оказалась неудачной, город был оккупирован английскими войсками.

По возвращении в Москву, в сентябре 1918 — январе 1919 г., занимал должность начальника Военного отдела ВЧК. В январе — августе 1919 г. — заведующий (председатель) Особого отдела (Управления Особого отдела) ВЧК, одновременно, с марта 1919 г., член Коллегии ВЧК, с мая — особоуполномоченный ВЧК в г. Вологде, затем на Южном и Западном фронтах. С конца 1919 г. — председатель Всероссийской комиссии по улучшению санитарного состояния РСФСР; с марта 1920 г. — член Специальной правительственной комиссии по расследованию злодеяний белогвардейцев и интервентов на Севере. За заслуги в Гражданской войне награжден орденом Красного Знамени (1927).

После войны находился на административной работе в Наркомпросе, ВСНХ, Верховном суде СССР, Госплане СССР В апреле 1939 г. был арестован; в июле 1941 г. был оправдан Военной коллегией Верховного суда СССР, но по личному указанию Л. П. Берии расстрелян.

Посмертно реабилитирован в 1954 году.