Девочка с именем из греческого мифа, чьи мечты не может вместить маленький провинциальный городок. Однажды желаниям девочки суждено сбыться, и она получит невероятный дар, который перевернет всю ее жизнь. Но это сокровище, как легендарный ящик Пандоры, способно разрушить все вокруг и обратиться в проклятие — если не случится чудо.
Завораживающая, стильная, нежная история о потерянной невинности, темных сторонах человеческой души, верности, страсти, предательстве и — чуде, на которое способна истинная любовь, в романе Мэри Шелдон «Ящик Пандоры». Впервые на русском языке.
1.0
Я хочу выразить признательность следующим людям.
Членам моей семьи — волшебному Бобу, великодушному Барашку и чудесному разбойнику Снагсу. Спасибо за вашу поддержку, доброту и терпение. Без вас у меня ничего не было бы, в том числе этой книги.
Тем, чья вера и одобрение помогали мне писать, — Сидни и Александре Шелдон, Ровене Тротт, моей подруге и агенту Дорис Хэлси, Иветте Джеллис, Виллии Осби. Особая благодарность Абигейл Бок, Джудит Хатчинсон Кларк и Кристоферу Стоуну — за вдумчивую и творческую редактуру.
А также тем, кто поделился со мной своим опытом, — Бонни Блэк дала почувствовать, что значит быть агентом, Абигейл Бок помогла разобраться с компьютерами, Джил Джанджер рассказывала, что модно в Лос-Анджелесе, Нэнси Терстон, член Национальной ассоциации женщин-каскадеров, показала мне удивительный мир каскадеров, достопочтенный Ричард ван Дюзен провел меня сквозь дебри юриспруденции. Особая благодарность Гари Зорнсу, без подробных и содержательных писем которого не появились бы главы о Палм-Спрингс.
Спасибо всем работягам Кенсингтона.
А также Батшебе Эвердин, без которой книга не получилась бы.
— Послушайте, — сказал Габриель, снова оживляясь. — Ну подумайте минуту-другую. Я пока подожду, мисс Эвердин. Вы выйдете за меня замуж? Пожалуйста, Вирсавия. Я люблю вас, как никто!..
— Я не могу, — сделав шаг назад, ответила она.
— Но почему же? — настаивал он и тут же замер в отчаянии от ее недоступности, уставившись на кусты.
— Потому что я не люблю вас… Ничего не получится, мистер Оук.
Сегодня стало холоднее. Я постоянно кашляю. В какой-то момент вроде заснула, но кашель меня разбудил. Чувствую себя животным, в которого стреляют.
Мне снился сон. Джин жив, и мы трахаемся с ним в офисе. Там же и Трой. Он наблюдает за происходящим, но это совсем не кажется странным. Потом он подходит, наклоняется и, ухмыляясь, накрывает мою грудь ладонью. От этой ухмылки становится так больно, что я просыпаюсь.
Всю ночь дует ветер, гоняет по воздуху газеты. Около мусорного бака — «Вэрайети». Дотянуться бы.
Я так устала, что нет сил встать.
Мимо идет девушка. Светловолосая, кокетливая. Короткое шелестящее платьице. Такой, наверное, была и она, когда впервые впорхнула в офис.
Пандора из легенды, та, которая открыла ящик и выпустила на волю все несчастья мира.
Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел ее.
Стояло великолепное утро. Все в Палм-Спрингс было залито ярким сентябрьским солнцем, пропитано ароматом олеандров, а птицы распевали во все горло. Но меня это не слишком радовало, потому что был первый школьный день и первый день занятий в шестом классе.
Я ехал на велосипеде по Тачева-драйв, стараясь крутить педали как можно медленней. И все равно слишком быстро добрался до знакомого кирпичного здания. С тех пор как я в июне попрощался со школой Кэтрин Финчи, здесь ничего не изменилось.
Мои друзья уже собрались в школьном дворе. Немного побуянив, мы решили погонять мяч, но игра как-то не заладилась. За лето мы надоели друг другу. Каждый день ходили друг к другу в гости, играли друг у друга во дворе, спасались от жары в чьем-нибудь бассейне.
В общем, один за другим мы выбыли из игры.
И тут во двор вошла новенькая, совсем не похожая на наших девчонок. У нее была такая белая кожа, что мне сразу вспомнилось ванильное мороженое и парадный фарфор матери. И потом, она носила платье. Ни одна из моих знакомых девчонок не надевала платья, разве что в церковь или на день рождения, да и то обычно это были юбка и блузка. А эта пришла в настоящем платье, белом в цветочек.
Но больше всего меня поразили ее волосы. Длинные, почти до пояса, золотые, как у Спящей Красавицы из фильма.
Она держала большую клетчатую сумку с книгами, которая била ее по ногам при каждом шаге. Чем ближе она подходила к нам, тем медленнее шла.
— Ты прямо как робот! — крикнул кто-то из ребят. Она залилась краской. Словно ей выплеснули в лицо стакан красного вина.
— Тебя как зовут? — крикнул кто-то еще.
— Не скажу, — мотнула головой она. У нее был странный голос, я такого никогда не слышал — как будто в каждом звуке сливались две ноты.
Здорово, подумал я, что она не сказала нам свое имя.
Прозвенел звонок, и на пороге появилась очкастая Страшила Макклеллан с сизыми волосами. Она сказала, что мы можем войти и выбрать места на предстоящий год.
Все рванули в класс и принялись занимать парты для себя и приятелей. Каждый раз в первый день занятий я делал то же самое, но сейчас не спешил. Мне хотелось посмотреть, куда сядет новенькая.
Она вошла последней. Оставалось всего два места — самых плохих, прямо у двери. Она села на одно, а я занял другое. Том и Бобби, мои лучшие друзья, изумленно уставились на меня.
— С возвращением, Соколы, — возвестила миссис Макклеллан, улыбаясь во весь рот. — С нашей последней встречи вы выросли на целый фут. Надеюсь, вы все прекрасно отдохнули за лето и готовы к работе. — Она выдержала паузу, чтобы класс, как и ожидалось, тяжело вздохнул. — Как вы заметили, у нас в этом году новенькая. Она только что переехала в Палм-Спрингс из Барстоу, и я уверена, что вы поможете ей почувствовать себя здесь дома. — Миссис Макклеллан указала на парту у двери. — Дети, это Пандора Браун.
Все обернулись и вылупили глаза. ПАНДОРА?
Интересно, о чем думали ее родители, выбрав такое бредовое имя? Мы все в прошлом году читали греческий миф о Пандоре, и Рик Джеймсон, который сидел рядом со мной, не удержался от грубой шутки.
— Ящик Пандоры! — прошипел он, убедившись, что миссис Макклеллан его не услышит.
Ящик, копилка, сумка, дырка — интимная часть тела девушки, и все захихикали. Я посмотрел на Пандору. Она смотрела в стол, и ее лицо снова залила яркая краска.
В тот день я не обращал внимания на то, что происходило в школе. Я смотрел только на Пандору — как она сидит, держит ручку, теребит серебряный браслет-цепочку.
Все утро я представлял себе, как заговорю с ней. Подойду во время обеденного перерыва и скажу:
— Привет, я Гари Отис. У тебя классное имя. Я знаю место, где можно поймать почти полуметровую зубатку. Хочешь, я отвезу тебя туда после школы?
И после уроков она сядет на раму моего велосипеда, и мы отправимся в путь.
Когда прозвенел звонок, все вскочили с мест и помчались на спортплощадку. Все, кроме Пандоры, — она осталась сидеть за партой. Кое-кто из ребят, увидев, что она не двинулась с места, остались за дверью, посмотреть, что будет дальше.
— Пандора, — громко и отчетливо произнесла миссис Макклеллан, словно обращаясь к слабоумной, — сейчас перемена. Можно выйти и поиграть.
Тогда Пандора встала и пошла к двери. В тот момент, когда она очутилась на улице, дети обступили ее со всех сторон:
— Пандора! Пандора! Ящик Пандоры!
Они дразнили и дразнили ее — сперва из-за имени, потом из-за платья, сумки и, наконец, из-за ее волос. Они делали это беззлобно, по крайней мере большинство, просто им хотелось вывести ее из себя. Если бы она не обратила на них внимания, от нее быстро отстали бы. Но вдруг она часто и прерывисто задышала, будто ее втолкнули в клетку к диким зверям, подхватила сумку с книгами и ударила Мэтта Мелцера прямо в лицо.
Дети бросились врассыпную, кто к тележке с мячами, кто на спортплощадку, а Пандора вернулась в класс и снова уселась за парту.
В обеденный перерыв мы доставали из шкафчиков коробки с едой и рассаживались по скамейкам. Том и Бобби заняли мне место, и я уселся между ними, как было всегда, еще с детского сада. Я поискал глазами Пандору, но не увидел ее ни за одним из столов. Тогда я встал и сказал друзьям, что сейчас вернусь.
В конце концов я нашел ее с другой стороны здания. Она сидела на земле, на самом солнцепеке, и я заметил, что коленки у нее уже покраснели.
— У тебя будет солнечный удар, — сказал я.
— Нет, — она покачала головой, — мне здесь хорошо.
Я прекрасно помню эти первые слова, прозвучавшие так странно, будто на два голоса.
Я увидел, что у нее нет коробки с едой.
— А где твой обед?
— В старой школе был кафетерий. Маме в голову не пришло дать мне что-нибудь с собой.
— Подожди минутку.
Я вернулся к скамейкам и забрал свою коробку.
— Вы уж дальше без меня. — Не дав приятелям времени на расспросы, я быстро вернулся к Пандоре.
Я сел на землю рядом с ней, открыл коробку и вытащил куриную ножку.
— Вот, возьми. Мама всегда дает мне столько, что съесть невозможно.
— Спасибо.
Она откусила кусок курицы и улыбнулась мне:
— Правда, здорово.
Я прислонился к горячей стене и смотрел, как она ест. Я так и не сказал ей про ловлю зубатки, но это казалось неважным. Мне было хорошо, как никогда в жизни. И причина, вероятно, заключалась в том, что я полюбил ее в ту самую минуту, когда увидел.
До встречи с Пандорой у меня были такие одинаковые друзья, словно всех нас сделали под копирку. Все мы жили в районе Мескит, в оштукатуренных домах с черепичными крышами и бассейнами, на день рождения покупали друг другу подарки в одном и том же магазине игрушек «У дядюшки Дэна» и ежемесячно стриглись у Рона в торговом центре. Даже наши родители занимались примерно одним и тем же. Среди отцов имелись хозяин лавки, строительный подрядчик, водопроводчик, а матери работали администраторами, медсестрами, учительницами. Мы почти не расставались, болтались вместе по городу или ходили в гости друг к другу, ездили на велосипедах, купались, бегали в кино. По субботам утром играли в футбол, а потом в видеоигры в компьютерном клубе у Шейки. А если намечалось какое-то особое мероприятие, то оно всегда становилось массовым — соберется одна семья в Диснейленд или аквапарк «Рейджинг Уотерс», так за ней в автофургонах потащится вся округа.
У Пандоры Браун была совсем другая жизнь. Во-первых, она жила в Дрим-хоумс. Их построили в пятидесятых годах для семей с низкими доходами, и к тому времени, когда я появился на свет, этот район стал довольно опасным местом. Днем там еще ничего, зато по ночам грабили, вламывались в дома, торговали наркотиками и даже стреляли на ходу из машин. Всем нашим запрещали туда ходить под страхом домашнего ареста.
Однажды, где-то через неделю после начала занятий, Пандора пригласила меня к себе. Я спросил, где она живет, и она ответила, что в Чиа-плейс. Я ушам своим не поверил. Сначала подумал, что есть еще какой-нибудь Чиа-плейс или она неправильно назвала место.
— А что здесь такого? — допытывалась Пандора, но, раз уж она не знала, я, конечно, не собирался ничего ей говорить.
Я чуть не сказал, что не смогу прийти, но потом передумал. Я все устрою так, чтобы мама не узнала, куда я отправился.
После школы мы сели на велосипеды и поехали к Пандоре. Я никогда не видел такого дома, как у нее. У нас в семье принято гордиться своим домом, мы всегда торопились в очередной раз его покрасить, хотя в этом еще не было необходимости, а в наших садиках не росло ни одного сорняка. Дом Пандоры выглядел неухоженным. На крыше кое-где отвалилась черепица, а сквозь асфальт подъездной дорожки проросла трава. Однако Пандора не сказала об этом ни слова, промолчал и я.
Внутри все тоже было каким-то жалким, с оранжевыми пыльными ковриками и ветхой мебелью. Но комната Пандоры показалась мне замечательной. Там повсюду стояли книги — не какие-нибудь истории про братьев-сыщиков Харди и отважную Нэнси Дрю, которыми зачитывались мои сверстники, а настоящие взрослые книги: поэзия и жизнеописания выдающихся людей. На стенах висели плакаты, как и у нас, но не Мадонна и Марки Марк, а разные афиши старых фильмов.
— «Подводное течение»? «Третий человек»? «Рождество в июле»? Да кто о них слышал?
— Я. Я о них слышала. Мне привозит их дядя Джин.
В тот день мы не застали родителей Пандоры — мать повезла мужа к врачу, — и весь дом оказался в нашем распоряжении. Пандора придумала потрясающую игру ужасов, что-то вроде пряток с вампирами, и мы играли в нее почти до пяти часов, когда мне уже надо было возвращаться домой. И, крутя педали велосипеда, я, помнится, подумал, что Чиа-плейс и Дрим-хоумс не так уж и плохи, в конце концов.
Вот так все началось. Весь учебный год я ездил к Пандоре дважды, а то и трижды в неделю после уроков, а уж субботу не пропустил ни разу, и даже иногда удавалось вырваться в воскресенье. Я до сих пор мысленно проделываю этот путь — сначала по Санрайз до Рамон-стрит, потом прямо по Рамон и дальше к аэропорту Палм-Спрингс.
Только в октябре я набрался смелости и рассказал матери, куда езжу. Она ответила, что давно все знает — в таком городе, как Палм-Спрингс, ничего не утаишь. И поскольку я всегда возвращался до заката, она считала, что бояться нечего.
Когда я впервые пригласил Пандору к себе, то немного боялся показывать ей наш дом. Он был таким большим и ухоженным по сравнению с ее собственным, и я беспокоился, что она расстроится. Но Пандора не выглядела огорченной. Она медленно обходила все комнаты, любовалась мамиными безделушками и пребывала в полном восторге.
И еще я боялся, что ее, девочку, не заинтересует ничего, что нравилось мне — компьютеры, комиксы, модели автомобилей, — но ее все восхищало. Больше всего, однако, ей понравилась баскетбольная корзина у нас во дворе.
Весь день мы играли вдвоем. У нее не очень хорошо получалось, а мне ужасно нравилось ее дразнить, поднимая мяч так высоко, что она не могла до него дотянуться.
Пандора не любила проигрывать.
Когда пришло время ужина, мама предложила ей поесть с нами. Вечер получился замечательный, хотя я чуть не убил свою старшую сестру Джанин, которая все время приговаривала:
— Гари и его подружка.
Утешало только, что Пандора не обратила на это внимания.
После ужина Пандора сказала, что поедет домой на велосипеде, но, конечно, мама и слышать об этом не хотела. Мы загрузили велосипед в наш фургон и отвезли ее в Дрим-хоумс.
Когда мы остановились перед ее домом, Пандора замялась.
— Может, зайдете? — спросила она. Было видно, что ей неловко, и я понял, что она не хочет, чтобы моя мама увидела ее дом.
— В другой раз, — быстро ответил я, — мне еще надо закончить работу по физике.
Меня вознаградили благодарной улыбкой.
По дороге домой я спросил у матери:
— Ну, как она тебе?
— Девочка с характером, мне это нравится.
— И на какой же она полке?
У мамы имелись собственные критерии оценки людей.
Она ответила не сразу:
— Не могу понять, на самой верхней или на самой нижней.
Я не могу этого понять до сих пор.
В следующую пятницу я наконец увидел мать Пандоры. В тот день она не пришла в школу, и после уроков мы с несколькими одноклассниками отправились выпить содовой в ресторанчике «У Дэнни».
Когда мы вошли внутрь, я заметил новую официантку. Она выглядела, как персонаж какого-нибудь телешоу — рыжие волосы заплетены в косу, ярко-оранжевая помада, блестящие синие тени на веках, вся увешана цепочками, браслетами, в ушах длинные позвякивающие серьги с золотыми шариками на концах.
— Привет, ребята! — сказала она нам. — Что вам принести?
Джулия Хайт посмотрела на меня, желая убедиться, что я все понял.
— На самом деле, — залепетала она, изображая малое дитя, — мы хотели узнать, как дела у Пандоры. Ее сегодня не было в школе.
— Какие вы молодцы, что беспокоитесь, — ответила официантка. — У нее все нормально, простудилась немного и все.
Джулия с торжествующей улыбкой взглянула на меня, и только тут я сообразил, что эта женщина — мать Пандоры. Я постарался сохранить невозмутимый вид и не выдать ни своего удивления, ни разочарования.
Когда я узнал миссис Браун поближе, она мне очень понравилась, и, поразмыслив, я решил — как здорово, что она отличается от других матерей. Ей было плевать, как выглядит ее дом, она не собиралась вступать в местные женские клубы и даже готовила со странностями — однажды отправила Пандору в школу, положив в коробку с обедом сырую репу. Но она была очень доброй, любила пошутить, и меня в ее доме всегда ждал самый радушный прием.
Отец Пандоры мне тоже нравился, хотя и он был весьма необычным. Отцы всех моих приятелей где-нибудь работали, в конторе или в магазине, но мистер Браун, казалось, никогда ничего не делал. Каждый раз, когда я приходил, он сидел в своей комнатенке, уставившись в телевизор или разгадывая кроссворд.
— Твой отец что, не работает? — спросил я как-то у Пандоры.
— Больше нет. Он был грузчиком в компании «Сирс», но несколько лет назад на него упал холодильник, и с тех пор он нетрудоспособен.
Я не понял толком, что значит «нетрудоспособен», но в этом слове слышалось нечто жуткое. Сам Фрэнк Браун жутким не выглядел, по правде говоря, он вызывал у меня странную печаль, когда часами сидел в своей каморке в полном одиночестве. Пандора сказала, что он обожает играть в парчизи[1], и я каждый раз подбивал его сразиться со мной, когда приходил к ней.
Программа шестого класса давалась Пандоре с большим трудом. При всем своем уме она не могла сосредоточиться на уроках и далеко не всегда делала домашнее задание, поэтому отметки у нее были неважные. Она не пользовалась успехом у одноклассников, никогда не стараясь ни сблизиться, ни подружиться с кем-нибудь из них. Я-то знал, что ей мешала застенчивость, но из-за этого никто, к сожалению, не любил ее.
Девочки дразнили ее медузой за бледность и длинные волосы. Но ей было все равно. Она считала, что все девчонки злобные и скучные.
— Кроме Стеф, конечно, — всегда добавляла она.
Стеф Брэдли жила в Барстоу и с раннего детства была лучшей подругой Пандоры. Я выслушивал ее бесконечные рассказы о Стеф, о том, чем они занимались, и порой даже немного ревновал.
Как-то на выходных Стеф приехала навестить Пандору, и мы наконец познакомились. К моему удивлению, мы прекрасно поладили с этой веселой конопатой девчонкой-сорванцом. Мы как сумасшедшие гоняли втроем на скейтбордах по всей округе. Пандора в тот день провозгласила нас «моей несравненной подругой Стеф и моим лучшим в мире другом Гари». Мне казалось тогда, что я сдал самый главный экзамен в жизни.
Учебный год продолжался, и я думал, что у Пандоры появятся новые друзья. Но она так ни с кем и не подружилась. Ее по-прежнему считали странной и шепотом судачили у нее за спиной. Такое отношение стало распространяться и на меня, потому что я ни на миг не расставался с Пандорой. Раньше у меня было полно приятелей, а сейчас дело принимало совсем другой оборот. Две девчонки, которые раньше были неравнодушны ко мне, теперь в упор меня не замечали, а кое-кто из одноклассников перестал звать в гости. Только Бобби с Томом относились ко мне по-прежнему. Мама ужасно переживала, что я утратил популярность, но меня все это мало беспокоило. Для полного счастья мне требовалась одна Пандора.
Вспоминая дни, проведенные с ней, я понимаю, что мы не нуждались в чем-то особенном. Просто у Пандоры был дар превращать самые обычные занятия в веселые приключения.
Ее интересовало все на свете, и каждую неделю она придумывала что-нибудь новое. Наблюдение за птицами, гимнастика, прыжки в воду — все превращалось в захватывающую игру. Мы шпионили за соседями, собирали коллекцию камней, пекли хлеб, а когда начали писать пьесу, даже моя сестра Джанин вызвалась нам помогать.
Пандора обожала походы, и мы провели много дней в каньоне Таквиц. В первый раз, когда мы отправились туда, она добралась до водопада, я и поверить в такое не мог.
Но главной страстью Пандоры были старые фильмы. Ее дядя Джин, владелец небольшого голливудского актерского агентства, присылал ей все старые классические фильмы, так что мы обходились без видеопроката. Нажарив себе попкорна, мы усаживались на кровать и смотрели все — от «Гражданина Кейна» до «Филадельфии».
А иногда, что мне нравилось больше всего, мы уходили на задний двор ее дома и просто разговаривали. Она все время строила планы на будущее, но они постоянно менялись. То ей хотелось стать актрисой, потом она мечтала о карьере художника, а то вдруг ее привлекала работа детского врача. Но главная цель всегда оставалась неизменной — стать богатой, настолько богатой, чтобы обеспечить родителей.
В конце дня мы с Пандорой обычно переходили дорогу и добирались до аэропорта. Там мы могли простоять целый час у проволочного забора, глядя, как взлетают самолеты.
— Как мне хочется туда, — вздыхала она.
Я не любил, когда она так говорила, и гнал прочь мысль, что когда-нибудь она может уехать.
В тот год на Хэллоуин я нарядился пиратом, а Пандора изображала Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани». Она приехала ко мне на велосипеде, и мы обошли всех соседей с традиционным предложением — откупиться угощением, чтобы избежать мелких пакостей с нашей стороны. Все это закончилось часам к восьми, когда на улице совсем стемнело. Я не отпустил Пандору домой одну, и мы смылись потихоньку, пока мама не видела.
До этого я никогда не был в Дрим-хоумс настолько поздно, и там действительно оказалось жутковато. Несмотря на тишину, меня не покидало чувство, что в любой момент может случиться что-то плохое.
Когда мы свернули к дому Пандоры, то увидели, что над ним поиздевались вовсю. Все кусты забросаны полосами туалетной бумаги, на крыльце навалены кучи мусора, забор размалеван краской из аэрозольных баллончиков.
При виде этого кошмара Пандора застыла. В свете уличных фонарей я увидел, что лицо ее побелело.
— Ненавижу это место, — прошептала она. Голос ее звучал жестко, как у взрослой. — Не останусь здесь ни за что.
Я не знал, как ее утешить. Пандора заплакала, и я обнял ее и держал так, пока она не успокоилась.
На следующий день, в субботу, я приехал к ним рано утром и до вечера помогал Пандоре с матерью приводить дом в порядок.
В ноябре я познакомился с дядей Пандоры, который присылал ей плакаты и видеокассеты. Он приехал из Лос-Анджелеса на День благодарения, и Пандора пригласила меня на чай.
Надо сказать, дядя Джин не произвел на меня особого впечатления. Выглядел он как типичный агент — патлатый, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубашке. Говорил он только о шоу-бизнесе и раскрученных им актерах и актрисах. Я о них даже не слышал, для меня все это был пустой звук, зато Пандора и ее отец старались не пропустить ни слова.
Когда я собирался домой, дядя Джин пожал мне руку:
— Рад был познакомиться с тобой, Гари. Если надумаешь попробоваться, позвони мне. Есть в тебе что-то от Тома Сойера. Может, я смогу для тебя что-нибудь подыскать.
Мне было неловко, но Пандора прямо задрожала от восторга.
Утром она позвонила и сообщила, что дядя пригласил ее в Лос-Анджелес на выходные. Она была вне себя от радости и говорила только о том, куда он ее повезет и что они будут там делать.
— А я-то думал, мы пойдем в поход в воскресенье, — напомнил я.
Пандора осеклась и замолчала. После долгой паузы я собрался с духом и сказал ей, что она, конечно, должна поехать, если там будет так здорово.
Все выходные я с ужасом ждал, что она позвонит и скажет, что навсегда останется в Лос-Анджелесе. Но в воскресенье днем она вернулась, и я тут же помчался к ней.
Она взахлеб рассказывала, как все было классно:
— Мы ездили в голливудский Музей восковых фигур, и на сельскую ярмарку, и на смоляные ямы Ла Бреа[2], а когда дядя Джин привез меня в свой офис, я встретила там знаменитого агента, который работает на верхнем этаже.
Судя по всему, я выглядел настолько жалко, что Пандора сменила тему.
— Чуть не забыла, — она улыбнулась, — я тебе кое-что привезла.
И протянула мне маленького пластмассового «Оскара» с прикрепленной на основании табличкой с надписью «Лучший друг на свете».
— Он не настоящий, его в Китае сделали, — сказала она.
Мне было все равно, где его сделали. Это был самый прекрасный подарок в моей жизни.
Шестого декабря день рождения моего отца. Он умер, когда мне исполнилось восемь лет, но мы с мамой и Джанин все еще отмечали этот день с тортом и подарками друг другу. Как-то вечером, стоя около ограды аэропорта, я рассказал об этом Пандоре. Я боялся, что она сочтет это чудачеством, но ей ужасно понравилось.
— Какой он был, твой отец? — спросила она. Мне не хотелось пускаться в воспоминания — я до сих пор очень скучал по нему. Но кое-что рассказал. Рассказал, как он любил ходить в походы, как здорово пел.
Внезапно я замолчал, почувствовав, что сейчас разревусь.
Пандора взяла меня за руку, и больше мы о нем не говорили. А в день рождения отца Пандора забежала ко мне и сунула в руку маленький сверток.
— Ты знаешь, в честь кого это.
В первый день рождественских каникул для пятого и шестого классов устроили специальное собрание. К нам приехал профессиональный художник, иллюстратор детских книг. Но вместо того чтобы читать лекцию, он обошел весь зал и вручил каждому лист бумаги, прикрепленный к дощечке, и карандаш.
— Нарисуйте что-нибудь с натуры. Единственный способ узнать, что такое искусство, это заниматься им. — Он оглядел сидящих детей и указал на Пандору: — А ты послужишь нам моделью.
Художник спустился по ступенькам, подошел к Пандоре и, как взрослой, предложил ей руку. Потом отвел ее на сцену и усадил на стул. По лицам остальных девчонок я понял, как они ей завидовали.
За следующие двадцать минут мы должны были нарисовать портрет Пандоры. Девчонка слева от меня нарисовала карикатуру с палочками вместо рук и ног, а та, что сидела справа, изобразила какое-то чешуйчатое чудовище с торчащими зубами.
Я не нарисовал ничего. Я просто смотрел на нее, такую красивую и спокойную на этом стуле, с высоко поднятой головой и волосами, спадающими на плечи. Весь лист я исписал ее именем, каждый раз придумывая новый шрифт. Пандора Браун. Пандора Браун. Пандора Браун.
Когда все закончилось, я ждал ее у шкафчиков. Наконец она появилась, держа в руках большой лист бумаги.
— Что это?
— Да ничего особенного.
Но я все равно схватил его. Это оказался набросок, который художник сделал с Пандоры, пока мы рисовали. Портрет был так хорош, что я даже оробел.
— Он правда очень знаменит. Ты могла бы получить за рисунок кучу денег.
Пандора скорчила гримаску, схватила рисунок другой рукой, и я понял, что она готова разорвать его пополам.
— Не надо, — попросил я.
Она остановилась и протянула мне лист:
— Хочешь?
— Давай, — пожал плечами я.
Я никогда ничего так не хотел.
Я был нормальным двенадцатилетним мальчишкой и, конечно, часто предавался сладостным мечтам о Пандоре. Я представлял себе, как держу ее за руку, целую, но в жизни никогда не пытался сделать ничего подобного. Пандора всегда насмехалась над нашими парочками, и я решил, что лучше не пробовать, чтобы ее не обидеть. Важнее всего наша дружба, остальное подождет. Однако при этом я оказался ревнивым, как Отелло.
В апреле к нам в школу перевели нового мальчика, Джейсона Мосса. Я видел, что он здорово запал на Пандору, но не мог понять, как она к нему относится. Когда я заговаривал об этом, она только смеялась. Но в этом смехе явно чувствовалось желание подразнить меня, а это могло означать что угодно. Я просто сходил с ума.
Однажды утром Пандора сказала мне, что потеряла свой любимый шнурок для ключей, который сплела для нее Стеф. В тот же день, проходя мимо шкафчика Джейсона, я увидел шнурок у него на полке.
— Откуда это у тебя? — грозно спросил я.
— Не твое дело.
Мы бросились с кулаками друг на друга тут же, около шкафчиков, под одобрительные крики столпившихся вокруг ребят. Весь этот шум и гам привлек внимание миссис Макклеллан, которая немедленно помчалась за директором. Через несколько минут появился мистер Биб и собственноручно растащил нас в стороны. В тот день меня впервые в жизни оставили в наказание в школе после уроков.
Я сидел в учительской с пузырем льда на заплывающем глазу и утешался тем, что вышел из этой драки непобежденным.
Дверь кабинета открылась. Я ожидал, что сейчас войдет мистер Биб с сообщением о моем исключении из школы, но это оказалась Пандора. Она была не на шутку испугана.
— Зачем ты это сделал, Гари? — Она взяла меня за руку. — Прости, что я тебя дразнила.
В июне мы закончили шестой класс и собрались отпраздновать это событие у Сьюзен Чалмерс. Я боялся, что Пандора не появится, но она пришла, и мы здорово провели день, купаясь и играя в пинг-понг. После ужина все собрались в комнате Сьюзен, смотреть «Психоз» Хичкока. Мы с Пандорой видели этот фильм буквально на днях, поэтому остались в кабинете. У Сьюзен был планшет для спиритических сеансов, и мы попробовали его покрутить. Сначала ничего не получалось, но в конце концов стрелка задвигалась. Правда, на все мои вопросы ни одного внятного ответа я не получил.
А потом Пандора спросила: «За кого я выйду замуж?» Стрелка двинулась к букве Д. Я решил поначалу, что это окажется Джонатан Тейлор Томас, от которого Пандора была без ума, а поскольку я вовсе не хотел, чтобы она выходила за него замуж, то начал толкать стрелку к букве Г. Следующей моей целью была, естественно, буква А, но тут стрелка замерла как вкопанная. Я понял, что это Пандора не давала ей вывести мое имя. Мы продолжали толкать стрелку каждый в свою сторону, и в конце концов она отвалилась и полетела на пол. Мы расхохотались и больше об этом не заговаривали.
Почти все лето мы провели вместе, предаваясь любимым занятиям — походам, катанию на скейтборде, киносеансам в комнате Пандоры, и не успели оглянуться, как пришел сентябрь, а с ним седьмой класс.
Мы оказались в разных школах, но поначалу я не придал этому значения, считая, что все останется по-прежнему. Первые несколько месяцев так и было, мы встречались так же часто. Я приезжал к ней на велосипеде при любой возможности, мы смотрели кино или отправлялись в поход и, конечно, наблюдали сквозь проволочный забор в аэропорту, как взлетают самолеты.
А потом я стал замечать, что что-то изменилось. У нас с Пандорой теперь были разные занятия, разные учителя, разные темы для шуток. Я организовал команду по плаванию, и тренировки стали отнимать у меня почти все дневное время. Пандора, в свою очередь, записалась в школьный драмкружок. У нас просто не оставалось времени друг на друга. И даже когда мы встречались, выяснялось, что нам почти не о чем говорить. Пандора начала как-то странно робеть в моем присутствии, и я от этого чувствовал себя неловко. Мне было грустно видеть, что наша дружба распадается, но я ничего не мог придумать. Я все еще мечтал о поцелуях, но сейчас это стало совсем невозможно, я так и не набрался смелости.
А потом, где-то в январе, Андреа Крамер, первая красотка нашего класса, пригласила меня в кино и ясно дала понять, что поцелуи только приветствуются. Этим мы и занимались весь сеанс, забравшись на последний ряд.
После этого я стал меньше думать о Пандоре. Мы не виделись неделями, потом недели превратились в месяцы.
Девятый класс я начал в средней школе Палм-Спрингс. Пандора тоже перешла в эту школу, но к тому времени мы давно перестали встречаться. Наши пути разошлись окончательно. Я стал одним из лучших учеников и председателем компьютерного клуба, а чтобы меня не держали за ботаника, стал играть в баскетбол в одной из школьных команд.
Пандора же училась так себе, и оценки у нее были не блестящие. Иногда мы сталкивались где-нибудь в школе, махали друг другу рукой, говорили «привет» и разбегались по своим делам.
Мне уже не верилось, что когда-то мы были неразлучными друзьями.
И вот осенью, когда мы заканчивали последний класс, в школе устроили традиционный выпускной бал.
Сейчас я понимаю, что это были обычные школьные танцы, но на душе у меня было тогда тоскливо оттого, что это мой последний год в школе и наш последний бал. Все вроде бы веселились от души, моя подружка Алисия, как всегда, оказалась в центре внимания, и лишь один я думал о том, как изменится наша жизнь в ближайшие годы.
Я подошел к столу с напитками и обнаружил, что кто-то подлил в пунш спиртного. Я равнодушен к алкоголю, но в этот раз выпил пару стаканов. А может, и больше.
И тут я увидел Пандору, танцующую с моим приятелем Биллом Хиггинсом. Я не знал, что они знакомы и что она пришла на бал с ним. Видеть их вдвоем почему-то было неприятно.
Когда танец кончился, Билл отошел к приятелям обсудить дела футбольной команды, и Пандора осталась одна.
Я решился к ней подойти. В свободном темно-зеленом платье и с распущенными волосами она походила на русалку.
— Я не знал, что ты придешь, — сказал я.
— Не стоило мне приходить.
Мы вышли на террасу, под усеянное звездами небо.
— Как вообще дела?
— Нормально.
— Ты что-нибудь решила про колледж?
— Я подала заявление на стипендию в пару институтов на Западе, — она пожала плечами. — Но вряд ли что-нибудь получу. У меня не слишком хорошие отметки. Наверное, все закончится местным колледжем.
— Это хорошее место. Я тоже туда иду.
Никакой радости это сообщение не вызвало.
Я спросил про ее родителей.
— У них все хорошо. Мама все еще работает у Дэнни.
Я сказал, что иногда ее там встречаю.
— А как отец? Все так же здорово играет в парчизи?
— Конечно. А как твои?
Я рассказал ей, что Джанин вышла замуж и переехала в Даллас.
— А мама работает в благотворительном сэконд-хенде несколько дней в неделю. Но это ей дорого стоит. Покупатели выпрашивают у нее скидки, а потом ей приходится доплачивать разницу из своего кармана.
Пандора рассмеялась.
И в этот момент она вдруг словно стала прежней, той одиннадцатилетней девчонкой, медленно бредущей по школьному двору в первый день шестого класса. И когда я смотрел на нее, заливающуюся смехом под яркими звездами, в этом зеленом русалочьем платье, все, что было когда-то в моей душе, вспыхнуло снова, и не осталось места сомнениям. Я схватил ее за плечи и стал целовать, целовать, целовать.
Потом она откинулась назад и удивленно уставилась на меня:
— Прошло столько лет!
Я сделал вид, что всему виной пунш.
Весь оставшийся год я старался держаться подальше от Пандоры. В апреле из колледжей прислали данные о поступивших, и в школе вывесили списки с распределением учеников. Пандора оказалась права — как и я, она попала в местный колледж. Мне было жаль ее, она ведь так хотела уехать из Палм-Спрингс.
Учеба в колледже почти не оставляла мне свободного времени. Я решил заниматься компьютерными технологиями в сфере бизнеса и проводил целые дни в компьютерной лаборатории. А по выходным подрабатывал в парфюмерном магазине и копил деньги на «Ямаху».
Моя личная жизнь тоже была достаточно насыщенной. У меня появилось много друзей, и я встречался с девушкой, с которой познакомился на лекциях по политологии.
На первом курсе я иногда видел Пандору в аудитории или в кафетерии, и тогда мы перекидывались парой слов. Она выбрала журналистику и после окончания колледжа собиралась стать ведущей теленовостей. Я подумал, что в чем-то подобном она проявит себя наилучшим образом, и одобрил ее решение.
Однако на втором курсе я совсем потерял ее из виду, пока однажды в апреле мы не столкнулись у входа в магазин.
— Сто лет тебя не видел, — сказал я. — Как жизнь?
Пандора опустила глаза:
— Вообще-то я ушла из колледжа. Отец болен. У него рак костей. Я решила, что мне нужно пойти работать.
Я очень расстроился, что она бросила учебу, но не мне указывать ей, как жить.
— Мне так жаль. Передай ему мои лучшие пожелания.
Она обещала передать.
Прошло еще два года, прежде чем мы встретились снова.
Как-то в субботу, примерно за месяц до окончания колледжа, мне позвонил Том и спросил, не хочу ли я погонять с ним по бездорожью. Мне не терпелось испытать свое новое сокровище, «Ямаху-ОТ 250», и я с радостью ухватился за подвернувшуюся возможность. Мы выехали на скоростное шоссе, с которого я свернул прямо в дюны. На полпути к вершине я услышал странный визг мотора, и тут же земля ушла у меня из-под колес. Последнее, что помню, — как провалился в кромешную темноту.
Когда я очнулся, то увидел рядом Тома. Ситуация, казалось, глупее не придумаешь. Никаких ран, если не считать задетой колесом мотоцикла щеки, зато руки и грудь ободраны до мяса, а от прилипшего к ним серого песка я стал похож на ящерицу.
Когда мы добрались до пункта «Скорой помощи», я уже ничего не соображал от боли, перед глазами все плыло. Том поддерживал меня, как я ни старался убедить его, что могу идти и сам.
Мы доковыляли до регистратуры, и сидевшая там девушка посмотрела на нас. Пандора. При виде меня она побледнела, дыхание у нее перехватило. К тому времени я полностью утратил чувство реальности, и явление Пандоры меня совсем не удивило. Я попытался сострить, но отключился на полуслове.
На следующий день Пандора пришла меня проведать и пригласила заходить в гости, когда поправлюсь. Неделю спустя я вновь оказался у нее дома. Все был, как раньше. Ее мать кормила нас пирожными и по-прежнему была неистощима на шутки.
Как и прежде, мы играли с ее отцом в парчизи, а Пандора порхала вокруг, будто прелестная златоперая птичка.
После игры мы отправились к ней в комнату и поставили на видео последний фильм, который прислал дядя Джин. Но я все смотрел на Пандору. Где-то на середине фильма я обнял ее за плечи и начал целовать.
Думаю, все, что случилось потом, не могло не случиться.
Тот наш первый раз с Пандорой был полон очарования и нежности. Я помню, как естественны для меня были наши ласки, какими неожиданно знакомыми мне показались движения ее тела, прохлада ее кожи, золото волос, словно все это давным-давно стало частью меня.
А потом она лежала в постели, свернувшись, как дитя, и волосы волнами покрывали ее перламутровое лицо. Я не мог отвести от нее взгляд и мысленно повторял:
«Я всегда любил тебя».
Но не сумел произнести это вслух.
Мы встречались почти год, и это было прекрасное время. Мне казалось, что я вернулся в самые счастливые дни моего детства.
Пандора не утратила дара делать из всего что-то необыкновенное, а я, если б мог, просто остановил бы время навсегда.
При этом с ней не всегда было просто. У нее случались приступы дурного настроения, но я не обращал на это внимания и считал, что мне безмерно повезло, раз она со мной. Когда мы гуляли или смотрели кино, я мог, не отрываясь, смотреть на нее и пытаться понять, как случилось, что после стольких лет Пандора наконец стала моей.
После окончания колледжа я решил основать собственное дело и занялся созданием компьютерных сетей для небольших местных компаний. Мне удалось сразу заполучить несколько клиентов, и я мечтал, что когда-нибудь вся округа будет пользоваться моими услугами.
Когда отцу Пандоры стало немного лучше, я думал, она вернется в колледж и закончит учебу. Но она сказала, что переросла школу. Однако работа в больнице тоже не приносила ей особой радости, и мне казалось, что все-таки лучше получить диплом.
К тому времени каждый из нас обзавелся собственным жильем, но месяцев через десять после того, как мы стали любовниками, Пандора вернулась домой. Ее отцу опять стало хуже, и она решила пожить дома, чтобы помочь матери ухаживать за ним.
И вот тогда все у нас начало разваливаться.
Я чувствовал, что Пандора постепенно отдаляется от меня.
И не понимал, что происходит. Она просто не хотела больше быть со мной. Отменяла свидания, перестала приходить ко мне. Она стала рассеянной и беспокойной, и мы все реже оказывались в постели.
Ее отец был очень плох, и мне не хотелось принуждать ее, создавать ей лишние проблемы, но меня беспокоило будущее и наши дальнейшие отношения. Говорить с ней об этом я боялся из страха услышать то, что она могла мне сказать.
Я слишком ее любил и не хотел ничего слышать.
Три часа утра — пора бросить попытки заснуть. Сегодня у двери офиса меня поджидали два репортера. Они шли за мной до самой машины, повторяя имена Троя и Джона Брэдшоу.
Я все время пытаюсь представить, что у меня есть волшебная кнопка. Стоит ее нажать, и я в безопасности, я в прошлом. Не знаю, почему меня так тянет туда — ведь там все и началось. И не настолько я обезумела, чтобы верить, будто в прошлом можно что-то изменить — но там не так страшно.
Когда же, в какой момент это началось? Наверное, в тот Новый год. Да, я даже сейчас помню свои чувства в тот день. Я проснулась и подумала: в этом году все будет по-другому.
Я долго лежала тогда в постели. За окном сгущался туман, и в этом было что-то странное и таинственное. В Палм-Спрингс так редко случается туман, что это казалось неким предзнаменованием.
Я встала с постели и отправилась на кухню, приготовить родителям завтрак. Поджарила французские тосты и отнесла им в спальню.
— С Новым годом, Энди-Пэнди[3], — отец поцеловал меня. Кожа его была горячей и напоминала пересохший пергамент. — Пусть этот год станет для тебя самым счастливым.
Я, словно эхо, произнесла те же пожелания, но сердце мое сжалось. Выглядел он — в чем только душа держится. Таким я видела его теперь каждое утро — с растрепанными после сна седыми волосами.
Я включила телевизор и переключилась на Парад роз. В Лос-Анджелесе моросил дождь, и промокшие ведущие выглядели уныло.
— Может, мы увидим Джина, — сказал отец, — он говорил мне, что собирается пойти на парад.
Я сильно сомневалась, что можно увидеть дядю Джина среди сотен тысяч зрителей, но для папы, который все пытался разыскать его, эти два часа были сплошным удовольствием.
Однако, когда парад закончился, на него напала тоска. Он все похлопывал меня по руке и вздыхал:
— Вот еще один год прошел. Как быстро мчится время, не успеешь оглянуться, как всему конец. Я бы хотел быть лучшим отцом для тебя, Энди-Пэнди.
Я не знала, как его утешить. Я напомнила ему, как славно мы иногда проводили время, как ездили на пикник, как играли в «Кути»[4], мастерили индейскую деревню, которую я выбрала для школьного проекта. Все это вызвало у него улыбку, зато мне самой стало невыносимо грустно. Это воспоминания пятнадцати-, а то и двадцатилетней давности, и на смену им не пришло ничего. У меня возник образ мотылька, распластанного на стене, — как он медленно умирает, потом засыхает и, наконец, падает вниз и обращается в прах.
Весь день отец дремал, а я бродила по дому. Когда мама вернулась с работы, я решила куда-нибудь выбраться.
Для поднятия духа я поехала полюбоваться на самые красивые дома, которые только можно отыскать у нас в округе.
На Андреас-хиллз уже вывесили объявления о сдаче внаем. А перед большим домом в испанском стиле на Стоунхендж-драйв даже висело объявление о продаже. Я остановилась напротив и вышла из машины.
Перед домом стояла женщина, оказавшаяся агентом по недвижимости. По счастью, я с ней раньше не встречалась. Нельзя часто появляться в одних и тех же местах, чтобы не вызвать подозрений, и я старалась быть крайне осторожной.
Женщина улыбнулась мне, и я поднялась по ступенькам.
— С Новым годом, — сказала она, — вы подыскиваете дом?
— Да, — ответила я, — но так трудно найти что-нибудь подходящее. Я просто в растерянности.
— Может, этот понравится?
Она протянула мне проспект и разрешила осмотреть дом.
Я полчаса бродила по комнатам, представляя, как бы все здесь устроила, если б дом был моим. Когда я наконец спустилась по ступенькам, агент поджидала меня внизу:
— Ну как, повезло на этот раз?
— Это, возможно, подойдет, — небрежным то ном произнесла я. — Я обязательно вернусь и посмотрю еще раз. А потом, наверное, покажу его моему жениху и управляющему.
— Я вас прекрасно понимаю, — ответила она с улыбкой.
И было в этой улыбке нечто такое, что мне подумалось, будто все это время она видела меня насквозь.
Остаток дня я провела, собирая то, что назвала своей Доской Сокровищ. Я как-то прочла в книге по самосовершенствованию, что наше подсознание реагирует на изображения, и если собирать фотографии того, о чем ты мечтаешь, то они помогут получить все это в реальной жизни. Я дала себе слово, что с нового года начну делать что-нибудь новое, и прежде всего сделаю эту Доску. Я обложилась журналами и стала вырезать из них все, что мне нравилось, — роскошный «БМВ», старинное кольцо с сапфиром, загородное шале в Швейцарии. Потом наклеила все вырезки на доску для плакатов.
Когда Доска Сокровищ была готова, я прислонила ее к стене напротив кровати. Мой взгляд скользил по фотографиям — изящный дом в колониальном стиле, спящий младенец, лыжный курорт в Уистлере. Слишком сильное испытание — вот так переходить из одной прекрасной мечты в другую.
Ближе к полуночи пришла мама. Меня раздражала ее манера всегда ходить на цыпочках, будто она боялась разбудить отца. Она прекрасно знала, что он не спит. Он уже давно не мог спать больше нескольких минут подряд. Но, просыпаясь, он молчал, чтобы она думала, что он все еще спит. Через стену я слышала все, что происходило в комнате родителей, — как мама раздевается, ложится в кровать, как поворачивается отец. Но все это делалось молча.
Я подумала о том, что в раннем детстве я все время слышала их голоса, сливаясь, они казались мне радостным плеском искрящегося потока, под звук которого так весело и хорошо жить. Но после того как отец покалечился, этот поток начал постепенно мельчать и окончательно иссяк, когда папа заболел раком. Второго января мне надо было выходить на работу. По дороге в больницу я изо всех сил старалась себя воодушевить, говорила себе, что пришел мой год и меня ждут перемены. Я получу повышение, а может, найду работу получше.
Но когда я свернула на Боб-Хоуп-дайв и въехала на стоянку, от оптимизма не осталось и следа. Серое квадратное здание больницы возвышалось надо мной, как волна, готовая обрушиться на меня и раздавить. Я сидела в машине, у меня не было сил пошевелиться. Мне хотелось разрыдаться. Кого я пытаюсь обмануть? Ничего нового в этом году не случится, и ничего хорошего меня не ждет. Ни одна моя мечта не сбудется, ни одно из моих Сокровищ не станет явью. Я останусь в этом городишке навсегда. Работать в отделении «Скорой помощи» этой больницы и когда-нибудь прямо здесь умереть.
Поздно на что-то надеяться. Я уже давно ошиблась везде, где только могла.
В то утро было очень трудно включиться в работу. В одиннадцать доставили пятнадцатилетнего мальчика, пострадавшего в автокатастрофе.
— Мой сын — лучший в классе, — твердила его мать. — Он пойдет учиться в Гарвард, станет врачом. А потом будет работать в больнице, может, в этой самой больнице.
Мне нечего было ей ответить. Я видела, что ничему из этого не суждено сбыться, так оно и оказалось. Он умер к полудню.
В обеденный перерыв сидеть в кафетерии не хотелось. Я взяла бутерброд и вышла на лужайку. День выдался славный, солнечный, но каждый раз, поднимая глаза, я видела больницу. Даже повернувшись к ней спиной, чувствовала на себе ее тень.
Пора было возвращаться на место, хоть я оттягивала этот момент как могла. Мне всегда было страшно идти мимо пациентов к своему столу. Я видела, как они завидовали мне, на лицах читалось: «Почему не она, а я?»
Когда я уже собиралась домой, позвонил Гари. Я прослушала запись только в машине:
— Привет, Пандора, это я. Я хотел спросить, свободна ли ты в пятницу вечером, и если да, то не согласишься ли поужинать со мной в «Черепахе». Перезвони мне.
Он явно нервничал. По дороге домой его взволнованный голос все время звучал у меня в ушах, и с каждым кварталом я все сильнее и сильнее ощущала свою вину. Какая же я дрянь, если Гари приходится чуть ли не извиняться за то, что он приглашает меня в лучший ресторан города.
Я была холодна и невнимательна к нему в последнее время. Я это знала, но ничего не могла с собой поделать. Что-то изменилось в наших отношениях, но что? Думаю, в один прекрасный день я поняла, что не заслуживаю такой любви и никогда не заслуживала. Что не могу ответить ему тем же. В самом начале мне казалось, будто я люблю его и когда-нибудь выйду за него замуж. Но со временем стало ясно, что это невозможно.
Мама и Стеф не могли этого понять, считали меня ненормальной. Гари — само совершенство, он добрый, надежный, верный, никогда не дуется, ни к чему не придирается. И так далее и тому подобное. Он обладает всеми достоинствами, мыслимыми и немыслимыми.
Но в этом-то и дело — меня не интересовал человек «с достоинствами». Мне не нужен список в пятьдесят причин того, за что его следует любить. Я хотела, чтобы это было «просто так».
А с Гари «просто так» не получалось. Возможно, потому, что мы встретились слишком рано и я знала его как свои пять пальцев. С того дня, как мы познакомились, он ни разу не удивил меня. Иногда я думала, как все сложилось бы, встреться мы на десять лет позже, где-нибудь в баре или в кафетерии колледжа. Вдруг все было бы иначе? Может, он показался бы мне привлекательнее? Как-то не верилось.
Я ненавидела себя за такое отношение к Гари, за свое предательство, свою неблагодарность. Но мне так осточертела эта жизнь — без денег, без интереса, без возможности вырваться из этого убогого городишки. Все во мне взывало к переменам. А тут Гари — такой предсказуемый, такой довольный своим мелким бизнесом и мелкими интересами, абсолютно счастливый в этом старом застывшем мире.
Он не виноват, что мне не сиделось на месте, но я знала, что не могу больше скрывать свои чувства. Подъезжая к дому, я решила, что тянуть больше нельзя и нужно прекратить наши отношения раз и навсегда.
Я хотела сделать это в ту самую пятницу, но у меня не хватило духа. Гари был так весел, говоря о своих новых клиентах, перспективной новой фирме, которая поручила ему заниматься всем программным обеспечением. Видя его таким сияющим, полным заслуженной гордости, я струсила. Я говорила себе, что открывать ему правду постепенно, по частям, будет не так жестоко. В некотором роде, я уже начала это делать.
Когда мы вышли из ресторана, Гари обнял меня за талию:
— Пойдем ко мне?
Мы не были вместе уже несколько недель.
— Прости, но я так устала сегодня.
— Ничего, — быстро ответил он. — Может, тебе еще чего-нибудь хочется?
— Вообще-то, да. Если ты не против, мне бы хотелось посмотреть на дома, которые сдают в аренду.
Мы поехали к Андреас-хиллс. Когда мы проезжали мимо испанского дома на Стоунхендж-драйв, я увидела, что объявление о продаже все еще на месте. Ночью дом выглядел еще лучше. Подсвеченный лиловатым светом фонарей, спрятанных под пальмами, он казался соблазнительно волшебным.
Гари остановил машину напротив дома, положил руку мне на плечи и стал перебирать мои волосы.
— Представляю, как мы жили бы здесь, — бормотал он, — я бы работал над программами, ты смотрела какой-нибудь старый фильм. И каждый раз, подняв глаза, ты бы видела, что вот он я, а я бы видел, что вот она — ты.
Я подумала, как бы это было — поднимаешь глаза и каждый раз видишь Гари, и так всю жизнь. Я невольно отшатнулась от него.
Всю дорогу до моего дома мы молчали. Я видела, что Гари обижен. Я ненавидела себя за то, что причиняю ему боль, и ненавидела его — за то, что он так любил меня, а я не могла ответить ему взаимностью.
Тянулся январь, с туманами, работой, чувством вины и крушением всех моих новогодних начинаний.
Как-то в пятницу вечером, когда моросил мелкий дождь, я не выдержала. Надев лучшее платье, сказала маме, чтобы она не ждала меня и ложилась спать, и отправилась в ночной клуб «Бананы».
Стоило мне туда войти, как я тут же пожалела об этом. Слишком громко, слишком шумно, все в клубе оказалось «слишком». Глупо было надеяться, что я найду здесь хоть какое-то спасение.
Я села у стойки бара и заказала выпивку. Допивая второй стакан вина, я почувствовала запах «Драккара» и, обернувшись, увидела стоящего рядом мужчину.
Светловолосый, лет тридцати, в джинсах и выгоревшей хлопчатобумажной рубашке.
— Отлично выглядишь, — сказал он.
Я сказала, что выгляжу так лишь каждое второе воскресенье.
Его звали Дейл, и он принес мне еще один стакан.
Завязался один из этих идиотских кабацких разговоров — хотите, я вам скажу, к какому типу женщин вы относитесь? — и прочая ерунда. Я сразу поняла, что могу заполучить его в любой момент, если захочу, и я действительно хотела. О Гари я старалась не думать.
Загорелая кожа на груди Дейла была похожа на копченый сыр, я все смотрела на нее, и мне хотелось ее лизнуть, чтобы узнать, так ли она нежна на вкус, как выглядит.
Он спросил, кем я работаю. Когда я ответила, он расхохотался:
— Я сразу понял, что где-то тебя видел.
Оказалось, что несколько месяцев назад его привезли в больницу со сломанной рукой и мы даже немного поговорили. Я этого не помнила.
— Ты так здорово заговаривала мне зубы.
— Ничего особенного. Я всем заговариваю.
— Ну, тогда заговори мне зубы сейчас. Тогда мне это показалось очень сексуальным.
Он не отставал от меня, а я тем временем допила третий стакан.
— «После того как медицинский страховщик получит счет за медицинские услуги, смету всех дополнительных расходов пациента направят ему вместе с…» — отбарабанила я привычный текст, но внезапно осеклась. Это было не смешно, нельзя шутить с такими вещами.
Дейл наклонился и поцеловал меня:
— Я же сказал тебе, что это очень сексуально.
Через две минуты мы были на улице. «Ямаха» Дейла стояла у обочины. Забираясь на сиденье, я испытывала странное ощущение. До этого я ездила на мотоцикле только с Гари.
Мы выехали на шоссе на Виста-Чино и покатили в сторону бульвара Санрайз. У меня возникло ужасное предчувствие, что мы едем в Дезерт-Парк, так оно и оказалось.
Дейл поставил мотоцикл на стоянку, и мы пошли к дому. Я старалась не смотреть на покрывавшие стены граффити, на сломанные игрушки и ржавые жестянки под ногами.
В квартире у него было грязно, повсюду валялся какой-то хлам, в раковине полно немытой посуды. Я велела ему сменить простыни на кровати, и мы сразу легли.
Потом он приготовил мне в пластиковой чашке какое-то подобие кофе с сухим молоком, но я даже не прикоснулась к этому вязкому пойлу. Оказалось, что я могу переспать с парнем через час после знакомства, но не в силах пить его ужасный растворимый кофе. Это насмешило меня. Дейл спросил, что здесь смешного, и я сказала:
— Ничего.
Ничего — хороший ответ, я ничего не хотела говорить ему, никогда. Я хотела только одного — оказаться дома.
Я сказала, что мне пора, что утром надо на работу. Он предложил довезти меня до клуба, где осталась моя машина, но я сказала, что проще вызвать такси.
На улице было холодно, на ясном небе сияли большие яркие звезды, и я рвалась и рвалась в это небо, чтобы взглянуть оттуда вниз и увидеть, как мелко и ничтожно все, что здесь произошло.
Утром я проснулась, сгорая от стыда и отвращения. Мерзкая вонь «Драккара» преследовала меня повсюду. Я дважды ходила в душ, но этот запах словно въелся в кожу и волосы. Я то и дело смотрела на себя в зеркало. Видеть лживое, вороватое выражение собственного лица было ужасно.
Вечером я позвонила Стеф. Я не собиралась рассказывать ей о случившемся, но в конце концов не удержалась. Когда я выложила все, наступило долгое молчание.
— Ну, — сказала она наконец, — вопрос в том, стоила ли игра свеч. На сколько он потянул по десятибалльной шкале?
— На двоечку.
Мы расхохотались. Потом зашел разговор о новой работе Стеф в банке, о наших общих друзьях в Барстоу, но я чувствовала, что у нее из головы не идет мой рассказ.
— Пандора, ты не собираешься вернуться в колледж?
— Нет. Ты же знаешь, это не по мне.
— Ну, тогда тебе надо заняться чем-то еще, — она заговорила очень серьезным тоном, — как-то изменить свою жизнь. Если бы ты получила диплом, то нашла бы другую работу. А вот так цеплять от скуки парней в барах — если честно, это меня пугает.
Это пугало и меня.
На следующий день после работы я почему-то свернула с шоссе на дорогу, ведущую к колледжу. Я остановила машину и несколько минут смотрела на студентов, которые носились по дорожкам. Все молодые, полные сил и уверенности.
Потом я вышла из машины и направилась во двор колледжа. Так странно снова оказаться здесь. Я забрела в отдел для желающих продолжить образование. За столом сидела женщина, которая предложила мне несколько проспектов, и хотя я сказала, что ничего еще не решила, она все-таки всучила мне целую пачку.
Возвращаясь к машине, я заглянула в них. Некоторые курсы — психология, антропология, французский и мой бывший основной — журналистика — привлекли мое внимание, и я вдруг подумала, что, если бы я захотела, можно было бы начать все сначала, опять выйти на старт, выбрать новую карьеру.
Но, поразмыслив, решила спуститься на землю. Единственно разумный выбор — остаться в той области, где я оказалась. В колледже можно учиться на вечернем отделении и получить среднее специальное медицинское образование. Поступив туда, я за два года стану дипломированной медсестрой. И если повезет, устроюсь на работу к какому-нибудь врачу, возможно, даже детскому.
Тем же вечером я позвонила Стеф.
— Я решила вернуться в колледж.
Она и не подумала удивиться, хотя бы ради приличия.
Следующим вечером мы с Гари отправились выпить кофе. Я рассказала ему о своих планах, чем вызвала бурный восторг. Я знала, что так и будет, ведь он всегда хотел, чтобы я получила диплом. Он схватил меня в объятия и попытался поцеловать, но я не позволила.
— И вот еще что, — глубоко вдохнув, начала я, — в моей жизни изменится кое-что еще.
Он продолжал радостно улыбаться, и я была не в силах смотреть ему в глаза. Не давая себе передышки, я поспешно договорила:
— Занятия будут отнимать у меня очень много времени, и мы не сможем часто видеться.
Ну вот, теперь все сказано.
Гари молчал. Он больше не улыбался. Потом кивнул:
— Понятно.
Чувство вины не помешало мне испытать неимоверное облегчение. Наконец-то я разобралась с этим. Первый шаг сделан.
С февраля начались занятия. На первый урок я пришла в джинсах и майке и чувствовала себя неловко в этом подростковом обличье. По дороге в класс я все надеялась почувствовать что-то новое, прилив сил, азарт, но не было ничего, кроме привычного ощущения тоски и усталости, которое всегда охватывало меня в школе.
Все, что говорил преподаватель, звучало для меня тупым назойливым жужжанием, и возвращение в колледж уже не казалось мне простым и ясным решением моих проблем. Сидевшие вокруг меня мужчины и женщины что-то деловито записывали, с серьезным видом задавали вопросы. А я смотрела на часы и мечтала, чтобы все поскорее закончилось.
Приближался День святого Валентина, и я ломала голову над тем, чтобы выбрать для Гари подходящую открытку — что-нибудь веселое, дружеское, но без романтики. Наконец я нашла, что искала, и послала открытку по почте. На следующий день, вернувшись домой, я обнаружила около двери букет из двенадцати роз.
Я позвонила Гари и поблагодарила его, и он предложил мне поужинать с ним в тот же вечер.
— Мы так давно не виделись, — печально добавил он.
Я извинилась и сказала, что мне нужно к завтрашнему дню сделать письменную работу.
Второго марта была тридцатая годовщина свадьбы родителей. За завтраком папа сказал, что поведет маму на ланч в «Калифорнийскую пиццерию».
— Как в старые добрые времена, — улыбнулся он.
Я вспомнила, как раньше они вдвоем ходили отмечать свои «даты». Мама надевала новое платье, отец облачался в костюм, повязывал галстук, каждый раз пристегивая к нему зажим в виде крохотного корабельного штурвала.
Я помогла отцу одеться, он даже сам завязал галстук, но к концу сборов настолько ослаб, что так и не смог никуда пойти. По правде говоря, мама и не надеялась, что он сможет.
Весь день я готовила особый праздничный ужин — жаркое из телятины, жареный перец, шоколадный торт. К нам собирался приехать дядя Джин, и папа только о нем и говорил.
— У нас есть его любимое вино? — беспокоился он, оглядывая стол.
— Есть, я специально ездила в винный магазин сегодня днем.
— Я рад буду повидаться с ним, жаль, что Мэрилин не сможет приехать.
На эту тему я вообще не хотела говорить. Никто из нас не был ни разочарован, ни удивлен, когда тетя Мэрилин не приняла приглашение.
— Джин сказал мне по телефону, что у него новый клиент, — не унимался отец. — Вот сегодня все и узнаем.
Я усадила его в кресло, и он прилип к окну, чтобы не пропустить момент появления машины брата. Я была в прекрасном настроении и много ждала от этого вечера.
Но все вышло ужасно. Дядя Джин был как-то странно напряжен и, едва войдя в дом, набросился на выпивку. Дело кончилось тем, что, когда мы с мамой подали ужин, он едва сумел добраться до стола. В разгар трапезы он вдруг раскричался на отца.
— Ты прожил жизнь впустую! И сам это прекрасно знаешь. Даже когда ты был здоров, от тебя никогда никому не было толку. Я говорю это для твоей же пользы. Сделай же что-нибудь, сколько можно так прозябать!
Отец пытался отшучиваться, но я видела, что каждое слово смертельно ранит его.
После ужина я отвела дядю в сторону.
— Как ты мог, что на тебя нашло?
— Прости, Пандора, — замотал он головой, — я не знаю… Просто, когда мы были детьми, я так восхищался Фрэнком, для меня лучше его никого не было. И видеть, как он сидит в этом гребаном кресле и ничего не делает, палец о палец не ударит, — от этого рехнуться можно.
Что я могла сказать? Я все прекрасно понимала, но никогда бы в этом не призналась ни дяде, ни кому-либо другому. Ничего нового он мне не сказал. Я и так это знала.
Нам надо было проветриться, и мы дошли до аэропорта. Стоя у забора, мы смотрели, как взлетел самолет, за ним другой.
— Чем ты сейчас занимаешься? — спросил дядя.
Я начала рассказывать про колледж, но он прервал меня на полуслове:
— Тебе нужно ехать в Лос-Анджелес.
Его слова пронзили меня, словно молния.
— С удовольствием поеду. Когда-нибудь.
— А почему не сейчас?
— Ну, во-первых, из-за папы. А потом, я вообще не уверена, что Лос-Анджелес мне подходит.
Он расхохотался и раскинул руки в стороны. Этот жест, казалось, вместил в себя все — наш дом, эту улицу, мою работу, весь Палм-Спрингс и даже того парня из «Бананов».
— А это что, подходит?
Ответить мне было нечего. Он вздохнул и опустил руки.
— Я люблю тебя, девочка.
Мы вернулись домой. Дядя был паинькой. Он поцеловал маме руку и извинился за свое хамство. Потом подошел к отцу и потряс его за плечо:
— Фрэнк, ты всегда меня доводишь до бешенства, но ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете.
Они пожали друг другу руки. В крепкой, загорелой ладони дяди Джима бледная рука отца казалась вылепленной из пластилина.
После отъезда дяди я вышла на улицу, села на порог и долго смотрела на звезды.
Все у меня хорошо. Так хорошо, что даже страшно.
Он звонит, когда мы обедаем. Я слышу звонок и знаю, что это он. Сколько раз просила его не звонить мне к матери, но он никогда меня не слушает. Я встаю, быстро иду на кухню. Оказывается, ему приспичило. Он хочет свою крошку прямо сейчас.
Мать кричит из-за стола:
— Лори, кто это?
— Подруга. Она попала в аварию. Звонит с шоссе 405. Просит приехать.
Думаете, она посочувствует? Как же, дождешься от нее. Кто угодно, только не моя мамаша.
— Скажи ей, что это бестактность. Скажи, что ты обедаешь.
Я говорю в трубку:
— Встретимся в офисе через час.
Потом иду в свою комнату и выбираю одежду. Синее трикотажное платье будет в самый раз — снимается в один момент. К нему — новые туфли на каблуках. Но здесь ничего надевать нельзя, не то она что-нибудь заподозрит. Прячу платье и туфли в большую сумку.
От ее взгляда ничего не утаишь:
— Зачем тебе сумка?
— Может, ее заберут в больницу. Я подумала, что надо взять для нее кое-что.
Кажется, проглотила.
Гоню по бульвару Санта-Моника. Там слоняются парни-проститутки, некоторые из них просто красавчики. Двое этих козлов пытаются увязаться за моей машиной. Сворачиваю на бульвар Сансет.
У варьете «Комеди клаб» толпится народ. Мне так хочется туда сходить, я сколько раз говорила об этом Джину. Он обязан меня туда сводить. Не развалится. Мы вообще никуда не ходим, только трахаемся в кабинете, и все. Сдохнуть можно.
Загоняю машину на заднюю стоянку. Быстро переодеваюсь прямо за рулем. Иду к зданию, открываю дверь своим ключом, вхожу внутрь. Ненавижу ходить сюда ночью — просто мороз по коже дерет от всех этих плакатов на стенах. Афиши старых фильмов, с которых тебе в спину таращатся бывшие кинозвезды.
Джин уже в кабинете, поджидает меня, рубашка расстегнута. Я и войти-то не успеваю, как он начинает стаскивать с меня платье.
— Может, поздороваешься для начала?
— Поздороваюсь. Так сейчас поздороваюсь, что не скоро забудешь.
Я интересуюсь здоровьем его супруги. Это малость его охладит. Терпеть не могу, когда меня вот так хватают, не сказав ни слова.
Прием срабатывает. Он на секунду ослабляет хватку, но только на секунду. Платье уже болтается где-то у щиколоток. Ну и дура эта Мэрилин, как она может верить такой скотине?
— В чем дело? — спрашивает он.
Да ни в чем. Какое мне дело до Мэрилин? У нее есть все, чего душа пожелает: дом на Голливуд-Хиллз, «Вольво». Ну вот, вцепился мне в сиськи. А у меня что есть? Да ничего нет.
Взгромоздился наконец. Хрюкает при каждом толчке. Я знай себе дрожу и постанываю — он это любит. Кончается все довольно быстро.
Мы лежим на ковре, он явно горд собой. Поди, считает себя классным жеребцом.
Я встаю, иду к стеллажу с книгами. Смотрю на фотографию Мэрилин. Прическа что надо, на шее громадные жемчуга. Чертов лицемер! Трахает меня при первой возможности, а при этом фотография жены — на самом видном месте. Я прижимаю палец к серебряной рамке, на ней остается след. Это моя скромная традиция, она мне очень нравится. От этого рамка тускнеет, как будто к ней прикладывается вампир.
Джин вдруг издает странный звук. Как будто ему не хватает воздуха. И лицо побагровело. Мне вовсе ни к чему, чтобы его хватил удар прямо здесь. Только полиции не хватало.
— Тебе плохо?
— Ну что ты, — он продолжает строить из себя крутого мачо. — Сейчас все пройдет. Спасибо, что беспокоишься.
Беспокоюсь, как же. Размечтался.
Он вытягивается на ковре. Ему хочется еще немного полежать со мной. Я не против. Люблю смотреть на свое тело, оно само совершенство. Особенно рядом с Джином, похожим на старого кита, облепленного моллюсками. Глаза бы не глядели.
— Ты что-нибудь решил?
Объяснять ничего не надо. Он прекрасно понимает, о чем я говорю.
Я не витаю в облаках. Не рассчитываю, что он бросит жену. Не жду от него хорошенькой квартирки. Даже машину не прошу. Я хочу только то, что заслужила.
— Конечно. В сентябре. Скажем, в сентябре. Тогда объявлю все официально.
Я готова прыгать, вопить во все горло. Я впервые добилась от него какой-то определенной даты. Я стану партнером в сентябре! «Агентство Джина Брауна и Лори Макс».
«Агентство Макс и Браун».
Что ж, за такое поведение он заслуживает еще немного ласки. Я переворачиваю его на спину. В этот раз дело ограничивается хрюканьем. По мне, так и слава богу.
Теперь бы дождаться встречи с Троем, сообщить ему эту новость.
Еду домой. Сентябрь, в сентябре моя жизнь изменится. Сколько я ждала этого, и вот-вот оно случится. Я повторяю, словно пробуя эти слова на вкус, на звук: «Я партнер в агентстве Джина Брауна».
Представляю, как мамаша начнет хвастаться направо и налево «своей дочерью-партнером». Но зато наконец перестанет причитать, что из меня никогда ничего не выйдет и что я помру в канаве. А может, и не перестанет. Не знаю, какого рожна ей надо, но, что бы я ни делала, она всегда недовольна. И с какой стати ей быть довольной сейчас? Всю жизнь я только и слышу: что с тобой происходит, почему ты такая ленивая, почему такая необщительная, почему у тебя такие плохие отметки, почему не поступаешь в колледж, почему не выходишь замуж, не рожаешь мне внуков? И вся эта фигня изо дня в день.
И все кончится «моей дочерью-партнером». Знаете что? Я ей вообще ничего не скажу. Обойдется.
Возвращаюсь домой к часу ночи. Она еще не спит. Тащится следом ко мне в комнату и снова заводит свою хренотень.
— Почему так долго? Мне нужно было принять ванну. Я не могла достать лекарство. Ты совершенно бесчувственная.
— Оставь меня в покое. Моя подруга только что умерла в больнице.
На этот раз она заткнулась.
Только и делает, что жалуется: «У меня рука болит, у меня под гипсом чешется». Я от этого просто на стенку лезу. Можно подумать, до нее рук никто не ломал. Иногда мне вообще кажется, что она сделала это нарочно. Поскользнулась на ступеньках, чтобы на нее обратили внимание. От нее всего можно ожидать.
Жду не дождусь, когда наконец смогу вернуться к себе.
— Ты обещала пожить со мной, пока я в гипсе.
Я сегодня позвонила врачу и попросила его снять чертов гипс. Он сказал, что придется подождать еще неделю.
Сегодня третья годовщина нашей встречи с Троем. Стоит мне вспомнить, как это было, голова идет кругом. В тот вечер я отправилась в «Чипс» одна. Выпила там стаканчик, потом огляделась. И увидела его в дверях. Черноглазый, черноволосый. Я мгновенно поняла, что между нами произойдет.
Он подошел не сразу, заставил подождать. Попросил мой телефон. Я думала, он будет тянуть время, но он позвонил на следующий день. Ему тоже не терпелось.
На первом свидании мы решили поехать в отель «Пьер», но не смогли даже выйти за порог квартиры. Просто остались дома и трахались до потери сознания.
Не могу дождаться вечера. Специально съездила в магазин «Фредерик», Трою нравится, когда я надеваю белье этой фирмы. Купила себе алый шелковый комбидресс с огромным вырезом. Потом заехала в «Бумажный мир», где нашла чудный набор оригами на тропические темы. Сложила две фигурки — мою и Троя, — лежащие голышом в гамаке под пальмами.
Мы должны встретиться в восемь. Трой пригласил меня в ресторан «Пастис». Пока я собираюсь, мать снова начинает нудить: какая же я нечуткая, кто ей подаст лекарство, как я могу бросать ее так надолго. Меня это бесит, и ничего больше.
Выбираю платье — черное, от «Клоэ», к нему золотой пояс. Когда я выхожу из комнаты, мать чуть концы не отдает: куда это ты собралась, с кем ты идешь, когда вернешься?
Прихожу в ресторан чуть раньше. Мне здесь нравится. Глядя на интерьер в желто-синих тонах, я представляю себе Лазурный берег во Франции, хотя ни разу там не была. Чем черт не шутит, вот стану партнером и поеду, и Троя с собой возьму.
Метрдотель провожает меня к столику. Сижу там одна, мужики вокруг начинают пялиться. Теперь меня это совершенно не колышет, не то что раньше.
Ну наконец-то Трой. У всех девиц сразу челюсть отпадает и слюнки текут. Я сама балдею, глядя, как он идет. Увидел меня, подошел, поцеловал. Боже, я готова улечься прямо на столе. Судя по его виду, он тоже.
— Давай не будем здесь задерживаться, — он слегка касается моей ноги. — Зачем мы вообще сюда пришли?
— Это же наша годовщина, ты забыл?
Я вручаю ему рубашку от «Барберри». Он открывает мой бумажный шедевр. Смеется, увидев наши фигурки в гамаке под пальмами.
— Подарок за мной, — говорит он, — сейчас у меня туго с деньгами.
— Не бери в голову, — отмахиваюсь я, — я не хотела от тебя никакого подарка.
Я дождалась, пока нам принесут заказанные напитки, и приступила к главному:
— Знаешь, какая у меня новость? Я прижала Джина к стенке, и он наконец-то назвал срок. Это будет в сентябре. Я стану его партнером в сентябре.
Он меня не слушал. Я посмотрела вокруг и увидела, что какая-то девица уставилась на него и пытается незаметно подать ему знак. Трой никак не реагирует, но и меня он явно не слушает. Черт, ну когда это кончится, сколько еще он будет этим заниматься? Я протягиваю руку и поворачиваю к себе его лицо. Он снова весь внимание.
— Так он сделает тебя партнером?
— Он пообещал.
— В письменном виде?
С ним все-таки не соскучишься. Такой с виду непрактичный, но иногда выскажется, как заправский делец.
— Нет.
Я представила себе, как Джин со своим жалким членом лежит голый на тряпичном коврике, словно выброшенный на берег кит, а я протягиваю ему контракт: будь добр, подпиши-ка это. Зрелище было уморительное, и я заулыбалась.
— В следующий раз подпишет. Мы были слишком заняты.
Трой вперил в меня взгляд. Его глаза полыхают темным, мрачным огнем.
— Слишком заняты? Чем это вы были заняты?
Я начинаю ему рассказывать. У него под волосами начинает выступать легкая испарина. Он дотрагивается до шрама у меня на лбу и медленно проводит по нему большим пальцем. Я продолжаю говорить. Как мне хочется, чтобы хоть раз он приревновал, но ему хоть бы что, ему даже нравится это слушать. Он обхватывает мои ноги своими, начинает сжимать их и отпускать, сжимать и отпускать. Тут как раз появляется официант, чтобы принять у нас заказ. Трой обворожительно улыбается ему:
— Нам расхотелось ужинать. Принесите счет за напитки, и все.
Нам не хватает терпения добраться до его квартиры. Мы сворачиваем в переулок, и все происходит на заднем сиденье. Упоительно, потрясающе, лучше и быть не может.
Утром пытаюсь хоть немного поспать. Мать колотит в дверь:
— Пора идти в церковь.
Об этом не может быть и речи. Но встать все равно приходится — надо помочь ей одеться. Она опять заводит свою волынку: почему ты никогда не ходишь в церковь, ты должна со мной пойти, как подумаю, сколько мне стоило отправить тебя в католическую школу, гореть тебе в аду синим пламенем.
Наконец помогаю ей сойти вниз, и мы ждем ее подругу, которая должна за ней заехать. Господи, еще пять дней продержаться, пока не снимут гипс.
Теперь можно вернуться в постель. Мне казалось, что я рехнусь, если опять окажусь в этом доме. Поразительно, как быстро я к нему снова привыкла.
Так и не заснув, я вылезаю из кровати, иду в отцовскую комнату. Глупо все это. Я стою на пороге и смотрю по сторонам. Та же кушетка, покрытая пледом. На ней все и происходило.
Было больно, папа, очень больно.
Но я все-таки сказала. Мы ехали в машине, и я сказала:
— Когда тебя нет дома, папа кладет меня на кушетку и делает со мной всякие вещи.
Она сняла руки с руля и зажала уши. Я завизжала от ужаса. Я думала, мы разобьемся. Она съехала на обочину, отвесила мне оплеуху:
— Чтоб я никогда больше не слышала от тебя такой лжи!
Я с наслаждением вспоминаю ночь, когда он погиб. Стены моей комнаты, залитые красным светом от фар полицейских машин. Двое копов на дорожке, словно манекены. Я выхожу из комнаты, прокрадываюсь на лестницу.
— У нас плохие новости, миссис Макс. Произошла авария.
Я захожусь криком, захлебываюсь в рыданиях. Они смотрят на меня, мать хватает меня, прижимает к себе. Я плачу и плачу. Небось думают, что от горя. Вот смеху-то.
Надо выйти на крыльцо, подышать воздухом. Вот и бабушка тоже любила выходить на крыльцо.
Лучше всего было, когда приезжала бабушка. В тот день мы вставали рано — бабушка едет! Я надевала платье, потому что ей нравилось, когда я была так одета. Собрав букет цветов, я слонялась по тротуару, поджидая, когда появится ее старенький зеленый «бьюик». Я непременно должна была увидеть ее первой, раньше матери.
Просто сидеть с ней на крыльце, держать ее за руку, смотреть, как она пьет чай. Я положу ей голову на колени, а она будет гладить меня по волосам.
Мать на стенку от этого лезет.
Она просто завидует. Завидует, что я больше всех люблю бабушку, а бабушка любит меня.
Я закрываю глаза. Пусть она меня гладит, сколько хочет.
Надо пройтись. С Лорел-стрит дохожу до бульвара Санта-Моника. Там крашеные бабульки на курьих ножках вылупились на меня и кудахчут, тряся лиловыми головами: посмотрите, мол, на эту шлюшку. Да пошли вы куда подальше.
Мать возвращается из церкви чуть ли не с нимбом над головой. Прямо дщерь Господня. Хочет, чтобы я отвезла ее навестить бабушку. Обычно ее туда калачом не заманишь, но визит в церковь пробуждает в ней чувство вины. Я-то совсем не прочь поехать, но вида не показываю.
В Долине удушающая жара. Мы проезжаем бульвар Ван-Найс, застроенный ломбардами и поручительскими конторами. Вот и дом престарелых. Нас сразу окружает стайка его обитателей в инвалидных креслах и на ходунках. Бледные как личинки, они улыбаются и тянут к нам свои костлявые ручонки из рукавов клетчатых рубах. Заберите меня отсюда.
Мы поднимаемся наверх, идем в комнату бабушки, стучим в дверь. Она рада нас видеть, ее голос звучит, как птичий щебет. Я узнаю ее запах, запах свежеиспеченного печенья, и мне, как всегда, хочется быть рядом с ней.
Сегодня она не в лучшем виде. Я вижу, что она нас не слушает. Мать все плачется, как у нее болит рука, как я плохо о ней забочусь. Но бабушка явно витает в облаках. Мне хочется рассказать ей, что меня ждет, что я стану партнером в сентябре, но не могу. Я не хочу, чтобы об этом узнала мать.
Вдруг бабушка поворачивается ко мне:
— Анна?
Мне становится тошно. Не могу выносить, когда она путает меня с матерью. Я встаю, направляюсь к выходу. Мне нужен глоток воздуха. Дверь в соседнюю комнату открыта, там бегает какая-то безумная голая старуха. Я не могу оторвать от нее взгляда.
Нет, старость — это не для меня.
Сегодня мне нужно встряхнуться. Звоню своей подруге Сюзанне, у нее упавший голос. Она только что получила известие от сестры. У Элен рак, и болезнь прогрессирует.
— Наверно, мне придется переехать в Сиэтл, ухаживать за ней.
Черт бы их всех побрал, Сюзанну с ее переездом, Элен с ее болезнью.
— Тебе надо отвлечься, — уговариваю я. — Давай кутнем.
Она с радостью соглашается. Мы встречаемся в «РеТрэд». Боже, как мне здесь нравится. Они так умеют развесить, разложить одежду, что, кажется, она дышит. Сегодня у них куча новых вещей, замечательных вечерних платьев. Продавщица уверяет нас, что все они с последней премьеры Вупи Голдберг, которая была на прошлой неделе.
Тут же западаю на шелковое платье от «Эскада». Оно так расшито бисером, что может стоять на полу без вешалки. Невероятно. Если бы у меня было такое платье, я была бы на седьмом небе. Поставила бы его в кладовку и любовалась каждый день.
Сюзанна выбрала себе блузку и принюхивается, не пахнет ли ткань потом предыдущей владелицы. Говорю ей, что это такой богатый и знаменитый пот, что нужно радоваться, если она впитает хоть часть его.
Сюзанна не любит обсуждать, кому принадлежали эти вещи. А для меня это самый кайф. Мне всегда интересно, какая богатенькая сучка это купила, куда она это надела, почему продала. И знают ли мужья, на какие проделки способны их жены. Купить платьишко на раз тысяч за шесть, потом снести по-тихому в «РеТрэд» и денежки прикарманить. А малышка Лори тут как тут.
Наконец решаю остановиться на зеленой блузке от «Прада» и брюках в тонкую полоску от Стеллы Маккартни. Но на самом деле я хочу бисерное платье. В один прекрасный день — в сентябре, когда стану партнером, — я его куплю.
Люблю делать покупки.
Ночь прошла отвратительно. Снился какой-то кошмар: землетрясение, я никак не могу выбраться из квартиры.
Утро понедельника. Снимаю воскресную шкурку, облачаюсь в робу. Открываю пробник духов «Эсти Лаудер» — неплохо. Надо бы раскрутить Троя на флакончик. Он до сих пор ничего не подарил мне на годовщину. Когда-нибудь я так разбогатею, что налью их целую ванну.
Мать еще спит. Спасибо, Господи, и на этом. Хоть позавтракаю спокойно. Выхожу пораньше. Нет ничего лучше, как увидеть в зеркале заднего вида исчезающую вдалеке Лорел-стрит.
Проезжаю по бульвару Санта-Моника. Еще все закрыто. Я включаю радио погромче, передают старый рок. Все окна в машине открыты. Никто еще не встал — только я и бездомные. На Крещент-сквер останавливаюсь, здесь можно выпить кофе и съесть сладкую булочку. В окрестностях уже вовсю тусуются бродяги. Кофе — просто моча. Покупаю еще одну булочку для Джессы. Пора ее повидать. Она, как всегда, сидит на углу бульвара Сансет. У нее новая тележка и новые сумки. Я отдала ей булку, но она даже не кивнула.
Сюзанна считает, что это полный бред.
В гробу я видала эту нормальную благотворительность. Мне нравится Джесса. Не клянчит, никому спасибо не скажет, даже не пожалуется. Окажись я на улице, хотела бы стать такой, как она. Иногда я думаю — а может, в один прекрасный день и стану.
Подъехав к офису, утыкаюсь в вечную табличку на стоянке. «Только для арендаторов». До сентября остались какие-то восемь месяцев, а потом я буду парковаться только тут. А пока что для меня остается одна чертова обочина.
Вхожу в холл и вижу, как Джон Брэдшоу собственной персоной садится в лифт. Нечасто нам удается лицезреть Его Святейшество. Костюм на нем шикарный, из серой саржи. И синий шелковый галстук от «Гуччи». Трой в нем выглядел бы классно.
Как всегда, Брэдшоу меня в упор не видит. Хам.
Сверху по ступенькам сбегает Эммет. Мчится так, что того гляди навернется. У нас с ним одинаковая работа — он ассистент, и я ассистент. Только у Брэдшоу он как в рабстве.
— Мне надо за сигаретами для Его Величества. Пойдешь со мной, солнце мое?
Я присоединяюсь к нему. Его босс нынче сильно не в духе, Эммет веселится до чертиков.
— А как сегодня господин Джин?
Говорю, что еще не видела его. Я не докладываю Эммету о наших отношениях, не такой уж он мне близкий друг.
Джин приходит в десять.
— Доброе утро, Лори.
Неприступен, как скала. Весь такой деловой-деловой. Он всегда такой утром в понедельник. Тоже, поди, был вчера в церкви. Но его хватает только на пять минут. Он уже пялится на мой вырез.
Я пролистываю календарь. Сегодня у него ланч с Ширли Хадсон. Джин готов на все, чтобы заполучить ее обратно в свое агентство. Я прошу его взять меня с собой.
— Нет, Лори, кто-то должен остаться в офисе.
— Ну ладно тебе, Джин. Я же всего на часок. А если ты собираешься в сентябре сделать меня партнером, должна же я начать знакомиться с клиентами?
Этого достаточно. К чему угрозы? Я только многозначительно улыбаюсь.
В «Мандарине» потрясающе. Я бы каждый день сюда ходила. Соломенный потолок в виде пагоды, все чинно, благородно. Сюда приходят на ланч, чтобы поговорить о деле или завязать деловые знакомства. Я оглядываю посетителей. Мужчины в костюмах от «Армани» и галстуках от «Гермес», даже самые невзрачные, выглядят превосходно. Когда-нибудь приведу сюда Троя в таком костюме. Зато бабы все отвратные. Одеты чудовищно и безобразно накрашены. С такими деньгами я бы выглядела куда лучше. Я вообще редко сейчас вижу настоящих красоток.
Ширли Хадсон опаздывает на полчаса: «Прошу прощения, пробки на дорогах». Джин вскакивает, подвигает ей стул. Он как на иголках. Сам виноват, что Ширли покинула наше агентство. У меня нюх на эти дела — я всегда чувствую, кто станет звездой, а на кого не стоит тратить время. Ширли какое-то время не пользовалась спросом, и Джину не терпелось от нее избавиться. Висит на нас мертвым грузом, жаловался он. Как я ни старалась убедить его не спешить с ней, он все решил по-своему. А потом вышли «Манговое дерево» и «Закат в округе Оранж», где Ширли была просто блеск, и теперь Джин стоит на ушах.
За ланчем Ширли веселится от души. Я ее не осуждаю. Она знает, что Джин станет вертеться, как уж на сковородке. Но мне пока не ясно, вернется она к нам или нет. За едой мы не говорим о делах. Ширли рассказывает нам несколько классных историй про Тома Круза. Мне нравится она, нравится, что она смотрит на нас обоих, а не только на Джина. Иногда она обращается именно ко мне. Ширли заказывает самое лучшее «Мерло», и я вижу, как у Джина в голове начинает работать калькулятор — во что ему обойдется этот ланч? Меня просто смех разбирает.
Официант приносит нам печенье-гаданье. Джин берет свое с нервным смешком:
— Ну, Ширли, что меня ждет? Ты вернешься к нам?
Она наклоняется к нему с ослепительной улыбкой:
— Ну, теперь мы снова будем часто видеться.
Джин тоже расплывается в улыбке.
— Видишь ли, — продолжает Ширли, — теперь мне придется часто посещать ваше здание. Я решила подписать контракт с агентством Джона Брэдшоу.
Молодец, девочка.
Остаток дня Джин мрачнее тучи. В три часа появляется новый важный клиент, Энрико Моралес. Довольно красивый, но Трою, конечно, в подметки не годится.
Я слышу через стену, как Джин лезет вон из кожи. Меня это бесит. Джин стелется перед этим парнем, а Трой должен выпрашивать любую работу. И я ничего не могу с этим сделать. Трой злится, —
Трой что, не понимает, ради чего я сплю с этим старым козлом? Только ради него, все для него. Как только я стану партнером, мы будем свободны, как ветер.
Сегодня у Троя съемки недалеко от Ла Бреа. На полном ходу ему надо врезаться в грузовик. Я не могла на это смотреть. Всю съемку просидела, закрыв лицо руками.
— Мне чуть плохо не стало.
Трой пожимает плечами:
— Учитывая все обстоятельства, мне нужно и за это спасибо сказать.
Мы не говорим об этих «обстоятельствах». Дело в том, что Трой не умеет падать. Он никогда этому не учился. Просто анекдот — каскадер, который не умеет падать. Но мне не до смеха. Из-за этого Трой берется за любую работу, за что попало.
После съемок мы отправляемся на ланч в «Мари Кэллендер». Я люблю это место, здесь чувствуешь себя в такой безопасности — столики расположены в просторных отсеках, на потолке старомодные вентиляторы. Но Трою не терпится выбраться отсюда.
— Пойдем, я хочу на смоляные ямы.
Не выношу эти ямы, не выношу всю эту увязшую в смоле дохлятину. Трой тащит меня на вышку, оттуда лучше видно, и подхватывает меня на руки:
— Берегись, сейчас как сброшу тебя туда!
Я отбиваюсь изо всех сил, не понимаю таких шуток.
На обратном пути мы проходим мимо кошки-гадалки. Даем хозяину доллар, изящная сиамская киска нажимает на кнопку автомата, откуда вываливается свернутое в трубочку предсказание. Трой выложил тринадцать долларов, пока не дождался того, что хотел.
Ура, матери наконец-то сняли гипс. Поток жалоб при этом не иссякает.
— Врач плохо вправил кость, сейчас болит сильнее, чем раньше.
Меня это уже не колышет, я собираюсь домой. Уложить вещи — минутное дело, и я уже бегу к машине. Она не отстает от меня ни на шаг, эта параша никогда не кончится.
— Я думала, ты останешься еще хоть на неделю. Порядочная дочь не бросила бы мать. Доктор говорит, что в моем возрасте нельзя жить одной.
Я снова дома, что может быть лучше? Стою в прихожей, озираюсь по сторонам. Легче не становится — кругом такое дерьмо. Старушечья конура. От матери я удрала, а как удрать отсюда?
В детстве я мечтала, что когда-нибудь поселюсь в замке, в розовой комнате. Сейчас, когда впереди маячит сентябрь, я могу представить, как все здесь переделаю, куплю новую мебель, все новое, может, что-нибудь розовое.
Звонит Джин, ему опять невтерпеж. Просится в гости. Я решительно отказываю. Однажды он уже приходил сюда, до сих пор не могу забыть выражение его лица, когда он увидел мою квартиру. Он пожалел меня, хоть и не признался в этом. Говорил, что это напоминает ему дом брата в Палм-Спрингс. Слабое утешение. О братце-неудачнике я знала все.
Я втолкнула Джина в спальню, где он сразу забыл о моем неприглядном жилище, но больше не пускала его на порог.
Он продолжает умолять. Просит приехать в офис, обещает сказать Мэрилин, что у него встреча. Отвечаю, что очень устала. Я, в конце концов, не рабыня. Не его вещь.
Пойти, что ли, прокатиться поблизости? Подбросить Джессе немного продуктов. Она все та же — не поблагодарит, не кивнет. Еще чего.
Приезжаю домой и решаю немного прибраться. Две лучшие вещи у меня в квартире подарены Джином — розовый шелковый шарф с камелиями от «Гермес» на Рождество и телевизор «Сони» на день рождения. Достаю шарф из шкафа и тщательно, складочка к складочке, драпирую им телевизор, пока не получается настоящий натюрморт.
Я рано ложусь спать. Но как только я тушу свет, парочка этажом выше начинает разборки. В этот раз глотку дерет он, а она только скулит. Потом, точно по расписанию, в ход идут кулаки. Раньше мне это жить не давало, а сейчас все равно. Через пять минут, как обычно, раздается мерный скрип кровати. Этой ночью он длится бесконечно. Для меня это просто колыбельная.
Сегодня я проезжала по Колдуотер-каньон и увидела, что дома, выставленные на продажу, открыты для осмотра. В какой-то момент мне захотелось остановиться и зайти что-нибудь посмотреть, под предлогом, что я там уже бывала. Но какой смысл? Все это закончилось два года назад, все осталось в прошлой жизни.
И все-таки я ловлю себя на том, что все время возвращаюсь мысленно в те дни. Наверное, потому, что душа моя тогда была полна надежд. Снова и снова я вспоминаю Палм-Спрингс в то майское воскресенье — последнее затишье перед бурей, тихую прелюдию перед грядущим безумием.
С утра тот день ничего особенного не обещал. Я проснулась в подавленном настроении. На работе выдалась тяжелая неделя, а в понедельник вечером занятия в колледже, и мне надо было готовить письменную работу.
Я решила себя немножко порадовать и посмотреть несколько домов — я давно этого не делала, — а потом приниматься за учебу. Просмотрев новые объявления в газете, я выбрала район Лас-Палмас и отправилась туда сразу после завтрака.
Подъезжая к дому, я увидела в дверях Фрэн Селвин, маклера из агентства недвижимости, с которой уже встречалась. Я не хотела попадаться ей на глаза, решила развернуться и уехать. Но опоздала. Она уже махала мне рукой. Пришлось остановиться и выйти из машины. Попалась, думала я, ожидая, что на меня обрушится поток упреков. Нечего, мол, понапрасну отнимать у людей время, если не собираешься покупать.
Фрэн, улыбаясь, заговорила со мной совершенно о другом:
— Как хорошо, что вы сегодня появились. Иначе мы вас никогда не нашли бы. Вы надавали нам слишком много имен и телефонов.
Я не осмеливалась поднять на нее глаза. Лицо у меня пылало.
— Вы не слышали, — продолжала она, — что наше бюро собирается открыть филиал в Палм-Дезерт? Нам понадобится много новых маклеров, и мы в первую очередь подумали о вас. Вы явно к этому склонны. Не знаю, в какой области вы сейчас работаете, но, может, попробуете заняться недвижимостью?
— Я никогда не думала об этом, — я покачала головой.
— Так подумайте.
Она вручила мне визитку и улыбнулась:
— Впрочем, я знаю, что их у вас предостаточно.
По дороге домой я все время повторяла эти слова.
Войдя в дом, я первым делом бросилась к компьютеру и подключилась к Интернету. Оказалось, что получить лицензию маклера по недвижимости не так уж трудно. Особенно по сравнению с моими вечерними занятиями в колледже. Нужно поступить на курсы «Основы недвижимости», а потом сдать экзамен «Торговый агент Калифорнии». В случае успеха я получу временную лицензию на восемнадцать месяцев. Воодушевившись, я подсчитала. Если начать прямо сейчас, то к августу я смогу стать настоящим маклером.
Я откинулась на спинку кресла. Об этом можно только мечтать. Всего несколько месяцев — и я агент по недвижимости в бюро «Мэрилин Хилл», с собственной лицензией и визитными карточками.
Я отправилась в комнату матери. Она сидела за столом и собирала паззл.
— Мама, — начала я, — может, это безумие, но я хочу стать агентом по недвижимости.
Она аккуратно укладывала в картинку кусочек неба и, казалось, даже не слышала меня.
— Но ты же учишься на детскую медсестру, — наконец откликнулась она.
Я почувствовала, что краснею.
— Да, конечно, я знаю, но мне кажется, эта работа все-таки не для меня. Я уже сыта по горло медициной. Мне хочется чего-нибудь другого, совершенно нового.
— Но почему недвижимость? — недоумевала мама. — Ты ведь ничего об этом не знаешь.
Пришлось рассказать о моих воскресных вылазках, которые я совершала уже несколько лет.
— Понятно, — коротко сказала она. Она никогда не тратила много времени на всякие охи-ахи. — В таком случае глупо упускать свой шанс. Берись за это не раздумывая.
Она говорила так, будто это было что-то само собой разумеющееся. Реакция отца оказалась еще лучше. Он пришел в такой восторг, что вылез из кровати и прямо-таки забегал по комнате.
— Ты ведь не знала, Энди-Пэнди, что до того, как я стал работать в «Сирс», я сам получил лицензию агента по недвижимости.
Я ушам своим не поверила. Он никогда об этом не говорил.
— Значит, это наследственное. Почему же ты не стал маклером?
— Твоя бабушка тогда заболела, и я решил повременить с этим.
Я поразилась совпадению, но отец, кажется, этого не заметил.
В результате мы до полуночи не ложились спать и пытались отыскать отцовскую лицензию. Наша поисковая партия, вооружившись фонарями, перерыла все коробки в гараже. Лицензию мы так и не нашли, зато обнаружили массу забытых вещей: мои старые костюмы для Хэллоуина, папины письма из Вьетнама, связанный бабушкой замечательный плед, проеденный молью до дыр.
На следующий день я позвонила Фрэн и сообщила, что намерена получить лицензию.
— Чудесно, — обрадовалась она. — Пишите нам о ваших успехах, и мы будем ждать вашего заявления.
— Я только хотела спросить, — сказала я под конец разговора, — вы сказали, что новый офис будет в Палм-Дезерт. Это значит, что маклеры должны там жить?
— Я точно не знаю, что решит руководство. Этот вопрос еще не обсуждался. Конечно, так удобнее, но, скорей всего, это не обязательно.
Я бы хотела услышать другой ответ. «Да» или «нет» освободило бы меня от ответственности. А теперь придется самой решать, смогу бросить родителей или нет. Обзавестись собственным жильем в Палм-Дезерт — предел моих мечтаний, но я понимала, что даже ради этого не смогу их оставить.
Мама чистила овощи на кухне.
— Знаешь, если я попаду на эту работу, мне, видимо, придется переехать в Палм-Дезерт.
— Да, — кивнула она, — это разумно.
Я смотрела на ее ловкие морщинистые руки, которые скребли морковку.
— Но как я оставлю вас с папой?
Она отложила морковку и стала сосредоточенно вытирать ладони:
— Не беспокойся об этом.
Я почувствовала, как на глаза у меня наворачиваются слезы. Я выбежала из кухни, чтобы мама ничего не заметила.
Через несколько минут она пришла ко мне сама:
— Слушай, я вот что придумала. Если ты уедешь в Палм-Дезерт, к нам сможет приехать Милли и жить у нас.
— Милли Сандерс? — удивилась я.
— Ну да. Она сегодня утром снова звонила, бедняжка, все мается без дела. Дети не хотят брать ее к себе, и, наверное, ей лучше уехать из Барстоу. Она может приехать к нам, жить в твоей комнате, помогать мне ухаживать за папой. Так что все складывается очень удачно.
Она улыбалась, как будто все уже решено. Я смотрела на нее, тронутая до глубины души, и не знала, что сказать. Уверена, меньше всего на свете ей бы хотелось, чтобы у них с папой под боком поселилась ее старая школьная подруга, и конечно, все это делалось только ради меня.
Я обняла ее:
— Спасибо, мама.
Она пошла сообщить об этом отцу, позвонить Милли, и через час все было улажено.
На следующий день я подала заявление об уходе из колледжа и записалась на курсы по основам недвижимости. Мне там так понравилось, что я даже начала понимать математику. До экзамена оставалось несколько недель, но я начала готовиться заранее. Тест состоял из ста пятидесяти вопросов, и требовалось выбрать правильный ответ из нескольких вариантов. Экзамен считался сданным, если неверных ответов окажется меньше сорока пяти. Я же собиралась правильно ответить на все. Такого стимула к учебе у меня не было никогда в жизни.
Я ездила в Палм-Дезерт каждые выходные и подыскивала себе жилье. Вскоре я выбрала несколько подходящих вариантов и каждый вечер, обложившись журналами по интерьеру, представляла, как обустрою новую квартиру.
Это было счастливое время, время надежд. А потом в один день все в мире перевернулось с ног на голову.
Утром девятнадцатого июля мы с родителями завтракали на кухне. Зазвонил телефон, и мама встала из-за стола:
— Это, наверное, Милли.
По ее первым словам, даже по тому, как она стояла, мы поняли, что случилось что-то страшное. Оцепенев, мы смотрели на нее, пытаясь понять, что же произошло. Наконец она произнесла в трубку:
— Спасибо, Мэрилин, что сообщила нам.
Отец застонал, словно ему нанесли смертельный удар.
— У Джина инфаркт, — сказала мама, повесив трубку.
В тот же день я помчалась в Лос-Анджелес и не останавливалась до самой больницы. Там меня отвели в отделение реанимации. Дядя Джин лежал, весь утыканный датчиками, в окружении мониторов и приборов, так хорошо мне знакомых по работе в «неотложке». Видеть его в этой обстановке оказалось мучительно.
Я поговорила с врачом. Анализы и показания приборов давали пока слишком неопределенную картину, и он не мог сказать, каковы у дяди шансы выжить.
Несколько часов я просидела в приемной бок о бок с Мэрилин, хотя знала, что я ей в тягость. Но уйти не могла.
— Он умрет, — твердила она, — я знаю, он умрет.
В конце концов медсестра велела ей отправляться домой, и я отвезла ее на своей машине. Дома я стала предлагать ей помощь — купить продукты, кому-то позвонить, но она быстро поставила меня на место:
— Сколько ты намерена здесь оставаться?
Я сказала, что могу переехать в гостиницу.
— Еще чего. Ты племянница моего мужа и можешь у него жить, только не рассчитывай, что я буду тебе готовить или стирать.
Перед тем как вернуться в больницу, я заехала в торговый центр «Беверли». Мне хотелось вспомнить, как дядя привозил меня сюда, когда я была маленькой. Сначала мы всегда обедали в продуктовом отделе, а потом он вел меня в магазин игрушек. Он так и стоит у меня перед глазами — смеется, уплетает пиццу, изображает Санта-Клауса, и это как-то заслонило от меня то, каким я видела его утром: мертвенно-серым, опутанным проводами и обставленным приборами, в больничной палате всего лишь на той стороне улицы.
На следующее утро мы с Мэрилин простояли час у дверей реанимации. Наконец к нам вышел врач. Он улыбался.
— Кажется, я могу вас порадовать. Последние данные весьма обнадеживают. Налицо явное улучшение, и теперь он вне опасности.
Я выбежала в холл вся в слезах. Из телефона-автомата я позвонила отцу, и он тоже расплакался.
В тот же день дядю перевели из реанимации в отдельную палату. Я села рядом с ним на кровать и взяла его за руки. Они были крепкие и теплые. Я сжала их, и он ответил мне таким же пожатием.
— Я люблю тебя, Энди-Пэнди, — чуть слышно прошептал он.
Днем я заехала в магазин «Уорнер Бразерс» и купила игрушку — канарейку Твити. Я решила отвезти ее дяде в больницу, чтобы она стала его талисманом, пока он не вернется домой.
Наутро, после завтрака, мы с Мэрилин поехали в больницу. У двери дядиной палаты нас ждала медсестра.
— Мне очень жаль, — сказала она, — мы вам звонили, но вы уже уехали. Он умер утром.
Я отвезла Мэрилин домой, уложила ее в кровать, а сама ушла в дядин кабинет. Там, сидя в его кресле, я смотрела на канарейку и все ждала, что дядя вот-вот войдет и я подарю ему игрушку.
Наконец я решилась позвонить папе. Трубку сняли только после четвертого гудка — дома больше не волновались, и никто не дежурил у телефона. Услышав мой голос, отец все понял.
— Юджин, бедный мой малыш, — повторял он, пока мама не забрала у него трубку.
Ее голос звучал энергично и ободряюще.
— Не волнуйся за папу, я присмотрю за ним, — сказала она и добавила: — Мы гордимся, что ты взвалила на себя эту ношу.
Я ответила, что взваливать мне абсолютно нечего, от меня ничего не зависит.
Остаток дня я провела с тетей, помогая, чем могла. К вечеру она оправилась настолько, что занялась всем сама. Ее родственники уже собрались, и она возглавляла скорбное заседание в гостиной.
Меня же все время тянуло в дядин кабинет. Пока я находилась там, мне казалось, что и он поблизости — просто вышел в кухню за пивом. Я даже слышала его голос, если старалась изо всех сил.
— Ну, какие новости, Энди-Пэнди? Давай, рассказывай.
Я смотрела на стеллажи с видеокассетами, на обрамленные афиши, висящие на стенах. Только сейчас я вдруг поняла, как похожи наши комнаты. Я подошла к стеллажам и достала плакат «Волшебника из страны Оз» с автографами. В детстве я любила эту фотографию больше всего на свете. Я без конца обводила пальцем подписи на фотографии — Джуди Гарланд, Рей Болджер, Берт Лар. И еще любила дразнить дядю:
— Обещаешь, что после твоей смерти эта фотография достанется мне? Обещаешь?
Но разве я могла подумать, что он и вправду когда-нибудь умрет?
Я уже собралась и была готова отправляться домой, как вдруг в комнату вошла Мэрилин:
— Только что звонил адвокат. Он скоро приедет и хочет с тобой поговорить. Не понимаю, что ему от тебя надо.
Я тоже не понимала, что ему от меня надо, тем более все можно сказать по телефону. Раздосадованная, я отнесла чемодан в машину и вернулась ждать адвоката.
Это оказался молодой, в высшей степени энергичный человек, прямо-таки источающий скорбное сочувствие. Его соболезнования я пропустила мимо ушей — он не знал дядю Джина.
Мы втроем уселись в гостиной, и он начал читать завещание. Смысл слов до меня не доходил, да я и не пыталась ничего понять. Я просто смотрела в окно. К действительности меня вернул вопль Мэрилин. Она смотрела на меня, губы у нее побелели. Я тоже уставилась на нее. Я не понимала, в чем дело, я все прослушала. Адвокату пришлось повторить трижды, прежде чем до меня дошло:
— Дядя оставил вам свое агентство!
Мэрилин поднялась со стула. Казалось, она сейчас бросится на меня с кулаками. Растерянный адвокат попытался успокоить ее — он, мол, несколько преувеличил, агентство не переходит полностью ко мне, я только буду иметь доступ к доходам, Мэрилин достанется восемьдесят процентов основного капитала, и никакие важные решения нельзя будет принимать без ее согласия…
— Однако мистер Браун абсолютно ясно высказал желание, чтобы его племянница управляла агентством после его смерти. Если только она сама не откажется. В этом случае ее долю можно выкупить.
Тетя Мэрилин посмотрела на меня и процедила сквозь зубы:
— Конечно, она откажется.
Я вылетела из дома и понеслась через улицу в маленький парк.
Неужели именно тогда он принял решение? Или это случилось раньше, и все годы, когда он дарил мне фильмы и афиши, он собирался подарить мне и агентство?
Вся эта история казалась мне нелепой, безумной. Я понимала, что это неуклюжая попытка как-то помочь папе и всей нашей семье, но нам не нужен этот джинн из бутылки. И не нужно никакого агентства, мы не просили дядю судить нас и решать, достаточно ли мы хороши сами по себе.
Конечно, с моей стороны это несправедливо. Он отдал мне агентство, потому что любил меня и потому что мы были так похожи. И он, видимо, знал, каким ударом это станет для Мэрилин. Я представила себе ее лицо во время чтения завещания, и голова у меня пошла кругом. Я сползла со скамейки, опрокинулась на спину в мокрую траву и уставилась на кроны деревьев.
В Палм-Спрингс я вернулась поздно вечером. Родители уже спали, и я увидела их только на следующее утро.
За прошедшую ночь отец, казалось, превратился в глубокого старика. Он усадил меня к себе на постель и велел рассказать о дяде все, он хотел снова и снова услышать малейшие подробности о последних днях его жизни.
Я все откладывала сообщение об агентстве, но за завтраком зашла речь о завещании. Мама сказала, что звонил адвокат и сообщил, что дядя Джин оставил папе деньги. Она уже решила потратить их на лечение папы и жалованье для Милли. Но я видела, что это их не радует. Деньги пришли слишком поздно. Папа вообще не желал об этом говорить.
Я дождалась конца завтрака.
— Мне он тоже кое-что оставил, — произнесла я. — Агентство.
Папа побелел, будто его хватил удар. Я вспомнила, как вел себя адвокат, и заговорила как можно быстрее, объясняя все подробности раздела капитала между мной и Мэрилин и желание дяди передать мне руководство агентством.
— И что ты ответила? — спросила наконец мама.
— Что я подумаю. Но я, конечно, откажусь. Что я понимаю в управлении агентством?
В то утро я чувствовала себя такой разбитой, что после завтрака, не в силах ничем заниматься, ушла к себе в комнату и поставила «Поющие под дождем». Это был «наш» фильм, мой и дяди Джина. Но через несколько минут я вытащила кассету. Не могла дальше смотреть, становилось слишком грустно. Я отправилась проведать папу. Он сидел в постели, рассматривал один из старых альбомов, которые мы нашли в гараже. Клей пересох, фотографии отваливались и трепетали, словно опавшие листья.
Увидев меня, папа улыбнулся:
— Я рассказывал, как мы с мамой познакомились?
Конечно, он рассказывал это миллион раз, но я села на край кровати и приготовилась выслушать снова.
— В тот вечер Джин тоже был со мной. Он сказал, что Мэг просто великолепна.
Папа выглядел таким слабым и хрупким, из глаз у него текли слезы.
— Мы все уважали его, хотя он был самым младшим. Но в нем было что-то такое — сразу становилось ясно, что он многого добьется. И он добился. Его агентство — разве не достижение? И он создал его на пустом месте. Здесь есть чем гордиться.
Я встала с кровати и подошла к окну:
— Ты хочешь, чтобы я взялась за это?
Он вздохнул:
— Не мне тебе указывать, что делать. Ты, Энди-Пэнди, поступишь так, как тебе хочется.
Я пошла на кухню и приготовила себе кофе. Слова отца не выходили у меня из головы. Дядя так любил свое агентство. Он создал его с нуля, на пустом месте. Таким агентством можно гордиться.
Конечно, я никогда не управляла агентством. Конечно, у меня нет ни опыта, ни квалификации, ни имени. Дядя Джин все это знал, но все-таки оставил агентство мне. Разве он сделал бы это, если бы не верил, что я справлюсь? А может, я просто струсила? Может, это не так уж и трудно, и я смогу освоить профессию агента по подбору актеров?
Я представила себе, что случится, если я откажусь от агентства. Тетя Мэрилин продаст его в ту же минуту. Новые хозяева создадут новое агентство или, что более вероятно, устроят там фотомастерскую или салон красоты. А первое, что они сделают, это сменят имя, и агентство Джина Брауна перестанет существовать.
Я вернулась к отцу:
— Знаешь, я решила взяться за это дело.
Папа просиял от счастья.
В то же утро я позвонила Фрэн Селвин, рассказала ей, что произошло, и объяснила, почему мне на время придется отложить работу с недвижимостью. Как ни жаль ей было со мной расстаться, она поняла меня и пожелала удачи.
Вечером я поехала к Гари. Когда я все ему рассказала, он долго молчал, а потом спросил:
— Я не понимаю, ведь если ты продашь свою долю, тебе хватит денег на собственный дом, даже в Палм-Дезерт. И ты сможешь заботиться о родителях. Разве не об этом ты всегда мечтала?
— Я и сейчас об этом мечтаю. Но моя доля в агентстве не так уж велика. Если я начну там работать, то получу гораздо больше денег — зарплату и комиссионные.
— И тебе надо переехать в Лос-Анджелес?
У него было такое лицо, что у меня сердце сжалось.
— Гари, мне просто придется это сделать, есть масса причин.
— И одна из этих причин, очевидно, я, — с горечью сказал он. — Ты достаточно ясно дала мне это понять.
Я шагнула к нему, но он отстранился.
— У тебя совсем нет чувства ответственности, — продолжал он. — Ты не хочешь смотреть в лицо реальности, ты предпочитаешь бежать от нее.
В конце концов я просто ушла.
Я вернулась домой поздно, но мама не спала и ждала меня. В смятении я бросилась к ней:
— Ты тоже думаешь, что я безответственная эгоистка? Ты тоже считаешь, что я бегу от реальности? Скажи мне, и я забуду обо всем. Продам свою долю и останусь здесь, с вами.
Мама обняла меня и прижала к себе.
— Уезжай, моя девочка, — шептала она, — уезжай.
На следующее утро я позвонила в агентство. К телефону подошла незнакомая женщина. Я побоялась заводить слишком откровенный разговор и только сказала, что я племянница Джина Брауна и хотела бы понемногу войти в курс дела. На том конце провода повисло молчание, затем женщина произнесла:
— Да, понимаю. Адвокат мне все объяснил. Меня зовут Лори Макс. Я была помощницей вашего дяди.
Она говорила достаточно любезно.
— Когда вы хотели бы начать?
— Может быть, с первого августа?
— Это было бы прекрасно. Но у нас есть несколько срочных чеков, которые требуют вашей подписи. Я могу прислать их вам прямо завтра курьерской почтой.
Она записала мой адрес, и я положила трубку. Перед глазами у меня возникло видение курьера, доставившего мне важные документы на подпись. Все. Пути назад нет.
Я потащилась в кабинет к отцу и села на ручку его кресла:
— Мне всего двадцать четыре года. Никто меня всерьез не воспримет.
— Джин открыл агентство, когда ему было двадцать восемь, — напомнил мне отец. — И потом не забывай, куда ты отправляешься. В Голливуде в свои двадцать четыре ты уже перестарок!
Я рассмеялась и сказала, что он убедил меня окончательно.
В следующий вторник в Лос-Анджелесе должна была состояться мемориальная церемония. Папа был слишком слаб, и мне пришлось поехать туда одной.
Служба проходила в маленькой церкви на кладбище «Лесная поляна» недалеко от Пасадены. Пришло так много народу, что вся церковь оказалась заполнена. Это порадовало мое сердце, хотя, кроме Мэрилин, я никого не знала. Но среди этих незнакомцев были дядины — а теперь мои — клиенты, и я вглядывалась в лица, пытаясь их угадать.
Я подошла к Мэрилин и прикоснулась к ее руке. Она взглянула на меня, отвернулась и быстро пошла прочь. Больше я к ней не подходила.
Я думала только о том, как было бы здорово, если бы дядя сейчас сидел рядом со мной. Ему бы понравились веселые истории, которые рассказывали сейчас те, кто его знал. Более внимательного и благодарного слушателя им все равно не найти.
За день до моего отъезда к нам переехала Милли. Она всегда мне нравилась и в Барстоу частенько приходила в гости. Но я и подумать не могла, что в один прекрасный день она поселится в моей комнате.
В тот вечер мама с папой устроили для меня прощальную вечеринку, на заднем дворе накрыли столы для гостей. Собрались наши соседи и мои друзья из отделения «Скорой помощи». Все они радовались за меня, но выглядели так, словно провожали на войну или в тюрьму.
Где-то под конец вечеринки появился Гари. Я до самого последнего момента не надеялась, что он придет. Поцеловав меня в щеку, он сказал, что верит в мой успех. Слезы навернулись мне на глаза, и я не смогла сказать ничего, кроме «спасибо». Молча обняла Гари и долго не могла разжать объятия. О том, когда мы снова встретимся, я не сказала ни слова. Промолчал и он.
На другой день, к вечеру, я приехала в Лос-Анджелес. Было странно и непривычно увидеть знакомую дорогу и не свернуть к дядиному дому. Вместо этого я направилась прямиком в Голливуд и отыскала там небольшой отель. Администратор сказал мне, что буквально в двух шагах отсюда умерла Дженис Джоплин.
Из моего окна открывался вид на Голливудский бульвар. Какой-то бродяга подошел к углу дома и помочился на него. Не помню, чтобы Голливуд раньше так выглядел. Когда дядя привозил меня сюда, все казалось ослепительным и шикарным.
В эту ночь мне не спалось. Я проснулась в шесть утра, приняла ванну и позавтракала в маленькой кофейне напротив отеля. Пытаясь убить время, я просмотрела по телевизору две программы новостей и поняла, что нужно просто набраться терпения и ждать, когда настанет время ехать в агентство.
В девять я тронулась вдоль бульвара Сансет и, доехав до Западного Голливуда, решила покрутиться там немного и посмотреть, где я буду теперь обитать. Мне понравился этот район, элегантный, но без претензий, где рядом со старыми кирпичными домами соседствовали суперсовременные стильные магазины и рестораны.
Подъехав к агентству, я нерешительно искала место для стоянки, пока не сообразила, что задняя площадка с табличкой «Только для арендаторов» теперь предназначается и мне. Правда, заняв свое законное место, я так сильно нервничала, что целых десять минут не могла вылезти из машины. В конце концов пришлось заставить себя выйти и двинуться к входу. Тяжелая дверь оказалась заперта. Я отыскала кнопку с надписью «Агентство Джина Брауна» и нажала ее. Раздался громкий звонок, и дверной замок щелкнул. Я потянула на себя дверь и оказалась в холле. Все выглядело не таким, как я помнила. На стенах, в рамках, висели афиши всех кинозвезд былых времен. Это скопление огромных лиц производило жутковатое впечатление.
Лори Макс ждала меня у входа в офис. Она оказалась совсем не такой, как я ее представляла по голосу. Совершенная красотка с зелеными глазами и длинными черными волосами. И совсем молодая — не старше двадцати двух или двадцати трех лет.
Я от души поблагодарила ее за все, что она сделала в агентстве за последние недели.
— Вы, наверное, догадались, что я понятия не имею, как управлять агентством. Надеюсь, вы собираетесь здесь остаться.
Она улыбнулась:
— Я и не думала уходить.
Она проводила меня в офис. Здесь тоже все изменилось, но я подумала, что сейчас смотрю на все с совершенно другой точки зрения. Раньше это агентство принадлежало дяде Джину, а я в нем была лишь гостьей. Сейчас агентство принадлежало мне, я стала здесь хозяйкой.
Помещение казалось довольно темным и тесным. Квадратную приемную почти полностью занимала большая конторка, за которой находилась дверь в мой кабинет. Слева располагался кабинет Лори, а справа — две крохотные комнатки, больше похожие на кладовки. Одна предназначалась для секретарши, в другой хранились документы и архивы.
— А кто еще работает в этом здании? — спросила я.
Лори выпалила список из нескольких наименований: литературное агентство, бюро недвижимости, несколько производственных компаний.
— Ну и, конечно, агентство Джона Брэдшоу. Он занимает целый этаж.
Я вспомнила, как однажды встретила Джона Брэдшоу. Мне было тогда лет одиннадцать. Он вышел из лифта, высокий, седой, элегантный господин, и дядя представил нас друг другу.
— Ты только что познакомилась с легендой, — сказал мне тогда дядя.
Я прошла в свой кабинет, все еще заполненный вещами дяди, его книгами, бумагами, фотографиями в рамках. Я села за стол, и мне показалось, что я чувствую его присутствие.
— Ну, приступим, — обратилась я к Лори. — Расскажите мне про агентство, о том, что происходит здесь каждый день.
— Конечно, — весело откликнулась она и начала: — У нас здесь пятьдесят клиентов самых разных амплуа. Художественные фильмы и телевидение. Актеры на главные роли, инженю, комики, эстрадники, импровизаторы, каскадеры, дети. В половине десятого вечера мы начинаем работать — выбираем из Интернета все сценарные планы. В половине девятого утра приступаем к работе в офисе. Отбираем фотографии клиентов. Обзваниваем всех менеджеров по кастингу. Отправляем фотографии с курьерской службой. Договариваемся о прослушивании. Обзваниваем клиентов. Готовим контракты. Обсуждаем гонорар клиентов. Устраиваем встречи с менеджерами по кастингу. Проводим собеседования с новыми клиентами. Встречаемся с представителями студий. Вносим записи в бухгалтерские книги. Заказываем товары. Мы заканчиваем в половине седьмого и начинаем искать в Интернете новые сценарные планы на завтра…
Она снова улыбнулась:
— Все поняли?
Я судорожно сглотнула:
— Господи, как же вы справляетесь?
— Вы привыкнете.
Все это время, пока Лори вводила меня в курс дела, телефоны продолжали звонить, работал автоответчик, факс выбрасывал одну бумагу за другой. Я вспомнила свою жизнь в Палм-Спрингс, такую тихую, размеренную: по вечерам — игра в маджонг с родителями, уход за садом, одни и те же вопросы пациентам «Скорой» по поводу страховки. А теперь вот это. Подготовка контрактов. Обсуждение гонораров клиентов. Встречи с представителями студий.
— Итак, — решительно сказала я, — с чего начнем?
К семи часам, когда мы закончили, я чувствовала себя выжатой, как лимон. Но все, что произошло за день, оказалось таким увлекательным, и я долго еще не могла справиться с охватившим меня возбуждением. Мне не хотелось возвращаться к себе в отель, и я решила покататься по городу, чтобы немножко освоиться. Где-то я свернула не в ту сторону и в результате оказалась напротив больницы, в которой умер дядя Джин. Это сразу отбило у меня охоту продолжать свои изыскания, и я поехала обратно в отель. По дороге я проезжала по Гарднер-стрит и вспомнила, что здесь живет Лори. Разглядывая многоэтажные дома этого симпатичного, хоть и слегка обветшалого квартала, я все пыталась угадать, в каком из них ее квартира.
Знакомство с Лори — один из самых светлых моментов этого дня. Такая энергичная, умелая, знающая, я просто в полном восторге от нее. Как хорошо, что у меня такая помощница. Но все-таки странно, что дядя Джин никогда и словом о ней не обмолвился.
Звонок прогремел на все здание. Чего доброго, Эммет выскочит первым, и она попадет к нему в руки. Только этого не хватало. Вижу ее на мониторе — высокая, бледная как смерть, белобрысая, с длинными волосами. Эдакая малышка Алиса в Стране чудес.
Поверить не могу, она же полная идиотка. Вожу ее по офису — она вообще ничего не сечет. Просто сдохнуть можно. И как этот козел Джин мог отдать ей агентство? Спал с ней, что ли? С собственной племянницей? Ничем другим это не объяснишь.
Только не подавать виду. Буду щебетать, как птичка, улыбаясь во весь рот. Она уже счастлива, что я намерена остаться в агентстве. Ха! Можно подумать, у нее есть хоть малейший шанс избавиться от меня.
— Как странно, что дядя Джин никогда о вас не говорил.
Ну да, я тащила на себе все агентство, а этот хрен моржовый даже не удосужился хоть слово обо мне сказать.
— Расскажите мне о работе. Что здесь происходит за день?
Я красок не жалею. Обрушиваю на нее поток информации, она пытается что-то записывать, при этом телефоны трезвонят, а факс не останавливается ни на минуту. Похоже, она вот-вот разрыдается. Ах, бедняжка. Прямо сердце кровью обливается.
Я возвращаюсь в кабинет Джина. Только теперь здесь будет сидеть эта сучка. Приятно познакомиться. Пандора Браун. Сука Браун. Мисс Пандора. Ящик мисс Пандоры. Мисс Ящик. Да, именно. Мисс Ящик.
У Джина на полке стоит «Оскар», который подарил ему Мак Сеннет сто лет назад. Мисс Ящик его даже не заметила. Ну, так она его и не заслуживает. Хватит ей всего остального. Ума не приложу, почему я раньше его не забрала.
Маленькому Ящику нужен ящик для жилья. Сегодня утром она прискакала на работу, дрожа от страха. В ее вонючем отеле вчера ночью случился налет.
— Ах, Лори, какой ужас! Там стреляли!
Не дай бог, чтобы Трой оказался в этом замешан.
Мисс Ящик вне себя. Она не может там оставаться ни минуты. Ей немедленно нужно жилье.
Очень кстати. У меня появился шанс вмешаться в ее жизнь, и уж я его не упущу.
— Может, я смогу вам подыскать что-нибудь?
Она чуть не бросается мне на шею. Я ее спасительница.
Предлагаю ей на выбор несколько районов — Санта-Моника, Калвер-Сити, Западный Голливуд. Она склоняется к последнему, оттуда ближе всего до работы.
— И потом, я знаю, ты тоже там живешь. Я проезжала вчера вечером по Гарднер-стрит и пыталась догадаться, какой дом твой.
Она расплывается в улыбке. Я ей нравлюсь. Это хорошо. Все идет, как надо.
Рассказываю про своих друзей, которые сдают жилье. Она просит замолвить за нее словечко. Обещаю оказать ей услугу.
Надо все тщательно продумать. Есть у меня пара чудаков на примете, но знакомить ее с ними может выйти мне боком. Еще сболтнут что-нибудь. А вот Сюзанна, пожалуй, подойдет. У нее скромненько и со вкусом. И мы вместе оттрубили в «Святом сердце». Все так невинно, так трогательно. Мисс Ящик не сделает никаких неприятных открытий.
Звоню Сюзанне, и она приглашает нас приехать. Мисс Ящик в восторге.
— Ах, Лори, ты просто чудо.
После работы отправляемся смотреть квартиру. Она хочет, чтобы мы поехали на моей машине. Выходим на улицу, она едва поспевает за мной.
— А почему ты не оставляешь машину на задней стоянке?
— Она только для арендаторов.
— Но это несправедливо! Ты так много работаешь. Знаешь что, ты займешь мое место.
— Об этом не может быть и речи.
Нет, моя дорогая, так дешево ты не отделаешься.
Машина у меня забита битком — коробки с файлами, распечатки сценарных планов.
— Прошу прощения за беспорядок, — говорю ей.
Она поняла намек и закусила губу. У нее-то в машине все чистенько да гладенько.
— Недели через две и у меня будет то же самое.
Не даю себе труда что-либо ответить.
Мы едем к Сюзанне. Всю дорогу — бессмысленный треп. Ящик желает общаться. Засыпает меня вопросами — кто такая Сюзанна, что за квартира, почему она решила ее сдать. Рассказываю, что Сюзанна переезжает к сестре Элен, у которой рак и которой осталось жить месяцев шесть. Вовремя спохватываюсь и меняю срок на год, если ей вдруг захочется годовую аренду.
Она начинает причитать. Ах, какой ужас, да какой у нее рак, да как ее лечат и т. д. и т. п. Лицемерная сучонка, она вообще не знает ни Сюзанну, ни Элен. Когда мы приезжаем к Сюзанне, опять начинается то же самое.
— Лори рассказала мне о вашей сестре, мне так жаль, так жаль… Я раньше работала в отделении «Скорой помощи». Я могу как-то помочь?..
А потом она преподносит нам сюрприз. Как только мы заканчиваем говорить о больной сестре и переходим к осмотру квартиры, она совершенно преображается. Куда только девались ее лучезарность и слащавость, откуда взялась эта деловая хватка!
— У меня лишь несколько вопросов…
Какое там несколько, она вцепляется в Сюзанну на добрые полчаса. Когда в последний раз проверяли квартиру на наличие насекомых? Сколько времени назад осматривали электрооборудование в лифтах? Есть ли заключение пожарной инспекции?
Она залезает под раковину в поисках плесени, открывает и закрывает все краны, проверяет напор воды. У нас с Сюзанной просто челюсть отвисает.
— Вы работаете в агентстве недвижимости или чем-то подобном?
— Вроде того, — кивает она. — Я уже должна была получить лицензию, но тут дядя Джин умер и оставил мне агентство. Недвижимость — моя слабость. Мне так жаль, что пришлось от этого отказаться.
Мне кажется, я сейчас взорвусь. Иду в ванную и вцепляюсь в вешалку для полотенец. Грязный ублюдок, сволочь, скотина! Отдал ей агентство, а она его даже не хотела!
Она рыщет по квартире еще целый час. Обшарила все полки, перетряхнула кухонные полотенца. Наконец сообщила, что берет квартиру.
Снова запорхала вокруг нас:
— Ах, мое первое жилье в Лос-Анджелесе, я так взволнована! Это надо отпраздновать! Я всех приглашаю, пойдемте куда-нибудь обедать!
Сюзанна, кажется, сыта по горло мисс Красным Солнышком и ссылается на какие-то свои планы. Так что мы с Ящиком отправляемся обедать вдвоем.
Думаете, она настолько благодарна, что ведет меня в шикарное место? Как бы не так, все заканчивается «Эль Койотом». Господи, как я ненавижу эту дыру! Меня тошнит от одного его вида. Кругом украшения времен Рождества 1902 года, старые толстые официантки в дурацких костюмах, жирная, отвратительная еда.
— Я просто обожаю этот ресторан, — не умолкает Ящик. — Когда я в детстве приезжала в Лос-Анджелес, дядя Джин всегда приводил меня сюда.
Нет, вы слышали? Этот мерзавец ни разу меня никуда не сводил, даже на день рождения. Даже в сраный «Эль Койот», не говоря уже о чем-то другом.
Наш официант очень даже ничего. Его зовут Грант. Классное тело. Но, конечно, с Троем не сравнить.
Мисс Ящик все разыгрывает из себя любезную хозяйку. Весь обед чувствую себя как на ток-шоу. Где я выросла? Как прошло мое детство? Когда мне захотелось работать в шоу-бизнесе? Есть ли у меня возлюбленный?
Ее бесцеремонность меня достала.
Я, конечно, навешала ей лапши на уши. Одно дело работать на нее, но пусть не рассчитывает, что я стану с ней откровенничать. Не ее собачье дело, какое у меня было детство. И мои отношения с Троем никого не касаются.
Зато она мне выложила о себе все, хотя никто ее об этом не просил. Я вдоволь наслушалась про ее хворого папашу, о том, в каком ужасном районе находится их дом. Теперь мне понятно, почему Джин терпеть не мог их навещать.
Она расплачивается по счету, идем к машине. Она поворачивается ко мне:
— Лори, я считаю, что должна тебе комиссионные за то, что ты нашла мне квартиру.
Я разыгрываю благородство:
— Нет, пожалуйста, даже не думай об этом. Мне было приятно помочь.
Она наклоняется ко мне, целует в щеку:
— О, Лори, дорогая. Я так боялась, что не приживусь здесь без дяди Джина. Но ты оказалась таким другом, ты так мне помогла, что теперь я уверена, все будет прекрасно.
Я отвезла ее домой. Комиссионные — это, конечно, неплохо. Надо взять их с другой стороны, с Сюзанны.
Мисс Ящик напоминает мне Джина. Они оба — прорвы, только одному все время был нужен секс, а этой без конца подавай любовь.
— Какие у тебя планы на выходные? — спрашивает она меня.
И он задал мне этот же вопрос в тот день, когда у нас все началось.
— Какие у тебя планы на выходные?
— Особо никаких, — ответила я.
— У меня тоже, — хихикнул он, словно пытаясь обратить в шутку все, что собирался сказать. — Моя жена в отъезде…
И вот теперь Ящик пристает ко мне с теми же словами:
— Какие у тебя планы на выходные?
На этот раз по крайней мере обойдемся без секса. Мое дело теперь — закрепиться на взятой высоте, стать для нее незаменимой, нужной, как воздух.
Помогаю ей перебраться к Сюзанне. Тряпки ее — барахло. Цветастый хлам, купленный в лавках Палм-Спрингс.
Ни одной приличной драгоценности, только дешевые побрякушки с бирюзой. В коробках в основном видеокассеты. Она их распаковывает, словно сундуки с золотыми слитками. Оказывается, все эти кассеты подарил ей любимый дядюшка. Мне приходится выслушать, как он приучал ее к кино, какое он оказал на нее влияние. В общем, чушь собачья.
— Каждый раз, когда он приезжал, выбирал кассету с фильмом, который имел для него особое значение, и мы смотрели ее вместе.
Бред какой-то. Кто в это поверит?
И все же меня это задевает. Если он так любил это чертово кино, почему ни разу не сводил меня что-нибудь посмотреть?
Возвращаюсь домой поздно. Из-за шкафа несет какой-то дохлятиной. Звоню хозяину, засранец говорит, что он за это не отвечает. Ненавижу эту дыру.
Беру шарф от «Гермес» и снова драпирую телевизор. Джин мне тоже дарил подарки, Мисс Ящик, и кое-что получше, чем видеокассеты. В шарфе моль проела дыру. Вот черт.
— Нам нужен перерыв, Лори, мы совсем заработались. Пойдем куда-нибудь пообедать, я угощаю.
На лестнице мы сталкиваемся с лордом Брэдшоу собственной персоной. Мисс Ящик одаривает его улыбкой до ушей, но он всего лишь холодно кивает в ответ и идет своей дорогой.
— Это же Джон Брэдшоу, да?
— Да.
— Я встречалась с ним однажды, когда была маленькой. Дядя нас тогда познакомил. Но, кажется, он не слишком любезен, правда?
— А с какой стати ему быть любезным? Он король здесь, в Голливуде.
— Все-таки мы работаем в одном здании, мог бы хоть «здравствуйте» сказать.
— Он такой. К нему не подступишься.
— Но я не понимаю… А дядя Джин всегда говорил… Я думала, они приятели.
Я чуть не расхохоталась.
— Не совсем.
Ящик еще обижается, что кто-то не захотел дружить с ее драгоценным дядюшкой. Она молчит, и я не могу понять, о чем она думает.
— А он хорош собой, хоть и не молод, тебе не кажется?
Говорю, что мне это в голову не приходило.
— До сих пор не могу поверить, что можно быть таким хамом. Это непростительно.
Так-так. Кажется, Ящик запала на Джона Брэдшоу. Занятно.
Еду к Трою. Мы не виделись несколько дней, пока он был на съемках в Нью-Мексико. Наша встреча — сплошное блаженство. Он привез мне бирюзовое ожерелье. Дерьмо, конечно, но приятно, что о тебе подумали. Обязательно буду носить его.
Вышел его фильм «Караванщик». Я ездила в Вествуд посмотреть его. Дрянь ужасная, но Трой там хорош. Играет араба. У него две батальные сцены и один крупный план. Там его избивают и рубят саблей прямо в грудь. Он обманул меня, обещал, что в этом фильме его не будут бить. Я в бешенстве, что он меня не предупредил.
— Но если бы я тебе сказал, ты не пошла бы смотреть, — смеется он.
На этой неделе у него убойный трюк — будет гореть в машине. Я ничего не хотела об этом слышать, закрывала уши. Он хохотал, отдирая мои руки, выкрикивал все подробности.
Я знаю, что это его работа, что он не может отказываться от этого, но я все время думаю, что в один прекрасный день раздастся телефонный звонок. И я услышу страшную новость.
Мы едем ко мне. Он остается на ночь. И снова блаженство вдвоем. Надеюсь, парочка наверху хорошо все слышит.
Потом, когда я уже почти засыпаю, он вдруг спрашивает меня:
— Что из себя представляет твоя новая начальница?
Сон сразу как рукой сняло. Вообще-то блондинки не очень ему нравятся, но мало ли что? Говорю ему, что эта блеклая Мисс Ящик — не в его вкусе.
— Не стоит называть ее «Мисс Ящик». Сорвется как-нибудь с языка в ее присутствии.
Ну, хватит. Заявляю ему, что как хочу, так, мать твою, и буду ее называть. Потом поворачиваюсь к нему, протягиваю руки и напрочь выбиваю Мисс Ящик у него из головы.
Нужно отдать ей должное, она знает толк в работе. Это хорошо, мне бы не хотелось, чтобы агентство пошло прахом. Здесь надо тонко маневрировать. С одной стороны, без меня она должна чувствовать себя неуверенно, с другой стороны, надо натаскать ее, чтобы она не допускала никаких ляпов и не губила дело. Пока что она всюду берет меня с собой, на все встречи, на деловые завтраки. Это для нее само собой разумеется.
Главное для меня, чтобы так продолжалось и дальше, чтобы она все время считала меня партнером, а не помощником.
И с клиентами у нее получается лучше, чем у Джина. Она прекрасно их обхаживает и каждый раз представляет меня по полной программе:
— Вы ведь знакомы с Лори Макс? Без нее мне бы ни за что не справиться с этим агентством.
Вот именно, Мисс Ящик.
Сегодня мы обговариваем гонорар Энрико Моралеса, который подписал контракт с «Кул Уип»[5].
— Ой, Лори, мне надо звонить в рекламное агентство, а я никогда в жизни этого не делала. Ты побудь рядом, чтобы я ничего не напортачила.
У нее все получается как надо. Может, сказывается подготовка на курсах по недвижимости? Так или иначе, Энрико получает прибавку. Она кладет трубку:
— Ну, как у меня получилось? Дядя Джин был бы доволен?
Не стоит ее слишком обнадеживать, мне ее самоуверенность ни к чему — пусть не забывает, что без меня она ничто.
— Все замечательно, все просто замечательно.
При этом изображаю некоторую неуверенность. Пусть себе гадает, как это было на самом деле.
В пятницу, как обычно, все тот же вопрос:
— Что ты делаешь сегодня вечером?
Я рассчитывала на Троя, но он отменил свидание. Приходится самой о себе позаботиться. Говорю ей, что собираюсь в новый ночной клуб. Она ужас как хочет пойти туда со мной. Что ж, могу ее взять, если ей так хочется.
— Очень, очень хочется. Это будет здорово!
Заезжаю за ней в семь часов. Она более или менее обустроила квартиру, убрав часть мебели Сюзанны. Стало гораздо лучше, ничего не скажешь. Она уже одета — черная мини-юбка, волосы завиты.
Мы садимся в ее «бьюик». Развалюха, конечно, но ни единого пятнышка. Моет она ее, что ли, каждое утро? Внутри даже болтается деревце — освежитель воздуха.
И уж конечно, она образцовый водитель. Тащится как черепаха и останавливается на каждый желтый свет.
В клубе дым коромыслом. Просто глаза на лоб лезут. Парни проходу не дают. Мы танцуем без остановки. Какой-то недоумок говорит нам: «Вы как гром и молния». Я, конечно, гром. Потому что черноволосая. А она, блондинка, молния. По-моему, полный идиотизм, но ее это заводит.
— Лори, как он здорово подметил — гром и молния. Это мы, точно. Убойная команда.
Ах, вы так полагаете, Мисс Ящик.
Она меняет партнеров одного за другим. Кто-то просит у нее телефон. Она диктует ему первое, что приходит ей в голову.
— Я всегда так делаю, — поясняет она, когда он отходит.
— По-моему, он хорош, тебе не кажется?
— Ничего. Но мне сейчас не до них.
Она ни разу не упомянула своего дружка. Черт. Тут могут быть проблемы.
— У тебя есть кто-нибудь?
— Дело не в этом. Я просто хочу пока все силы отдавать работе. — И добавляет со смешком: — Но, конечно, если появится что-то совершенно потрясающее…
Уж не Джон ли это Брэдшоу? Интересно.
Внезапно она пристально на меня смотрит.
— Лори, можно задать тебе один вопрос?
Я ничего не отвечаю, но это ее не останавливает.
— Я все время думаю… Этот Эммет сверху, он тут сказал кое-что, и теперь мне кажется, что ты и дядя Джин…
Я выпрямляюсь и застываю как лед. Она тут же идет на попятный.
— Прости. Я сказала глупость. Это все вино. Я молчу. Она всячески пытается загладить свой промах.
Ну, Эммет, ну, паскуда. Убить тебя мало.
Два часа ночи. Я устала и хочу домой.
— Как тут было здорово, Лори, я бы еще раз сюда пришла.
Рассказываю ей о другом клубе, на бульваре Санта-Моника. Только попасть туда трудно.
— Может, попробуем? В следующую пятницу?
Обещаю подумать. Подъезжаем к ее дому. Она ведет все так же образцово, несмотря на изрядное количество выпитого. Я выхожу из машины после нее и прихватываю с собой деревце-ароматизатор.
Сегодня по городу проходит шествие в поддержку больных СПИДом. Встречаемся у студии Гувера. Стоянка забита активистами.
Видела там Джайлса с Си-би-эс. Похудел килограммов на тридцать. Я помахала ему издали, но подходить не стала.
Мы идем по Беверли. Я думаю о Скотте и Артуре, как мы каждый год ходили сюда. Боже, я ужасно скучаю без них. Таких друзей больше не будет. Невозможно поверить, что Скотт умер четыре года назад, Артур — почти шесть. Им не суждено было увидеть Троя. Артур, конечно, полез бы в бутылку —
Посмеялись бы мы от души, это точно.
Когда мы доходим до Фэйрфакса, я решаю выйти из колонны. Не хочу дальше. Я ведь не нанималась, в конце концов.
Мы подшиваем документы в приемной. Звонят в дверь.
— Это Мэрилин Браун.
Мисс Ящик аж подпрыгивает. Это становится любопытно.
Открывается дверь, и входит Мэрилин. Наконец-то я увижу, что она собой представляет.
Да уж, ничего странного, что Джин хотел трахаться со мной при любой возможности. Она вылитый богомол.
Ну, думаю, сейчас она выставит меня вон, чтобы остаться наедине с Мисс Ящик, но оказывается, что я для этой сучары просто не существую.
— Это завещание просто смехотворно… Если ты причинишь хоть какой-нибудь ущерб… Мне надо нанять адвоката…
Бесконечная параша. Мисс Ящик пытается ублажать ее, как может.
— Я понимаю, тетя, ваше беспокойство, но от меня нет никакого ущерба. Я делаю все, чтобы агентство процветало. Мы не потеряли ни одного клиента. Наоборот, я даже возобновила некоторые бывшие контракты…
Губы у Мэрилин сжались как тиски. Потом она процедила:
— Погляди, что здесь происходит. Ты же превратила все в свинарник, причем в рекордное время.
С этим она и уходит. Мисс Ящик краснеет до ушей:
— Прости, Лори.
— Да не волнуйся ты. У всех есть такие родственники.
Она ходит взад-вперед по комнате.
— Понимаешь, дядя Джин всегда так носился со мной… А потом оставил мне агентство…
Ах, говорю, я все прекрасно понимаю.
Она кусает губы:
— Как ты думаешь, я ничего здесь не развалила? Скажи честно, я справляюсь?
Выбора у меня, по правде говоря, нет. Если Мэрилин наложит лапу на агентство, она его моментально продаст. Меня тогда вышвырнут пинком под зад. Мисс Ящик — мой единственный шанс. Так что я улыбаюсь ей во весь рот:
— У тебя все получается превосходно. Если честно, по-моему, лучше просто невозможно.
На следующей неделе День благодарения. Мать уже не слезает с меня:
— Во сколько ты придешь обедать? Мне нужно, чтобы ты приготовила ямс и стручковую фасоль. Только не пережарь ничего, как в прошлый раз.
Вряд ли я все это выдержу.
Может, поехать вместо этого к бабушке? Но как подумаю про все это старичьё, эти обвисшие подбородки, по которым стекает гусиная подливка, — нет, уж, спасибо.
Трой уезжает из города. Едет к кому-то в Денвер. Меня с собой не позвал. Он вообще никогда не берет меня с собой, и я от этого просто с ума схожу.
Ящик в волнении, она едет на День благодарения домой.
— Ах, дорогая, просто не могу дождаться!
Спрашивает меня, что я собираюсь делать на праздники. Делаю вид, что еще не решила. У нее появляется характерное выражение лица, и через несколько минут она возвращается с радостным известием:
— Я обо всем договорилась, Лори, ты едешь со мной в Палм-Спрингс.
Ну уж нет. Четыре дня бок о бок с Ящиком — это выше моих сил. Спасибо, дорогая, но мне не хотелось бы быть в тягость.
— Не говори глупостей. Это самое малое, чем я могу отплатить тебе за доброту. И моим родителям не терпится с тобой познакомиться.
С другой стороны, почему бы нет? Это даже занятно. Познакомлюсь с братцем-неудачником и его полоумной женой. Джин, поди, в гробу перевернется. Вот возьму и поеду. Тем более что ничего лучше мне не светит.
Бывала ли я в Палм-Спрингс? Нет, но всю жизнь мечтала.
В среду утром закрываю офис пораньше и заезжаю в магазин, чтобы купить тыквенный пирог. Черт их знает, каким дерьмом меня там соберутся кормить, пусть хоть это у меня будет.
Эта дорога меня бесит. После Сан-Бернардино ничего, кроме крохотных сонных городишек. Ящик не умолкает ни на минуту. Чувствую ли я, какой здесь покой? Чувствую ли я, как уходят прочь все проблемы и заботы? Она не скупится на нежнейшие улыбки. Она так рада, что я еду с ней. Нам будет так хорошо вместе.
Мы подъезжаем к пустыне. Просто жуть. У придорожного кафе красуются статуи динозавров в натуральную величину. Все холмы утыканы ветряными мельницами. По дороге попадается несколько магазинов, где распродают остатки фирменных коллекций. Может, хоть здесь повезет, но она опять тут как тут:
— Нет, нет, мы можем заниматься этим и в Лос-Анджелесе.
Наконец приезжаем в Палм-Спрингс. Городишко препаршивейший, как старая открытка с помойки. Подъезжаем к ее дому. Настоящий бродяжий фургон. Выходит, Джин оставил свое агентство бродягам.
Нас выползает встречать какой-то старикашка.
— Лори, это мой папа!
Она моментально превращается в двухлетнего младенца. Выскакивает из машины и бросается ему на шею. Бедняга явно на последнем издыхании, один запах чего стоит.
Дом празднично разукрашен. Выглядит как грошовая лавка — везде бумажные индейки и пилигримы. А вот и мамашка, в каком-то тряпье, накрашена, будто клоун. И вдобавок Милли, приблудная старуха.
Мисс Ящик ведет меня в мою комнату. Ядовито-оранжевое покрывало на кровати, лохматый половик — я словно попала в семидесятые. Ей малость неловко.
— Мама всегда любила яркие цвета.
Похоже, эта комната для нас обеих, ее старую спальню занимает Милли.
Звоню Трою, но трубку никто не берет. Наверное, уже уехал в Денвер. Не знаю, как я выдержу здесь эти праздники.
За обедом я — главная тема разговора. Миссис Ящик расспрашивает меня про агентство. Мистер Ящик хочет услышать про братца Джина.
— Он был такой чудесный человек!
Лжец он был и слизняк. Но пусть этот старый бедолага пребывает в блаженном неведении.
— Да, да, совершенно потрясающий. Мне так повезло, что я с ним работала.
Мамашка смотрит на меня как-то странно. Пожалуй, ей зубы не заговоришь. Она явно кое-что знает про славного братца Джина.
После обеда наступает время торжественных речей. Программу открывает папочка.
— Пандора рассказала нам, как вы были к ней добры. Я хочу сказать, Лори, что мы крайне признательны вам за все.
Потом наступает очередь Миссис Ящик.
— Фрэнк абсолютно прав, дорогая моя. Без вас у нее никогда ничего не получилось бы.
Я расшаркиваюсь в ответ:
— Ну что вы, у вашей дочери все получается само собой. Если бы ей пришлось вести собственное дело, она бы прекрасно справилась.
Они дружно кивают, как будто так оно и есть. Идиоты.
Невозможно заснуть в этой гнусной комнатенке. Без конца думаю о Трое, что-то он сейчас делает в Денвере.
Встаю в туалет. В коридоре прохожу мимо плетеного сервантика и вижу на полке пластмассовую женскую фигурку в голубом платье.
Я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить, где ее видела. Наконец вспоминаю.
Тогда это случилось первый раз. Мне пять лет. Отец повел меня на аттракцион «Белоснежка» и все время держал руку у меня на бедре.
Потом мы идем в магазин сувениров.
Я сразу увидела то, что мне хотелось. Это была та самая фигурка, женщина с длинными волосами и в голубом платье. Тогда я только начала ходить в «Святое Сердце», и мне показалось, что это статуэтка Девы Марии. В школе она выглядела гнусно, но у этой было такое милое лицо, что ей я могла бы молиться.
Я говорю отцу,
Отец смеется.
Я говорю ему, что Богоматерь есть везде, это, конечно, она, это ее голубое платье. Люди вокруг слышат наш разговор, они смеются. Отец начинает сердиться.
Не скажу ни за что. И он ее не покупает.
Эта фигурка — полное дерьмо, смешно красть такое, но я ее все-таки забираю.
Праздники тянутся бесконечно, и Мисс Ящик не отпускает меня ни на минуту. Она должна показать мне это, мы должны сделать то. Она тащит меня смотреть каких-то птичек, показывает мне индейскую резервацию, я должна карабкаться на какой-то дурацкий водопад.
— А теперь поедем на Палм-Каньон-драйв, тебе там очень понравится.
Просто невероятно, до чего гнусная улица. Она затаскивает меня в каждый встречный магазин сувениров. В конце концов я покупаю открытки для бабушки. Она когда-то любила ездить в Палм-Спрингс. Мисс Ящик в восторге от моей покупки. Это должно означать, что я тащусь от всего тут.
В субботу поднимаемся на фуникулере на вершину горы. Вот здесь действительно здорово. Идет снег, тишина. Мы пробираемся по тропинке в сосновый парк, вокруг ни души.
Как только мы возвращаемся в город, она снова начинает суетиться, как бешеная.
В воскресенье утром едем в «Старбакс». Какой-то парень переходит дорогу. Потрясная фигура, задница — просто класс. Мисс Ящик явно привлекла его внимание. Он смотрит на нее что-то уж очень пристально. Весьма недурен. Темные волосы, серые глаза. Похоже, не без примеси индейской крови. Лет, наверное, двадцать пять, точнее сказать трудно. Лицо мальчишеское, а глаза умные и серьезные. Он идет за нами в «Старбакс».
— Привет.
Мисс Ящик подпрыгивает аж на метр.
— Гари! Привет! — Она бросается ему на шею. — Как я рада тебя видеть. Прости, что мы не зашли, эти праздники совершенно сумасшедшие.
Она поворачивается ко мне.
— Это моя помощница Лори Макс. Лори, это Гари Отис.
Мы молча смотрим друг на друга. Интересно, что здесь кроется?
Ну вот, выходные подходят к концу, теперь домой, домой. Мы уезжаем в два часа, прощальные объятия с Мистером и Миссис Ящик. Обнимаясь с папашей, стараюсь задержать дыхание, боюсь, этот запах смерти будет преследовать меня весь оставшийся день.
По дороге в Лос-Анджелес Ящик помалкивает. Что там у нее на уме?
— Лори, — наконец начинает она, — я давно хотела тебя спросить. Дядя ничего тебе не обещал? Я имею в виду что-нибудь, связанное с агентством.
Осторожно. Если сказать, что обещал, она, может, и сделает для меня что-нибудь. Она же носится со мной, как ненормальная. Но с другой стороны, это может ее отпугнуть.
Решаю, что пока рано открывать карты.
— Что ты, — улыбаюсь я как можно искренней, — он никогда мне ничего не обещал. Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.
В десятку. Я вижу, как она с облегчением опускает плечи.
— Я очень рада это слышать. Я бы очень огорчилась, если бы он проявил неблагодарность по отношению к тебе.
Нет, милая, ты потому так радуешься, что думаешь, будто я тебе не соперница.
Заезжаю к матери. Она расспрашивает меня о поездке. Сообщаю ей, что Палм-Спрингс — полное дерьмо. Она спрашивает, что я купила. Ничего, кроме открыток для бабушки. Она тут же обижается. «Что, только бабушка любит открытки? Почему ты и мне не купила?»
Она рассказывает, что меня возили в Палм-Спрингс, когда я была маленькой. Я не помню. «Да нет, ты должна помнить. Там еще были качели за мотелем, в котором мы остановились. Тебя было невозможно оторвать от них. Папа целый день тебя там качал. Как же ты забыла?»
Забыла. Не желаю даже думать о том, как отцовские руки раскачивают меня на качелях, под пальмами.
Я иду на бульвар Сансет, хочу проведать Джессу. Ее нет на обычном месте. Там много других, спящих или просто растянувшихся на земле. Расспрашиваю их о Джессе. Кто-то говорит, что видел на бульваре машину «Скорой помощи», но дальше к востоку.
Иду дальше. Прохожу несколько домов и наконец вижу Джессу, как всегда, со своей тележкой. Подбегаю к ней с руганью. Какого черта она ушла со своего угла? Она заявляет, что имеет полное право перебраться в другое место, если ей захочется, как любой другой человек. Ей кажется, что она здорово подшутила надо мной, и она от души хохочет.
Мне не смешно. Не люблю, когда люди переезжают с места на место.
Вытаскиваю для нее десятку. Она не хочет брать, это для нее слишком много. Она даже не знает, что с ней делать. Ладно, пусть будет пятерка, на это она согласна. Еще у меня есть для нее новый пакет из магазина в Палм-Спрингс, лиловый с зелеными буквами. Но она отвергает и пакет, сейчас у нее хватает пакетов. В общем, она не хочет моих денег, она не хочет мой пакет. Черт.
И Трой уже вернулся из Денвера, но так и не позвонил. Это странно.
Когда Пандора уехала в Лос-Анджелес, в моей жизни образовалась какая-то дыра. Наше последнее свидание было давным-давно, но все равно мне невыносима даже мысль, что ее нет в городе, просто не верится. Я совершил паломничество по местам, связанным с ней в моей памяти: школа Кэтрин Финчи, больница Эйзенхауэра, водопад в Таквице. Мне все время казалось, что стоит поднять глаза, и я увижу, как она сидит в парке или шагает по каньону. Иногда я даже ездил в Дрим-хоумс и гонял на мотоцикле по ее улице. Легче всего мне представить ее именно здесь, у проволочного забора, за которым взлетают самолеты.
Изредка я навещал ее родителей. Миссис Браун держалась молодцом и так же переливалась всеми цветами радуги. У них поселилась ее старая подруга Милли, и это сильно ее подбадривало. Правда, мистер Браун внушал мне некоторые опасения, он сильно похудел и с трудом передвигался по дому. Что, однако, не мешало ему разносить меня в пух и прах каждый раз, когда мы садились играть в парчизи.
Говорили мы главным образом о Пандоре. Они рассказывали, как много она работает, чтобы научиться хорошо управлять агентством, как помогает ей в этом одна девушка, которая, помимо всего прочего, нашла для нее квартиру и сопровождает ее в поездках по городу. Я радовался, что Пандора не одинока, но мне было грустно, что кто-то другой скрашивает ее одиночество, кто-то другой помог ей устроиться в офисе и переехать на новую квартиру.
По-видимому, я сейчас ей не нужен, даже в качестве друга. С тех пор как она уехала в Лос-Анджелес, я не получил от нее ни одной весточки. Я знал от ее родителей, что Пандора приезжала в Палм-Спрингс на выходные, но ко мне она так и не зашла. Меня это не удивило, но все равно было больно.
Последний раз мы виделись, когда она устроила прощальную вечеринку. Мне удалось тогда лишь поцеловать ее в щеку и пожелать удачи. Уже после отъезда Пандоры я все пытался придумать какие-то волшебные слова, которые вернут ее мне, слова, которые снова соединят нас. Но потом я понял, что этих слов просто не существует.
Мне оставалось только исчезнуть из ее жизни. Я не звонил ей, не писал по электронной почте, не пытался встретиться с ней, когда она приезжала в Палм-Спрингс. Так проходила неделя за неделей, и со временем образ Пандоры сдвинулся куда-то на обочину моего сознания. Мне больше не мерещилось, что она где-то здесь, в нашем городе, но вместо этих видений в моей душе возникла пустота, которую ничто не могло заполнить.
Удивительно, но я ни разу в жизни не был в Лос-Анджелесе. И многие другие жители наших мест тоже. Мы представляли себе этот город по фильмам и телепередачам, но не стремились увидеть его наяву. И когда я пытался представить там Пандору, у меня ничего не получалось. Она казалась мне нереальным существом, живущим непонятной жизнью в совершенно незнакомом городе.
И вот однажды, месяца через два после ее отъезда, мне довелось отправиться туда.
Все началось в самое обычное воскресенье. Я рано встал, просмотрел газету, потом сел на мотоцикл и отправился в дюны. В этот раз они были ко мне благосклонны. Я словно смотрел на самого себя с другого конца подзорной трубы, взбирающегося в гору на дурацкой маленькой тарахтелке, и видел, как моя жизнь уходит в песок, год за годом.
Я развернулся и погнал по автостраде 111. Доехав до Айдилуайлда, подумал, что отсюда рукой подать до квартиры Боба, и решил заглянуть к нему, но его не оказалось дома. И тогда, вместо того чтобы вернуться в Палм-Спрингс, я почему-то помчался дальше на запад. Увидев поворот на автостраду 10, я, сам не знаю почему, выехал на нее, все еще не признаваясь себе, куда направляюсь.
Дальше были Бомон, Баннинг и Сан-Бернардино. В полдень я остановился в Монтклере, заправиться и перекусить. А потом оказался на автостраде 101, и вскоре уже появились указатели к центру Лос-Анджелеса.
Он ошеломил меня своими размерами. Я бесцельно кружил по улицам, надеясь получить хоть какое-то представление о городе. Но одно впечатление тут же сменялось другим — за кварталом старых жилых домов вдруг начиналась территория пустых зданий на снос, а за ней — целый лес новых современных высоток.
Миссис Браун упоминала название улицы, где поселилась Пандора, но я не запомнил. Знал только, что это где-то в Голливуде. Я остановил такси и спросил водителя, как добраться до Голливуда. Он объяснял мне дорогу, округлив глаза — видимо, решил, что я приехал поглазеть на кинозвезд.
Когда я увидел Голливуд, то не поверил своим глазам — неужели со всего мира приезжают люди, чтобы посмотреть на это? Никогда в жизни не видел столь отвратительного места. Повсюду кучи мусора, кругом обшарпанные заколоченные постройки, толпы бомжей, и чуть ли не в каждом доме порномагазин. Такого безобразия у нас в Палм-Спрингс не допустили бы никогда.
Последним пунктом моего путешествия стал «Китайский театр Граумана», где на цементной площадке перед входом оставляют следы все кинозвезды. Большинство имен почти ничего мне не говорили, но потом я увидел отпечаток маленькой туфельки на шпильке, оставленный Мэрилин Монро. Я всегда очень ее любил.
Когда я шел обратно к мотоциклу, я вспомнил — Свитсер, так называется улица, где живет Пандора. Я заехал на заправку и попросил у них справочник. Нужной улицы я там не нашел и спросил у служащего. Он посмотрел на меня, как на полного придурка. Выяснилось, что эта улица находится в Западном Голливуде и называется Свитзер, через «з».
Я поехал туда. Я твердил себе, что я не стану заходить к Пандоре, а просто проедусь и посмотрю, что это за улица.
Я нашел улицу и несколько раз проехал из конца в конец. Это оказался приятный старый район с кирпичными оштукатуренными домами. Конечно, он знавал лучшие времена, но выглядел очень прилично и приятно. Я легко мог представить людей, которые живут здесь. Но Пандору я не увидел.
И тут я вдруг почувствовал, как мне это необходимо. На меня навалилась такая тоска, что мне стало больно. Вся гордость куда-то улетучилась. Я не мог смириться с тем, что нахожусь буквально в двух шагах от Пандоры, но не встречусь с ней.
Я позвонил миссис Браун по сотовому и попросил адрес Пандоры. Я не стал говорить, откуда звоню. Получив адрес, я сразу поехал туда. Но чем ближе я подъезжал к ее дому, тем больше сбавлял скорость.
Когда мы были детьми, я часто проделывал такое — кружил вокруг ее дома, надеясь наткнуться на нее как бы случайно. Если она встречала меня, я всегда мог сказать, что приехал посмотреть на самолеты. Но сейчас у меня нет никакого предлога. Я не мог ничего придумать, кроме того, что было на самом деле.
Я нашел ее дом и оставил мотоцикл на обочине. Несколько минут я ждал, надеясь, что она выйдет из дома и наша встреча окажется непринужденной. Но никто не появился, и мне ничего не оставалось, как идти к двери.
Там было много кнопок и табличек с именами. Среди них, под номером 3, я увидел маленькую наклейку с надписью «П. Браун». За свою жизнь я столько раз видел это «П. Браун» — на листе с диктантом в шестом классе, в обратном адресе на рождественских открытках, на воротничке физкультурной формы. И теперь это имя здесь, в совершенно незнакомом, чужом для меня мире. От этого хотелось плакать.
Я простоял у двери очень долго, но так и не нашел в себе сил нажать кнопку звонка. Что, если она дома? Как я объясню свое присутствие здесь, под каким предлогом заявлюсь к ней в дом?
В конце концов я развернулся и пошел прочь. Я пообещал себе, что обязательно вернусь сюда, но только в следующий раз все сделаю как надо. Позвоню Пандоре заранее, скажу, что еду в Лос-Анджелес, купить кое-какие компьютерные программы, и приглашу ее куда-нибудь на ланч или в кино. Я был полон решимости, и это дало мне силы дойти до мотоцикла и двинуться в обратный путь в Палм-Спрингс. Однако где-то у Сан-Бернардино все мои планы показались мне совершенно бессмысленными, и я понял, что никогда больше не приеду в Лос-Анджелес.
С того дня мысль о том, что Пандора действительно уехала и больше не вернется, стала для меня привычной. Я начал налаживать собственную жизнь, что-то в ней изменил, где-то продвинулся. Я даже несколько раз встречался с девушками, правда, эти встречи каждый раз устраивали мои приятели, Том или Бобби. Может, поэтому ничего толком не выходило. Зато я по уши загрузил себя работой, справедливо полагая, что хоть здесь что-то зависит от меня.
Иногда я все-таки ловил себя на мыслях о Пандоре. Мне часто снился сон, будто я еду вниз на эскалаторе в торговом центре и вижу ее на соседнем эскалаторе, идущем вверх. Я зову ее, машу ей рукой, но она не замечает, не слышит меня. Тут не надо быть психоаналитиком, чтобы объяснить этот сон, а также все сны, где мы с Пандорой занимались любовью у ручья.
Двадцать пятого октября был ее день рождения. Мне хотелось как-то отметить его, не переходя никаких границ. Я купил ей в подарок кактус «бобровый хвост» и отправил его по почте вместе с запиской «На случай, если вдруг ты затоскуешь по дому». В ответ она написала, что ей очень понравился подарок. И ни слова о тоске по дому.
Я продолжал время от времени навещать ее родителей и каждый раз выслушивал очередную историю про ее нового клиента или новую успешную сделку. Они все время твердили, что она без ума от своей работы и от Лос-Анджелеса. Что ж, повторял я себе, очень рад за нее.
Я знал, что Пандора собирается приехать домой на День благодарения, и решил, что в этот раз должен ее увидеть. Можно просто зайти к ним вечером, когда вся семья будет в сборе, и таким образом избежать неловкой ситуации.
У нас гостила Джанин с двухлетним сыном, и я провел с ними все утро. С гордостью начинающего дяди возил коляску с племянником по всей округе и получал от этого огромное удовольствие. А потом, после праздничного обеда, отправился в Чиа-плейс.
Миссис Браун сказала мне, что мы с Пандорой разминулись.
— Она ушла минут пятнадцать назад, со своей подругой из агентства. Но они скоро вернутся, я уверена. Подожди-ка ты их тут, съешь кусок тыквенного пирога.
Ну уж нет. Я слишком долго ждал встречи с Пандорой и совсем не так представлял себе, как это произойдет. Я решительно отказался от предложения:
— Ничего страшного, просто скажите ей, что я заходил.
Весь вечер я просидел дома в ожидании звонка, но телефон молчал.
И все-таки я увидел ее в те выходные. В воскресенье утром я заехал на Палм-Каньон-драйв, купить газету, и увидел, как Пандора переходит улицу, направляясь в «Старбакс».
Она здорово изменилась с тех пор, как уехала из Палм-Спрингс. У нее теперь совсем другие волосы — стрижка почти до плеч, отдельные пряди выкрашены в более темный оттенок. Выглядело сногсшибательно, но это уже не ее волосы. И одежда у нее другая, которой раньше я на ней не видел. Вероятно, в Лос-Анджелесе она много ходила по магазинам. И вообще, она выглядела как туристка, богатая туристка, снизошедшая до посещения нашего маленького городка.
Пандору сопровождала ее подруга с работы. Наверное, многие назвали бы ее красивой, но мне она не понравилась. Все в ней выглядело неестественным — макияж, прическа, походка, все казалось надуманным, выставленным напоказ. Ее самоуверенность мне претила. Мужики от нее глаз не могли оторвать, и она явно это знала.
Я пошел за ними в «Старбакс». Пандора не заметила меня, чего не скажешь про ее подругу.
Я поздоровался, и Пандора подскочила, услышав мой голос.
— Ой, Гари, здравствуй, — она приобняла меня, — как я рада тебя видеть!
Она казалась взволнованной. Она познакомила меня со своей подругой, и потом мы замолчали, не зная, что еще сказать. Я рассказал, как навещаю иногда ее родителей, чтобы они не оставались без присмотра.
— Я знаю, — улыбнулась она. — Им очень приятно, что ты заходишь.
Она вдруг снова стала такой, как раньше.
Бармен выкрикнул следующий номер.
— Это наш, — сказала Пандора. Снова наступило неловкое молчание. — Может, пойдешь с нами? Я поделюсь с тобой капуччино.
— Нет, спасибо, — ответил я.
— Ну, тогда… — произнесла она.
Я поцеловал ее в щеку и ушел. Дома долго сидел на диване, уставившись в пол.
В три часа позвонил Том и пригласил меня на ужин. Должна прийти его новая подруга Хелен, и он хотел нас познакомить. Я сказал, что приеду.
Повесив трубку, я вздохнул с облегчением. Хоть что-то ждет впереди, хоть что-то отвлечет от мыслей о Пандоре Браун.
Вечер начался замечательно. Хелен мне очень понравилась. Она оказалась скромной и робкой, но постепенно ее неброская привлекательность очаровала меня. И меня просто потрясло, как она смотрела на Тома. Ни один смертный, особенно старина Том, не заслуживал такого обожания.
Когда ужин подошел к концу, Том повернулся ко мне и ухмыльнулся:
— У нас для тебя есть новость. Мы с Хелен собираемся пожениться на Новый год и хотим, чтобы ты был нашим шафером.
Он рассказывал мне какие-то подробности, но я никак не мог вникнуть в них, настолько меня ошарашили его слова. Невозможно поверить, что мой старый школьный дружок по-настоящему женится. Я изо всех сил старался изобразить радость, но тут он что-то сказал о переезде в Альбукерк в апреле.
— Альбукерк? — воскликнул я.
— Хелен оттуда, ей хочется жить поближе к родным.
Я закивал, но мысль об этом была просто невыносима. Похоже, это стало неотъемлемой частью моей жизни — все дорогие мне люди один за другим куда-то уезжают.
По дороге домой меня охватила жалость к себе, и это чувство усиливалось с каждым оставленным позади кварталом. Чем больше я думал о сегодняшнем вечере, вспоминал Тома и Хелен, их поцелуи, смех, тем тоскливее мне становилось. Я не понимал, почему мой друг женится на любимой женщине, а я стал Пандоре настолько чужим, что она даже не звонит мне, когда приезжает сюда.
В нескольких кварталах от моего дома был винный магазин, и я, не совсем соображая, что делаю, слез с мотоцикла и вошел внутрь. Обычно я пил редко и мало, но сейчас только спиртное могло мне помочь. Дома меня ждала работа, которую уже давно нужно было сделать, но я все никак не мог за нее взяться. Вернувшись, я первым делом сел на кровать, открыл бутылку текилы и сделал первый глоток, а потом и второй. Пить оказалось намного легче, нежели углубляться в тонкости программирования, а все вместе гораздо приятнее, чем думать о Пандоре Браун.
К одиннадцати я уже собирался остановиться и лечь спать, но сначала решил хоть немного поработать. Это был первый заказ моего нового клиента, и мне казалось, что я достаточно трезв, чтобы сделать какие-нибудь предварительные расчеты. Я включил компьютер и сел за стол.
Следующее, что я помню, это сон. Мне снился пожар, все было в дыму, в огне, и я не мог выбраться. Наконец я с трудом открыл глаза и увидел, что это не сон.
Вся комната в дыму, из-под компьютера выбивается пламя. Монитор засветился, как фонарь на Хэллоуин, и взорвался. Вокруг все горело: ковер, папки с документами, занавески. Я пытался встать, но мои ноги словно увязли в смоле.
Откуда-то издалека доносился стук, но в горле так пересохло, что я не мог выдавить из себя ни звука. Потом дверь квартиры распахнулась, и на пороге появился мой сосед Мак. Что произошло потом, я не помню.
Я очнулся на лестничной площадке. Мак стоял около меня на коленях. Воздух здесь оказался посвежее, можно было дышать. Я рванулся обратно в квартиру, но Мак вцепился в меня и не дал двинуться с места. Тут подоспели пожарники, и через полчаса все закончилось.
Дверь квартиры заклеили желтым скотчем, а мне строго-настрого запретили туда входить. Но когда все ушли, я разрезал ленту и пробрался в пространство, бывшее когда-то моей гостиной. Там плескалось черное море воды с пеплом и сажей, ничего не уцелело. Я рухнул на колени и зарыдал, как ребенок.
Я смутно помню последующие дни, словно пары текилы так и не выветрились у меня из головы. Я не мог ни на чем сосредоточиться и, скорее всего, не хотел.
Мне пришлось улаживать дела со страховкой, общаться со специалистами по оценке убытков, заполнять уйму бланков и анкет. Предварительные выводы сводились к тому, что в компьютере отказал вентилятор, в результате чего перегрелся процессор. Эксперты утверждали, что это заводской брак. Это снимало с меня обвинение в поджоге, и, следовательно, тюрьма мне не грозила. Но я чувствовал себя так, словно сам устроил этот пожар. Если бы я не перебрал текилы, то как-нибудь справился бы — вовремя заметил перегрев или по крайней мере спас от огня хоть что-нибудь из имущества. И тогда мне не пришлось бы стоять здесь и смотреть, как вся моя жизнь обратилась в прах и пепел.
Это были пропащие дни. Я ничего не мог делать. Даже не мог сесть на мотоцикл, мне казалось, что я не имею права на то, чтобы таким образом облегчить свою участь хоть на несколько мгновений.
Я на время переехал к матери. Так странно вновь оказаться дома, я чувствовал себя беженцем. Большую часть времени я проводил в магазинах, пытаясь восполнить все, что погибло в пламени. С одеждой и рабочим оборудованием сложностей не возникло, но каждый день я вспоминал то одно, то другое из того, что невозможно восстановить, — школьные дневники, модели самолетов, которые я сам собирал, портрет Пандоры, нарисованный заезжим художником.
Мама относилась ко всему оптимистически и считала, что, получив страховку, я смогу стартовать со свежими силами. Но так далеко я не заглядывал, у меня едва хватало сил справиться с текущими безотлагательными делами. Я без конца мысленно перебирал весь этот список, пока он не превращался в полную тарабарщину.
Как только я почувствовал себя лучше, то принялся восстанавливать все, сделанное для клиентов, чьи файлы сгорели вместе с компьютером. Я не слишком преуспел, но, по крайней мере, время пошло быстрее. Правда, по ночам мне все еще становилось плохо. Я словно становился ребенком, который боится лечь спать, чтобы снова не увидеть во сне ужасный пожар. Я смотрел по телевизору старые фильмы и пил кофе литрами, чтобы не заснуть. Если удавалось, дотягивал до первых солнечных лучей, а потом падал на диван и на несколько часов проваливался в сон. Я чувствовал себя столетним стариком.
Однажды утром в комнату вошла мама и позвала меня к телефону. Я сразу понял, кто звонит, еще до того, как взял трубку.
— Гари, это Пандора. Я только сейчас узнала, что у тебя случилось. Это невероятно. У тебя все хорошо?
— Абсолютно.
— Ни ожогов, ничего?
— Ничего такого. Правда, квартира сгорела.
— Как жаль. Это была такая чудесная квартира.
— Да.
Я не мог не вспомнить о тех часах, что мы с Пандорой когда-то проводили там вместе — сидели на кушетке, смотрели кино, лежали в постели, обнявшись.
— И что ты теперь будешь делать? — спросила она.
— Начну все заново, скорее всего.
— Как это несправедливо.
— Не переживай, все у меня будет нормально.
— Я надеюсь. Если я могу тебе хоть как-то помочь, ты мне обязательно скажи.
Удивленный и глубоко тронутый, я повесил трубку. А через несколько минут она перезвонила:
— Слушай, Гари. Я вот что подумала. Кажется, я могу кое-что для тебя сделать. Выплаты по страховке придут не скоро, это может занять несколько месяцев. И, может, это полный бред, но я считаю, что тебе нужно приехать в Лос-Анджелес.
— Это и правда полный бред, — засмеялся я.
— Ты послушай. Это имеет смысл. Все равно тебе придется начинать заново, так почему не переехать туда, где есть реальные возможности? Здесь для тебя в сто раз больше работы, чем дома, и я сама знаю с десяток людей, которые воспользовались бы твоими услугами. Это был бы отличный старт для твоей компании.
Она помолчала секунду и продолжила:
— Я могу тебе помочь. У нас в офисе есть комната, которую мы используем под кладовку. Мы ее разберем в один момент, и ты, если хочешь, можешь работать прямо там. Столько времени, сколько тебе будет нужно. Ты здорово сэкономишь на арендной плате.
— Ты что, предлагаешь мне пожить у тебя в офисе? — я не верил своим ушам.
— Ну да, — ответила она с легким нетерпением.
Я все не мог прийти в себя.
— Прости меня за тупость. Это, конечно, очень великодушно с твоей стороны, и я благодарен тебе за предложение. Но если честно, я не совсем понимаю. Ты ведь недавно ясно дала понять, что не хочешь больше ни видеть, ни слышать меня.
Какое-то время она молчала.
— Мама сказала, что ты чуть не погиб в огне. Ты представить себе не можешь, что со мной было, когда я это узнала. Я знаю, что не слишком хорошо поступала с тобой в последнее время, но ты всегда останешься для меня лучшим в мире другом. Договоримся, что так я отдаю тебе долг.
Конечно, я сказал, что она мне ничего не должна.
— Ты все-таки подумай, — настаивала Пандора.
И я подумал. Мои размышления привели к тому, что я даже не заметил, как набрал ее номер.
— А может парень передумать?
Она ответила, что, конечно, может.
Мама сказала, что я сошел с ума.
— Зачем тебе ехать в Лос-Анджелес? Сиди дома, жди, когда придет страховка, и к весне ты восстановишь все, что у тебя было.
Я ответил, что не уверен, что все еще этого хочу.
— Может, и пожар этот случился, чтобы подать мне знак. Может, мне пора выйти на другой уровень, поменять что-то в своей жизни.
Мама лишь качала головой и вздыхала. В конце концов она согласилась или сделала вид, будто согласилась, что ехать в Лос-Анджелес — правильное решение. А мои друзья пришли в восторг и просили не забывать их, когда я заработаю свой первый миллион.
Полагаю, мама догадывалась об истинной причине моего отъезда и о том, что он не имел никакого отношения к поиску новых возможностей или погоне за миллионом. Но мы никогда не говорили об этом.
В ночь перед отъездом из Палм-Спрингс я почти не спал. Мне вдруг стало ясно, как много я покидаю — любимые места, друзей, бархатную тишину ночей в пустыне. Я знал, что когда-нибудь вернусь сюда, но все здесь уже будет по-другому.
Утром из Далласа позвонила Джанин и пожелала мне удачи. Я слышал, как где-то Эли распевал «дядя Гари, дядя Гари», и горло у меня сжалось.
— Привези его в Лос-Анджелес, я свожу вас обоих на матч «Доджерс».
Я загрузил вещи в джип, обнялся с матерью и тронулся в путь. Всю дорогу до Лос-Анджелеса я пытался занять себя мыслями о том, чем займусь. Как только приеду на место, первым делом нужно купить новое оборудование. Я прикинул, что денег у меня на счету хватит на обычный компьютер и кое-какое программное обеспечение. А когда получу страховку, то смогу прикупить что-нибудь помощнее.
Следующим шагом станет создание небольшой консультационной фирмы, вроде той, что была у меня в Палм-Спрингс. Нужно дать несколько рекламных объявлений, заказать визитные карточки и посмотреть, что из этого выйдет. Если дела сразу не пойдут, я всегда смогу наняться куда-нибудь в службу технической поддержки. Я не слишком силен в этом, но при необходимости справлюсь.
Благодаря Пандоре у меня есть место для работы, а может, я смогу пожить там несколько недель, пока не найду жилье. Так я сэкономлю кучу денег, что для меня сейчас самое важное. Хорошо бы комната оказалась достаточно большой, чтобы там поместилась кушетка, а если нет, я захватил с собой спальный мешок.
В половине одиннадцатого я подъехал к окраине Лос-Анджелеса. Следуя указаниям Пандоры, я выехал на автостраду 10, потом на Робертсон, которая шла дальше на север.
В этот раз город выглядел не так угрожающе. Наверное, из окна джипа все видишь не так, как с седла мотоцикла, а может, вообще воспринимаешь все по-другому, когда знаешь, что тебя ждет.
Мне понравился квартал, где находилось агентство Пандоры.
Все там выглядело ухоженным, но без лишнего блеска. Я сразу нашел нужное здание, но с парковкой возникли сложности. Позади здания располагалась стоянка, но «Только для арендаторов». Вряд ли я входил в их число. Поэтому мне пришлось поискать место на соседних улицах, а потом вернуться к зданию пешком. Не представляя, что будет дальше, я нажал кнопку звонка у таблички «Агентство Джина Брауна».
Дверь открылась, и я шагнул в холл. Он оказался узким и темным, на стенах висели огромные плакаты с портретами кинозвезд прошлых лет.
Слева открылась дверь, и оттуда вылетела Пандора.
— Гари! — закричала она и бросилась мне на шею. Я как будто снова стал одиннадцатилетним другом, которого она любила, а все, что произошло потом, не имело никакого значения. В тот момент я был так счастлив стоять рядом с ней, что все остальное не имело для меня совершенно никакого значения.
Она провела меня в офис. Честно говоря, все здесь выглядело не так, как я себе представлял. Я столько лет слышал рассказы об агентстве Джина Брауна, а увидев его наяву, испытал большое разочарование. Оно оказалось гораздо меньше, чем я ожидал, обветшалое, забитое мебелью и картотеками.
В первой комнате располагалась приемная, и там я увидел Лори Макс, которая укладывала фотографии в стопки. Когда я вошел, она взглянула на меня и чуть улыбнулась одними губами. Я пожал ей руку и сказал, что надеюсь не быть ей в тягость.
— Наоборот, мы ждем не дождемся, когда вы поселитесь у нас.
Ей что, заплатили, чтобы она это сказала?
Пандора показала мне свое хозяйство. Меня поразило, какой вокруг беспорядок и суета — везде навалены папки с бумагами, телефоны бесконечно звонят, факс без устали извергает новые сообщения.
— А теперь посмотрим твою комнату. Я говорила, она довольно маленькая.
Но комната оказалась просто великолепная. Сразу видно, каких трудов стоило Пандоре обустроить ее для меня. Она все выгребла оттуда и поставила письменный стол, книжный шкаф и мягкий стул. В углу удобно разместился даже маленький холодильник, на картотечном шкафчике стояла электроплитка. А рядом с пресс-папье красовался крохотный разлапистый кактус в глиняном горшке.
— Это чтобы ты не скучал по дому, — улыбнулась Пандора.
Я чуть с ума не сошла, когда мама позвонила и сказала, что в квартире Гари был пожар и он чуть не погиб. Я все представляла себе, что сижу на отпевании и слушаю рассказ священника о том, каким замечательным был мой лучший в мире друг.
Переехав в Лос-Анджелес, я прекратила всякое общение с Гари. Я думала, что, если разом порву эти узы, будет честнее и милосерднее. Но сейчас я чувствовала себя ужасно виноватой. Все, что Гари значил для меня когда-то, вновь вспыхнуло в моей душе.
Я позвонила ему, чтобы узнать, в каком он состоянии. Он сказал, что у него все хорошо, но за этими словами слышалось, как он растерян и подавлен.
Не знаю, что подтолкнуло меня к этой грандиозной идее. Конечно, и чувство вины, и привязанность, и воспоминания о том, что Гари значил в моей жизни. В общем, я перезвонила ему и предложила приехать в Лос-Анджелес. Я устрою ему рабочее место в агентстве, и он сможет заниматься там своими делами столько, сколько ему понадобится.
В тот момент, когда эти слова слетели у меня с языка, я пришла в ужас от того, что сделала. Вечером я позвонила Стеф, чтобы излить душу:
— Я просто ненормальная! Сбежать от Гари в Лос-Анджелес, чтобы потом притащить его сюда! Это же полный бред!
— Никакой это не бред, — ответила Стеф. — Просто вы еще не разобрались друг с другом до конца.
Я долго пребывала в некотором замешательстве, пытаясь понять, что она имела в виду.
Гари приехал неделю спустя. Он робел, ему было неуютно вдали от своей пустыни. Так странно видеть его здесь, в Лос-Анджелесе, в холле моего агентства. Я показала ему, что где, и, кажется, ему понравилось, как я обустроила его комнату.
— Ничего особенного, — сказала я, — но, надеюсь, для работы тебе этого хватит.
— Честно говоря, я хотел спросить, можно ли мне пожить здесь, пока не наладится с работой.
Я оторопела:
— Да как же здесь можно жить? Здесь даже душа нет.
— Я что-нибудь придумаю. Мне много не надо. Главное сейчас как можно больше сэкономить.
Конечно, я сказала ему, что он может здесь поселиться.
Поначалу я никак не могла привыкнуть к тому, что Гари все время находится в агентстве. Я ужасно смущалась и совершенно не понимала, как мне себя с ним вести. Как с бывшим возлюбленным? Как с другом? Соседом? Но Гари с самого начала поставил все на свои места. Он стал жильцом, замечательным жильцом, который может и компьютер наладить, и починить сломанные стеллажи, и даже развозить фотографии, когда необходимо.
Вытащив его в Лос-Анджелес, я чувствовала ответственность за него, и мне хотелось, чтобы он был счастлив здесь. Я звала его обедать, предлагала повозить по городу, пыталась познакомить с возможными клиентами. Клиентам он обрадовался, но все остальное решительно отклонил.
— Успокойся, Пандора, — сказал он. — Я прекрасно справлюсь сам.
Я в этом сильно сомневалась, но знала, как он горд, и не стала настаивать.
По правде говоря, я почувствовала некоторое облегчение, увидев его независимость и самостоятельность. Слова Стеф о каких-то не улаженных между нами делах сильно меня беспокоили, и я хотела избежать лишней близости.
Как-то рано утром я сидела за столом, и вдруг снизу раздался грохот. Лори еще не пришла, и я закричала Гари, чтобы он встал в дверях.
— Не бойся, — добавила я. — В Лос-Анджелесе землетрясения кончаются очень быстро.
Но это никак не кончалось. Грохот сменился вибрацией, и вскоре стало казаться, что на крышу здания садится «боинг». Взглянув наверх, я увидела, что стены офиса начали отделяться от потолка. Я закричала от ужаса.
Гари спокойно прошел по комнате, взял меня за руку и затолкал под стол. Когда наконец здание перестало трястись, я вылезла из-под стола и даже не поблагодарила его, настолько мне было неловко.
Мы вышли в холл, чтобы посмотреть, как дела у остальных. Никого не ранило. Люди собирались на лестнице, рассказывали друг другу всякие ужасы. Это даже приятно — я почувствовала себя своей среди соседей впервые с тех пор, как поселилась в Лос-Анджелесе. Я искала Джона Брэдшоу, но Эммет сказал, что он еще не пришел.
Мы с Гари вернулись в офис, чтобы оценить величину ущерба. Там все оказалось вверх дном, повсюду валялись книги, разбитые стаканы, мебель. Я попыталась позвонить в Палм-Спрингс и сказать родителям, что жива и здорова, но все линии были забиты. Я снова и снова набирала номер, но дозвониться не смогла. У меня началась истерика от мысли, что папа слушает новости по радио и не может до меня добраться. В конце концов Гари подошел ко мне, забрал телефон и положил трубку на рычаг.
— Не доводи себя до безумия, — сказал он. — Позвонишь попозже. А пока давай лучше приведем в порядок офис.
Полчаса спустя я все-таки дозвонилась в Палм-Спрингс, но трубку никто не снял. Я ничего не понимала. Дома всегда кто-нибудь находился. Если мама уходила, оставалась Милли.
— Что-то случилось с папой.
Гари засмеялся:
— Ты вечно чего-то боишься.
В этот момент пришла Лори. Мы с ней обменялись страшилками о землетрясении, а потом Гари взял свою куртку:
— Раз Лори здесь, я могу ненадолго уйти.
В десять утра мама наконец подошла к телефону. Все мои страхи оказались напрасными. Мама вообще ничего не слышала о землетрясении. В Палм-Спрингс было такое прекрасное утро, что они с папой и Милли решили позавтракать в саду. Они не только не смотрели новости, но даже не слышали телефонных звонков. Я почувствовала себя довольно глупо.
Через насколько часов мама перезвонила:
— Никогда не угадаешь, кто только что ушел от нас.
— Кто?
— Гари. Это было просто замечательно. Он приехал сказать, чтобы мы не волновались.
Гари вернулся в офис в тот же день ближе к вечеру. Я не представляла, что ему сказать.
— Ты просто здорово придумал — поехать к моим родителям, но знаешь, я дозвонилась до мамы сразу после твоего ухода.
— Я в этом не сомневался. Но я ведь и к своей маме зашел. Подумал, что наши близкие обрадуются, если им кто-то лично скажет, что с нами все нормально.
Приближалось Рождество. Я первый раз оказалась в Лос-Анджелесе накануне праздников и не хотела что-нибудь пропустить. На Беверли-драйв я посмотрела костюмированные рождественские представления, съездила на фестиваль неоновых огней, который проводил рядом с зоопарком Департамент энергоснабжения, полюбовалась разукрашенными домами на Кенди-Кейн-лейн. А в субботу допоздна ходила по магазинам, выбирая подарки. За несколько дней до Рождества в одном из магазинов я увидела синий чайник, в точности под цвет кухни Мэрилин. Вообще-то, я не собиралась ничего ей дарить, но все-таки скоро Рождество, и это хороший повод наладить отношения.
Я заехала к ней в тот же вечер, чтобы вручить подарок. Я не была в этом доме с тех пор, как адвокат зачитал нам завещание дяди Джина.
Мэрилин открыла дверь и уставилась на меня:
— Да?
— Я пришла поздравить вас с Рождеством, и у меня для вас подарок.
Я протянула ей пакет. Она поджала губы:
— Надеюсь, тебе стало от этого лучше.
Она взяла пакет и захлопнула дверь.
Я на неделю закрыла офис и в канун Рождества уехала в Палм-Спрингс. Я была ужасно рада вернуться домой, забыть на время о контрактах и резюме, просто смотреть видео и грызть печенье.
Дом выглядел нарядным, словно картинка. Мама и Милли украсили все, до чего смогли добраться. Повсюду стояли Санта-Клаусы, ветви остролиста, эльфы, а на елке сверкали все игрушки, которые я любила с детства.
— Но голубей мы, конечно, оставили для тебя, — заверила мама.
Я достала их из особой коробочки, где они всегда хранились, эти хрупкие игрушки из папье-маше, которые родители купили во время медового месяца. Потом залезла на стремянку и осторожно прикрепила голубей на законное место — на верхушку елки. Вот теперь это настоящее Рождество.
Проведя чудесную неделю дома, я засобиралась в Лос-Анджелес.
— Ты уверена, что не можешь остаться на Новый год? — спросил отец. — Неужели мы вместе не посмотрим Парад роз?
Он сказал это с такой тоской, что мне стало невыносимо тяжело. Часть моей души хотела остаться, но в то же время другая часть рвалась обратно в город.
На следующую ночь был канун Нового года. Несколько клиентов приглашали меня на празднование, но в этот вечер я решила посидеть дома. В полночь я открыла бутылку шампанского, поставила старый диск Рэнди Ньюмена и улеглась на диван.
В памяти всплыл прошедший год, начиная с Нового года, когда я чувствовала себя такой несчастной и беспомощной. Я вспомнила, как делала Доску Сокровищ, не веря, что у меня когда-нибудь появится хоть что-то из этих экспонатов. А теперь моя жизнь изменилась до неузнаваемости. Я переехала в большой новый город, у меня прекрасная новая работа — все мои мечты стали явью!
Я подняла бокал с шампанским и произнесла тост за дядю Джина.
На следующее утро я села в машину и отправилась в путешествие. Мой маршрут проходил по широким улицам Брентвуда, Вествуда и Беверли-Хиллз, и меня то и дело накрывала тень знаменитых местных пальм. Проехав каньон Колдуотер, я оказалась в прелестном маленьком парке, где множество людей, парами и целыми семьями, сидели на одеялах, играли в мяч или бродили босиком по ручью. В одном укромном уголке справляли день рождения маленькой девчушки, и бумажные скатерти, вздымаемые ветром, и шляпы Спящей Красавицы, и подарок в глиняном горшке, привязанный к дереву, выглядели так трогательно и старомодно.
Глядя на все это, я слегка загрустила. Эти люди, все, кроме меня, так крепко связаны друг с другом, словно туго сплетенный канат. На их фоне моя жизнь казалась хрупкой и бесплотной.
А потом я вдруг вспомнила картинку с золотым колье от «Тиффани». Оно тоже хрупкое и тонкое, но зато какое красивое! И если моя теперешняя жизнь похожа на него, так что же? Не готова я сейчас к семейной жизни, даже роман завести пока не могу. Все силы уходят на агентство. Остальное подождет, и у меня тоже будут дни рождения Спящей Красавицы, но потом.
На следующий день в офис вернулись Лори и Гари. Я заказала по телефону суси и устроила маленькое торжество. Я произнесла речь, сказав, как счастлива начать новый год в агентстве с ними обоими. Гари слегка поклонился, но Лори не подняла глаз от тарелки. Я не могла понять, что произошло, но тут она взглянула на меня и выдала ослепительнейшую улыбку.
На следующее утро Лори позвонила и сказалась больной, но голос ее звучал скорее напряженно, она явно пребывала в смятении. Я снова начала подозревать, что у нее неприятности, скорее всего, с ее парнем. Я никогда его не видела, потому что Лори тщательно скрывала все, что касалось ее личной жизни, но чувствовала, что ей с ним приходится несладко.
— Ничего страшного, — проговорила я, — оставайся дома и отдыхай. Увидимся завтра в офисе.
Отсутствие Лори означало для меня двойную порцию утреннего хаоса, и к обеденному перерыву я так вымоталась, что решила побаловать себя самой вредной пищей в закусочной «У Мела». Я бы и Гари позвала, но он куда-то уехал по работе.
Мне досталась самая славная в мире официантка, энергичная малышка с гривой непокорных светлых волос. А ее имя, Джинетт Макдугал, словно взято из титров фильма Басби Беркли[6]. Говорила она с легким акцентом, и я спросила, откуда она родом.
— Из Денвера. Я приехала сюда несколько месяцев назад.
— А почему именно в Лос-Анджелес?
— Я хочу стать актрисой.
— Да что вы! И у вас что-нибудь получилось?
Она вздохнула:
— Пока ничего. Здесь нужно иметь агента, чтобы куда-нибудь попасть. Для меня это практически невозможно.
И тут, прямо как в сказке, я вынула из сумочки визитку и протянула ей:
— Позвоните мне, когда подготовите монолог.
Надо было видеть ее лицо в тот момент.
Весь день я пребывала под впечатлением от этой встречи. Стоило мне вспомнить об этом, как меня переполняло ощущение счастья и гордости. Я начала расширять дело! Я сама отправилась искать таланты, делала то же, что дядя Джин.
Джинетт позвонила мне на следующий день.
— Я подготовила монолог.
Я не ожидала ее звонка так скоро и не знала, как правильно действовать. Все наши клиенты пришли в агентство до того, как я начала работать.
Я постаралась придать голосу интонации опытного профессионала и велела ей прийти на собеседование в офис.
Джинетт ответила, что будет через полчаса. Она появилась в костюме, который я видела на последней распродаже в Мэйси, и выглядела очень утонченно.
— Я приготовила рассказ Люсинды Мэтлок из «Антологии Спун Ривер»[7], подойдет?
Я сделала вид, будто знаю эту антологию, и сказала, что текст отличный.
— Пожалуйста, подождите минуту, — попросила я. — Я хочу, чтобы моя помощница тоже вас послушала.
Я пошла в комнату Лори. Все утро она пребывала в странном настроении и почти все время молчала. Я рассказала о Джинетт и попросила послушать со мной ее монолог. Лори как-то странно на меня посмотрела, молча поднялась со стула и пошла в мой кабинет.
Джинетт начала декламировать монолог. Мне он показался впечатляющим. Когда она закончила, я посмотрела на Лори, ожидая реакции, но она сидела как каменная. Пришлось высказаться мне.
— Мне кажется, у вас большие способности. И я хочу, чтобы вы стали нашим клиентом.
С Джинетт моментально слетела вся утонченность, и она с визгом бросилась мне на шею. Я тоже обняла ее. В этот миг я была совершенно счастлива. Мне казалось, что дядя Джин улыбается мне из своего кожаного кресла.
— Мы подготовим контракт как можно быстрее, а потом займемся рассылкой ваших фотографий.
Джинетт приуныла.
— К сожалению, у меня нет фотографий. Я коплю на них деньги, но, боюсь, раньше марта ничего не получится.
Я снова призадумалась, что стоило бы сделать в этом случае, глупо заставлять Джинетт так долго ждать.
— Сделайте хотя бы несколько и скажите фотографу, чтобы он прислал счет сюда. Вернете мне деньги из первого заработка.
И снова визг, и новые объятия.
Когда Джинетт ушла, я посмотрела в окно, как она выходит из здания. Я слышала выражение «танцевать на ходу», но сейчас воочию увидела, как это делается.
Лори все еще находилась в кабинете. Я сразу поняла, что что-то не так.
— Что-нибудь случилось? — спросила я.
— Ничего, — ответила она, но голос был совершенно ледяным.
— Слушай, Лори, в чем дело?
— Хорошо, — ее словно прорвало. — Так агенты не работают. Они ходят по маленьким театрам. Они проводят собеседования с клиентами, которые приходят по рекомендации. Они не подбирают официанток в закусочных.
Это прозвучало так, будто я была сводней.
— Но ведь она талантлива, тебе не показалось? — пробормотала я.
— Ничуть.
Она направилась к двери, но у выхода остановилась и повернулась ко мне.
— И настоящие агенты никогда не платят за фотографии.
Я сидела за столом, не в силах пошевелиться, расстроенная, разочарованная, и чувствовала себя полной идиоткой. Настоящие агенты, сказала Лори, настоящие агенты… Я не настоящий агент. В этом деле есть правила, традиции, а я со своей жаждой стать дядей Джином, сыграть роль доброй феи преступила черту.
Спустя несколько минут Лори вернулась в мою комнату.
— Прости, что я тебе все это сказала, — произнесла она сдавленным голосом. — Ты здесь главная, и не мне тебя критиковать.
— Конечно, тебе, — возразила я. — Ты же знаешь, мне без тебя не справиться. И потом, — добавила я, стараясь вызвать у нее улыбку, — это твоя вина. Если бы ты не заболела, я бы не пошла обедать в одиночестве и не наткнулась на эту Джинетт в первой попавшейся забегаловке.
Лори все-таки улыбнулась:
— Кстати, твоя протеже только что звонила. Хотела узнать, где лучше всего сфотографироваться. Я сказала, что у Рея Камберленда или Тома Соумса. Но особенно упирала на Тома, он дешевле.
— Спасибо.
Лори вышла, но снова вернулась через несколько минут.
— А ты сама когда-нибудь фотографировалась у профессионала?
Я рассмеялась:
— Господи, конечно, нет! В последний раз я выступала на сцене во втором классе. Меня тогда стошнило на суфлера.
— Я не предлагаю тебе податься в актрисы. Многие агенты делают себе фотографии. Их можно использовать в бизнесе или для рекламы.
— Ненавижу фотографироваться. Я выхожу на снимках, как настоящая Олив Ойл[8], только блондинка.
Она улыбнулась:
— Так я и поверила. Все равно, Рей очень хороший мастер. Тебе стоит об этом подумать.
Я подумала, не откладывая. Эта предложение не лишено смысла, хотя идея красоваться в какой-нибудь рекламе меня совершенно не привлекала. Но я так радовалась, что Лори опять ведет себя по-дружески, что мне хотелось продлить этот момент.
Я пошла к ней в кабинет.
— Я решила последовать твоему совету и сфотографироваться. А ты не хочешь тоже сняться? Раз уж мы влезаем в это дело. И пусть это считается текущими расходами.
Я видела, что ей это приятно.
За пять месяцев, проведенных в агентстве, я подружилась почти со всеми, кто работал в здании. Это оказались очень приятные люди, доброжелательные и отзывчивые. За одним исключением. Джон Брэдшоу. Поначалу я просто трепетала от мысли, что буду работать рядом с этой голливудской легендой, лишь одним этажом ниже. Но шло время, и я поняла, что в жизни не встречала более черствого и замкнутого человека. Я проходила мимо него почти каждый день, в холле, на бульваре Сансет, и он, казалось, вообще не замечал моего присутствия. Ни улыбки, ни слова, просто шел мимо.
Чем больше проходило времени, тем сильнее возмущало меня такое хамство. Мы коллеги, занимаемся одним и тем же делом, работаем в одном здании, у него нет никакого права относиться ко мне с таким высокомерным превосходством. Я решила, что при следующей встрече постараюсь вынудить его заговорить со мной.
В конце января я зашла в магазин «Хьюго Босс» на Сансет-Плаза, купить подарок на день рождения. Вскоре там появился Джон Брэдшоу. Он заметил меня и, как обычно, отвернулся.
Я решительно подошла к нему, держа в руках два свитера:
— Простите за беспокойство, но мне нужен мужской совет. Я хочу купить отцу подарок на день рождения, но никак не могу решить, какой свитер лучше. Вы бы какой взяли?
Брэдшоу весь как-то напрягся. Он смотрел на меня сверху вниз, словно увидел червяка в своем салате.
— К сожалению, не могу ничего сказать по этому поводу.
Он развернулся и вышел из магазина.
Оскорбленная до глубины души, я в конце концов купила оба свитера.
Весь оставшийся день я только и думала о том, что случилось в магазине. Снова и снова вспоминала всю сцену в деталях и не могла понять, чем вызвана его грубость. Не настолько я навязчива, чтобы так себя со мной вести. А может, его задело упоминание об отце? Может, он решил, что я считаю его стариком?
Как он посмотрел на меня — забыть невозможно!
На другой день я обедала с Алисией Райс из компании «Лизбо Продакшн». В разговоре случайно всплыло имя Джона Брэдшоу, и я рассказала, что произошло в магазине. Алисия слушала меня, открыв рот.
— Типичный Брэдшоу! — засмеялась она. — Вы не читали эту статью в «Вэрайети»? «Десять самых страшных людей в Голливуде»? Она вышла прошлым летом.
Я сказала, что не читала.
— Ну так прочитайте. Брэдшоу там возглавляет список.
Вернувшись в офис, я первым делом забралась в Интернет. Статью, о которой говорила Алисия, я не нашла, зато обнаружила массу других, где Брэдшоу превозносили до небес как автора грандиозных проектов и создателя новых звезд. Кроме того, я прочла, что он был женат и его жена умерла в 1993 году.
— Ничего удивительного, — сказала я Лори. — Ей было просто невмоготу жить с ним дальше.
Еще я выяснила, что у него есть дочь Аманда. Я нашла фотографию, где они вдвоем стоят на каком-то благотворительном мероприятии. На снимке Аманде всего четырнадцать лет, но выглядит она так, словно полностью унаследовала от отца манию величия.
Большинство статей были довольно старые, а новые оказались гораздо менее лестными. Создавалось впечатление, что за последние десять лет Брэдшоу стал настоящим отшельником и старался как можно реже появляться на людях, кроме встреч с клиентами. Во мне проснулась жалость к нему, но потом я вспомнила этот голос и взгляд, и моя жалость растаяла без следа.
В назначенный для фотосессии день мы с Лори отправились обедать в «Иль Соль» и умудрились прикончить там целую бутылку вина. В офис мы вернулись в таком чудесном настроении, что даже немного шокировали Гари.
Мы пораньше закрыли лавочку и поехали в студию Рея Камберленда на Вайн-стрит. В приемной висели сделанные им фотографии, все крупным планом, и сразу становилось понятно, что у него кто угодно будет выглядеть потрясающе. Я приободрилась.
Из кабинета вышел Рей и представился. Он оказался пожилым человеком, с усами и длинными седыми волосами, как у Сальвадора Дали.
— Кто будет первой?
— Лори, — сказала я.
— А вы не хотите зайти посмотреть?
Я взглянула на Лори:
— Если она не против.
Она пожала плечами:
— Пожалуйста.
Сеанс прошел великолепно. Лори — прирожденная модель. Она отлично умела позировать, энергия била из нее ключом. Удивительно, в строгом английском костюме и шелковой блузке ей удавалось выглядеть невероятно сексуально. Рей работал с явным удовольствием и под конец сделал несколько весьма вызывающих снимков.
Потом настала моя очередь.
Я старалась изо всех сил, но безуспешно. Рей проявил невероятное терпение, он придумывал для меня разные позы, пытаясь придать мне естественный вид, но по выражению его лица я понимала, что, как и всегда, получалась Олив Ойл.
В конце концов Лори не выдержала и расхохоталась:
— Да брось ты, Рей, это же чепуха. Нам нужен один-единственный снимок, но такой, чтобы ей было за него ужасно стыдно.
И тут они вдвоем набросились на меня. Рей растрепал мне волосы, а Лори начала тянуть меня за платье. Они усадили меня на табурет, задрали платье чуть ли не до талии, взбили мне волосы, как у итальянских актрис в плохих фильмах пятидесятых годов.
— А теперь воздушный поцелуй в камеру, — промурлыкал Рей.
— Я подам на вас в суд, — заявила я, — это просто дискредитация личности.
Но Рей уже щелкал фотоаппаратом.
Лори сказала, что вставит эту фотографию в рамку.
Я так веселилась в этот день, что хотелось, чтобы он не кончался. Я предложила Лори поужинать вместе, но она сказала, что занята и не может. Ее лицо приняло знакомое выражение «Посторонним вход воспрещен», и я поняла, что у нее, наверное, свидание.
Я вернулась домой и почувствовала себя очень одиноко. Мне захотелось позвонить Гари и пригласить его в кино, но потом я поняла, что лучше этого не делать.
Я приготовила ужин, села за компьютер, подключилась к Интернету и в третий раз за эту неделю набрала в Гугле имя Джона Брэдшоу.
Минут тридцать я читала ранние статьи о нем, и под конец, когда уже собиралась выключить компьютер, мне попалась фотография, которая раньше не встречалась. На ней Брэдшоу сидел за столом, в профиль, с книгой в руках. Картина показалась мне знакомой, она кого-то мне страшно напоминала. Наконец я вспомнила. Мистер Крамм, мой школьный учитель химии. Он действительно очень похож на Брэдшоу — тот же возраст, те же черты лица и то же высокомерие. Почти все девочки в классе, включая меня, неровно к нему дышали. И возможно, потому, что это было невероятно трудно, мы больше всего на свете хотели добиться его одобрения.
Но в отличие от Джона Брэдшоу мистер Крамм не был такой сволочью.
В пятницу папе исполнялось шестьдесят пять лет, и я отправилась в Палм-Спрингс, чтобы отпраздновать его юбилей вместе с ним и мамой.
Папа выглядел неважно, но я говорила себе, что давно не видела его и просто отвыкла. Я привезла с собой оба свитера от «Хьюго Босс», чтобы посоветоваться с мамой, какой подарить сейчас, а какой оставить до Дня Отца. В конце концов отдала ему оба. Темно-бордовый папе понравился больше, и он сразу его надел. В этом свитере его кожа стала еще больше походить на серый пергамент, и я пожалела, что купила его.
После ужина Милли выключила свет, мама внесла торт, и мы все запели «С днем рожденья тебя!». Папа сказал, что это самый лучший торт в его жизни, но едва к нему прикоснулся. Я вспомнила тот, другой день рождения — в парке, где кругом бегали дети, были шляпы от Спящей красавицы, подарок в глиняном горшке, — и мне стало невыносимо грустно.
Я проснулась с мыслью о Джине. Я слышала, как он звал меня по имени. Бред какой-то, но иногда я скучаю по нему. Он смотрел на меня так же, как я смотрю на Троя: будто я — самое прекрасное, что он видел в жизни.
Не умри он, я бы стала его партнером пять месяцев назад. И было бы «Агентство Макс и Браун». Как подумаю об этом, так просто с ума схожу.
Трой говорит, что его просто жуть берет, до чего я похожа на паровой каток.
— Ты ни перед чем не остановишься, чтобы добиться своего, так ведь? — говорит он.
Конечно, ни перед чем.
И он тоже. Снова и снова наседает на меня с разговорами о Мисс Ящик.
— Почему ты не хочешь нас познакомить? Вдруг что-нибудь выйдет? У меня мог бы появиться постоянный агент.
Я говорю, что надо подождать.
— Мне надо сперва о своей шкуре подумать. Я не могу ее раскручивать на столько одолжений сразу.
— Какие одолжения? — он просто в ярости. — Я, черт возьми, классный каскадер.
Но падать ты не умеешь. Что за каскадер, который не умеет падать?
— Ну что ты заладил одно и то же? Я поговорю с ней о тебе, обещаю, но дай мне время.
Он, похоже, не слишком удовлетворен моим ответом, но больше об этом не говорит. Мне хочется, чтобы он вообще выбросил это из головы и не приставал ко мне с подобными просьбами. Я не хочу, чтобы они встречались. У меня плохое предчувствие. И ведь она тоже интересуется Троем, ей все время хочется что-нибудь про него узнать. Только от меня она ничего не добилась. Я всегда меняю тему разговора, даже имя его ни разу не упомянула. Может, у меня паранойя, может, в этом ничего такого нет, может, стоит преодолеть себя и познакомить их? Но я не хочу, и все.
Из Сиэтла позвонила Сюзанна. Элен вчера умерла.
Я все утро вспоминала ее, и на меня напала жуткая хандра. Элен была подружка — лучше не придумаешь. Всегда готова на любые авантюры. Покурить в раздевалке спортзала, спрятаться где-нибудь от монахинь. Ко мне она всегда относилась по-особому.
Последний раз я видела ее, когда она залетела. Ее перевели в школу-интернат. Заливаясь слезами, она говорила, что никогда не забудет меня, просила присматривать за Сюзанной. И на прощанье поцеловала меня в губы.
Сюзанна сказала, что под конец она очень страдала от боли, и смерть стала для нее избавлением. И еще сказала, что из-за химиотерапии Элен совершенно облысела.
Даже не могу представить себе это.
Я спросила Сюзанну, вернется ли она теперь в Лос-Анджелес, и она ответила, что останется в Сиэтле.
— Скажи своей подруге, что она может перевести аренду квартиры на себя, если хочет.
Звоню Ящику, говорю, что сестра Сюзанны умерла и она может оставить квартиру за собой.
— Ах, Лори, как это все ужасно! Мне очень жаль. Надо бы послать цветы.
Ну что ты все врешь, тебе же ничуть ее не жаль. Ты и в глаза ее не видела. Поди, рада-радешенька заполучить квартиру.
Вместо Сюзанны — Мисс Ящик. Так продешевить, черт.
Тоска смертная. Элен не выходит из головы, все время вижу, как она идет по улице и ее длинные волосы развеваются на ветру. Ненавижу эту сраную жизнь. Мне нужно, чтобы случилось что-нибудь хорошее, сейчас же, немедленно, а не все это дерьмо.
Звонит Мисс Ящик. У нее сломалась машина, и она не может добраться до офиса. Нужно срочно скопировать несколько контрактов, не могу ли я попросить об этом Гари? Я говорю, что сама справлюсь.
Как хорошо выбраться из конторы. Доезжаю до Крещент-сквер, сдаю контракты и говорю, что подожду, пока все подготовят. Можно зайти в парфюмерный магазин, купить новую подводку для глаз. И в соседнюю дверь — за пирожком. Но тут кто-то хлопает меня по спине. Уличный попрошайка? Я оборачиваюсь и глазам своим не верю — Трой! Никогда еще не случалось наткнуться на него, когда мне так паршиво.
Он целует меня в шею.
— Что ты здесь делаешь?
— Я тут должен был кое с кем встретиться, но не получилось. Так что теперь я свободен почти весь день.
Его рука сдвигается на мой зад.
Я говорю, что тоже свободна. Звоню Мисс Ящик, подпускаю в голос дрожащие нотки:
— Мне что-то нехорошо, по-моему, я заболела. Я приехала в копировальную мастерскую, и у меня так закружилась голова. Еле на ногах держусь.
Трой сжимает мои ягодицы. Мисс Ящик верещит в трубку:
— Какой ужас, Лори, ни о чем не беспокойся. Я возьму такси, сама заберу контракты. А ты сию минуту поезжай домой и ложись. Сможешь сама доехать? Или прислать Гари, чтобы он тебя довез?
Трой щекочет мне ухо языком.
— Нет-нет, не надо. Я сама доберусь. Увидимся завтра.
Надо быстро сматываться, пока она не приехала. Везу Троя к себе. Обожаю заниматься этим днем. Получается, будто воруешь время — самый кайф.
А потом, когда мы оделись, Трой сказал:
— Может, пойдем куда-нибудь развлечься? Скажем, в музей Рипли «Хотите верьте, хотите нет».
Для меня это сомнительное развлечение, но пусть.
Трой там просто балдеет. Носится туда-сюда и тащит меня ко всем экспонатам. Прямо как ребенок. Мне это до фонаря. Терпеть не могу всякие уродства. Но одна вещица мне и правда нравится. Японская туфелька. Длиной всего три дюйма, женщинам приходится надрезать ступню и укорачивать пальцы, чтобы носить такую. Бред, конечно, но я все время возвращаюсь к ней, так она хороша.
Мы заходим в магазин сувениров при музее — а там продается копия этой туфельки. Трой покупает ее мне, и я без ума от счастья. Не так часто он балует меня подарками.
Мы покупаем немного суси и снова едем ко мне. У Троя в три часа проба, и времени у нас мало. Я целую его на счастье, и в результате прослушивание оказывается под угрозой срыва. И все-таки ему приходится уйти.
После его ухода снова становится тоскливо. Сегодня все вышло так чудесно! Как хочется, чтобы так у нас было всегда. Может, дело во мне? Я все время забываю, какой он, в сущности, ребенок. Я слишком всерьез его воспринимаю, он раздражается. Мне не хватает легкости. Нельзя все время изводить его, пытаться изменить. Пусть он просто будет.
Чтоб он провалился, проклятый.
Какого черта? Сколько можно саму себя водить за нос? Никогда он не изменится, никогда это не кончится. Мы сидели во «Флингс», что-то пили, все было под контролем. И тут входит эта девица, жалкая тварь с обвисшими сиськами, и прямо к нему, как будто меня здесь вовсе нет. Помнишь меня», — спрашивает. На съемках в Санта-Фе она работала помощником режиссера. Да насрать, кем она там работала. Она все гнала и гнала свою парашу, а я все ждала, когда Трой как-нибудь отошьет ее, но он на редкость терпелив.
Только бы мне не завестись, Трой этого терпеть не может. Сучка наконец отваливает. Я пытаюсь вернуться к тому, на чем нас прервали, но он явно не в своей тарелке. Неужели все думает об этой девице? Наконец говорит, что ему надо отлить, но голос какой-то не такой. Смотрю за ним, пока он не скрывается в сортире. Сама я остаюсь у стойки бара. Один за другим подваливают парни.
— Привет, красотка, потанцуем?
Я отказываюсь, но настроение улучшается. Я буду в норме, когда Трой вернется. Но он все не возвращается.
Наконец появляется. Я сразу вижу, что он под кайфом, даже по походке, эдакий мистер Мачо, бахвальство в каждом шаге. С ним выходит какой-то малый, но быстро исчезает. Я видела его раньше и знаю, кто он такой.
Я подхожу к Трою, вцепляюсь в него:
— Какого черта ты там делал, опять наркота?
Он возмущенно отпирается.
— Врешь, сволочь, я знаю, что это.
Он молчит, даже не смотрит на меня.
Я залепляю ему пощечину и ухожу. Домой добираюсь на такси.
Нет, я точно сдохну от всего. Я считала, что мы с этим справились. Я со всем могу смириться, но не с этим. Больше не могу.
Ненавижу свое жилье. Дышать нечем. Эта дыра вся провоняла дерьмом.
Я хватаю японскую туфельку, которую подарил Трой, и швыряю об стену. Она не ломается. Где-то был молоток. Разбиваю туфельку вдребезги. Жаль, что это не его физиономия. Сколько раз он мне обещал завязать с этим, сколько раз!
Он просто лживый ублюдок, и больше никто. Я впустую трачу на него жизнь. Целых три года! Кого я пытаюсь одурачить? Никогда в моей жизни не будет ни красоты, ни покоя. Я всегда буду рвать жилы, а он забирать все мои деньги. И врать. И торговать наркотиками. А потом его пристрелит какой-нибудь урод.
Я собираю все его фотографии и начинаю их рвать. Но он так на них хорош, что у меня опускаются руки.
Все в моей жизни — дерьмо. Вся она состоит из того, что я не получила, из того, чего я не добилась. Но Трой, весь его облик, мои чувства при взгляде на него — единственное, ради чего стоит жить.
Я сижу и смотрю на фотографии, пытаясь представить его в старости. Он поседеет, покроется морщинами. Но думать об этом невозможно. О том, что он когда-нибудь станет стариком.
Я сажусь в машину и мчусь к нему домой. Он открывает сразу, он ждал меня. Я бросаюсь в эти руки, они сжимают меня, словно клещи. Я дома, дома, пусть это дерьмо, но здесь мой дом. Трой плачет, просит прощения. Он так боится меня потерять. В следующую минуту мы уже на полу, и Трой тут же оказывается сверху. Я еще не готова, но пусть. Боль почти приятна, это как с той туфелькой.
Ночью не могу заснуть. Смотрю на него, лежащего рядом. Ну, и что теперь? Мы снова вернулись к тому, с чего начали. Не надо обманываться, я никогда от него не уйду. Надо лишь что-то придумать, чтобы стало не так тяжело, вот и все.
Ему просто нужен шанс. Если бы ему повезло и он заработал денег, получил что-то стоящее, может, и угомонился бы.
Агенты, он все время говорит об агентах. Но у него уже были агенты, и что? Кому нужен каскадер, который не умеет падать?
Он говорит, что с Мисс Ящик все сложится по-другому. Может, он и прав. Если бы он стал клиентом нашего агентства, я бы в лепешку расшиблась, чтобы достать ему работу. Но я не хочу этого, я не хочу просить ее. Не хочу, чтобы она влезала в мою личную жизнь, не хочу, чтобы она разыгрывала добрую фею. И не хочу знакомить ее с Троем.
Может, попробовать обратиться к Джону Брэдшоу? Это может сработать. Начать с Эммета: познакомить его с Троем и попросить рекомендацию. Эммет, конечно, западет на него, но это не страшно — Трой сможет водить его за нос до тех пор, пока не встретится с Брэдшоу и не подпишет контракт.
Надо бы узнать, занимается ли Брэдшоу каскадерами.
Мисс Ящик снова в обиде на Брэдшоу — десятый раз за неделю.
— Я видела, как он входил в лифт в обеденный перерыв и опять на меня ноль внимания. Нет, ну ты скажи, что за человек? В жизни не видела такого хама.
Она, по-моему, просто свихнулась на нем. В общем, все ясно как божий день. Это у нее комплекс отца. Ничего странного при ее отношении к своему папаше — вся эта патетика, все эти восторги. Поэтому у нее до сих пор никого нет. Брэдшоу в свои пятьдесят подходит в самый раз. Для старика он достаточно хорош собой, при этом еще богат и влиятелен.
Я думаю, что и он к ней неравнодушен, просто тщательно это скрывает. Я не раз замечала, как он на нее смотрит, тут явно что-то кроется.
А что, если они все-таки сойдутся? Было бы неплохо. А если они объединят агентства, то мне это на руку — «Агентство Брэдшоу, Браун и Макс».
Как бы устроить это наилучшим образом? Сначала выяснить, насколько у нее серьезно. С ней никогда не поймешь. Трепаться она готова без умолку, но о мужиках — ни слова. Как только об этом заходит речь, она как воды в рот набирает.
Надо повести ее обедать и подпоить как следует, должно сработать.
Мы идем обедать в «Иль Соль». Я заказываю вина и начинаю:
— Глянь-ка на бармена, правда, хорош?
Хочешь не хочешь, поговорить на эту тему ей придется.
Ее, однако, интересует другое:
— А как у тебя дела с твоим другом?
— Не обижайся, но мне не хочется об этом говорить.
— Ой, прости, Лори, — она таращит на меня глаза, — я не хотела лезть не в свое дело.
Сейчас она начнет ко мне подлизываться, чтобы загладить свою вину, тут я ее и подловлю.
— Ну а ты? За полгода в Лос-Анджелесе никого не нашла?
— Да я особо не искала. С этой работой ни сил, ни времени не остается. Хотя, признаюсь, в последнее время стала об этом подумывать. Мне кажется, сейчас я могу себе что-нибудь позволить.
— О чем речь! Тебе это пошло бы на пользу.
Потом добавляю небрежным тоном:
— А тебе какой тип больше нравится?
— Если честно, и пусть это не покажется тебе слишком примитивным, мне нужен кто-то солидный, кто-то, на кого я буду смотреть снизу вверх.
Это нам годится. У Брэдшоу точно есть шанс. В эту картину он вписывается прекрасно. Я размышляю вслух:
— Конечно, ты такого найдешь. И он, возможно, ближе, чем ты думаешь.
Она краснеет:
— Не знаю. Даже если я встречу ровно то, что надо, я, скорее всего, все испорчу. У меня не очень хорошо получается с мужчинами.
Я продолжаю пудрить ей мозги:
— Да брось ты, у тебя небось воздыхателей было — пруд пруди.
Моя лесть даже неприлична, но она сразу купилась — это так соответствует ее образу прекрасной принцессы.
Она качает головой:
— Нет, что ты, я вообще никогда не пользовалась успехом.
Я все гну свою линию:
— Так я и поверила. Я же видела, какая ты в клубах. Ну, признайся, был же у тебя кто-то?
Она кашлянула, прочищая горло:
— Ну, был, если честно. Я даже думала, что стоит выйти за него, но потом поняла, что ничего хорошего из этого не получится.
Глазки у нее расширились, ручонки запорхали.
— Он очень хороший человек, у него есть все мыслимые и немыслимые достоинства, но… Я даже не знаю… Просто не было… просто нет любви.
Она опустила глаза, словно выдала великий секрет.
Тоже мне секрет. Можно подумать, я не знаю, что это Гари. Да я сразу все поняла, еще когда увидела его в «Старбаксе». Но пока прикинусь дурочкой. Если она хочет сохранить в тайне свою страстную школьную любовь, то пусть не волнуется.
Однако эти потупленные глазки о чем-то говорят. Такая размазня, как она, может до сих пор к нему что-то чувствовать, даже не понимая этого.
Мисс Ящик и Гари — чем это может обернуться для меня? Да ничем хорошим. Гари меня терпеть не может, и, сойдись он с Ящиком, мне места не останется.
И все-таки береженого Бог бережет.
— Я думаю, ты абсолютно права. Нет ничего зануднее полного набора всех добродетелей.
Она подняла глаза, лицо ее просветлело. Я видела, что она слегка удивлена, слегка смущена, но рассмеялась она с облегчением.
Интересно, а что там у Гари? Как далеко у него зашло? Она его нисколько не поощряла, но за всем ведь не углядишь. Надо бы наладить с ним отношения на всякий случай.
Я дожидаюсь, когда Мисс Ящик уходит с работы, и забредаю в комнату Гари. Он сидит за компьютером, не поднимая головы.
— Привет, я зашла взглянуть, как вы тут.
Я вся — приветливость и дружелюбие. Подхожу ближе к столу и спрашиваю, чем он занят.
— Так, кое-какой заказ.
Я подхожу еще ближе:
— Здесь у вас все в порядке? Может, я могу чем-нибудь помочь?
На мгновение он поднял глаза и собрался что-то сказать. Но тут же сам себя оборвал.
Я подошла к нему вплотную. Стою рядом, улыбаюсь — шире некуда:
— Вы просто замечательный друг для Пандоры.
— Да. У меня такое чувство, что друг ей нужен.
Как он это сказал, как посмотрел на меня, ублюдок!
Я просто захожусь от злости, убила бы его на месте. Да как ты смеешь, мерзкий ханжа? Какого хера ты понимаешь в этой жизни? И какое, мать твою, право ты имеешь судить меня?
Я просила Троя остаться у меня на ночь. Он сказал, что не может. И вообще, чтобы я не рассчитывала, что он будет оставаться каждый раз. Скотина.
Чувствую себя сегодня паршиво. Могла бы спать сколько влезет, сегодня суббота, но забыла отключить этот хренов будильник. Больше не спится.
Встала и пошла в ванную. Глянула на себя в зеркало и ужаснулась. И вроде ничего такого, ни морщин, ни гусиных лапок. Только тени залегли, словно намекая, что вот так мне когда-нибудь предстоит выглядеть.
Смотаться отсюда к чертовой матери. Здесь как будто призрак меня караулит. Уехать в оздоровительный центр на целый день, вот что мне нужно.
Сажусь в машину и еду в офис. Там может оказаться Гари, так что нужно найти подходящий предлог, чего ради я притащилась в субботу. Но в офисе никого нет.
Прохожу в кабинет Джина — уж простите меня, Мисс Ящик, — залезаю под стол. Нащупываю нужную планку и вытаскиваю коробку с наличкой. Как-то раз, когда Джину сильно поплохело, он решил
Я просто уверена, что Ящику знать это не обязательно.
В коробке осталось восемьсот долларов. Я беру из них триста — кто знает, когда и зачем могут понадобиться остальные пятьсот. Например, подарок Трою на Рождество. И тут слышу, как в приемную входит Гари. Я успеваю засунуть коробку на место. Выхожу из комнаты, здороваюсь как можно любезней и говорю, что мне нужно забрать кое-какие папки. Прямо вижу, как у него начинают крутиться шарики да ролики, как он старается понять, что это я задумала. Где ему.
Еду по Голливуду, в Сансет-Спа. Пусть надо мной поработают. Массаж, обертывания, маски. Мне нравится этот теплый, влажный воздух, насыщенный паром. Похоже на тропический водоем. Настроение портят только жирные слонихи, которые заполонили все вокруг. Ненавижу этих богатых сук, их нытье, идиотские разговоры. Вот бы началось землетрясение, и все это стадо, в бумажных тапочках и с косметическими масками на лицах, рвануло бы на улицу.
Моя массажистка по имени Тоня родом из Румынии. Дома у нее остался больной ребенок, и она даже не может отсюда позвонить, чтобы узнать, как он себя чувствует. Тогда ее мигом уволят. Даю ей свой мобильник.
Мне уже лучше. Гораздо лучше. Теперь я снова похожа на отличный кусок мяса — порозовевшее лицо светится, как жемчуг, больше никаких теней. Призраки исчезли.
И надо надеть что-нибудь новое. Такой потрясающей коже не годятся старые тряпки, нужно что-то шелковое, в обтяжку.
Снова мчусь в офис. Гари там нет. Забираю из коробки оставшиеся пятьсот долларов. Подарок Трою? Кладу я на него с прибором. Убираю пустую коробку на место. Так и вижу, как Джин хвастается, показывая мне свой тайничок,
Да почему же навсегда? Когда я стану управлять агентством, то снова ее наполню, буду наполнять ее все время.
Еду прямо к «Анне Сьюи». То белое шелковое платье с витрины. Как потрясающе оно на мне выглядит, я знала, что так и будет. Мы словно дышим в унисон, даже снимать не хочется. Прошу продавщицу завернуть его, и она оборачивает платье папиросной бумагой, один лист за другим. Как здорово идти по улице и нести большой пакет!
Вот и Гари возвращается, смотрит на меня злобно, но уже ничего не пытается понять. Пакет с надписью «Анна Сьюи» ничего ему не говорит.
Не могу оторваться от платья. Я всегда должна носить такую одежду.
Мисс Ящик не в духе. Она ездила в Палм-Спрингс, и это испортило ей настроение. Папе так плохо, надо было там остаться, охи да ахи без конца.
— Я так беспомощна. Хотя бы знать, что будет дальше.
Сверху спускается Эммет. Увидев Мисс Ящик, он разыгрывает великую драму:
— Детка, что у тебя случилось?
Она снова распускает нюни — так ли она живет, может, она выбрала неверный путь и т. д. и т. п.
Эммет никогда не упустит возможности вмешаться.
— Солнышко, да тебе надо срочно к экстрасенсу.
Чтоб он сдох! Этот экстрасенс такое может ей внушить. Но слишком поздно что-то делать. Она явно заинтересовалась:
— Экстрасенс? О, нет, это так страшно.
Я пытаюсь как-то отвлечь Эммета, но его понесло. Он знает какую-то Клариссу, она потрясающе гадает на картах Таро. Ни разу не ошиблась.
Мисс Ящик разволновалась.
— Неужели она может предсказать будущее?
Эммету словно предоставили трибуну. Он заливается соловьем. Кларисса сказала ему то, Кларисса сказала ему се…
Глаза у нее выпучены, рот открыт.
— Ну, если она действительно так хороша… В любом случае хуже не будет… Может, что-нибудь и выйдет, может, у нее случится озарение…
Она метнула Эммету улыбку:
— Вы меня убедили. Я пойду.
Потом она посмотрела на меня. Я знала, что сейчас последует.
— Лори, а ты пойдешь со мной?
Куда ж я денусь? Мне надо все время держать руку на пульсе. Я должна знать, что ей скажет эта Кларисса.
— И тебе она тоже погадает. Я заплачу за нас обеих.
Я изображаю страшное волнение. А что мне остается?
Звоню этой бабе, договариваюсь о встрече. По телефону по крайней мере она вполне вменяема.
А может, все не так уж и плохо. Возможно, даже выйдет что-нибудь путное. Вдруг ей будет видение, что Мисс Ящик подцепит кого-то в возрасте. И даже если это не прозвучит явно, я смогу внушить ей, вобью Джона Брэдшоу ей в голову.
— Лори, у меня прекрасная идея. Давай сначала пообедаем вместе, а потом уж пойдем к гадалке.
Я отказываюсь — у меня свои планы.
К часу еду на Хайленд, останавливаюсь у нужного дома. Мисс Ящик уже там, ходит туда-сюда.
— Я так нервничаю, Лори! Вдруг она скажет что-нибудь ужасное?
Дом — просто вонючая дыра. Похоже, у экстрасенсов сейчас не лучшие времена. Я звоню в дверь, и нам открывает унылая старая кляча, словно снятая с вешалки магазина «Все за 99 центов».
— Кто первый?
— Лори. — Мисс Ящик выталкивает меня вперед, как и в мастерской Рея.
Мы входим в столовую. Обои как в борделе, пластмассовые стулья, липкие на ощупь. Кларисса протягивает мне стопку карт Таро и просит взять одну. Я беру. Она раскладывает остальные. Я пью чай, и она пристально смотрит мне в чашку. Мне от этого не по себе.
— Вы очень решительная девушка.
Тут я совсем задергалась. А ну как она сейчас продолжит и расскажет, на что я решилась, но она уже перемешивает карты.
Потом начинает говорить — полное фуфло, как я и ожидала. Сплошная липа. Ну, будет что рассказать Трою. А пока я просто отключаюсь.
Остается последняя карта. Она открывает ее, и лицо ее меняется. Она бросает на меня быстрый взгляд, и неожиданно я понимаю, что это больше не смешно.
— В жизни у вас было двое черноволосых мужчин. Очень плохих мужчин. Одного уже настигла смерть, скоро умрет и другой.
В ту ночь умер мой отец, и я стояла на верхней площадке, а внизу к двери шли полицейские.
Скоро умрет и другой.
Женщина собирает карты и убирает их. Она не смотрит на меня, она знает, что сделала.
Улыбаюсь Ящику:
— А сейчас тебе прочитают твое будущее. Готова?
Она вскакивает с места:
— Нет, по правде говоря, я передумала.
Она заставила меня пройти через это, а сама чуть в штаны не наложила от страха. Я еле сдерживаюсь от бешенства.
Она отдает женщине деньги, и мы уходим. Я иду к машине, не говоря ни слова. Она кладет руку мне на рукав и останавливает меня.
— Лори, я вижу, что ты очень расстроена, но не забудь, она ведь сказала, что они плохие люди.
Я так боюсь сорваться, что без единого слова поворачиваюсь и иду прочь.
В ту зиму я работала как никогда в жизни. В какие-то дни просто ни на минуту не могла оторваться от дел. Контракты один за другим, суета переговоров, бесконечные телефонные звонки. Но мне это нравилось, и все чаще и чаще, подписав контракт или добившись для клиента прибавки, я ловила себя на мысли: дядя Джин гордился бы мной.
Однажды в начале февраля я стояла в очереди в банке, и ко мне подошла пожилая рыжеволосая женщина:
— Вы Пандора Браун?
Я кивнула.
— Меня зовут Алисия Эпштейн. Я дружила с вашим дядей. Вы, как я слышала, теперь управляете его агентством? Ну и как идут дела?
— Довольно хорошо. Хотя мне, конечно, далеко до дяди. Я таким агентом никогда не стану.
— Надеюсь, вы станете лучше.
— Что? — опешила я.
— Ваш дядя был очень славным, но удивительно несовременным. Он жил прошлым. Поэтому он так и не стал первоклассным агентом.
Ее слова не шли у меня из головы. Они преследовали меня —
Я спросила Лори, насколько хорошим агентом был дядя Джин.
— О, самым лучшим.
Но ответ ее прозвучал слишком быстро.
На выходные я поехала домой в Палм-Спрингс. Дорога оказалась ужасной. На автостраде 10 машины двигались еле-еле, пока окончательно не остановились где-то в районе Помоны. Я просидела в машине три с половиной часа, пока совсем не стемнело. Потом я узнала, что на дороге выставили полицейский кордон. Какой-то человек застрелил из обреза свою жену и четверых детей. После того как он наконец вышиб мозги себе, движение возобновилось.
Когда я приехала домой, папа мучился от страшных болей. Мы с мамой усадили его в раскладное кресло и натерли ему ноги маслом. Его ступни в моих руках выглядели такими беззащитными, такими бледными, мягкими.
— Это было чудесно, Энди-Пэнди, — сказал он, облегченно вздохнув. — Но все-таки мне интереснее тебя послушать. Расскажи все, что там делается. Надеюсь, ты всех поставила на уши?
Я знала, как он будет рад услышать о моей сделке с «Хондой», и рассказала ему. Когда я дошла до того, как выбила прибавку Энрико, он даже порозовел. Он так резко поднялся с кресла, что мне показалось, будто он сейчас взлетит.
— Ты просто молодец! Твой дядя сделал бы то же самое!
Я вспомнила, что сказала Алисия, и решила никогда больше об этом не думать.
— Спасибо, — сказала я папе, — лучшего комплимента ты мне не делал никогда.
Позже мама мне сказала:
— Ты даже не представляешь, как он после этого изменился, он только и делает, что хвастается докторам, какие у тебя замечательные клиенты и какой у тебя успешный бизнес.
Я чуть не заплакала.
После обеда я поехала купить валентинки. Для Лори выбрала веселую, для Стеф — страшненькую, а для родителей очень красивую. Она была сложена гармошкой и растягивалась почти на метр, открывая слова «Я вас люблю».
Я долго раздумывала, как поступить с Гари, и в конце концов решила купить валентинку и ему. Мы почти четырнадцать лет посылали друг другу валентинки, и нет причин нарушать эту традицию.
Когда я вернулась в офис в понедельник утром, на автоответчике меня ждало сообщение. Джинетт Макдугал получила роль со словами в пробном сериале на Эн-би-си.
Первым делом я позвонила папе. Он был просто на седьмом небе. Я пыталась спустить его на землю, напомнив, что это всего шесть фраз и несколько сотен долларов. Но он и слушать ничего не хотел.
— Это еще раз доказывает, что ты первоклассный агент, — твердил он. — Это же ты ее открыла.
Потом я позвонила Джинетт и выслушала нескончаемые восторженные вопли.
После двух этих звонков я сидела в кресле, и по лицу у меня текли слезы. Это всего лишь очередной контракт, еще одна сделка, но меня распирало от гордости. Интуиция не подвела меня, все-таки я оказалась толковым агентом.
И уж конечно, я не могла не пойти к Лори и не выложить ей эту новость.
— Джинетт получила роль в пробном сериале.
Я ожидала какой-то неловкости. Должна же она помнить, что вообще отказала Джинетт в каком-либо таланте. Но Лори и бровью не повела.
— Поздравляю, это просто потрясающе! — сказала она и широко улыбнулась.
В тот день я поехала по делам и на обратном пути увидела Джона Брэдшоу, подходящего к зданию с другой стороны.
Я ускорила шаг, на ходу пытаясь нащупать в сумке ключи. Надо во что бы то ни стало войти в здание до того, как он окажется у двери.
Но тут я остановилась. Что за глупость, в конце концов. Я веду себя как ребенок. Больше я не позволю ему запугивать меня своим высокомерием.
Я вынула ключи и демонстративно встала у двери, дожидаясь, пока он подойдет. Улыбаясь, я открою дверь для нас обоих, как равная равному.
Джон Брэдшоу дошел до здания, взглянул на дверь, увидел меня и направился дальше по улице.
Сейчас, перебирая в памяти все события, я понимаю, что в тот День святого Валентина заработал некий механизм, в результате чего моя жизнь сделала крутой поворот. Когда тот день прошел и выбор был сделан, конец оказался предопределен, и ничего изменить было нельзя.
Правда это или нет, но с этой мыслью мне легче нести бремя вины.
В то утро, помнится, я проснулась чуть ли не в слезах. Так грустно, когда в Валентинов день у тебя нет любви.
Но, приехав на работу, я повеселела. Лори вручила мне коробку шоколада, почтальон принес прелестную валентинку от мамы с папой и смешную открытку от Стеф.
Но, странное дело, от Гари я не получила ничего. Я все утро ждала, что он войдет и принесет мне открытку, как обычно, но он так и не появился.
Наконец я не выдержала и отправилась в закуток, где он сидел и работал.
— И где же моя валентинка? — спросила я игривым тоном.
Он покраснел и смутился:
— Знаешь, в этом году я ничего для тебя не приготовил.
У меня в сумке лежала валентинка, купленная для него, но теперь, конечно, дарить ее будет странно.
— Ну и прекрасно, — ответила я. — И мне меньше хлопот.
Однако я так расстроилась, что рассказала об этом Лори, когда мы пошли вместе обедать.
Выслушав мой рассказ, она пожала плечами:
— Что же тут странного? Мужчины всегда чувствуют себя неловко в такой ситуации.
— В какой ситуации?
— Разве ты не знала? — она подняла брови. — У Гари появилась девушка.
Я вытаращила глаза:
— Девушка? Да что ты, не может быть.
— Я несколько раз видела их вместе около офиса. Такая маленькая, рыжая.
— Ну и что? — упорствовала я. — Почему обязательно девушка? Может, это клиент.
Лори расхохоталась:
— С клиентами так себя не ведут.
Эта новость буквально выбила меня из колеи. Дело не в том, что Гари завел себе подругу, — он, без сомнения, заслуживает самой прекрасной девушки на свете, — а в том, что он мне ничего об этом не сказал. Я поняла, что совсем ушла из его жизни, и это огорчило меня. А может, он просто не хотел задеть мою гордость?
Остаток дня прошел еще хуже. После обеда позвонили из «Гном Продакшн» и сказали, что корпорация «Вестингхаус» восемнадцатого числа хочет иметь в своем распоряжении Тони Маки. Я позвонила ему домой, потом на сотовый, но нигде не брали трубку.
Я продолжала звонить, пока наконец на сороковой раз мне не ответила его мать.
— Да он же уехал в поход на Шри-Ланку, на два месяца, — сказала она. — Что, этот негодник забыл вас предупредить? Вечно он так.
А потом позвонил Эйб Мартин из Эн-би-си. Они запускают новый сериал, и он хочет пригласить на пробы Конни Хилбрайт. Я в полной эйфории тут же перезвонила Конни и сообщила ей эту новость.
Ответом было долгое молчание.
— Я не могу, Пандора. Прости.
— Что значит — не могу?
— Не могу, и все.
— Но в чем дело? — не сдавалась я. — Такого шанса у тебя, может, больше не появится. Объясни хотя бы причину.
— Ну слушай, — проговорила она. — Муж меня избивает. У меня поврежден сосуд около глаза, и при съемке это видно сквозь любой грим. Я не могу больше сниматься. Годится такая причина?
Потом я считала минуты до конца рабочего дня. В шесть я заторопилась домой. Но на полпути вспомнила, что забыла взять несколько документов, и повернула назад.
Открыв дверь офиса, я услышала в комнате Лори какой-то шум, грохот и крики.
Я бросилась туда. Там царил хаос — опрокинутые стулья, разбросанные бумаги, разбитая посуда. Лори стояла у окна и собиралась опрокинуть подставку для книг. Увидев меня, она замерла.
— Уйди отсюда, — сдавленно произнесла она.
Она выпустила подставку и закрыла лицо руками. Я подбежала и обняла ее.
— Скажи мне, что случилось?
Она только качала головой:
— Уйди, ради бога, уйди!
Но я не могла бросить ее вот так.
— Тебе нельзя оставаться одной. Давай поедем ко мне. Этот вечер ты проведешь со мной, будем делать все, что захочешь.
Лори неожиданно затихла и отстранилась от меня.
— Хорошо, — равнодушно сказала она, — все равно мне больше нечем заняться.
И тогда я поняла. Этот ее ужасный друг, он ужасно разочаровал ее, обидел, подвел — в Валентинов день.
Странно, вспоминая тот вечер, — а я вспоминала его столько раз, — никак не могу понять, что произошло на самом деле, а что — моя фантазия.
Лори пришла ко мне около девяти, выглядела она довольно спокойной. Она принесла вино и до этого уже явно выпила.
Когда она сняла жакет, я увидела у нее на руке синяки. Они походили на браслет, будто кто-то сильно схватил ее за руку. Я сделала вид, что ничего не заметила.
Мы разлили вино. Я смотрела на Лори, которая сидела, ссутулившись, на диване. Она была такая красивая и такая грустная. Я подошла и обняла ее:
— Ты знаешь, как ты мне дорога.
Тут, помнится, она меня поцеловала, а может, я это придумала, и ничего такого не случилось.
Я открыла бутылку водки, и мы выпили немного. Лори улеглась на ковер и заговорила. Она рассказала мне ужасные вещи — о том, что делал с ней отец, что он заставлял ее делать ему. Слушать это было невыносимо.
Я легла рядом с ней и обвила ее руками. Мы долго не вставали с ковра.
Наконец она глубоко вздохнула и села:
— Что за гнусный вечер!
Выпитая водка вдруг подступила к горлу, и я побежала в ванную. Когда я вернулась, Лори стояла у компьютера и просматривала какие-то материалы.
— Я и не знала, что ты ему целый алтарь воздвигла.
Я страшно смутилась, увидев, что она открыла статьи о Джоне Брэдшоу, которые я нашла в Интернете.
— Это не алтарь, просто я пыталась кое-что разузнать.
Лори расхохоталась:
— Да брось, ты же помешалась на нем.
— Вовсе нет.
— Тогда как ты это назовешь?
— Просто он заинтересовал меня, — с достоинством ответила я. — Он такой неприступный. Я хочу испытать себя и посмотреть, как я с этим справлюсь. Со всеми его шипами.
— Как у Спящей красавицы.
Сравнение Джона Брэдшоу со Спящей красавицей показалось мне, особенно спьяну, настолько уморительным, что я захихикала.
— Ну, в общем, у меня только один вопрос, — сказала Лори. — Когда вы поженитесь, то назовете агентство «Браун и Брэдшоу» или «Брэдшоу и Браун»?
— Совсем спятила? — изумилась я.
— Поживем — увидим.
Я покачала головой:
— Жди, сколько хочешь. Он вдвое, а то и больше, старше меня, он самый противный человек на свете, не может посмотреть на меня, не поморщившись. Парочка хоть куда!
Мы снова принялись за вино и прикончили бутылку.
Лори качалась взад-вперед, сидя на полу:
— Мы так это дело не оставим. Надо что-то придумать. Раскрутить на всю катушку.
Я не понимала, о чем она говорит, но мне нравилось, что ей так хорошо и весело.
Она встала и, пошатываясь, снова подошла к моему столу. Конверт с моими фотографиями лежал на самом верху, и она стала вытаскивать их одну за другой. Достав последнюю — где я с задранной юбкой посылала в камеру воздушный поцелуй, — она подняла ее вверх.
— Вот это!
— О чем ты?
— Мы пошлем ее Джону Брэдшоу.
— Ты ненормальная! Допилась до зеленых чертиков!
Я встала и попыталась добраться до фотографии. Однако ковер оказался для меня непреодолимым препятствием, и, споткнувшись, я свалилась на пол.
Лежа там, я представляла себе сцену: Джон Брэдшоу, такой чопорный, застегнутый на все пуговицы, сидя за столом, открывает конверт, а там, на фотографии, я — с задранными ногами.
Меня разобрал смех. Я лежала на полу и хохотала до боли в животе. Это меня как-то отрезвило, я даже попыталась подняться, но тут передо мной снова встало лицо Брэдшоу, и я опять растянулась на полу.
— Давай сделаем это, — я давилась от смеха.
Тут я вспомнила про валентинку, которую купила для Гари, но так и не отдала. Я схватила сумку и вытащила открытку.
— Вот! Мы пошлем их вместе.
Эта идея привела меня в полный восторг. Уж я поквитаюсь с Брэдшоу за все его чванство.
Я замазала белым надпись на конверте и свою подпись. Однако попытка написать «Джону Брэдшоу» ничем не кончилась. Ручка не слушалась, и я не смогла вывести ни одной буквы.
— Дай мне, — сказала Лори.
Она положила все в конверт из манильской бумаги, написала на нем «Джону Брэдшоу лично» и запечатала.
Я сказала:
— В понедельник утром первым делом сунуть ему под дверь.
— Нет, — ответила Лори. — Мы сделаем это сейчас.
— Невозможно. Уже слишком поздно, и мы не в состоянии сесть за руль.
— Пустяки, здесь рукой подать.
Она уже не улыбалась. У нее был такой странный взгляд, что мне стало не по себе.
— Нам надо сделать это сейчас, — повторила она.
— Ну ладно, — сдалась я.
Мы добрались до машины. Подморозило, но надевать пальто было лень. Лори села за руль, а я смотрела по сторонам, чтобы не нарваться на полицейских.
Мы доехали до офиса, и я велела Лори припарковаться на стоянке.
— Мне нельзя. Там только для арендаторов.
— Как верховная богиня, я позволяю тебе сегодня здесь припарковаться, — заявила я.
Это прозвучало глупо, и я заметила, что ей не понравилось.
В здании оказалось темно, и глаза покойных кинозвезд смотрели на нас со стен сверху вниз. Мы на цыпочках прошли мимо нашей двери, не издав ни единого звука — меньше всего мне хотелось, чтобы Гари услышал и вызвал полицию. Впрочем, скорее всего, он ушел куда-нибудь со своей девушкой праздновать День святого Валентина.
Мы прокрались наверх, к офису Брэдшоу, и я, встав на четвереньки, просунула конверт под дверь.
Я поднялась и вдруг мгновенно протрезвела.
Притихшие, мы поехали обратно ко мне. Там я предложила Лори остаться на ночь, но она отказалась. Голос ее звучал отрешенно, словно она была где-то далеко отсюда.
Назавтра я проснулась в полдень, и в голове у меня жуткой вспышкой пронеслось все, что случилось прошлой ночью.
Я оделась так быстро, насколько сумела, приехала в офис и помчалась вверх по лестнице к офису Брэдшоу. Распластавшись на ковре, я минут пятнадцать пыталась вытащить конверт с помощью ножа для разрезания бумаги, но он оказался недосягаем.
Все выходные я хваталась за любое дело, подворачивающееся под руку, стараясь занять себя чем угодно, лишь бы не думать о том, как утром в понедельник Джон Брэдшоу вскроет конверт и увидит фотографию.
В воскресную ночь я составила план. Я приеду в офис рано утром и дождусь прихода Эммета. Я просто попрошу свой конверт обратно, объяснив, что он попал под дверь по ошибке.
Но когда в понедельник я приехала в восемь утра, «мерседес» Брэдшоу уже стоял на стоянке, дверь в его агентство была открыта, и конверта на полу не обнаружилось.
Казалось, день никогда не кончится. От Брэдшоу не доносилось ни звука — каждый час я на цыпочках прокрадывалась на лестницу, словно убийца на место преступления, и прислушивалась.
Лори весь день была молчалива. Никто из нас и словом не обмолвился о том, что произошло в пятницу ночью.
Время подошло к трем часам, но ничего так и не случилось. Я понемногу успокаивалась. Мне вдруг пришло в голову, что Брэдшоу мог и не понять, что на том снимке — я. Он же агент и ежедневно получает, возможно, десятки фотографий от актрис, нуждающихся в представителе. Так что, скорее всего, он просто взглянул с отвращением на снимок и отшвырнул его прочь, даже не заметив, кто на нем.
И слава богу, что у меня хватило ума не подписывать валентинку.
В пять часов заглянул Гари и сказал, что сегодня рано уходит.
— Собираешься куда-нибудь со своей девушкой? — спросила я.
Он слегка покраснел:
— Вообще-то да.
— Знаешь, мог бы сказать мне о ней.
Он кивнул:
— Я хотел.
— Она хороша?
— Очень.
— Что ж, я рада за тебя.
— Спасибо. — Он помолчал, и потом добавил: — Еще я хотел сказать, что скоро уеду отсюда. Ты прости, что я так надолго у тебя застрял. Я вот-вот получу достаточно денег, чтобы снять собственное жилье.
— Это просто замечательно, — сказала я и добавила, что он может оставаться, сколько захочет.
— Я очень тебе благодарен, но думаю, что мне правда пора съезжать.
После его ухода я села за стол и почувствовала, что мне почему-то стало тоскливо. Через несколько минут раздался стук в дверь. Все-таки он вернулся, подумала я, и бросилась открывать. За дверью стоял Джон Брэдшоу.
От неожиданности я онемела. Он тоже молчал. Потом спросил:
— Можно мне войти?
— Да-да, конечно.
Я была так смущена, что едва смогла провести его к себе в кабинет. Краем глаза я пыталась увидеть выражение его лица, но мне это не удалось.
Оказавшись в кабинете, он, казалось, совершенно забыл обо мне. Неторопливо прохаживаясь по комнате, он рассматривал фотографии в рамках и перебирал книги на полках.
— Вижу, вы мало что здесь поменяли.
— Да. Мне хотелось оставить все, как было у дяди.
— Понимаю, — сказал он с резкой усмешкой. — Он был очень симпатичным человеком.
Мы стояли так близко друг от друга, что я чувствовала легкий, дорогой запах лайма от его костюма. Я заметила, что у него глаза цвета застиранной синей рубашки. А руки белые, как у моего папы, только с превосходным маникюром.
Мы молчали. Он отвернулся от меня, положил на стол портфель и открыл его. Сердце у меня упало при виде конверта из манильской бумаги.
— Я пришел сюда в связи с этим.
От стыда я не могла поднять глаз.
— Я был несколько заинтригован, получив это, — продолжал он. — Вы хотите подыскать себе агента, я так должен понимать?
Я была так ошарашена — меньше всего я ожидала от него подобных слов, — что меня разобрал смех.
Он положил конверт на стол и словно забыл о нем. Потом пристально посмотрел на меня:
— Вам нравится в Лос-Анджелесе?
Голос его звучал ласково. Почти как голос дяди Джина.
Я ответила, что очень.
— А работать агентом вам тоже нравится?
— Да. У меня даже случились некоторые достижения.
Я рассказала про Джинетт. Он кивнул:
— Да, это очень захватывающие моменты.
Опять воцарилось молчание, потом Брэдшоу посмотрел на часы и сказал, что у него есть дела. Я надеялась, что он забыл о конверте, но он взял его со стола и аккуратно уложил в портфель. Я проводила его до двери. В холле он повернулся ко мне.
— Может, когда-нибудь вы окажете мне честь поужинать со мной?
После его ухода я уселась за стол в полной прострации.
Все, что произошло, слишком невероятно. Я не могла поверить, что Джон Брэдшоу — надменный, высокомерный Джон Брэдшоу — сейчас приходил сюда и оказался таким привлекательным и любезным.
Я чуть не позвонила Лори, но потом решила этого не делать. Если бы я рассказала ей, то вся история превратилась бы в шутку, а это не шутка. Я не понимала, что случилось, кроме того, что это самое невероятное происшествие на свете, но я точно знала одно: шуткой здесь не пахло.
У меня из головы не выходила его усталая улыбка и печальные, прекрасные руки. И неужели он правда хочет пригласить меня на ужин?
Худшей зимы у меня в жизни не было. Даже сегодня неприятно вспоминать те ночи, что я провел в офисе Пандоры.
Честно говоря, уже через неделю после приезда в Лос-Анджелес я понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Будь я поумнее, то меньше потерял бы, вернувшись в Палм-Спрингс или подыскав что-нибудь доступное в Лос-Анджелесе. Но я упрям, слишком упрям, как говорил мой отец, и никогда не желаю признавать свои ошибки.
Что мне стоило принять первоначальное предложение Пандоры и пользоваться ее офисом только днем? Я прекрасно там работал бы, и никаких ужасных, невыносимых ночей. Мельчайшие бытовые заботы становились непреодолимым препятствием, я не мог даже погладить рубашку. Каждый вечер мне приходилось ездить в спортзал, чтобы принять душ, это ужасно утомляло. Но я продолжал твердить себе, что все это временно, все ради экономии, я могу вынести что угодно, если надо потерпеть лишь несколько недель.
Но больше всего меня угнетало, что я снова оказался рядом с Пандорой. Это настоящий ад — видеть ее каждый день, испытывать прежние чувства и знать, что ответа на них нет. С самого начала она ясно дала мне понять, что ее предложение чисто деловое и в нем нет ничего личного. А я-то, дурак, втайне надеялся, что когда перееду в Лос-Анджелес и снова окажусь рядом с ней, то смогу каким-нибудь чудом возобновить наши отношения. Но ничего не вышло.
Пандора отнеслась ко мне со всей душой. Она бросала дела, чтобы показывать мне город и знакомить с потенциальными клиентами. Но мне это не нравилось. Я не желал быть ей в тягость и в конце концов отказался от ее опеки, сказав, что справлюсь со всем сам.
Она отступилась и оставила меня в покое, а со временем я почувствовал, что потихоньку сползаю со статуса друга на статус жильца. Хуже этого ощущения ничего не придумать.
Да и просто видеть вблизи, как изменили ее несколько месяцев в Лос-Анджелесе, становилось невмоготу. Пандора полностью приняла голливудский стиль жизни и, казалось, стремится не только называться агентом, но и выглядеть как агент. Для нее важно есть в модных ресторанах, ходить на ланч с нужными людьми, наряжаться, как старлетка, в облегающую одежду, красить пряди волос в разные цвета.
Но, может, я к ней несправедлив. Я ведь знал, как она хотела добиться успеха. И если она сочла, что это кратчайший путь, кто я такой, чтобы осуждать ее? Просто для меня Пандора Браун всегда была чем-то особенным, и мне больно видеть, как она изо всех сил старается уподобиться всем, кто живет в этом городе.
И кое-что еще меня сильно беспокоило. Ее дружба с Лори Макс. Признаюсь, что с нашей первой встречи в «Старбаксе» я относился к ней с предубеждением.
Я сразу решил, что она из тех женщин, которые всего добиваются с помощью секса, в Палм-Спрингс тоже таких хватало. Но со временем я убедился, что ошибался. Я стал понимать, что облегающая одежда и яркая косметика могут служить некой дымовой завесой, за которой она пытается что-то скрыть. По правде говоря, Лори меня просто пугала. У меня возникало чувство, будто все, что она делала или говорила, имело какую-то тайную цель, выражало скрытые ото всех намерения.
Но Пандора от нее в полном восторге. Она все время ходит с ней обедать, берет ее с собой на деловые встречи, в выходные они иногда ездят по клубам. Согласен, Лори можно высоко ценить за деловые качества, но Пандора явно хватила с ней через край. Понятно, что она скучала, что ей не хватало Стеф и она невольно искала ей замену. Но, по-моему, можно найти что-нибудь получше.
Шли дни, я понемногу научился справляться со своими чувствами. Перестал ожидать отклика от Пандоры и постарался с головой уйти в работу. Но тут меня поджидало другое разочарование. Оказалось, что обосноваться в Лос-Анджелесе не так просто, как я думал, и бизнес продвигался не так быстро, как я ожидал. Связи и знакомства Пандоры ничем не помогли, рекламные объявления, которые я давал сам, также не приносили ощутимых результатов, и я целыми днями сидел без дела. Несколько раз я был близок к тому, чтобы все бросить и вернуться домой, но упрямство не позволяло, и я давал себе еще неделю. А потом еще одну.
Мама и Джанин предлагали мне помощь, но я, конечно, отказывался. Так прошел месяц. Я сгорал со стыда при мысли о собственной беспомощности, мне было невыносимо жить в офисе Пандоры.
Наконец, где-то в конце декабря, наметились какие-то сдвиги. Слухами земля полнится, и я приобрел некоторую известность. Бизнес стал набирать обороты, список моих клиентов пополнялся. В середине января я даже начал откладывать деньги, хотя до того, чтобы снять собственное жилье, было еще далеко. И все-таки я приободрился. Переезд в Лос-Анджелес оправдался, по крайней мере с точки зрения бизнеса. Единственное, что мешало мне жить, — это чувство одиночества, которое с каждым днем усиливалось.
Вечерами, после ухода Лори и Пандоры, вокруг воцарялась тишина. Вся эта обстановка — потертая мебель, картотеки с документами десятилетней давности, афиши в холле с портретами давно умерших кинозвезд — так угнетала меня, что жизнь казалась жалкой и никчемной.
Я стал совершать долгие прогулки по ближайшим окрестностям, чтобы хоть на несколько часов вырваться из офиса. Поначалу я выбирал маршруты в районе Сансет-Плаза, бродил мимо магазинов, бутиков и ресторанов, разглядывал людей, которые туда приходили. У них были безукоризненные прически, дорогая одежда, и мне казалось, что в их походке и манере говорить есть какая-то нарочитая поспешность.
Вскоре мне там надоело, и я стал уезжать дальше по бульвару Сансет или Пико. Там оказались довольно злачные места, с большим количеством баров и порномагазинов, но все-таки они выглядели по-настоящему живыми. Я вспомнил свой первый приезд в Лос-Анджелес, когда меня ужаснуло убожество Голливуда. Теперь я чувствовал себя вполне уютно в таких местах. Видимо, Лос-Анджелес изменил не только Пандору.
Иногда я ужинал в кафе или пропускал рюмочку в баре, но на секс-шоу не ходил никогда. Мне казалось, что там я почувствую себя еще более одиноко.
Со временем я стал завсегдатаем этих мест, начал узнавать людей, регулярно приходивших туда по вечерам. На бульваре на каждом углу стояли ночные бабочки в коротких юбках и с пышными прическами. Поначалу они приняли меня за возможного клиента, но и потом, когда поняли, что я не по этому делу, относились ко мне по-дружески, здоровались, махали рукой или стреляли сигареты.
Однажды я увидел новенькую. Она выглядела очаровательной, полной какой-то свежей чистоты. Ей место где-нибудь на ранчо в Аризоне, а не на углу Сансет-Стрип в поисках клиента. Когда я подошел поближе и снова взглянул на нее, то понял, что ей не больше четырнадцати лет.
От этого я впал в такую тоску, что несколько вечеров вообще не мог выйти из дома. И только когда сидение в четырех стенах достало меня окончательно, я снова отправился своим старым маршрутом. Эту девушку я больше не видел.
Иногда для разнообразия я забредал на бульвар Санта-Моника, где слонялись парни-проститутки. Они сразу поняли, что я не их поля ягода, но, как и девицы, относились ко мне по-приятельски, и мы вполне ладили. Однако там была еще одна компания, которая мне сильно не нравилась. Каждый вечер, часов в одиннадцать, десятка полтора парней выныривали неизвестно откуда и по двое, по трое кучковались на каждом углу. Они одевались в черную кожу и передвигались очень тихо. Каждый раз, когда появлялась полицейская машина, они мгновенно растворялись во тьме и вновь выползали, как тараканы, едва полицейские скрывались за углом. Я тщательно старался обходить их стороной.
Но среди них был один малый, которого невозможно не заметить. Все прочие как-то не запоминались, но этот — просто нечто из ряда вон выходящее. Высокий, темноволосый, с прекрасной мускулистой фигурой, он походил на кинозвезду. Я не понимал, как парень с такой внешностью оказался на бульваре Санта-Моника, промышляя наркотиками или чем там еще.
К полуночи я возвращался в офис. В голове у меня звучала музыка, автомобильные гудки, и мне уже не было так одиноко.
В первый день нового года Том и Хелен обвенчались в часовне пустыни в Палм-Спрингс. Я отнесся к обязанностям шафера крайне серьезно и несколько часов сочинял речь, которая показалась смешной — по крайней мере мне.
На свадебном приеме я получил массу удовольствия, оказавшись среди старых друзей. Перед отъездом я хотел сказать Тому, как много он всегда для меня значил, но не хватило слов, чтобы выразить свои чувства. Я просто крепко обнял его и велел Хелен беречь мужа.
— Не сомневайся, — сказала она, и в голосе ее звучала такая любовь, что я чуть не взвыл.
По дороге в Лос-Анджелес я размышлял, как странно складывается наша жизнь. С самого детства мы с Томом были так похожи, что люди принимали нас за братьев. Как же получилось, что один из нас женился на любимой девушке, а другой превратился в самого одинокого человека во всем Лос-Анджелесе?
А через неделю я встретил Сару.
У меня была назначена деловая встреча в новом туристическом агентстве в Западном Голливуде. Когда я вошел в приемную, то заметил в одном из отсеков молодую женщину, миловидную, с вьющимися рыжими волосами и карими глазами. И главное — она очень естественно выглядела, не то что все эти лос-анджелесские девицы.
Она говорила с кем-то по телефону, судя по всему, собеседник ей попался непростой, но она общалась с ним на редкость терпеливо. На все вопросы отвечала вежливо и, даже повесив трубку, не выказала неудовольствия. Я хотел похвалить ее манеру обхождения с клиентами, но тут вышел управляющий, и мы отправились обсуждать наши дела.
Потом, когда я вернулся в приемную, она все еще сидела за столом и разбирала какие-то бумаги. Но я чувствовал — она знает, что я засмотрелся на нее.
Я стал прохаживаться туда-сюда, пытаясь найти тему для разговора. У нее за спиной висели туристические плакаты, рекламирующие Швейцарию, и я решил, что эта тема ничуть не хуже любой другой.
— Правда, что Маттерхорн[9] в Швейцарии больше, чем в Диснейленде? — спросил я.
Она засмеялась:
— Правда. Но там нет Снежного человека.
Таким вот образом у нас завязался разговор — о Диснейленде, Швейцарии, шале и катании на лыжах, даже о сыре.
Потом, когда мой набор тем иссяк, я спросил, как ее зовут.
— Сара, — ответила она.
Меня это потрясло.
В детстве у меня была любимая песня. Хит семидесятых годов «Улыбайся, Сара». Я постоянно слушал ее и все пытался представить, как выглядит девушка из песни. Она казалась мне очаровательной и скромной, примерно такой, как эта Сара.
— Вы из Лос-Анджелеса?
— Из Лейк-Эрроухед. Правда, находится неподалеку отсюда.
Я снова поразился. Лейк-Эрроухед для меня особое место. Однажды, в семь лет, я провел там целую неделю. Тогда мы в последний раз отдыхали всей семьей. Потом отец заболел.
Я подумал, что Сара могла находиться там в то время. Может, она была одной из тех девчушек в ярких купальниках, которые плескались в озере или лакомились мороженым на пляже. Я мог промчаться мимо на водных лыжах, даже не взглянув в ее сторону.
Время шло, а меня ждала еще одна встреча. И все-таки я предложил ей выпить со мной кофе после работы.
— С огромным удовольствием, — ответила она и снова одарила меня улыбкой Сары из песни.
Возвращаясь в офис, я распевал эту песню в открытое окно машины и чувствовал себя прекрасно, как никогда за эти несколько месяцев в Лос-Анджелесе.
Наше первое свидание длилось почти пять часов. Для начала мы пошли в «Старбакс», выпили по два капуччино и съели шесть бискотти, а потом отправились ужинать в ее любимый ресторан «Ферма».
Я считал себя немногословным человеком, а тут вдруг обнаружил, что говорю без умолку, так что слова не поспевают за мыслями. Думаю, это недели одиночества так меня допекли. И Сара оказалась мне под стать. О чем бы мы ни заговаривали, нам все было интересно, мы с жаром обменивались мнениями, вступая в спор или соглашаясь друг с другом.
Когда официант принес нам счет, он упер руки в боки и вытаращил на нас глаза:
— Новобрачные?
Смутившись, мы с Сарой засмеялись. Я вдруг понял, что за годы знакомства с Пандорой, за все то время, что мы были близки, никто нас не принимал за новобрачных.
С того вечера мы с Сарой стали очень часто встречаться. Раз или два в неделю ходили пить кофе или ужинать, а в выходные гуляли по городу. Спустя какое-то время я понял, что Лос-Анджелес не так уж плох, если у тебя есть друг, с которым ты его осматриваешь.
Иногда мы вели себя как настоящие туристы — покупали пончики в «Фармерс-Маркет» или разглядывали витрины на Родео-драйв. Иногда отправлялись в горы Санта-Моника или на утиный пруд вблизи Малхолланда. Однажды я даже уговорил Сару на Похоронную экскурсию, и мы проехали на катафалке по всем местам, где умерли знаменитости. Правда, она мне отплатила за это, протащив по всем художественным галереям на Мелроуз-авеню.
Вечера мы обычно заканчивали у Сары. Смотрели видео, слушали музыку. У нее была милая квартирка на Ла-Пир, яркая, уютная. Она всегда позволяла мне отмокать у нее в ванне, сколько мне хотелось, а иногда готовила ужин, и это я ценил больше всего.
Нам было хорошо вместе, мило, легко и непринужденно. Раньше, когда я встречался с девушками, мне всегда хотелось побыстрее уложить их в постель, но с Сарой все происходило по-другому. С первой нашей встречи я понял, что у нас все может оказаться серьезно — может, из-за этой песни, — и мне не хотелось разрушить отношения своей поспешностью.
Я все думал, как и когда я расскажу Пандоре о том, что у меня появилась девушка. Вроде бы это так естественно, но почему-то я все откладывал и откладывал. Я уже достаточно крепко стоял на ногах, чтобы вскоре позволить себе снять жилье, и решил, что когда наконец это случится, тогда и сообщу Пандоре все сразу.
Через месяц после нашего знакомства я решил свозить Сару в Палм-Спрингс и познакомить с матерью. По дороге туда я немного нервничал, думая о том, как они поладят, но в тот момент, когда представил их друг другу, понял, что все будет прекрасно.
Мы приехали как раз к ужину. Сара помогла маме готовить и накрывать на стол. Обе они подшучивали надо мной, что я сижу, как паша на диване, но мне совершенно не хотелось ничего делать. Просто сидеть и смотреть, как они вдвоем ходят на кухню, разговаривают, смеются. Я чувствовал себя совершенно счастливым.
После ужина мы немного посмотрели телевизор, а потом мама сообщила, что пойдет отдохнуть. Я зашел к ней в комнату, и она сказала:
— Она мне нравится.
Я сразу вспомнил, как когда-то, в далеком прошлом, мама впервые увидела Пандору. Я тогда спросил, на какой она полке, и мама ответила: «Не могу понять, на верхней или нижней». А сейчас, с Сарой, мне не надо ни о чем спрашивать. Сара наверху, я это твердо знал.
Позже я повел Сару гулять по окрестностям. Стоял чудесный вечер, словно Палм-Спрингс специально захотел продемонстрировать все свои красоты, включая ослепительные объемные звезды в черном небе. Мы шли почти без слов, и помню, как мерно, в унисон звучали наши шаги.
Мы вернулись домой часам к десяти. Мама поместила Сару в бывшую комнату Джанин, и Сара уже распаковала там свой чемодан. Но когда мы стояли рядом в прихожей, я понял, что мы оба чувствуем одно и то же — ей нужно остаться со мной.
Она стала моей первой женщиной после Пандоры. В самом начале было так странно касаться незнакомого тела, вдыхать запах другой кожи. Но я понимал, что это нормально. Вскоре я привык к ее запаху, смеси имбиря и каких-то таинственных экзотических духов. Ее тело выглядело таким светлым по сравнению с загорелым веснушчатым лицом, груди и бедра почти пугали своей белизной. Я чувствовал, что это правильно — ее крепкое ладное тело рядом со мной, запах ее духов от моей подушки, и, засыпая, вспомнил, как официант в ресторане принял нас за новобрачных.
Утром я повез Сару в пустыню. До этого она никогда не ездила на мотоцикле — в Эрроухеде обычно пользуются скоростными катерами, — но оказалась способным водителем и здорово держала равновесие.
А днем мы отправились в путешествие по Палм-Спрингс, и я показал ей места, которые так много значили для меня: Индейский каньон, Живую Пустыню, мою бывшую школу. Но кое-что исключил из списка — водопад Таквиц, школу Кэтрин Финчи, аэропорт. Эти места все еще принадлежали Пандоре.
Саре нравилось все. Она не переставала удивляться, как я мог променять Палм-Спрингс на Лос-Анджелес.
— Я и сам этого не понимаю, — отвечал я.
Мы немного задержались с отъездом в Лос-Анджелес и попали туда в час пик. Шум и свет так оглушали и ослепляли, что наши два дня в Палм-Спрингс показались нереальными.
Сара предложила мне переночевать у нее. Я, конечно, с радостью согласился, но сначала надо было съездить в офис, взять кое-какие документы. Я отвез ее домой и пообещал вернуться через час. Потом отправился в Западный Голливуд.
Я припарковался на улице у соседнего с офисом дома и пошел пешком по Сансет. И тут заметил мужчину и женщину метрах в пятнадцати от себя. Я узнал Лори. Мужчина был высокий, темноволосый, одетый в черную кожаную куртку. Они меня не видели.
Они медленно шли по улице и, судя по всему, говорили о чем-то важном. Я не разобрал слов, но интонации слышал отчетливо. Приглушенный голос Лори звучал настойчиво. На работе она никогда Так не говорила, я будто слышал другого человека. Услышав слово «она», я навострил уши, но тут Лори вновь понизила голос. Я подумал, что они говорят о Пандоре, но полной уверенности у меня не было.
Но я был абсолютно уверен, что знаю спутника Лори. В какой-то момент он обернулся к ней, и я увидел его лицо. Тот самый красавец с бульвара Санта-Моника. Я так и не понял тогда, чем он занимался — сутенерством, наркотиками, грабежом, но мне очень не понравилось, что они вдвоем оказались рядом с офисом Пандоры.
Я старался не делать пока никаких выводов. Что с того, что Лори прогуливалась с этим парнем? Это просто моя излишняя подозрительность. Я решил ничего не говорить Пандоре.
Однако на следующий день в офисе Лори вела себя так ласково, говорила настолько сладко, до такой степени не походила на себя вчерашнюю, что я решил не оставлять это без внимания и пошел в кабинет Пандоры.
— Конечно, это не мое дело, но мне кажется, ты должна знать. Вчера вечером я видел, как Лори крутилась поблизости с очень подозрительным типом.
Пандора подняла брови:
— С каких пор ты занялся слежкой?
Я сразу понял, что заинтересовал ее и ей страшно хочется узнать побольше. Но она сдержалась и не задала мне ни одного вопроса.
Я вернулся к себе, злой на нас обоих.
Приближался День святого Валентина. Мне хотелось, чтобы для Сары он стал особенным, и я покупал для нее все подряд — серьги, цветы, духи. А в магазине открыток провел целую вечность, стараясь найти что-нибудь наиболее подходящее для наших теперешних отношений. Я подумал, не купить ли открытку и для Пандоры, но потом передумал. Пусть Сара в этот праздник станет моей единственной любовью.
В понедельник, после Дня святого Валентина, Пандора была совершенно не в себе. Я никогда не видел ее такой. Она сидела как на иголках, и чувствовалось, что ей совсем не до работы.
Около шести я вышел, чтобы перекусить, и столкнулся с Эмметом, геем, который работал у Джона Брэдшоу. Эммет спускался по лестнице. Одарив меня широкой улыбкой, он спросил:
— Слышал про фотографию?
Я ответил, что понятия не имею, о чем речь.
Дрожа от нетерпения, он выложил все. О том, как в выходные Пандора подсунула под дверь офиса Брэдшоу собственную непристойную фотографию вместе с валентинкой.
У меня сразу мелькнула мысль, что Лори приложила к этому руку, но Пандору это не оправдывало. Я не мог поверить, что она оказалась способной на такие шалости.
— И что случилось, когда он нашел эту фотографию? — это единственный вопрос, который в тот момент я смог задать.
— Трудно сказать, что себе думает мистер Б. Одно точно: в мусорной корзине я этой фотографии не видел.
Он подмигнул мне:
— Ваша подружка очень даже ничего.
Я даже не знал, что меня больше взбесило — идиотское поведение Пандоры или то, что Эммет считал ее моей подружкой.
Голод куда-то неожиданно улетучился, и я просто прогулялся по бульвару, дожидаясь, пока Пандора уйдет с работы.
Но когда я вернулся, она все еще была там.
— Мне рассказали про фотографию.
Пандора залилась краской.
— Я просто пошутила, — ответила она. — Мне казалось, что это весело…
Она старалась показать, что не придает этому никакого значения, но от этого стало только хуже. Я хорошо представлял этого старого бедолагу, который открывает конверт и думает невесть что.
Я схватил ее за руку.
— Не притворяйся, Пандора. Никогда не думал, что ты можешь морочить человеку голову. Это так на тебя не похоже.
Лицо у нее было странное. Она стряхнула мою руку.
— А с чего ты взял, что я морочу ему голову?
Это меня окончательно вывело из себя.
— А что он, по-твоему, должен был подумать? Он ведь не знал, что это шутка.
Но она продолжала смотреть на меня этим странным взглядом.
— А может, это вовсе не шутка.
В тот вечер я должен был встретиться с Сарой и пойти в кино, но отменил наше свидание. Я знал, что хорошей компании из меня не получится. Я пошел бродить один и здорово напился.
Шли дни. Брэдшоу так и не позвонил. А я все думала о его визите. Вспоминала его глаза, интонации его голоса.
Я снова залезла в Интернет и набрала его имя, словно это могло опять установить связь между нами. Я пересмотрела ранние статьи и нашла еще одну фотографию Брэдшоу с Амандой. Там ей было шестнадцать. Значит, сейчас ей двадцать девять. То есть она старше меня. Мне понравилось, как Брэдшоу на снимке улыбался дочери. Выражение его лица напомнило мне, как он смотрел на меня в тот день. И теперь я снова сижу здесь, одержимая мыслью о нем.
В следующий вторник мне позвонила Стеф:
— Готовься, в пятницу я приеду в Лос-Анджелес. У меня там встреча, но мы можем встретиться и пообедать. Сводишь меня куда-нибудь, где подороже.
Я сгорала от нетерпения, дожидаясь ее приезда. Теперь я могла думать не только о том, что Брэдшоу не звонит мне. Правда, когда мы со Стеф уселись за стол в «Трилуссе», в первую очередь я заговорила о нем.
— Считаешь, я выжила из ума? Он мне в отцы годится. Он даже мог бы быть папиным старшим братом.
— Ну, если он выглядит как Харрисон Форд или Шон Коннери, то с тобой все в порядке, а если нет, то тебе лечиться надо.
Я расхохоталась:
— Дело не только во внешности. Мне кажется, что интересно встречаться с немолодым человеком. Особенно если этот человек — из Голливуда. Мне хочется узнать, как здесь было в старые добрые времена.
— Будем надеяться, что он об этом еще помнит.
После обеда я спросила Стеф, не хочет ли она посмотреть агентство.
— Конечно, хочу. Надо взглянуть на эту девицу, которая заняла мое место в твоей душе.
Я бросилась ей на шею:
— Никто и никогда не сможет занять это место.
Я надеялась, что Стеф и Лори понравятся друг другу, но они не выказали ничего, кроме обычной приветливости. Зато Гари был просто счастлив увидеть Стеф и сразу же сгреб ее в объятия.
Когда ей пришло время отправляться на встречу, я вызвала такси, и мы вместе вышли на улицу.
И тут я схватила ее за руку:
— Это он!
Джон Брэдшоу шел по бульвару, направляясь к «Ле Клафути».
— Ну, что ты о нем думаешь?
Стеф задумалась:
— Если ты и тронулась умом, то совсем чуть-чуть. Все могло быть гораздо хуже.
Когда приехало такси и мы попрощались, я чуть не расплакалась. Лишь сейчас я поняла, как мне не хватало моей несравненной подруги.
Наверное, поэтому я сразу отправилась в кабинет Лори и рассказала ей о посещении Джона Брэдшоу.
Когда я закончила, наступило молчание.
— И ты мне рассказываешь это только сейчас? — сказала она.
Я чувствовала себя ужасно.
— Мне было так неловко. Я боялась, ты станешь смеяться.
Я подошла к ней и обняла ее:
— Прости. Теперь я все буду тебе рассказывать.
— Хорошо. И не волнуйся, что он не звонит. Позвонит, никуда не денется.
Но Брэдшоу не звонил. И я стала склоняться к мысли, что он вовсе не собирался это делать.
А через несколько дней я увидела его рядом с «Чин-Чин». Он посмотрел на меня в упор, кивнул и демонстративно отвернулся. Большего пренебрежения выразить просто невозможно. Мне яснее ясного указали на дверь. Я быстро прошагала мимо, чувствуя невыносимый стыд за то, что так много думала о нем, за то, что так долго ждала его звонка.
Он позвонил в тот же день.
— Мисс Браун? Это Джон Брэдшоу. Я только что получил приглашение на премьеру «Погоды на улице» вечером пятнадцатого марта. Буду рад, если вы составите мне компанию.
Голос его звучал холодно и отчужденно. В первый момент я чуть не отказалась, но пойти на премьеру — я мечтала об этом с десяти лет. И я ответила, что с удовольствием пойду.
— Значит, договорились. После просмотра будет прием, а потом мы пойдем куда-нибудь поужинать.
Я повесила трубку.
— Лори! — истошно завопила я.
До премьеры оставалось еще две недели, но Лори велела мне начать готовиться к ней немедленно.
— Что ты наденешь? — был ее первый вопрос.
Я мысленно пробежалась по своему гардеробу.
— У меня ничего нет.
От этой мысли мне стало жутко. Я знала, что представляют собой такие премьеры и как репортеры разносят в пух и прах туалеты дам. Я вдруг снова почувствовала себя жалкой провинциалкой из Палм-Спрингс.
— Пожалуйста, пойдем вместе в магазин. Мне так нужна поддержка.
— Мне будет только приятно, — улыбнулась Лори.
В субботу мы встретились около магазина «Нойман Маркус».
— Я все пытаюсь вспомнить, когда в последний раз покупала себе платье, — сказала я, когда мы зашли внутрь. — Кажется, на выпускной вечер. Бледно-розовый тюль. Мне оно обошлось в трехмесячные карманные деньги. Выброшенные.
— Это почему же?
— Род Старки позвал меня танцевать на террасу, и после этого я обнаружила спереди на платье огромное пятно.
Лори хмыкнула:
— Такую историю, по-моему, может рассказать каждая женщина.
— Правда? А мне было так стыдно. Я даже постеснялась отнести платье в чистку. Просто выбросила в конце концов.
— Трехмесячные карманные деньги? — она как-то странно посмотрела на меня. — И ты его выбросила?
Мы поднялись на третий этаж. Еще не сойдя с эскалатора, Лори указала на платье от «Прада», гладкое серебристое одеяние, облегающее как перчатка, висевшее на самом видном месте.
— Хватай скорее, — приказала мне Лори.
Я примерила платье. Оно выглядело невероятно изысканно и очень сексуально. В общем, совсем не в моем стиле. Но когда я вышла из кабинки, Лори категорически заявила:
— Это само совершенство. Надо брать.
Я вспомнила розовый тюль. Неужели я так сильно изменилась с тех пор, как переехала в Лос-Анджелес?
— Но это скорее твой стиль, а не мой. Тебе тоже надо его померить. Просто для интереса.
Через несколько минут она вышла из кабинки. Я в жизни не видела ничего прекраснее.
Мы побродили в поисках чего-нибудь другого, но ничего подходящего не нашли. У меня возникло чувство, что я пребываю в состоянии куколки — уже не гусеница из Палм-Спрингс, но еще не лос-анджелесская бабочка.
Лори убеждала меня взять то платье от «Прада»:
— Ну, послушайся меня. Помнишь, как я оказалась права с этой фотографией?
Засмеявшись, я сдалась и купила его. Лори просто светилась от радости.
Когда мы вышли из магазина, перед тем как расстаться, я обняла ее.
— Ты действительно была права с фотографией. И если бы не ты, я никогда бы не попала на премьеру. И поэтому, когда все закончится, я подарю тебе это платье.
Я никогда не видела ее такой счастливой.
Чем меньше времени оставалось до премьеры, тем сильнее я волновалась. Сколько я ни пыталась убедить себя, что это всего лишь поход в кино и небольшой прием, ничего не помогало.
Папа здесь тоже оказался плохим помощником. Он вообще не мог ни о чем говорить, кроме этой премьеры.
— Как бы я хотел, чтобы Джин увидел это! — повторял он. Тут я с ним полностью согласна. Для дяди Джина дорогого бы стоило — увидеть, как я иду по красной ковровой дорожке под руку с Джоном Брэдшоу.
— А какую прическу ты думаешь сделать? — спросила меня Лори в понедельник.
Я призналась, что не подумала об этом.
— Значит, так. Тебе нужно сделать ее днем в пятницу, и не забудь про маникюр и полный макияж. Я запишу тебя в «Бель Эйдж» к Рози Кейси и Мари.
— А это не перебор? — засмеялась я.
Убедить меня в обратном оказалось очень просто.
На следующий день Брэдшоу позвонил, чтобы уточнить детали.
— Куда мне за вами заехать?
Я уже собралась дать ему домашний адрес, но что-то меня удержало. Мне почему-то не хотелось, чтобы он видел мою квартирку.
— Может, вы заедете за мной в офис?
— Вам так удобнее? — в голосе его звучало удивление.
— Да.
Повесив трубку, я подумала, что создала себе массу проблем. Теперь мне или придется одеться дома и вести машину в этом платье, или же все приготовить в офисе. Но все равно так лучше.
Наконец наступил день премьеры. Одеться я все-таки решила дома. От волнения с трудом застегнула «молнию» на платье.
Какая-то часть моей души страстно хотела одного — чтобы этот вечер благополучно закончился. Я прекрасно помнила, как рвалась на танцы в школьные годы и как ужасно они для меня всегда кончались. Ладно, подбадривала я себя, премьера — совсем другое дело, что там может случиться плохого? Я повзрослела на десять лет. Набралась опыта.
И все равно я так дрожала, что едва смогла довести машину до агентства.
В семь часов улицу осветили фары подъезжающего лимузина. В окно я увидела, как машина остановилась у дома, из нее вышел Брэдшоу. Он не стал открывать дверь своим ключом, а позвонил, как клиент. Я впустила его в здание.
В смокинге от «Армани» он выглядел элегантно и благородно, как на старых фотографиях, которые нашлись в Интернете.
Рядом с ним я совсем стушевалась. Вся жизнь промелькнула передо мной — прополка садовых грядок, поездки на велосипеде по грязным дорогам, проволочный забор аэропорта, у которого мы слонялись часами, одежда, купленная на распродаже в дешевом универмаге. А сейчас я стояла здесь в платье от «Прада» и собиралась на премьеру с человеком в смокинге от «Армани» — поверить в это было почти невозможно.
Он наклонился и поцеловал мне руку.
— Вы просто волшебно выглядите.
— Благодарю вас, Джон.
Первый раз я назвала его по имени — и мысленно, и вслух.
Я заперла входную дверь на ключ, и мы сели в лимузин. Машина оказалась великолепна, нежносерого цвета изнутри, с деревянной отделкой. Все подогнано, будто в каюте корабля. Там помещался небольшой бар, полный графинов и хрустальных бокалов, и Джон предложил мне что-нибудь выпить. Я отказалась, понимая, что не смогу сделать ни глотка. Только взяла бумажную салфетку — в качестве сувенира для папы.
По дороге мы разговаривали мало. Обсудили «Погоду на улице», и я сказала, что читала этот роман, когда ходила в школу. И как только сказала это, сразу поняла, какую допустила ошибку — нам обоим это напомнило о разнице в возрасте. И, конечно, он умолк, а потом сменил тему разговора.
— Кора Макафи — одна из моих подопечных. Она играет Этти.
Я не могла удержаться от мысли, что десять лет назад Джон Брэдшоу был агентом ведущих актрис, а не второстепенных. Но так даже лучше. Мне и сейчас-то не по себе рядом с ним, а что я испытывала бы, находись он на пике славы?
Мы подъехали к Голливудскому бульвару. Я в жизни не видела такой толпы. Вся улица забита машинами, кругом полно полиции, и проехать было почти невозможно.
— Люди провели здесь всю ночь, чтобы поглазеть на знаменитостей, — сказал нам водитель.
Между машин пробирались дети и подбегали к нам. Они припадали к стеклам автомобилей, пытаясь разглядеть пассажиров. В этом было что-то жуткое, безликое. Их не интересовало, кто в машине — лишь бы кто-нибудь известный.
Наконец мы добрались до кинотеатра. Водитель вышел из лимузина и открыл мне дверцу. На мгновение показалось, что я попала в эпицентр ядерного взрыва, такое там было пекло. Миллион фотовспышек встретил меня, когда я вышла из автомобиля и ступила на красный ковер. Та девчонка из Палм-Спрингс, которой я оставалась до сих пор, содрогалась от ужаса и хотела спрятаться, но другая часть моей души пришла в восторг, настоящий восторг. Мне было все равно, сделала я хоть что-то, чтобы заслужить все это, но я жаждала этого, именно этого хотела.
Джон Брэдшоу встал рядом со мной. Снова крики и фотовспышки. Он крепко взял меня за руку, и мы вместе пошли по красному ковру. Толпа в три-четыре ряда стояла вдоль прохода, за ограждением.
Я заметила взъерошенную девчушку лет тринадцати, которая еле держалась на ногах. Похоже, она простояла тут весь день. Такой, наверное, в ее возрасте могла быть я, мечтающая увидеть Брэда Питта или Тома Круза. Я помахала ей рукой и улыбнулась. Она схватила за руку стоящую рядом с ней подружку и, ликуя, указала на меня. Надеюсь, она так и не узнала, что я никто.
Мы вошли в вестибюль. Там оказалось столько знаменитостей, что я старалась запомнить все, каждую деталь, и при этом не глазеть по сторонам, разинув рот. Все подходили к Брэдшоу. Элегантный, сдержанный, он был немногословен. Представляя меня, не упоминал, что я агент. Я старалась выглядеть умной и отстраненной. Удивительно, что делает с человеком застенчивость.
Свет начал гаснуть, мы вошли в зрительный зал и сели на свои места. Один из продюсеров произнес речь, а потом режиссер представил фильм. Когда на экране пошли титры, в зале аплодировали при каждом имени. Просто невероятно — здесь все свои, и на экране, и в зале. Я почувствовала, что испорчена навсегда, что никогда больше не смогу пойти в кино в Палм-Спрингс. Только сюда, в Голливуд, где каждый зритель лично знает каждого актера.
Когда начался фильм, я остро ощутила присутствие Брэдшоу рядом. Он сидел неподвижно, сосредоточившись на фильме, и я поняла, что он смотрел на экран точно так же, как на меня тогда у кафе «Чин-Чин». Тогда я увидела в его взгляде холодность, но сейчас в нем было другое. Пристальное внимание.
Фильм показался мне замечательным. Когда появились финальные титры, все встали и зааплодировали. Я не могла поверить, что стала частью всего этого.
Наконец мы направились к выходу. Джон взял меня за руку и повел в вестибюль. Около кинотеатра, за оградой, все еще толпились поклонники. Я огорчилась при мысли, что все это время они простояли снаружи, дожидаясь нашего выхода.
Прием устроили на другой стороне улицы. Над автостоянкой натянули огромный полосатый тент, поверх асфальта положили паркет. Когда мы вошли туда, я почти утратила чувство реальности, потому что было слишком жарко и людно.
Выпив бокал шампанского, я постаралась сделать вид, будто меня нет. К Джону подходили люди, и меня снова поразило, как царственно он себя вел — даже в толпе казался в стороне от всех. Только с Корой, своей клиенткой, он стал немного раскованней.
Мы пробыли там недолго. Он поздравил режиссера и продюсеров фильма, потом спросил, готова ли я идти.
Мы снова вышли на Голливудский бульвар. Он был все так же забит машинами. Я не представляла, как мы найдем наш лимузин, но он оказался тут как тут, дожидаясь нас у кинотеатра, словно дрессированный пес. Когда мы сели в машину, в ушах у меня все еще стоял гул толпы. Джон, казалось, ничего вокруг не замечал.
— Мы едем в «Плющ», — сказал он водителю и, повернувшись ко мне, добавил: — Если вы не возражаете.
Я с радостью согласилась.
— Я там никогда не была, но дядя Джин очень любил этот ресторан. Он обещал, что сводит меня туда.
Повисло молчание. Я испугалась, что сморозила глупость, но тут Джон Брэдшоу насмешливо улыбнулся:
— Значит, я выполню обещание за него.
Какое-то время мы молчали. Наконец я открыла рот:
— Вам понравился фильм?
— Очень понравился. Хотя не настолько, как вам.
Я вдруг почувствовала себя деревенщиной — так легко купилась на этот фильм.
— Мне показалось, что Кора всех там затмила, — быстро заговорила я.
— Да, — согласился он, — я очень ею доволен.
Больше ничего мне в голову не приходило.
Мы подъехали к ресторану. Построенный из розового кирпича и окруженный выгоревшим на солнце частоколом, с кованой мебелью, обитой ситцем, он выглядел чудесно. При виде этого великолепия я почему-то представила себе французскую ферму, но вслух этого не сказала. Ведь я никогда не была во Франции.
Метрдотель провел нас к столу. Официант принял заказ на вино, и снова повисло молчание. Я заговорила о своем агентстве — это единственное, что пришло мне в голову. Рассказала о том, что случилось с Энрико Моралесом и Ким Хеленс, потом про Тони Маки, который уехал на Шри-Ланку, не предупредив меня. Я понимала, что несу чушь, но на меня что-то нашло, и я никак не могла остановиться.
Меня остановил Брэдшоу. Он внезапно наклонился вперед и взял меня за руку.
— Я все время думаю о вас.
Мне показалось, что я ослышалась. Я смотрела на наши руки. Его — белая, холодная, с прекрасным маникюром. Моя же показалась мне бесформенной, нелепо-розовой.
Я посмотрела на него. Он грустно улыбнулся и внезапно сильно постарел. Мне сразу вспомнился папа.
— Наверное, это все ваша валентинка.
— Простите меня. Это была очень, очень глупая шутка.
— Не говорите так, — сказал он.
Официант принес вино, и Брэдшоу убрал руку.
Он выпил вина и осторожно отодвинул бокал. И тут завесу молчания прорвал нескончаемый поток слов.
Он рассказал мне о Лорейн, своей жене. О том, как его словно поразило молнией в тот момент, когда он впервые увидел ее. Как они были счастливы целых двадцать пять лет и как она неожиданно заболела. И как он тосковал по ней, когда она умерла.
— Мне казалось тогда, что жить дальше незачем. Но я все-таки жил, хотя бы ради Аманды.
Я подумала о папе, о том, что случилось бы с ним, если бы мама умерла. Стал бы он жить ради меня?
— Вам, наверное, было очень одиноко.
Это единственное, что я могла сказать.
— Да. И я никогда не пытался избавиться от этого чувства. Я не слишком общительный человек. Я знал: то, что было у нас с женой, не повторится больше никогда.
Потом он посмотрел на меня и медленно произнес:
— Молния так редко бьет дважды в одно и то же место.
Я чувствовала, что лицо у меня пылает. Я знала, что он сейчас скажет, испугалась этого. Извинившись, я встала и пошла в туалет и долго разглядывала в зеркало незнакомую мне женщину в серебристом платье от «Прада».
Когда я вернулась за стол, Брэдшоу не стал возобновлять разговор. Вскоре нам подали ужин, и за едой он держался очень мило, но слегка небрежно, как, наверное, вел себя с клиентами. Он рассказывал мне захватывающие истории о славных голливудских временах, и напряжение мое стало спадать. Я даже смогла сделать вид, что предыдущего разговора не было.
Поздно вечером лимузин доставил меня обратно к офису. Брэдшоу вышел из машины и проводил меня до входной двери.
— Спасибо, — сказала я. — Это был незабываемый вечер.
Он снова поцеловал мне руку.
В ту ночь я не могла уснуть. Я вспоминала, как он смотрел на меня, его холодную руку, лежащую поверх моей. Я твердила себе, что ошиблась, что неправильно поняла его, но знала, что никакой ошибки нет.
Я была изумлена. И польщена. И тронута. И при этом знала, что совершенно этого не заслуживаю. Джон Брэдшоу ошибался с самого начала. Что бы он ни воображал, какие бы видения ни посещали его, это не я. Он меня совсем не знает. Просто пришла пора. Он столько лет был одинок, столько лет прожил за глухой стеной. Он сам сказал, что необщителен (мне сразу вспомнилось, что в списке десяти самых ужасных людей в Голливуде он стоял под номером один). И он слишком горд, чтобы самому сломать все это, чтобы самому сделать первый шаг. И тут появилась я со своей идиотской фотографией и валентинкой — это я его растормошила, я сделала первый шаг.
Я больше не старалась уснуть. Необходимо решить, что же теперь делать. Я боялась. Не могла понять, хочется мне или нет, чтобы события развивались дальше. Несмотря на возраст, Брэдшоу всегда мне нравился, меня привлекало ощущение угасающей энергии, исходившее от него. И его уязвимость, которую в тот вечер я увидела, была так трогательна. Но есть и другая его сторона. Я не могла забыть его надменность, леденящую холодность, взгляд, брошенный на меня в магазине «Хьюго Босс», все, что происходило до того, как он начал «все время думать обо мне». И еще я все время вспоминала старческую пигментацию на его руках с наманикюренными ногтями.
Мысль о том, чтобы оказаться с ним в постели… Я гоню ее от себя, не хочу ничего представлять. И все-таки невольно думаю о том, как это могло быть.
Стеф и Лори позвонили утром. Обеим хотелось узнать, как прошла премьера. Ни одной из них я не рассказала, что случилось потом, даже Лори, несмотря на мое обещание. У меня не хватило духу говорить об этом, слишком все странно. Я просто сказала им, что все оказалось просто замечательно.
Джон позвонил мне домой на другой день. Он снова был очень сдержан, угрюм и холоден. На мгновение мне снова показалось, что я тогда неправильно его поняла. Но потом он произнес:
— Когда я снова увижу вас? Вы можете поужинать со мной в пятницу?
Я растерялась, но потом ответила:
— Да, конечно, с большим удовольствием.
Когда я приехала в офис в понедельник утром, меня там поджидал Гари.
— Я слышал, ты встречалась с Джоном Брэдшоу в пятницу вечером.
— Ну, это ни для кого не секрет.
Гари вытащил журнал — самую жалкую дешевку из тех, что стоят на газетных стендах, — на обложке поместили фотографию, на которой мы с Джоном Брэдшоу выходили из «Плюща», и заголовок: «Это его внучка?»
— Тебе не стыдно, Гари? С каких пор ты подписываешься на подобные журналы?
Он побагровел.
— Что ты вытворяешь, черт побери? — закричал он. — Зачем ты водишь за нос этого беднягу?
Я почувствовала, что где-то в глубине моего существа закипает и поднимается бешенство, точно как в тот момент, когда он сказал, что управлять агентством — не для меня.
— Я буду тебе крайне признательна, если ты перестанешь совать нос в мои дела. Особенно если учесть, что здесь как-никак мой офис.
Он отшвырнул журнал:
— Может, попросишь меня удалиться? Прямо сию минуту?
— Прекрасная мысль! — закричала я в ответ.
К полудню он собрался и уехал.
Поначалу я просто ликовала оттого, что никто больше не будет висеть над душой. Но через несколько дней стала сожалеть о случившемся. Мы с Гари слишком долго дружили, чтобы так расстаться.
Я позвонила Стеф и рассказала ей, что произошло.
— Не волнуйся ты, — сказала она. — Помнишь о том, что вы еще не разобрались друг с другом до конца?
Не знаю, могу ли я этим утешиться.
Я запрятала этот чертов таблоид в нижний ящик стола и частенько тайком разглядывала фотографию. Я никогда не оказывалась на обложке журнала, даже столь дешевого, и должна признаться, это не оставило меня равнодушной.
Когда я показала журнал Лори, она даже не обратила внимания на заголовок, а сказала только:
— Я же говорила тебе, что надо обязательно купить это платье.
Ее слова мне ужасно понравились, и я сжала ее в объятиях.
Всю неделю друзья, клиенты и даже малознакомые люди, видевшие журнал, звонили мне и спрашивали, верны ли слухи. Я отвечала отрицательно, не очень понимая, насколько была честна. Джон не заговаривал о фотографии, возможно, даже не видел ее.
Теперь он звонил почти каждый день, и я постоянно сталкивалась с ним на улице и в холле. Я понимала, что это не случайность, и не знала, что сказать. Он тоже был не очень разговорчив, но всегда смотрел на меня так пристально, что мне становилось неловко. Я убеждала себя, что это все с непривычки, что когда мы узнаем друг друга получше, чувство неестественности пройдет.
Пятница оказалась крайне неудачным днем. Закончился он тем, что Сьюзен Чу, приглашенной недавно для участия в национальной телепрограмме, в конце концов отказали. У меня весь день стоял в ушах ее полный слез голос.
В семь часов я чувствовала себя совершенно не готовой к ужину с Джоном. Я пыталась казаться оживленной, пока мы ехали к ресторану, но он заметил мою напряженность.
— О чем вы думаете? — спросил он, когда мы сели за стол.
Я рассказала ему о Сьюзен. Он понимающе кивнул:
— В этом городе такое часто случается. Привыкнуть к этому невозможно. Быть агентом — значит ежедневно испытывать стресс. Мы все, будто пеликаньи мамаши, — готовы кормить питомцев собственной кровью, лишь бы они не голодали.
Такое сравнение меня растрогало.
Джон снова пристально посмотрел на меня:
— Вы уверены, что эта работа вам в радость?
Я вздохнула:
— Восемь месяцев тому назад пределом моих мечтаний было заниматься недвижимостью. Я люблю это агентство, но в такие дни, как сегодня, мне кажется, что стоило остаться в Палм-Спрингс.
Он помрачнел:
— Мне бы так хотелось вам помочь.
— Нет, — быстро ответила я. — Мне это только на пользу. Я и так слишком много в жизни своевольничала.
Когда мы уже выходили из ресторана, Джон сказал, что завтра приезжает Аманда.
— Может, вы пообедаете с нами?
— К сожалению, не смогу. Полно работы. Возможно, в другой раз, когда она снова приедет.
На самом деле я была совершенно свободна. Мне просто не хотелось, чтобы Аманда проделала такой путь ради удовольствия видеть меня в ресторане рядом со своим отцом — особенно если ей попался на глаза тот журнал.
Джон привез меня обратно в офис. Я просила его не провожать меня внутрь, но он поставил машину и пошел со мной к зданию. Когда мы вошли в вестибюль, он схватил меня за плечи и попытался поцеловать. Его напряженное лицо пылало.
Я невольно отступила назад:
— Не сейчас.
В следующий вторник он пригласил меня на ужин к себе домой.
Он жил в Брентвуде, в изящном доме в колониальном стиле. Его жилище удивило меня, в нем совершенно не чувствовался характер Джона — ни строгости, ни элегантности. Уютная гостиная, немного запущенная, отдавала духом Среднего Запада. Мне казалось, что на всем здесь лежит отпечаток рук его жены. Над диваном висела ее фотография. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть ее. Простое доброе лицо, не отличавшееся красотой, в котором не было ничего голливудского.
— Хотите посмотреть дом? — спросил Джон.
Я, конечно, согласилась.
Мы пошли к лестнице. По пути он заметил:
— От вас, кажется, не укроется ни одна мелочь.
— Во мне сказывается риелтор, — засмеялась я.
— Вот как, — в голосе его прозвучало разочарование.
Мы поднялись наверх, и он провел меня в комнату дочери, типичное пристанище подростка, забитое мягкими игрушками и увешанное плакатами с рок-звездами десятилетней давности.
— Надо бы эту комнату обновить. С тех пор как Аманда уехала в колледж, здесь ничего не меняли. Но мне нравится иногда сюда заходить.
Свою спальню он не показал, и я его об этом не попросила.
Ужин подал пожилой дворецкий по имени Стивенс, и Джон сказал, что тот служит у него двадцать пять лет. Я сразу почувствовала его неприязнь, даже по тому, как он клал мне на тарелку овощи.
После ужина мы с Джоном перешли в гостиную. Он поставил диск Ната Коула, убавил свет и налил вина. Мы сели на диван. Он обнял меня за плечи и привлек к себе. Я не могла оторвать взгляда от каких-то мелочей — монограммы на рукаве его рубашки, золотой запонки в форме стрелы и, как всегда, прекрасно отполированных ногтей.
— Пандора, — пробормотал он.
И снова я почувствовала, как отстраняюсь от него.
— Простите, уже очень поздно, и мне правда пора. У меня завтра встреча в «Уорнерс», и мне еще надо поработать.
Я встала, и через мгновение он последовал за мной. У двери я поцеловала его в щеку.
— Спасибо, что пригласили меня в ваш чудесный дом.
После того вечера он стал звонить ежедневно. Я чувствовала в этом какое-то принуждение. Мне это начало мешать. Я под разными предлогами уклонялась от встреч. Когда он был у себя в офисе этажом выше, я ощущала его присутствие через потолок. Я убеждала себя, что поступаю по-детски, что несправедлива к нему, и понимала, что вскоре придется принять какое-то решение.
Я уехала в Палм-Спрингс на выходные, чтобы поразмыслить. Увидев папу, я просто ужаснулась. Он выглядел ужасно. Новые лекарства совсем не помогали, и он очень страдал от боли. Я стала растирать ему ноги, что раньше хорошо помогало. Теперь от этого никакого толку. Я видела, что он просто терпеливо ждет, когда я закончу.
После ужина, когда мы с мамой мыли на кухне посуду, она сказала:
— Милли возвращается в Барстоу на следующей неделе.
Я остолбенела:
— Почему?
— Думаю, она уже сыта по горло этой пустыней.
Я знала, как мама радовалась присутствию Милли и как Милли помогала ей ухаживать за отцом.
— Ты хочешь, чтобы я вернулась?
— Нет, — не задумываясь, ответила она. — Конечно, нет.
Но голос ее звучал отчужденно. Может, она все-таки обижалась на меня за то, что я переехала на край света и оставила ее здесь одну со всеми заботами?
Папа не спал всю ночь, ворочался и стонал. Я лежала не шевелясь в ожидании очередного звука из его комнаты.
Утром все мы чувствовали себя совершенно разбитыми. Я сидела с папой, пока мама прилегла подремать. Потом решила пройтись. Все вокруг выглядело невыносимо печально. Сквозь мостовую проросла трава, пустырь напротив дома превратился в свалку, мусорные баки размалеваны граффити. И хуже всего был наш дом — как бельмо на глазу. Краска облупилась, сад зарос одуванчиками, забор того и гляди завалится.
Я съездила в хозяйственный магазин, накупила краски, гербицидов, проволоки и принялась за работу.
Ночью у папы случился ужасный приступ. Он совсем не мог дышать, лицо исказилось от страха. Мама пыталась успокоить его, растирая ему грудь. У нее были такие морщинистые руки, а у него такая морщинистая грудь. Видеть это было невыносимо.
Я вернулась в свою комнату и рухнула на кровать. Мне приснился чудесный сон. Мама и папа жили в Лагуне, в квартире с кафельными полами, обставленной плетеной мебелью. Одетые в белые льняные костюмы, они шли на ужин в местный клуб. Папа чувствовал себя гораздо лучше и мог идти сам, опираясь лишь на легкую цветастую тросточку. И мама смеялась тем смехом, который я помнила из детства.
Мне не хотелось открывать глаза, так прекрасен был этот сон. Я подумала:
У него для этого достаточно денег. Он мог бы вывезти их из Чиа-плейс, купить им ту квартиру в Лагуне. Они бы не знали никаких забот. Выйди я замуж за Джона Брэдшоу, мы могли бы объединить наши агентства, выкупить долю тети Мэрилин, сделать Лори партнером, и Эммета тоже. Мы бы все начали новую жизнь.
Я вошла в родительскую комнату. Папа уже не был так бледен, и дышалось ему немного легче.
— Прости меня, Энди-Пэнди, — он дотронулся до моей руки. — Я не хотел тебя пугать.
Я села на кровать:
— Я хотела вам кое-что сказать. В Лос-Анджелесе я встречаюсь с одним человеком.
— С этим Энрико Моралесом?
— Нет. В общем, это Джон Брэдшоу. Это он водил меня на премьеру. Мы довольно часто видимся. Думаю, он вам понравится. Он очень интересный человек. И очень состоятельный.
Все это говорилось сухим, бесцветным голосом.
— Только он намного старше меня.
Я думала, они спросят меня, насколько старше, но они промолчали. Папа закашлялся, и мама помогла ему сесть. Казалось, что все силы у них ушли на поддержание собственной жизни, которая их просто доконала, что на меня ничего не осталось.
— А я всегда думала, что ты выйдешь за Гари, — только и сказала мама.
— У меня и в мыслях этого никогда не было, — ответила я.
В тот же вечер я уехала в Лос-Анджелес. Оставаться дома я больше не могла.
Приехав утром в понедельник на работу, я сразу отправилась в офис Джона, впервые. Там все было красиво отделано плюшем темных тонов, стояла антикварная мебель.
За столом в приемной сидел Эммет.
— Привет, красавица, что-нибудь случилось?
Я попыталась придать себе беззаботный тон.
— Не могу ли я увидеть мистера Брэдшоу на несколько минут?
Эммет удивленно посмотрел на меня и нажал кнопку внутренней связи.
— Вас хочет видеть мисс Браун.
Раздался голос Брэдшоу:
— Попросите ее войти.
Я прошла через холл и очутилась в его кабинете, столь же большом, темном и элегантном, как и приемная. Джон сидел в кресле за письменным столом из красного дерева.
— Пандора, — улыбнулся он.
Я пересекла комнату и подошла к столу. Положив руки ему на плечи, я наклонилась и поцеловала его.
Он задрожал всем телом и начал целовать меня в ответ. Словно заработал старый механизм, годами ржавевший без дела.
«Прада» висит у меня в кладовке. Я то и дело подхожу, чтобы дотронуться до него. Тонкое, серебристое, острое, оно похоже на текучее лезвие. В таком платье я могу быть кем угодно, знаменитой, богатой. На меня будут указывать, глазеть, мне станут завидовать.
Я хотела, чтобы это случилось, чтобы она купила его, а потом отдала мне.
Когда она наконец заарканит Брэдшоу, то станет покупать все самое лучшее: «Кензо», «Армани», «Стеллу Маккартни». И мне перепадет немало, без меня она и шагу не сделает.
Я все выберу сама, все, что мне захочется. Мне легко носить одежду с чужого плеча.
Впрочем, не стоит делить шкуру неубитого медведя. Ничего еще не случилось.
Нет. Что-то случилось, но трудно сказать что. По ее лицу я вижу, что дело продвигается. И Брэдшоу звонит постоянно. Я вижу, как зажигается лампочка ее персональной телефонной линии. Но она ни слова не говорит мне. Наша принцесса слишком деликатна, чтобы говорить о грубых материях. Я слышу только ее жеманный голосишко.
— Все идет хорошо.
Он водит ее в кино. Они ужинают вместе. Она рассказывает мне об этих ресторанах. Не могу же я спросить ее в лоб: «Ты ему уже дала?»
Хотя, может, и к лучшему, если не дала. Тело у него, наверное, дряхлое. А может, он весьма хорош. Со стариками это бывает.
Суть в том, что Мисс Ящик из тех женщин, которые привязываются к мужикам, с которыми спят. И чем раньше это случится, тем лучше. Господи, ну какого еще рожна ей надо? Парочка достойная — богатый старик и молодая идиотка. Он уже слюни пускает, увяз по уши. Я знала, что он у нас в кармане, в тот момент, когда мы послали ему фотографию.
Сейчас, когда этот придурок Гари свалил отсюда, все должно пойти как по маслу. Это просто подарок небес. Мне даже не пришлось ничего предпринимать. Он сам заварил эту кашу, разругавшись с Ящиком.
Обожаю легкие намеки, которые она стала делать в последнее время. «Что бы ты сказала, если бы мы с Брэдшоу когда-нибудь объединили наши агентства? Вот было бы весело!» О да, очень весело. Пусть она и дальше так думает. А когда она попросит меня стать партнером, я просто дар речи потеряю от удивления.
Надену-ка еще раз платье. Если прикрыть глаза, в зеркале виден один серебристый туман. В нем я вообще не похожа на человека. Инопланетянка.
Звоню Трою. Он, как ни странно, дома. Берет трубку. Прошу его сводить меня куда-нибудь, где подороже. У меня для него есть сюрприз. Он согласен — эта неделя у него была удачной. Он поведет меня в «Ямасиро».
Не спеша собираюсь. Стараюсь не смотреть в зеркало слишком долго — вдруг все исчезнет, как видение? Платье, туфли, макияж. Умереть бы прямо сейчас, пока я так выгляжу.
Трой поднимается по ступенькам, и я, улыбаясь, открываю ему дверь. Его глаза при виде меня на мгновение вспыхивают, потом, словно шустрые букашки, начинают шарить вокруг в поисках чего-то еще.
— Так где же сюрприз?
Так и убила бы его, все волосы бы выдрала.
— Платье, недоумок. Сюрприз — это я в чертовом платье от «Прада».
Он уже выпил, надо было сразу сообразить.
Настроение у меня сразу портится. Когда мы впервые встретились, он был так внимателен, замечал все, что я носила. Когда мы проходили мимо витрин, он все время приговаривал: «Вот в этом ты выглядела бы потрясающе, я обязательно куплю это тебе когда-нибудь».
Я отворачиваюсь, иду к окну. Он подходит и останавливается у меня за спиной.
— Прости. Это прекрасное платье. А я кретин. Не знаю, чего я ожидал.
Я чувствую на шее дыхание Троя, горячее, отдающее чем-то кислым. Я не против.
— Я что-то не в духе, только и всего.
— Ты же сказал, что у тебя была удачная неделя.
Ну вот, я становлюсь настырной, как моя мамаша. Пытаюсь его подловить.
— Я просто услышал твой голос по телефону и подумал, что неделя выдалась хорошая.
Я повернулась, позволила ему поцеловать меня. Теперь он разглядывает платье, бисерную отделку, разглаживает швы.
Мы едем в «Ямасиро». В воздухе туман, все фонари в дымке. Представляю, что в кронах деревьев что-то прячется, того и гляди выскочит оттуда и сцапает нас.
Мы сворачиваем к Ла Бреа. Обычно мы плутаем, когда едем сюда, и в конце концов просто встаем на какой-нибудь улочке и проводим несколько минут вместе в темноте. Потом снова пытаемся найти дорогу. Я не против этого и сейчас, несмотря на платье. Но сегодня он находит нужный поворот. Вот и ресторан.
Нам повезло. Из-за тумана много свободных мест. Нам дают лучший столик, у окна. Все огни Лос-Анджелеса где-то внизу под нами, но мы их не видим. Заказываем сакэ, темпуру, суси. Какое счастье смотреть на эту красоту — все выглядит как оригами на маленьких плоских тарелочках.
Трой явно пытается загладить свою вину, не выпускает мою руку. Наконец туман рассеивается, и Лос-Анджелес, маленькая пылающая вселенная, открывается внизу во всей красе. Добрый знак, наверное.
Теперь самое время посвятить Троя в мои планы. Во все, что я устрою, когда Ящик с Брэдшоу объединят агентства и сделают меня партнером.
Троя это забавляет.
— С тобой просто невозможно. Тебе вечно всего мало. У тебя просто мания все грести под себя.
Ну да, он-то сам ничего в жизни не добивается. И не добьется никогда. Слишком избалован, слишком ленив. Только и ждет, когда что-нибудь само в руки придет, когда другие помогут. Мне же ни одна сволочь в жизни не помогла. Ни разу. Я все заработала своим горбом. И под Джина ложилась, и Ящику задницу лижу. А теперь я почти у цели, вот-вот получу все, что мне причитается, а он говорит, что у меня мания. Ублюдок.
Съездила в «Бумажный мир» и купила набор оригами. Большие золотые цветы, блестящие зеленые листья, маленькие круглые лужайки.
Сразу вспоминается бабушка. Мне тогда было двенадцать. Отец только что погиб. Меня отправили к ней домой, и мы там сажаем подсолнухи.
Она показывает на два цветка.
Нет уж, будь ты хоть подсолнух, хоть что, но ты ко мне больше не прикоснешься.
Она показывает на цветок немного в стороне. Потом, когда она идет в дом выпить чаю со льдом, я выкапываю ее подсолнух и пересаживаю к своему, а потом вырываю тот, который мой отец, и выбрасываю в компостную кучу. Вернувшись, бабушка видит, что я натворила. Она так потрясена, что не может вымолвить ни слова.
Я так скучаю по ней. Надо хотя бы позвонить, мы давно не виделись.
— Бабушка, это Лори.
— Кто это?
— Это Лори, бабушка, Лори.
— Энн? Это Энн? Кто это?
Я вешаю трубку.
От того, что она меня не узнала, жутко погано на душе. В «Ньюарте» идет «Комната с видом». Поеду посмотрю. Троя звать не хочу. Он такие вещи не понимает. Ему надо, чтобы действия побольше, а то он не высидит. А мне нравится «Комната с видом». Там все так красиво, старинная одежда, украшения, жизнь во Флоренции, кареты. Я смотрела ее не меньше десяти раз.
Мисс Ящик опять лезет с вопросами, что, мол, я делала вчера вечером. Говорю, что смотрела «Комнату с видом». Она начинает ныть и причитать. Ой, да это же мой любимый фильм. Что же ты мне не сказала? Когда пойдешь в кино в следующий раз, возьми меня, пойдем вместе. Вечно ей чего-то не хватает, во все надо влезть.
Звонит мамаша:
— У меня голова кружится. Ужасный приступ. Приезжай сию же минуту.
Чушь собачья. Я все время ждала, что она еще придумает после того, как сняли гипс.
Мисс Ящик чуть не плачет от жалости.
— Бедняжка! Поезжай скорее, вот возьми, купишь ей цветов.
Она достает из сумки двадцатку. Я улыбаюсь, потупившись, с благодарностью беру деньги. Найду им лучшее применение.
Приезжаю к матери. Приступ, конечно, уже прошел. Иду в магазин и покупаю все, что ей надо, потом распаковываю продукты. Этого ей мало. Ей всегда всего мало. Почему ты ко мне больше не приезжаешь? Ты все время занята. Я у тебя на последнем месте. Ты совершенно обо мне не заботишься.
А если я скажу, что так оно и есть, что она сделает? Хлопнется на пол и отдаст концы прямо здесь, на линолеуме? Или найдет себе новую жертву?
Наконец мне удается вырваться, и я еду домой. Уже совсем темно, опять сгустился туман. Паркуюсь около дома, иду по дорожке к подъезду. И тут меня охватывает какое-то странное ощущение. Я останавливаюсь — здесь точно кто-то есть. Я чувствую, что за мной наблюдают.
Я бросаюсь к двери и достаю ключи. Поздно. Шорох у меня за спиной, и тут же меня хватают чьи-то руки. На лице у человека маска. Он зажимает мне рот, мне трудно дышать. Я пытаюсь отбиваться, и он валит меня на землю. Тащит в сторону, за дом. Там мой труп не сразу найдут.
— Где Трой, мать твою?
У него нож, я чувствую.
— Он уехал, этот лживый ублюдок уехал из города!
У меня это выходит так убедительно, что он верит и отпускает меня.
Я добираюсь до подъезда и поднимаюсь в квартиру. Открыв дверь, падаю на пол и лежу там, задыхаясь. Нет сил встать, и я добираюсь до окна ползком. Сквозь занавески вижу, как черная тень крадется по дороге и наконец исчезает.
У меня начинается неудержимая рвота. Что же, черт возьми, Трой натворил? Я должна позвонить и предупредить его, но если федералы уже напали на след, то линия может прослушиваться.
Надо звонить из автомата. Я выхожу из дома и неторопливо иду по улице, стараясь выглядеть беззаботно. Смотрю по сторонам, не следит ли кто за мной.
Звоню ему с автомойки на бульваре Санта-Моника. Вот дерьмо, Троя нет дома. Включается автоответчик. Трой обновил запись, и мне кажется, что вместе с его голосом я слышу женский смех.
Вешаю трубку и возвращаюсь домой. Если это и правда какая-то девица, то пусть он катится ко всем чертям.
На улице темно, и мне страшно идти пешком. Из кустов доносится какой-то шум, и мне кажется, что тот парень вернулся. Но это только стон наркомана, они здесь все время ошиваются.
Это не наркоман. Это Трой. У него порезано лицо, подбиты глаза, нос разбит. Кровь течет отовсюду, и когда я пытаюсь взять его за руку, он кричит от боли.
Я пытаюсь довести его до квартиры, но это невозможно. Он не может двигаться. Бегу наверх, возвращаюсь с мокрыми полотенцами и пытаюсь хоть немного обтереть его. Потом затаскиваю в машину и везу в больницу.
Мы приезжаем в клинику «Седарс-Синай». Девица в приемной аж подпрыгивает при виде Троя. Какого черта, медики обязаны держать себя в руках. Она спрашивает, как это случилось. Я говорю, что авария. Она не верит, но это ее проблемы. Достаю из кармана Троя фальшивое удостоверение.
Его кладут на кровать, он отключается. Наконец приходит врач, сама любезность, блин. Сделав рентген, говорит, что рука сломана в трех местах и ее надо выправлять.
— Но меня больше волнуют глаза. Вы видите мигающий свет?
— Ни хрена я не вижу. Я глаз не могу открыть.
Врач продолжает искать другие повреждения.
— Вероятно, есть отслоение сетчатки. Возможно, понадобится операция. Скорее всего, зрение полностью не восстановится.
Он продолжает нести свою парашу, и я еле сдерживаюсь. Наконец он уходит. Мы с Троем остаемся здесь. Я совершенно бессильна — не к кому обратиться, нечего делать, только ждать.
На носилках вносят маленькую девочку. Она попала в аварию. Девочка не шевелится. Ее мать расставляет вокруг дочери игрушечных зверушек и устраивает представление:
— Смотри, Эми, вот твой мишка пришел к тебе в гости. Открой глазки, поздоровайся с ним.
К полуночи девочка умирает. Мать собирает все ее игрушки.
Возвращается наш врач. Он выправляет Трою руку. Трой знает, если тот сделает что-то не так, то для него все кончено — работать он не сможет никогда.
Ему говорят, что нужно остаться на ночь в больнице, чтобы вести наблюдение. Ну уж нет, катитесь вы подальше. Меня воротит от этого места, я не хочу его здесь оставлять.
Я везу Троя к себе. Ему нужно пожить какое-то время у меня, это не так опасно. Полчаса тащу его вверх по лестнице.
В субботу утром, пока Трой еще спит, бегу в магазин. Надо купить ему какой-нибудь еды помягче — яблочный соус, овсяные хлопья. От усталости просто с ног валюсь. Я провела ночь на кушетке, чтобы не задеть ненароком его руку.
Приношу ему завтрак на подносе. Сижу рядом и смотрю, как он ест. Потом спрашиваю:
— Кто это сделал?
Всю ночь я боялась задать ему этот вопрос.
Он говорит, что знает этого парня. Трой продал ему кое-что, и тому не понравилось.
Я реву. Все не так страшно, это не федералы, не банда, всего лишь одиночка. Я ору как резаная — он сам виноват, поделом ему. Сколько раз он обещал завязать, и вот снова.
— Чего ты ждешь? Чтобы в следующий раз пришли двое? Или я приду к тебе, а ты лежишь там с прибитыми к полу коленями?
Он плачет.
— Клянусь, никогда больше. Это мне урок.
Он пробыл у меня неделю. Мне нравилось, что он здесь. Я готовила ему, помогала одеваться. Смешно подумать, но этот большой и неудачливый каскадер оказался полностью в моей власти, словно ребенок.
Выглядит он все еще ужасно. Лицо в пластыре, выйти никуда не может. У него договор на работу, но об этом не может быть и речи. Он звонит в актерскую гильдию. Мол, ему нужно срочно уехать из города — неотложное дело. Больных они там не любят.
Я провожу с ним каждую свободную минуту. Наплела Ящику, что у мамаши очередной приступ и мне надо быть с ней. Она в очередной раз разыгрывает леди Щедрость:
— Не волнуйся, Лори, конечно, тебе надо оставаться с ней. Приезжай на работу хоть на час, я все равно буду тебе платить за целый день.
Трой опускается на глазах. Я никогда не видела его таким. Он смотрит мыльные оперы по телевизору, читает дешевые журналы, ни на что другое не способен. Он всегда быстро выздоравливал, но в этот раз все не так. Его продолжает мучить боль в руке, иногда она становится такой сильной, что он начинает биться головой об стену.
Видеть его в таком состоянии просто невыносимо. Он несет всякую чушь, считает себя конченым человеком. Ему уже не так легко выполнять трюки, как раньше, он долго не может потом восстановиться. Еще несколько лет такой жизни, и от него ничего не останется. А мне, говорит он, нужно быть поумнее и оставить его.
Сообщаю ему новость — я никогда не делаю таких вещей.
Иногда, правда, ему становится лучше, и тогда можно жить. Мы смотрим телевизор, играем в карты — постаревшие супруги, да и только. Ужинаем в старых халатах. Он любит запеканки в горшке, и я покупаю их в магазине. Он беспокоится насчет своего веса, без тренировок он растолстеет.
Я продолжаю твердить ему, что он в безопасности. Никто до него здесь не доберется. Тот парень больше не появлялся. И я не думаю, что он вернется. Трой говорит, парень убежал, уверенный, что убил его. И та девица, хихикающая в автоответчик. Она тоже до него не доберется. Трой мой, целиком и полностью.
Он уверяет, что не лгал мне, что действительно завязал с наркотиками. Но тут подвернулось это дело, и ему хотелось довести его до конца.
— Это все ради тебя. Тогда я смог бы тебе купить все, что захочешь.
— Чушь собачья. Ничего мне не надо такой ценой. Это ты такой ненасытный, ты.
Я видела, как он разглядывает каталоги, каким голодным огнем загораются его глаза. Он хотел все, что там было.
Съездила в магазин «Джерри Дели». Купила там бастурму, копченую лососину, омлет, все, что полагается. Трой ничего этого есть не хочет, ему надоели бутерброды. Говорит, что чувствует себя здесь как в тюрьме. Я просто зверею, готова снова сломать ему эту чертову руку. Да ты понимаешь, говорю, почему ты оказался в этой тюрьме? Да потому что ты такой идиот, позволил так расквасить себе физиономию.
— Убирайся отсюда, иди к себе, если хочешь.
— Ну ладно, ладно, успокойся.
Он ест бастурму.
Я возвращаюсь из магазина. Он смотрит «Манстеров». Просто не верится, что он может тратить время на такую чушь.
— Мне нравится Ивонн де Карло. Великая была женщина.
Первый раз слышу такое.
— Она была замужем за каскадером. Он попал в аварию и не мог больше работать. Вот поэтому она и стала сниматься в этих дурацких фильмах, чтобы заботиться о нем. Уверен, ты бы для меня такого не сделала.
— Ты же прекрасно знаешь, что я бы сделала все.
Но потом я все думала, правда ли это. Одно я точно не могу для него сделать. Он так хочет, чтобы я это сделала, но я не могу.
Познакомить его с Ящиком. Минутное дело. И решило бы столько его проблем. За ним стояло бы агентство, он бы получил работу в рекламе, больше зарабатывал. Но я этого не делаю.
Ужасная ночь. Он в полном отчаянии.
— Все бессмысленно. Я бросаю все, эти трюки мне уже поперек горла. В этом городе больше делать нечего. Поеду в Вайоминг, найду себе работу на каком-нибудь ранчо.
Ну все. Больше я этого не вынесу. Мне придется это сделать.
Познакомить их. Что здесь такого? Я еще посмеюсь над собой, что раньше этого не сделала.
Он придет ко мне в офис. Я скажу, что он мой друг, каскадер, и ему нужен агент.
Говорю об этом Трою. Он приходит в крайнее возбуждение. Дважды спрашивает меня, когда мы пойдем.
— Когда у тебя снова будет нормальная физиономия. Пока что ты выглядишь, как кусок дерьма.
Он почти выздоровел. Завтра он вернется к себе. Это так странно, я уже привыкла, что он всегда под боком.
Мисс Ящик позвала меня на ланч в «Иль Соль».
— Я так скучала без тебя, — гладит она мою руку, — как хорошо, что ты снова со мной.
На бульваре Сансет мы встречаем Конни Эрхарт. Я не видела ее три года. Прекрасно выглядит, все у нее хорошо, занята с утра до ночи, полно работы и прочее, прочее.
Позже Мисс Ящик спрашивает, кто она такая.
Она актриса, говорю, и когда-то была нашим клиентом. Ящик сразу навострила уши — вся такая деловая.
— А что случилось? Почему она больше не у нас?
Я плету что-то про ее моральный облик. Мол, Джину не нравился ее моральный облик, и он не стал ее держать.
Мисс Ящик в недоумении. Идея о том, что ее драгоценный дядюшка был блюстителем нравов, никогда не приходила ей в голову. А все дело в том, что Джин спал с этой Конни, пока не появилась я. Ну а потом просто дал ей отставку.
Вот так сюрприз, Конни звонит в тот же день. Такая веселая, беззаботная, приглашает нас с Ящиком в гости в следующую пятницу. Я сразу догадываюсь, чего ей надо. Навешала нам лапши на уши.
Ну, мне без разницы. Джин умер, так почему не взять ее обратно? Она небесталанна, может, и сгодится на что-нибудь. И эта вечеринка тоже кстати. Там Троя легче всего познакомить с Ящиком.
Я рассказываю ей о приглашении.
— Там все будет запросто, но Конни очень хотела, чтобы пришла.
Мисс Ящик щебечет: конечно, она придет, ей так жаль, что агентство лишилось Конни, она была бы счастлива, если бы Конни вернулась.
Я закидываю удочку насчет Брэдшоу. Она возьмет его с собой?
— Да нет, — она слегка хмурится, — что ему там делать.
Да уж конечно, в таком-то возрасте. Почитай, на тридцать лет старше нас. Тут лучше не давить на нее, хотя мне было бы спокойнее, если бы он пришел.
Выкладываю Трою свой план. Он появится у Конни часов в восемь. В куртке от «Барберри» и джинсах «Дизель». Увидит меня и скажет:
— Привет! Сто лет тебя не видел. Как жизнь?
Я спрошу:
— Что у тебя с рукой?
Он ответит:
— Поранился, когда трюк выполнял.
И тут, если повезет, Мисс Ящик сама спросит:
— А вы что, каскадер?
Ну, тут уж Трою карты в руки. Расскажет ей обо всех своих работах, что он член Актерской гильдии, подыскивает себе агента для съемок в рекламе. И все пойдет как по маслу. И чего я, дура, так волнуюсь?
Звонит мамаша. Мне срочно нужно ехать в Кестер — бабушка умирает. Может, это вранье, но я все равно еду. Там прямо театральная сцена. Собрались все родственники, слет стервятников, да и только.
Бабушка лежит в постели. Я стою в стороне. Терпеть не могу смотреть на умирающих. Хорошо бы вообще выбраться из этой комнаты, но мамашка вцепилась мне в руку. Я пытаюсь вырваться, но куда там.
Бабушка похожа на призрак. Пытаюсь вспомнить все, что связано с ней в моей жизни, — вот мы сажаем подсолнухи у нее в саду, пьем вместе сок, сидя за столом, вот я сижу у нее на коленях. Все это уже кажется нереальным. Она всегда была призраком, и колени, на которых я сидела, были коленями призрака.
Медсестра машет мне рукой:
— Вы Лори?
Бабушка зовет меня, и мне приходится подойти к кровати. Я чувствую, что мать стоит у меня за спиной. Злится, что бабушка зовет не ее.
Я подхожу ближе. Не так это и страшно. Она мне улыбается.
— Девочка моя, — голос ее звучит как раньше. Она гладит меня по руке, ее рука живая, настоящая. Та самая рука, которая давала мне сок когда-то.
Мамашка начинает рыдать. Знаю я такие рыдания. Ах, посмотрите, как я страдаю! Медсестра говорит, все кончится быстро. Но это длится и длится. Мы ждем целую вечность. Я то и дело смотрю на часы. В восемь у меня свидание с Троем. Когда же это кончится?
Семь часов. Надо позвонить Трою. Выхожу из комнаты, иду в холл. Набираю номер на мобильнике. И тут влетает мамаша.
— Все кончено! Она умерла, — прямо-таки сияет от счастья — она там была, а я пропустила этот великий момент.
Я возвращаюсь в комнату. Бабушка словно спит. Я сотни раз видела ее такой, когда в воскресенье утром на цыпочках входила в ее комнату — встала ли она? Она обычно спала. И точно так же спит сейчас.
— Покойся с миром, — вздыхает мамаша. Что за лицемерка!
Я всегда верила, что перед смертью, в последний момент, человек получает возможность заглянуть в душу других и увидеть, что там творится на самом деле. Интересно, бабушка до сих пор считает меня славной девочкой?
Звоню Трою, отменяю свидание. Мне тошно от всего. Я не хочу стареть. Не хочу умирать.
Завтра посиделки у Конни. Ящик опять со своими планами:
— Знаешь, Лори, я так хочу поехать туда вместе с тобой. Поболтаем по дороге, а?
— Ну конечно, будет просто здорово, — улыбаюсь до ушей.
Черт. Мне так хотелось до этого повидаться с Троем. Придется все отменить.
Она заезжает за мной в шесть. Вся из себя такая — туфельки под цвет сумочки. Ехать надо на Сильвер-лейк, к черту на кулички. Зато у меня будет полно времени по дороге. Уж что-нибудь я из нее вытяну.
— Ну и как у тебя дела с Брэдшоу? Ты что-то все молчишь последнее время.
Ни улыбки в ответ, ничего. Плохой признак.
— Все хорошо, — голосочек жеманный. Чертова ханжа. — На следующей неделе идем с ним в Оперу. Я никогда еще не была в Опере.
Да хрен с ней, с этой Оперой.
— Здорово. А как насчет… Ну, в общем, у тебя с ним?..
Она хмурится. Я зашла слишком далеко. Сейчас скажет, что это не мое собачье дело. Но, вздохнув, она отвечает:
— Нет. То есть да, до некоторой степени. Но это не то, что ты думаешь.
Значит, они все-таки не трахаются. Черт.
— Я ничего не могу понять, Лори. Он и правда мне нравится, я горжусь, что он интересуется мной. Но иногда я думаю, что дальше? Лет через десять, когда он уже… постареет? Что тогда?
Глупости, говорю я. Надо ей запудрить мозги, да погуще.
— Джон Брэдшоу — живая легенда. Быть с ним — настоящая удача. Для таких, как он, возраст не имеет значения.
— Да, конечно, я знаю.
Но голос у нее какой-то безрадостный.
— К тому же есть и материальная сторона, — добавляю я.
Она снова хмурится. Не стоило мне этого говорить, она обиделась.
Хотя нет, она девушка с понятием.
— Я это знаю и не стану притворяться, что для меня это не имеет никакого значения. Я думаю о родителях, о том, что он может для них сделать. И для агентства тоже.
И смотрит на меня большими глазами:
— Ты считаешь меня циничной?
— О чем ты говоришь? Ты просто реалистка.
— Да, наверное, ты права.
Но в голосе по-прежнему звучит сомнение. Не нравится мне это.
Мы доезжаем наконец до Сильвер-лейк. Боже, что за дыра. Жалкие домишки выстроились в бесконечный ряд. Жилище Конни обозначено воздушными шариками, привязанными к почтовому ящику. Ах как мило, просто блевать тянет.
Интерьер соответствующий — настоящая коробка из-под крекера. От этого хочется волком выть. С таким же успехом Конни могла бы вывесить плакат «Я сдалась, и это все, на что я оказалась способна». По мне, если уж не можешь позволить себе приличный дом, живи на улице.
В доме кучкуются актеры. Конни суетится, знакомит нас со всеми. Она не говорит, что мы из агентства, но все знают. Уж слишком много нам уделяют внимания, все норовят пожать руку да спросить, как мы доехали.
Вокруг Ящика жужжит целый рой, тащат ее к бару. Хотят напоить, чтобы вытянуть из нее контракт? Я слышу ее смех, ей весело, приятно, она даже не подозревает, чего ради они так вертятся вокруг нее.
Затеваются игры. Мы должны угадать, сколько однопенсовых монеток лежит в кувшине.
— Если вы актеры, то вряд ли вы увидите больше денег за весь год!
Тут нам положено смеяться.
Восемь часов. Где же Трой, черт возьми?
Я выхожу к бассейну на заднем дворе. Он усеян опавшими листьями. Сажусь на край и дотрагиваюсь до пены, лежащей на поверхности воды. Появляются маслянистые радужные разводы. Мне становится не по себе. Словно внизу что-то мертвое, и я вспоминаю бабушку.
Что же теперь будет? Мне остается только сидеть здесь и ждать.
Он приехал, я это чувствую. Подглядываю через раздвижную дверь и вижу, что он стоит в прихожей. Я быстро поднимаюсь, иду в дом. Вот и Ящик.
— Лори, где ты была? Я тебя везде искала.
Она его пока не заметила. У меня есть еще несколько секунд, чтобы посмотреть на него, несколько последних секунд до конца всего.
И вот она поворачивается и видит его. Я вижу ее лицо. И его лицо. Вот и все.
Они не отрывают глаз друг от друга. Не двигаются. Заори я сейчас, что горю, они даже не услышат.
Это было одно из таких мгновений. Их помнишь всю жизнь, и что бы потом ни случилось, они остаются в целости и сохранности.
— Привет, меня зовут Трой, — сказал он.
Это был тот удар молнии, о котором говорил Джон Брэдшоу. Я посмотрела на него, и сердце мое дрогнуло.
— Привет, Трой, — ответила я. — Я Пандора Браун.
Когда мы с Лори возвращались домой, я чувствовала, что от потрясения у меня кружится голова. Я умирала от желания расспросить о Трое, но понимала, что не смогу. Пока мы ехали туда, говорили только о Брэдшоу, и было бы неприлично с моей стороны заводить разговор о другом мужчине на обратном пути. К тому же я видела, что Лори не до разговоров. Она молчала всю дорогу. Наверное, что-то расстроило ее в тот вечер.
Шли дни, а я все не получала никаких вестей о Трое. Надо быть реалисткой, говорила я себе. С тобой могут полюбезничать часок на вечеринке, но это еще ничего не значит. И потом, ведь Лори знает его много лет. И будь он действительно так уж хорош, она сама от него не отказалась бы. Нет, Трой — это ложная приманка, а я размечталась, как школьница. Пройдет.
Но образ его не выходил у меня из головы всю неделю. Во время какой-то деловой встречи его лицо появилось передо мной на контракте, будто голограмма. Или, пожимая руку клиенту, я вдруг внезапно видела руку Троя, теплую, загорелую.
У Конни он сказал мне напоследок, что заедет как-нибудь и завезет свои фотографии. И каждое утро я просыпалась с надеждой, что это произойдет сегодня. Боже, как я глупа. Мне-то казалось, что я уже давно излечилась от подростковых безумств.
Лори не появлялась в ту неделю до самой пятницы. Каждый день она звонила и говорила, что больна. Голос у нее был, правда, не больной, а скорее странный. Но все равно, лишняя работа мне только кстати — меньше думалось о Трое.
Во вторник утром Джон Брэдшоу зашел в офис и пригласил меня на ланч. Я сразу подумала о Трое. Он мог зайти со своими снимками как раз в это время. Но я тут же опомнилась и ответила Джону:
— Я с удовольствием пойду с вами на ланч.
Мы отправились в «Крэйвингс», и нам сразу дали такое место у окна, какого, приди мы с Лори, не предложили бы никогда.
— У меня хорошая новость, — сказал он. — Я подписал договор с новой клиенткой. Очень талантливая молодая женщина. Думаю, она станет новой Джули Кристи.
Мы поговорили о ней еще минут пять, и потом разговор увял. Джон взял мою руку и стал гладить ее под столом. Я вдруг поняла, что все время смотрю в окно, вглядываясь в каждого темноволосого мужчину на улице.
— Вы сегодня немного рассеянны, — сказал Джон. — Вас что-то беспокоит?
— Нет, совершенно ничего.
А в окно я видела очередного мужчину, приближающегося к перекрестку.
Мы вышли из ресторана и направились обратно к офису.
— Моя дочь очень огорчилась, что не встретилась с вами.
— Мне так жаль, — ответила я. — Но в следующий раз, когда она будет в городе, мы пообедаем вместе. Обещаю.
Мы подошли к зданию и на минуту задержались в холле.
— Вы свободны в субботу вечером? Поужинаете со мной?
— Пока не знаю. Мне нужно посмотреть, кажется, у меня уже есть что-то на субботу.
На лице у него появилось какое-то робкое выражение, и он слегка напрягся.
— Вы знаете, Пандора, я никогда вас ни к чему не принуждал.
— Я и не чувствую никакого принуждения, — быстро ответила я.
По лицу его пробежала тень, потом оно снова посветлело.
— Так дайте мне знать про субботу.
Он улыбнулся и сжал мою руку.
— И, может, один поцелуй даст мне силы продержаться.
Я поцеловала его. Он долго не отпускал меня. Наконец мы попрощались и разошлись по своим офисам. При мысли о том, что значат для него эти поцелуи, мне стало не по себе.
Трой не пришел ни в тот день, ни на следующий. В среду вечером я позвонила Джону.
— Я хочу сказать, что свободна в субботу и поужинаю с вами.
— Вы что-то отменили?
— Да. Это было нетрудно.
Если он и подозревал, что мне нечего было отменять, то не подал вида.
— Я с нетерпением буду ждать нашей встречи.
— Я знаю, что это только вопрос времени, — говорила я Стеф по телефону в тот же вечер. — Мы встречаемся чаще и чаще, и его поцелуи становятся все дольше и дольше. Пока что он достаточно сдержан, но вечно так продолжаться не может.
— А ты бы хотела, чтобы продолжалось?
— Вот уж нет, — отрезала я. — Я вовсе не это имею в виду. И вообще, я жду не дождусь, когда все наконец произойдет. Только я не очень понимаю, что потом. Наверное, мы поженимся месяцев через шесть.
— А разве ты не стремишься к чему-то такому?
— Я вообще не знаю, к чему сейчас стремлюсь, — призналась я. — Он, конечно, замечательный человек, и мне с ним очень хорошо, и я знаю, какой это шанс для меня. Но почему-то все больше и больше сомневаюсь во всем.
Стеф насторожилась:
— Только не говори, что это из-за того парня, которого ты встретила на вечеринке.
— Вот еще глупости, — рассердилась я.
На другой день мне нанесла неожиданный визит Мэрилин. Она отказалась от кофе, даже присесть не пожелала, и сразу приступила к делу:
— Я пришла забрать «Оскара», а не рассиживаться здесь.
— «Оскара»?
— «Оскара», которого Джину подарил Мак Сеннет, — нетерпеливо сказала она. — Теперь он принадлежит мне, а не тебе.
— Но я его не брала. И здесь его нет.
— Он должен быть здесь.
— Посмотрите сами. Я вообще не видела его с тех пор, как пришла в агентство. Он наверняка где-нибудь у вас в доме.
Это ее не убедило. Обшарив глазами весь кабинет, она ушла, так и не поверив мне.
Я позвонила Лори и спросила ее об этом «Оскаре». Она понятия не имела, о чем речь, — видимо, он пропал давным-давно.
Мне стало очень грустно. В детстве я часами держала эту статуэтку и произносила речи перед воображаемой аудиторией Академии киноискусства. И вот он пропал, а я даже не заметила этого. Какой позор.
Ночью мне приснился сон. Я сидела в большой пустой комнате, забитой коробками. Холодный ветер вздымал белые длинные занавески. Вошел Трой. Он кивнул и сел неподалеку от меня. Так мы и сидели, глядя друг на друга и не произнося ни слова.
Когда утром я приехала на работу, он сидел на кирпичном парапете перед зданием.
— Привет, — сказал он, — я привез вам снимки.
Меня охватило ужасное возбуждение, щеки вспыхнули. Я не могла поднять на него глаза.
— Да, конечно, — забормотала я. — Давайте зайдем внутрь.
Голос у меня стал какой-то писклявый и неестественный. Я шла впереди, двигаясь, словно кукла с дистанционным управлением.
Он положил портфель на стол и стал доставать фотографии. Повязку с руки ему еще не сняли.
Фотография, сделанная крупным планом, оказалась просто потрясающей. На обороте вместе с резюме поместили кадры его трюков, фотографии машин, врезавшихся в опоры моста или столкнувшихся с поездом.
— Как видите, я специализируюсь на автокатастрофах.
Голос его прозвучал так вкрадчиво, даже обольстительно, что у меня по коже побежали мурашки.
— Это довольно необычно, — я старалась говорить деловито. — В рекламе основной спрос на падения и воздушные трюки.
— Падать я не умею, — ответил он. — Это единственное, чего я не делаю.
Я решила, что это шутка.
— Я правда не могу. У меня плохая координация в воздухе.
Сейчас он стоял почти вплотную ко мне. Я чувствовала, что если отступлю от профессиональной темы, то и двух слов связать не смогу. Я начала бормотать, что вряд ли в таком случае нам удастся предложить ему много вакансий.
— А вы не пробовали заниматься гимнастикой? Или тренироваться на батуте? Может, координация и наладится.
Он улыбнулся:
— В детстве отец сбросил меня с лестницы. Я пролетел кубарем до следующей лестничной площадки. С тех пор я не люблю кувыркаться.
Он говорил все это с такой легкостью, что я не знала, как реагировать. Я попыталась взять тот же тон, шутила, как мне повезло — заполучила единственного в мире каскадера, который не умеет падать.
Он посмотрел мне в глаза — и все словно озарилось солнечным светом. Я почувствовала, что краснею, и склонилась над снимком, подыскивая какие-нибудь слова.
— В общем, ваши автокатастрофы выглядят очень впечатляюще.
— Они действительно впечатляют. Утром в субботу я как раз в такой снимаюсь, в центре города. Для фильма Эдди Мерфи.
Я молчала, понимая, что сейчас последует, и оттягивала этот момент как могла.
— Вы думаете, рука заживет к тому времени?
Он будто не слышал моего вопроса. И в упор смотрел на меня.
— Съемка начинается в десять у моста на 6-й улице. Может, приедете посмотреть?
Лицо у меня уже буквально пылало. Время тянулось бесконечно.
— Я постараюсь.
На другой день в город снова приехала Аманда Брэдшоу. После работы я встретилась с ней и Джоном в «Ле Клафути», чтобы выпить кофе. Выглядела она совсем не так, как я ее представляла. От подростка с фотографий мало что осталось. Теперь это была взрослая женщина, милая и скромная, только немного усталая.
Я заметила, что она очень напряжена из-за встречи со мной, но всячески старается выглядеть радостной. Это меня тронуло. Уж я-то на ее месте была бы настоящей мегерой. Если бы папа стал встречаться с девушкой вдвое моложе его, я бы на все пошла, чтобы удержать его от такой глупости. Но Аманда вела себя великолепно. Она задала мне несколько безобидных вопросов — откуда я родом, нравится ли мне жить в Лос-Анджелесе. Я отвечала со всей вежливостью, на какую способна, словно нанималась на работу.
Я изо всех сил старалась не сделать ничего, что могло бы ее задеть. Не брала ее отца за руку, не упоминала о наших свиданиях, не поцеловала его, когда мы прощались.
По дороге обратно в офис я думала о том, как она мне понравилась. Есть в этом какая-то ирония. Не будь она дочерью Джона, с какой радостью я бы доверилась ей.
В пятницу утром Лори вышла на работу. Она почти все время молчала. Я не спросила, что у нее случилось, и она сама тоже ничего не сказала. Я не сообщила ей про визит Троя и про то, что собираюсь посмотреть, как он работает. С какой стати? Трой, возможно, станет нашим клиентом, и это про сто мой профессиональный долг — посмотреть на его работу.
В конце рабочего дня позвонил Джон, чтобы напомнить о субботнем ужине.
— Я заказал столик на восемь часов у «Мистера Чоу». В половине восьмого я за тобой заеду. Может, в этот раз к тебе домой?
Он сказал это как бы между прочим, но я все поняла.
— Хорошо, — ответила я и повесила трубку.
Значит, это случится завтра. Он заедет ко мне домой, а потом привезет обратно.
Я долго пыталась разобраться в своих чувствах. Там было возбуждение, страх и прежде всего ощущение неизбежности. Я вспомнила, как сказала Стеф: наверное, после этого мы поженимся месяцев через шесть.
А дальше я стала мечтать. Представляла себе, как мы проведем медовый месяц в Европе, как родители живут в квартире у моря, как объединятся наши агентства. Я постараюсь быть ему хорошей женой. Я сделаю все, чтобы он чувствовал себя счастливым.
Потом я подумала о Трое, вспомнила, как он улыбнулся мне на прощанье. И поняла, что мне ни в коем случае нельзя ехать завтра к нему на съемки. Я уже сделала выбор в жизни и не собираюсь менять свои планы. Я легла спать, полная сил и спокойствия.
А на следующее утро, к моему великому удивлению, я встала в семь утра и отправилась смотреть работу Троя.
Из-за строительства мне пришлось сделать крюк, и я заблудилась. Когда я подъехала к 6-й улице, все уже перекрыли. Я на мгновение вспомнила, как мы с Джоном ездили на премьеру, и тут же выбросила это из головы.
На соседней аллее я нашла место для парковки. Вокруг царил хаос, все было заставлено трейлерами, опутано кабелями, повсюду стояли камеры. Ко мне подошел охранник и спросил, как меня зовут. Если меня не окажется в списке, загадала я, это знак — надо повернуться и уехать отсюда. Но охранник нашел мое имя и пропустил меня.
Я пробралась на площадку. Троя нигде не было, и я с надеждой подумала, что он уже ушел. Но, оглядевшись, заметила его рядом с одним из трейлеров.
Я вдруг страшно оробела и чуть не повернула назад, но тут он увидел меня.
— Вы как раз вовремя. У меня сейчас парикмахер. Хотите посмотреть?
— Конечно.
Он шагнул ко мне, взял за руку и потянул по ступеням.
Парикмахер, маленькая пожилая женщина, сурово взглянула на меня, когда я вошла внутрь.
— Вы не против, если я побуду здесь?
— Да пожалуйста, — ответила она. — Я привыкла, что вокруг каскадеров вечно толкутся поклонницы.
Я не нашлась, что ответить.
На рабочем столе я увидела фотографию актера, которого дублировал Трой. Парикмахер покрыла волосы Троя слоем платиновой краски из аэрозольного баллончика, взбила и подровняла, как на фотографии. Меня восхитило, сколько забот и труда затрачивается на то, что продлится на экране самое большее полсекунды.
Когда она закончила, Трой наклонился к ней и поцеловал ее в щеку.
— Спасибо, Эдди. — Он снова взял меня за руку. — Теперь в гардеробную.
Мы вошли в соседний трейлер, и Трой показал мне костюм, который наденет. Снаружи — обычные джинсы и куртка, но изнутри все подбито ватином толщиной в несколько дюймов, а для коленей, лодыжек и кистей рук в одежду вставлены специальные скобы.
Трой одевался в трейлере, а я ждала его снаружи. В голове у меня не было ни единой мысли, тут уж я постаралась. Когда он вышел, я едва узнала его.
— А теперь пора проверить машину.
Мы зашли в павильон, расположенный позади трейлеров. Трюковая машина с первого взгляда ничем не отличалась от обычного красного «мустанга», но внутри было полно защитного оборудования, дополнительные стальные каркасы, особые ремни безопасности.
Трой спокойно осматривал машину. Он проверил все — приборы, крепления, давление в шинах, рацию. Я вспомнила, что читала, как парашютисты сами складывают перед прыжком свои парашюты, не доверяя эту работу никому другому.
В половине одиннадцатого приглушенно забормотал громкоговоритель.
— Инструктаж по безопасности, — сказал Трой.
Мы направились в другой конец площадки. Постановщик трюков стоял на ступеньке лестницы около моста и, яростно жестикулируя, что-то говорил группе каскадеров, собравшихся вокруг него. Я не понимала ни слова, но Трой сосредоточенно слушал и кивал.
Когда инструктаж закончился, Трой улыбнулся и положил руки мне на плечи. Я чувствовала их тепло сквозь одежду. Он подвел меня к одному из режиссерских стульев.
— Мне пора. Оставайтесь здесь, вы увидите все на мониторе.
Я пожелала ему удачи, он помахал мне рукой и ушел.
Справа я заметила машину «Скорой помощи» и двух медиков. Наступила тишина.
— Мотор, — произнес режиссер.
— Мотор, — передал ассистент по рации. — Трюки.
На мгновение воцарилась пауза, и красный «мустанг» Троя с ревом помчался по дороге. Он доехал до моста и запетлял между опорами, почти скрытый от глаз клубами пыли.
Машина встала на два колеса и покатилась почти в вертикальном положении. И в тот момент, когда казалось, что она свалится набок, она грохнулась обратно на все четыре колеса.
Две полицейские машины понеслись наперерез. Трой налетел на одну из них, дал задний ход и снова рванул вперед. Когда он проезжал на красный свет, слева в него врезался другой автомобиль. «Мустанг» взлетел в воздух. Капот у него был разбит, лобовое стекло разлетелось вдребезги. А потом стало тихо.
Прошла секунда, другая. Тишина стояла мертвая. Медики не двигались, хладнокровно поглядывая на машину Троя.
Ничего не происходило. Все как будто замерло. Я чувствовала, как кровь отхлынула у меня от лица.
И тут вдруг Трой выпрыгнул из машины и выбежал из кадра.
— Снято! — выкрикнул режиссер.
Я вскочила с места, но кто-то сзади схватил меня за плечо.
— Не шевелитесь.
Медики бежали туда, где должен был находиться Трой. Я не видела его, заслоненного толпой людей. Потом раздался крик, медики отступили, и показался Трой, держа большие пальцы вверх и ухмыляясь. Все на площадке вопили, как безумные, и аплодировали.
Меня трясло. Я не могла подняться со стула, не могла подойти к Трою. Даже посмотрела на него не сразу. А потом мы пошли навстречу друг другу и встретились на полпути.
Я хотела сказать, как у него все здорово получилось, что я в жизни не видела ничего подобного, но не сумела. Я только стояла и смотрела на него.
Он взял меня за подбородок, потом обнял за плечи, наклонился и поцеловал.
Пока он принимал душ и переодевался, я сидела у трейлера и ждала его. Рабочие убирали камеры, сворачивали кабели, а я смотрела на них и старалась ни о чем не думать.
Наконец он вышел. Его волосы снова стали темными, он опять был в своей одежде.
— И что вы хотите сейчас делать?
Хотела я только одного и изо всех сил старалась не показать ему этого.
— Решайте сами.
— Ну, прежде всего надо что-нибудь поесть. Я никогда не завтракаю перед съемкой.
Он повел меня в ресторан «Каджун». Я бывала там раньше и знала, какая там острая еда. А в этот раз я вообще не смогла ничего проглотить, так нервничала.
— Вы сюда часто ходите? — спросил меня Трой.
— Это одно из моих самых любимых мест. Дядя Джин приводил меня сюда, когда я была маленькой.
— Могу себе представить, какой вы тогда были, — засмеялся он.
Меня заинтересовало, что Трой имел в виду, но больше он ничего не сказал. Мы помолчали. Потом я тоже спросила, часто ли он сюда ходит.
— Да, — ответил он, — я живу недалеко.
— Вот как, — я не знала, что добавить.
Мы оба изо всех сил старались завести разговор на какую-нибудь тему, но ничего не получалось. Мы только обменивались короткими незначительными фразами.
Но потом я задала вопрос о трюке, и все пошло как по маслу.
— Я с удовольствием слушала этот инструктаж по безопасности, но не поняла ни слова.
Его лицо озарилось.
— Чего вы там не поняли?
— Не помню, как это полностью называлось, но было что-то про отбивную.
— Косточка! — засмеялся он. — Это когда одна машина таранит другую в бок под прямым углом.
— А еще говорили о чем-то вроде суси.
Я запомнила, что это называлось «рыбий хвост», но мне хотелось опять рассмешить его.
И он засмеялся.
— Рыбий хвост! Это когда я ехал между опорами рывками, взад и вперед.
Я сказала, что даже не поняла, что это делалось специально. Все выглядело так, будто Трой полностью потерял управление. И тут он мне стал рассказывать, как разрабатывается и планируется каждый трюк, кадр за кадром.
Потом он объяснил мне другие термины, и я узнала, что «играть в цыпленка» — это мчаться навстречу друг другу, лоб в лоб, и увернуться в самый последний момент. И каково это — ехать на скорости 180 миль в час.
От нашей напряженности не осталось и следа. Разговор становился легким и приятным.
А когда мы закончили с едой, Трой посмотрел на меня и сказал:
— А теперь куда?
Я ничего не ответила. Пусть уж берет на себя всю ответственность.
— Я живу неподалеку, — наконец прервал молчание он.
— Да, — я не поднимала глаз от стола. — Вы это уже говорили.
И я пошла к нему, в старый многоквартирный дом на Фэйрфакс. Когда-то, видимо, он выглядел мило, но теперь штукатурка облезла, а газон выгорел.
Мы поднялись на второй этаж. Когда мы подошли к дверям его квартиры, он тронул меня за руку.
— Дайте мне минуту, я немного приберусь.
Я ждала на площадке, опять стараясь ни о чем не думать. Наконец он отпер дверь, и я вошла.
В комнате почти ничего не было, я никогда не видела, чтобы люди жили в таких пустых квартирах. Я вспомнила свой сон, где мы вдвоем сидели на коробках и на окнах развевались белые занавески.
Я огляделась в поисках чего-то, о чем можно было бы поговорить, но тщетно. Ни одной знакомой книги, на видеокассетах одни боевики, а на компакт-дисках — неизвестные мне группы. Говорить не о чем. Боже мой, ведь я совершенно его не знаю.
Но тут он подошел ко мне и, взяв за руки, потянул на диван. И все мои сомнения и страхи потеряли значение.
Я провела с ним остаток дня. Мы не могли оторваться друг от друга, даже когда пили кофе или принимали душ. Его густые волосы пружинили под моими руками, мускулистое тело было как заводное. Кожа имела привкус горького миндаля.
Мы стали одним целым и не знали усталости.
Мы не разговаривали. Это было совершенно не нужно. Наши тела стали такими близкими друзьями, близнецами, что никакие слова не могли с этим сравниться.
В какой-то момент он назвал меня красавицей. Я сразу представила себя персонажем сказки, вроде «Красавицы и Чудовища». Мне это понравилось.
За окном темнело, но мы не включали свет и любили друг друга в полутьме. Где-то в семь Трой сказал, что умирает от голода. Мы заказали на дом еду из китайского ресторана и съели ее в кровати, в темноте. И снова оказались под одеялом.
В десять я сказала, что мне пора домой. Попросилась в душ, на этот раз одна. Вода, включенная на полную мощь, хлестала так, что было больно. И тут я вспомнила о встрече с Джоном Брэдшоу.
Я выскочила из душа. Быстро одеться не получилось. Я настолько обессилела, что еле двигалась. Трой лежал в постели и хохотал, глядя на меня.
— Мне нужно идти, — сказала я. — Я совсем забыла, что у меня встреча.
Он помог мне собраться. Потом довел до машины. И все целовал и целовал меня, пока я наконец не уехала.
Я добралась до дома и помчалась вверх по лестнице. Войдя в квартиру, я увидела, что на автоответчике мигает красная лампочка. Меня ждали три сообщения. Все три от Джона. Первый раз он позвонил, чтобы напомнить мне о нашем свидании и сказать, как он ждет его. Второй звонок был с мобильного телефона. Он позвонил без двадцати восемь с лестничной площадки. Я не открыла дверь, и он решил, что я в душе. Он сообщал, что подождет несколько минут.
В третий раз он позвонил без четверти девять. Уже из дома. Просил перезвонить ему, когда я вернусь. В любое время. Он будет ждать.
Он снял трубку мгновенно.
— Пандора, — с облегчением сказал он.
Никаких вопросов. Он не допытывался, почему я не пришла. Единственное, что ему было нужно, это знать, что со мной ничего не случилось.
Я не дала ему продолжать. Я сказала, какой он замечательный человек. Как я за все ему благодарна. Но больше я встречаться с ним не могу.
— Простите меня. Это была моя ошибка. Пожалуйста, простите меня, — повторила я, обращаясь к полной тишине, и повесила трубку.
А потом я снова пошла в душ, чтобы шум воды нарушил эту невыносимую тишину.
Лицо Джона упорно стояло у меня перед глазами. Я вспомнила, каким счастливым он выглядел, когда я впервые поцеловала его. Сейчас мне было мучительно об этом думать. Гари прав — я нисколько не люблю Джона. Мне просто почудилось.
Но играть с ним я тоже не хотела, ни единой минуты. Я сама себе морочила голову. И больше так продолжаться не могло.
Я вылезла из душа и взглянула на себя в зеркало. Мне показалось, что мое тело изменилось. Я стала совершенно другой женщиной. Даже воздух, которым я дышала, словно стал острее.
Лежа в постели, я вспоминала Троя каждой клеточкой своего тела. На руке у меня остались синяки — так сильно он сжимал ее. Я вдруг припомнила, что у Лори на руке были такие же в Валентинов день, и мне стало тревожно.
Я закрыла глаза и попыталась представить будущее, но в голове ничего не возникло. Меня вдруг охватил страх. Я знала, что все это чистое безумие. Мы виделись только три раза. Мы даже не разговаривали. У нас нет ничего общего. И все это не имеет никакого значения. Таких чувств я не испытывала никогда в жизни.
И пусть это безумие — я не отступлюсь. И если все рухнет, я как-нибудь справлюсь. Но ничего не рухнет. Когда чувствуешь такое, это невозможно.
Она говорила мне что-то и замерла на полуслове — это он, посмотрев по сторонам, увидел ее. Они идут навстречу друг другу.
— Привет. Меня зовут Трой.
— Привет, Трой. Я Пандора Браун.
Меня он в упор не видит.
— Какое красивое имя. Из греческих мифов.
— У вас тоже.
Он касается ее руки.
Я не могу вылезти из кровати. Не могу пойти на работу. Звоню в агентство и говорю, что больна. Ящик не верит. Мне надо быть там, но я не могу. Она догадается. Узнает.
Я боюсь пошевелиться. Сижу, сжавшись в комок. Трой не звонит. Раньше такого не случалось.
Напоследок он сказал ей, что зайдет и занесет свои фотографии. Этого допустить нельзя. Я должна узнать, когда он придет, должна быть там, чтобы не оставлять их наедине.
Но я не могу сползти с этой гребаной кровати.
Трой говорил, что я как паровой каток, перееду кого угодно, чтобы добиться своего. Но сейчас переехали меня.
Я добредаю до стула. Выглядываю в окно. Потом нахожу водку, оставшуюся с Нового года. Зальем горе.
Вынимаю все подарки Троя — серьги, белье, духи, маленького мишку. Кладу их вокруг себя.
Разглядываю наши с ним фотографии в альбоме.
Мы встретились впервые во Флингсе. Он подошел ко мне, и я сразу поняла, как это будет, едва он коснулся моей руки.
Вечер у «Вольфганга Пака». Он попросил официантку принести немного сырого теста для пиццы, из которого вылепил две фигурки — мужскую и женскую. И положил их на стол. Снизу женщину, сверху мужчину. Мы не стали ждать, когда нам подадут еду.
Отель «Кембрия», День поминовения. Окно открыто, ветер развевает занавески. Трой рвет для меня цветы на обочине.
Первая съемка, на которую я пришла. Автокатастрофа для фильма о Джеймсе Бонде. Машина свалилась с моста прямо в воду. Я решила, что Трой погиб, так долго он не показывался из воды. Потом он смеялся надо мной, называл меня «деткой». Я ненавидела это — смотреть его трюки — и все-таки приходила каждый раз.
В субботу у него опять съемка, трюк для фильма Эдди Мерфи на мосту на 6-й улице. Я поеду туда, как в старые добрые времена, и все будет хорошо.
Я повторяю это себе снова и снова. И снова глотаю водку. Когда же, наконец, исчезнут их лица, на каком глотке.
Воспоминания о том, чего больше нет, похожи на похороны.
Звонит мать.
— Ты должна была привезти мне продукты. Сегодня пятница. Тебе наплевать, что я голодаю.
Я еду покупать эти чертовы продукты, привожу их к ней домой.
Она листает альбом с фотографиями, показывает мне:
— Это мы с твоим отцом, когда ездили на Барбадос. Посмотри, как он был хорош. В отеле проводили танцевальный конкурс, и мы его выиграли. Он говорил мне, что я такая грациозная, что могла бы выступать на сцене.
Она проливает на себя выпивку и начинает рыдать.
— А теперь, что он сказал бы теперь, глядя на меня?
Уставившись на меня, она тычет в меня пальцем:
— А ты, ты вообще разбила бы ему сердце. Он так гордился тобой. А если бы он увидел, как ты одеваешься, как разговариваешь, то сгорел бы со стыда.
Я смотрю на фотографию отца. Наши глаза встречаются.
Там есть еще одна фотография, внизу, на той же странице. Это я в десять лет. Я хочу вызволить ее оттуда, не желаю даже на фотографии находиться рядом с отцом.
— Можно мне взять вот эту?
Мать пожимает плечами:
— Бери, бери.
Ей по фигу, останется у нее моя фотография или нет.
Я отдираю снимок от листа, и там остаются четыре пятнышка от клея. Теперь отец в полном одиночестве.
Дома разглядываю фотографию.
На мне балетная пачка, расшитая блестками, на голове — маленькая корона. В этот день был балетный спектакль. Я счастлива, как никогда в жизни. В классе я лучше всех танцевала, и учительница доверила мне сольное выступление.
Я занималась каждый день. Я выйду на эту сцену, пусть увидят, что я не такая, как все. И моя жизнь изменится.
Каждый вечер я складываю крендельком пальцы на удачу и загадываю желание:
Бабушка приезжает навестить нас. Я веду ее к себе в комнату и танцую кое-что из своего номера. Мать ревнует.
— Почему это ты показываешь ей свой танец? Мне ты никогда не разрешала смотреть.
Бабушка обнимает меня:
— Маленькая моя Лори, ты такая талантливая, не могу дождаться твоего выступления.
А вечером накануне спектакля мать говорит мне:
— Могу тебя порадовать. У меня для тебя сюрприз. Твой отец отпросился с работы, чтобы посмотреть твое выступление.
Я не хочу, чтобы он там был, не хочу, чтобы он видел, как я танцую, не хочу, чтобы видел меня в пачке. Я просто захожусь в крике.
— Если он придет, я никуда не пойду!
Мать кричит в ответ:
— Как ты смеешь так говорить об отце!
Он спокоен:
— Ничего страшного. Если она не хочет, я не пойду.
Ублюдок. Корчит из себя страдальца.
Мать смотрит на меня:
— Ты просто убиваешь отца, знай это.
На следующее утро я встаю в шесть утра. Не могу ничего есть, я слишком взволнована. Надеваю костюм. Я готова ехать.
Меня должна везти мать. Она все копошится, времени уже в обрез. Я кричу ей:
— Быстрее, быстрее!
Но она на меня ноль внимания. Кажется, что она нарочно тянет время, чтобы я опоздала и пропустила свое выступление.
Наконец мы садимся в машину. На шоссе попадаем в пробку. Впереди произошла авария, и транспорт весь стоит. Я открываю дверь и выпрыгиваю из машины. И я бегу по бульвару Уилшир, в пачке, в балетных туфельках, к театру Уилшир-Эбел.
Люди показывают на меня пальцем, улыбаются, кричат, аплодируют. А я бегу и бегу, не чувствуя усталости.
В спектакле я самая лучшая, это говорят все. Но он так быстро закончился…
Потом люди приходят за кулисы. И мать тоже. Но мне нужна не она.
— Где бабушка?
— Не знаю. Она не приехала.
Я возвращаюсь домой и бросаюсь к телефону.
— Бабушка, где ты была? Почему ты не приехала?
— Я ничего не понимаю. Твой отец позвонил мне вчера вечером и сказал, что в театре был пожар, все разрушено и спектакля не будет.
Я дожидаюсь, когда отец вернется с работы, и вцепляюсь ногтями ему в лицо.
— Тпру, детка, тпру, — смеется он, хватая меня за руки.
Водка, опять водка. Я все вспоминаю ту фотографию. Я в пачке, с глупой улыбкой. Мне хочется плакать, плакать. Надо посмотреть, не разучилась ли я складывать кренделек удачи. Вроде нет. Он ведь должен был охранять меня, не давать случиться ничему плохому.
Я подношу фотографию к зеркалу и смотрю на два моих лица. Ужас, до чего мы не похожи. Я не понимаю, как это случилось. Все уже почти решилось — я должна была победить, стать звездой, получить все сольные партии. Но эту девочку затрахали, придавили, и все зачахло, и ничего не сбылось.
Жизнь моя — полное дерьмо. Как я ненавижу ее. Как она далека от того, что мне нужно. Как ни торгуйся — будь у меня то или это, с остальным я смирилась бы, — все равно не получишь ни того, ни другого.
Мне понятно, что все сводится к Трою. Если бы он остался со мной, жить стоило бы. Будь мы вместе, все прочее можно было бы послать к черту.
Я заснула, а проснувшись, увидела, что мигает автоответчик. Трой звонил. Оставил сообщение. «Я только хочу тебе сообщить, что съемка в субботу отменена. Но, может, мы встретимся попозже. Я позвоню».
Съемку отменили, так иногда случается, это ничего не значит. Это ничего не значит. Это ничего не значит.
Я успокоилась. Просто поверить не могу, насколько я спокойна.
Приезжаю на работу в понедельник утром. Она меня ждет. Я знала, я все знала еще до того, как она сказала первое слово.
— Ах, Лори, ты ни за что не догадаешься, я даже боюсь тебе рассказывать.
Не надо ей ничего рассказывать. Когда она назвала его имя, я произнесла его одновременно с ней.
Она такая бело-розовая, просто зардевшаяся невеста.
— Это все так невероятно. Прости, что не сказала тебе раньше. Я не пыталась утаить это от тебя, честное слово. Я даже не собиралась ехать на съемку. В самый последний момент передумала.
Я словно отключаюсь, только ее голос дребезжит в ушах. Я знала, что съемку не отменяли. Я знала, что он лгал.
— Лори, это было просто невероятно! Тебе стоило посмотреть, как он ездит.
Личико розовеет, ручки с ямочками порхают вверх и вниз.
— Мы провели вместе целый день. Такой ужас, я совершенно забыла о свидании с Брэдшоу. Но потом все уладила. Я порвала с ним, совсем. Я обязана была это сделать, ведь теперь у меня есть Трой.
Она подходит и обнимает меня за шею.
— Лори, кажется, я влюбилась.
Мне хочется ее убить, взять за горло и давить, пока не посинеет и не умрет. Она убила меня, она забрала Троя, единственное, что у меня было, и рассказывает мне об этом с улыбкой.
Я не слышу ее слов. Просто вижу, как чмокает этот кукольный ротик. Вопить, вопить.
Не думать. Вся штука в том, чтобы не думать.
Я еду домой. Там сижу на полу и смотрю в окно. Я труп. И я не знаю, что мне делать с этим трупом. Нельзя держать его дома. Он скоро начнет смердеть.
Нужно выйти, нужно избавиться от трупа. Я иду по бульвару Санта-Моника. Вокруг магазины, кинотеатры, рестораны. Витрины, полные вещей. Это все для живых. Мне никогда больше ничего из этого не захочется. У меня ничего не осталось, мне некуда идти.
Вот и Сан-Висент. Сегодня тепло, все выбрались на свежий воздух. Джесса сидит на своем углу. Я устала, все, что мне надо, это немного отдохнуть. Сажусь рядом с ней. Она не шевелится, словно меня тут нет.
Немного посидеть, вдох-выдох. Смотрю, как обрывок бумаги гонит ветром через дорогу.
Женщина, сидящая рядом с Джессой, не отрывает от меня глаз.
— Ты кто такая? Ты не из наших. Проваливай отсюда!
Она гремит тележкой.
Джессе вступиться бы за меня, сказать, что я могу остаться, если хочу. Но она молчит. Каждый сам за себя.
— Да пошла ты…
Я встаю, иду прочь.
Я ничто, я легче воздуха. Мое тело больше не существует, меня самой больше нет.
Надо вернуться домой, пока меня не сдуло ветром.
Могильная тьма. Кругом все черно, мертво.
Я в постели. Даже не помню, как там оказалась.
Какой-то шум. Что это, не понимаю.
Телефон.
Трой.
Звонит, звонит. Этот звук раздирает меня на части. Я не подойду, нет. Я слишком горда.
Он звонит снова. Он не добьется своего, я не сдамся. Мой крик все заглушает.
— Заткнись, проклятый!
Сосед снизу колотит в потолок. Вскакиваю с кровати и начинаю прыгать, вверх-вниз, вверх-вниз.
— Заткнись, проклятый!
Телефон замолкает. Тишина.
Я сдираю трубку с телефона, но там лишь мертвый гудок. Все кончено. Я стою и стою, и слушаю этот гудок. Не могу двинуться с места. Если я шевельнусь, если положу трубку, значит, он сдался. И это все.
Колотят в дверь. Я бегу к двери, бегу так быстро, как не бегала никогда в жизни, распахиваю ее. Трой хватает меня, его руки стискивают меня так, что я задыхаюсь. Он пришел, он здесь, все хорошо. И пусть он ее трахал, плевать, главное, что он здесь.
Я смотрю, как он спит, вдыхаю его запах — наш запах.
Вся эта ночь, от начала до конца, лучше, чем первый раз, лучше, чем в Кембрии, лучше, чем когда-либо. В этот раз он дал мне что-то еще, какой-то кусочек себя, который раньше всегда утаивал. А я — я пыталась буквально поглотить его целиком, втянуть в себя, чтобы он никогда больше не смог освободиться.
Он сказал мне, что просто спятил. Без меня он жить не может. Он с ума сойдет, если потеряет меня.
И вот я смотрю на него. Сейчас мне нужен только покой. Мы чуть не разбились об эти скалы, но нас вынесло на тихий берег. Мне не нужно ничего быстрого, ничего большого, только тишина. Будем говорить шепотом. Только я и он. Маленькие зверушки, живущие в зеленом безмятежном лесу.
Я вылезаю из постели. Не разбудить бы моего малютку.
Наконец он встает, ласково улыбается мне. Я готовлю ему завтрак. Он садится за стол, пьет кофе. Все так неясно, неопределенно. Я разбиваю яйца в миску и загадываю — если желтки разобьются, все будет хорошо. Они не разбиваются.
Он снова твердит мне:
— Клянусь, для меня это ничего не значит. Мне нужно было заполучить агента, и я думал, что это поможет делу.
Не наслушаюсь. Слова его тают на мне, как нежное облако. Я смотрю на два желтка в миске и спрашиваю, увидится ли он с ней снова.
Нет, отвечает он, больше не увидится. Два желтка сливаются в один большой, сияющий как солнце.
Он подходит ко мне, обнимает.
— Когда же ты скажешь ей об этом? — спрашиваю.
Может, он вообще не станет ей ничего говорить, отвечает Трой. Они должны встретиться в пятницу, он просто не придет, и все. Она поймет.
Я вижу, как она стоит у двери, одетая к выходу, а его все нет и нет.
— Нет, — говорю я, — это нехорошо. Тебе придется ей сказать.
Он соглашается, обещает ей позвонить. Выложить все по телефону. Скажет, что ему очень жаль, но это было просто минутное увлечение. Ошибка.
Прихожу на работу рано утром. Ящик порхает и щебечет. Меня это больше не колышет. Я-то знаю, как обстоят дела. А она — нет.
Я кошка, а она мышка. Спрашиваю:
— Ты видела вчера Троя?
— Нет, — говорит, — я звонила ему домой, но не застала. Впрочем, в пятницу у нас свидание.
Мечтать не вредно, дорогуша.
Какой день сегодня, какой прекрасный день. Еще вчера здесь, в офисе, за этим столом, я была мертва, я просто разлагалась. А сегодня я целехонька, я жива, я победитель.
Трой ведет меня обедать. Мы отправляемся в ресторан «Вольфганг Пак». Сегодня, правда, все не так хорошо, как вчера. Трой чем-то озабочен.
— Тебе надо жениться на мне, я бы тогда о тебе заботилась.
Мне самой не верится, что я это сказала. Обычно я осторожнее. Трой недоволен. Он говорит, что брак не входит в его ближайшие планы. Я соглашаюсь.
— Конечно, мы еще не готовы. Я вообще сомневаюсь, что ты когда-то будешь готов.
Не знаю, что на меня сегодня нашло. Не стоило мне так раскрываться, но у меня просто вырвалось, так много я об этом думаю. Женятся же другие, черт подери, чего тут невозможного?
Ладно, проехали. Поговорим о чем-нибудь другом. После ужина идем в кино. Нам весело, и все снова прекрасно.
Я спрашиваю Троя, позвонил ли он Ящику, чтобы отменить свидание. Он говорит, что позвонит завтра.
После работы он приходит ко мне домой. Смотрим телевизор. Ему сегодня все лень. Мы лежим в постели, он растирает мне спину. Я спрашиваю, как прошел разговор с Ящиком. Он говорит, что еще не звонил. Так позвони сейчас, предлагаю, она еще не спит.
Он перестал тереть мне спину. Между нами повеяло каким-то холодком. Когда захочу, тогда и позвоню, говорит он.
Утро пятницы. Ящик места себе не находит, вся работа побоку.
— Прости, Лори, я сегодня такая рассеянная. Конечно, это глупо, но я только и могу, что думать о сегодняшнем вечере.
Я не отрываю глаз от циферблата. Слышу, как в ее кабинете звонит телефон.
Это, должно быть, Трой. Сейчас она влетит сюда с криком:
— Все кончено! Он не хочет больше меня видеть.
Но она не появляется.
Время ланча. Она не хочет есть, собирается пройтись по магазинам, купить что-нибудь из одежды на вечер, чтобы сразить Троя наповал.
Я сижу у телефона и жду его звонка.
В три часа звоню ему сама. Оставляю сообщение на автоответчике. Он не перезванивает.
Пять часов. Она уходит раньше.
— Прости, что оставляю все на тебя. Но ты же понимаешь… Счастливо тебе провести выходные. До понедельника!
Она отчаливает.
Еду домой. Жду. Жду до семи, потом еду к ее дому, выключаю фары и паркуюсь за углом. Его там нет, повторяю себе, его там нет.
Его машина стоит перед домом.
Я поднимаюсь по лестнице к ее двери. Она открывает. Волосы растрепаны, блузка выбилась из-под юбки. Я просто чувствую, как от нее пахнет Троем.
Она растеряна, при виде меня просто теряет дар речи.
— Я тебя не ждала.
Она нервничает, но улыбается мне. Я вижу в глубине ее спальни его силуэт. Его холодный взгляд, мерцающие холодные глаза жестокого животного.
Я не ложусь всю ночь, но дело сделано.
Интересно, Трой в курсе, что мне о нем известно и о чем я только догадываюсь? Пока я писала, вспомнилось кое-что еще. О чем я как-то не задумывалась, хотя это и случалось у меня на глазах.
Неужели он думал, что это сойдет ему с рук? Неужели считает, что со мной можно так поступать?
Я беру фотоальбом, выдираю из него фотографии. Режу в клочья белье, разбиваю серьги молотком. Медвежонка оставляю напоследок. Чтобы перерезать ему горло.
Мне постоянно снится Трой. Сон всегда начинается хорошо, мы в парке развлечений или на ярмарке, он весел и беззаботен, распускает хвост передо мной. А потом его присутствие начинает казаться мне странным. Я говорю ему:
— Мне кажется, тебе здесь не место.
Он смотрит на меня в упор, поворачивается и скрывается в толпе.
Прошлой ночью мне приснилось, что мы с ним в Кармеле, сидим на скамейке и смотрим на закат. На Трое синяя шелковая рубашка, мой подарок, его рука лежит на моем плече. Я просыпаюсь от звука собственного плача, мое лицо, залитое слезами, прилипло к подушке.
Весь день не могу отделаться от воспоминаний о тех днях в Кармеле, с ним. Счастливое, блаженное время.
Это началось в субботу вечером, на второй неделе нашего романа. Мы провели вместе все выходные, ходили в кино, в рестораны или оставались дома, в постели. Никогда в жизни мне не было так хорошо. Мне больше нечего желать.
— Как я хочу, чтобы эти выходные не кончались никогда, — вздохнула я.
Трой потянул меня обратно в постель.
— Они и не кончаются. Позвони завтра на работу и скажись больной. Мол, даже неотложку вызывала. А я заберу тебя из города на несколько дней. Куда захочешь.
В понедельник утром, после ухода Троя, я завалилась обратно в кровать. Ощущение прошедших дней становилось расплывчатым, нереальным. В голове уже выстраивались планы на предстоящую рабочую неделю, селекторные совещания, деловые встречи за ланчем. Как будто я натягивала на себя пропотевшее затасканное платье после того, как набегалась голышом по пляжу.
Я думала о том, что сказал Трой. Что он заберет меня из города на несколько дней. Как я мечтала об этом!
А потом, пока я водила щеткой по волосам, внезапно подумала: да почему бы и нет? Это же мое собственное агентство, и я пашу там, как лошадь, уже несколько месяцев. Так неужели я не заслужила несколько дней отпуска?
Я схватила блокнот и быстро просмотрела записи на эту неделю. Она была забита до отказа. Встречи, совещания, деловые обеды — но ничего срочного, ничего такого, что нельзя отложить.
Я знала, что Лори со всем этим справится. Справлялась же до моего прихода в агентство. Да и совесть моя чиста — я давала ей столько свободных дней в последнее время, ни разу не отказала. А если я ей понадоблюсь, у нее есть номер моего мобильного, как и у всех клиентов. И я сама стану звонить по нескольку раз в день, чтобы быть в курсе всех дел.
Невероятно, я так и сделала. Позвонила в офис и оставила сообщение на автоответчике.
— Привет, Лори, это я. Тут кое-что случилось, и я не смогу быть на работе несколько дней. До пятницы отменяю все свои дела. Пожалуйста, возьми на себя всю текущую мелочовку. Я буду звонить.
Конечно, можно было бы сказать ей правду, что уезжаю с Троем, но мне почему-то не хотелось. Я до сих пор не могла избавиться от жуткого впечатления, которое произвело на меня ее появление в пятницу, когда Трой находился у меня.
Я сделала еще несколько звонков, оставила сообщения об отмене всех встреч и наконец набрала номер Троя.
— Я свободна! И ловлю тебя на слове — я принимаю твое предложение, — сказала я.
Ответом мне было долгое молчание. Я поняла, что Трой больше ни разу не вспомнил об этом.
Как унизительно.
— Ладно, забудем об этом, — поспешно проговорила я. — Это просто безумие.
Но тут он заговорил:
— Нет, это грандиозная идея. Я просто ушам своим не поверил, что мы действительно так и сделаем. — Он уже смеялся, ликовал. — Дай мне только уладить кое-какие дела, я заеду за тобой через час.
Я бросилась собирать вещи. Словно озорная, непослушная школьница смывается куда-нибудь в поход. Я не знала, куда мы направимся, и поэтому швыряла в чемодан чуть ли не весь свой гардероб.
В девять Трой постучал в дверь.
— Ну, красавица моя, куда мне вас везти?
Это было потрясающее мгновение. В моей жизни никогда не происходило ничего подобного. Мы могли делать все, что вздумается.
— Может, в Кармель? — наконец надумала я. — Я всю жизнь мечтала туда поехать.
— В Кармель так в Кармель, — улыбнулся он.
Я позвонила родителям и сказала, что уезжаю на несколько дней в Кармель. Они пожелали мне счастливой поездки.
— Я возил в Кармель маму в наш медовый месяц, — добавил папа.
Так вот откуда взялись те рождественские голубки. Еще один восхитительный сюрприз того дня.
Мы с Троем погрузили вещи в машину и тронулись в путь. В Баррингтоне мы остановились на заправке, и вдруг я заметила Гари, идущего по улице. Я чуть не окликнула его, но сдержалась. Мы с ним не общались несколько месяцев, с того самого момента, как сцепились в офисе. И сейчас при виде его меня охватили угрызения совести. Он ведь оказался совершенно прав в том, что касалось Джона Брэдшоу, а я даже не извинилась перед ним. Надо будет позвонить ему, как только мы вернемся из Кармеля.
Трой заметил, как пристально я смотрю в окно.
— Это еще кто такой? У меня есть повод для ревности?
— Нет, — ответила я.
Он просунул голову в окно и поцеловал меня долгим поцелуем.
Мы двинулись на север, к побережью. Я открыла окно и махала теплому ветру, голубому небу, чудесной погоде. Я была счастлива, как никогда.
В Санта-Барбаре мы остановились передохнуть и решили пройтись по Стейт-стрит. Трой все подкалывал меня за желание зайти в каждый встречный магазин.
— Ну еще только сюда, — жалобно молила я, заметив маленькую антикварную лавочку. — Я так люблю старинные вещи.
— Если честно, я тоже.
Мы зашли в магазин, и я смотрела, как Трой расхаживает повсюду. Он то и дело останавливался у какой-нибудь интересной вещицы, касался ее. То его привлекала старинная кобальтовая тарелка, то древняя лошадка-качалка. Я просто млела, видя, какую нежность источают его пальцы.
В глубине книжного шкафа я обнаружила крохотную смятую перчатку и протянула ее Трою:
— Как это грустно, оказаться такой заброшенной, в полном одиночестве.
Трой забрал у меня перчатку.
— Скажи ей что-нибудь приятное.
— Ты замечательная маленькая перчатка, и у тебя очень красивая вышивка, — произнесла я.
— Чудесно, — улыбнулся он. — Ты ее просто осчастливила. Теперь она проведет остаток жизни, вспоминая твои слова.
Я чуть не расплакалась.
В то утро я несколько раз звонила в офис, но Лори не отвечала.
— Подожди до завтра, — сказал Трой. — Мы же в отпуске.
Около полудня мы проезжали через Сан-Луи-Обиспо, и я увидела указатель к отелю «Мадонна Инн».
Я схватила Троя за руку.
— А мы не можем остановиться тут на ланч? Пожалуйста, я всю жизнь мечтала туда попасть.
Трой застонал, но послушно завернул на стоянку.
«Мадонна Инн» полностью оправдал мои ожидания. Набитый под завязку расцвеченными фонтанами, искусственными цветами, купидонами и механическими куклами, он своей пышностью превосходил любые фантазии. И все кругом розовое, начиная с сахара на столах и заканчивая вращающейся вывеской у входа.
— Ну а теперь я желаю лицезреть знаменитый водопад, — заявила я, как только мы покончили с ланчем.
Трой снова тяжко вздохнул, но покорно повел меня в мужской туалет. Сам он караулил у дверей, пока я любовалась водяным потоком, обрамленным цветами, хлещущим прямо напротив писсуаров. Я была в полном восторге.
Потом мы совершили небольшую экскурсию по отелю и увидели знаменитые «тематические» апартаменты. Больше всего мне понравился номер в стиле Пещерного человека, где стены сложены из булыжников, а кровать застелена леопардовой шкурой. Трой стал колотить себя в грудь на манер Тарзана и предложил мне остаться здесь на ночь. Я ответила, что роль Вильмы Флинстоун не привлекает меня.
— Хотя представить тебя пещерным человеком очень заманчиво.
Тут мы пустились в традиционные споры о том, кто кому больше нравится — Флинстоуны или Джетсоны[10]. Трой признался, что в девять лет являлся большим поклонником Джуди Джетсон. Я подумала, каким он был в девять лет — застенчивый темноволосый мальчуган в ковбойке и бейсбольной кепке.
Мне стало немного грустно. Я обняла его одной рукой.
— Как жаль, что я не знала тебя тогда.
Он поцеловал меня в макушку.
— Сейчас все гораздо лучше.
К двум часам мы добрались до Кембрии. Это потрясающее место, словно городок из прошлого столетия, с одноэтажными строениями, деревянными фронтонами, высокими крылечками. И Трой удивительным образом угадывал правильное направление, как будто его вело шестое чувство. Я даже спросила, бывал ли он тут раньше. Он сказал, что никогда.
— Наверное, ты жил здесь в прошлой жизни, — подразнивала я.
— Так оно и есть, скорее всего.
Мы наткнулись на чудный цветочный магазинчик, где торговали мылом и ароматическими смесями собственного производства, и Трой купил мне жасминовое саше.
Потом мы прошли в сад позади магазина, и он целовал меня там под деревьями.
А впереди нас ждал Замок Хёрста. Проведя все детство под аккомпанемент «Гражданина Кейна», я мечтала увидеть прообраз Ксанаду[11]. Но Трою, никогда не видевшему этот фильм, дворец понравился даже больше, чем мне. Меня он ошеломил громоздкой мебелью и вычурными фресками — вторая «Мадонна Инн», только без шуток.
— Тебе хотелось бы здесь жить? — спросила я.
— Это предел моих мечтаний, — ответил он.
Честно говоря, я не поняла, шутил он или нет.
На закате мы вернулись в Кембрию и зарегистрировались в отеле «Кембрийские сосны». Мне представилось, что так, наверное, выглядела какая-нибудь летняя резиденция, где мог бы останавливаться Теодор Рузвельт.
Утром мы встали рано и отправились завтракать в город. Я снова пыталась дозвониться до офиса, но там никто не брал трубку. Я оставила сообщение, что перезвоню позже. У меня возникло странное чувство, что Лори просто не подходила к телефону.
— Я боюсь, она расстроилась из-за моего отъезда.
— Ну и что с того? — пожал плечами Трой.
Его тон показался мне странным. Я и раньше это замечала, каждый раз, когда произносила ее имя. Он говорил мне, что едва знаком с ней, но мне вдруг показалось, что там нечто большее.
— А что ты думаешь о Лори? — спросила я. — Ты ведь никогда мне ничего о ней не говорил.
— Кажется, она ничего, — он снова пожал плечами. — Я, правда, не слишком хорошо ее знаю.
— А ты никогда не встречал ее кошмарного дружка?
— Да нет. Я даже не знал о его существовании.
Я решила оставить расспросы. Если там даже и было что-то, теперь это не имело никакого значения.
Виды, открывающиеся по дороге в Кармель, просто опьяняли. Бледное небо, крохотные изогнутые кипарисы и одна-единственная дорога, узкой лентой уходящая в горы.
Наверху я попросила Троя остановиться. Подойдя к краю скалистого обрыва, я увидела, что внизу вода словно покрыта нефтяными разводами — темно-синий, бирюзовый, нежно-голубой, все оттенки зеленого. Хотелось броситься туда, упиться всем этим, кричать на ветру до изнеможения, взлететь к рваным облакам, нестись вихрем над этим прекрасным миром.
Трой сфотографировал меня на краю скалы, и я с грустью подумала, что, когда фотография будет готова, все это уже станет воспоминанием.
Наконец мы подъехали к окраинам Кармеля.
— В детстве я думала, что это Карамель и весь город сделан из сладостей. Боюсь, я буду ужасно разочарована.
— Не будешь, — улыбнулся Трой.
Мы въехали в маленький городок, и я увидела крохотные домики, построенные вручную, свинцовые оконные переплеты, улицы, мощенные булыжником, и горшки с геранью, свисающие с каждого фонаря. Это действительно оказался карамельный город.
Мы решили остановиться в мотеле «Гензель и Гретель». Его коттеджи напоминали прелестные сказочные избушки. До самого вечера мы не вылезали из постели. А когда стало смеркаться, Трой сказал:
— Пора вставать, красавица. Я покажу тебе кое-что.
Мы оделись и молча поехали по узкой наезженной дороге. Мне казалось, что мы на краю света. Трой поставил машину и повел меня по крутой тропинке. Холодало, и он накинул мне на плечи свою куртку.
Тропинка вывела нас к океану. На пляже было полно народу, люди стояли небольшими группами или сидели на одеялах и молча смотрели на расстилавшийся перед ними водный простор.
— Здесь это традиция, — сказал Трой. — Все спускаются сюда, чтобы посмотреть на закат.
Он взял меня за руку, и мы, не говоря ни слова, пошли вниз к остальным.
Наутро мы встали рано и отправились на пляж. От вчерашней величественности там не осталось и следа. Все вокруг было весело, ярко и радостно. Мы с Троем побегали по песку наперегонки, и он великодушно позволил мне выиграть.
Потом мы бродили по городу и разглядывали витрины магазинчиков и бутиков. Трой купил мне жасминовый одеколон и кружку с надписью «Кармель». А я нашла для него синюю шелковую рубашку и несколько дисков моего любимого Рэнди Ньюмена.
Все утро я проверяла сообщения. Поступило несколько звонков от клиентов, но ничего от Лори. В офисе по-прежнему откликался один автоответчик.
— Где же она? Почему не отвечает?
— Понятия не имею, — пожимал плечами Трой.
— Может, мне надо сейчас же возвращаться? Как ты думаешь?
— Разве ты этого хочешь? — он смотрел на меня в упор.
Я заглушила в себе чувство вины.
— Это последнее, чего я хочу.
И я решила больше не терзаться. Мы пошли гулять по городу, держась за руки, то болтая, то в блаженном молчании.
— Я все думаю о нашем первом свидании, — сказала я. — О том ланче в «Каджуне», о том, как нам нечего было сказать друг другу. Удивительно, как этот день ушел для нас в прошлое.
Трой остановился и внимательно посмотрел на меня.
— Для меня он никуда не ушел, — тихо сказал он.
После ланча мы решили проехать по Майл-драйв 17. Это оказалась удивительно красивая дорога, такая красивая, что просто невозможно об этом говорить. Мы ехали молча, а мимо нас проплывали небо, и земля, и море, синее, коричневое и зеленое.
День мы провели в Монтерее, гуляя по пристани. Теперь он стал туристическим центром, на каждом шагу магазины и рестораны под открытым небом, но надо всем этим витал стойкий унылый дух, оставшийся с тех дней, когда здесь стоял консервный завод.
Это напомнило мне Дрим-хоумс.
Я рассказала Трою о родительском доме, о том, как я его ненавижу.
— Но в один прекрасный день я вытащу их оттуда в Лагуну, куплю им квартиру.
Он улыбнулся:
— Знаешь, если ты устроишь мне сериал, то я сам ее для них куплю.
Я сжала его руку. Некоторое время мы шли в молчании.
— Это твоя самая большая мечта? Сериал?
— А кто об этом не мечтает? — пожал он плечами. И добавил: — По крайней мере, это решило бы для меня кучу проблем.
Что он имеет в виду, интересно.
— А что за проблемы? — спросила я.
— Да ничего такого, — небрежно ответил он. — Просто я с тобой становлюсь лучше. И после нашей встречи мне захотелось изменить кое-что в моей жизни.
Я вздохнула.
— Что такое?
— Ты всегда такой скрытный. Иногда мне кажется, что я о тебе вообще ничего не знаю.
— А что бы ты хотела знать? — он слегка улыбнулся.
— Все. С самого начала.
Он засмеялся:
— Ну, родился я в Чикаго. Жил в южной части города, в квартире у железной дороги. Ходил в школу. В общем, ничего интересного.
Я сжала его руку:
— А дальше? Ты любил школу?
— Ненавидел. — Он помолчал. — Там было полно хулиганов. Они избивали малышей. Я каждое утро умолял маму оставить меня дома. Потом отец научил меня драться, и жизнь стала легче.
Я вспомнила ту единственную историю, которую Трой рассказал мне об отце. Когда тот сбросил его в лестничный пролет.
— Что за человек был твой отец?
— Я мало что о нем помню. В основном как он пил.
В голосе его появилась какая-то монотонность.
— Он умер, когда мне было десять. Я однажды пришел домой, и мама сказала, что нам надо кое-куда пойти. Я решил, что у меня неприятности в школе, но мы отправились на фабрику, где работал отец. Он лежал там на столе, мертвый. Он упал с высокой балки и сломал себе шею.
Он вытянул руку и снял с пальца кольцо с розовым топазом, которое носил всегда, и протянул мне. Кольцо было теплым.
— Это его кольцо, — сказал он. — Единственное, что мне от него досталось.
Я коснулась кольца, пытаясь представить себе человека, который носил его. Но ничего не почувствовала, только тепло от руки Троя.
Я обняла его и долго не отпускала.
Мы приехали обратно в Кармель. Снова любовались закатом на пляже, ужинали, и потом нас опять ждала постель. В этот раз нам было хорошо, как никогда, словно между нами возникла какая-то новая связь.
— Спасибо, что рассказал мне все это сегодня, — сказала я.
Он поцеловал меня в макушку:
— Все нормально. Это было не так уж больно. Когда-нибудь я соберусь с силами и расскажу тебе про Фанни.
— Фанни?
Это имя словно прошелестело в наступившей тишине.
— А почему не сейчас? Расскажи мне о ней сейчас.
Трой сел в кровати. Я едва различала в темноте его силуэт.
— Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Фанни была моей младшей сестрой. Она родилась, когда мне было четыре. Она была из тех детей, которых все обожают. Я души в ней не чаял. Всегда приглядывал за ней, когда мать была слишком занята. Водил ее по всяким местам после школы, помогал ей собираться.
Голос его звучал глухо.
— Когда она подросла, за ней стали увиваться все парни в округе. Она всегда выбирала самых гнусных. Я пытался остановить ее, но она не слушала. А потом она залетела. Маме побоялась сказать. И мне тоже. Отправилась куда-то в центр с подружкой и сделала аборт. Только неудачно. И умерла. Ей было всего шестнадцать.
Он заплакал. Никогда в жизни не видела, чтобы кто-то так плакал.
— И я был рядом с ней, — рыдал он, — когда она истекала кровью. И ни черта не мог сделать.
Он все говорил и говорил, что, если бы он знал, он смог бы что-то сделать. Остановить ее. Поговорить с ее парнем. Достать денег на хорошего врача. Я слушала его и не знала, что сказать. Только держала его в объятиях.
Наконец он затих.
— Прости. Давай забудем все это.
— Я не забуду ничего. Я только еще больше люблю тебя.
Я спросила, нет ли у него ее фотографии. Он включил свет и взял со стола бумажник. Глядя на маленький снимок, я почувствовала ком в горле. Фанни, с длинными черными волосами, выглядела просто очаровательно в желтом свитере. Яркая, живая девушка, при виде таких невольно начинаешь улыбаться.
Мы снова легли в кровать, обнялись и больше не говорили. Но перед тем как заснуть, я попросила:
— Расскажи мне про лучший день в твоей жизни.
Он сжал мою руку в темноте и прошептал:
— Сегодня.
На следующее утро наше путешествие подошло к концу. Мы уложили вещи, заплатили за отель и отправились в Лос-Анджелес сразу после завтрака. Пока мы ехали по мощеным улицам, я отсняла целую фотопленку, высунувшись из окна машины.
Трой предложил мне подремать, пока мы будем ехать, но я всегда боялась спать в машине, особенно на такой извилистой дороге. Троя это рассмешило.
— Я все-таки водитель-каскадер, — напомнил он.
И я улеглась на заднем сиденье и закрыла глаза. Следующее, что я услышала, был его голос:
— Просыпайся, красавица.
Мы въезжали в Санта-Барбару.
Когда он довез меня до дома, я предложила ему приехать попозже ко мне и остаться на ночь. Но он сказал, что у него есть кое-какие дела, которые больше не могут ждать.
Мы целовались, целовались, и на этом наша поездка кончилась.
Я разобрала вещи, приняла душ и отправилась прямиком в агентство. Там я обнаружила записку от Лори. Она сообщала, что поехала улаживать мелкие дела и до завтра мы не встретимся. Было заметно, что на работе Лори находилась каждый день. Все в полном порядке. Почта разобрана, факсы сложены в стопку.
Я решила ненадолго задержаться, сделать несколько звонков и войти в курс текущих дел. Через час, когда я уже собиралась уходить, за дверью послышались шаги. В дверь постучали, и я открыла.
На пороге стоял Джон Брэдшоу. Он выглядел крайне смущенным и не мог даже поднять на меня глаза.
— Я хотел бы с вами поговорить, если это удобно.
Он протянул мне лист бумаги.
— Я получил это письмо. Не знаю, от кого.
Я быстро пробежала его глазами. Оно касалось Троя и содержало множество оскорбительных и противоречивых сведений о нем — что он был наемным убийцей мафии, что торговал наркотиками, что за шпионаж его разыскивает ФБР.
— Я не знал, что мне делать с этим письмом, — продолжал Джон. — Решил, что лучше всего прийти к вам. Я не хочу причинять вам боль, но мне кажется, вы должны это знать. На случай, если хоть что-нибудь из этого окажется правдой.
Я отдала ему письмо, не сказав ни слова. Он опустил глаза и ушел.
Я, дрожа, вернулась в офис. Непонятно, кто мог написать такое письмо, кто мог так ненавидеть Троя. Или меня.
Я отправилась домой. Когда позвонил Трой, я не взяла трубку, и включился автоответчик.
— Я все-таки решил приехать. Я слишком скучаю без тебя.
От звука его голоса я совершенно сникла, но видеть его сейчас было выше моих сил. Я не смогла бы скрыть от него свою тревогу и в конце концов рассказала бы про письмо.
Но решимости моей хватило ненадолго. Трой еще не закончил наговаривать на автоответчик, как я схватила трубку и велела ему приезжать.
Мы встретились так, словно не виделись три месяца, а не три часа. Едва взглянув на него, я готова была смеяться над письмом, выкинуть его из головы.
Когда мы ложились в постель, Трой сказал мне:
— У меня для тебя подарок.
Он достал из кармана куртки маленькую коробочку. В ней лежало кольцо его отца.
Неудержимо надвигается ощущение конца. От Троя ни слова за все выходные.
В субботу вечером я проехала мимо его дома. Машины не было. Я поехала к ней. Его машина стояла перед домом. Я спряталась за кустами и стала следить. Они вышли вместе, держась за руки, тесно прижавшись друг к другу. Ее звенящий голос как ножом резал меня до крови.
Они сели в машину и уехали. Я отправилась домой. Надо держать себя в руках, больше я пока ничего не могу сделать. Надо держать себя в руках, надо это пережить. Все пройдет, она не сможет отнять у меня Троя.
В воскресенье утром звонка нет. Вечером звонка нет.
В понедельник мое терпение лопнуло. Я не могла больше выносить неизвестность. Поехала в офис, но ее там не оказалось. На автоответчике мигала красная лампочка.
— Привет, Лори, это я. Тут кое-что случилось, и я не смогу быть на работе несколько дней…
Отдираю проклятый аппарат от стены; ах, лживая сучка, ты что, за идиотку меня держишь?
— Здравствуйте, миссис Браун, это Лори Макс. Тут у нас проблемы с одним клиентом, и мне нужно срочно поговорить с Пандорой. Она случайно не у вас?
Я сижу и не могу пошевелиться. Кармель. Он повез ее в Кармель! Как он мог? Это была наша поездка, мы провели там вместе наше лучшее время. Тот День поминовения, мотель «Гензель и Гретель», закаты на пляже. Никогда мы не были так счастливы.
Не мог он повезти ее туда, ее мамаша просто из ума выжила и все перепутала.
Еду к ней домой. Ее машины нет.
У меня все просто горит. Не могу двигаться. Не могу встать. Я уничтожу его. Я не отдам его ей. Она поплатится за все.
Голова раскалывается, словно там взорвалась шахта. Я поеду в Кармель. Выслежу их.
Я ничего не соображаю. Я смертельно устала. Ничего не соображаю.
Еду в офис, там спокойнее. Пытаюсь прийти в себя, прежде чем что-то предпринять. Надо заняться делами. Нельзя дать ей повод меня уволить.
Забираю вещи из своей комнаты и перебираюсь к ней в кабинет. Сажусь за ее стол, вытягиваю ноги. Вот, значит, каково это. Вот как это у меня должно быть. Большая комната, большой стол, большое окно. У меня всегда должно быть так.
Я работаю, работаю лучше, чем она. Звонят клиенты, спрашивают Пандору.
— Нет, ее не будет несколько дней. Но я рада решить все ваши вопросы.
Все получается как нельзя лучше. Все видят, что я просто чудо.
Она все время звонит. Я держу автоответчик включенным.
— Лори, это я. Ты на месте? Возьми трубку.
Я не беру трубку. Это глупо, меня ведь могут уволить. Но я больше не могу.
На лестнице я сталкиваюсь с Джоном Брэдшоу. Он выглядит просто развалиной. Отлично. Мое письмо сработало как надо.
— А, мисс Макс, мисс Браун там?
— Ее нет. Она уехала в Кармель с другом.
Он совсем сникает. Ему понятно, что это за ДРУГ.
— Вы не знаете, когда она вернется?
— Обещала в четверг днем.
— А вы без нее справляетесь?
— О да, все идет прекрасно.
— Если возникнут какие-нибудь сложности, обращайтесь прямо ко мне.
Я дома. Безмолвие. Полное безмолвие, в котором я просто тону. Невыносимо.
Внизу шкафа у Троя есть тайник. Он не подозревает, что я о нем знаю. Таблетки. Белые, зеленые, желтые. Глотаю всего понемножку, по справедливости. Теперь потолок не давит, не душит безмолвие.
Выбраться отсюда. Сесть в машину. Воздух не лезет в легкие.
Еду в бар «У Ширли». Встаю у стойки. Играет музыка, и мне хочется раствориться в ее вихре без остатка. Я никогда здесь раньше не бывала одна, Трой этого не допускал. Ревновал к местным девицам.
А теперь они мне улыбаются, вьются вокруг.
— Можно тебя угостить?
Конечно. Беру стакан, делаю вид, что пью.
Ко мне подходит девушка. Темно-рыжие волосы, сногсшибательное дорогое платье. Говорит вполголоса, похоже, из наркобаронесс; и руки у нее совсем не мужские. Ее прикосновения точны, она в этом мастер.
— Я не видела тебя здесь раньше. Ты откуда?
— Да я живу тут поблизости. Никогда раньше не ходила сюда одна.
— А сегодня почему?
— Забыть кое-что.
— Или кое-кого?
Ее руки непрестанно двигаются, словно живут своей жизнью.
— Я умею помогать людям забывать.
Я иду за ней в туалет. У нее в лифчике крохотная подушечка с таблетками, которая пахнет ее духами. Я глотаю таблетки.
— Я живу неподалеку.
У нее маленькая красная «мазда». У одного парня в школе была такая же «мазда». Мы часто трахались на заднем сиденье. Радости было мало. Там было неудобно. Эта девица слишком высокая. Руль станет мешать.
Но она просто ведет машину, не переставая касаться меня. И то, и другое делает умело.
— Я не могу дождаться, Лори, просто не могу.
Ее дыхание учащается. Она гонит машину так, что выскакивает на встречную полосу.
— Не бойся, я знаю, что делаю. Я вообще могу быть каскадером.
Мы приезжаем к ней домой. Здание пахнет, как старые бабульки. Я замерзла и не понимаю, какого черта здесь делаю.
Мы поднимаемся по лестнице. Она вводит меня в свою квартиру. Это просто страница журнала «Красота вашего дома». Не выбраться из этих свечек и веночков.
— Тебе нравится, Лори? Мне так хочется, чтобы тебе здесь понравилось.
Еще немного таблеток, в этот раз с серебряного подноса.
Я отправляюсь в путешествие в страну-видение. Несусь в машине вверх-вниз по радуге. По обеим сторонам стеклянное ограждение, надо бы аккуратнее вести машину. И я могла бы стать каскадером. Я мчусь все быстрее, съезжаю с рельсов. Врезаюсь в стекло, оно разбивается вдребезги. Как здорово, это совсем не больно. Кровь хлещет волнами, а когда я сгибаю ногу, из раны вылетают кровавые узоры. Я гидрант, приходят люди и танцуют в моей крови.
Она улыбается, гладит меня по голове:
— Понравилось путешествие?
Я плачу. Она так добра. Мать никогда меня так не гладила.
Она гладит и гладит меня, голову, плечи, потом ниже, еще ниже.
В спальне у нее все простыни одного цвета.
Поначалу все это ничего, но потом я прихожу в себя. Мне не нравится, я не хочу. Я хочу Троя. Она продолжает, она стонет. Все это была ложь, она обещала, что заставит меня забыть, но я все еще помню, я помню все.
Но сил нет противиться, надо через это пройти.
Серое, затхлое утро. Она лежит рядом со мной, улыбаясь во сне. У нее большие старушечьи груди. Смятая постель, шорохи, словно шепот. Надо выбираться отсюда.
Я одеваюсь. Стараюсь все делать бесшумно. Вдыхаю этот запах, запах ее духов, этой отвратной квартиры, ее веночков.
Перед тем как уйти, останавливаюсь у постели, смотрю на нее. Что ж, она старалась, надо отдать ей должное.
Она поворачивается, но я не хочу ее будить, не хочу видеть ее глаза. Я даже имени ее не помню. По дороге к выходу прихватываю пепельницу.
В четверг днем еду к ее дому. Оставляю машину за углом, сама прячусь в кустах. В два часа ее еще нет. Я ухожу и возвращаюсь через час.
В четверть пятого они подъезжают. У машины поднят верх. Трой со смехом убирает руки с руля, вся улица в его распоряжении. На заднем сиденье куча пакетов, сани Деда Мороза, да и только. Я вижу там его чемодан, тот самый, который купила ему для нашей поездки в Мексику. Не может быть, чтобы он взял его и уехал с ней. Мне хочется схватить этот чемодан и бить Троя по башке, бить и бить, пока он не свалится замертво.
Он останавливается, заглушает мотор. Они смеются, она шутливо бьет его по плечу, и он ее целует.
Поворачиваюсь и иду прочь.
Я звоню ему, не могу удержаться. Ненавижу себя, но все равно звоню. Слезы текут по трубке, я слушаю бесконечные звонки. Наконец он подходит к телефону. Я знаю, что он знает — это я.
Я не задаю никаких вопросов, не спрашиваю, где он был. Мне просто нужно поговорить с ним. Немедленно. Я сейчас совершенно спокойна, никаких слез. Он говорит, что занят, что сейчас ему неудобно, он позвонит мне вечером, а завтра, возможно, мы встретимся.
Отлично, соглашаюсь я, ты совершенно прав, так будет лучше.
Мне хватает десяти минут, чтобы оказаться у его дверей. Если он увидит меня снова, увидит мое лицо, ее чары развеются, я знаю, у нее не хватит сил удержать его. Я стучу в дверь, стучу без остановки, я готова стучать до утра, пока он не откроет.
Я слышу его шаги. Он медленно открывает, он знает, кто там.
— Зачем ты пришла? Я же сказал тебе, что сейчас мне неудобно.
Я стою перед ним, но это не меняет его нисколько.
Его квартира в полном беспорядке. Он распаковывает вещи. Повсюду разложена одежда. На кровати новая рубашка, синяя шелковая рубашка. Это она ему купила, и я эту рубашку ненавижу.
Что-то изменилось здесь. Раньше это был мой дом, а теперь нет. Я сажусь в кожаное кресло. Это его кресло, не мое. Нам надо поговорить, твержу я ему.
Он театрально разводит руками, будто персонаж в «Крестном отце».
— Что ты от меня хочешь? — Он чуть улыбается. — Лори, все кончено.
— Не для меня.
Трой встает и начинает ходить по комнате. Как же он красив, думаю. Других мыслей у меня нет.
Он запускает руки в волосы.
— Прости меня, Лори, но я столько думал и решил, что нам надо покончить с этим.
А он тренировался. Пока ехал с ней в машине, проговаривал про себя эти слова.
— Какая же ты сволочь, — говорю я.
Он вздыхает.
Я смотрю на него, такого незнакомого. Десять дней назад он рыдал у моих дверей, он жить не мог без меня. Что же случилось, что такого она ему сказала, что сделала с ним?
— Разве ты не понимаешь, что мы не подходим друг другу?
Я возила его в больницу, когда его избили, отдавала свою зарплату, чтобы он смог купить новую одежду, убирала за ним блевотину каждый раз, когда он нажирался, как свинья. А сейчас выясняется, что я больше ему не подхожу.
— А она подходит? Она тебе подходит?
— Да, — отвечает он.
— Ты спятил, — бросаю я. — Я тебя знаю. Она тебе надоест. И двух недель не пройдет, как ты вернешься.
— Прости, Лори. Но я не вернусь.
Я плачу. Что я сделала, спрашиваю, что натворила, чтобы заслужить такое?
Он отворачивается:
— Ты слишком много от меня хочешь.
Комнату начинает заливать красным. Сначала ковер, потом стены, потом стол, посуду, карандаш у телефона. Вот и Трой стал совершенно красным, словно его окунули в кровь.
Убить. Убить его.
— А она? Она не хочет от тебя слишком много?
Он пожимает плечами:
— Наверное, хочет. Но разница в том, что я хочу ей это дать.
У меня вырывается истошный крик, я словно джинн, выпущенный из бутылки, несусь по комнате, срываю картины, переворачиваю столы. Сейчас и я красная, я стала членом клуба, все руки у меня в крови. Все, все собрать в кучу на полу, сжечь весь тот ужас, о котором он мне только что наговорил, сжечь его в куче сломанного барахла, чтобы никто не отыскал.
Трой не шевелится, не пытается меня остановить, он просто стоит и смотрит. Я все таскаю и таскаю вещи, разбиваю все, что осталось, но он молчит, и весь этот погром становится бессмысленным.
Я останавливаюсь. Стою неподвижно и смотрю на него. В его глазах участие. Доброта. Он жалеет меня.
— Прости, Лори. Но я просто не хочу этого больше. Пожалей себя и поверь мне.
Его голос, он просто убивает меня. Я действительно ему верю.
Он ведет меня к двери, открывает ее. Кладет руки мне на плечи. Наклоняется. Целует на прощанье в щеку.
Я еще там, все еще с ним, еще одно мгновение. И вот я уже одна, за дверью.
Когда я была ребенком, то думала, что смерть — это стена. Я представляла себе очень большую стену. И вот она передо мной. Это смерть.
Я не знаю, как это случилось, почему все пошло прахом.
Мне нельзя тут оставаться. Я сдаюсь. Я и представить не могла, что такое может случиться. Все, что было, не считается, это из прошлой жизни. А сейчас мы у стены.
За несколько минут укладываю вещи. Забавно, но мне ничего не хочется забирать. В последний раз закутываю в шарф телевизор, кладу на кровать платье от «Прада», сверху — «Оскара», взятого у Джина. Пусть себе лежат и покрываются плесенью, я не хочу здесь больше ничего.
Сажусь в машину. Куда ехать? В Сиэтл, наверное, остановиться у Сюзанны. А может, и не стоит в такую даль. Да какая разница, куда?
Проезжаю по улице, где живет мать. Надо бы сказать ей, что уезжаю. Притормаживаю, а потом жму на газ. Я не могу, я больше не хочу ее видеть. Никогда. В зеркало заднего вида я вижу, как весь дом рассыпается в прах. И мать в халате, стоящую посреди гостиной.
Вверх по бульвару Сансет, мимо всех знакомых мест, через все жизни, которые я прожила.
Я приезжаю в офис. Вспоминаю, как я впервые увидела объявление в «Вэрайети».
Я рано встала в день собеседования, перемерила свои наряды, все казалось неподходящим. Взяла деньги из кошелька у матери и поехала в «Мэйси». Купила там блузку и короткую юбку. Дрожа, накрасилась, я так хотела эту работу.
Я подъехала к зданию, увидела объявление на стоянке «Только для арендаторов». Пообещала себе, что в один прекрасный день стану арендатором. Репетирую улыбки, все, что нужно сказать, чтобы получить работу. Список имен на двери. «Агентство Джина Брауна». Набираю в грудь побольше воздуха и звоню.
Это должно было стать началом всего.
Мисс Ящик еще не приехала. Ставлю машину на ее место. Иду в офис, прибираю на своем столе, проверяю входящую информацию на компьютере, факсы от «Свитс Продакшн».
Собираю все со стола, его содержимое всегда влезало в один пакет. Иду в ее кабинет, открываю все ящики стола. Нахожу там ее фотографии и беру одну.
Пишу записку: «С меня хватит, я ухожу».
Стоя у двери, последний раз оглядываю помещение.
В холле раздается чей-то голос:
— Прошу прощения, могу я поговорить с вами одну минуту?
Это Джон Брэдшоу.
— Я полагаю, вы встречаетесь с мисс Браун.
Другой голос отвечает. Это Трой.
— Да, у вас совершенно точные сведения.
Он весел.
Я стараюсь не дышать.
— Я… не знаю, как это выразить, до меня дошли некоторые слухи, касающиеся вас… Что я могу сделать, чтобы… снизить ваш интерес к ней? Я знаю, что вы хотите получить работу в рекламе. Что, если я устрою вам кое-что?
У меня перехватило дыхание. Я жду ответа Троя. Будто подвешена на веревке над бездонной ямой.
Трой смеется:
— Я вам очень благодарен, мистер Брэдшоу. Ценю вашу заботу, но боюсь, вы немного опоздали.
— Что вы хотите сказать? — резко спрашивает Брэдшоу.
— Дело в том, — говорит Трой, — что в эти выходные мы с Пандорой ездили в Лас-Вегас. И, — он ухмыльнулся от удовольствия, — нас немного занесло.
Я вся заледенела. Я просто кусок льда, я жду.
— Мы поженились.
Я смотрю на стену. Она так высока, она уже выше меня, я ничего за ней не вижу, ни неба, ни облаков, один холодный серый камень.
Я очень давно не видел Пандору, с тех самых пор, как в прошлом феврале пулей вылетел из ее офиса. Я даже запрещал себе думать о ней, хотя порой ловил себя на мысли, что мне хочется узнать, как она живет. Когда я заходил в супермаркет, то поглядывал украдкой на очередной номер «Инквайр», нет ли там очередной фотографии Пандоры с Джоном Брэдшоу. Ничего такого там не было, да и слухов никаких до меня не доходило.
Как-то ночью, в начале июня, мне приснился сон, эротический сон, где мы с Пандорой были вместе в дюнах. И все следующее утро этот сон не выходил у меня из головы, не давая думать ни о чем пристойном. Меня это злило. И я совсем не удивился, когда в тот же день позвонила мама и сказала, что у нее есть новости о Пандоре.
— Не знаю, слышал ли ты, я тут сегодня утром встретилась на распродаже с Мэг Браун, и она сказала, что Пандора вышла замуж.
На несколько секунд я потерял дар речи.
— За кого она вышла? — произнес наконец я. — Не знаешь, это тот пожилой агент?
— Вовсе нет, — ответила мама. — Известно, что он каскадер и очень красив. Она привозила его домой на прошлые выходные. Мэг сказала, что он хорош до невозможности.
Это было как удар обухом по голове. Повесив трубку, я какое-то время сидел в прострации. Я всегда знал, что это неизбежно, что когда-нибудь Пандора Браун выйдет замуж. Я так долго ждал, когда наконец это случится, что, дождавшись, не смог поверить.
По крайней мере, одно утешает — это не Брэдшоу. Я всегда подозревал, что, когда дойдет до дела, Пандора одумается. Я ничего не знал об этом каскадере, но надеялся, что она вышла за него исключительно по любви.
Я все думал, позвонит она или нет, чтобы сообщить эту новость, но время шло, а вестей от нее не было.
А потом, где-то неделю спустя, раздался звонок:
— Привет, Гари.
Мне казалось, что в ее голосе звучал целый букет эмоций.
— Слышал, что тебя нужно поздравить.
— Да. Я не собиралась ничего скрывать, но все случилось так быстро. Мы поехали на выходные в Лас-Вегас и там как-то проходили мимо конторы мирового судьи, и вот, как ты знаешь, теперь мы женаты.
Все это звучало так, будто для нее это привычное дело.
— Я сама до сих пор не могу в это поверить, — произнесла она с нервным смешком. — Это какое-то безумие. Но я надеюсь, что привыкну. И мне очень хочется познакомить тебя с Троем, — не умолкала она. — Он просто помешан на машинах. Это его работа, он гонщик-каскадер. Не знаю, как насчет мотоциклов, но они ему, наверное, тоже нравятся. Я думаю, вам будет очень весело поездить вместе.
Повисла пауза. Я ждал, что она еще что-нибудь скажет, что-нибудь о наших отношениях. Мы впервые говорили со времени нашей ссоры, и я ожидал от нее извинений, хоть в какой-нибудь форме. Но не дождался.
— Ну, всего тебе хорошего, — холодно сказал я.
— И тебе, — ответила она. — Кстати, как там Сара?
Я сказал, что у нее все прекрасно и что мне пора уходить.
— Ну, увидимся.
Я повесил трубку. Так вот каков конец наших отношений — ни смысла, ни чувства. Я сидел за столом, не в силах двинуться, выдохшийся и опустошенный.
А позже она позвонила снова:
— Гари, это опять я.
— Да? — сдержанно ответил я. — Чем могу быть полезен?
Она заговорила не сразу.
— Знаешь, у нас в агентстве что-то не так. Лори ушла, и я не могу понять, в чем дело. Я не видела ее с того дня, как мы с Троем вернулись из Лас-Вегаса. Она только оставила записку, что уходит, и пропала.
— Это, наверное, большая неприятность для тебя. — По правде говоря, меня мало волновало, что случилось с Лори Макс.
— Я представить себе не могу, где она, — проговорила Пандора упавшим голосом. — Я ездила к ней домой, но домохозяйка сказала, что она съехала. Я звонила ее подруге Сюзанне, у которой раньше жила, но она тоже ничего не знает.
— Я уверен, что все у нее в порядке.
— Надеюсь, — вздохнула она. — Я очень надеюсь, что она скоро даст о себе знать. Но, так или иначе, в офисе без нее полный бедлам. Работа накапливается, а сегодня днем полетели все наши компьютеры.
— Какая жалость.
— И никто не может понять, в чем дело. Мне надо ввести некоторые документы, но сканер не работает, как я ни билась.
— Думаю, тебе надо обратиться на фирму. Там есть множество людей, которые будут рады решить все эти проблемы.
Она вздохнула:
— Я знаю. Но мне было бы гораздо легче, если бы ты зашел и сам посмотрел.
— Я? Вот уж не уверен. Ты ведь теперь замужем, — с ехидством напомнил я ей. — Разве не муж должен тебе помогать выпутываться из неприятностей?
Она смутилась:
— Понимаешь, Трой не очень практичен.
Я оставил это без комментариев, хотя был просто в бешенстве. Сколько раз в моей жизни мне приходилось выручать Пандору из беды, думал я. И что за глупость рассчитывать, что даже после ее замужества, после того, как мы не общались несколько месяцев, я продолжу выступать в роли спасителя.
— Прости, — сказал я, — но я занят.
И повесил трубку.
Весь день я все-таки думал об этом звонке и о том, что за этим крылось. Пандора могла бы прекрасно обойтись без меня, чтобы починить компьютеры, она могла пригласить любого мастера. Я знал, что дело не в этом. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, так она хотела восстановить со мной отношения, что это была своего рода оливковая ветвь. И ничего удивительного, если теперь, когда она благополучно вышла замуж, ей захотелось уладить недоразумения со своим старым другом.
И конечно, оказался прав. Часа в три телефон зазвонил снова.
— Послушай, Гари, — быстро заговорила она, — я знаю, что мы расстались не лучшим образом. И я признаю, что ты был тогда во многом прав. Но прошло уже пять месяцев, и я хочу, чтобы мой лучший в мире друг ко мне вернулся.
Я вздохнул:
— Ну, ладно, ладно. Я зайду сегодня днем и посмотрю, что там с твоим чертовым компьютером.
Около пяти я заехал в агентство. Я плохо представлял, что меня там ждет. Боялся, что возникнет какая-то неловкость, но она выбежала навстречу и бросилась мне на шею.
— Спасибо, что пришел.
Я тоже обнял ее. Должен признаться, снова увидеть ее было здорово.
Все, что она сказала про обстановку в офисе, оказалось правдой. Там царил хаос. Звонили телефоны, факсы громоздились на столе, у двери лежали кипы неотправленных фотографий. Вместо Лори там теперь работала девушка, выпускница университета Лойолы, но она пребывала в растерянности.
Я ничего не понимал. Там никогда не случалось такого беспорядка, даже когда Лори брала выходной. Но тогда, не без сарказма заметил я себе, работа в офисе была для Пандоры главным приоритетом. Теперь, когда она вышла замуж, все, очевидно, изменилось.
Я понял, что невзлюбил ее мужа, даже ни разу его не видев.
Пандора привела меня в свой кабинет и усадила за компьютер.
— Теперь эта чертова штука вообще вырубилась, я ее даже выключить не могу.
Я отстранил ее и велел не мешать.
Проблема оказалась пустяковой. Я справился быстро, потребовалось лишь заменить один кабель. Я направился в приемную, чтобы порадовать Пандору, но у двери замер на месте.
Там стоял мужчина. Я видел его только в профиль, но у меня возникла уверенность, что мы встречались раньше. Когда он обернулся, я узнал его. Тот парень — красивый, как кинозвезда, которого я видел в феврале на бульваре Санта-Моника. Тот самый, который шел вместе с Лори мимо этого здания.
Но что он делает в офисе Пандоры?
Она стояла у стола. Когда я вошел, она шагнула к парню, обвила руками его талию и сказала:
— Гари, познакомься с моим мужем Троем.
Я оторопел. Настолько, что какое-то время просто стоял и пялился на них. Потом все-таки постарался взять себя в руки. Кем бы ни был ее муж, сейчас не время в этом разбираться. Я протянул ему руку. Во время рукопожатия его цепкий взгляд скользнул по моему лицу, но он меня не узнал.
Я рассказал Пандоре, как теперь обстоят дела с компьютером.
— Здорово! — воскликнула она. — Я сейчас же поеду в магазин Фрая и куплю кабель.
Но ее муж был категорически против.
— У нас на сегодня планы, детка, и в них не входит нянчиться с компьютером.
Все это было сказано без нажима, с широкой улыбкой. Но мне не понравились ни улыбка, ни «детка».
Пандора положила руку ему на плечо.
— Ну же, Трой, я целый день ждала, когда наладят компьютер. Если я не достану сейчас этот кабель, работы накопится еще больше.
Он стиснул ее плечи:
— Утром все успеешь. Пора тебе научиться дергаться поменьше. Тебе не кажется, что эта барышня слишком много дергается? — спросил он меня.
Я сделал вид, что не слышал вопроса.
— Ладно, Пандора, вы можете заняться своими планами, а я привезу кабель. Мне все равно нужно в этот магазин. Давай мне ключ, я вернусь и все подключу. Оставлю инструкции у тебя на столе.
Я видел, что ей неловко.
— Нет-нет, Гари, ты очень добр, но я не могу это вешать на тебя.
Трой притянул ее к себе.
— Ты же ничего не просила, — сказал он. — Гари сам предложил. По доброй воле.
Теперь мне пришлось выжать из себя голливудскую улыбку.
Не стану скрывать — я и представить не мог, что кто-нибудь вызовет у меня такое отвращение.
На следующий день я решил снова заглянуть в агентство и проверить, как работает компьютер. Когда я вошел, Пандора снова бросилась меня обнимать.
— Гари! Я уже собиралась тебе звонить. Спасибо тебе за вчерашнее и за то, что съездил в магазин. Я даже передать тебе не могу, как мы с Троем тебе благодарны.
Вообще-то я мог бы обойтись и без упоминания Троя.
Беспорядок в офисе стал больше вчерашнего.
— Когда ты возьмешь другого помощника? — спросил я ее.
— Не знаю. Ко мне на собеседование приходят толпы, у меня от них голова уже кругом, но никто не годится. У меня просто руки опускаются при мысли о том, как сильно я зависела от Лори.
Она вздохнула:
— Как было бы хорошо, если бы ты вернулся.
Я прямо вспыхнул от такой двусмысленности.
— Если бы ты вернулся в офис. Ты мне так помогал! Вчера я весь день об этом думала.
— Спасибо. Я польщен.
— В самом деле, — быстро заговорила она, — ты не мог бы снова устроиться здесь на некоторое время?
— Никоим образом, — засмеялся я. — Я компьютерщик, а не агент.
— Я знаю, знаю. Просто ты так хорошо знаком с нашей текучкой и здорово разбираешься в этой работе. Все так хорошо шло, пока ты был здесь.
— Прости, но я не могу.
— Ну, может, хоть час-другой в неделю? — настаивала она. — Пока я не найду помощника? Так важно, чтобы тут был кто-то, кому можно полностью довериться. Я в отчаянии.
У нее действительно был какой-то безумный взгляд, как в детстве, когда она оказывалась в безвыходной ситуации.
Идея дурацкая, но речь шла о Пандоре, и я не мог просто взять и отказать ей. Я обвел взглядом комнату, где все стояло вверх дном.
— Вот что я тебе скажу. Если ты действительно хочешь, я думаю, что смогу время от времени заходить и помогать тебе. Но только до тех пор, пока ты не найдешь помощника. Но своей работой я, конечно, заниматься не смогу. И денег я с тебя сдеру уйму.
— Это будет просто чудесно, — ответила она с несвойственным ей смирением.
По дороге домой я не позволил себе думать о том, почему согласился на это.
Сара, как я заметил, не пришла в восторг, услышав эту новость. Но она вынуждена была согласиться, что я не мог отказать в помощи старому другу. Сара до сих пор не могла спокойно реагировать на все, связанное с Пандорой, поэтому я с особым жаром рассказал ей о том, как безумно Пандора любит мужа.
Сара заулыбалась:
— Ну что ж, я рада, что она нашла свое счастье.
Неделя шла за неделей, и я стал подозревать, что дела обстоят не совсем так. Пандора не казалась мне счастливой, во всяком случае, в том смысле, который вкладываю в это слово я. Она все время находилась на взводе, не могла ни на чем сосредоточиться. Я никогда не видел ее такой. Мой инстинкт охранять и защищать Пандору вновь пробудился, я стал заходить в офис почти регулярно и проводить там куда больше времени, чем планировал. И чем чаще видел ее, тем больше меня охватывало беспокойство.
Я счел, что все дело в Трое. Каждый раз, когда я заходил в офис, он торчал там и путался под ногами. Незадолго до этого он повредил на съемках плечо и не мог пока работать. Таким образом, он все время проводил в офисе, валялся на диване, разбрасывал вещи, отвлекал Пандору. Иногда он просто уговаривал ее уйти с ним куда-нибудь, выпить кофе, пообедать, даже в кино, и порой они отсутствовали полдня.
А дела в агентстве шли хуже и хуже. Однажды в отсутствие Пандоры мне пришлось отвечать на звонки клиентов. У меня сложилось впечатление, что они далеко не в восторге от того, как Пандора занимается их делами в последнее время. Я доложил ей обо всех звонках, но никаких изменений не последовало. Она по-прежнему уходила с Троем каждый раз, когда ему этого хотелось.
Она была без ума от него. Я замечал это по всему. Каким восторженным становился ее голос, когда он звонил. Как она вскакивала и мчалась ему навстречу, когда он приходил. Как она суетилась вокруг него, стараясь устроить его поудобнее. Меня просто зло брало, когда я видел, как этот ловкач прибрал ее к рукам.
Я все надеялся, что со временем, когда Пандора привыкнет к замужеству, влияние Троя начнет ослабевать. Но оно становилось только сильнее и сильнее. Даже когда его плечо зажило и он начал работать, то все равно постоянно ошивался в офисе. Хуже того, у него появилось собственное мнение о том, как нужно управлять агентством.
— Пора сваливать из этой дыры, — как-то пожаловался он, — нам надо переехать на Беверли-Хиллз.
Я знал, как сильно Пандора любила Западный Голливуд и как дорого ей было то, что агентство находилось там, где основал его дядя Джин. Я знал также, как обстояли дела с точки зрения бизнеса — в экономике спад, агентства закрываются направо и налево. И, наконец, существовала тетя Мэрилин, без которой Пандора не могла принять ни одного важного решения. Но она не говорила об этом ни слова.
— Ты совершенно прав, — тут же соглашалась она. — Когда-нибудь мы обязательно переедем.
В августе Пандора наконец нашла постоянную помощницу, пожилую женщину по имени Синтия, которая раньше работала в агентстве Риса Хэлси. Она мне сразу понравилась. Знающая свое дело, покладистая, она сняла груз с плеч Пандоры. Однако я по-прежнему каждую неделю приходил в офис на несколько часов, чтобы налаживать программы и учить Пандору и Синтию управляться с ними.
Трой шутливо цеплялся ко мне, спрашивая, чего ради я все еще тут болтаюсь, но я оставлял его высказывания без внимания.
В конце сентября Пандора решила устроить большой прием. Скорее всего, она задумала что-то вроде рекламного междусобойчика для клиентов, или же эту идею вообще предложил Трой. Он часто сетовал на то, что у них не было нормальной свадьбы, не говоря уж о медовом месяце.
Выбор места проходил очень бурно. Трой хотел устроить все в самом роскошном ресторане, но агентство не могло позволить себе такие расходы. Потом возникла мысль арендовать помещение где-нибудь в городе, но из этого тоже ничего не вышло.
В самый последний момент подвернулось что-то подходящее. Я как-то работал в офисе, и Пандора позвала меня в кабинет.
— Мы нашли место, — сказала она. — Я только что говорила по телефону с Брэндой Кукер. Она с мужем уезжает на две недели на Гавайи. У нее чудесный дом на Голливудских холмах, и я попросила у нее разрешения устроить прием там.
— Ну ты и нахалка, — изумился я.
Она в ответ скорчила рожицу.
— Я собираюсь туда съездить сегодня. Хочешь со мной?
Время у меня было, и после работы мы с Пандорой и Синтией отправились к Брэнде. Дом оказался прекрасно расположен, вокруг прекрасный вид, и места там хватит на сотню с лишним гостей. Ни у кого из нас не осталось никаких сомнений, что дом подходит идеально.
Следующие полтора месяца мы втроем занимались подготовкой к приему. Меня ничто не обязывало участвовать в этих хлопотах, но в конце концов мне это доставило массу удовольствия. Мы разъезжали по магазинам, заказывали еду, выпивку, украшения для дома, торт. Выбирали и рассылали приглашения, заказали небольшой оркестр, наняли выездного ресторатора и трех официантов, вернее, на роль последних взяли безработных актеров, знакомых Троя. Я предложил себя на должность бармена. Нас с Сарой, конечно, пригласили, но Саре нужно было ехать по работе в Сан-Франциско на эти дни, и я подумал, что для меня удобнее, если я окажусь при деле.
По-хорошему, нам надо было бы все приготовить в доме заранее, но ситуация неожиданно изменилась. Мужу Брэнды пришлось задержаться на работе на несколько дней, и в результате их отъезд передвинулся на утро того дня, на который назначили прием.
Я сказал Пандоре, что надо нанять кого-то убрать дом перед приездом гостей, но она ответила, что в этом нет нужды.
— Домработница Брэнды приведет все в порядок.
В назначенный день мне пришлось поехать к клиенту по срочному вызову, и я вернулся в город только в пять часов. Позвонив Пандоре спросить, как идут дела, я в ответ услышал:
— Лучше не бывает. Ресторатор заболел гриппом и не может приехать. Он прислал вместо себя жену, которая ни слова не говорит по-английски. Никто не забрал заказанные цветы, мы так и не сделали дополнительный заказ на вино, и мне до сих пор не удалось связаться с Брэндой.
Я сказал, что еду немедленно.
Через полчаса мы с Пандорой и Синтией въезжали на дорожку, ведущую к дому Брэнды, в машинах, забитых букетами, пакетами украшений и ящиками вина.
— Ну, теперь все будет отлично, — приговаривала Пандора, обшаривая гараж Брэнды. — Вот и ключ, точно там, где она сказала. А вот и сигнализация, — нажимала она какие-то кнопки, — ну вот, готово. Боже, сделай так, чтобы домработница уже пришла.
Но она чуть не лишилась дара речи, едва мы вошли в холл. Дом оказался в чудовищном состоянии. Не смея взглянуть друг на друга, мы молча взялись за дело. Синтия пылесосила, я мыл посуду, Пандора убирала постели и драила туалеты.
К половине седьмого мы более или менее привели все в порядок. Пандора занялась цветами, Синтия отправилась на кухню, наставлять жену ресторатора, а я принялся организовывать бар.
В семь Пандора примчалась ко мне:
— Нам с Синтией надо поехать переодеться. Я только что говорила с Троем. Он приедет с друзьями через пять минут, и они помогут тебе все здесь закончить.
Она поцеловала меня и добавила:
— Спасибо тебе за все, мой лучший в мире друг.
Через двадцать пять минут, когда наконец появились Трой с официантами, я встретил их у главного входа.
— Мне нужно съездить в винный магазин, а ты пригляди тут за всем. Нужно помочь нашей рестораторше достать все, что ей понадобится, и подключить к работе твоих приятелей.
Трой отсалютовал мне с ироничным видом.
Когда через полчаса я вернулся в дом, жена ресторатора встретила меня у двери, что-то возбужденно говоря по-испански. Она схватила меня за руку и потащила меня на кухню, где я обнаружил, что официанты ни к чему не притронулись. Тарелки запакованы, бокалы в коробках, еда лежит нетронутая на кухонном столе.
Из комнаты для прислуги доносился какой-то шум, и, прибежав туда, я увидел, что Трой с приятелями играют в покер.
— Чего расселись? — заорал я. — Гости придут через десять минут!
Я старался не смотреть на Троя. Мне казалось, сейчас я размажу его по стенке.
Весь вечер я наблюдал за ним. Смотрел, как он флиртовал со всеми молоденькими актрисами. Как очаровывал продюсеров. Как в упор не замечал актеров второго плана. Пандора тоже следила за ним, но я ничего не мог прочесть на ее лице.
Время от времени Трой приближался ко мне с таким видом, будто встретил впервые в жизни, и требовал:
— Бармен, выпить.
Через несколько часов он уже набрался. Когда он заказал мне четвертый коктейль «Лонг-Айленд», я ответил, что текила кончилась.
— Да у тебя под носом стоит бутылка, — презрительно ухмыльнулся он. — Слепой, что ли?
Он прицепился ко мне намертво, старался всячески поддеть, тыкал пальцами мне в грудь, так что гости стали на нас поглядывать.
Я не хотел ставить Пандору в неловкое положение. Выйдя из-за стойки, я направился к бассейну, где она сидела в компании нескольких клиентов, и сказал, что ей надо пойти к мужу. Я думал, что она отведет его куда-нибудь в дальнюю комнату, чтобы он проспался, но вдруг обнаружил, что они оба просто уехали.
Невероятно. Пандора бросила своих гостей.
Нам с Синтией пришлось дождаться конца, заплатить музыкантам и проводить последних гостей. Когда меня спрашивали, куда делась Пандора, я говорил, что ей стало нехорошо и она вынуждена была уехать домой.
На следующее утро она позвонила мне с извинениями. Но в какой-то момент мне стало так противно, что я оборвал разговор и повесил трубку. Через несколько минут телефон зазвонил снова.
— Гари, пойми, у меня не было другого выхода.
Возникла неловкая пауза.
— Ладно, — сказал я, — не надо больше об этом. Вечер удался на славу.
— Да, только благодаря тебе и Синтии.
За этими словами стояла просьба о прощении, которую я, конечно, удовлетворил.
Той осенью я был очень занят. Работы навалилось по горло, и все программы моих клиентов, словно сговорившись, летели одна за другой. Времени на то, чтобы заходить в офис к Пандоре, почти не оставалось, но даже когда я изредка туда заглядывал, то заставал одну и ту же картину — Пандора и Синтия работали как одержимые, а Трой предавался размышлениям в каком-нибудь углу.
Однажды я столкнулся с Джоном Брэдшоу, выходящим из лифта. Увидев меня, он в нерешительности остановился:
— Можно вас на минуту?
— Конечно, — ответил я.
— Как поживает мисс Браун?
Я ответил, что у нее все хорошо.
Он кивнул. Мы помолчали.
— Я знаю, что вы всегда были ей другом, — наконец произнес он.
— Стараюсь, — вздохнул я. — Что-нибудь не так?
Он нахмурился:
— Я все время получаю письма. Последнее пришло сегодня утром. Я просто не знаю, что делать, нужно ли что-нибудь предпринять. Я не хочу, чтобы она попала в беду.
— Конечно, — согласился я, хотя понятия не имел, что он имеет в виду. — Может, не стоит ворошить это дело и огорчать ее?
Он помолчал, а потом спросил:
— Вы считаете, она счастлива?
— Не особенно.
Он быстро взглянул на меня:
— Будьте добры, подождите меня минуту.
Он поднялся по лестнице и вскоре вернулся, держа в руках несколько листов бумаги с напечатанным текстом.
— Может, вы посмотрите на них?
Я быстро пробежал их глазами. Анонимки, бессвязные и полные злобы, обвиняющие Троя во всех смертных грехах.
— Я пытался поговорить с мисс Браун, когда получил первое письмо, но это случилось незадолго до того, как они поженились, и она отказалась его читать.
Уж конечно. Узнаю Пандору. Спрятать голову в песок, как только перед ней возникает неприятное зрелище. Я попросил у Брэдшоу эти письма на несколько дней.
— Я попытаюсь выяснить, что из этого правда. А потом вы решите, что делать дальше.
У Брэдшоу, казалось, камень с души свалился, когда я взял письма.
Остаток дня я провел за работой, а потом позвонил приятелю в полицейский участок Палм-Спрингс.
В ту ночь я почти не спал.
Как я и подозревал, большинство обвинений оказались выдумкой. Трой не был ни наемным убийцей, ни шпионом, разыскиваемым ФБР. Но кое-что, например, участие в наркобизнесе или тюремный срок, подтвердилось.
Что из этого известно Пандоре? Вполне возможно, Трой рассказал о своем прошлом, но она его так любила, что ей было все равно. А может, это сделало его еще привлекательней в ее глазах — ей всегда хотелось остроты ощущений.
Но если она ничего не знает? Должны ли мы — Брэдшоу или я — открыть ей глаза? Не то чтобы ей угрожает опасность. Трой всего лишь мелкий жулик, а не серийный убийца. Есть ли у нас право нарушить ее покой? Я сказал ему, что Пандора не кажется мне особенно счастливой, но откуда мне знать? Она любит Троя, уж в этом нет никаких сомнений. И надо признать, он тоже ее любит, насколько вообще способен. И, может, из-за этой любви он порвал с прошлым.
Я также сильно сомневался, что из столкновения с Пандорой выйдет толк. Брэдшоу уже показал ей одно письмо, и она не стала его читать. Теперь же, спустя полгода, она тем более откажется слушать какие-либо из тех же обвинений против ее мужа.
На следующий день я отослал письма Брэдшоу. К ним я приложил уклончивую записку, где сообщал, что хотя и остаются кое-какие темные моменты, но самые тяжкие обвинения не соответствуют действительности. Я добавил, что он, конечно, может начать собственное расследование, если примет такое решение, но лучше всего не вмешиваться и забыть об этом деле.
Не знаю, руководило мною милосердие или трусость, но я не стал бередить свою совесть, чтобы это выяснить.
Правда, через несколько дней я засомневался в правильности своего поступка.
Я как-то упомянул Пандоре, что скоро у моей сестры день рождения.
— Передай ей мои поздравления. Я ее всегда очень любила.
Она вдруг тяжело вздохнула:
— Какая жалость, что я никогда не увижу сестру Троя.
Я сказал, что не знал о существовании его сестры.
И тут она рассказала мне о Фанни, о том, как девушка забеременела в шестнадцать лет и умерла от неудачного аборта.
— Трой так и не смог это пережить. У него в бумажнике всегда лежит ее фотография. Я иногда смотрю на нее, когда его нет поблизости. Она была такой красивой девушкой.
Когда в тот день Трой приехал забрать Пандору с работы, я поджидал его в холле.
— Здорово, бармен, — сказал он.
— Значит, так, — ответил я. — Я тут кое-что выяснил. Эта девушка, Фанни, ты сказал Пандоре, что она твоя сестра. Но она вовсе не сестра тебе, так ведь?
Он молчал.
— Эта девушка забеременела от тебя. И ты ее бросил. Я все про это знаю. Ее мать пыталась преследовать тебя по суду, потому что Фанни покончила с собой.
Он еле дышал, а я так просто задыхался.
— Пандора ничего об этом не знает. Но если ты позволишь себе хоть когда-нибудь выйти за рамки, я все ей расскажу.
Он бросил на меня быстрый взгляд и пошел прочь.
Я обычно просыпалась рано и смотрела на спящего Троя. Он лежал, заложив руки за голову, черные волосы рассыпались по белой подушке. Каждый раз я заново испытывала прилив нежности. Днем его рот обычно был сжат, но во сне приоткрывался и становился мягким. От этого меня переполняла нежность.
Я до сих пор невольно вспоминаю, как смотрела на него по утрам.
В июле он повредил себе плечо во время обычной гонки. Растяжение оказалось несильным, и через две недели он поправился. Однако, оглядываясь назад, я прихожу к мысли, что именно тогда произошел какой-то сдвиг. Что-то начало расшатываться, что-то исчезать. Когда он был снова готов начать работать, никакой работы для него не нашлось — то ли удача ему изменила, то ли просто в то время он никому не требовался.
Почти два месяца он ничего не делал. За это время он привык приходить в офис и проводить там целые дни. В его присутствии я практически не могла работать, но мне нравилось, что он хочет находиться рядом со мной. Я смотрела, как он сидел на старом диване дяди Джина, как его мускулы проступали сквозь ткань джинсов, и мне было трудно оторваться.
Я пыталась заинтересовать его нашей работой, но ежедневная рутина быстро ему наскучила. Он был как неугомонный ребенок, которому не терпелось уйти пораньше на ужин или в кино. И я всегда уходила с ним. Он для меня был важнее агентства.
В августе Трой наконец получил работу в фильме Джона Траволты. Он целыми днями готовился к трюку и не мог говорить ни о чем другом. Однажды вечером, как раз перед началом съемок, раздался звонок. Трою просили передать, что съемки отложены.
Когда я вернулась домой, Трой встретил меня у дверей.
— Сегодня нужно лечь пораньше. Завтра с утра съемка.
Мне пришлось сказать ему, что никакой съемки завтра не будет. Он промолчал, но не ложился спать чуть не до самого утра. Я слышала, как он ходил взад-вперед в соседней комнате. Я лежала без сна, прислушиваясь к каждому звуку. Так я раньше проводила ночи дома, когда папа чувствовал себя особенно плохо.
Аренда квартиры подходила к концу, и мне хотелось найти что-нибудь другое, что стало бы нашим с Троем первым настоящим домом. Он согласился поездить со мной, но смотреть квартиры отказался наотрез.
— Давай начнем с самого верха.
Итак, мы отправились в Малибу и посмотрели три коттеджа, выставленные на продажу.
Трой был в полном восторге от всего — двухэтажных гостиных, джакузи, собственных пляжей. Я вспомнила его реакцию при виде Замка Хёрста. Тогда он сказал, что хотел бы там жить. Я решила, что это шутка. Но в тот день в Малибу он высказался почти так же.
— Я никогда не буду счастлив, если не смогу так жить.
— А что, сейчас, там, где мы живем, ты несчастлив?
Он засмеялся и поцеловал меня. Но ответа я так и не услышала.
Двадцать пятого октября мне исполнилось двадцать шесть лет. Первый раз я встречала день рождения вместе с Троем, и мне хотелось, чтобы это стало чем-то особенным.
— Я превзойду самого себя, — с ухмылкой пообещал он.
Утром он разбудил меня, держа в руках поднос с кофе, круассанами и апельсиновым соком. С края лежала большая коробка в красивой подарочной упаковке. В ней оказалась шелковая ночная рубашка от «Ноймана Маркуса», украшенная ручной вышивкой. Такой изысканной вещи я никогда в жизни не видела.
Ужинали мы в тот день в ресторане «Эго», с шампанским и специально заказанным тортом со свечами.
— Ну, каков я? — спросил Трой, когда мы вернулись домой.
Вместо ответа я просто поцеловала его.
— А теперь надень рубашку, — велел он мне. — Я хочу посмотреть, как она тебе.
Мне даже не хотелось надевать ее, такая она была нежная, но я выполнила его просьбу. Мы легли в постель, и во время объятий я слышала, как шелк трещал по швам.
В ту пятницу мы поехали в Палм-Спрингс навестить моих родителей. Папе стало гораздо хуже, чем раньше. Его все время тошнило, и он почти не мог дышать. Трой не мог этого выносить и под любым предлогом старался выбраться из дома. Я часто сталкивалась с такой реакцией окружающих, когда работала на «Скорой помощи», и привыкла к ней, но другое дело, когда твой муж не в состоянии находиться в одной комнате с твоим отцом. Это очень больно.
На другой день папе нужно было ехать на прием к врачу, и я решила задержаться там еще на один день. У нас с Троем была только одна машина, поэтому днем я проводила его в аэропорт и посадила в самолет на Лос-Анджелес. Странно, я столько лет прожила рядом с аэропортом, но впервые зашла внутрь, за проволочный забор.
Со смешанным чувством облегчения и вины я смотрела, как взлетает самолет.
После ужина мы с мамой установили проектор и посмотрели несколько старых домашних фильмов. У меня просто голова пошла кругом, когда я увидела, как папа стоял, выпрямившись во весь рост, плавал, играл в волейбол и просто был выше меня.
Когда я убирала коробки с фильмами, он заплакал.
— Ох, Энди-Пэнди, — слезы стеклянными каплями покрывали его лицо, — как бы мне хотелось, чтобы ты была устроена.
Я уставилась на него.
— Я устроена, папа. Я замужем. Ты что, не помнишь Троя?
Он посмотрел на меня с отсутствующим выражением лица и ничего не ответил.
В следующие выходные приехала Стеф. Я не видела ее с тех пор, как вышла замуж, и дрожала от нетерпения, предвкушая ее встречу с Троем. Я забила кухню ее любимой едой из кулинарии, купила новые простыни для дивана и засыпала Троя рассказами о том, как мы дружили.
Но ничего хорошего из этого не получилось. Трой, обычно такой обаятельный, почему-то вел себя со Стеф замкнуто и чуть ли не дулся на нее. Мне пришлось выступать в роли массовика-затейника, чтобы создать видимость какой-то активности. Я думала о том, как в детстве у меня были Гари, мой лучший в мире друг, и Стеф, моя несравненная подруга, и пыталась придумать подходящее имя для Троя. Но в голову ничего не приходило.
— Ну, и что ты думаешь? — спросила я Стеф, укладывая ее на диване.
— Он, конечно, самый красивый мужчина, которого я когда-либо в жизни видела.
— Да, ну а кроме этого?
— Довольно трудно разглядеть что-нибудь еще за такой внешностью.
Это все, что она сказала.
Да и Трой уклонился от каких-либо высказываний в адрес Стеф.
— Она довольно мила, — сказал он, — но трудно поверить, что такая девушка, как ты, могла в чем-то уступать такой девушке, как она.
Стеф уехала в воскресенье вечером. Когда мы обнялись на прощанье, то обещали навещать друг друга и в Лос-Анджелесе, и в Барстоу. Но я чувствовала, что ничего этого никогда не будет.
Я смотрела вслед уходящему такси и не могла сдержать слез.
В понедельник утром, когда я пришла на работу, на автоответчике меня ждало веселое сообщение.
«Привет, Пандора, это Джинетт Макдугал. Я хочу сообщить, что решила уйти в агентство Уильяма Морриса. Надеюсь, ты все понимаешь. Спасибо тебе за все. Пока».
Мне пришлось прослушать его раза четыре, пока я наконец поверила в то, что там сказано. Когда позже пришел Гари, я бросилась к нему с этой новостью.
— Ты можешь поверить, что люди бывают так неблагодарны? Я ведь открыла ее. Если бы не я, она все еще служила бы в закусочной и разносила гамбургеры.
— Я вовсе не считаю ее неблагодарной, — медленно ответил он. — Я думаю, что ей пришлось самой позаботиться о себе. И, честно говоря, ее не осуждаю. С тех пор как ты вышла замуж, ты совсем забросила агентство, и оно катится ко всем чертям.
Я твердила себе, что Гари был тогда в плохом настроении, что он, возможно, поссорился со своей подругой, но весь день его слова не шли у меня из головы.
Той ночью, когда мы с Троем лежали в постели и смотрели телевизор, я поцеловала его в спину и слегка коснулась маленького созвездия шрамов.
— Эти пять месяцев стали самым чудесным медовым месяцем из всех, какие только случаются на свете, — начала я. — Каждое мгновение было для меня абсолютным счастьем. Но все-таки я начинаю думать, что мне пора снова сосредоточиться на работе.
Его спина напряглась под моей рукой.
— С чего это у тебя такие мысли?
Я рассказала ему о Джинетт.
Он помрачнел:
— Не бери в голову. Просто неблагодарная сучка.
— Нет. Этот звонок — настоящее предупреждение. Я не желаю больше терять клиентов. Гари вообще сказал, что из-за меня работа в агентстве буксует.
Услышав это, Трой отшатнулся от меня, и вдруг в мгновение ока разгорелась наша первая ссора.
Я была просто ошеломлена, каким гневом запылало его лицо.
— Да ты просто паровой каток! — кричал он. — Только о себе и думаешь, только о себе! Без конца говоришь, как я тебе дорог, но это все чушь собачья! Единственное, что для тебя важно, так это твое драгоценное агентство, где ты можешь упиваться своей властью над другими.
Это было как обухом по голове. Я не могла двинуться с места. Это он мне не дорог? Мне не дорог Трой? Да я только и думала, что о том первом дне, когда смотрела его трюк, и о том, как этот день изменил всю мою жизнь.
Я безудержно разрыдалась. Он подошел ко мне и крепко обнял. Нас обоих трясло, как в лихорадке.
— Прости меня, — шептал он, — прости. Я не хотел. Просто иногда на меня находит, я слишком много думал.
Мы помирились, но в ту ночь я так и не смогла уснуть. Перед глазами у меня все время стояло его лицо, искаженное гневом, и я пообещала себе, что никогда больше не допущу ничего подобного. Я достану ему работу, как можно больше работы и как можно скорее.
На следующее утро я позвонила куда только могла и разослала его фотографии и резюме по всем мыслимым и немыслимым местам. Через два дня мне позвонили из «Свитс Продакшн», и я отослала радостную новость Трою на мобильник:
«Поздравляю. У тебя будет работа в рекламе «Хонды». Съемки в понедельник».
Вернувшись вечером с работы, я обнаружила, что дома меня поджидают двенадцать желтых роз.
— Ты самое большое счастье, встретившееся мне в жизни, — шептал Трой, сжимая меня в объятиях. — Я никогда этого не забуду, ни на мгновение.
— Ну хорошо, — прошептала я в ответ.
— Мы отпразднуем это, — ухмыльнулся он. — И я знаю как. Я поведу тебя сегодня в «Плющ».
Я замялась.
— Ты уверен? Мы столько денег потратили в последнее время, может, нам лучше пойти куда-нибудь, где попроще?
Он отстранился от меня.
— Как хочешь, — буркнул он. — Я просто думал, что эта работа — большое событие.
— Конечно, так оно и есть, — быстро согласилась я, и все кончилось тем, что мы отправились в «Плющ».
Я вспомнила, как была тут с Джоном Брэдшоу. Тогда этот ресторан показался мне самым лучшим на свете. Сегодня, когда я пришла сюда с мужем, он выглядел печально, и единственное, о чем я думала, это цены.
Почти всю следующую неделю Трой пропадал в спортзале, готовясь к съемкам. Приходя домой, он жаловался на утрату былой гибкости, но я видела, в каком радостном возбуждении он пребывал все это время.
В понедельник рано утром он уехал в Вудленд-Хиллз на съемки. Я считала, что он не вернется раньше семи или восьми вечера, но когда я пришла домой с работы, я застала его сидящим на диване.
— Ты ужасно рано, — сказала я. — Ну, как все прошло?
— Никак, — растягивая слова, заговорил он. Я заметила, что он сильно пьян. — Когда я приехал на место, постановщик трюков заявил мне, что я должен прыгнуть из окна второго этажа в движущуюся машину. Я сказал, что это ошибка, что я
У меня пересохло во рту.
— Не понимаю. Я же сказала продюсеру, что падения ты не выполняешь, он это знает. Ничего не понимаю.
Трой только посмотрел на меня. Он молча встал и протиснулся мимо меня к выходу. Я слышала, как он спускался по лестнице.
Он так и не вернулся в тот вечер, и я два часа колесила по Западному Голливуду, разыскивая его повсюду. К полуночи я все-таки сдалась.
Он появился только в три часа ночи, разделся и лег в постель. Мы долго лежали бок о бок, не говоря ни слова. Наконец я протянула руку, и он взял ее.
— Мне было очень страшно. Пожалуйста, больше не пугай меня так.
В тот же миг он оказался на мне, и в тишине раздалась его просьба о прощении.
В середине декабря нам наконец улыбнулась удача. Трою предложили работу в фильме Джека Гиленхола. Съемки могли занять несколько недель, а то и месяцев.
Я никогда не видела его таким счастливым. Это была настоящая эйфория. Он только и говорил о том, что теперь, когда у него есть такая работа, мы сможем себе позволить что угодно и что угодно купить.
Я, однако, совсем не была склонна терять голову и предаваться фантазиям. Меня беспокоило, как сложится наша жизнь, когда съемки кончатся. Мысль об очередной депрессии Троя для меня просто невыносима. Я считала, что пора подумать о долгосрочной программе. Трою оставалось еще шесть-семь лет такой работы, и такие удачи, как эта, вряд ли станут слишком часто повторяться.
Однажды, когда мы сидели за ужином в ресторане, я выложила ему все, что надумала:
— Когда у тебя кончатся эти съемки, нам, наверное, стоит подумать о том, как можно дальше использовать твое мастерство. Ты мог бы стать превосходным тренером или совладельцем спортзала.
Трой наклонился и зажал мне рот долгим поцелуем.
— Ты меня просто поражаешь, — сказал он, наконец оторвавшись от моих губ. — Ты всегда умудряешься видеть во всем темные стороны.
В следующую пятницу он повез меня в Лас-Вегас на выходные. Мне страшно хотелось поехать туда. Я была там лишь раз, когда мы поженились, и это стало самым романтическим отдыхом в моей жизни. Я надеялась, что мы сможем повторить из него что-нибудь: потанцевать в отеле «Белладжио», посмотреть представление во «Дворце Цезаря» и, может, даже обновить наши свадебные клятвы.
Но все эти дни Трой провел за игорным столом. Утром в субботу он отправился играть в кости и оставался там до вечера. Сначала я тоже спустилась в холл и смотрела, как он играет, но надолго меня не хватило. Чтобы как-то убить время, я ходила по магазинам, сидела у бассейна, гуляла по соседним отелям. Каждый раз, когда я возвращалась, то заставала Троя все за тем же столом.
Он вернулся в номер только в четыре утра. Я притворилась спящей.
В воскресенье с утра он был в ужасном настроении и вообще не разговаривал со мной. Когда я спросила, сколько он проиграл, он пулей вылетел из номера.
Наверное, тогда все и началось — наши постоянные ссоры и размолвки. Казалось, что той зимой мы больше ничем не занимались. Я надеялась, что, как только начнутся съемки, все переменится к лучшему, но ошиблась. Становилось все хуже и хуже.
Наши ссоры просто перетекали одна в другую. Мы ругались из-за моих родителей. Из-за его карьеры. Из-за моих придирок. Из-за его пьянства. Из-за того, что он слишком часто приходит в офис. Из-за того, что он вообще туда больше не приходит.
Иногда я ловила его странный взгляд, обращенный на меня. Как будто он видел что-то, чего не было раньше, или, наоборот, не мог найти то, что исчезло без следа.
Он стал гулять допоздна. Когда я предлагала пойти с ним, он отказывался под предлогом, что уходит ненадолго. И я ловила себя на мысли, что во время его отсутствия не нахожу себе места, словно не верю, что он вернется. Эти прогулки, казалось, всегда успокаивали его. Но мы стали все реже и реже заниматься любовью.
Однажды я оставила работу и отправилась навестить его на съемках. Никто там не мог мне сказать, где он. Наконец я нашла его в одном из трейлеров вместе с очень странным человеком.
— Кто это был? — спросила я потом.
— Один из осветителей.
— Никогда бы не подумала, что осветители могут так выглядеть.
И тут началась очередная ссора.
Трой не хотел ехать в Палм-Спрингс на Рождество, и мы остались в городе. Я купила елку, и мама прислала мне коробку с моими любимыми украшениями, не пожалев даже голубков.
В канун Рождества я испекла печенье и почитала Трою «Дары Волхвов». Наутро мы обменялись подарками, и я снова получила прелестное белье.
Но все это быстро закончилось.
В начале года я почти не видела Троя. Он был на съемках с утра до ночи, а потом ездил с киногруппой куда-нибудь проветриться. Я знала, что для него это полезно, ему необходима такая компания, но скучала без него ужасно. А когда мы встречались, появлялось ощущение такой неловкости, какую мы испытывали в нашу самую первую встречу.
Я придумала маленькую игру: переносила себя в будущее, во время, когда мы с Троем прожили вместе уже лет пятнадцать или двадцать. Я представляла нас солидной пожилой парой, мы относились друг к другу с нежностью, нам было друг с другом легко — все наши размолвки и недоразумения остались в далеком прошлом.
Когда нам с Троем все же удавалось побыть вместе, я изобретала всякие веселые вылазки: поехать прошвырнуться по пляжу, потранжирить деньги на всякую ерунду, назначить друг другу свидание в кино. Трой не отказывался участвовать в моих затеях, но я так и не могла понять, в радость ему это или нет.
Однажды мы заехали в парк на Колдуотер. Там оказалось полно детей, которые гоняли на скейтбордах, катались на качелях, плескались в ручье.
— Я бы хотела девочку, вроде этой.
Трой промолчал.
— Не сию минуту, конечно. Но я уже подумываю об этом, а ты?
Он заговорил о чем-то другом, но я вернула его к этой теме.
— В чем дело? Что я такого сказала? Мы женаты. И это естественное продолжение.
Трой остановился и с силой стукнул себя кулаком в ладонь.
— Ты когда-нибудь начнешь думать о чем-то помимо того, что хочется тебе?
На следующее утро позвонила Стеф. Мы уже давно не созванивались. Когда она спросила меня, как дела, я расплакалась и выложила ей все — наши ссоры, его отсутствие по ночам, его пьянство. Мне было ужасно стыдно, но я испытывала огромное облегчение.
— Брак, — задумчиво сказала Стеф. — Ты могла бы заметить, что я стараюсь держаться от него подальше. Сколько времени вы с Троем вместе?
— Девять месяцев.
— Не слишком долго, так?
Ее спокойный голос звучал убедительно.
— Не очень. Это все трудности первого года. В «Космополитене» полно статей на эту тему.
Но я чувствовала, то, что происходит у нас с Троем, не описывалось ни в одной статье из «Космополитена».
Стеф, наверное, думала так же, но заговорила не сразу.
— Тебе никогда не приходила в голову мысль посоветоваться с кем-нибудь? Пойти, например, к консультанту?
Приходила, по правде говоря, но вызывала у меня глубочайшее отвращение. Это означало бы полное поражение.
— Надо об этом подумать, — сказала я и сменила тему. — Ну а теперь расскажи мне о себе.
Стеф великодушно засыпала меня своими проблемами по работе и позволила мне решить их. Таким образом, с ее помощью, я частично вернула себе самоуважение.
К моему удивлению, идея обратиться к консультанту прочно засела у меня в голове. И я склонялась к этому все больше и больше. Вовсе не обязательно растягивать надолго, хватило бы нескольких сеансов. Просто найти что-нибудь, что выведет нас с Троем на правильный путь.
Когда он вернулся вечером со съемок, я сказала ему об этом.
Он вытаращил на меня глаза, потом покачал головой.
— Это просто невероятно. Поверить не могу, что ты позволишь кому-то чужому лезть в наши дела.
И он снова оказался за дверью.
Пока я сидела в одиночестве и ждала его возвращения, я приняла решение. Никакой консультант не сможет совершить чудо — наивно полагать, что есть какой-нибудь простой способ поправить наши отношения. Мы слишком поторопились с браком, это было, возможно, глупо, но мы это сделали. И у нас еще все может получиться. Мне просто нужно набраться терпения. Я всю жизнь слишком много от всех и всего ждала, а теперь я слишком многого жду от Троя. У него только что появилась жена, он только что поселился с ней в одной квартире, только что столкнулся с совершенно новыми обязанностями, а тут я со своими разговорами о ребенке. Ничего странного, что он был так огорошен.
Я закрыла глаза и снова предалась фантазиям, где мы с Троем — постаревшие, но близкие и любящие супруги. На этот раз, правда, дети в мечтах отсутствовали.
Я сказала себе, что пора начинать учиться.
Я подхожу к тому моменту, начиная с которого не хочу ничего вспоминать. Большую часть времени это как будто под замком, но иногда, особенно во сне, вся сцена предстает передо мной снова — бледное лицо, улыбка, смятые простыни.
Сегодня у меня плохой день. Я без конца все это вижу. Оно не отпускает меня ни на миг.
Телефонный звонок. Так это началось. Звонила мама, которая меня разбудила.
— Папе что-то очень плохо. Ты можешь приехать?
— Приеду сегодня вечером.
— Ты поедешь со мной? — спросила я Троя. — Я знаю, тебе трудно с папой, но мы могли бы пожить в отеле, например в «Мариотте». Будет как второй медовый месяц.
Он улыбнулся, но помотал головой:
— Ты поезжай, — и поцеловал меня.
Папа был так слаб, что не смог встать с постели. Я два дня просидела около него, держа его за руку, пока мы смотрели всякие телешоу.
В доме появилась новая женщина. Кейт, опытная медсестра, помогала по дому. Я видела, как неприятно маме ее присутствие. С Милли все было иначе — она была подругой, приехавшей погостить. Кейт же словно все время напоминала, насколько близок папин конец.
Я все время звонила Трою, но ни разу не застала его дома.
В воскресенье вечером я решила прокатиться по Палм-Спрингс. Проезжая знакомые места, я думала, как сложилась бы моя жизнь, останься я здесь. Занималась бы недвижимостью, и, возможно, все получилось бы гораздо лучше для меня?
И сама себе ответила — нет. Тогда я не встретила бы Троя. Передо мной промелькнули картины из прошлого. Как все у нас было в самом начале. Долгие часы в постели, его руки, такие теплые и решительные. Его лицо во сне, улыбка, изгиб его бедер, шуточки. Как он смотрел на меня, как плакал, показывая фотографию Фанни.
Это и есть Трой. Это то, что я любила, чего хотела. Я внезапно так затосковала по нему, что развернула машину и, приехав к родителям, сказала, что мне нужно домой.
Я примчалась в Лос-Анджелес незадолго до полуночи. Когда я добралась до дома, там было совершенно темно. Я долго не могла найти ключи. Я много раз потом вспоминала эту минуту — не окажись я столь нетерпеливой, если бы мне пришлось постучать, а Трою — открыть дверь, все могло бы обернуться по-другому. Но я нашла ключи и тихо вошла в квартиру. Думала сделать ему сюрприз.
Он лежал на кровати в спальне. Глаза закрыты, мягкий рот приоткрыт. Таким я его особенно любила. Я не могла оторвать от него глаз и даже не посмотрела, что за фигура свернулась у него под боком. Светловолосая, бледная, размытая. Но тут она шевельнулась, и мне пришлось на нее взглянуть.
— Трой, — пробормотала она.
Глаза его открылись, а рот крепко сжался.
Я не очень помню, что происходило в течение следующих недель. Я вернулась в Палм-Спрингс. Наверное, большую часть времени я спала. Это бледное лицо и смятые простыни все время возникали передо мной, во сне и наяву.
Мама, папа, Стеф — все уверяли меня, что лучше было узнать всю правду. Они ошибались. Пока я не знала ее, я была счастлива.
Поначалу Трой пытался дозвониться мне. Я не брала трубку. Он оставлял сообщения — это ничего не значило для него, он любит только меня, я единственная женщина, которую он когда-либо любил. Однажды ночью я все-таки ответила на звонок:
— Я хочу, чтобы ты исчез. За пределы вселенной.
Мне надо было собраться с силами и в какой-то момент уехать из Палм-Спрингс. Синтия уверяла, что я могу не спешить, что в агентстве все идет своим чередом. Она сказала, что Гари заходит почти каждый день и помогает ей. Надо было поблагодарить его, но у меня не хватало сил позвонить.
Как-то, когда все во мне просто кричало на крик, я зашла в комнату отца.
— Ты думаешь, когда-нибудь это пройдет?
— Я не знаю, Пандора, — ответил он.
Глаза его были полны отчаяния. Я понимала, что своим эгоизмом просто убиваю его, думая только о своем горе.
Я позвонила Синтии и сказала, что возвращаюсь в Лос-Анджелес сегодня же вечером.
— Пожалуйста, съезди ко мне в квартиру. Хозяйка даст тебе ключ. Проверь, что его там нет.
Синтия вскоре перезвонила мне и сказала, что он уехал.
Я вернулась в город, приехала домой. В квартире было так хорошо и уютно, просто не верилось, что здесь могло случиться что-нибудь плохое. Я зашла в спальню и посмотрела на кровать. Все безукоризненно застелено, зубчатые края взбитых подушек разглажены. Никаких следов не осталось.
Я закрыла дверь в спальню и легла спать на диване в гостиной.
Утром я поехала в агентство. Синтия держалась великолепно, выглядела совершенно спокойной. Мы обсудили все дела. К счастью, там не оказалось Гари. Я, конечно, хотела его поблагодарить, но без него мне сейчас было легче.
Весь день я не отрывалась от работы. Проверка чеков, рассылка фотографий, телефонные звонки. Хорошо, что вся эта рутина могла уже делаться автоматически. В шесть часов я закончила и собралась уходить. И тут раздался стук в дверь. На пороге стоял Джон Брэдшоу.
— Я слышал, вы сегодня вернулись. Все поджидал удачного момента, чтобы с вами поговорить.
Он был сама доброта. Ни слова о Трое. Он только надеется, что я останусь в городе и продолжу руководить агентством.
— И если вам понадобится моя помощь, не забывайте, что я нахожусь этажом выше.
— Спасибо, — сказала я. — Не забуду.
Его лицо просто озарилось. Как ужасно, думала я, и как странно, что после всего случившегося я все еще могу вызвать этот свет.
Я вернулась в квартиру. Через спальню прошла в кладовку, где лежала одежда Троя, и уселась на пол. Там не осталось ни одной его вещи, но его запах все еще сохранился.
Закрыв глаза, я вдыхала и вдыхала его.
Мне позвонила Синтия и рассказала, что произошло. Я не слишком удивился. Трой никогда не казался мне человеком, способным долго хранить верность.
— А где сейчас Пандора?
— У родителей, в Палм-Спрингс.
Очень разумно. Сейчас ей просто необходимо оказаться среди людей, которые по-настоящему любят ее, которые даже мысли не допускают, что она способна на дурной поступок.
Я думал позвонить ей, но решил не делать этого. Она знала, что Трой мне никогда не нравился. И что бы я сейчас ни сказал, все отдавало бы лицемерием.
Но все, что мог, я для нее сделал. Я приходил в офис, как только у меня появлялась возможность, и помогал Синтии в работе. Помимо телефонных звонков и рассылки портретов, я, осмелев, занялся работой со сценарными планами и подбором фотографий возможных кандидатов на роли. Должен признаться, это удавалось мне все лучше и лучше, и несколько моих протеже получили приглашение на просмотр.
Синтия по нескольку раз в день говорила с Пандорой по телефону. Мне не было сказано ни слова. Лишь однажды оставила сообщение на моем автоответчике со словами благодарности за все, что я сделал.
Но когда она вернулась в город, я перестал приезжать в агентство. Мне казалось, что при таких обстоятельствах это самое мудрое решение.
В то время у нас с Сарой часто возникали размолвки, она очень болезненно реагировала на мою работу в офисе. Я знал, как ее напрягало все, что касалось Пандоры, но тогда искренне не мог понять, в чем загвоздка.
— Пандоры даже нет в городе. Я ее несколько недель не видел.
— Еще хуже, ты работаешь бесплатно даже в ее отсутствие. Это лишний раз доказывает, какую власть она имеет над тобой.
Я засмеялся и сказал, что сделал бы то же самое для любого близкого друга.
— Неужели? Ты стал бы откладывать неделю за неделей собственную работу? Ты бы сделал это для любого близкого друга?
В конце концов я пообещал Саре, что перестану ходить в офис, как только Пандора вернется в город.
Слово я сдержал, но это ничего не решило. Правда заключалась в том, пусть мне и не хотелось это признавать, что в наших отношениях с Сарой довольно давно появились трещины.
Причину этого я знал и виноват в этом был сам. Мы встречались уже почти год, и Сара ожидала от меня каких-то конкретных обязательств. Обязательств, на которые имела полное право рассчитывать.
Но я не мог ничего ей обещать. Не то чтобы я не думал или не планировал этого. До нее у меня не было таких замечательных отношений ни с одной женщиной, и я знал, что у нас есть все возможности стать счастливой парой. Но каждый раз, как я уже решался купить кольцо или пригласить ее на романтический ужин, что-то останавливало меня. Я знал, что терпению Сары скоро придет конец. Я понимал, что могу потерять ее, если срочно не сделаю шаг в этом направлении. Но что-то во мне — трусость? тяга к самовредительству? — уговаривало еще хоть немного подождать.
Как-то майским вечером я приехал забрать Сару с работы. К огромному удивлению, в приемной ее турагентства я заметил Джона Брэдшоу. Я не решился подойти к нему, боясь поставить его в неловкое положение, но он сам сразу двинулся мне навстречу.
Мы перекинулись парой слов. Я подумал, что он неплохо выглядит. И он казался очень непринужденным, гораздо непринужденнее, чем при нашей последней встрече.
— Вы собрались в путешествие? Поэтому пришли сюда? — спросил я.
— Да. Собираюсь свозить дочь на Мауи. Подарок на день рождения.
— Грандиозный подарок.
— Надеюсь, ей понравится.
Возникла пауза.
— Вы встречались с Пандорой? — поинтересовался я.
— О да, — ответил он. — Я каждый день заглядываю к ней на работу.
В тот миг, когда я произнес ее имя, я понял по его лицу, что он до сих пор любит ее.
— Как у нее дела?
— Прекрасно. На удивление прекрасно. Даже при нынешнем спаде экономики они неплохо закончили квартал. Она заходит ко мне иногда посоветоваться, — добавил он. — Мне это только в радость.
Стараясь не выдать дрожи в голосе, я сказал, что просто уверен в этом.
Потом он снова заговорил о тех анонимных письмах и о том, сколько правды в них оказалось. Я спросил, есть ли новости о Трое.
— По-моему, никаких. По крайней мере, мисс Браун ничего об этом не упоминала.
Потом он как-то принужденно улыбнулся:
— Пандора сказала мне, как вы помогали ей, когда она… восстанавливала силы в Палм-Спрингс. Вам это, наверное, причинило массу неудобств.
Я сказал, что, мол, для того и нужны старые друзья.
Брэдшоу кивнул.
— Я подумываю установить новое компьютерное оборудование в своем офисе, — продолжил он. — Не могли бы вы дать мне вашу визитку?
Я догадался, что это жест благодарности за то, что я помогал Пандоре. Однако меня это обеспокоило и показалось совершенно излишним.
Тут к нему подошел турагент с рекламными проспектами, и мы попрощались.
Когда я вернулся домой, на автоответчике меня ждало сообщение от мамы. Фрэнк Браун, отец Пандоры, скончался во сне этой ночью.
Я сидел за столом и вспоминал прошлое. Как мы вместе пили лимонад на крылечке. Красное кожаное кресло с потертыми подлокотниками. Его тапочки с меховой оторочкой. Его халат. И вечная игра в парчизи. Я уже собрался позвонить Пандоре, но в этот момент раздался телефонный звонок.
— Привет, Гари.
— Я уже знаю, — быстро заговорил я. — Можешь ничего не говорить.
Но она все твердила «папа умер, папа умер», словно это могло помочь ей поверить в случившееся.
Мы говорили недолго. Она сказала, что прощальная церемония в субботу и что для нее очень важно, чтобы мы с мамой тоже пришли. Я пообещал, что мы придем.
В тот же вечер я позвонил Саре и сказал, что уезжаю в Палм-Спрингс на прощание с Фрэнком Брауном. Она предложила поехать со мной, но я вдруг понял, что совсем этого не хочу. Эта церемония не имела к ней никакого отношения, это принадлежало Пандоре, ее матери и мне. Присутствие Сары вынудит меня все время быть подле нее, чтобы она не чувствовала себя заброшенной, и все время чувствовать, как она следит за каждым моим словом, обращенным к Пандоре. Это выше моих сил.
— Спасибо. Я тебе очень благодарен. Но я думаю, что мне надо поехать одному.
Я поехал в Палм-Спрингс в пятницу вечером, и в десять утра в субботу мы с мамой отправились на траурную церемонию. Парковка была забита машинами, и от этого у меня потеплело на душе.
Пандора с матерью стояли на пороге часовни. Миссис Браун надела яркое огненно-красное платье, и я счел это проявлением отчаянной смелости. Сама Пандора выглядела очень естественно, она снова стала собой без голливудской прически и косметики. Она поцеловала меня и выразила мне глубокую благодарность за то, что я приехал.
— А Сары нет? — спросила она, оглядываясь по сторонам.
В этом была, по-моему, какая-то ирония.
Служба прошла очень хорошо, если это слово вообще применимо к таким вещам. Священник говорил о том, каким славным человеком был Фрэнк Браун, о его оптимизме, терпении. Потом четверо или пятеро людей — соседей и старых друзей из Барстоу — вставали и предавались воспоминаниям. Мистер Браун у всех получался спокойным, скромным, и все эти добрые слова о нем вызывали умиление. Для Пандоры и ее матери это было, пожалуй, настоящее утешение.
Я сидел на скамье позади них. Пандору трясло. В конце концов я не выдержал и, положив ей руки на плечи, крепко сжал их и держал, пока дрожь не утихла.
После церемонии мы вернулись в дом Браунов. Там оказалось очень много людей, и я подумал, что никогда этот дом столько не вмещал. Озабоченная Пандора носилась взад-вперед, разнося напитки и закуски.
Где-то через час с небольшим я заметил, что у нее в глазах появилось странное выражение, будто она не могла сфокусировать взгляд.
— С тобой все в порядке? — спросил я.
— Честно говоря, не совсем.
Она протянула мне руку.
— Пойдем со мной. У меня для тебя кое-что есть.
Мы пошли с ней по коридору в каморку ее отца.
У двери она на мгновение задержалась.
— Я все думаю, что сейчас увижу его там в его кресле.
Она достала что-то из маленькой кожаной коробочки на книжном стеллаже и протянула мне. Это был его любимый зажим для галстука в виде корабельного штурвала.
— Я сохраню его на всю жизнь, — сказал я.
Пандора обняла меня, и мы заплакали.
Для слез у меня было несколько причин — Фрэнк Браун, Пандора, я сам; сделанные в жизни ошибки, ушедшие безвозвратно дни, все то, чего больше не вернуть.
Я прижал ее к себе крепче.
— Пандора, — шептал я.
Мои руки стиснули ее талию, я потянулся губами к ее лицу.
И тут меня охватил стыд и ощущение чего-то непристойного: ее отец всего три дня как умер, а тут я лезу к ней с поцелуями. Отстранившись, я похлопал ее по плечу, стараясь не смотреть ей в глаза. Подумать о Саре я также не осмелился.
Вернувшись к гостям, я отыскал маму и сказал ей, что мне пора ехать. Всю дорогу в Лос-Анджелес я бесился от злости на все и всех — на Фрэнка Брауна за то, что он умер, на Пандору за то, что она чуть не позволила мне ее поцеловать, на себя за то, что этого не сделал.
Когда я вернулся в город, на автоответчике меня ждало сообщение:
— Гари, это Сара. Я буду очень признательна, если ты зайдешь ко мне, как только вернешься.
По ее голосу я догадался, что она собиралась мне сообщить, и оказался прав. Она сказала, что все обдумала и хочет прекратить наши отношения.
— Хотя я очень тебя люблю.
— Я тоже люблю тебя, — тут же ответил я.
Она улыбнулась и покачала головой:
— Не любишь. На самом деле ты всегда любил Пандору.
По дороге домой я все строил планы, как мне вернуть Сару. Я пошлю ей сотню роз, приеду к ней домой, на коленях буду просить ее руки. И я знал, что ничего этого не сделаю.
Я не знал, что меня останавливало.
Но не понадобилось много времени, чтобы понять: каждое слово Сары было абсолютной правдой.
В тот момент, когда я понял эту истину, она стала моей единственной истиной. Месяцами я изо всех сил гнал от себя мысли о Пандоре, а сейчас у меня не осталось ничего, кроме нее. Пандора. Пандора Браун. И как я только мог хоть на миг подумать, что сумею от нее освободиться?
Больше ее образ никогда не покидал меня. Я ловил себя на том, что стал вспоминать вещи, о которых не думал годами, — мини-гольф, в который мы играли еще в школе, соломенную сумочку, которую она носила в двенадцать лет. Ее самые простые слова, выражение лица всплывали в моей памяти с невероятной отчетливостью. Я видел сны, в которых мы занимались с ней любовью, и, просыпаясь, ощущал ее запах.
Но я не пытался увидеть ее. Какой смысл? Она все еще замужем, все еще, как я подозревал, любит Троя. И даже будь она свободна, мы оба уже использовали свой шанс, и не один. Ничего у нас не вышло раньше, и наивно думать, что случайное чудо сделает из нас идеальную пару.
В общем, я стал держаться от нее подальше. И, как это часто бывает, в связи с работой часто оказывался по соседству с Пандорой. Несколько раз я даже приходил в это здание, выполняя заказы Джона Брэдшоу. Но каждый раз, проходя мимо агентства Джина Брауна, видел плотно закрытую дверь. И ни разу в нее не постучал.
Как-то августовским днем я случайно встретил Сару около «Иль Соль». С прической под фею она выглядела просто потрясающе. Рядом с ней стоял высокий седеющий хорошо одетый мужчина, которого Сара представила как Джима.
Вечером она мне позвонила.
— Как хорошо, что мы сегодня встретились. Я уже давно собиралась тебе позвонить.
— А как же этот Джим? — строго спросил я.
Сару мой тон рассмешил.
— Я встретила его на вечере дегустации. Он юрист в шоу-бизнесе.
— Это что-то серьезное?
— Надеюсь.
Я пожелал ей всяческих успехов.
— А как поживает Пандора? — спросила она.
— Я ее не видел.
— Не волнуйся, еще увидишь, — сказала она с легким смешком.
В ту ночь я так и не заснул. Этот смех все звучал у меня в голове, и я лежал без сна, неистово, до боли мечтая о Пандоре.
Утром я решился. Я должен увидеть ее, должен сказать, что чувствую. И если я снова окажусь в дураках, все равно — у меня больше нет сил терпеть.
Позже в тот день я получил по почте роскошно выгравированное приглашение от Джона Брэдшоу. Он приглашал меня на торжественный прием в отель «Беверли Рэймин», в честь двадцатипятилетия его агентства.
Я позвонил ему в офис и сказал, что принимаю приглашение. Я не сомневался, что там будет и Пандора.
В тот вечер зарядил мелкий дождик, влажной пылью оседавший на всем, включая мой взятый напрокат смокинг. Я приехал в отель на час раньше и прошелся по вестибюлю, чувствуя себя не в своей тарелке. На мой вкус, все там было слишком шикарно: швейцары в униформе, струнный квартет, огромные хрустальные люстры.
Настала пора отправляться в зал. Мне не хотелось подниматься в лифте с десятком других мужчин в смокингах, и я двинулся пешком по лестнице.
Я думал только о Пандоре — пришла ли она, или мне придется ее долго ждать, или она не придет вообще.
Она была там, в сине-зеленом платье, мерцавшем при каждом движении.
— Гари! — воскликнула она и, подбежав, обняла меня. — Как я рада тебя видеть. В моем списке гостей ты был на первом месте.
Я несколько опешил.
— Так вы с Брэдшоу вместе устраиваете этот прием?
— Нет, что ты, — небрежно сказала она. — Просто Джон попросил меня кое в чем помочь.
Но я вспомнил, как он благодарил меня за помощь Пандоре, когда мы встретились с ним в турагентстве, как менялось его лицо, стоило лишь упомянуть ее имя, и все во мне напряглось.
Я стал пристально наблюдать за ними. С некоторым облегчением я увидел, что Пандора вела себя как обычная гостья: не позировала фотографам вместе с Брэдшоу, не стояла рядом с ним. Другое дело — сам Брэдшоу. Я прекрасно видел, что, чем бы он ни занимался, с кем бы он ни говорил, взгляд его все время обращался к ней.
В этом взгляде были и благодарность, и счастье, и в то же время сквозил какой-то страх перед этой редкостной сине-зеленой стрекозой, невесть как усевшейся ему на плечо.
Он следил за всеми, с кем она разговаривала. Как только беседа кончалась и Пандора отходила в сторону, Брэдшоу тут же оказывался рядом с этим гостем и заводил с ним разговор, как будто это каким-то образом могло приблизить его к ней.
Все это казалось довольно жалким зрелищем, но оторваться от него было невозможно. И зачем только я сюда пришел?
Я уговаривал себя, что, если уж оказался здесь, надо попробовать завязать какие-нибудь деловые знакомства. Но душа ни к чему такому не лежала. Я ведь пришел не ради бизнеса, а ради Пандоры, но приблизиться к ней духу не хватило. Я решил выпить бокал шампанского и после этого сразу уйти.
Перед баром стояла женщина. На вид ей было все пятьдесят. В ярком золотистом платье, сильно накрашена.
Она хлопнула меня по руке.
— Ты из ребят Джонни?
Я сказал ей, что работаю с компьютерами мистера Брэдшоу. В свою очередь спросил ее, не актриса ли она. Этот вопрос ее возмутил. Она начала перечислять фильмы, в которых снималась. Я все говорил, как жаль, что не видел их.
В конце концов она отвернулась и попросила очередную выпивку.
Я уже хотел отставить бокал и уйти, как вдруг почувствовал, что в зале что-то изменилось. Не было ни звука, ни движения, но это ощущалось так явно, словно дали какой-то сигнал.
Я поднял глаза — в дверях стоял Трой собственной персоной.
Выглядел он как в старые времена, когда проводил вечера на бульваре Санта-Моника, — черная кожаная куртка, золотые цепи на шее. Он не двигался, но глаза всех присутствующих устремились на него. Даже официанты застыли на месте. Все словно замерло. Мы, не отрываясь, смотрели на Троя, стоявшего в дверном проеме.
На лице его играла легкая, нагловатая улыбка. Он оглядывал зал, пока не нашел ту, которую искал.
— Пандора, — произнес он.
Она стояла у крайнего стола. Ее лицо стало изжелта-бледным и покрылось пятнами.
— Трой, — прошептала она.
И тут кто-то протиснулся мимо нее. Джон Брэдшоу. Меня поразила скорость, с которой он двигался.
Он уперся руками в дверной косяк, преградив Трою путь.
— Вас не приглашали.
Трой засмеялся. Это был ленивый, наглый смех, пронизывающий до костей. Брэдшоу тихо сказал что-то еще, и я услышал, как Трой ответил:
— Точно, дедуля.
Брэдшоу развернулся и метнулся обратно в зал. Он схватил что-то со стола — я не заметил, что именно, — и снова направился к Трою. Никто не шелохнулся, не попытался его остановить. И тут я увидел, что в руке у него нож.
— Будьте добры, пожалуйста, уйдите отсюда.
Увидев нож, Трой снова засмеялся. Он вытянул свои длинные руки и стал дергать Брэдшоу за лацканы смокинга.
— Ну и что ты сделаешь, дедуля?
Брэдшоу замахал ножом, но Трой с легкостью уворачивался.
— Ах так? — насмешливо приговаривал он. — Это что, мне?
Брэдшоу продолжал резать воздух. Наконец с презрительной усмешкой Трой выбил нож из его руки. Он пролетел по всему мраморному полу — ненужная, нелепая игрушка.
— Пойдем, Пандора, — сказал Трой.
Брэдшоу с воплем бросился на него.
Я стряхнул оцепенение и двинулся в их сторону. Когда я добрался до двери, они уже сцепились на лестнице у кованых железных перил. Брэдшоу держал Троя за плечи. И вдруг, отступив на шаг, он бросился на Троя всем телом. На мгновение тот потерял равновесие. На лице его мелькнуло глубочайшее удивление, и, рухнув вниз, он кубарем покатился по лестнице.
Он не вскрикнул, не издал ни звука. Он просто медленно летел вниз, крутясь и кувыркаясь, до самой последней площадки. Там он лежал, не двигаясь, уткнувшись головой в мраморный карниз.
Я не знаю, в какой момент он сломал себе шею.
Воцарилась полная тишина. Гости столпились в дверях зала. Брэдшоу в одиночестве стоял на верхней площадке.
Я прошел вперед и встал рядом с ним. Внизу, на первом этаже, от былого шика не осталось и следа. По мраморному полу с криком бежали люди. Вокруг тела Троя собиралась толпа.
Подошла Пандора и встала у меня за спиной. Она, не отрываясь, смотрела вниз. Губы ее шевелились, но голос был так слаб, что я едва разобрал слова:
— Понимаешь… он не умел… он не умел падать.
Я тронул Брэдшоу за рукав. Провел его обратно в зал и усадил на стул около стола с закусками. Потом сел рядом с ним — к нам никто не подходил. Пандора стояла у дверей и смотрела на нас, но в первый раз за весь вечер Брэдшоу, казалось, забыл о ее присутствии.
Мы сидели молча до приезда полиции.
Лейтенант Стивенс записал мое имя и номер телефона и сказал, что он вскоре вызовет меня для дачи показаний.
Я не отходил от Брэдшоу, пока его не увезли.
Прошлой ночью я тоже не спала. Погода стояла очень странная — серая и душная. Когда я вышла из офиса, меня поджидали двое репортеров. Они бежали за мной до машины, выкрикивали имена Троя и Брэдшоу. Мне было нечего им сказать, но они не отставали.
Сегодня днем я видела Эммета. Иногда я сталкиваюсь с ним на улице. Он всегда смотрит мимо меня, идет в другую сторону. Я не пытаюсь с ним заговорить. Не знаю, что могу ему сказать.
Я пытаюсь сосредоточиться на работе. Вчера весь день убиралась в офисе. Нашла массу вещей дяди Джина — старый пилотный сценарий, фотографии, пробные киноролики. Я не знаю, что мне делать со всем этим. Утром Синтия спросила меня, не собираюсь ли я закрыть агентство. Я ответила, что не знаю.
Бывшее помещение Джона обновляют. В здании очень шумно. Синтию это сводит с ума, но мне звук сверла и стук молотка совершенно не мешают. Они не дают мне думать.
Я часто представляю себе, как я, решившись, иду в тюрьму повидать Джона, но так и не могу этого сделать. Я презираю себя за трусость. Синтия ходила. Говорит, что с ним все в порядке. Как несправедливо, что его не выпустили под залог. Но она говорит, что у него прекрасный адвокат и он сможет его вытащить.
Я отвожу глаза от газет. Стараюсь обходить стороной газетные киоски и супермаркеты.
Сегодня я собрала кое-какие вещи дяди Джина и отвезла их тете Мэрилин.
Дом остался таким, каким был. Я зашла в закуток дяди Джина, села в его кожаное кресло и закрыла глаза, пытаясь представить, что он сказал бы мне, если бы оказался здесь. Наверное, сказал бы, что я все разрушила.
Когда я сказала тете Мэрилин, что привезла вещи дяди Джина из офиса, она даже не взглянула на них, даже не открыла коробку. Только сказала:
— Если бы ты отказалась от агентства, ничего бы этого не случилось.
И еще спросила, не собираюсь ли я отказаться теперь. Я снова ответила, что не знаю. Но каждый раз, когда я говорю так, это звучит как «да».
Меня приезжала навестить Стеф. Мне было с ней хорошо. Мы дурачились, играли в какие-то девчачьи игры. Она не спрашивала о моих планах, не упомянула ни об агентстве, ни о Трое, ни о Джоне. На репортеров она не обращала никакого внимания. Делала вид, что их вообще здесь нет.
Сегодня она уехала домой и забыла у меня заколку для волос. При виде ее я начинаю скучать по Стеф, но я рада снова остаться одна. Чье-то присутствие совершенно изматывает меня.
Ездила на выходные в Палм-Спрингс. Мама держится молодцом, много работает в саду. Мы даже не говорим о том, что случилось. Сегодня мы с ней посадили несколько мескитовых деревьев и шалфей. Он чудесно пахнет. Я сижу в саду, закрыв глаза, и вдыхаю этот аромат.
Она спросила, есть ли новости от Гари. Новостей нет.
— Теперь, когда все это кончилось, вы могли бы пожениться, — заметила она.
У меня сердце сжалось от этих слов. Она как ребенок, хочет, чтобы все кончилось хорошо.
Мне снова снился Трой. Мы сидели на коробках в пустой комнате. Холодный ветер взметал белые занавески. Мне хотелось заговорить с ним, но я забыла все слова. Я только улыбалась, но он сидел отвернувшись и не видел меня.
Работы наверху закончились; офис Джона стал теперь фотостудией. Сегодня зашла туда. Так странно снова там очутиться.
Молодая женщина показала мне помещение. Офис, отделанный высветленным деревом, получился очень красивым. По всем стенам развешаны увеличенные фотографии — свадьбы, целующиеся пары. Они переделали абсолютно все. Невозможно поверить, что здесь когда-то был офис Джона Брэдшоу.
Моя спутница спросила меня, бывала ли я здесь раньше. Я ответила утвердительно.
Я проезжала мимо кладбища. Может, остановиться? И все-таки еду мимо. Вместо этого вызываю в памяти образ Троя — как он смотрел на меня в день нашей первой встречи, касался меня, каким мягким был его рот во сне. Все это проносится передо мной, будто фейерверк. И вот уже огни его гаснут, как я ни стараюсь их удержать.
Сегодня я поехала в тюрьму. По дороге старалась ни о чем не думать. Припарковав машину, я двинулась к зданию. Входная дверь могла бы быть дверью чего угодно — офисного здания, торгового центра. Охранник спросил меня, кого я хочу видеть.
— Я пришла навестить Джона Брэдшоу.
— Вы ему кто?
Я вспомнила Аманду, нашу встречу за кофе в «Ле Клафути».
— Его дочь.
Мне дали пропуск, и я вошла в вестибюль. Другой охранник стоял у запертой двери. Он нажал какую-то кнопку, дверь медленно и беззвучно скользнула в сторону, и я попала в промежуточную камеру. Открылась еще одна дверь, и третий охранник проверил мой пропуск.
Я прошла по коридору и попала в большую комнату, где было окно с толстым стеклом, перед которым стояла табуретка.
Я приготовилась долго ждать. Синтия сказала мне, что ей пришлось прождать сорок минут. На мою долю выпало всего пятнадцать.
Наконец вошел Джон. Я боялась увидеть его в наручниках, но их не оказалось. На нем был спортивный костюм, ярко-оранжевый, но даже в этой тюремной одежде он по-прежнему выглядел элегантно. На нем она смотрелась как пижама, изящная пижама.
— Спасибо, что зашли.
И ни слова о том, что я должна была бы это сделать давным-давно.
Я сказала, что знаю, какой у него хороший адвокат. Да, согласился он, все продвигается неплохо. Отстаивают версию непредумышленного убийства, так что, если все пойдет как надо, его выпустят через месяц-другой.
— Очень надеюсь.
Не хотелось спрашивать его, чем он тогда займется. И не хотелось говорить ему, что видела фотостудию, в которую превратили его бывший офис.
— Я страшно виноват, Пандора, — произнес он.
И я подумала о Трое. Я так старалась не вспоминать его. Не видеть его, лежащего навзничь на мраморном полу, уткнувшегося головой в основание перил.
Джон сказал, что я выгляжу очаровательно. Он говорил таким беззаботным тоном, словно собирался повести меня на прием, будто открыл дверь и увидел меня в вечернем платье.
— Просто очаровательно.
Я могла побыть там еще, но мне хватило десяти минут. Когда я встала, он спросил, приду ли я снова.
Появившийся охранник проводил меня к выходу.
Я боюсь сделать шаг, я вообще боюсь хоть что-то сделать. Я приношу гибель всем, с кем оказываюсь рядом.
Я подумываю все бросить. Отдать агентство Мэрилин, вернуть ключи, закрыть за собой дверь. И с облегчением вернуться в Палм-Спрингс. А потом я вспомнила о дяде Джине. Я подвела всех. По крайней мере, мне нужно сохранить верность дяде Джину.
Раздался стук в дверь. Я не хотела открывать. Слишком много рвется ко мне людей, которых я не хочу видеть. Но стук продолжался.
На пороге стояла Лори.
Я не могла поверить своим глазам. Я бросилась к ней, обняла. Она словно одеревенела в моих руках.
— Где ты была? — кричала я. — Я искала тебя повсюду. Почему ты скрылась от меня?
Ее глаза были мутные, как оливки.
— Ты уничтожила все, что могла, — сказала она. — Я знала, что так случится.
Она лишь повторила то, что непрестанно твердил мне внутренний голос. Я шарахнулась в сторону. От нее пахло, как от бомжа.
— Что с тобой произошло?
— Я думаю о тебе все время. Обо всем, что ты натворила. О том, сколько жизней ты разрушила.
И тут она улыбнулась:
— А я пришла тебе сообщить кое-что. Ты ведь этого не знала. Джин трахал меня прямо на этом половике, прямо на том столе у тебя за спиной.
Лжешь, сказала я, но это была правда, я знала.
— Как ты на него похожа. Такое же ничтожество.
Она повернулась и ушла.
Я все смотрела на дверь. Я пыталась вызвать образ дяди, моего ослепительного, сияющего дяди Джина, но он больше не приходил. Я видела одно — как жалкий старик трахает свою помощницу на лохматом половике.
Я потеряла всех, кого могла, — дядю Джина, Троя, папу, Джона Брэдшоу. А теперь снова потеряла дядю Джина. Все, что от него оставалось.
Я еду по городу и пытаюсь вобрать в себя все, что вижу и слышу. Я смотрю, как идут мимо люди, полные жизни. А я словно замерший маятник. Уехать — остаться, уехать — остаться, эти слова на четырех углах моей вселенной, а я подвешена посредине, неподвижная и беспомощная. Жду ветра, знака, чего угодно, лишь бы указали, в каком направлении двигаться.
Только я вернулась, звонит телефон.
— Знаешь, что случилось? — спрашивает мама.
— Нет.
— Сегодня утром я встретила мать Гари в магазине. Одна из компаний, с которыми он работает, стала национальной. И они хотят, чтобы он переехал в Нью-Йорк и возглавил там офис.
Я плачу и плачу. Хочу позвонить ему, попросить не уезжать. Но этого нельзя делать. Нельзя быть такой эгоисткой.
Я не могу просить его остаться. Я понимаю, что с ним будет, если он останется. Я не могу так поступить с нами обоими. Ничего из этого не выйдет, никогда. И раньше не выходило. Нужно быть идиоткой, чтобы верить, будто что-нибудь получится. Просто последние несколько месяцев были так ужасны, что мне хотелось уползти в укромный уголок. А Гари — как всегда, самое безопасное место, туда уползти лучше всего. И поэтому, только поэтому я и плакала.
И все же я вспоминала. Все, что когда-то было. Все прошедшие годы. Его доброту, верность. Его письма — я все их сохранила. Я вспоминала, как он на меня смотрел, как он всегда любил меня, несмотря на то что я вела себя с ним по-свински, любил, даже когда я совершенно этого не заслуживала, даже когда он сам этого не хотел. Мой лучший в мире друг.
Я набрала его номер. Телефон звонил и звонил, и я пришла в ужас от мысли, что он уехал, уже уехал в Нью-Йорк, даже не попрощавшись со мной. И тут он взял трубку.
— Можно я заеду? — спросила я.
Он упаковывал вещи. Квартира уже казалась нежилой. На комоде еще стояла фотография, где он снят с отцом.
Он стоял, не двигаясь. На нем была майка, на спине проступали темные пятна от пота.
— Я слышала, ты переезжаешь в Нью-Йорк.
Он кивнул.
— Мог бы мне сказать.
Он пожал плечами:
— Мне казалось, тебе это совершенно неинтересно.
— Я понимаю, что это не мое дело, но все-таки ты уверен, что хочешь ехать?
Ему было до меня рукой подать, но он сделал всего полшага. Я видела, как заходили мускулы у него на руке. В лицо ему я не смотрела.
— А ты что предлагаешь?
— Вернуться в Палм-Спрингс.
И тут я решительно подняла на него глаза. Он улыбался. Это была какая-то замедленная, тонкая, но очень напряженная улыбка. Такое лицо бывало иногда у Троя.
— Значит, ты велишь мне остаться?
— Да. Именно.
— Ну, Пандора, — сказал он, — я останусь только при одном условии.
Голос его задрожал. Я знала, что он сейчас скажет. Это неизбежно.
Его руки легли мне на плечи. Сквозь блузку я чувствовала их тепло.
Я словно лишилась рассудка, который взял и отлетел от меня. Он летал вокруг, и внезапно я увидела все. Все, что случилось за эти два года, было как открытая книга, как сборник сказок: я, Трой, Лори, папа, Джон Брэдшоу, Гари. Я видела нас всех, выделывающих свои маленькие па, изо всех сил строящих свою маленькую жизнь. Такие крохотные, такие хрупкие — драгоценные безделушки, не имеющие никакого значения.
Я подумала о ящике Пандоры, который мне всю жизнь не давал покоя. Она выпустила все несчастья мира, она все разрушила и думала, что ящик пуст. Но в мифе сказано, что там кое-что осталось. На самом дне лежал еще один летучий дух. Надежда.
Я вдруг поймала себя на том, что не свожу с Гари глаз. Меня поразило, каких идеальных пропорций у него лицо — от носа до подбородка, ото лба до глаз. Как странно, что я раньше никогда этого не замечала.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Парчизи — настольная игра на крестообразной доске для четверых человек, напоминающая игру в кости. —
Ла Бреа — расположенные в центре Лос-Анджелеса скопления застывшей смолы, где сохранилось множество окаменелостей, а также останки доисторических животных.
Энди-Пэнди — персонаж одноименного американского мультсериала (1950–1957), малыш, едва начавший ходить.
«Кути» — конструктор для маленьких детей из сборных куколок.
«Кул Уип» — товарный знак взбитых сливок в баллончике, принадлежит компании «Филип Моррис».
Басби Беркли (1895–1976) — хореограф и режиссер киномюзиклов.
«Антология Спун Ривер» — сборник стихотворений Эдгара Ли Мастерса (1869–1950). Стихи написаны в виде эпитафий на могилах; в этих стихах усопшие граждане маленького городка сами рассказывают о себе.
Олив Ойл — подружка моряка Попая из мультсериала и кинофильмов «Морячок Попай».
Маттерхорн — гора в Швейцарии и название аттракциона в Диснейленде.
Флинстоуны и Джетсоны — персонажи мультсериалов о семействах каменного века.
Здесь — грандиозное поместье главного героя «Гражданина Кейна».