В жизнь юной неопытной Вероники ворвалась большая всепоглощающая страсть. Ее избранник — знаменитый сценарист Габриэле. Но нелепая случайность разрушает идиллию их любви. Не выдержав испытания, Вероника близка к безумию. И только любовь Габриэле оказывается той целительной силой, которая удерживает ее на краю бездны и дарит счастье.
1.0
Оранжевое солнце медленно садилось на западе, утопая в кроваво-алой дымке. Золотистые сонные лучи отражались бликами на черепичных крышах домов вдалеке и зажигались в их окнах. Небо за холмами порозовело, потом стало лиловым, и сумерки окрасили воздух. Габриэле задернул шторы и отошел от окна.
Осторожно переступив через большую белую собаку, растянувшуюся на полу, он сел за письменный стол и включил настольную лампу. Направив ее так, чтобы свет падал прямо на стопку девственно-белой бумаги перед ним, он потянулся за ручкой. История со счастливым концом — таково было задание, полученное им от продюсера. История любви, разумеется. Любовные сюжеты для кинематографа были его специальностью. Он написал их за свою жизнь более семи десятков. Он уже двадцать с лишним лет только тем и занимался, что писал любовные киносценарии… А подумать, что когда-то он мечтал стать писателем!
Ну и что, что из него не вышло писателя? Кино прославило его имя. Кино было его хлебом, его личным самолетом, его роскошным римским домом и его мраморным бассейном; кино было его виллами в Риччоне, Таормине, Кортине, на острове Линоза и на Мальте, машинами в его гаражах, которым он уже давно потерял счет, его наимоднейшим гардеробом, разработанным специально для него известнейшими стилистами мира. Кино позволяло ему содержать целый батальон прислуги, иметь дома свой собственный офис с секретарями, машинистками и суперменеджером, а также личного парикмахера и массажиста. Мог ли он сожалеть о литературной славе, имея все это? Какой писатель жил в такой роскоши, в какой жил он? И вообще, его ли это вина, если ему не дали стать писателем?
Его рассказы не публиковали, его роман отвергли. Это было очень давно, он был тогда совсем мальчишкой. Мальчишкой-неудачником. Но мальчишка перехитрил свою неудачу. Он продал свою душу кино и из неудавшегося писателя превратился в известнейшего сценариста, в самого настоящего Короля Кинематографа. Король Кинематографа! Он так свыкся с этим титулом, что иногда его удивляло, что люди, обращаясь к нему, не говорят «Ваше Величество».
Душа у мальчишки была, наверное, дорогостоящая. Деньги непрерывным потоком текли в королевскую казну, заказам от киностудий не было конца. С тех пор, как он набрел на золотую жилу кино, ему только и оставалось, что черпать и черпать, зная, что она никогда не иссякнет… Или это кино набрело на золотую жилу Габриэле?
Он и кино встретились чисто случайно — до этого он бы никогда не подумал, что будет писать для кинематографа. Он тогда работал над очередным романом, в надежде, что на этот раз добьется успеха… Адский, неблагодарный труд. Не желая жить на содержании у родителей, он подался в кино за заработком — они жили в двух шагах от Чинечитты[1]. Он начал с того, что за мизерную плату помогал адаптировать литературные произведения для экранизации. Он был мальчиком на побегушках у сценариста и выполнял самую черную работу. Это было скучно до тошноты. Но, наблюдая за тем, как работают кинематографисты, он быстро освоил трюки кино и научился использовать их наилучшим образом при создании киносценария на основе литературного произведения. Его способности были замечены, и скоро ему начали доверять материалы для самостоятельной работы. Однажды в разговоре с одним из своих работодателей, крупным продюсером, он вскользь упомянул, что сам пишет. Продюсер предложил ему попробовать написать сценарий на собственный сюжет. Он согласился — просто из спортивного интереса, он вовсе не ожидал, что из этого что-то выйдет. Да он и не писал всерьез — скорее развлекался.
Сценарий был одобрен, и по нему сняли фильм. Фильм получил приз на фестивале в Венеции за лучший сюжет года. Успех был настоящим шоком. Успех вскружил ему голову.
Но головокружение иногда полезно для мозга — оно заставляет мозг работать быстрее. И его мозг заработал в полную силу. «Что им так понравилось в моем сюжете?» — задался было вопросом он — и сразу же понял. Критики назвали это «неожиданным поворотом событий», «высококачественным трюком», «оригинальной находкой». Он бы скорее назвал это «неожиданным в рамках традиционного». Он также понял, что, используя одну и ту же схему построения, можно создать бесконечное множество с виду разных произведений. В особенности, если речь идет о кино, самом коммерческом из искусств.
Разгадав секрет успеха, девятнадцатилетний мальчишка взялся за дело — после фестиваля в предложениях недостатка не было. И мальчишка стал королем.
Его Величество и сейчас не терял времени попусту. Ручка не оторвалась от бумаги, пока его размашистый королевский почерк не увековечил на ее белоснежной глянцевой поверхности новый киносюжет. Теперь оставалось только обозначить кульминационные места, набросать несколько «сильных» диалогов — и его дело сделано. Об остальном подумает его staff[2]. Он уже давно работал по этой системе — ни к чему тратить время и расходовать мозги на то, что могут сделать не хуже тебя другие.
Габриэле откинулся на спинку кресла и с удовольствием потянулся. Как проста жизнь, подумал он, и как просто жить, когда ты изучил все ее трюки и изобрел свои… Какая-то птица за окном громко защебетала и захлопала крыльями. Белая собака, растянувшаяся у его ног, простонала во сне. Габриэле зажег сигарету и, поудобнее устроившись в кресле, начал перечитывать написанное.
— Нет, это совсем не то. Она не подойдет. Можете сказать ей, что она свободна.
— Но, Габриэле! Она прекрасная актриса. Она умеет сыграть все что угодно…
— Изобразить, если точнее. Это я уже понял. Она изобразила обезьяну, розовый куст и помидор. Теперь скажите ей, чтобы изобразила салат из брюссельской капусты с тертым пармезаном. Если у нее это выйдет, может, я возьму ее статисткой.
— Но хоть позволь ей сыграть какую-нибудь из твоих сцен! Ты тогда сам поймешь, как хорошо она умеет перевоплощаться…
— Мне не нужно, чтобы она перевоплощалась. Я не писал роль для розового куста или помидора. И уж, конечно, не для обезьяны. Я писал роль для живой женщины. И когда я говорю «нет», это значит только одно: «нет».
Вряд ли за всю историю кинопроизводства существовал другой сценарист, которому было бы дозволено диктовать свои законы продюсеру и режиссерской группе. Но существовал ли когда-нибудь сценарист с его славой? А одна из наиболее важных привилегий, которую дарует слава, — это право устанавливать свои законы в той области, в которой ты прославился. И Его Величество Король Кинематографа безраздельно властвовал в своем королевстве. Не потому, что ему хотелось власти. Его вмешательство было просто необходимо.
Сценарий, как бы он ни был хорош, обретает смысл лишь тогда, когда по нему поставлен хороший фильм — это яснее ясного. Плохая режиссура или плохая игра актеров свели бы на нет все достоинства сюжета. Это касалось костюмов, декораций, музыки и всего того, что тем либо иным образом соприкасалось с сознанием зрителя. А разве он мог допустить, чтобы его имя значилось в титрах плохого фильма?
Фильмы по его сюжетам были прежде всего его фильмами. Публика шла на его имя, потому что оно гарантировало наивысшее качество. Его прямой обязанностью было добиться этого качества от съемочной группы. Право на заключительное слово во всех решениях, касающихся художественной части, неизменно обозначалось во всех его контрактах с продюсерами.
Его профессия называлась «сценарист», но написанием сценария завершалась лишь оплачиваемая фаза его работы. Другая ее часть — неоплачиваемая — была намного обширнее и интереснее. Изобретая сюжеты, он был просто машиной — хорошо слаженным механизмом, работающим в расчете на человеческое сознание, но начисто лишенным всякой человеческой характеристики. Да и кто бы не стал машиной, изобретя такое количество сюжетов, какое изобрел он? Машина становилась человеком, когда начиналось претворение сюжета в жизнь — то есть в фильм. Не просто человеком — он чувствовал себя самым настоящим творцом, участвуя в создании фильма. Сценарий был для него всего лишь словами на бумаге, а кино научило его не придавать значения словам, за исключением, конечно, слов диалога. В сценарии у его героев не было лица, не было сути — они были лишь фрагментами мозаики, из которых составлялся сюжетный рисунок. Мозаика начинала оживать, когда он находил своих героев среди актеров, — когда встречался с теми, чьи лица станут лицами его героев, чьими голосами его герои будут разговаривать между собой и с публикой, чьи движения помогут его героям лучше выразить себя. Он очень любил эту неоплачиваемую часть своей работы.
Конечно, фильм нуждался в нем, и это знали все — доказательством тому были неизменно успешные экранизации его сюжетов. Но вряд ли кто-нибудь догадывался, что он сам нуждался в фильме намного больше. Фильм давал жизнь его сюжету — и в какой-то мере ему самому. От актеров он тоже требовал жизни. Он придавал огромное значение правильному выбору актеров.
— Я сказал, она должна быть живая. Живая. Эта девушка не подходит. Она вся сделанная.
— Поверь, Габриэле, она прекрасная актриса. Она закончила с отличием Миланскую экспериментальную театральную школу, а потом получила диплом на конкурсе молодых талантов…
— Ты предлагаешь начать фильм с показа дипломов и премий героини, то есть исполнительницы? Интересная мысль. Я бы назвал это оригинальным художественным решением. Удивительно, как это не пришло в голову мне самому.
Конечно, не всегда его вмешательство вызывало восторг у спонсоров. Были моменты, когда они бы предпочли обойтись без его «бесплатных услуг» — наверное, приплатили бы, лишь бы только не влезал. Он был требователен в выборе актеров, зачастую привередлив. Ни один актер или актриса не утверждались на главную роль без его одобрения. Случалось, что из-за него приходилось откладывать съемки…
— Габриэле, мы уже потеряли массу времени и продолжаем его терять. Не мне объяснять тебе, что время — деньги…
Он прекрасно знал, что время — деньги, в кино как нигде. Но фильм — это тоже деньги. Он принесет огромный доход, если это будет хороший фильм. Если товар будет соответствовать требованиям покупателя, то есть зрителя. А о каком товаре могла идти речь, пока не нашлось подходящей кандидатуры для женской роли?
— Вот именно, время — деньги. Поэтому не будем его терять. Вызывай следующую.
Им ничего не оставалось, как смириться и, набравшись терпения, ждать, когда он сделает свой выбор. Его имя в титрах и его сюжет стоили того, чтобы они шли на компромисс.
— Не подходит, не подходит, не подходит. Слишком стара для роли.
Этими словами он забраковал очередную кандидатку.
— Стара? Но ей всего двадцать лет, Габриэле!
— Тогда придется обозначить в титрах год ее рождения. Иначе откуда публике знать, что ей всего двадцать лет? Вызывай следующую.
У следующей претендентки на роль был неплохой голос и абсолютный слух, чем она и решила блеснуть, исполнив популярный шлягер под аккомпанемент гитары.
— Я, наверное, ошибся адресом. Шел на кинопробу — а попал на конкурс певческих дарований.
— Она изобразила свою любимую певицу, Габриэле, — пояснил продюсер. — И ведь согласись, она…
— У нее диплом об окончании консерватории — угадал? Кстати, что это за певица, если не секрет?
Продюсер назвал имя одной из известнейших эстрадных певиц.
— Ни за что бы не догадался! Правда, я не очень большой знаток итальянской эстрады. Что ж, скажите ей, чтобы приберегла свои силы для следующего Сан-Ремо — я писал сценарий не для мюзикла, а для обычного фильма. Кто там у тебя на очереди?
На следующей кандидатке было светлое воздушное платье, похожее на балетную пачку. У нее были очень красивые ноги — просто загляденье.
— А эта будет изображать свою любимую балерину, — пробормотал Габриэле, переводя взгляд с длинных, стройных ног девушки на ее по-кукольному хорошенькое личико. — Надеюсь, Карла Фраччи[3] не заметит моего исчезновения…
Воспользовавшись тем, что девушка не смотрела в его сторону, он встал со своего кресла в глубине зала и, стараясь не привлекать к себе внимания, пошел к выходу.
Выйдя из просмотрового зала, Габриэле направился в бар освежить горло и переброситься парой слов с барменшей. Это вошло у него в привычку, стало традицией. Рената бы обиделась, если бы узнала, что он был на студии и не зашел к ней.
Пока Рената смешивала его коктейль из киви, он наблюдал за ее руками. Его всегда завораживали движения ее рук. Рената делала свою работу невероятно быстро — но ее руки двигались так плавно, так грациозно, что это создавало впечатление замедленной съемки. Кошачья мягкость ее движений обманывала глаз — наблюдая за этой видимой медлительностью, ты был удивлен, когда через несколько секунд заказанный тобой напиток был готов.
Он знал прикосновение этих рук. И знал, что никогда не забудет того, что чувствовал при их прикосновении, хоть и никогда не будет сожалеть, что этого больше не повторится. Прошло уже много времени с тех пор, как он и Рената расстались. Но они до сих пор были друзьями.
Габриэле всегда удавалось сохранить дружеские отношения с женщинами, которые у него были, — быть может, потому, что к каждой из них он относился искренне, и женщина чувствовала это. А когда они расставались, это происходило как-то само собой, по обоюдному согласию и от взаимной усталости. Обычно женщины уставали от него быстрее, чем он от них. Какая-то из женщин сказала ему однажды, что он очень требователен и это изнуряет… Но если он был требователен к женщинам, то чего же он от них требовал? Он не знал этого. В самом деле не знал.
Он не помнил, чтобы когда-нибудь бросал женщин — разве что в ранней юности. Он вовсе не был тем, кого принято называть «однолюбом», но это еще не значило, что он не был способен любить искренне. Он любил каждую из своих женщин так, как будто она — единственная женщина в его жизни. Пока он был с ней, для него существовала лишь она — он забывал о прошлом, он не думал о будущем. Других женщин он просто не замечал… Его ли это вина, если его любовь была огромным, огромным домом, с таким количеством комнат, что — он был в этом уверен — ему не хватит целой жизни, чтобы их пересчитать? Любимая им на данный момент женщина занимала лишь малую часть этого дома. Пусть и этой малой части было много — больше, чем ей было нужно, и, может, больше, чем любой другой мужчина смог бы ей дать. А когда любовь проходила, он вовсе не выгонял женщину из той части дома, где она обитала, — он просто шел обследовать другие комнаты… Он не помнил, чтобы когда-нибудь любовь поглощала все его чувства и мысли. Наверное, он был просто неспособен отдаваться безраздельно любви.
Он не был скептиком, но опыт научил его, что ничто в его жизни не длится вечно. Он не знал причины своего непостоянства, тем более не мог объяснить этого женщинам. Но они и не требовали объяснений — они понимали. Может, они знали заранее тот ответ, которого не мог найти он, улавливали каким-то чисто женским чутьем самую суть его преходящей любви. Каждая женщина знает что-то непостижимое и неведомое для мужчины. Самой простой и нехитрой из женщин известен какой-то секрет, который никогда не раскроется для самого умного из мужчин. Он часто видел этот секрет в глазах женщин, которых знал, но так и не сумел его разгадать — и был рад, что не разгадал. Он очень любил женские глаза за их неразгаданный секрет.
Рената капнула в его коктейль джина и, поставив бокал на стойку, подняла на него смеющиеся зеленые глаза.
— Любуешься?
Она взглянула на него только сейчас — но знала, что все это время он смотрел на ее руки. Она всегда чувствовала его взгляд.
— Любуюсь, — признался он. — Ты сама прекрасно знаешь, Рената, что у тебя очень выразительные руки… Кстати, я только что видел девушку с очень выразительными ногами.
— Ну и? Взял ее на роль?
Она уже знала, что ответ будет отрицательным. Она, конечно, поняла по его лицу, что он еще не нашел той, которую ищет. На этот раз выбор исполнительницы главной роли затянулся как никогда — в последние недели этот вопрос стал привычной шуткой Ренаты.
— Моя героиня не балерина, — ответил он. — И даже если бы она была балериной… У балерин тоже бывают лица — иногда.
Рената смеялась.
— А еще я видел, точнее, слышал, девушку с очень выразительным голосом, — продолжал он, потягивая через соломинку коктейль. — Она чудесно пела, и когда она говорила, это тоже получалось у нее очень красиво. К сожалению, на этом все и заканчивалось. А еще была девушка с чудесными глазами. И она умела играть — но только глазами… Знаешь, что я подумал, Рената? Если бы я мог, вот как ты смешиваешь коктейли, взять и смешать этих девушек — этих и еще многих других. Взять у каждой из них то, что мне нравится, и соединить в одной. Как ты думаешь, что бы из этого получилось?
Рената обернулась от мойки, где полоскала стаканы, и с улыбкой посмотрела на него.
— Я думаю, получилось бы что-то взрывчатое — скорее химическое соединение, чем коктейль. Зная твои вкусы… Тебе ведь всегда нравится в женщинах то, что взрывается. Или я не права?
Он рассмеялся. Рената была права.
— Я и ищу что-то взрывчатое, Рената, — ответил он. — Ты очень правильно выразилась. Я в самом деле ищу девушку, которая пришла бы — и взорвалась. Пусть она не будет очень красива. И пусть она будет ноль как актриса. Я бы даже не стал ей указывать, как играть — и режиссеру запретил бы вмешиваться. Пусть делает, как знает — лишь бы продолжала взрываться на экране, то есть перед камерой. И чтобы все время оставалась самой собой… Эти девушки, — он сделал жест в сторону просмотрового зала, — они даже не знают, кто они такие. Они ничего не знают о себе, кроме того, что они актрисы. За ужимками и дипломами, да еще под килограммом грима, их самих даже не видно.
— Так поищи среди непрофессионалок, если актрисы тебя не устраивают, — подсказала Рената.
— Но ты же сама помнишь, сколько раз…
Сколько раз он искал своих героинь среди непрофессиональных актрис! Скольких «девушек с улицы» он пересмотрел и переслушал в поисках чего-то, чего недоставало профессионалкам… И иногда в них это было. В некоторых девушках он находил ту непосредственность, ту свежесть, что искал. Но когда девушек ставили перед камерой, они теряли это — это, а заодно и самих себя. Они просто забывали обо всем, кроме того, что их снимают, и ничто не могло помочь им вспомнить. И он прекрасно их понимал, он бы и сам, наверное, растерялся на их месте. Так уж камера влияет на человека. Мы привыкли ко взглядам окружающих, то есть других людей. А взгляд человека, пусть даже самый беспристрастный взгляд, всегда в какой-то мере субъективен — невозможно быть полностью объективным к себе подобному. Вполне естественно, что ты чувствуешь себя неловко под беспощадно-объективным взглядом камеры. Профессионалы, те по крайней мере привыкли к камере, для них присутствие камеры в порядке вещей. Но профессионалы — это всегда в некотором смысле суррогат. Жаль, что в школе актерского мастерства студентов не учат играть самих себя…
— Раз на раз не приходится, — сказала Рената. — Чем больше ищешь, тем больше шансов найти, — и ведь это, кажется, твои слова.
— Банальнейшая из истин.
— Истина, однако. Я бы на твоем месте расставила сети повсюду.
— И получится, как… — Он задумчиво улыбнулся, глядя в свой бокал, где кубики льда медленно таяли в светло-зеленой жидкости. — Получится, как в той сказке о рыбаке. Он расставил сети — и поймал русалку. Она была красивая. Она была особенная. И она любила его, очень сильно любила. Но — здесь было одно «но» — она не умела ходить… Что ж, она научилась ходить. Выбросила плавники и стала обитательницей суши — а все ради него, ради рыбака. — Он некоторое время молчал, играя кубиками льда, потом продолжил: — И что же ты думаешь, Рената? Однажды рыбак ушел в море — и не вернулся. Утонул, наверное. Хотя — кто знает? — может, встретил другую русалку… Так вот, наша русалочка — теперь женщина — бросилась в море, чтобы быть с ним. И утонула.
Он замолчал, и Рената посмотрела на него в недоумении, догадываясь о скрытом смысле, вложенном им в сказку, но не совсем постигая этот смысл. Габриэле не вкладывал никакого смысла в сказку, по крайней мере, не собирался вкладывать. Он даже не знал, почему вдруг эта сказка пришла ему на ум — скорее всего, по чисто словесной ассоциации с фразой Ренаты «расставить сети».
— Ее сгубило то, что она была особенная? — попробовала угадать Рената, вспомнив, что он сделал ударение на этом слове. — Ты это хотел сказать?
Он пожал плечами.
— Не знаю я, что ее сгубило. Хотя… Я думаю, ее сгубило то, что она не умела плавать. Если бы она родилась женщиной, она бы, может, научилась. Но она была прирожденной русалкой, и вода была ее стихией — пока у нее были плавники. Без плавников она была беспомощна… Не надо было их выбрасывать. И ведь никто не заставлял ее их выбрасывать — а она взяла да и выбросила. Очень непредусмотрительная русалка, — он покачал головой. — Я с детства люблю эту сказку, Рената.
Рената улыбнулась, опять не улавливая хода его мыслей.
— Так напиши киносюжет на ее основе, — сказала она.
Он рассмеялся.
— Издеваешься? Кто же у меня купит такой сюжет? Они ведь ждут счастливого конца — по крайней мере, от меня. Для трагических фильмов у них есть другие авторы. Каждому свое, Рената. Один король не может царствовать в двух королевствах. — Он допил коктейль и посмотрел на часы. — Тебе пора закрываться на обед. Не буду тебя задерживать.
— Я не спешу, Габриэле…
Но он уже слез с табурета и шел к выходу.
— У меня тоже дела, Рената. Я, наверное, послушаюсь твоего совета — пойду распоряжусь, чтобы расставляли сети.
Вероника шла под ослепительным палящим солнцем, безучастно наблюдая, как лица, краски и солнечные блики мелькают вокруг нее. Шум машин, обрывки разговоров, звяканье посуды, доносящиеся из распахнутых окон ресторанов и пиццерий, — все это, наверное, называлось жизнью… Но какая жизнь может быть у мертвого города? Рим был мертвым городом. Город, у которого так много истории, не может быть живым. История — это камни, обломки угасших цивилизаций. Среди обломков ты и сам чувствуешь себя обломком.
Может, она и была обломком — обломком какого-то далекого, не познанного даже ею самой прошлого. Может, в ней сейчас жизни было не больше, чем вот в этом сухом фонтане посреди площади или в том старинном дворце с облупившейся штукатуркой и полуразрушенными скульптурами на крыше. Лучше нью-йоркские небоскребы, если уж на то пошло. Конечно, мало красоты в стекле и бетоне, но это, по крайней мере, сегодняшний день. Небоскребы не вызывают у тебя ощущения чего-то вчерашнего, чего-то «бывшего в употреблении», как исторические памятники этого так называемого «вечного города». Вечный город! Если Рим — вечный город, тогда вечность — это смерть.
Глупое слово «вечность». И глуп был тот, кто его изобрел. Наверняка он не видел дальше порога собственного дома.
Зачем она ездила на эти раскопки? Она поехала в Пьянуру[4], чтобы дотронуться до жизни — до той жизни, которую она всегда знала, до той, что всегда была рядом… До самой живой жизни. И во что превратилась эта жизнь? В груду изъеденных червями и временем костей некогда умершего динозавра! Проклятые, проклятые раскопки. До вчерашнего дня она думала о них как о живых, радуясь тому, что они когда-то жили — жили там, у самых истоков времени, где ей самой тоже очень бы хотелось оказаться. Она как-то не задумывалась над тем, что их уже больше нет. Теперь все было наоборот. Боже, как бы она хотела забыть то, что видела вчера!
Когда кости динозавра достали из ямы, она расплакалась прямо на глазах у всех, бросилась на чью-то грудь и разревелась как последняя идиотка перед целым сборищем народа. А потом сбежала оттуда. Сбежала, потому что не могла этого вынести. Проклятая палеонтология. И как только она могла изучать эту самую мертвую из наук? Как она могла не догадаться раньше, что раскапывать их останки — это то же самое, что присутствовать на их похоронах?
В детстве она читала о них книги — интересные книги с красочными иллюстрациями. Только они были красивее всякой иллюстрации. И ей хотелось узнать о них как можно больше — ей казалось, чем больше она о них узнает, тем живее они станут. А потом кто-то сказал ей, что есть специальная наука, которая занимается ими. Палеонтология. Она решила, что, когда вырастет, будет изучать эту науку.
Теперь ей оставался год до защиты диплома. Но теперь она знала, что никогда не защитит этот диплом. Руководить раскопками — и чтобы все было опять, как вчера? Только не это! Она пошла по ложному пути, спутав жизнь с наукой. Науку изобрели люди, а людей еще не было и в помине, когда жили они. Мама, кстати, всегда говорила ей, что наука — неподходящее занятие для женщины, тем более для красивой женщины. Но ведь мама не знала, почему она изучала палеонтологию. Мама не знала о ее снах. Никто не знал о них.
Интересно, как отнесутся родители к ее решению послать ко всем чертям науку за год до защиты диплома? Удивятся, конечно. Но вряд ли огорчатся. Они всегда говорили ей: «Делай как знаешь», никогда ни к чему ее не принуждали, И они были очень удивлены, что она, такая непоседливая и нетерпеливая во всем остальном, была столь терпелива и усидчива, когда дело касалось ее науки… Надо обязательно позвонить домой сегодня вечером, а то отец и мама будут волноваться. Она не нашла в себе сил позвонить им вчера. Они еще не знали, что она сбежала с раскопок.
Но что она будет теперь делать в жизни? Какую профессию выберет? Она ведь ровно ничего не умела делать — и ровно ничего не интересовало ее в профессиональном смысле, кроме того, что перестало интересовать ее ровно двадцать четыре часа назад. Конечно, она могла бы работать на фирме у отца — отец бы быстро обучил ее всему необходимому и был бы очень рад, что она пошла по его стопам. Она была единственным ребенком в семье, и отец уже не раз сокрушался по поводу того, что когда-то ему придется передавать руководство фирмы чужому человеку.
Но это так скучно — руководить фирмой по производству зеркал! Заказы, поставки, оптовики, новые технологии… Зеркала для стен, зеркала в рамке и без рамки, зеркала для шкафов и для шифоньеров, для ванных комнат и для туалетных столиков — полный ассортимент, выбирайте на вкус… Зеркала интересовали Веронику меньше всего на свете, за тем единственным — но далеко не редким — исключением, когда они отражали ее саму. Во весь рост, или до пояса, или только лицо — в нарядном платье, в джинсах, в домашнем халате или вообще без ничего — все это было одинаково интересно.
Папина фирма — это скучно. Но ничего не делать — это тоже скучно. Она привыкла иметь какой-то определенный интерес, определенную цель в жизни. А теперь, когда ни интереса, ни цели больше нет — что же теперь?
Что же теперь, когда они из живых превратились в мертвых и их мир навсегда закрылся для нее?
Надо постараться не думать об этом. Может, если она очень постарается, ей удастся забыть останки того динозавра — и, может, они еще вернутся…
Вдали виднелся собор святого Петра. Площадь перед собором кишела людьми в шортах и с фотоаппаратами на шее — наверняка ее соотечественники. И что они только нашли в этих камнях? Так уж устроен человек: он просто не может прожить без обломков чего-то древнего. Издержки интеллекта, наверное. Американцы, не имея обломков у себя дома, едут на край света, чтобы посмотреть на них. Вероника не только не разделяла пристрастия к туризму, которым славилась ее нация, — она, напротив, была рада, что принадлежит к нации с такой молодой — юной — историей. Можно сказать, совсем без истории.
И что только принесло ее в этот Рим?
Веронику принесло в Рим не что иное, как поезд. Когда она приехала на вокзал в Неаполь, оказалось, что ближайший поезд отходит в Рим. Конечно, она могла бы не ехать до конечного пункта, а высадиться где-нибудь по пути, она и в самом деле подумывала об этом, но потом все-таки решила, что в большом городе проще сориентироваться (найти приличную гостиницу и так далее), чем в каком-то незнакомом захолустье. Тем более послезавтра ей все равно вылетать из Рима.
Может, поменять билет и вылететь сегодня? Она так соскучилась по родителям, особенно по маме! У нее сразу же станет легче на душе, когда она увидит маму. Если она вылетит из Рима сегодня вечером, то прилетит домой еще засветло — наверстает на обратном пути те шесть часов, что потеряла, летя с запада на восток… Хотя, наверное, ей все-таки лучше побыть одной эти два дня, прийти в себя после вчерашнего. Она сейчас в таком состоянии, что вполне может разрыдаться при виде мамы — разреветься, как вчера на раскопках, только на этот раз от радости. Нет, не надо больше слез. Слезы — это что-то нездоровое, проявление слабости и неуравновешенности. Ей уже и так стыдно за вчерашнее.
Солнце было просто невыносимым. Оно слепило ее, и ей все время приходилось щуриться. От этого вокруг глаз появляются морщины… Она забыла темные очки в гостинице — не возвращаться же за ними? Если бы по дороге попалась оптика, она могла бы купить очки. Вероника обвела взглядом вывески маленьких лавочек справа и слева от нее, но оптики среди них, как назло, не оказалось.
Магазины уже начали закрываться — близилось обеденное время. Скоро на улицах станет совсем пустынно и спокойно, и никто не будет приставать. У итальянских мужчин есть одна очень дурная черта: они просто неспособны оставить без внимания красивую девушку с «нездешней» наружностью, гуляющую по улицам в одиночестве. И если бы они просто глазели на нее, все было бы в порядке. Веронике вовсе не было неприятно, когда на нее смотрят, скорее наоборот. Но ведь они лезли знакомиться! Она уже ответила как следует нескольким таким назойливым поклонникам. К счастью, она довольно свободно владела итальянским языком в целом и итальянскими бранными словами в частности. Первому ее обучила между делом мама — для мамы итальянский был почти как родной, последних же она успела нахвататься за свое недолгое пребывание на раскопках от группы неаполитанских студентов. Интересно, что эти ребята подумали о ней, когда она расплакалась прямо при всех, а потом исчезла? Наверное, решили, что у нее не все в порядке с мозгами.
Вероника вытерла со лба пот и перешла на теневую сторону улицы. Солнце раздражало ее все больше и больше. Вообще она любила солнце, но сегодня оно было каким-то неприятным. Оно скорее жгло, чем грело, и было каким-то бесцветным и невыносимо ярким — космический прожектор, зажженный специально для того, чтобы следить за ней.
Ну и пусть себе следят. Она все равно будет бродить по улицам, пока не подкосятся ноги. Сейчас у нее лишь одна цель — довести себя до состояния полного физического изнеможения. Физическая усталость — самое лучшее лекарство от неприятных мыслей. Когда у тебя болит каждый мускул и ноет каждая косточка, ты просто не способен думать о чем бы то ни было, кроме горячей ванны и свежей постели. Конечно, ей понадобится много времени, чтобы довести себя до такого состояния — Вероника регулярно занималась спортом и с легкостью переносила физические нагрузки. Зато с каким удовольствием она плюхнется в горячую ванну у себя в номере, а потом задернет шторы, если к тому времени еще не стемнеет, и растянется среди прохладных простыней! Потребности хомо сапиенс на самом деле предельно просты — нам только кажется иногда, что нам хочется Бог знает чего.
Улицы опустели, магазины закрылись, в воздухе повисло сонное молчание итальянской сиесты. Теперь она была совсем одна в белой солнечной пустыне… Нет, она была не одна. Какой-то тип, праздно стоящий в открытом подъезде, нехорошо поглядывал в ее сторону. Когда она поравнялась с подъездом, «тип» отделился от него и последовал за ней. Она ускорила шаг и свернула в соседний переулок. «Синьорина, красивая синьорина!» — неслось ей вдогонку, но она уже была далеко.
Переулок вывел ее на какую-то широкую шумную улицу. Ужасно хотелось пить, но поблизости не было никакого бара. Ища спасения от жажды, она купила клубничное мороженое. Но у мороженого оказался какой-то неприятный вкус — как будто клубника была гнилая. Она решила выбросить его и оглядывалась в поисках урны, когда кто-то схватил ее за локоть.
Нахальный итальянец заменил бы Веронике урну, если бы он не оказался проворнее ее и не отвел бы ее занесенную с мороженым руку. Мороженое, описав замысловатую дугу в воздухе, расплющилось на противоположном тротуаре.
— Я хочу пригласить тебя на кинопробу, — сказал итальянец.
А как же, они всегда приглашали на кинопробу либо обещали сделать тебя топ-моделью или манекенщицей… Вероника резко высвободила локоть и открыла было рот, чтобы сказать мужчине пару ласковых по-итальянски, когда тот достал из внутреннего кармана пиджака какой-то документ и раскрыл его перед ней.
Документ оказался удостоверением работника киностудии. При фотографии и печати — кажется, все как надо.
— Ты правильно делаешь, что не доверяешь, — сказал работник киностудии, держа раскрытое удостоверение перед Вероникой. — Красивая девушка должна быть недоверчивой. Но теперь-то веришь?
Вероника кивнула.
— Что это за проба? — безразлично осведомилась она.
— Я же сказал тебе — кинопроба, — ответил работник киностудии, отмечая про себя сильный иностранный акцент девушки. Американский скорее всего. — Если пройдешь пробу, будешь сниматься в кино. — Он достал из кармана карточку с координатами киностудии и протянул ей. — Здесь адрес и как проехать. Покажешь ее на входе, чтобы тебя пропустили. Проба начинается сегодня в три… Кстати, ты ориентируешься в Риме?
— Не очень. — Она вертела карточку в руках, машинально загибая ее уголки. — Но найду, если захочу.
— Что это значит — если захочешь? — Работника киностудии, привыкшего к неизменному энтузиазму, которым девушки встречали приглашение на пробу, начинало сердить полное отсутствие интереса у этой иностранки. — Изволь появиться в три на студии.
— Что это значит — изволь появиться? — ответила девушка в тон ему, однако спрятала карточку в карман джинсов. — Я, кажется, никому ничем не обязана.
Это заявление вконец вывело из себя мужчину.
— Хочешь ты или нет сниматься в кино? — взорвался он.
Девушка презрительно повела плечами.
— Подумаешь, велика честь — сняться в каком-то вшивом эпизоде!
Работник киностудии не верил собственным ушам. «Вшивый эпизод»! Где это видано, чтобы девушка, которой предлагают сниматься в кино, отвечала в подобном тоне? Даже если бы речь в самом деле шла об эпизоде — любая девушка многое бы отдала, чтобы появиться на экране пусть хоть на несколько минут. Он всегда считал, что это правило не имеет исключений. Что ж, если эту синеглазую мисс не интересует кино, пусть она катится ко всем чертям.
Но вместо того, чтобы послать ее ко всем чертям, работник киностудии продолжал смотреть на девушку, поражаясь чистоте черт и переменчивости выражений ее лица. Ее лицо не переставало жить ни на минуту — как будто она постоянно разыгрывала какой-то спектакль сама с собой. Наверное, эта подвижность ее лица и бросилась ему в глаза в первую очередь, когда он заметил ее у прилавка с мороженым. И еще у ее лица было какое-то почти магнетическое свойство. Оно притягивало глаза — и, притянув, уже не отпускало. Если ты пытался отвести взгляд, тебе сразу же хотелось посмотреть на него вновь. Даже не хотелось: ты просто нуждался в этом.
Работник киностудии вовсе не собирался, что называется, «увиваться» за девушкой — он только что женился и был искренне влюблен в свою молодую супругу. Но сейчас он поймал себя на мысли, что ему будет очень жаль, если девушка исчезнет и не появится на пробе и ему больше никогда не доведется увидеть ее чудесное изменчивое лицо. «Она знает себе цену, — подумал он. — Такие, как она, не играют в эпизодах».
— Это не эпизод, — сказал он девушке. — Думаешь, меня поставили бы дежурить на улице, если бы они искали статистку? Статисток у них и так хоть отбавляй — девчонки сами приходят на студию и просятся на эпизоды. — Он умолк, опять залюбовавшись ее лицом. Девушка выжидающе смотрела на него, и дерзость в ее взгляде постепенно сменялась самым неподдельным, почти детским любопытством. — Они ищут исполнительницу для главной роли. И этой исполнительницей можешь стать ты, если понравишься кому надо.
— Кому надо? — Она вопросительно приподняла брови. — То есть режиссеру? Или отборочной комиссии — или как там это у вас называется?
— Это не совсем так… Хотя, конечно, будет и режиссер, и отборочная комиссия — как же без них? Но решают все-таки не они.
— Кто же тогда? Продюсер? — любопытствовала девушка. — Но мне всегда казалось, что в кино…
— В кино обычно решает режиссер, — закончил за нее работник киностудии. — Обычно. Но у нас, понимаешь ли, все не как у людей… Впрочем, это не имеет значения. — Он посмотрел на часы. — Уже второй час. Если хочешь, я могу подбросить тебя на студию — подождешь там. Моя смена, правда, еще не закончилась, но мне надоело жариться на солнцепеке. Думаю, они простят мне, что я снялся с места раньше времени, — я все-таки нашел сегодня кое-что.
Габриэле сидел в подсобном помещении и устало наблюдал по видео за ходом пробы. В последние дни он больше не присутствовал в просмотровом зале — ему наскучило ловить на себе вопросительно-умоляющие взгляды конкуренток. Все они тем либо иным образом узнавали, кто он такой, и понимали, что решающее слово за ним. А дилетантки жаждали заполучить роль намного сильнее, чем профессиональные актрисы, что было вполне понятно.
С приходом так называемых «девушек с улицы» просмотр профессиональных актрис был на некоторое время приостановлен. Но мало что изменилось. «Девушки с улицы» — те из них, что не терялись перед камерой, — кривлялись перед ней так же, как это делали до них профессионалки, только у них это получалось еще более безвкусно. Режиссер и его ассистенты остались верны своим методам. Помидорам, розовым кустам и обезьянам не было конца. Были еще и певицы, танцовщицы, принцессы, злые колдуньи и разные другие персонажи из артистического и сказочного мира. Чем больше он наблюдал за этим зверинцем — или назвать его цирковым представлением? — тем больше склонялся в сторону профессиональных актрис. Глупая затея искать свою героиню среди дилетанток.
Габриэле зевнул и полез в карман за сигаретами. Можно бы и пойти в бар освежить горло и поболтать с Ренатой — все равно, если вдруг появится что-то интересное, его позовут. Впрочем, откуда взяться чему-то интересному?
Ему никак не удавалось закурить — зажигалка почему-то капризничала, хоть и была еще совсем полной. Раздраженный до предела, он отшвырнул ее в сторону и встал, собравшись идти в бар за спичками… Вдруг что-то на экране телевизора привлекло его внимание.
— Я клоун, — сказала девушка, стоящая посреди помоста, и обвела взглядом своих зрителей. — Клоун, поняли? — ее голос звучал вызывающе. — Хотя какая разница, клоун я, или акробатка, или укротительница львов? — Она пожала плечами, как будто решая сама с собой проблему своей принадлежности к артистам цирковой сцены. — По-моему, это не имеет никакого значения. Главное — это чтобы вы взяли меня на роль. Не потому, что этого хочу я. Конечно, мне бы тоже очень хотелось сыграть эту роль, но дело все-таки не в этом. — Она сделала значительную паузу, как будто желая привлечь особое внимание к своим последующим словам, потом заявила самым что ни на есть естественным тоном: — Понимаете, мне почему-то кажется, что этому фильму никак не обойтись без меня…
— Кто ты? Кто ты такая? — Он тряс ее, схватив за плечи.
Когда она подняла на него торжествующие блестящие глаза, он понял, что, вбежав сам не помня как в зал и очутившись на сцене рядом с ней, он просто-напросто последовал ее приказу. Она сказала, что этому фильму без нее не обойтись — и ему даже не пришло в голову усомниться в этом.
— Кто ты? — повторил он.
— Я уже представилась, — ответила она. — Ты разве не слышал?
— Я не слышал, — признался он.
— Тогда где же ты был? И, кстати, кто такой ты?
— Я спросил, кто ты такая. Сейчас вопросы задаю я.
Он сильнее сжал ее плечи — и сразу же отпустил, заметив, что она слегка поморщилась, как будто от боли.
— Я Вероника, — произнесла она по-детски чистым, солнечным голосом. Казалось, сама только что сделала это открытие и безумно рада тому, что она не кто иная, а Вероника. И даже не подумала добавить свою фамилию, как будто она — единственная Вероника на этом свете. — А ты что, подумал, я клоун?
Он расхохотался.
— Все, что угодно, только не клоун. Ты абсолютно не похожа на клоуна.
— Очень жаль, — она вздохнула с притворным разочарованием. — Я так старалась!
— Почему ты сказала, что хочешь сыграть эту роль? — спросил он. — Ты ведь не можешь знать, что это за роль.
— Я и не знаю, что это за роль, — согласилась она. — Но мне почему-то захотелось ее сыграть.
— Хочешь знать, кто написал эту роль?
— Кто?
— Тот же, кто решает, брать тебя на роль или нет.
— А кто решает?
— Я.
Ее ресницы взметнулись вверх, и глаза заблестели еще сильнее.
— Ты возьмешь меня на роль? — моментально прореагировала она.
Он наклонил голову, вглядываясь в ее по-дерзки красивые черты.
— Я думаю, этому фильму никак не обойтись без тебя, — медленно проговорил он.
Она вдруг резко повернулась в сторону.
— Он взял меня на роль! — радостно объявила она, обращаясь к камере.
Только сейчас он понял, что все это время съемка продолжалась.
— И тогда я решила, что ни за что на свете не стану палеонтологом.
Этими словами Вероника завершила свой рассказ о раскопках и, допив кока-колу, спрыгнула с мраморного края бассейна, и поплыла в прозрачной голубоватой воде. Габриэле некоторое время наблюдал, как ее гибкое, грациозное тело ритмично движется под самой поверхностью воды, подернутой легкой рябью, потом отставил в сторону бокал и последовал за ней.
— А тут как раз подвернулась кинопроба, — сказал он, плывя рядом с ней. — Что называется, свалилась с неба… Я рад за тебя, Вероника, за фильм, конечно, тоже. Наверное, прежде всего за фильм.
Она легла на спину, и ее длинные волосы расплылись темным полукругом вокруг ее головы, потом перевернулась на бок.
— Боюсь, еще рано радоваться, — сказала она, но в ее голосе не было и тени неуверенности. — Я никогда в жизни не играла и вообще абсолютно не умею имитировать, перевоплощаться и так далее. Я просто не представляю, как буду играть твою героиню.
Он рассмеялся, вспомнив ее «имитацию» клоуна.
— Моя героиня тоже не умеет перевоплощаться, — сказал он. — Она просто красивая девушка с ярким характером и умеет делать лишь одно: быть самой собой. Но она умеет делать это так красиво, что этого вполне достаточно. Зачем ей перевоплощаться? — Они доплыли до противоположного края бассейна. Он взобрался на лесенку и протянул ей обе руки, помогая вылезти из воды. — Кстати, у моей героини нет никакой профессии, — продолжал он. — Я просто не смог придумать профессию для нее. Я решил, что она, наверное, еще учится в школе — потому и искал очень молодую девушку.
— У меня далеко не школьный возраст, Габриэле, — сказала Вероника, обертываясь ярко-розовым махровым полотенцем, которое он набросил ей на плечи. — Люди не учатся в школе в двадцать четыре года — или я ошибаюсь?
Он внимательно посмотрел на нее. Во время пробы, наблюдая за ней через экран телевизора, он мог вполне допустить, что ей уже исполнилось двадцать — очень юные девушки не держатся так уверенно. Но сейчас, вблизи, с мокрыми волосами, беспорядочно и красиво разбросанными по плечам, и с капельками воды на щеках и ресницах, она казалась ему совсем ребенком. И кожа у нее была восхитительно чистой, как у ребенка, с той лишь разницей, что у детей обычно румяные щеки, а на ее щеках не было и намека на румянец. Но ее бледность нельзя было назвать нездоровой — скорее это была даже не бледность, а почти прозрачная белизна мрамора. Гример позаботился о том, чтобы придать ее щекам немного цвета.
— Вероника, ты должна помочь мне разрешить очень сложную проблему, — серьезно сказал он.
Она удивленно приподняла брови.
— Я заметил, Вероника, что женщинам обычно приятно, когда им говорят, что они выглядят моложе своих лет. А дети, наоборот, обижаются. Как мне поступить с тобой?
Она расхохоталась и плюхнулась в шезлонг.
— Значит, мне повезло, что твоя героиня еще учится в школе, — сказала она. — Иначе ты бы не взял меня на роль, так ведь?
Вытянувшись в шезлонге и сомкнув руки за головой, она смотрела на него снизу вверх вопрошающе-смеющимися глазами. Он пожал плечами, оставив без ответа ее вопрос, и опустился в шезлонг рядом с ней, предварительно подвинув его так, чтобы было удобно смотреть на нее.
— Раз уж речь зашла о везении, Вероника, — я думаю, сегодня повезло всем. Ты нашла новую работу, а кинематограф нашел новую актрису. — Он разглядывал ее лицо, как-то по-новому красивое в сгущающихся сумерках. Ее черты были как будто специально задуманы для игры света и тени, для всех тех световых и цветовых эффектов, которыми славится современный кинематограф — казалось, они всякий раз рождаются заново при любом световом изменении. — Везение, кстати, состоит всего лишь из двух элементов: попасть в определенное место и попасть туда в определенное время, — продолжал он. — Что и случилось с тобой сегодня. Ты попала в наш город чисто случайно и чисто случайно оказалась на одной из тех улиц, по которым мы разослали наших людей в поисках… — Он чуть не сказал «тебя». — В поисках исполнительницы для главной роли. И, как видишь, все разрешилось ко всеобщей радости и удовольствию.
Она замотала головой.
— Этих элементов не два, Габриэле, — возразила она. — Ты забыл о третьем — а он, мне кажется, самый главный.
— Что же это за элемент?
В ее глазах засверкали искорки торжества.
— Понравиться кому надо, — сказала она тихо, но очень отчетливо.
— Понравиться кому надо? — Он поначалу не понял, потом, поняв, рассмеялся. — То есть мне?
Он даже не задумался над тем, что он в самом деле остановил свой выбор на ней, потому что она ему понравилась. Выбрать ее было для него естественным, как бы само собой разумеющимся.
— Тебе, — она кивнула. — Только тогда я еще не знала, что это ты.
— Тогда?
— Когда меня остановили на улице. Тот парень, что остановил меня, именно так и выразился: «Тебя возьмут на роль, если ты понравишься кому надо». И он сказал, что это не режиссер, и не отборочная комиссия, и даже не продюсер, но не захотел говорить, кто это такой. Я просто умирала от любопытства, что же это за загадочная личность, которой я должна понравиться?..
— И «загадочная личность» оказалась не кем иным, как автором сценария, — подхватил он. — Скажи, тебя удивляет, что всем этим делом заправляю я, а не режиссерская группа и даже не спонсоры?
— Я не вижу в этом ничего удивительного, даже наоборот — мне это кажется очень логичным, — ответила она. — Ведь фильм начинается с сюжета. Кому же, как не автору сценария, быть самым главным?
Он улыбнулся.
— Я рад, что ты считаешь это нормальным. Обычно актерам трудно привыкнуть к тому, что ими управляет сценарист. Это идет вразрез с традициями кинематографа.
— Для меня традиции кинематографа не значат ровно ничего. Не забывай, что я никогда не снималась в кино. И вообще я терпеть не могу всякие традиции, устои и так далее — ненавижу делать как принято.
Он незаметно для самого себя потянулся к ее руке.
— Ты это, по-моему, уже доказала, — сказал он, сжимая ее пальцы. — Ты вела себя просто великолепно на пробе. Набросилась на них, как самая настоящая укротительница львов. Не хватало только, чтобы ты им сказала: «Если не возьмете меня на роль, вам же будет хуже». — Он отпустил ее руку. — Мне это безумно понравилось, Вероника.
— Ты работаешь с актерами? — спросила она. — Я имею в виду, говоришь им, как они должны играть и так далее?
— Никогда. Я просто не умею работать с ними. Если бы я умел, я бы, скорее всего, ставил фильмы сам. Быть постановщиком фильма — это, наверное, очень интересно. Но… Понимаешь, я знаю, как они должны играть, но не имею ни малейшего представления, как им это объяснить. А если я иногда и пытаюсь им что-то объяснить, они все равно меня не понимают… Режиссера они понимают с полуслова. Я обычно излагаю в общих чертах режиссеру, чего я хочу от того или иного актера или актрисы, и он передает им это на более доступном языке. Режиссер — он как бы мой переводчик, понимаешь?
Она подалась вперед в шезлонге и, опершись локтями о колени и положив подбородок на сомкнутые руки, внимательно посмотрела на него:
— И что ты скажешь своему переводчику насчет меня? Какие указания отдашь на мой счет?
— На твой счет я отдам лишь одно указание, Вероника: чтобы поменьше к тебе лезли. Я не хочу, чтобы они обучали тебя их киношным трюкам. Это может испортить в тебе самое главное.
Она облегченно вздохнула и откинулась назад.
— И в этом мне тоже повезло, — сказала она. — Терпеть не могу, когда мне указывают, как делать. — И добавила чуть тише, глядя на него из-под полуопущенных ресниц: — Я, наверное, очень везучая, Габриэле.
— Я, кстати, тоже везучий, — сказал он. — Знаешь, я всегда задавался вопросом, что делает одного человека везучим, а другого неудачником.
— И что же ты решил?
— Я думаю, невезучих людей нет — каждый человек везучий изначально. Везение заложено в каждом из нас еще до того, как мы появляемся на свет, просто не всякий умеет им воспользоваться. Вся разница между везучим человеком и так называемым неудачником состоит в том, что везучий человек знает, где и когда ему появиться, а неудачник нет. Я уверен, Вероника, что для каждого из нас где-то что-то припасено — иначе рождаться на свет было бы сущим наказанием.
— Но тогда почему одни люди знают, куда и когда им прийти за этим, а другие нет? Ведь это что-то чисто подсознательное, согласись: человек не может додуматься до этого умом, даже самый умный из людей.
Он улыбнулся. Ему нравилось в ней ее желание докопаться до самой сути вопроса.
— Дело, наверное, не в уме, а в чувствительности, — предположил он. — В какой-то особой чувствительности, которая ведет человека по жизни. Может, это просто обостренное восприятие пространства и времени — и соответственно хорошо развитая способность ориентироваться…
Она сосредоточенно смотрела в сумеречное небо, на котором уже начинали проглядывать очертания полной луны. Она, казалось, искала ответ на какой-то очень важный вопрос.
— Чувство времени, — задумчиво повторила она, потом, как будто очнувшись, встряхнула головой и посмотрела прямо на него: — Я, кажется, поняла, Габриэле: это чувство музыкального ритма. Именно оно. Не случайно «чувство времени» и «чувство ритма» звучит абсолютно одинаково по-английски: timing. Вся суть заключается в том, чтобы настроиться на правильную волну.
Он смотрел на нее в изумлении. Ему казалось, она знает намного больше, чем он или кто-либо еще, о таких вещах, как везение, счастливая случайность, жизненное предназначение, — все то, что принято считать сверхъестественным, магическим, для нее было предельно ясно и объяснимо. И сейчас ему тоже все стало ясно. Ослепительная ясность разлилась в его мозгу, и вся его жизнь предстала перед ним в свете этого невероятно простого открытия. Тот путь, что он прошел в жизни, все то, что он сделал и чего достиг, наполнилось каким-то новым, не житейским, а логическим смыслом. Как будто какая-то нить протянулась сквозь все прожитые годы, объединяя их и подводя к единой цели. Он не мог найти определения этой только что открывшейся ему цели — она не имела ничего общего с теми целями, которые он ставил перед собой на том или ином этапе своей жизни. Да он и не искал ей определения. Ему было достаточно знать, что эта цель есть. И ведь он всегда знал, что эта цель есть, только не отдавал себе в этом отчета. Так же, как знал всегда, с тех самых пор, как появился на свет, что когда-то, в теплый и немного ветреный вечер, он будет сидеть возле бассейна с девушкой, обернутой в розовое полотенце, и в воздухе будет пахнуть фиалками, закатом и чем-то еще — может, ее духами? — и что у девушки будут синие улыбчивые глаза и длинные темно-каштановые волосы, еще не совсем просохшие после купания, и вот эта привычка покусывать нижнюю губу в моменты задумчивости и чуть приподнимать брови, когда она чем-то удивлена или собирается что-то сказать…
Она слегка подалась вперед, собираясь заговорить, и он с нетерпением ждал ее слов, напряг слух, чтобы ни в коем случае не пропустить их… Но почему-то вместо ее голоса услышал свой собственный.
— Молчи, — сказал его голос. — Не говори ничего сейчас. Слова…
Он не договорил, но она поняла.
— Ты прав, — согласилась она. — У воды в бассейне тоже есть уши, и у этого дерева, — она указала на раскидистый клен у дорожки, ведущей к дому, — у него они тоже есть. Уж не говоря о воздухе… Сегодня, кстати, очень ветреный день. — Она слегка поежилась и встала.
— Ты замерзла? — спросил он, тоже поднимаясь с шезлонга.
— Пока нет. Но замерзну, если буду сидеть неподвижно. — Она сбросила с себя полотенце и направилась к бассейну. — Поплыли? — предложила она, оборачиваясь.
— Поплыли.
Он приблизился к ней почти вплотную, с наслаждением вдыхая этот едва уловимый и мучительно влекущий запах, который исходил от нее. Он не заметил этого запаха днем — запахи, наверное, усиливаются с темнотой.
— Что это за духи, Вероника?
— Духи? — Она провела по шее тыльной стороной руки. — По-моему, они давным-давно испарились. Остались в бассейне. Я, честно говоря, не чувствую никакого запаха.
— И все-таки — что это за духи?
Она подошла к самому краю бассейна и посмотрела в воду, изготавливаясь для прыжка.
— Мои духи называются «Obsession»[5], — сказала она и, оттолкнувшись ногами от края бассейна, нырнула вниз головой.
Он расхохотался и последовал за ней.
— Чему ты смеешься? — спросила она, выныривая. Намокшие волосы прилипли к ее лицу, и она нетерпеливо отбросила их назад обеими руками.
— У твоих духов очень подходящее название, Вероника. Парфюмеры, оказывается, большие шутники…
— У тебя очень красивый дом, Габриэле. Красивый и снаружи, и внутри. Я никогда в жизни не видела такого красивого дома.
Вероника стояла, прислонившись спиной к стволу апельсинового дерева, и, гладя огромного лохматого волкодава, прильнувшего в полном блаженстве к ее ногам, восхищенно смотрела на большое белое строение по ту сторону газона, залитого лунным светом. В кронах деревьев, окружающих дом по периметру, были подвешены фонари, и их желтоватый свет, пробиваясь сквозь листву, устремлялся к центру, как бы приподнимая белую виллу над всем остальным.
— Я бывала в гостях у богатых и даже у очень богатых людей, — говорила Вероника, — но все они — как бы это сказать? — они как будто боятся слишком красивых вещей. Не хотят, что ли, привлекать глаз… Они тратят бешеные деньги на совсем неприметную обстановку. Они называют это хорошим тоном. Я, честно говоря, не понимаю, какой смысл тратить такие деньги на то, что остается незаметным для глаза. А у тебя каждая мелочь бросается в глаза — и все вместе выглядит очень красиво. Если бы у меня был мой собственный дом, я бы обставила его в точности, как твой.
Габриэле с удовольствием слушал ее восторженный монолог, глядя, как ее пальцы ласкают лохматую собаку, утопая в длинной белой шерсти. Он очень гордился своим домом и его роскошным убранством и был счастлив, когда люди оценивали это, — не случайно во время съемок того или иного фильма «уикэнды у Габриэле», на которые приглашались все члены съемочной группы, стали традицией. Если это правда, что в жизни каждый из нас играет какую-то роль, он не видел для себя более подходящей роли, чем роль гостеприимного хозяина. Пусть многие считали, что его пристрастие к роскоши и к пышным празднествам было лишь желанием выставить себя напоказ, блеснуть перед другими своим богатством… Какая разница в конце концов, как они это истолковывали? Люди всегда с радостью откликались на его приглашение и потом еще долго вспоминали о приеме — этого ему было вполне достаточно, чтобы чувствовать себя удовлетворенным.
— Кто-то из моих знакомых назвал мою голубую гостиную гостиной арабского шейха, — сказал он. — Ту самую, которая так понравилась тебе.
Она засмеялась.
— Это, наверное, из-за атласных подушек. Как же они красивы! Я бы никогда не подумала, что в наше время подушки еще вышивают парчой — да еще украшают камнями… Но все-таки самая красивая комната — это твоя ванная. Та, где золотые краны, и люстра из горного хрусталя, и это безумное зеркало во всю стену…
— Моя ванная и шокирует людей больше всего, — заметил он. — Они считают ее излишеством, дурным тоном. Для большинства людей приемлемы золотые пепельницы в моей гостиной, или обои с золотым тиснением, или даже те атласные подушки. Но они никак не могут понять, какой смысл устанавливать в ванной краны из чистого золота, да еще с большим алмазом на каждом.
— По-моему, это яснее ясного. Где, как не в ванной, устанавливать все самое красивое? — Она погладила по голове волкодава, который терся о ее ноги, требуя ласк. — Я думаю, ванная — это самая близкая человеку комната из всего дома, даже ближе, чем спальня. В ванной мы расслабляемся как нигде. В ванной мы остаемся одни и нас ничто не отвлекает, значит, мы обращаем больше внимания на то, что нас окружает. Вообще приятно смотреть на красивые вещи, когда лежишь в горячей воде.
— Тебе нравится лежать в горячей ванне?
— Спрашиваешь! Я бы, наверное, могла провести в ней полжизни. Мне иногда горячая ванна кажется решением всех проблем… А у тебя просто королевская ванная. Ты, наверное, чувствуешь себя самым настоящим королем, когда купаешься в ней.
— Они и называют меня в шутку королем, — сказал он, смеясь. — Королем Кинематографа, конечно, а не Итальянской Республики, которая в таком случае перестала бы быть республикой…
— Они — это кто?
— Народ на студии. И вообще все те, кто знает меня близко.
— Но почему в шутку? — недоумевала она. — Ты ведь в самом деле очень известен, если я правильно поняла.
— Ты правильно поняла, Вероника. Мои сюжеты в самом деле имеют успех… Но те, кто знает, как я живу, — они, наверное, думают, что я специально окружаю себя роскошью, чтобы доказать всему миру, что я король. Королевская слава — королевская жизнь, понимаешь? Кому-то это кажется смешным… — Он умолк, потом, понизив голос, добавил: — Может, я и в самом деле хочу доказать, что я король. Только не всему миру.
Она стояла неподвижно, внимательно разглядывая в полутьме его лицо.
— Доказать самому себе, Габриэле? — спросила она очень тихо. — Ты хочешь доказать это себе самому?
Он рассеянно кивнул, потом удивленно посмотрел на нее. Неужели она уже поняла?..
— Когда ты стал известным? — спросила она. — Наверное, очень давно?
— Очень. Все началось, когда… Мне было тогда меньше лет, чем тебе сейчас.
— И ты всегда жил… вот так?
— Я всегда старался жить как можно… красивее, по мере средств, — скромно ответил он — и усмехнулся по поводу этой своей скромности. — Конечно, я далеко не сразу смог себе позволить золотые краны в ванной. Но даже то, как я жил двадцать лет назад, уже называлось, наверное, роскошью — по обычным меркам.
— И после двадцати лет славы и роскоши ты еще не доказал себе, что ты король?
Он подавил вздох и полез в карман за сигаретами.
— Самому себе никогда не докажешь ничего до конца, Вероника…
— Джимми, — обратилась она к собаке, которая сразу же завиляла хвостом при звуке своего имени, — твой хозяин не знает, что он король. Может, он поверит, если это скажешь ему ты? — Она склонилась над волкодавом и, приподняв его морду, потерлась носом о его нос, к его великому восторгу. — Ты ведь любишь роскошь, правда, Джимми? Да и как можно ее не любить? Ты бы уже, наверное, не смог прожить без красного персидского ковра в холле, без парчовых штор и без голубых вышитых подушек. Ты бы просто впал в депрессию без этой красоты — то есть без этого дурного тона, потому что красоту в этом мире принято называть дурным тоном… Я, кстати, не верю, что собаки видят все черно-белым, — заметила она, оборачиваясь к Габриэле.
— Я тоже не верю, — ответил он. — Может, они видят цвета иначе, чем мы, — вместо красного видят, например, зеленый, а вместо синего — красный, и так далее. Или вообще видят цвета, о существовании которых мы даже не подозреваем. Я думаю, люди специально изобрели теорию насчет того, что глаз собаки не улавливает цвет, чтобы лишний раз доказать свое превосходство над другими видами.
Она выпрямилась и улыбнулась, подняв лицо к нему.
— Ты знаешь, что глаз насекомого, например, способен видеть инфракрасные и ультрафиолетовые излучения в атмосфере, различать преломления света, невидимые для человеческого глаза? То есть именно то, что ты сказал о собаках — насекомые видят цвета, которых не видим мы.
— Слышу впервые, — признался он. — Но верю на слово ученой.
Она рассмеялась.
— Без пяти минут ученой, Габриэле. Не забывай, что я еще не получила диплома.
— И рада, что уже никогда его не получишь, — подхватил он. — Ведь рада — признайся.
— Конечно, — согласилась она. — И еще больше рада, что я теперь актриса… Слышишь?
Где-то совсем близко оглушительно громко застрекотала цикада. Вероника улыбнулась, вслушиваясь, — казалось, она уже давно ждала этой песни.
— Она знает что-то, чего не знаем мы. Знает все то, что знаем мы, и еще многое, чего мы не знаем. — Вероника говорила шепотом, как будто боялась, что ее голос заглушит стрекотание цикады. — Она не только видит цвета, которых мы не видим. У нее есть антенны, и она умеет улавливать сигналы, которых нам ни за что не уловить…
Цикада умолкла так же внезапно, как и запела, как будто поняла, что речь идет о ней, и решила послушать. Вероника продолжала чуть громче:
— Люди изобрели радио по принципу их антенн, но радио улавливает только звуковой сигнал — так же, как человеческое ухо, с разницей лишь в расстоянии. Людям никогда не удастся построить в точности такую антенну, как у них, — людям не дозволено постичь то, что знают они… И Джимми тоже знает что-то, чего мы не знаем. — Она потрепала по шее волкодава, сидящего у ее ног и не сводящего с нее преданно-обожающих глаз. Казалось, он тоже с увлечением слушает ее. — Хоть у Джимми и не антенны, а обычные уши. Но уши Джимми работают намного лучше, чем наши, а его сознание не засорено всякими глупостями, как сознание большинства людей, и воспринимает внешнюю информацию намного яснее, чем человеческое сознание, и быстрее реагирует на нее. Не зря у животных реакция лучше, чем у людей… Правда, Джимми?
Как будто желая выразить свое одобрение, белый волкодав вскочил с места и, встав на задние лапы, уперся передними в плечи Вероники. Габриэле улыбнулся, заметив, что она даже не попыталась отвести лица, когда язык собаки прошелся по ее щекам. Все женщины без исключения старались уклониться от поцелуя Джимми. Впрочем, Джимми редко кого удостаивал этой чести. Джимми вообще был недоверчив по натуре, а зачастую и агрессивен, не признавал даже многих из регулярных гостей — случалось, что его приходилось закрывать, чтобы он не покусал человека. Веронику же он моментально признал и с той самой минуты, как был допущен к ней, не отходил от нее ни на шаг…
— Чему ты улыбаешься? — спросила Вероника, оборачиваясь.
Но как она могла знать, что он улыбается, если стояла к нему спиной?
— У тебя что, глаза на затылке?
— Я спросила, чему ты улыбаешься. Сейчас вопросы задаю я.
Он рассмеялся. Это получилось у нее в точности, как у него на сегодняшней пробе. Сегодняшняя проба… Так трудно поверить, что это было только сегодня. Казалось, с тех пор прошло так много времени! Но это время не прошло, а пролетело, промелькнуло, как вспышка. Он даже не успел опомниться, как сумерки сменили день, а ночь сменила сумерки. Те несколько часов, что прошли с тех пор, как он усадил ее в свою машину (даже забыв предупредить на студии, чтобы прекратили пробу, но это они, наверное, уже и так поняли) и привез к себе домой, эти часы, что он провел с ней, были, наверное, не временем, а его квинтэссенцией. Они были так полны, что переливались через край, что казалось, могли взорваться…
Полны чем? Ею?..
— Джимми без ума от тебя, — сказал он, осторожно снимая лапы волкодава с ее плеч — он боялся, что когти собаки поцарапают ее кожу, защищенную только тонким батистом блузки.
— Я тоже без ума от Джимми, — сказала она. — Знаешь, что я подумала? Если из меня не выйдет актрисы, ты, может, возьмешь меня на место Марии? — Мария была женщиной, приставленной к Джимми, чьей единственной обязанностью было ухаживать за волкодавом. — Я буду по несколько раз в день расчесывать ему шерсть, купать его, кормить, чистить ему зубы… Я, честное слово, буду выполнять свою работу не хуже Марии. А Мария может заниматься чем-нибудь другим — кошками, например, или цветами…
Он выслушал до конца ее монолог, наслаждаясь мелодией ее голоса, потом возразил:
— Но ты будешь актрисой, Вероника. Если не по собственной воле, то… Я воспользуюсь своей неограниченной королевской кинематографической властью, чтобы сделать тебя актрисой, поняла? Что же касается Джимми, я, может, позволю тебе заниматься им во время уик-эндов — если, конечно, они у нас будут. И если ты будешь вести себя хорошо… на съемочной площадке.
Он протянул руку и взлохматил ее волосы, пышные от фена — после бассейна она приняла душ и вымыла голову; последнее было, как он подозревал, просто предлогом, чтобы провести как можно больше времени в его «королевской» ванной.
Она встряхнула головой и пригладила обеими руками растрепавшиеся шелковистые пряди.
— Ты всегда обращаешься с актерами как с детьми? — спросила она.
— Они и есть мои дети, — ответил он. — Без них мои сюжеты бесплодны.
— Ты, мне кажется, не слишком высокого мнения о своих сюжетах, — заметила она.
— Хотел бы я видеть, какого мнения была бы о них ты, если бы написала их такое количество… Но что мы решили насчет ужина? Поедем в город — или будем ужинать дома?
Дома? Он сказал «дома»? Габриэле был очень точен в выражениях в силу своей литературной специальности. Он бы никогда не сказал «дома» вместо того, чтобы сказать «у меня» или «здесь». И в данной ситуации он должен был бы сказать «здесь» или «у меня»… Но он сказал «дома» — и это вовсе не резало слух.
— По-моему, было бы интереснее поехать в город, но Луиза может обидеться…
Луиза была его поваром.
— Луиза сама тебе сказала, что не обидится, с тем условием, конечно, что ты еще вернешься и оценишь ее кухню. О чем, впрочем, позабочусь я. Но… — Он посмотрел на Джимми, сидящего с понурой головой у ног Вероники, — наверное, он уже понял, что гостья собралась уходить, а вместе с ней и хозяин. Придется взять его с собой, — решил Габриэле. — Он будет страдать, если мы оба уйдем и бросим его на чужих людей.
Вероника подпрыгнула и захлопала в ладоши, восторгаясь, как ребенок, перспективой ужина в обществе собаки.
— Но ты уверен, что его пустят в ресторан? Или мы поедем в такой ресторан, куда пускают с собаками?
— Его пустят в любой ресторан, Вероника. Какой же владелец ресторана осмелится не впустить мою собаку?.. Пошли. — Он дотронулся до ее руки, направляя в сторону гаража. — А то мое лохматое чудовище умрет с голоду. Мы еще должны решить, на какой машине поедем. Ты любишь ездить быстро?
Ярко-желтая «мазерати»[6] неслась на бешеной скорости среди мелькающих разноцветных огней проснувшегося к ночной жизни города. Габриэле наблюдал краем глаза за Вероникой, притихшей на сиденье рядом с ним. Закрыв глаза и подавшись вперед, она, казалось, к чему-то сосредоточенно прислушивалась. Ее тщательно расчесанные, густые и прямые, как шелковые нити, волосы, свободно струящиеся по плечам и по спине, напоминали ему жидкий шоколад. Желтое атласное платье, красиво облегающее ее стройную фигуру — она заехала в гостиницу и переоделась, — придавало золотистый оттенок коже ее обнаженных рук и плеч, подернутой легким загаром. Ее лицо было одухотворенным, как у человека, самозабвенно слушающего музыку. У скорости, наверное, тоже есть своя музыка.
Когда он закурил, она открыла глаза и потянулась за сигаретой.
— Ты куришь? — удивился он. Он несколько раз предлагал ей сигарету, и она всякий раз отказывалась, из чего он заключил, что она не курит.
— Иногда. — Она зажмурилась, затягиваясь сигаретой. — А… твоя героиня курит?
Он напряг память, припоминая подробности давно переставшего его интересовать сценария.
— Кажется, нет. Хотя… Ах да, есть сцена, где она затягивается сигаретой и кашляет. Понимаешь, она нервничает — ей насплетничали про ее возлюбленного, точнее, наклеветали, но она не знает, что это ложь, и…
Вероника сильно закашлялась, схватившись обеими руками за горло.
— Что такое? — обеспокоился он.
Она встряхнула головой, и волосы рассыпались по ее лицу, потом всхлипнула и утерла слезы.
— Поверил? — спросила она, поднимая на него абсолютно сухие смеющиеся глаза.
— Боже, Вероника, это получилось у тебя… — Он чуть не врезался на повороте в столб. Резко вырулив, немного сбавил скорость. — Я, честное слово, подумал, что ты на самом деле поперхнулась дымом.
Она довольно улыбнулась.
— Сделать еще?
— Не надо. Это вредно для горла. И, кстати, съемка еще не началась.
— Я не дождусь, когда она начнется.
Она некоторое время курила молча, глядя в боковое окошко, потом спросила, оборачиваясь к нему:
— Ты не против, если я буду иногда проверять на тебе то, что я должна делать по фильму? Ну, чтобы знать, насколько это выглядит убедительно. Понимаешь, я очень боюсь, что из меня не получится актриса — я ведь никогда не играла…
— Я уже слышал, что ты никогда не играла. Не повторяйся. — Он опять чуть не врезался в столб и опять резко вырулил. — А «проверять» можешь сколько твоей душе угодно. Всегда к твоим услугам.
Она опустила окошко и выбросила недокуренную сигарету.
— А что еще делает твоя героиня? — осведомилась она.
— Что еще она делает?
— Ну да, кроме того, что затягивается сигаретой и… учится в школе.
Он пожал плечами, глядя на дорогу.
— То же, что делают люди в жизни. Ходит, разговаривает, смеется…
— И все?
Ему показалось, что в ее голосе звучал смех, но он не обернулся.
— Нет, не все. Она, конечно, влюбляется, — ответил он, не сводя глаз с дороги. — Это история любви, Вероника.
— Влюбляется, — повторила она, как бы пытаясь постичь смысл этого слова. — Влюбляется на самом деле?
Он удивленно покосился на нее.
— Ты считаешь, можно влюбиться не на самом деле? Мне казалось, сам глагол «влюбляться» уже подразумевает…
— Конечно, подразумевает, — тихо проговорила она, глядя на свои колени.
— Неужели ты боишься, что не сумеешь сыграть влюбленную девушку? — недоумевал он. — Это же элементарно, Вероника. Как в жизни.
— Как в жизни. — Она резко подняла голову. — А что, если в жизни я…
— Не говори мне, что ты никогда не любила, — не выдержал он.
— Конечно, любила. Папу с мамой. Любила и продолжаю любить, — по-детски просто ответила она, и он не мог понять, смеется она над ним или говорит всерьез.
— Не притворяйся, что ты не поняла. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.
— Знаю, Габриэле. Я прекрасно тебя поняла. — Теперь ее голос звучал серьезно и очень по-взрослому, неожиданно для него, уже успевшего привыкнуть к ее детскому щебетанию. — Не удивляйся, но я в самом деле никогда… Ты только не подумай, что я имею что-нибудь против мужского пола, — поспешила уточнить она. — Я очень даже люблю мужское общество — намного больше, чем женское, — она улыбнулась. — И мне нравилось в моей жизни много мужчин. Очень много, Габриэле. Но как бы это сказать?.. Меня привлекала в каждом из них какая-то одна черта. Понимаешь? В одном мне могло понравиться, например, как он смеется, у другого была красивая манера держаться, у третьего… У третьего, может, были те же взгляды на жизнь, что и у меня, и так далее. Но я всегда знала, что это всего лишь часть чего-то большего, знала и не собиралась притворяться, что это не так — ни перед ними, ни перед самой собой.
Она потянулась за новой сигаретой. Он зажег ее сигарету и закурил сам, сосредоточенно прислушиваясь к ее словам, зная, что они скажут ему очень многое и о ней, и о нем самом, хотя еще не совсем улавливал ход ее мыслей.
— Многие люди, — говорила она, глядя на горящий кончик своей сигареты, — считают, что они влюблены, когда на самом деле это просто так — на минуту, на день… А завтра им опять покажется, что они влюблены — в кого-то другого. Или нет, они остановятся на том, первом, потому что у них есть так называемые моральные принципы и они не решаются сказать себе правду о себе самих. Я бы ни за что на свете не стала лгать себе. К чему лгать, если потом все равно узнаешь правду?.. Я никогда ничего не выдумывала, Габриэле, как это обычно делают женщины. Мужчины, наверное, тоже.
Она умолкла, переводя дыхание. Потом заговорила громче:
— Кто-то сказал, что любовь — это выдумка, игра воображения. Но я не верю. Любовь невозможно выдумать — она или есть, или ее нет. Я думаю, она все-таки есть. Как видишь, я не циник. Но ведь нельзя назвать любовью, когда тебе нравится в человеке только что-то одно, а все остальное безразлично, правда? Любовь — это когда целиком… И тогда это, наверное, навсегда.
Он затормозил так резко, что Джимми, спавший на заднем сиденье, вскочил и, заскулив, встал передними лапами на спинку. Остановив машину на обочине, Габриэле выключил мотор и повернулся к ней.
— Тебе не кажется это странным, Вероника? Мы встретились только сегодня — и никогда не встречали друг друга раньше. Ведь так?
Она кивнула.
— И вдруг выясняется, что мы оба… — Он осекся, не решаясь продолжить.
— Выясняется, что мы оба любим роскошь и броские вещи, — подхватила она. — Оба любим горячую ванну и быструю езду. Оба терпеть не можем всякие устои, традиции и так далее и не любим делать как принято… И оба верим, — она слегка понизила голос, — оба верим, что есть на свете цвета, которых мы не видим, и что есть звуки, которых мы не слышим… А еще верим в везение и в счастливую случайность. Удивительно, правда?
— Вот именно. — Он не смотрел на нее. — Если бы я не был старше тебя почти на двадцать лет, — сказал он, — я бы, наверное, решил, что мы с тобой близнецы, которые в детстве потеряли друг друга и встретились уже взрослыми. Тебе так не кажется?
— Не знаю. Я не знаю, Габриэле, что значит быть близнецами. Я не близнец, и вообще у меня нет ни братьев, ни сестер…
— Быть близнецами — это значит быть… быть очень близкими, независимо от пола. Это значит иметь какую-то особую связь. Это значит быть, в некотором смысле, единым целым… — Он говорил медленно и очень тихо, как будто рассуждал сам с собой. — Близнецы и есть единое целое, пока они в утробе матери. Они неразделимо связаны в течение девяти месяцев, и эта связь сохраняется и после. Даже если они расстаются и больше никогда не встречаются, даже если… даже если один из них погибает. Они продолжают жить как бы параллельно, пусть в разных мирах. Их связь слишком крепка, чтобы что-то могло ее нарушить…
Внезапно он умолк, задумавшись.
— Откуда ты знаешь так много о близнецах? — спросила она.
— Я… Меня всегда интересовал феномен близнецов. Я в свое время читал об этом много научной литературы.
— Но почему они так тебя интересуют?
— Я собирался писать роман о близнецах, — ответил он, глядя в сторону.
— Ты пишешь романы? — удивилась она. — Я думала, ты пишешь только для кино.
Он включил зажигание и снялся с места.
— Я писал романы. Точнее, пытался писать… Но это было очень давно.
— Ты жалеешь, что не стал писателем? — спросила она, уловив, по-видимому, оттенок горечи в его словах. — Ты поэтому относишься так… Я хочу сказать, не воспринимаешь всерьез свои сюжеты?
Он усмехнулся.
— Не знаю, относился ли бы я лучше к своим романам, если бы писал романы.
— Но тебе ведь хотелось писать романы?
— Я думаю, на самом деле мне хотелось лишь одного: прославиться. Тогда я просто не знал другой области, кроме литературы, и думал, что писать книги — это единственное, что я умею делать. — Он откинулся на сиденье, придерживая руль одной рукой. Теперь он вел машину медленно, оглядываясь по сторонам. — Мне тогда не приходило в голову, что в кино, например, есть профессия, очень схожая с профессией писателя. А кино — это быстрая слава и быстрые деньги, чего не скажешь о литературе. Я, по крайней мере, еще не слышал о таком писателе, который бы прославился сразу. Мне же не терпелось прославиться. Безвестность была для меня… Она была для меня чем-то постыдным, позором, который я должен был смыть с себя как можно скорее. Как будто на моей душе лежал какой-то тяжкий грех, который я мог искупить, лишь добившись успеха… Смешно, правда?
— Нет, не смешно. Мне даже кажется, что я тебя понимаю.
— Я бы, наверное, никогда не вышел на кино, — продолжал он, — если бы кино само не нашло меня. Кстати, о везении. И знаешь, я вовсе не сожалею, что в моей жизни все произошло именно так. Я мечтал о славе — и я получил славу. Намного быстрее и намного большую, чем я мог ожидать. А если мне хочется чего-то большего, — он подавил вздох, — так это, наверное, побочный эффект славы.
Она тихо смеялась.
— Все, о чем-то мечтают в юности, да? — сказала она через некоторое время. — Мужчины обычно мечтают о славе, а женщины… Некоторым женщинам тоже хочется славы, всеобщего поклонения. Но, наверное, все девушки поголовно мечтают о… о том, что принято называть любовью. Ждут, что придет сказочный принц и заберет их с собой… Я никогда ни о чем не мечтала, Габриэле. Я даже не знаю, что это значит — мечтать. Как ты думаешь, это ненормально?
Он обнял ее плечи и слегка притянул к себе.
— Я не думаю, Вероника, что ты очень много потеряла, — сказал он — и решил про себя, что она, скорее всего, права, отвергая всякий вымысел. Если она когда-нибудь полюбит, то, по крайней мере, не обманется, посчитав себя влюбленной. Но полюбит ли когда-нибудь Вероника? — Поэтому не засоряй голову и не порть себе аппетит ненужными мыслями. Лучше скажи, где остановиться. Тебе нравится здесь?
Они выехали на небольшую площадь с шумящим фонтаном в центре, окруженную с трех сторон старинными зданиями. Голубая неоновая вывеска на портике одного из домов, а также звон посуды и запах кухни указывали на то, что это нечто вроде траттории.
— Посмотри, какая красота! — воскликнула Вероника, указывая на крышу одного из зданий, и, распахнув дверцу, выскочила из машины еще до того, как та успела остановиться. — Габриэле, ты только посмотри, — повторила она, когда он обошел машину и встал рядом с ней. — Эти деревья растут прямо на крыше — и кажется, что дом живой. Деревья, а еще эти вьющиеся растения… Что это? Дикий виноград, наверное. Совсем как волосы у человека. Я никогда не думала, что дом может быть живым.
— А кто-то, кажется, еще сегодня ненавидел Рим…
— Не обижайся. — Она дотронулась до его рукава. — У меня было просто плохое настроение, и ты знаешь почему…
— Знаю, — он улыбнулся. — Я рад, что это прошло.
— Кока-кола для синьорины, — сказал Габриэле метрдотелю, подоспевшему к их столику со списком вин. — Синьорина не пьет спиртного, поэтому даже не пытайтесь ее уговорить…
— Вы не обидитесь? — спросила Вероника, поднимая глаза на пожилого степенного итальянца, который сразу же расхохотался. — Я в самом деле никогда не пью спиртного. Понимаете, от него портится кожа…
— А синьорина ни в коем случае не может себе позволить разочаровать свою публику, — подхватил Габриэле. — Популярность обязывает человека обращать внимание даже на такие мелочи, как цвет кожи… — Он сделал значительную паузу и посмотрел на Веронику — ее лицо было серьезным, только губы едва заметно подрагивали, — потом пояснил в ответ на вопрошающий взгляд метрдотеля: — Синьорина только сегодня прилетела из Лос-Анджелеса — в последний момент она все-таки решила отложить все дела и отозвалась на наше приглашение. Мы невероятно рады и польщены. Участие синьорины в нашем фильме — огромная честь для киностудии.
Метрдотель некоторое время смотрел на Габриэле, лицо которого было столь же серьезно, сколь серьезен был его тон, потом с любопытством уставился на Веронику. Та, в свою очередь, одарила его лучезарнейшей из улыбок, достойной кинозвезды мирового масштаба.
— Вода для моего чудовища — Джимми тоже не пьет спиртного, хоть он и не играет в кино, — невозмутимо продолжал Габриэле, указывая на волкодава, смирно сидящего около стола. — Только ни в коем случае не минеральная — у него от нее колики. И скажите, чтобы принесли для него подстилку — у вас каменный пол, он может застудить кости. Я же буду пить… Как ты думаешь, Джимми, что я буду пить? — он склонился над собакой, которая сразу же лизнула его в нос. — Конечно, я буду пить красное «Фраскати», — решил он. — Хорошее вино: изготовлено в лучших традициях виноделия и прекрасно выдержано. Немного крепковато, правда, но вполне приемлемо в небольших дозах.
— Он в самом деле подумал, что я голливудская звезда, — сказала Вероника со смехом, когда метр отошел от их столика. — Он теперь будет выяснять, кто я такая.
— Пусть себе выясняет. Голливуд далеко… А если спросит у меня, как тебя зовут, я скажу, что великая актриса решила на этот раз сняться под псевдонимом, поэтому ее имя не имеет никакого значения.
— Но всех больших звезд знают в лицо, — возразила Вероника. — Не говори мне, что у вас не показывают голливудские фильмы.
Габриэле приподнял брови в притворном недоумении.
— Неужели ты не знаешь, Вероника, что у настоящего актера новое лицо в каждом фильме? — полушутливо-полусерьезно заметил он. — Он как бы рождается заново вместе с новым сюжетом… — Габриэле внезапно умолк — его осенила какая-то мысль. Он с интересом посмотрел на Веронику. — А ведь твое имя и значит «настоящая» по-итальянски! По крайней мере, первая часть твоего имени: «vero» — «vera», настоящая. Я знаю, имя «Вероника» происходит из греческого и значит в переводе «та, что приносит победу». И твои родители скорее всего вложили в него этот смысл. Но я предпочитаю истолковывать твое имя по-итальянски — ты не против?
Вероника улыбнулась.
— Мои родители имели в виду как раз то, что сказал ты, — ответила она. — Точнее, моя мама. Это мама назвала меня так. Она потом сказала мне, что дала мне это имя специально — она сказала, что хочет, чтобы у меня в жизни все было по-настоящему… Я, честно говоря, не совсем понимаю, что именно мама под этим подразумевала. — Вероника говорила задумчиво, теребя в руках салфетку. — Мне кажется, если человек рождается на свет, у него и так все должно быть по-настоящему — а разве может быть иначе? Наверное, мама хотела сказать этим что-то еще — что бы то ни было, это наверняка что-то хорошее.
— Твоя мама говорит по-итальянски?
— Да, и очень хорошо. Это она научила меня итальянскому. Но я забыла тебе сказать, моя мама была актрисой. Это, правда, было очень давно, еще до того, как родилась я. Она потом перестала сниматься. Кстати, последний мамин фильм снимался в Риме. Этот фильм получил несколько «Оскаров», а маме присудили «Оскара» за лучшую женскую роль. И что же ты думаешь? Она даже не поехала на церемонию вручения!
— Но почему?
Вероника пожала плечами.
— Она говорит, что кинематограф больше не интересовал ее, а слава была ей абсолютно безразлична. Я просто не в состоянии этого понять. Как можно пренебречь славой, когда ты достиг такого большого успеха?
— В самом деле странно. — Габриэле покачал головой. — И сколько же ей было лет, когда она перестала сниматься?
— Около двадцати. Да, ровно двадцать. Это было двадцать пять лет назад, за год до моего рождения. Она начала сниматься очень рано, с шестнадцати лет.
Габриэле задумчиво вертел в руках пачку сигарет.
— Начала сниматься в шестнадцать лет, в двадцать получила «Оскара» и после этого бросила кино, — медленно проговорил он. — Действительно трудно поверить… Но знаешь что? Во всем этом, по-моему, есть какая-то логика. Карьера твой мамы закончилась в Риме, а твоя начинается в Риме. — Он улыбнулся. — Думаю, твоей маме будет приятно узнать, что ты пошла по ее стопам.
Официант принес напитки и меню, и они занялись выбором ужина.
— Может, я выберу за тебя? — предложил Габриэле, заметив, что Вероника в нерешительности перечитывает меню. — Или у тебя все-таки есть какие-нибудь предпочтения?
Она подняла глаза от меню и улыбнулась.
— У меня есть одно предпочтение, — ответила она. — Но это очень странное предпочтение, Габриэле.
— Что-нибудь не здешнее? Если это какое-нибудь европейское или американское блюдо, скажи — они приготовят его для тебя. Или это что-то совсем необычное?
— Это самое что ни на есть обычное блюдо, Габриэле, и самое что ни на есть итальянское. Это верх от пиццы. От самой традиционной итальянской пиццы — от той, что с помидорами, моццареллой и базиликом. Она называется «Маргерита», если не ошибаюсь. Понимаешь, мне нравится в пицце только верх — я ничего не могу с собой поделать…
— А ведь ты была права, — сказал Габриэле, прибавляя еще одно основание от пиццы к аккуратной стопке на краю стола. — Мне всегда нравилась пицца, но я никак не мог понять, что именно мне в ней нравится. То есть я и не задумывался над этим — я был уверен, что она мне нравится целиком… А оказывается, это все из-за верха. Тесто во всех пиццах одинаковое, от теста только полнеешь, а вкуса мало. Удивительно, как я не додумался до этого раньше.
Вероника сняла ножом и вилкой кусочек расплавленной моццареллы со своей пиццы.
— Мой отец называет это извращением, — сказала она. — Он считает, тому, кто изобрел пиццу, лучше знать, какие в ней должны быть ингредиенты. А тесто — это основа для всякой пиццы. Без теста это уже не пицца, а…
— А верх от пиццы.
— Вот именно, — рассмеялась она. — Конечно, папа говорит это в шутку — ему все равно, ем я пиццу целиком или только верх от пиццы, или верх от чего-нибудь еще, лишь бы я ела. Папе всегда кажется, что я ем слишком мало…
— Мне тоже так кажется, — заметил он, глядя на ее худые плечи и хрупкую шею.
— В самом деле, Габриэле? Я, по-твоему, слишком худая?
Она задала этот вопрос таким серьезным тоном, что он не смог сдержать улыбку.
— Ты скорее хрупкая, Вероника, чем худая, — ответил он. — У тебя мелкая кость, поэтому ты не выглядишь костлявой, хоть ты и худощава… Что вовсе не означает, что ты бы смотрелась хуже, если бы была чуть полнее.
Она сделала несколько жадных глотков из своего бокала, потом посмотрела на него.
— А… твоя героиня, Габриэле? Она хрупкая, или, как это называется, в теле?
— Я не знаю, Вероника, сколько весит моя героиня, и, честное слово, не знаю объема ее талии и бедер, — отшутился он. — Измерять ее параметры, по-моему, не входит в мою компетенцию — это уже дело костюмера, точнее, портного…
— Но я спрашивала не о параметрах — я спросила, хрупкая твоя героиня или нет. Хрупкость — это, по-моему, определение, а не параметр.
— Я вижу, ты неплохо ориентируешься в лингвистике, — заметил он. — Что же касается моей героини… Я думаю, она все-таки хрупкая. Моя героиня красива, а красота всегда в некотором смысле хрупка. Я имею в виду, конечно, женскую красоту. С мужской дело обстоит иначе: вряд ли хрупкие мужчины пользуются большим успехом у женщин.
Он рассмеялся под ее внимательным оценивающим взглядом, думая, что, наверное, каждый человек строит свои эстетические теории, отталкиваясь от себя самого. А уж его, Габриэле, никак нельзя было назвать хрупким.
— По-моему, не совсем правильно разделять красоту на мужскую и женскую, — серьезно сказала Вероника. — Мне кажется, понятие «красота» существует вне пола. Красота может проявляться одинаково и в мужчине, и в женщине. Конечно, есть различия — в телосложении, например. Ты правильно сказал, что по-настоящему красивый мужчина не может быть хрупким физически. Но ведь согласись, у мужчины могут быть по-женски красивые черты — и от этого его лицо не станет менее мужским. Не зря красивые сыновья чаще бывают похожи на матерей. Я вообще считаю, что красота — это прежде всего сознание того, что ты красив. А у сознания как такового нет пола. Точнее, оно объединяет и женский, и мужской пол.
Он вопросительно смотрел на нее, ожидая пояснения. И пояснение последовало.
— Я думаю, Габриэле, что черты, фигура, манера держаться и так далее — все то, что восхищает нас в красивом человеке, — все это происходит от его сознания собственной красоты. Наш внешний облик — это производная от нашего сознания. Человек красив потому, что он чувствует, осознает себя красивым, а не наоборот. Наоборот — это просто констатация факта, подтверждение того, что уже и так ясно.
— Насколько я понял, ты веришь в превосходство сознания над материей, — сказал он, закуривая. — Как, впрочем, любой мыслящий человек.
Она замотала головой.
— Я верю в целостность сознания и материи, — сказала она. — Зачем сознанию превосходить материю, если они одинаково нуждаются друг в друге? Ты думаешь, сознание стало бы создавать материю, если бы оно не нуждалось в ней?
— Но… Ты ведь не станешь отрицать, что материя умирает, а сознание… сознание вечно. Значит, оно все-таки превосходит материю. Или я ошибаюсь?
— Превосходит? — Она слегка приподняла брови и улыбнулась, отбрасывая со лба блестящую темно-каштановую прядь. — Может, сознанию просто повезло больше, чем материи, вот и все.
Он откинулся на спинку стула и некоторое время молча курил, пытаясь вникнуть в смысл ее слов, потом вспомнил то, что она сказала насчет сознания и красоты, и возразил:
— Но, Вероника, ты утверждаешь, что осознавать себя красивым достаточно для того, чтобы быть красивым. По-моему, это не совсем так. Есть абсолютно некрасивые люди, которые, однако, считают себя красивыми, неотразимыми. Я встречал уйму таких как среди мужчин, так и среди женщин — в кино, кстати, это очень распространенный случай. — Он затушил сигарету прямо в стопке оснований от пицц и сразу же зажег другую. — Что ты на это скажешь?
— Но откуда ты знаешь, что эти люди в самом деле верят в то, что они красивы? Может, им просто хочется быть красивыми, и они пытаются убедить в этом себя и других.
Он кивнул, полностью удовлетворенный этим ответом. Но она еще не закончила.
— И если бы они желали этого очень сильно, они бы в самом деле были красивы, — продолжала она. — Я уверена, Габриэле, что когда человек очень сильно чего-то желает, в нем развивается сознание этого. А сознание, в свою очередь, влияет на материю… и на все остальное тоже. Надо только суметь пожелать. Далеко не все, кстати, умеют это делать.
— Ты, наверное, очень хорошо умеешь это делать, — сказал он, восхищенно глядя на ее лицо, совсем другое в мягком свете ламп, развешанных по стенам, и еще более красивое, чем прежде. — Или в тебе это, как ты его называешь, сознание присутствовало от рождения?
Она рассмеялась и пожала плечами. Потом сказала, посерьезнев:
— Я думаю, никакое сознание не зарождается само собой. Так же, как материя порождена сознанием, сознание тоже было чем-то порождено. То, что сознание породило материю, еще не значит, что сознание первично. Оно не могло возникнуть просто так, понимаешь?
Габриэле был слишком поражен ее словами, чтобы прореагировать на них сразу. Он никогда прежде не задавался вопросом, откуда могло возникнуть сознание — сознание как космическая величина было для него чем-то абстрактным и поэтому не поддающимся анализу. А тот факт, что сознание породило материю, как будто уже подразумевал, что сознание первично. Но если сознание не первично — то что же тогда первично?
— Что же тогда первично, Вероника?
— Не знаю. — Она машинально играла его зажигалкой. — Может, ничего первичного вообще нет — все было порождено чем-то… Сознание, кстати, тоже материально — это просто другой род материи, не как та, к которой мы привыкли… не как вот это или вот это, — она дотронулась до края скатерти, потом коснулась своей руки. — И я думаю, то, что породило сознание, тоже материально.
— Но что, по-твоему, породило сознание?
Некоторое время она молчала.
— Я думаю, сознание было порождено… — начала было она и осеклась, когда внезапно погас свет.
Люди в зале недовольно загомонили. «Что там у вас стряслось?» — крикнул кто-то из посетителей, и откуда-то из кухни прокричали в ответ: «Короткое замыкание, синьор. Сейчас починим». Свет зажегся через секунду.
— Черт! — Габриэле рассерженно отбросил в сторону сигарету. Он совсем забыл о ней в этом маленьком переполохе, и сигарета, догорев незаметно для него, обожгла ему пальцы.
Подошедший официант наводил порядок на их столике.
— А ты, наверное, подумал, что мы съедим целиком все эти пиццы? — обратилась Вероника к официанту. — Два прожорливых чудовища из голодного края… Ты ведь так подумал, признайся?
— Я действительно удивился, что такая стройная синьорина способна съесть такое количество пицц, даже если ей поможет в этом синьор, — сказал официант, не спеша убирая со стола грязную посуду и остатки пицц и восхищенно поглядывая краем глаза на Веронику. — А ты к тому же известная актриса — так сказал шеф. Кстати, ты не против, если… — официант достал из кармана красных форменных брюк блокнот и ручку. — Это для моей девушки — она коллекционирует…
— Нет, только не проси у нее автографа, — вмешался Габриэле. — Она ни в коем случае не может дать автограф сейчас… И, кстати, твой шеф ошибся. Синьорина не «известная» актриса. Синьорина — великая актриса.
Официант не понял, почему Вероника не может выполнить его просьбу, однако не посмел перечить столь почетному клиенту. Он подхватил поднос и поспешно удалился.
— Джимми! — Габриэле обернулся к волкодаву, уснувшему после плотного ужина на подстилке в углу. — Джимми, а ну-ка подойди сюда. — Волкодав вскочил и, завиляв хвостом, поспешил к хозяину. — Ты же самое настоящее чудовище, Джимми. Ты просто не умеешь есть на людях.
Он с притворной укоризной покачал головой и, взяв со стола чистую льняную салфетку, принялся вытирать морду собаки, выпачканную в крови. Дело в том, что любимым блюдом Джимми были бифштексы с кровью, но его тщательно разработанная диета (возраст Джимми был уже достаточно преклонным, поэтому его меню требовало особого внимания) не позволяла частого потребления мяса, тем более полусырого. Когда волкодава допускали до бифштексов, он пожирал их с жадностью дикого зверя, напрочь забывая о приличиях.
— Ладно, пусть этим займется Мария, — Габриэле отбросил салфетку: кровь на лохматой морде животного уже засохла, и ему так и не удалось ее оттереть. — Нам никак не обойтись без воды и шампуня, да, Джимми? — Он положил голову волкодава к себе на колени и ласкал его за ушами. — Как видишь, белая собака требует особого косметического ухода, — сказал он, обращаясь к Веронике. — При его вкусах Джимми надо было родиться черным.
— Джимми альбинос? — поинтересовалась Вероника. — Если я не ошибаюсь, у волкодавов обычно буроватая окраска.
Габриэле кивнул.
— Природа решила подшутить над Джимми, лишив его окраски, и наградила чудесной белоснежной шерстью, — сказал он. — Джимми — уникальный случай среди волкодавов. Никто из его собратьев по породе недостоин даже сидеть с ним рядом… Нет, я, конечно, люблю всех собак без исключения, — поспешил уточнить он. — Но красивая собака — это все-таки что-то особое. Ее и любишь по-особому. — В подтверждение своих слов он склонился над Джимми и поцеловал его выпачканную кровью морду. — А Джимми у нас самый настоящий красавец: белая шерсть и красные, как у дьявола, глаза. Что может быть красивее? — Он приподнял морду Джимми и повернул ее так, чтобы Вероника могла видеть огромные огненные глаза волкодава. — Если бы у собак был свой кинематограф, — продолжал он, — Джимми бы стал великой звездой. Но играть в человеческих фильмах? — Он презрительно наморщил нос. — Нет, это не для Джимми. Они того не стоят. — Взглянув на Веронику, которая заливисто смеялась, слушая его разговор с собакой, он заключил: — Ты лучше будешь защищать Веронику, да, Джимми? Защита хрупкой красивой девушки — самое подходящее занятие для сильной красивой собаки.
— Защищать меня? Но от кого, Габриэле? — спросила Вероника, вставая.
— От всех, — серьезно ответил он. — От всех и каждого. В том числе от назойливых поклонников. От которых у тебя и так, конечно, уже нет отбоя — и число которых приумножится с твоим дебютом в кино.
— Я не думаю, что поклонники так опасны, что мне понадобится защита, — возразила она.
— Ты так считаешь? Что ж, скоро ты убедишься в обратном. Быть великой актрисой и предметом поклонения масс — это значит… — Он снял с колен морду Джимми и поднялся на ноги. — Это значит, что тебе понадобится телохранитель, Вероника. В самом деле.
— Ты всерьез считаешь, что мне придется нанимать телохранителя, если я стану актрисой? — спросила она, идя вместе с ним к выходу.
Он остановился в дверях и внимательно посмотрел на нее.
— Во-первых, ты станешь актрисой, Вероника, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — А во-вторых, телохранитель тебе в самом деле будет необходим, хоть его вовсе и не обязательно нанимать…
Он распахнул перед ней дверь. На улице он взял ее за плечи и повернул к себе.
— Как ты думаешь, я подхожу на роль твоего телохранителя?
— Думаю, что да…
Она положила руки на его плечи — и сразу же сняла их, вздрогнув от неожиданности, когда раздался бой часов на старинной башне. Они стояли у самого подножия башни, и бой часов был оглушительно громок. Внезапный порыв ветра взлохматил ее волосы, накрыв ими ее лицо. Когда она пошатнулась, он подхватил ее и крепко прижал к себе. Она спрятала лицо на его груди и прерывисто вздохнула. Ее тело было очень хрупким в его объятиях — хрупким и дрожащим, как сгусток обнаженных нервов.
— Поехали домой, Вероника, — прошептал он, когда вновь наступила тишина. — По-моему, больше нет никакого смысла притворяться, что мы этого не хотим.
Луна в ту ночь была огромной и отливала золотом. Она заглядывала в комнату через распахнутую балконную дверь — смотрела на них и улыбалась этой своей всезнающей улыбкой, хранящей в себе тайны всех времен, веков и поколений… Он сказал, что луна обязательно запомнит эту ночь, даже если кто-то из них когда-то о ней позабудет. Потом луна растворилась в предрассветной дымке, а они оба растворились в этом невероятном ощущении счастья, свалившегося на них невесть откуда.
На рассвете пошел дождь, и из сада запахло мокрыми цветами и приближающимся летом. Они все еще не могли поверить в то, что наконец нашли друг друга — но уже знали, что никогда не расстанутся.
Дождь все еще шелестел за окном, когда Вероника проснулась. В комнате царил полумрак — наверное, это он задернул шторы, чтобы утренний свет не мешал ей спать. Он сидел на краю постели и не сводил глаз с ее лица, терпеливо ожидая ее пробуждения. Его взгляд сказал ей намного больше, чем могли бы сказать слова. Она протянула руку и погрузила пальцы в его густые черные волосы, еще взлохмаченные после сна.
— Ты знаешь, что ты очень красивый? — прошептала она. — И сейчас, вот в эту минуту, ты еще красивее, чем обычно… Останься таким навсегда, ладно?
Он лишь улыбнулся в ответ. Его глаза в полутьме спальни казались бархатисто-черными, хотя на самом деле они были темно-синими с легким сероватым отливом. Но она уже успела заметить, что его глаза меняют цвет в зависимости от освещения — а может, от его настроения.
— Который час? — спросила она. — Наверное, нас уже ждут на студии…
— На студии нас сегодня не ждут, — ответил он. — Я позвонил туда и сказал, чтобы репетиции и примерку костюмов отложили до завтра… Кстати, я послал шофера в гостиницу за твоими вещами.
Он сообщил ей это между прочим, как будто то, что теперь она будет жить у него, было чем-то естественным, само собой разумеющимся… Но так оно, наверное, и было.
— Пока ты спала, я смотрел на тебя и пытался представить, какой ты была в детстве, — сказал он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев ее лица.
— И какой же, по-твоему, я была в детстве?
— Красивой. Очень красивой. Ты была на редкость красивым ребенком — и избалованным. Все восхищались тобой, все тебя любили… Ты с самого раннего детства привыкла считать себя единственной и неповторимой. И не только, — он говорил задумчиво, тщательно подбирая слова. — Ты считала себя центром мироздания — Вселенная вертелась вокруг тебя, а звезды зажигались ночью лишь потому, что тебе нравилось на них смотреть. Жизнь была для тебя не чем иным, как спектаклем, устроенным специально для того, чтобы ты могла сыграть в нем главную роль…
— Откуда… откуда ты знаешь? — удивленно перебила она. — Ведь я, кажется, еще не говорила тебе об этом…
— Просто знаю, и все, — улыбнулся он. — Или ты имеешь что-нибудь против, если я знаю о тебе что-то, чего не знает никто другой?
День был пасмурным, но удивительно теплым. Робкие солнечные лучи иногда проглядывали сквозь серебристую дымку, застилающую небо, рассыпались мелкими бликами во влажной душистой листве, скользили по поверхности воды. Весь день они плескались в бассейне, обдавая друг друга брызгами и смеясь, как дети. Сценарий, который они прихватили с собой, чтобы просмотреть сцены с участием Вероники, так и остался лежать на столике возле шезлонга — лишь ветер лениво перелистывал его страницы.
Уже под вечер Вероника вспомнила, что должна позвонить домой. Родители, наверное, уже волновались — в последний раз она разговаривала с ними три дня назад, по приезде в Неаполь, а ведь они просили ее звонить каждый день. Они всегда беспокоились, если ей случалось на какое-то время уезжать из дома. Хоть ей уже и было двадцать четыре года, для них она все еще была ребенком. Она улыбнулась при мысли, какой будет реакция родите лей, когда она скажет им, что остается в Риме, потому что ей предложили сниматься в кино…
— Чему ты улыбаешься? — спросил он.
Они сидели на краю бассейна, глядя на малиновый закат, разлившийся в небе. Краски заката были настолько ярки, что все вокруг казалось какой-то сказочной декорацией, а не реальным миром… Но ведь краски природы всегда становятся ярче после дождя.
— Я подумала о папе с мамой, — ответила она, болтая ногами в воде. — Они, наверное, не поверят, что меня вдруг ни с того ни с сего взяли на главную роль в фильме… Я должна позвонить домой, Габриэле. Меня ведь ждут завтра.
Габриэле приподнял брови, разыгрывая недоумение.
— Куда ты должна позвонить?
— Домой.
— Домой? Мне казалось, твой дом здесь…
Она засмеялась, тряхнув мокрыми волосами.
— Я хотела сказать в Нью-Йорк… родителям, — поправилась она.
— Так бы и сказала. Ты совершила непростительную грамматическую ошибку, мисс Наваждение. Постарайся больше ее не совершать.
— Постараюсь, — пообещала она, вставая.
Она пошла по вымощенной мраморными плитами дорожке, ведущей от бассейна к дому, отжимая на ходу мокрые волосы. Он тоже встал, но не сразу последовал за ней. Некоторое время он стоял на краю бассейна, любуясь издалека ее хрупкой длинноногой фигуркой в черном бикини. Вероника казалась ему такой беззащитной!.. На подступах к дому она остановилась и обернулась, и тогда он пошел к ней, на ходу пытаясь облечь в слова чувства, которые переполняли его сейчас… Наверное, эта привычка облекать все свои чувства и мысли в слова привилась ему в силу его профессии. Он постоянно вел внутренние диалоги с самим собой, так же, как его герои вели диалоги на страницах его сценариев, на экране. Но сейчас слова почему-то не шли на ум — было лишь это чувство, непостижимое и беспредельное, взрывающееся ежесекундно в каждом уголке его сознания, в каждой клетке его тела…
Подойдя к ней, он погрузил руки в ее мокрые волосы и заглянул в ее волнующе-красивое лицо.
— Сказать тебе, мисс Наваждение, или лучше не говорить?
— Лучше не говори, — ответила она. — Слова всегда приблизительны и могут исказить суть. Я не хочу, чтобы ты говорил мне об этом словами.
— Ты права, — согласился он. — Слова приблизительны… и их все равно не хватит, чтобы выразить это.
Обнявшись, они вошли в дом и направились через просторный холл к мраморной лестнице, ведущей на второй этаж.
— Я пойду скажу Луизе, чтобы она начинала готовить ужин, — сказал Габриэле, останавливаясь у подножия лестницы и нехотя разжимая объятие. — Верх от чего мы будем есть сегодня?
Вероника улыбнулась, вспомнив, как вчера они ели верх от пиццы под удивленными взглядами других посетителей пиццерии.
— Я не знаю — решай ты.
— Ладно, пусть решает Луиза — она, наверное, уже разработала меню на сегодняшний вечер. Мы могли бы поужинать в саду, если ты не против.
— Я не против.
— Тогда я скажу, чтобы накрыли в беседке.
— Габриэле?
— Да?
Она взяла его за руки и подняла на него глаза. Ее взгляд скользнул по его лицу.
— Ты знаешь, что ты очень красивый?
Он улыбнулся.
— Ты уже говорила мне это. Не повторяйся.
— Я помню, что говорила тебе это. — Она серьезно кивнула. — Но сейчас ты красивее, чем был в ту минуту, когда я тебе это говорила… Я почувствовала, что должна обязательно сказать тебе это сейчас.
Не ожидая от него ответа, она отпустила его руки и, развернувшись, взбежала вверх по лестнице.
Войдя в спальню, Вероника стянула с себя мокрый купальник и плюхнулась на огромную кровать, застланную небесно-голубым атласным покрывалом. В течение долгой минуты она лежала неподвижно, закрыв глаза и ни о чем не думая, лишь вслушиваясь в молчаливую музыку счастья, наполняющую все ее существо. Потом, приподнявшись на локтях, потянулась к тумбочке за телефоном.
— Вероника! Что-нибудь случилось? Почему ты не звонила в последние дни?
Мамин голос был очень взволнованным.
— У меня все в порядке, — ответила Вероника, устраиваясь поудобнее среди разноцветных шелковых подушек, наваленных горой у изголовья кровати. — Просто… просто в моей жизни произошли кое-какие… назовем их так, изменения. Я…
Она запнулась — что-то радостное и теплое внезапно подступило к горлу.
— Какие изменения, Вероника? Кстати, во сколько ты прилетаешь завтра? Отец встретит тебя в аэропорту.
— Я не прилечу завтра, мама. Я остаюсь в Риме.
— Остаешься в Риме?
— Да. Мне предложили сниматься в кино…
Вероника вкратце рассказала матери о том, как ее остановили на улице, и о кинопробе… О том, что заставило ее уехать с раскопок, она умолчала.
— Как видишь, мама, я пошла по твоим стопам, — сказала она в заключение. — Хотя вряд ли мне когда-нибудь присудят «Оскара»… Вполне возможно, я вообще завалю эту роль — у меня ведь нет никаких навыков… Но он почему-то считает, что мне и не нужны навыки. Он говорит, я должна играть саму себя — быть перед камерой такой, какая я есть в жизни, и все будет в порядке.
— «Он» — это режиссер, Вероника?
— Нет, мама, он не режиссер. Он автор сценария.
— Автор сценария? — удивилась та. — Мне, честно говоря, кажется странным, что автор сценария выбирает актрису…
— Я прекрасно знаю, мама, что актрису обычно выбирает режиссер. Но он… Понимаешь, он так известен в мире кино, и его сюжеты ценятся настолько высоко, что он пользуется неограниченной властью на киностудии. Он главнее режиссера, продюсера и всех остальных, вместе взятых. Каждое его слово — закон, и никто не посмеет с ним спорить, если он что-то решил… Кстати, его так и называют — Король Кинематографа.
— Значит, этот человек взял тебя на роль в своем фильме, потому что его привлекла твоя… самобытность?
— Да. Ты очень правильно выразилась, мама: самобытность. Самобытность — это, наверное, производная от эгоцентризма, не так ли?.. — Вероника улыбнулась собственным мыслям. — Он говорит, ему безумно нравится мой эгоцентризм… Это, наверное, потому, что он такой же, как я. Он тоже чувствует себя особенным, не похожим на других… Он говорил мне, что с детства мечтал прославиться, заявить о себе всему миру… Только вначале он хотел стать писателем, потому что не знал, что может применить свою фантазию в кино… А вообще жизнь устроена так интересно, мама! Человек никогда не знает, как повернется его судьба, и иногда она поворачивается к нему гораздо лучшей, чем он ожидал, стороной.
— Что ж, я могу лишь порадоваться за тебя, моя милая, — сказала мама, немного помолчав. — Помнишь, я всегда говорила: при твоей красоте грех становиться ученой и гробить молодость за научными трудами.
Вероника еле удержалась, чтобы не спросить: «А ты, мама? Почему ты бросила кино и не захотела воспользоваться своей красотой и талантом?»
— Оставь мне номер телефона, по которому мы с отцом можем тебя найти, — попросила мама. — В какой гостинице ты остановилась?
— Я… я живу не в гостинице.
— Где же тогда?
Вероника вздохнула, раздумывая над тем, что ответить матери. Она всегда делилась с ней всем или почти всем — мать была ее самой близкой подругой. Ее единственной подругой, потому что у нее никогда не было настоящих подруг среди ровесниц. Но есть вещи, которые хотелось бы сохранить в тайне ото всех, потому что они слишком прекрасны, невероятны, непостижимы. Хотя сохранить это в тайне им все равно не удастся — на студии уже наверняка пошли сплетни о них.
— Ты меня слышишь, Вероника? Я спросила, где ты живешь.
Вероника чуть помедлила.
— Я живу у него, — просто сказала она, потому что ей не хотелось лгать матери.
— У кого, Вероника? Ты имеешь в виду сценариста, который предложил тебе роль?
— Да.
— Но с какой стати, спрашивается, ты живешь в его доме?
Голос матери звучал почти строго. Ну конечно — ведь для мамы она все еще была ребенком… Ей вдруг стало смешно. «С какой стати», — сказала мама. Но разве она, или он, или вообще кто-то в этом мире сможет когда-нибудь объяснить, с какой стати такое случается?..
— Мама, успокойся. Пожалуйста, не волнуйся так за меня. Мне уже двадцать четыре года.
— Я не ставлю под сомнение то, что тебе двадцать четыре года, — сказала мама, смягчившись. — Я одного не могу понять: ты сказала, проба была вчера?
Вероника прерывисто вздохнула.
— Да.
— То есть ты познакомилась с ним вчера?
— Да, но это… это было так, как будто… как будто мы с ним уже давным-давно знакомы. Я… когда я его увидела, мне показалось, что я знаю его с незапамятных времен. — Она на секунду умолкла, потом, понизив голос, продолжала: — Я понимаю, тебе это должно казаться странным. Мне и самой это кажется странным. Но знаешь, мама, в жизни есть много такого, чего мы никогда не сможем объяснить. По-моему, все самое прекрасное необъяснимо. Поверь мне, мама, — мне еще никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас.
— Ну что ж, Вероника, если ты действительно счастлива, я очень рада за тебя, — сказала мама, но в ее голосе все еще слышались нотки сомнения. — Меня лишь удивляет, что это произошло так быстро. Кстати, ты еще не сказала мне, как его зовут.
— Габриэле. Его зовут Габриэле, мама. Красивое имя, правда? Оно звучит по-королевски… Но он и есть король. Его называют Королем Кино, но он король во всем. Он держится как король и разговаривает как король… когда мы на людях. Он и живет по-королевски — он обставил свой дом так роскошно, что мне поначалу стало не по себе, когда я в него вошла… Но это с непривычки. Он обожает роскошь и любит окружать себя красивыми вещами — и вообще он любит делать из жизни праздник…
Вероника умолкла, когда внезапно прервалась связь. Она снова набрала номер — но ей ответила бесконечность длинных гудков. Решив в конце концов, что произошла какая-то поломка на линии, она поставила на место телефон и направилась в ванную.
Бросив трубку, Констанс судорожно сжала подлокотники кресла и сделала глубокий вдох. Но воздуха было так мало! Надо бы встать и открыть окно… Она поднялась было на ноги, но пол поплыл под ней, и она упала назад в кресло.
Все вокруг было как в тумане. Очертания предметов растворялись в дрожащей дымке, наполнившей комнату. Вскоре от них остались лишь расплывчатые пятна — зеленое пятно ковра, желтое пятно штор, синее пятно окна… Телефон зазвонил снова, и тогда она выдернула провод из розетки, но звон продолжал звучать у нее в ушах. Она схватилась обеими руками за голову, прижала ладони к пульсирующим вискам. «Габриэле — это всего лишь имя», — сказала она про себя. Но это не помогло.
— Габриэле — это всего лишь имя, — повторила она вслух. И сразу же услышала голос дочери. «Оно звучит по-королевски. Но он и есть король…»
— Я хочу стать королем, — сказал синеглазый мальчишка и улыбнулся.
В его улыбке было что-то особенное. Когда он улыбался, было невозможно не улыбнуться в ответ. И Констанс улыбнулась, поднимая к нему восхищенные и немного грустные глаза.
— Ты и есть король, — сказала она. — Ты разве этого не знаешь?
Он посмотрел на нее сквозь пушистые ресницы и небрежно повел плечами.
— Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу успеха, Констанс. Успеха, славы, популярности — назови это как хочешь.
— Ты хочешь стать великим писателем?
— Не знаю. Наверное, да. — Он тряхнул головой. В его глазах промелькнула легкая тень сомнения. — А что я еще умею делать, кроме того, что писать книги? Ровно ничего, Констанс. Поэтому… Знаешь, что я сделаю сегодня вечером? Запасусь терпением и сяду за мой роман.
Она засмеялась.
— Мне что-то трудно в это поверить…
— Мне тоже, — признался он. — Думаешь, легко усидеть за письменным столом, когда на улице творится… вот это? — Он сделал широкий жест рукой. — Ты только взгляни, какая красота! — с благоговейным восторгом прошептал он, замедляя шаг.
Они шли по залитой солнцем аллее, и все вокруг них цвело и смеялось. Весна наступила неожиданно, невероятно рано. Еще вчера шел мокрый снег и было пасмурно и зябко — а сегодня все вдруг проснулось, спеша навстречу лету.
Был только конец февраля…
Они остановились посреди аллеи и повернулись друг к другу. Его дымчато-синие глаза взглянули на нее с неожиданной нежностью. Луч ослепительно яркого солнца протянулся между ними, и он зажмурился. Она хотела что-то сказать, но он не дал ей заговорить.
— Только не надо меня любить, Констанс, — сказал он очень тихо, склонясь над ней. — Я никогда не смогу ответить на твою любовь так, как ты этого хочешь. Я не из тех, кто влюбляется на всю жизнь.
Она сомкнула пальцы на его затылке, с наслаждением погружая руки в его густые и мягкие, как шелк, волосы.
— Я и не прошу твоей любви, Габриэле, — прошептала она. — Моей любви хватит на нас обоих.
— По-моему, это просто замечательно — то, что маме пришло в голову еще с детства обучить меня итальянскому.
— Ты так считаешь? Но мы с тобой могли бы разговаривать по-английски, если бы ты не знала итальянского. Я говорю по-английски достаточно сносно.
— Не в том дело. Просто я… я очень рада, что могу разговаривать с тобой на твоем родном языке.
Они ужинали в увитой диким виноградом беседке, расположенной в одном из самых уединенных уголков сада. Уже наступила ночь, и Джимми мирно посапывал, растянувшись под столом. Вокруг них стрекотал целый хор цикад, а ветер шелестел листвой дикого винограда, сквозь которую проглядывали клочки фиолетового неба. Под самым потолком беседки была подвешена люстра в форме большого пурпурного цветка, а на мраморных, увитых зеленью колоннах были развешаны светильники поменьше, тоже похожие на экзотические цветы. Их свет играл на хрустальных бокалах и отражался в глазах Вероники.
Габриэле с улыбкой смотрел на нее. В легком белом платье, подчеркивающем ее изысканную хрупкость, она казалась ему девочкой-подростком — она и выражала свои чувства с той простотой и искренностью, с какой умеет их выражать только юность.
— Твоя мама выучила итальянский, когда была в Риме? — поинтересовался он. — Ты, кажется, говорила, что один из фильмов с ее участием снимался здесь…
— Ее последний фильм снимался здесь, — уточнила Вероника. — Но она начала всерьез заниматься итальянским уже потом, когда вернулась в Штаты. Ты сам понимаешь, во время съемок у актрисы не очень-то много времени на то, чтобы изучать язык… Зато когда она бросила кино и вышла замуж за моего отца, у нее появилась масса свободного времени, и она стала брать уроки на дому. Отец говорит, мама за какие-то несколько месяцев выучила итальянский почти в совершенстве — не зря она целыми днями просиживала за учебниками.
— Наверное, твоей маме очень понравилась Италия, если ей захотелось выучить итальянский после того, как она побывала здесь.
— Я думаю, что да. Я уверена в этом, иначе она бы не стала изображать Рим буквально на всех своих картинах.
— Твоя мама пишет картины?
Вероника кивнула.
— Она пишет пейзажи. Только пейзажи, никаких лиц — и исключительно Рим… Как видишь, этот вечный город, который я называла кладбищем цивилизаций, произвел на мою маму неизгладимое впечатление. — Отпив из своего бокала с кокой, в котором позвякивали кусочки льда, она продолжала: — Мама увлеклась живописью несколько лет назад — до этого она никогда не держала в руках кисти. Оказалось, у нее есть к этому особый талант! Она взяла всего лишь несколько уроков у одного художника — и стала писать замечательные картины. В самом деле замечательные, Габриэле. Я говорю это не потому, что она моя мама. — В голосе Вероники слышались нотки гордости — она всегда гордилась и восхищалась своей матерью, которая была, в отличие от нее самой, разносторонне одаренной натурой. — Тот художник, который давал ей уроки живописи, пытался потом убедить маму выставить свои картины в какой-нибудь галерее, а отец даже хотел организовать ее персональную выставку. Но мама наотрез отказалась. Она говорит, то, что она выражает на холсте, касается только ее, и она не хочет впускать в свой мир посторонних.
— Странные, однако, взгляды на жизнь у твоей мамы, — заметил Габриэле. — Что это значит — не хочет впускать в свой мир посторонних?.. Если бы каждый артист боялся впускать в свой мир посторонних, искусства вообще бы не существовало.
— Ты прав. Но и маму я могу понять. Думаю, с Римом у нее связаны какие-то воспоминания… Воспоминания личного характера, и картины для нее — способ выражения ностальгии по прошлому. Ей совершенно не нужно, чтобы окружающие восхищались ее полотнами. — Вероника некоторое время молчала, задумчиво мешая ложечкой кусочки фруктов в десерте, стоящем перед ней, потом подняла глаза и добавила, понизив голос: — Вообще эти картины… в них действительно есть что-то ностальгическое, они навевают грусть.
— В самом деле? Но что именно в них вызывает у тебя грусть?
— Это трудно объяснить. Сама атмосфера… Эти пейзажи как будто кричат об одиночестве, о пустоте…
Она замолчала, не находя подходящих слов, чтобы передать атмосферу безнадежной грусти и болезненно-острой тоски по какому-то далекому, недостижимому счастью, которая неизменно присутствовала на холстах матери.
— Может, они написаны в мрачных тонах? — подсказал он.
— Нет-нет, дело здесь не в цвете, — она замотала головой. — Мама, напротив, всегда использует яркие краски, и почти на всех ее картинах присутствует солнце. Иногда там даже слишком много света, так много, что это выглядит неправдоподобно… Но даже солнечный свет в ее пейзажах навевает грусть — может, именно потому, что он слишком яркий… Такого яркого солнца не бывает на самом деле.
— Значит, твоя мама видит солнце более ярким, вот и все, — сказал Габриэле. — Твоя мама, насколько я понял, человек одаренный и наделенный разного рода талантами — а артистические натуры видят мир не таким, каким его видят другие.
Она потянулась к нему через стол и положила руку поверх его большой загорелой руки.
— Ты тоже видишь мир не таким, каким его видят другие?
Он улыбнулся и пожал плечами. Его улыбка была какой-то растерянной, почти смущенной, как будто он хотел извиниться перед ней и перед всем миром за то, что он не такой, как другие… В эту минуту он показался ей совсем юным, почти мальчишкой.
— Я не знаю, Вероника, — просто ответил он. — Как я могу это знать? Мне ведь неизвестно, каким видят мир другие люди, — я не могу сравнить их мир с моим. Но я заметил…
Он замолчал и посмотрел на нее сквозь ресницы, слегка сощурив глаза. В его взгляде что-то сверкнуло, и его длинные пальцы сомкнулись вокруг ее запястья.
— Что ты заметил, Габриэле? — спросила она.
— Я заметил, что не далее как вчера мир вдруг стал намного красивее, чем он был раньше… Кстати, когда будешь в следующий раз разговаривать с мамой, не забудь поблагодарить ее от моего имени. И отца, разумеется, тоже.
— Но за что, Габриэле? За что я должна их благодарить?
— Не притворяйся, что не поняла, — он улыбнулся и еще крепче сжал ее запястье. — Ты сама прекрасно знаешь за что.
Констанс стояла перед мольбертом, с которого на нее смотрело смеющееся мальчишеское лицо. Она только что закончила писать его портрет, и краски еще не просохли — наверное, поэтому его глаза казались такими блестящими… Но они и в жизни были у него такими. Они блестели всегда: когда он смеялся, подшучивая над ее любовью, когда осыпал ее ласками в порыве импульсивной нежности; когда вдохновенно рассказывал ей о своем еще не завершенном романе и фантазировал вслух о том, как будет жить, когда прославится и разбогатеет… Даже когда он погружался в задумчивость, решая про себя какие-то свои проблемы, его глаза блестели. Наверное, его глаза были такими лучистыми потому, что он хотел от жизни очень многого. И он добился того, чего хотел. Он действительно стал королем. Он стал известным сценаристом, заработал уйму денег и окружил себя роскошью… А сейчас он улыбался ей с портрета.
Констанс отступила на несколько шагов, чтобы взглянуть со стороны на свое творение. Сумела ли она передать на холсте его облик таким, каким она его себе представляла? Нет, талант художницы не изменил ей и на этот раз, хотя она никогда прежде не писала портретов — лицо, глядящее на нее с холста, было тем самым лицом, которое она знала и любила тогда, четверть века назад… Которое она любит до сих пор. У нее не было его фотографии, но ее память запечатлела его образ лучше всякого фотоаппарата, а кисть с предельной точностью отобразила на холсте это до боли любимое лицо…
С тех самых пор, как она обнаружила в себе талант художницы, у нее не раз возникало желание написать его портрет, но она не решалась, боясь, что не сумеет передать на холсте его суть. Она утоляла свою тоску по давно утраченному счастью, увековечивая на холсте места, где они бывали вместе… Констанс проглотила слезы и обвела медленным взглядом стены мастерской, сплошь увешанные ее картинами. На каждой из них незримо присутствовал он — он сидел вместе с ней на той пустой скамейке в парке, шел под руку с ней по безлюдному переулку между старинных зданий, по залитой солнечным светом аллее, улыбался ей сквозь сверкающие струи фонтана посреди пустынной площади… Только они, весна и солнце — и ни души вокруг. Он стоял рядом с ней на поросшем высокой травой пустыре, любуясь золотыми куполами собора, виднеющегося вдали. Он был везде — в сочных красках южной природы, в свежести весенней листвы, в безмятежной синеве мартовского неба и в ослепительно ярких лучах солнца, сияющего над миром ее любви. Конечно, он был на каждом ее холсте — ведь все это было вдохновлено им.
Констанс взяла пропитанную ацетоном тряпочку и вытерла выпачканные краской руки, потом опустилась на стул. Она очень устала за эти дни, работая с утра до вечера над портретом… Нет, она устала не от работы — работа, напротив, помогла ей на какое-то время отвлечься от этого ада, который разверзся в ее душе в тот самый момент, когда она узнала, что он и ее дочь… Она громко застонала, схватившись обеими руками за горло. Она устала страдать — вот от чего она устала. Она больше не может этого выносить.
В течение последних полутора месяцев она пребывала в состоянии, близком к умопомешательству. Когда Вероника позвонила из Рима и сказала, что встретила его, что живет теперь у него, она подумала, что сойдет с ума… Как ни странно, рассудок она сохранила. Было бы лучше, если бы она потеряла его. Говорят, помешанные страдают меньше, чем нормальные люди.
После того звонка ее жизнь превратилась в непрекращающуюся пытку. Ночами она лежала без сна в своей одинокой постели, представляя себе его, сжимающего в объятиях Веронику, — так же, как когда-то сжимал в объятиях ее… От бессонницы ей в конце концов удалось избавиться с помощью сильного снотворного. Но нет такого лекарства, которое могло бы спасти человека от душевных мук.
Но почему, почему и зачем они встретились? Ясное дело, зачем: чтобы любить друг Друга.
Факт их встречи слишком невероятен, чтобы быть случайностью.
Регулярные телефонные разговоры с Вероникой были для нее самой мучительной из всех вообразимых пыток — ведь почти всегда он был там, рядом с ее дочерью. Вероника говорила о нем мало и вообще упоминала его имя, лишь когда речь заходила о работе. Например: «Габриэле сделал набросок костюма, в котором я должна появиться в заключительной сцене. Боже, но как же он оригинален! Я уверена, он стал бы великим стилистом, не будь он Королем Кино. Он сказал, что сам займется разработкой всех моих костюмов для своего будущего фильма. Кстати, ему уже пришел в голову сюжет…» Или: «Габриэле сегодня накричал на режиссера, потому что тот хотел объяснить мне, как я должна играть. И ты представляешь, режиссер начал с ним спорить. Я посоветовала Габриэле ввести на студии правило — чтобы все обращались к нему «Ваше Величество» и на «вы». К королям ведь не обращаются по имени, правда, мама? И с ними не спорят. Каждое слово короля — закон».
В таких случаях на противоположном конце провода слышался приглушенный мужской смех, и все у нее внутри умирало, потому что она знала, кому принадлежит этот смех.
А сегодня утром дочь сообщила ей, что съемки закончились, к их обоюдной радости и облегчению. Она догадывалась, почему они так рады окончанию съемок — ведь теперь они смогут проводить вместе каждую минуту дня и ночи. Вероника сказала, что вечером они устраивают у себя прием по случаю окончания съемок, а в ближайшие дни планируют поехать на какой-нибудь экзотический курорт. Потом вернутся в Рим и снова приступят к работе. Габриэле будет теперь писать все женские роли специально для нее. «Я сказала ему, что ведь это будет сплошным однообразием, если все его героини будут похожи одна на другую, — добавила Вероника. — А он говорит, ничего подобного, все они будут совершенно разными: я такая разная каждую минуту своей жизни, что всех ролей на свете не хватит, чтобы выразить всю меня…»
Констанс вскочила на ноги и нервно заходила по комнате. Хотелось бежать куда глаза глядят, только бежать было некуда. Он нашел в ее дочери всех тех женщин, которые были ему нужны. От Вероники он никогда не устанет. Он будет всякий раз открывать ее заново — и заново влюбляться в нее, делая героиней новой фантазии, новой истории, вдохновленной, быть может, ею же. Вначале она еще тешила себя надеждой, что их идиллия скоро подойдет к концу и они расстанутся. Она всей душой презирала себя за то, что желала их разрыва, однако ничего не могла с собой поделать. Это было просто парадоксально: ведь она с тех самых пор, как родилась Вероника, более всего на свете желала счастья дочери. Зная, что ей самой уже никогда не быть по-настоящему счастливой, надеялась, что ее дочь, когда вырастет, будет счастлива за них обеих… А теперь, когда Вероника нашла свое счастье, она, ее мать, страдала. Но ведь она и думать не могла, что ее дочь найдет свое счастье с ним.
Что будет дальше? Вполне возможно, они поженятся. А может, и не поженятся — Вероника презирала всякие условности, он, насколько она его знала, тоже. Впрочем, поженятся они или нет, не имеет никакого значения. Сейчас они вместе, и этим сказано все. Они вместе, они счастливы, они живут друг другом и видят друг в друге смысл бытия — и так будет продолжаться и впредь. А она? Что будет делать она? Она не в силах быть свидетелем их счастья!
Почувствовав удушье, она подбежала к окну и, распахнув его, высунулась наружу. С неба на нее взирало желтое безразличное солнце. Она сейчас ненавидела солнце — это солнце, и то, другое, которое освещало ее холсты. Она сейчас ненавидела все и всех: этот мир — за то, что он так жесток и несправедлив, Веронику — за то, что она украла у нее счастье, которое по праву принадлежало ей, себя саму — за то, что ненавидит дочь… Только его она продолжала любить. Любить его она никогда не перестанет.
Внизу город жил своей привычной жизнью. Машины шуршали шинами по асфальту и сигналили на перекрестках, солнце отражалось в витринах магазинов и в окнах домов, люди на тротуарах спешили куда-то. Она сейчас позавидовала этим людям — никто из них не страдал и не будет страдать так, как страдает сейчас она, в этом она была уверена. Она бы многое отдала, чтобы оказаться на месте любого из них… Но больше всего на свете ей хотелось другого. Ей хотелось оказаться на месте Вероники. Стать Вероникой, упасть в его объятия и раствориться в них. А потом поднять голову и увидеть его улыбку и этот мягкий свет в его взгляде… На скольких женщин он смотрел таким взглядом? На многих, наверное. Конечно же, с тех пор, как они расстались, у него было очень много женщин. Но это ни в коей мере не касалось ее, это не могло затронуть ее чувств. Она не знала тех женщин, они не имели к ней никакого отношения. Но Вероника была ее дочерью. Вероника была плотью от ее плоти — в некотором смысле продолжением ее самой… Дочь и продолжила тот путь, который оборвался для нее. Она поехала в Рим — и встретила там его. И вдруг выяснилось, что оба всегда ждали этой встречи.
Внезапная боль пронзила все ее существо, и она уцепилась руками за подоконник. Она вдруг увидела перед собой их — его и Веронику, увидела так явственно, словно была сейчас вместе с ними там, в роскошном доме на окраине Рима, присутствовала при их торжествующем счастье… Только его она видела таким, каким помнила, — восемнадцатилетним мальчишкой, с глазами, полными света. Чем они сейчас занимаются? Наверное, готовятся к предстоящему приему, ведь в Риме уже вечер. Вероника прихорашивается перед зеркалом, а он следит взглядом за каждым ее движением… Потом Вероника встает от зеркала и идет к нему, следуя молчаливому зову в его взгляде — и он раскрывает объятия навстречу ей…
Констанс зажмурилась и прикусила губу, чтобы не закричать — и тут же почувствовала во рту вкус крови. Нет, она больше не может пребывать в этом аду. Лучше ей вообще исчезнуть, сгинуть, перестать существовать — ничего не знать и ничего не чувствовать, ни о чем не думать… Забвение — вот что ей нужно. Вечное забвение. Только в забвении она обретет покой.
Она открыла глаза и снова посмотрела вниз на улицу. С высоты двенадцатого этажа мир казался маленьким и суетливым… Что случается с человеком, который падает с двенадцатого этажа? Ясное дело, что: он расшибается насмерть. Она судорожно втянула в себя воздух, пытаясь представить, как это будет происходить — она взберется на подоконник, прыгнет вниз, пролетит все двенадцать этажей и… Потом ее найдут в луже крови с размозженным черепом и переломанными костями.
Громко вскрикнув, она отпрянула от окна. Нет, только не это! Это слишком неприглядная смерть, она не хочет превращаться в кровавое месиво. Она видела однажды труп женщины, выбросившейся из окна, — тошнотворное зрелище. И ведь это, наверное, очень больно… Прежде, чем она канет в небытие, ей будет больно — а с нее боли уже и так достаточно. Нет, нет, она поступит иначе. Она изберет другой путь… Вот только какой?
Решение пришло внезапно — и принесло невероятное облегчение. Ведь у нее есть таблетки! То самое снотворное, которое она принимала на ночь, чтобы избавиться от мучительного видения, возникающего перед ней всякий раз, стоило ей только лечь в постель… Теперь она будет навсегда избавлена от этого видения и ото всех других. Теперь ей больше никогда не будет больно. Она уснет — и не проснется. Что может быть проще этого?
Она знала, что люминал — очень опасное снотворное. И врач, выписывая рецепт, предупредил ее, чтобы она была осторожна и ни в коем случае не превышала указанную дозу… Удивительно, как она не догадалась раньше прибегнуть к этому наипростейшему средству, несущему в себе избавление от всех мук.
Она сняла рабочий халат и собиралась уже выйти из мастерской и приступить к осуществлению своего плана, когда вдруг поймала на себе его взгляд. Он смотрел на нее с портрета, и его глаза больше не лучились, не улыбались ей, как улыбались еще несколько минут назад. Теперь их синева подернулась дымкой, и в них появился упрек и еще что-то, похожее на тревогу. «Не делай этого, — сказали ей его глаза. — Ты не можешь причинить ей такую боль… ей, и мне тоже. Потому что мне будет больно, если будет больно ей».
Она подошла к мольберту. Наверное, у нее разыгралось воображение — глаза на портрете не выражали ничего, кроме… насмешки. Они смотрели на нее в упор и смеялись, так, словно хотели сказать: «Твоя любовь не стоит и выеденного яйца, Констанс. Ты любила меня все эти годы — а я тем временем жил своей жизнью и даже думать забыл о тебе. Ты знаешь, со сколькими девушками у меня было то же, что было с тобой?.. Только они в отличие от тебя не создавали себе романтических иллюзий. Ты же окружила себя иллюзиями и жила все эти годы ими… А теперь уходи. Уходи и не мешай мне и твой дочери любить друг друга».
— Что ж, я уйду, — прошептала Констанс. — Я уйду. Ведь таким неисправимым фантазерам, как я, в этом мире не место…
Вздохнув, она повернула мольберт лицевой стороной к стене и, окинув прощальным взглядом пейзажи на стенах, вышла из мастерской.
У нее ушло ровно полчаса на то, чтобы привести себя в порядок — принять душ, переодеться в свое любимое платье из бледно-зеленого шифона, расчесать волосы и наложить на лицо легкий грим. Конечно, это смешно — прихорашиваться перед тем, как отойти в мир иной… Но в последние минуты своей жизни ей все-таки хотелось быть красивой.
Закончив накладывать грим, она окинула критическим взглядом свое отражение в зеркале, с горечью отмечая про себя, как сильно она сдала за последние недели, превратившись почти в пожилую женщину. Хотя стареть она, конечно, начала давно, только не замечала этого, не задумывалась над тем, что ей уже перевалило за сорок… В том своем мире, в котором она жила все эти годы, ей всегда было двадцать, поэтому в душе она продолжала чувствовать себя двадцатилетней девчонкой. И только теперь, когда этот ее мир был разрушен, она стала подмечать на своем лице признаки приближающейся старости: морщины вокруг глаз и в уголках рта, складки на лбу, дряблую кожу под подбородком… Только глаза остались такими же, какими были тогда: ярко-зелеными и наивными, как у девочки.
Он всегда говорил ей, что у нее по-детски наивный взгляд и что это ему очень нравится… При мысли о нем ею овладела невыразимая грусть. Теперь, когда она приняла свое решение, в ней больше не было ревности, не было боли — лишь бесконечное сожаление по поводу того, что прошлое невозвратимо, что она больше никогда не увидит его, никогда не услышит его беззаботный мальчишеский смех…
Она провела еще раз щеткой по своим волнистым пшенично-русым волосам, как ни странно, еще не тронутым сединой, и поднялась с пуфа перед туалетным столиком. Не надо больше медлить. Если она позволит этим сентиментальным мыслям овладеть ее сознанием, ей может не хватить решимости.
Она подошла к окну и задернула шторы, чтобы защититься от нахального солнца, наблюдающего за ней с улицы. Потом бросила быстрый взгляд на часы на тумбочке: еще не было и двух, муж — точнее, этот чужой мужчина, который назывался ее мужем — никогда не возвращается из офиса раньше восьми-девяти, а к тому времени ее дело уже будет сделано. Ей, можно сказать, повезло: у Бетси, их приходящей прислуги, сегодня был выходной, значит, ей никто не помешает… На всякий случай она все-таки заперла изнутри дверь спальни.
Когда со всеми приготовлениями было покончено, она включила проигрыватель и нашла в кипе пластинок на полу ноктюрны Листа. Она очень любила ноктюрны Листа, в особенности один из них — «Грезы Любви». Эта музыка говорила ей о том, что могло бы у нее быть, но чего у нее не было.
— Мне до сих пор это кажется странным, мисс Наваждение.
— Что именно тебе кажется странным?
Вероника отложила большую мягкую кисть, которой накладывала румяна, и, обернувшись от туалетного столика, посмотрела на Габриэле, наблюдающего за ней из кресла в противоположном углу комнаты.
— То, что было когда-то такое время, когда тебя не было рядом, — ответил он.
Она улыбнулась, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, удлиненных с помощью темно-синей туши, которая подчеркивала таинственную синеву ее глаз. Он залюбовался ее лицом, которое преобразилось почти до неузнаваемости после того, как она наложила вечерний грим, — теперь оно было более взрослым и по-новому привлекательным… соблазнительным.
— Однако такое время было, — сказала она. — Мы встретились шесть недель назад, а до этого…
Она умолкла, задумавшись над тем, что было в ее жизни до этого. Кажется, ничего — она жила в какой-то пустоте… Только она не понимала, что это пустота, потому что не знала, что можно жить иначе. Она что-то искала, много увлекалась, пытаясь заполнить пустоту… А может, она просто искала его — искала, не веря, что когда-то найдет.
— А до этого мы просто делали вид, что живем, но еще не начали жить на самом деле, — закончил за нее он. — Я прожил на этом свете сорок три года и даже понятия не имел, что это значит — быть живым. — Он помолчал. — Знаешь, что мне кажется странным во всем этом, мисс Наваждение? — продолжал он. — То, что мне сорок три года, а тебе только двадцать четыре. Получается, что когда ты родилась, мне уже было девятнадцать лет…
— Что в этом странного?
— Мне кажется странным, что я уже был взрослым, мыслил, чувствовал, планировал свою жизнь, а тебя еще не было на свете. Я просто не в состоянии в это поверить. У меня такое ощущение, что ты была всегда и где-то совсем рядом, только я почему-то тебя не видел… И вообще я не верю, что было когда-то такое время, когда я уже был, а тебя еще не было.
Сказав это, он сам же удивился своим словам. Он не мог понять, откуда взялось это странное ощущение, возникшее в нем, наверное, еще в тот первый вечер, когда они сидели возле бассейна, и усиливающееся с каждым днем — как будто Вероника всегда была в его жизни.
Оба долго молчали, внимательно глядя друг на друга и размышляя над этой загадкой. Сумерки наполняли своим таинственным сиреневым светом высокие окна спальни, а со двора доносился щебет птиц и голоса прислуги, занятой приготовлениями к праздничному ужину — столы накрывались в саду. На этот раз прием обещал быть еще более грандиозным, чем все другие празднества, которые когда-либо устраивались в этом доме. На него были приглашены не только члены съемочной группы фильма с участием Вероники, но и вообще чуть ли не вся киностудия. Праздник, по всей вероятности, затянется до утра. Будут танцы, праздничный фейерверк, как на Рождество.
Подготовка к этому торжественному мероприятию заняла целую неделю. Фасад дома был украшен гирляндами из разноцветных лампочек, такие же гирлянды были развешаны вдоль подъездной аллеи, на деревьях вокруг бассейна и в саду, где были установлены длинные столы. Вчера, когда электрики закончили работу и включили все гирлянды, Вероника сказала, что дом и сад напоминают ей картинку из рождественской сказки, не хватает только снега…
— Я думаю, все мы уже были до того, как появиться на этот свет, — тихо проговорила Вероника, скорее рассуждая сама с собой, чем обращаясь к нему. — То есть не думаю — я уверена в этом. Я не знаю где, как и в каком качестве, но мы уже существовали до того дня, который считаем днем своего рождения. Человеческая душа… Она ведь бесконечна, бесконечна и вечна. У нее нет ни начала, ни конца — как у вечности. Я, например, никогда не понимала людей, которые боятся смерти. Как можно бояться того, чего на самом деле нет?
— Я тоже никогда не верил в смерть. По крайней мере, в то, что она когда-нибудь постигнет меня. А сейчас тем более не верю. — Он улыбнулся и провел рукой по волосам. — Значит, тебе тоже знакомо это ощущение? Даже не ощущение — сознание собственного бессмертия?
— Конечно, — кивнула она. — Ведь это яснее ясного — то, что мы были всегда и будем всегда. И это вполне объяснимо с точки зрения самой обыкновенной логики.
Он потянулся за сигаретами на маленьком мраморном столике.
— Как же ты это объясняешь?
— Очень просто. Человеческая душа, или сознание, — это очень сложный механизм, настолько сложный, что никому из нас никогда не постичь всех тех процессов, которые происходят в его душе. В каждом из нас живет столько разных чувств, мыслей, желаний, что человек и сам не успевает познать себя до конца за тот отрезок времени, который мы называем жизнью. Ты только подумай, сколько усилий, сколько энергии затрачивается на то, чтобы создать каждую человеческую душу. Так неужели Тот, Кто ее создал, станет выбрасывать, использовав лишь однажды?
Он с интересом смотрел на нее.
— Ты хочешь сказать, что веришь… в перевоплощения?
Она пожала плечами.
— Я не знаю, верю я в них или нет. Хотя, наверное, все-таки верю. — Вероника задумчиво играла прядью своих длинных шоколадно-каштановых волос, накручивая ее на палец. В этом жесте было что-то детское — так, по крайней мере, казалось ему. — Знаешь, я вполне допускаю возможность, что каждый из нас уже по многу раз жил в этом мире — и еще будет жить здесь в новых воплощениях. Это так же, как… как в кино. Ведь один и тот же актер может сняться во многих фильмах, не так ли?
Он глубоко затянулся сигаретой и затушил ее в золотой пепельнице. Потом проговорил, медленно и очень отчетливо, будто надеялся, что его слова обретут особый, реальный смысл:
— Если это действительно так, Вероника, то мы с тобой должны позаботиться о том, чтобы и в следующий раз мы оба были задействованы в одном и том же фильме.
— А ты напиши для него сценарий, — с улыбкой подсказала она. — Разумеется, со мной в главной роли. Тогда я появлюсь в твоей жизни в тот самый момент, когда ты этого захочешь, и навсегда останусь с тобой.
Это было всего лишь шуткой, и он прекрасно это понимал: ведь вовсе не мы пишем сценарии наших судеб. Но сейчас, глядя в ее улыбчивые глаза, затемненные по-театральному длинными ресницами, он вдруг почувствовал себя всемогущим, словно действительно мог просчитать намного вперед не только тот путь, который ему еще оставалось пройти в этой жизни, но и все пути, которые он пройдет в последующих жизнях, если они у него будут. Как будто она вручила ему Вечность, сказав: «Распоряжайся ею как считаешь нужным» — и он был уверен, что сумеет правильно сориентироваться в потоке времени, сумеет просчитать каждый свой шаг так, что и все другие пути неизменно приведут его к ней, к счастливой случайности их встречи… Это было удивительным ощущением — чувствовать себя полновластным хозяином своей судьбы. Своей судьбы и своего счастья.
Она встала и подошла к нему, шелестя шелковым платьем. Остановившись за спинкой его кресла, положила руки ему на плечи. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал тепло ее ладоней.
— Я всегда хотела оказаться у самых истоков времени, когда этот мир только-только начинал просыпаться к жизни… Потому что Вечность — это очень уютная среда для обитания, я знаю. Но здесь мне еще уютнее.
— Здесь?
— Здесь — в этом доме, в этом городе, в этом мире… В сегодняшнем дне. И в этой минуте.
Он закрыл глаза и запрокинул голову на спинку кресла. Ее пальцы скользнули в легкой, почти невесомой ласке по его лицу.
— Я узнаю тебя везде, где бы мы ни встретились, — прошептала она. — В любом воплощении…
— Но ведь в другом воплощении у меня будет другое лицо.
— Ничего подобного, — возразила она. — У тебя будет то же лицо, те же глаза — и та же улыбка. И вообще все-все в тебе останется таким же. Потому что ты умеешь быть только самим собой — ты не сумеешь стать другим, даже если захочешь.
Он поднял обе руки и обнял ее за шею. Мягкое облако ее волос упало на его лицо, когда она наклонила голову. Она присела на подлокотник кресла, потом соскользнула с него к нему на колени. Никогда прежде она еще не была такой желанной, как сейчас, — но это, наверное, потому, что он стал всемогущим и бессмертным, он стал хозяином судеб их обоих… И хозяином всех тех жизней, которые им еще предстоит прожить. Сознание собственного могущества и бессмертия усиливало в нем каждое чувство, обостряло каждое ощущение.
— Ты никогда не изменишься, — шептала она, — и я тоже никогда не изменюсь. Мы останемся такими, какие мы сейчас, и будем такими всегда. Всегда и везде — во всех мирах и воплощениях, в Вечности… И даже за пределами Вечности мы останемся самими собой. Мы никогда не потеряем друг друга. А если потеряем, то сразу же найдем… Ты мне веришь?
— Верю, — прошептал он в ответ. Разве он мог не верить в это сейчас?
Когда ее губы коснулись его губ, он чуть не задохнулся от радости…
Телефон зазвонил оглушительно громко.
По лицу отца, встречающего ее на частной посадочной полосе в аэропорту Кеннеди, куда ее доставил самолет Габриэле, Вероника тут же поняла, что он сказал ей правду по телефону — жизнь матери действительно вне опасности. Лицо отца было усталым и озабоченным, даже встревоженным, но все-таки не настолько, чтобы она могла подумать, что случилось худшее или что это «худшее» еще может случиться. Шесть часов перелета были, наверное, самыми ужасными часами во всей ее жизни — нет, не наверное, а точно. Она боялась, что отец солгал, что состояние матери на самом деле намного хуже, что пока она летит через океан, ее мама, быть может… При этой мысли ей становилось так жутко, что не хватало храбрости додумать ее до конца.
— Мама… мама в порядке? — с запинкой выговорила она, подходя к отцу.
Ее так трясло, что ей стоило большого труда отчетливо произносить слова, а ноги в самом буквальном смысле подкашивались под ней. Отец, заметив это, взял ее под локоть.
— Мама в полнейшем порядке, я могу тебе в этом поклясться, — уверил ее он. — Я бы не стал тебе лгать, если бы дела обстояли хуже, чем в действительности. Когда я звонил тебе, она уже была в сознании, как я тебе и сказал. К счастью, мы спохватились вовремя… Я теперь ругаю себя за то, что потревожил тебя. Но я… я ужасно растерялся, Вероника, — мне было просто необходимо поговорить с тобой.
Они подошли к его синему «форду», и Эмори распахнул перед дочерью переднюю дверцу.
— Ты очень правильно сделал, что позвонил, папа, — сказала Вероника, когда отец сел за руль. — Я должна все знать.
— Все равно тебе не надо было приезжать.
— Нет, папа, я не могла не приехать.
У нее дрожали губы, а зубы отбивали нервную дробь. Ей все никак не удавалось взять себя в руки, хотя теперь она точно знала, что с мамой все в порядке… В целом.
Вот именно — в целом. А что не в целом?
Но почему, почему она сделала это? Как ей вообще могла прийти в голову эта безумная мысль — лишить себя жизни?
— Расскажи мне, как это произошло, — попросила она отца, когда они выехали на пустынное в этот уже поздний час шоссе. — Только сначала дай мне сигарету.
Они закурили, и Эмори посвятил дочь в подробности случившегося.
— Я оказался дома в такое время дня чисто случайно, — начал он. — Ты ведь знаешь, я никогда не приезжаю домой на ленч, да и вообще сегодня у меня был очень загруженный день. Но так получилось, что вчера вечером я взял с собой из офиса кое-какие бумаги, чтобы просмотреть их перед сном, и вдруг выяснилось, что я оставил их дома, а они были нужны мне срочно. Был уже третий час, а на три у меня были назначены переговоры, для которых мне и понадобились эти бумаги, и я очень спешил. Когда на звонок мне никто не открыл, я решил, что мама просто куда-то вышла, а Бетси, если ты помнишь, по пятницам выходная. Я открыл дверь своими ключами… — Эмори ненадолго умолк. Потом, судорожно затянувшись сигаретой, продолжал: — В квартире громко играла музыка. Я подумал, что мама поэтому не услышала звонка, и решил не беспокоить ее — ты ведь знаешь, она не любит, чтобы я к ней входил, когда она уединяется в своей комнате, тем более когда она слушает музыку. К тому же я очень спешил. Я уже взял папку с бумагами и собрался уходить, когда, прислушавшись, понял, что звучит одна и та же музыкальная фраза. Тут я и заподозрил неладное. Я подумал: почему она не поправит иглу, если заело пластинку?.. Конечно, она могла уснуть, но я не помню, чтобы она когда-нибудь спала под музыку. Я испугался, что она почувствовала себя плохо, потеряла сознание, — в последнее время она почти ничего не ела и вообще была сама не своя… Дверь ее комнаты была заперта изнутри, и она не ответила на стук. Тогда я, разумеется, понял, что все это не случайно — я хочу сказать, запертая дверь, музыка… Она ведь обычно не запирается, когда остается дома одна. Мне пришлось позвать соседа, чтобы высадить дверь — самому мне не удалось это сделать. Когда я увидел ее, то в первую минуту подумал, что мы опоздали…
Голос отца дрогнул, и он замолчал, медленно качая головой. Вероника понимала, что он чувствует в эту минуту, потому что сама чувствовала то же. Все у нее внутри переворачивалось при мысли, чем бы это закончилось, если бы отец не заехал случайно домой посреди рабочего дня и если бы не заело ту пластинку… Когда отец снова заговорил, его голос прозвучал глухо, словно он с трудом сдерживал рыдания.
— Она лежала на спине поперек кровати, и на ней было выходное платье. Она была накрашена, только грим растекся по лицу — наверное, от слез… На полу возле кровати валялся пустой флакон из-под люминала, стакан и графин. Мне показалось, что она не дышит… Я так испугался, что даже забыл, что надо делать в подобных случаях. К счастью, сосед сообразил вызвать по телефону «скорую помощь». Врачи сделали ей взбадривающий укол, и она проснулась. Она тут же начала кричать, чтобы ее оставили в покое… Она сопротивлялась, когда ее укладывали на носилки, и ее пришлось связать. Правда, в больнице она притихла, но это потому, что ею снова овладела сонливость. Врач сказал, ее еще долго будет клонить в сон, но ее физическое состояние не внушает опасений… — Эмори вздохнул. — Чего, однако, не скажешь о ее психическом состоянии. Я просто ума не приложу, с чего ей вдруг взбрело в голову пить эти чертовы таблетки.
Вероника молчала, отвернувшись к окошку. Точки освещенных окон домов вдалеке, похожие на светлячков, неоновые вывески ночных баров и станций автосервиса, фары редких встречных машин — все это лишь подчеркивало непроглядную темноту ночи. На душе было невыносимо тоскливо. В эту минуту она бы многое отдала, чтобы Габриэле был рядом.
Он хотел поехать с ней. Не просто хотел — настаивал. В конце концов он даже рассердился. Но все-таки согласился с ней, когда она объяснила, что ситуация слишком деликатна — ведь ее мать пыталась покончить с собой, поэтому присутствие человека, с которым ее родители не знакомы, в некотором смысле стесняло бы их. Тем более что родители ведь не знали, насколько она и Габриэле близки. А главное — но этого она ему не сказала — ей не хотелось взваливать на него проблемы своей семьи. Она должна разобраться в этих проблемах сама — и непременно разберется. Мать доверяла ей больше, чем кому бы то ни было. Что бы ни случилось в ее жизни за то время, что ее, Вероники, не было дома, она не станет это скрывать. Ведь что-то у мамы должно было случиться — человек не выпивает целый пузырек люминала просто от нечего делать или потому, что у него дурное настроение… За исключением тех случаев, когда дурное настроение преследует человека изо дня в день, разрастаясь до масштабов депрессии. Врачи, по крайней мере, утверждают, что депрессия — это нервное заболевание, в основе которого далеко не всегда лежит какая-то реальная причина.
Наверное, это состояние непрекращающегося восторга, в котором она пребывала последние полтора месяца, сделало ее бесчувственной к окружающему — иначе она бы заметила, что с мамой происходит что-то неладное. Только сейчас ей пришло на ум, что мамин голос в телефонной трубке всегда был каким-то потухшим, безжизненным — она же просто не хотела омрачать свое счастье тревогой о матери. Ей было достаточно услышать мамино «У нас все в порядке» — и она снова переключалась на себя саму… и на него.
Сейчас она ненавидела себя за свой эгоизм.
— Ты сказал, мама была не в себе в последнее время? — спросила она, поворачиваясь к отцу.
Эмори сбавил скорость. Вероника заметила, что у него дрожат руки.
— Я, честно говоря, не очень много виделся с ней в последние дни, — признался он. — Я допоздна засиживался на работе и возвращался домой только к ужину. Впрочем, она и не искала моего общества… Она почти никогда не ужинала со мной — говорила, что не голодна. Я как-то не придавал этому значения, думал, она опять села на какую-нибудь зверскую диету — ты ведь знаешь, мама помешана на своей фигуре… А вообще я начал замечать в ней перемены вскоре после того, как уехала ты, — хотя я ни в коей мере не связываю это с твоим отъездом.
Вероника внимательно посмотрела на отца.
— Какие перемены, папа?
Отец задумался, устремив взгляд на темную ленту дороги.
— Я имею в виду перемены в ее характере. Она вдруг стала резкой в обращении, даже вспыльчивой, чего за ней никогда не водилось. Стала кричать на Бетси, а ведь она никогда в жизни не повышала голоса на прислугу. Однажды накричала на меня — всего лишь потому, что я сказал ей, что она неважно выглядит, и посоветовал обратиться к врачу… Она кричала, что это не мое дело, как она выглядит, и если она превратилась в старуху, то, наверное, не от хорошей жизни… Но я вовсе не говорил, что она выглядит старо.
— Я бы никогда не подумала, что мама боится старости, — сказала Вероника. — Ей ли бояться? Она всегда выглядела моложе своих лет.
Эмори на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на дочь.
— Говорят, со всеми женщинами это случается в определенном возрасте, — заметил он. — Но, может, дело здесь и не в страхе перед старостью — скорее всего, у мамы просто сдали нервы. В конце концов, с каждым из нас это может случиться, ведь все мы живые люди и подвержены настроениям… Конечно, мне бы следовало быть повнимательнее к ней в эти дни и не оставлять ее надолго одну.
Вероника вздохнула и отвела глаза.
— Я не думаю, папа, что это бы помогло.
Вероника с трудом узнала мать в бледной, изможденной женщине, вздрогнувшей и закрывшей глаза при ее появлении. Ночь уже была на исходе, когда ее пропустили к матери, и блеклое предрассветное небо заглядывало в щель между белыми больничными занавеска ми на окне. Она просидела весь остаток ночи в коридоре возле двери палаты, ожидая, когда мама проснется. Отец остался с ней, хотя и валился с ног от усталости после всего, что ему пришлось пережить за последние двенадцать часов.
Несмотря на уговоры отца поехать домой и отдохнуть с дороги, хотя бы несколько часов, она настояла на том, чтобы сразу же из аэропорта ехать в больницу. О каком отдыхе могла идти речь, пока она не увидит маму?.. Теперь она наконец увидела ее — и с недоумением, к которому примешивалась немалая доля горечи, отметила про себя, что мать изменилась до неузнаваемости за те шесть недель, как она уехала из дома. И дело было вовсе не в ее изможденном виде и болезненной бледности. Что-то стало совершенно другим во всем ее облике, но что именно, Вероника не могла понять.
Отец вошел в палату вслед за ней и остановился возле двери, она же направилась к постели и, склонившись над матерью, взяла ее руки в свои.
— Я приехала, мама, — сказала она. — Теперь все будет хорошо.
Это были единственные слова, пришедшие ей на ум в эту минуту, и они не означали ровно ничего: то, что она приехала, было и без того ясно, а ее «все будет хорошо» было лишь общей фразой. Как она могла это обещать?
Ведь маме плохо — плохо не в физическом смысле, а в духовном, это было написано на ее лице. Это отразилось в ее взгляде, когда она открыла глаза. Взгляд матери лишь на мгновение задержался на ней — и тут же скользнул в сторону, остановившись на какой-то точке на противоположной стене. Вероника подавила вздох и, выпустив руки матери, присела на краешек стула в ногах кровати. Неужели мать не рада ее приезду?
— Если хочешь, мама, мы можем забрать тебя домой хоть сейчас, — сказала она, немного помолчав. — Вот только дождемся доктора. По-моему, нет смысла валяться в больнице, когда у тебя все в порядке со здоровьем. Больница — самое унылое место на свете… — Заставив себя улыбнуться, она добавила: — Правда, я, как ты знаешь, никогда в жизни не лежала в больнице, но могу себе это представить.
Мать покачала головой, не отрывая ее от подушки.
— Я не хочу домой, — сказала она голосом, который ничего не выражал, кроме усталости, продолжая смотреть куда-то в пространство. — Я никуда не хочу. Оставьте меня в покое.
Вероника обернулась и бросила быстрый взгляд на отца, с беспомощным видом стоящего возле двери, потом снова посмотрела на мать.
— Нам уйти, мама? Ты хочешь, чтобы мы ушли? Тогда мы уйдем. Отдыхай. — Она поднялась со стула и снова склонилась над матерью, погладила ее по спутавшимся волосам, поцеловала в лоб. Та даже не пошевелилась и не взглянула на нее. — Спокойной ночи, мамочка. Хотя уже скоро утро. — Вероника изо всех сил старалась не подавать вида, как больно ее ранит абсолютное безразличие матери по отношению к ней. — Мы с папой заедем к тебе попозже.
Уже с порога она обернулась — и поймала на себе взгляд матери. В этом взгляде было облегчение, словно мать была рада, что она уходит. Но было в нем еще что-то… Мать смотрела на нее так, будто Вероника чем-то оскорбила ее или совершила по отношению к ней предательство. Но это просто смешно! Разве она сделала что-то плохое матери? Не могла же мать сердиться на нее за то, что она осталась в Риме — в конце концов ей двадцать четыре года, она имеет полное право распоряжаться собственной жизнью.
Права правами, но там, где затронуты чувства, действуют иные законы. Мать очень любила ее, они были очень близки и проводили много времени вместе. Вероятно, мама почувствовала себя одинокой, узнав, что она не вернется домой в ближайшее время, а может, навсегда поселится там, в другой стране. Не этим ли все и объяснялось? Ведь отец сказал, что мать стала сама не своя после того, как она уехала…
— Может, это все из-за меня, папа? — тихо проговорила она, когда они с отцом вышли из палаты и направились к лестнице по больничному коридору.
— Что именно? — рассеянно переспросил отец, который сейчас был явно погружен в какие-то свои мысли.
— Ее депрессия… и то, что она сделала вчера. Ты ведь сказал, все началось после моего отъезда — она стала нервной, потеряла аппетит… Может, она тосковала по мне? Вчера, кстати, я сказала ей по телефону, что и дальше буду сниматься в кино, а значит, намерена обосноваться в Риме. Это могло быть последней каплей…
— Не мели чепуху, — ответил на это отец. — Она, конечно, скучала по тебе, но не до такой же степени, чтобы впадать от этого в депрессию. Если хочешь знать, я тоже по тебе тосковал, — отец положил руку на ее плечо и устало улыбнулся, заглядывая ей в лицо, — однако это не мешало мне есть, спать и заниматься делами, как обычно. Да и вообще в том, что ты уехала из дома, нет ничего из ряда вон выходящего — было бы, напротив, ненормально, если бы ты провела всю свою жизнь с нами и была навеки привязана к маминой юбке. Ты взрослый человек, у тебя должна быть своя жизнь, и мы с мамой всегда знали, что рано или поздно это случится — я хочу сказать, что ты когда-то построишь свою жизнь отдельно от нас.
— Наверное, ты прав, — Вероника задумчиво кивнула. — Но тогда почему… — она запнулась. — Почему она так со мной обошлась?
Отец пожал плечами.
— Со мной она обходится не лучше. И с медперсоналом, кстати, тоже. Она вообще игнорирует всех подряд и не желает ни с кем разговаривать. Думаю, ей просто хочется побыть одной, что, впрочем, вполне понятно. Когда человека насильственно выводят из наркотического сна, он потом еще долго пребывает не в форме. Ей нужно время, чтобы окончательно прийти в себя.
— Если бы ты видел, как она на меня посмотрела… — начала было Вероника, но тут же осеклась. Тряхнув головой, она стала спускаться по лестнице. Нет, конечно же, ей это показалось — мать просто не могла смотреть на нее так. У нее самой, должно быть, расшатались нервы после всего пережитого, вот ей и стали чудиться всякие странные вещи.
Домой они ехали молча. Вероника сменила отца за рулем, видя, что он вымотан до предела, — ее же саму вождение машины успокаивало. Уже начало светать, и день обещал быть солнечным. Но солнечные лучи, проглядывающие сквозь серую дымку рассвета, были какими-то мутными, грязными — наверное, из-за смога, нависшего над городом. «Солнце забыло умыться сегодня», — подумала Вероника — и вспомнила, что сама еще не привела себя в порядок после дороги. На ее лице все еще был вечерний грим, который она наложила, готовясь ко вчерашнему празднеству, к празднеству, которому суждено было пройти без нее. Она не ощущала усталости — только грусть и какую-то пустоту внутри. Пустоту, потому что ей не хватало Габриэле, а грусть, конечно же, из-за матери.
Все так же молча отец и дочь вошли в квартиру, и Вероника занялась приготовлением нехитрого завтрака — чай с тостами для отца, черный кофе для себя. Пока она нарезала хлеб, закладывала ломтики в тостер, заваривала чай, ей казалось, что она хозяйничает на чужой кухне, в чужом доме. Каждая вещь лежала на своем привычном месте, все здесь было с виду как прежде — и все-таки чужим. Даже запаха дома, этого всем нам знакомого и не поддающегося описанию запаха, который каждый человек обязательно улавливает, возвращаясь в свой дом после того, как не был там какое-то время, она не ощущала. А если и был какой-то запах, он был таким же чужим ей, как и все остальное. Странно: ведь она уехала отсюда всего каких-то шесть недель назад, а казалось, с тех пор прошла целая вечность.
— Вообще я не ожидал от нее ничего подобного сейчас, — тихо проговорил отец, словно додумывая вслух какую-то свою мысль, когда они сели за стол.
Вероника отложила ложечку, которой она размешивала кофе, и посмотрела на него с удивлением. От нее не ускользнуло, что отец сделал ударение на слове «сейчас».
— Сейчас? Что это значит, папа? Ты хочешь сказать, раньше ты мог ожидать от нее этого?
Эмори некоторое время колебался, решая про себя, стоит ли рассказывать дочери об этом эпизоде из далекого прошлого, потом, придя к заключению, что теперь уже нет никакого смысла что-либо от нее скрывать, заговорил:
— Твоя мама уже пыталась покончить с собой однажды. Но это было очень давно, Вероника, — еще до того, как мы с ней поженились. В тот раз меня не было рядом, когда это случилось, и я узнал все от третьих лиц. Вполне возможно, что, не случись этого, мы с твоей мамой никогда бы не стали мужем и женой. Но ведь ты даже не знаешь, как мы с твоей мамой познакомились, не так ли?
— Нет, не знаю, — Вероника покачала головой. — Вы никогда мне об этом не рассказывали.
— Мы с ней познакомились в самолете, когда она возвращалась из Рима со съемок. Я был в Риме по каким-то делам и домой в Нью-Йорк должен был лететь через Лос-Анджелес. Я заметил ее еще в аэропорту. Она рыдала, как маленькая девочка, и размазывала слезы кулаками. Она была в таком отчаянии, что, глядя на нее, самому хотелось плакать… Первое, что я почувствовал к ней, было именно это — сострадание, жалость. Я даже не могу сказать, что в ту минуту меня привлекла ее красота — у нее было такое заплаканное лицо, что вообще было невозможно понять, красива она или нет. — Эмори рассеянно крошил кусочек тоста, глядя куда-то в сторону. — В самолете я сел рядом с ней — он был полупустым. Я вовсе не собирался завязывать с ней знакомство — мне просто хотелось ее утешить, только я не знал как. Я не стал спрашивать, что у нее случилось, я прекрасно понимал, что в подобных ситуациях вопросы неуместны, тем более если их задает совершенно посторонний человек. Потом она перестала плакать, но пребывала в беспросветной грусти, и это было еще хуже слез. Я попытался завести с ней беседу, чтобы как-то отвлечь ее от отчаяния, она отвечала мне лишь односложными репликами. Тогда я начал молоть всякую чепуху, рассказывать ей о моем бизнесе, который, конечно же, интересовал ее менее всего на свете. Она делала вид, что слушает, но думала о своем.
— Ты и женился на маме потому, что тебе хотелось ее утешить? — спросила Вероника.
Эмори грустно улыбнулся.
— Я и сам этого не знаю, Вероника. Наверное, я просто почувствовал, что она нуждается во мне… Точнее, в ком-то, кто взял бы на себя заботу о ней и избавил тем самым от необходимости самостоятельно строить свою жизнь. Но ты поймешь меня лучше, когда я расскажу тебе все до конца.
Отец допил свой чай, и Вероника встала и налила ему вторую чашку, потом вернулась на свое место. Она подумала, что ровно ничего не знает о своих родителях.
— По прилете в Лос-Анджелес мы с твоей мамой взяли одно такси, и она позволила мне проводить ее до дома, — продолжал Эмори свой рассказ. — На этом и закончилось наше знакомство. У меня были назначены на вечер какие-то переговоры, а на следующее утро я возвращался в Нью-Йорк. Я был уверен, что больше никогда не увижу эту девушку… Кстати, я еще даже не знал, что она снимается в кино. Она ничего не рассказала мне о себе — сказала лишь, что ее зовут Констанс Эммонс. — Эмори отставил чашку и откинулся на спинку стула. — Можешь себе представить, как я был удивлен, когда несколько месяцев спустя увидел ее имя на афишах кинотеатров и ее фотографию на обложках чуть ли не всех журналов. Из тех же журналов я узнал, что кандидатуру Констанс Эммонс, восходящей звезды кинематографа, выдвинули на премию «Оскар»… Я порадовался за девушку, которая плакала, улетая из Рима, и подумал, что бы ни случилось у нее тогда, этот головокружительный успех заставил ее забыть обо всех горестях… Однако я ошибся. — Эмори грустно покачал головой. — Все вышло совсем наоборот.
— Ты хочешь сказать, мама… — Вероника нервно теребила край скатерти. — Мама пыталась покончить с собой, как раз когда на нее свалилась вся эта слава?
Отец кивнул.
— Ты правильно выразилась — свалилась. Думаю, она вообще была не готова к славе — точнее, ей не хотелось становиться знаменитостью… Почему, известно только ей одной. Вполне возможно, что весь этот шум вокруг ее имени и вокруг того фильма, в котором она сыграла главную роль, напомнил ей о чем-то, касающемся ее пребывания в Риме… Но я лучше расскажу тебе все по порядку. Итак, я узнал о том, что ей присудили «Оскара», а через некоторое время снова оказался в Лос-Анджелесе, где у меня были кое-какие дела. Вот я и подумал: почему бы мне не заехать к ней и не поздравить с успехом? Впрочем, поздравления были всего лишь предлогом — на самом же деле мне просто хотелось удостовериться в том, что у нее все в порядке и она оправилась от своей душевной боли. Покончив с делами, я купил цветы и поехал к ней.
Мы с ней не обменялись координатами, но, как ты знаешь, у меня хорошая зрительная память, и я запомнил, где она живет, после того единственного раза, когда подбросил ее на такси домой. У подъезда толпились репортеры и поклонники, жаждущие заполучить ее автограф — в общем, все, как и полагается, когда человек становится знаменитостью. Как ни странно, меня пропустили. Дверь мне открыла девушка, которая снимала вместе с ней квартиру. Она сказала, что Констанс на прошлой неделе увезли в больницу, но не стала объяснять, что с ней. Я узнал у нее адрес больницы и сразу же поехал туда.
Когда я увидел Констанс — то есть твою маму, — все внутри у меня перевернулось. Я сразу догадался, в чем дело: у нее были перебинтованы запястья. Она была очень бледной и неестественно спокойной. «Я вскрыла себе вены, — сказала она, хоть я ни о чем ее не спрашивал. — Я легла в ванну и вскрыла себе вены, но мне не дали умереть. Скажите, разве это справедливо, когда другие решают за нас, жить нам или нет? Разве человек не вправе сам распоряжаться собой?» И добавила, что цветы, которые я ей принес, смотрелись бы намного лучше на ее могиле.
Подробности происшедшего я узнал от врача. Ее вытащила из ванны та девушка, которая жила с ней, она же и вызвала «скорую помощь». Констанс сделала это ночью, думая, что ее подруга спит и ей никто не помешает. Но ее подруге, к счастью, в ту ночь не спалось, и она вышла на кухню выпить чаю. Она услышала шум воды и удивилась — что это Констанс вздумалось принимать ванну среди ночи? Когда прошло несколько минут, а шум воды все не прекращался, девушка подумала, что Констанс, должно быть, уснула в ванне, и решила пойти ее разбудить — дверь их ванной не запиралась… Врач сказал, что Констанс потеряла очень много крови, и если бы прошло еще хоть несколько минут, ее бы уже не удалось спасти.
Она пролежала в больнице около двух недель, и я каждый день навещал ее. Я задержался в Лос-Анджелесе из-за нее, о чем, разумеется, я ей не говорил. Не могу сказать, чтобы она была рада моим визитам, но они не были ей неприятны. Скорее ей было просто все равно, прихожу я или нет. А я смотрел на нее и думал: «Эта девушка погибнет, если ее оставить одну. Что будет, когда ее выпишут из больницы? Ведь она может снова натворить глупостей». Она все еще была настроена очень пессимистично — точнее, в ней отсутствовала воля к жизни. И вообще она казалась мне такой беспомощной и ранимой, что я был уверен, она просто не сможет жить самостоятельно. Как-то я спросил у нее, не заключила ли она уже контракт на свой следующий фильм — ведь теперь, когда она стала знаменитостью, предложения должны были посыпаться на нее со всех сторон. Она ответила, что больше никогда не будет сниматься и даже слышать не хочет о кинематографе. Признаюсь, я был удивлен, но предпочел не лезть к ней с расспросами. Я просто поинтересовался, чем она собирается заниматься в дальнейшем. Она ответила, что и сама еще этого не знает и вообще у нее ни к чему не лежит душа… Тогда я сказал: «Выходи за меня замуж, и тебе никогда не придется думать о том, как заработать себе на жизнь». Я сам удивился, когда произнес эти слова — будто кто-то подсказал их мне. До этой минуты у меня и в мыслях не было предлагать ей стать моей женой. Это было сущим абсурдом: мы с ней были едва знакомы, она не питала ко мне совершенно никаких чувств, даже самой элементарной симпатии, а просто терпела мое общество, потому что оно помогало ей скоротать время и немного скрашивало скуку пребывания в больнице. Я же не испытывал к ней ничего, кроме жалости и чисто отеческой нежности, как к больному ребенку… А еще я очень тревожился за нее — почему-то я принимал близко к сердцу судьбу этой девушки. Тревога, наверное, и заставила меня сделать ей предложение, ведь, только став ее мужем, я мог быть всегда рядом и заботиться о ней по-настоящему. Впрочем, я был уверен на все сто, что она ответит мне отказом. Как ни странно, она согласилась. Она не сказала мне «да», а просто пожала плечами, как будто ей было совершенно все равно, станем мы мужем и женой или нет.
Мы поженились тем же летом, и я увез ее к себе в Нью-Йорк. Я думал, что вначале нам будет трудновато ужиться под одной крышей и что мы будем долго привыкать друг к другу, ведь мы были совершенно чужими людьми. К моему удивлению, особых трудностей не возникло. Помогло, наверное, актерское дарование твоей мамы — она просто вошла в роль моей жены, потому что эта роль была удобна ей на данном этапе жизни, и блистательно играла ее не только на людях, но и дома. Правда, иногда она переигрывала… В конце концов я сказал ей: «Перестань притворяться. Ты ничем мне не обязана. Я не рассчитывал на твою любовь, когда предложил тебе выйти за меня замуж. Просто ты нуждалась в ком-то, кто взял бы на себя заботу о тебе, и мне захотелось стать этим человеком. Почему, я и сам не знаю». Сначала это ее оскорбило, но потом она сказала, что я прав и нам лучше быть честными друг с другом. Мы стали спать в разных комнатах, и у мамы появились свои интересы… Точнее, один-единственный интерес: итальянский язык. Она попросила меня нанять ей преподавателя и с невероятным усердием взялась за изучение итальянского. Занятия настолько увлекали ее, что ее апатию как рукой сняло — она вдруг ожила, стала жизнерадостной, какой раньше я никогда ее не видел. Теперь, уезжая в офис, я мог не бояться, что она натворит глупостей. Но все-таки на всякий случай просил домработницу присматривать за ней и не оставлять надолго одну, объясняя это тем, что жена страдает внезапными обмороками.
Когда у нас родилась ты, я перестал так тревожиться. Твое рождение преобразило ее. Из нервной девушки, страдающей перепадами настроения и депрессиями, она превратилась во взрослую уравновешенную женщину. Твое рождение к тому же в некотором смысле сблизило нас. Мы больше не были такими чужими друг другу, как раньше, потому что у нас появился один и тот же главный интерес в жизни — ты. Мы оба одинаково сильно любили тебя и более всего на свете желали лишь одного: чтобы наша дочь росла здоровой и счастливой.
— У меня самые замечательные родители на этом свете, — с улыбкой сказала Вероника. — Я всегда говорила всем и каждому: у меня самые замечательные родители, какие только могут быть… — Она запнулась, и ее лицо омрачилось при воспоминании о холодном, чтобы не сказать враждебном приеме, оказанном ей матерью сегодня утром. — Я думаю, что эти чертовы таблетки выбили ее из колеи, — прошептала она, скорее рассуждая сама с собой, чем обращаясь к отцу.
— Конечно, это все из-за таблеток, — уверил ее отец, уловив ход ее мыслей. — Вот увидишь, мама сама пожелает встретиться с тобой, как только окончательно поправится. Да у нее на всем белом свете нет никого дороже тебя — может ли она вдруг ни с того ни с сего охладеть к своей родной девочке? — Эмори подавил зевок и сделал слабую попытку улыбнуться. — Так что перестань сокрушаться по этому поводу и лучше расскажи мне, как твои дела. Съемки уже закончились?
— Закончились.
Вероника встала и принялась убирать со стола грязную посуду. Она еще не успела осмыслить то, что рассказал ей отец, и сейчас ее мозг работал на ускоренных оборотах, пытаясь как-то упорядочить всю эту внезапно свалившуюся на нее информацию. Нет, для нее вовсе не было открытием то, что ее родители не любят и никогда не любили друг друга, — это было видно невооруженным глазом. Но все остальное — слезы матери, когда она уезжала из Рима, ее попытка покончить с собой тогда, двадцать пять лет назад, ее пассивное отношение к жизни и к собственной судьбе — все это было для нее новостью и порождало в ее мозгу множество вопросов, ответы на которые она вряд ли когда-нибудь сможет найти… Хотя надо ли их искать? Кто она такая, чтобы лезть в душу другого человека? Ведь если бы мать захотела посвятить ее во все подробности своего прошлого, она бы давно уже сделала это сама. А теперь это прошлое было так далеко, что не имело никакого отношения к настоящему. В настоящем же лишь одно имело значение: чтобы мама поскорее поправилась и снова стала самой собой.
— Фильм должен появиться в прокате к концу лета, — сказала она отцу, оборачиваясь от мойки. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы с мамой приехали на премьеру. Габриэле, разумеется, присоединяется к приглашению.
— Мы обязательно приедем, — пообещал отец. — Я отложу ради этого все дела. Мне так не терпится увидеть на экране мою родную девочку!
— Только, пожалуйста, не ожидай увидеть во мне вторую Анну Маньяни[7] или Констанс Эммонс, иначе ты будешь очень сильно разочарован, — улыбнулась Вероника. — В отличие от мамы я начисто лишена актерского дарования и вообще не наделена какими бы то ни было талантами.
— Они тебе и не нужны — ответил отец. — По-моему, талант далеко не всегда драгоценный дар, каким его принято считать. Он может оказаться жестоким испытанием для нервов. Ведь талант — это прежде всего сверхчувствительность ко всему — и хорошему, и плохому. Это доказано психологами. Говорят, у талантливых людей очень хрупкая психика, и им живется намного труднее, чем людям обыкновенным. Не зря ведь почти у всех высокоодаренных людей была трагическая судьба.
— Талантливые люди видят мир не таким, каким его видят другие, — задумчиво проговорила Вероника, незаметно для себя самой цитируя слова Габриэле. — Наверное, в этом и заключается их проблема. Это особое восприятие мира создает в них постоянное ощущение дискомфорта, потому что мешает им жить в гармонии с окружающей средой, то есть с другими людьми… Это может обречь их на вечное одиночество, если им не посчастливится встретить человека, близкого им во всех отношениях.
Она позвонила ему из ванны. Он тут же снял трубку, наверное, сидел возле телефона, ожидая ее звонка.
— Как мама? — первым делом спросил он.
— Мама… мама в порядке. Отец сказал мне правду — она уже пришла в себя. Слава Богу, все обошлось.
Он с облегчением вздохнул.
— Ты уже виделась с ней?
— Виделась. — Вероника вытянулась в пенистой воде, пытаясь расслабиться, что ей, однако, не удавалось, хотя обычно горячая ванна помогала ей снять напряжение. — Мы с папой сразу же поехали в больницу и ждали там, когда она проснется.
— Она была рада тебе?
Вероника нервно втянула в себя воздух.
— Нет. В том-то и дело, что нет. Она… она попросила нас с отцом уйти. Отец говорит, это все оттого, что она еще не совсем здорова.
— Наверняка твой отец прав. Было бы удивительно, если бы она оправилась так быстро.
— Да, но я… Мы с мамой… — голос изменил ей.
— Я знаю, что вы с мамой всегда были очень близки, — закончил за нее он, поняв, что она хочет сказать. — Может, именно поэтому она и не была рада твоему приезду — вполне возможно, что она тебя стыдится.
— Стыдится? Но с чего это вдруг?
— Как матери, ей неудобно перед тобой за то, что она сделала.
— Но что в этом постыдного? — Вероника села в воде и стряхнула с волос пену. — Скорее это просто непонятно. По крайней мере, мне это непонятно. Человек сознательно пытается лишить себя жизни! Это то же самое, что отречься от самого себя, пренебречь собственной сутью, своим «я»…
— Для меня это тоже непонятно, — согласился с ней он. — Тем не менее многие люди предпринимают подобные попытки. Но кстати, вы не знаете, почему она могла это сделать?
— Нет, мы не имеем ни малейшего представления. Хотя…
— Хотя? — переспросил он.
— Может, она просто… — Вероника подавила вздох. — Просто почувствовала себя одинокой после того, как я уехала, и у нее началась депрессия… Отец говорит, она стала сама не своя после моего отъезда.
Он отозвался не сразу. Она слышала, как на противоположном конце провода щелкнула зажигалка. Когда он вновь заговорил, его тон был очень серьезен.
— Послушай меня внимательно, Вероника. Я объясню тебе, в чем твоя беда, — начал он. — Все дело в том, что ты очень эгоцентрична. Тебе кажется, что мир вертится вокруг тебя — и соответственно все происходящие в нем события так или иначе связаны с тобой, с твоими поступками или желаниями. — Он на секунду умолк. Она могла поклясться, что он улыбается. — Я говорил тебе уже миллион раз, что обожаю твой эгоцентризм, и скажу тебе это еще несколько миллионов раз, — продолжал он. Теперь его тон смягчился, и в нем зазвучали нотки нежности и восхищения. — Но мне бы не хотелось, чтобы твой эгоцентризм создавал проблемы тебе самой. Все прекрасно, пока ты считаешь, что солнце светит потому, что так хочется тебе, или дождь пошел потому, что ты устала от солнца. Но что если где-то на противоположном конце земного шара произойдет землетрясение — и ты станешь винить в этом себя?
Она засмеялась. Ей стало необычайно легко от этих слов. Конечно же, он прав, подумала она. Он объяснил ей с предельной ясностью, хоть и в иносказательной манере, побочные явления ее эгоцентризма. Сейчас она поняла, что эгоцентричность ее натуры обусловливала не только ее восприятие мира, но и взаимоотношения с другими людьми. Будучи эгоцентричной, она требовала от окружающих внимания к собственной персоне — но и сама при этом была внимательна к ним. Если у кого-то из ее друзей или знакомых было дурное настроение, она моментально улавливала это и начинала чувствовать себя виноватой, пребывая в полнейшей уверенности, что это она, сама того не желая, каким-то образом обидела человека, испортила ему настроение. Ей просто не приходило в голову, что у человека могли быть какие-то свои, не имеющие никакого отношения к ней причины на то, чтобы пребывать в плохом расположении духа.
А сейчас — мать. Ведь тот взгляд, который мать бросила ей вслед, когда она выходила из палаты, взгляд, который, как ей показалось, обвинял ее невесть в каких грехах, — мог на самом деле не означать ровно ничего. И уж наверняка тот смысл, который придала ему она, был плодом ее вскормленного эгоцентризмом воображения. Ее, привыкшую к неизменному вниманию и любви, которыми окружали ее почти все, кто ее знал, в особенности ее близкие, очень больно ранила холодность матери, а той, наверное, было просто-напросто не до нее.
— Почему ты молчишь?
— Я думаю о маме, Габриэле. И еще о том, что ты тысячу раз прав. Знаешь что? С этой минуты я буду рассказывать тебе обо всех моих тревогах, и ты будешь разъяснять мне, что именно лежит в их основе. Ты будешь моим психоаналитиком. О’кей?
— О’кей. — Он смеялся. — У вас имеются на данный момент еще какие-нибудь тревоги, мисс Беспредельный Эгоцентризм?
— Пока вроде бы нет… Кстати, как прошел прием? — спросила она, вспомнив о вчерашнем празднестве.
— Я не знаю, как он прошел, Вероника. Меня на нем не было, — просто ответил он.
— Это как понимать — тебя на нем не было?
— Очень просто. Когда я посадил тебя в самолет, я вдруг понял, что просто не перенесу все это без тебя. Понимаешь? Я бы все время представлял, как бы это происходило, если бы ты была здесь, — и мне бы стало от этого еще тоскливее. Ведь мы готовили этот праздник вместе — лампочки, фейерверк и все остальное. Этот прием должен был быть особенным. — Его голос вдруг зазвучал почти по-детски разочарованно, как голос ребенка, которого лишили обещанного праздника. Но тут же, взяв себя в руки, он заключил: — Впрочем, мы не должны расстраиваться по этому поводу. Мы повторим это мероприятие, как только ты вернешься. Я не буду снимать гирлянды до твоего возвращения и вообще оставлю все как есть — а то, что было сегодня ночью, можно назвать генеральной репетицией.
Веронике все равно было сейчас невыразимо горько, она и сама не знала толком почему. Ей казалось, что уже в самом словосочетании — «несостоявшийся праздник» — заключается какая-то безысходная грусть. Ведь праздник, который не состоялся для тебя сегодня, не состоится больше никогда… «Не будь сентиментальна, не будь сентиментальна, — одернула себя она. — Ты ведь никогда не была сентиментальной — так куда же подевался твой реализм, твое практичное отношение к жизни?»
— Ты слышишь, Вероника? Праздник будет ждать тебя дома. Он никуда от тебя не убежит.
— Я слышу… — Она изо всех сил старалась скрыть слезы в своем голосе. В конце концов она сделала вид, что закашлялась. Успокоившись, спросила: — А где ты был, если тебя не было на приеме? И кто занимался гостями?
— Я позвонил из машины домой и попросил дворецкого взять на себя обязанности хозяина, а сам поехал к родителям. Кстати, оба шлют тебе приветы и надеются, что на следующий уик-энд снова смогут тебя увидеть.
Его родители жили на другом конце города в роскошном особняке, который он купил для них еще много лет назад. Они навещали его родителей каждое воскресенье и обычно оставались у них на обед или на ужин. Вероника очень любила эти воскресные визиты — в обществе родителей Габриэле становился совсем другим — наверное, тем самым мальчишкой, каким он был, когда жил с ними. Он спрашивал мнение отца и матери о его последних фильмах, интересовался, не кажется ли им несколько упрощенным его стиль построения сюжета, — и эта неуверенность так не вязалась с обликом Его Величества Короля Кино, то есть того Габриэле, которого знали на киностудии. Или с энтузиазмом, свойственным только юности, рассказывал родителям о новой истории любви, недавно пришедшей ему на ум, и о своих планах относительно следующего фильма, вдаваясь в самые мельчайшие детали — в такие, к примеру, как цвет и фасон платья, которое будет на героине, то есть на ней, в той или иной сцене.
Иногда, слушая его, она пыталась мысленно воссоздать облик прежнего Габриэле — того мальчишки, который решил стать великим, потому что уже тогда знал, что не сможет жить жизнью посредственности… Он говорил ей, что его мама была единственным человеком, который верил в него еще в те времена, когда все остальные, даже отец, посмеивались над его амбициями. Как-то он даже сказал, что вряд ли вообще он стал бы знаменитостью, если бы не мама и ее бесконечная вера в него. Он был очень привязан к матери и до сих пор делился с ней всеми своими радостями и переживаниями.
— Мы с мамой разговаривали всю ночь о тебе, — сказал он. — Отец лег спать, а мы пили кофе на кухне и беседовали до самого утра.
— И что же сказала тебе мама?
— Мама сказала, что я очень везучий человек…
Прошла неделя, и ничего не изменилось. Вернее, изменилось, но только в худшую сторону. Мать все так же не желала ее видеть… Она попросила врачей не пускать к ней дочь. Вероника не поверила собственным ушам, когда доктор сказал ей: «Мне очень жаль, мисс Грин, но ваша мама не хочет, чтобы вы навещали ее здесь, и просит вас больше не приходить». Она даже хотела силой ворваться в палату и спросить у матери, в чем же в конце концов дело? Но потом оставила эту мысль, опасаясь, что подобный шаг с ее стороны причинит беспокойство маме и нарушит ее и без того хрупкое душевное равновесие.
Хотя вряд ли можно было назвать душевным равновесием апатию, в которой мать до сих пор пребывала. О состоянии матери Вероника знала со слов отца, который каждый день навещал ее. Его она все-таки терпела, хотя и обходилась с ним очень холодно.
Доктора не торопились с выпиской, хотя физическое состояние матери было в норме, если не считать общей слабости, которая, впрочем, была следствием плохого аппетита. Но поскольку мать все время находилась в подавленном настроении, а беседовать с психоаналитиком, который, быть может, сумел бы выведать у нее причину, толкнувшую ее на этот безумный шаг, отказывалась — у врачей были все основания опасаться, как бы она не повторила попытку самоубийства, оставшись без постоянного присмотра. Разумеется, мать была взрослым человеком и пребывала в здравом уме — никто не смог бы удержать ее в больнице силой, если бы она сама пожелала выписаться. Но мать не изъявляла такого желания, и Вероника догадывалась почему: ведь дома была она, та самая незваная гостья, которую медперсонал по просьбе матери не пускал в ее палату.
Она уже извелась в догадках, почему мать ведет себя так по отношению к ней. Это просто не укладывалось у нее в голове. Вспоминая о том единственном разе, когда она была допущена к матери, Вероника все больше убеждалась в том, что ее мать стала совсем другим человеком за те шесть недель, когда ее не было дома. Ее словно подменили: та женщина, которую она видела в больнице, не имела ничего общего с ее мамой.
Габриэле, которому она описала по телефону ситуацию, пытался утешить ее как мог, повторяя, что это внезапное отчуждение — всего лишь следствие длительной депрессии, пережитой ее мамой, и что все встанет на свои места, как только она окончательно придет в норму. Потому что такого просто не может быть, говорил он, чтобы мать, тем более такая любящая, вдруг ни с того ни с сего охладела к собственной дочери… Их телефонные разговоры обычно затягивались на несколько часов, потому что ни он, ни она не находили в себе сил повесить трубку. Как-то она даже уснула с телефонной трубкой в руках — в тот раз он позвонил, когда она уже лежала в постели, — а проснувшись среди ночи, была приятно удивлена, обнаружив, что он не стал разъединять связь. «Я защищал тебя от кошмаров», — сказал он в ответ на ее сонное: «Ты еще здесь?»
Эта затянувшаяся разлука становилась невыносимой для них обоих. Он не торопил ее с возвращением, потому что понимал и разделял ее тревогу за мать. Но вчера вечером он позвонил ей и сказал, что если она не сможет вернуться в самые ближайшие дни, он сам прилетит в Нью-Йорк. И она знала, что на этот раз ей не удастся его отговорить.
Была пятница, то есть прошла ровно неделя с тех пор, как мать сделала это. Отец, уезжая утром в офис, сказал, что в обед заедет к маме и попытается уговорить ее поехать вместе с ним на выходные куда-нибудь за город. Он надеялся, что свежий воздух и смена обстановки выведут маму из этого состояния полнейшего безразличия ко всему и ко всем и пробудят в ней хоть какой-то интерес к жизни. Вероника сомневалась, что мать согласится на эту загородную прогулку. Сама же она в глубине души продолжала лелеять надежду, что в один из этих дней мать позвонит ей из больницы и попросит приехать. Ведь рано или поздно мама должна вспомнить о том, что у нее есть дочь, которая любит ее и всегда готова понять — понять и оказать ей моральную поддержку, в которой мама сейчас наверняка нуждалась.
Все утро Вероника бесцельно бродила по квартире, не зная, чем себя занять. Раньше ей никогда не случалось скучать наедине с самой собой — но ведь то было раньше… Эти дни, проведенные дома — если квартиру ее родителей, которая теперь стала ей совершенно чужой, можно было назвать домом, — тянулись для нее невыносимо долго. Большую часть своего времени она проводила лежа в горячей ванне или гоняя по городу на своей огненно-алой «корвэ», потому что и то и другое помогало ей снять напряжение. Правда, дважды ее остановили за превышение скорости, и ей пришлось уплатить большой штраф… Сейчас, вспоминая о том, как они с Габриэле гоняли по Риму и окрестностям на его супербыстрых машинах, ей хотелось плакать.
У него была особая страсть к автомобилям, и он покупал себе новую машину или сразу несколько новых машин чуть ли не каждую неделю. Он говорил, что просто не может устоять при виде какой-нибудь новой оригинальной модели, которая своими женственно-красивыми формами соблазняет его в самом буквальном смысле этого слова. Как-то в шутку он даже назвал свои гаражи гаремами… Его гаражи походили на огромные автосалоны, в которых были выставлены сверкающие «феррари», «роллс-ройсы», лимузины, «саабы» и им подобные дорогостоящие машины. Вернувшись со студии, они шли туда и выбирали автомобиль, чтобы прокатиться вечером.
Во время этих поездок они почти всегда заезжали в модные магазины и покупали ей платья. Если какой-то магазин уже не работал, он звонил владельцу и просил открыть магазин для них. Он обожал выбирать для нее одежду, а она всегда спрашивала его совета, прежде чем остановить на чем-то свой выбор. Она считала, что он разбирается в этом намного лучше ее и вообще большинства женщин. Наверное, врожденный артистизм его натуры помогал ему ориентироваться и в этой области, недоступной для многих других мужчин. Иногда ей казалось, что до встречи с ним она даже и не знала, что значит быть по-настоящему элегантной.
Чуть ли не к каждому вечернему платью он покупал ей драгоценности — ожерелья, браслеты, кольца. Поначалу она пыталась протестовать, но потом перестала, поняв, что ему доставляют огромное удовольствие эти, как он их называл, «примерки». Накупив целый ворох одежды и заехав по пути к его ювелиру, они возвращались домой и поднимались в спальню. Там она поочередно примеряла новые наряды, а он подбирал к каждому из них соответствующие камни, высыпав прямо на кровать содержимое металлического чемоданчика с драгоценностями, взятого на время у ювелира. Для него это было чем-то вроде увлекательной игры. Он вообще любил обставлять свою жизнь красиво, а она теперь была частью этой жизни — частью его самого, быть может.
Конечно, она была всего лишь частью его — именно поэтому сейчас, когда его не было рядом, она чувствовала себя не просто опустошенной, а какой-то неполноценной. Как будто самое главное, что было в ней, осталось там, в Риме… Боже, как же ей не хватало сейчас этого города!
Тоска по Риму и привела ее в мастерскую матери. Ей захотелось взглянуть на мамины картины сейчас, когда Рим стал для нее родным, а не просто европейским городом, славящимся древней культурой и памятниками старины. Ей было интересно, каким видела Рим ее мама в ранней молодости. Быть может, мамины холсты вернут ей атмосферу этого города, где она нашла свое счастье…
Мастерская была залита ярким утренним солнцем, которое врывалось в высокие незашторенные окна, словно желая бросить вызов другому солнцу — тому, что светило на пейзажах матери. Как и прежде, Вероника отметила про себя, что мать немного переборщила со светом. Но все равно ее картины были очень красивы — в них было что-то сказочное, что-то не от мира сего, хотя на них были изображены реальные места.
Перед одной из картин Вероника стояла дольше, чем перед другими. На картине была изображена маленькая площадь, окруженная старинными зданиями. В центре площади бил фонтан, и водяные струи искрились и переливались в лучах яркого солнца… Это место было знакомо ей: низкорослые деревца на крыше одного из зданий, башенка с часами и каскад дикого винограда, ниспадающий с крыши на окна верхнего этажа — так, словно дом забыл постричься… Конечно же, она была здесь с Габриэле — только они были здесь вечером. Над площадью сияла луна, а отблески от неоновой вывески пиццерии вспыхивали в струях фонтана миллионами неугомонных искр. Она подошла почти вплотную к картине, желая рассмотреть каждую деталь. Желтое здание с вывеской, которая на холсте почти неразличима, и было пиццерией… А вон там, в просвете между двумя домами, он припарковал тогда свою «мазерати». Она улыбнулась и на секунду закрыла глаза, вспомнив ту лунную ночь — и невероятную радость, граничащую со страхом, в которую они окунулись вместе.
Когда она открыла глаза, ее внимание привлек мольберт, повернутый лицевой стороной к стене. На нем была, по всей вероятности, последняя работа матери. Движимая любопытством, Вероника протянула руку и развернула мольберт… Ее бросило в жар, когда с портрета на нее взглянуло знакомое лицо.
Габриэле?..
Не может быть! Ее мать не могла знать Габриэле. Да и вообще Этот парень на портрете был похож на него лишь отдаленно. Она даже не знала, почему в первую минуту подумала о нем. Скорее лицо на портрете напомнило ей не того Габриэле, которого она знала, а тот неясный образ, который создало ее воображение, когда она пыталась представить себе, каким он был в юности.
Парню на портрете на вид было лет двадцать. Склонившись над портретом, она вглядывалась в его черты и все больше находила сходство с Габриэле. Такие же серовато-синие глаза, обрамленные длинными, как у девчонки, ресницами. Они смотрели на мир задумчиво, почти томно — и были при этом удивительно живыми. Его ресницы были такими мягкими и пушистыми… Она очень любила целовать его ресницы. Она могла целовать их до бесконечности. Когда он спрашивал, почему его ресницы вызывают у нее такой прилив нежности, она отвечала, что, когда он смотрит на нее, ей хочется целовать его взгляд…
Те ночи почему-то всегда были слишком короткими, а на рассвете он говорил ей, что она должна поспать хотя бы пару часов, иначе завтра (точнее, уже сегодня) у нее будут круги под глазами, и даже гример не сможет это исправить. «И тогда ты снимешь меня с роли, да?» — шептала она, засыпая в его объятиях. «Конечно, я сниму тебя с роли, мисс Бесконечное Желание, — шептал он в ответ. — Ты слишком красива для того, чтобы показываться на экране. Я лучше закрою тебя здесь и не выпущу — я не хочу, чтобы тобой любовались другие…» Сейчас каждая клетка ее тела плакала, тоскуя по нему.
— Я хочу раствориться в тебе, — прошептала она, словно он мог слышать ее сейчас. — Раствориться в тебе до последней капли… Так, чтобы меня больше не было, а был только ты.
Едва сказав это, она безудержно расхохоталась и, резко выпрямившись, отступила назад. Получилось так, как будто она обращается к незнакомцу на портрете. К незнакомцу — ведь этот парень не был им и не мог им быть. Во-первых, ее мать не знала Габриэле. А во-вторых…
Во-вторых, сходство с Габриэле ей просто померещилось. Она так истосковалась по нему, что он чудился ей повсюду. Вчера вечером, например, когда она каталась по городу, ей вдруг показалось, что он сидит за рулем встречной машины. А сколько раз за последнюю неделю она просыпалась среди ночи, явственно ощущая на своем лице легкое прикосновение его губ… Вот и сейчас ей просто показалось, что парень на портрете похож на него. А все лишь потому, что ей ужасно его не хватало.
Выходя из мастерской, она задавалась вопросом, кем мог быть этот обаятельный незнакомец и с чего вдруг матери вздумалось написать его портрет, если она всегда писала только пейзажи.
Днем позвонил отец. Он сказал, что звонит из больницы.
— Мама хочет меня видеть? — обрадовалась Вероника, решив, что это мать попросила отца позвонить ей.
— К сожалению, нет, — ответил отец виновато. — Она вообще ни слова не говорила о тебе, а я не стал напоминать ей, что ты дома и ждешь, когда она захочет тебя увидеть… — Он сделал небольшую паузу. — Не обижайся, но я солгал ей — я сказал, что ты вчера улетела в Рим.
— Зачем ты это сделал, папа?
— Я подумал, что, быть может, твое присутствие здесь стесняет ее… Пожалуйста, пойми меня правильно — я думаю, она… она просто стыдится тебя — или боится, что ты станешь задавать ей вопросы, дознаваться, почему она это сделала…
Вероника подавила вздох и опустилась в вертящееся кресло перед письменным столом отца — она сняла трубку в его кабинете.
— Мама согласилась поехать с тобой за город? — поинтересовалась она.
— Нет, за город она ехать не хочет. Но мое предложение навело ее на мысль, что она могла бы поехать в Калифорнию к своим родителям — то есть к твоим дедушке с бабушкой. Она вдруг ожила и загорелась желанием ехать туда как можно скорее. Меня это очень обрадовало. Думаю, смена обстановки пойдет ей на пользу. А главное, там она не будет целыми днями одна.
Родители матери жили на ферме неподалеку от Сан-Франциско. Мать родилась на этой ферме и прожила там до шестнадцати лет, до самого своего отъезда в Голливуд. Вероника подумала, что поездка в Калифорнию — это как раз то, что нужно сейчас матери. Очень часто возвращение в места, где прошло детство, помогает человеку обрести самого себя и примиряет его с окружающим миром.
С другой стороны, решение матери поехать в Калифорнию значительно облегчало ситуацию для нее самой. Это означало, что теперь она может спокойно вернуться в Рим, не боясь, что мать снова натворит глупостей.
— Когда она собирается туда ехать? — спросила она у отца.
— Она хочет вылететь сегодня же вечерним рейсом на Сан-Франциско, — ответил тот. — Я потому и звоню тебе. Мама попросила меня захватить из дома кое-какие вещи, которые могут понадобиться ей там. Но мне сейчас некогда: я должен бежать на переговоры. Ты не могла бы сделать это за меня? Я продиктую тебе список, который она мне дала, а перед тем, как везти ее в аэропорт, заеду домой за ее вещами.
— Конечно, папа. Диктуй.
Вероника вырвала чистый листок из блокнота, найденного на столе отца, и вооружилась ручкой. Список оказался достаточно длинным и включал в себя, кроме одежды и косметики, несколько любимых книг и пластинок. Закончив разговаривать с отцом, она отправилась со списком в руках в комнату матери. Она решила, что как только покончит с этим делом, сразу же позвонит Габриэле, чтобы он прислал за ней самолет… При мысли о том, что не позднее чем завтра утром они снова будут вместе, она почувствовала прилив хорошего настроения, и даже холодность матери по отношению к ней уже не так сильно огорчала ее.
Она улыбнулась, представив его реакцию, когда она расскажет ему о том, как в каком-то незнакомце на портрете, написанном ее матерью, она увидела его. Он наверняка спросит, не изменила ли она ему с тем незнакомцем. И она ответит — да, изменила, а все лишь потому, что у того были такие длинные ресницы!
Войдя в комнату матери, она невольно поежилась. За все время пребывания у родителей она не заходила сюда, потому что знала: стоит ей переступить порог этой комнаты, и воображение тут же воссоздаст сцену, описанную отцом. Глядя на мамину кровать, застланную темно-зеленым плюшевым покрывалом, она в самом деле на какое-то мгновение представила себе мать, лежащую на ней без чувств…
На проигрывателе все еще стояла пластинка с ноктюрнами Листа. Она же значилась под первым номером в списке, продиктованном ей отцом. Мать очень любила ноктюрны Листа, в особенности один из них — «Грезы Любви», который могла слушать до бесконечности. Эта музыка постоянно звучала в их доме с тех пор, как она себя помнила.
Складывая вещи в небольшой кожаный чемодан и время от времени сверяясь со списком, Вероника вдруг подумала, что они с матерью совершенно разные люди. Она всегда считала свою мать возвышенной натурой — взять хотя бы ее любовь к классической музыке или страсть к живописи. Говорят, классическая музыка выражает самые возвышенные чувства, какие только могут быть у человека… Если это действительно так, значит, она сама таких чувств была напрочь лишена. Она никогда не понимала классическую музыку. Для нее музыка, в которой нет ритма, была чем-то пустым, скорее продуктом человеческого интеллекта, нежели выражением человеческой сути. Она обожала рок-н-ролл, потому что в этих ритмах, олицетворяющих собой бесконечное, неистовое движение, находила себя саму, свою суть, свою манеру чувствовать и манеру жить.
Она вообще во всех своих пристрастиях следовала этому наипростейшему правилу: ей нравилось лишь то, что имело какое-то отношение к ней самой, остальное ее просто не интересовало. Ее не интересовала музыка, рассказывающая о чувствах, которых она никогда не испытывала, ее не интересовала художественная литература, потому что в романах описывалась жизнь других людей, а не ее собственная… Ее не интересовал кинематограф до тех самых пор, пока ей не была предложена главная роль в фильме. Раньше она ходила в кино только за компанию с друзьями. Правда, она бессчетное количество раз и с огромным интересом смотрела фильм с маминым участием, за который мама получила «Оскара», — этот фильм имелся у них дома на видеокассете. И всякий раз она чуть ли не до слез восхищалась актерским дарованием матери… Ее мама вообще была человеком разносторонне одаренным и развитым. Она писала замечательные картины и прекрасно разбиралась в живописи, она хорошо знала музыку и сама неплохо играла на рояле… Странно, что при всех ее талантах мама была начисто лишена амбиций и вовсе не была эгоцентрична. Она не только не любила привлекать внимание окружающих к собственной персоне, а вообще пряталась от этого внимания в каком-то своем мире… Мир матери всегда был для Вероники загадкой.
Когда все предметы одежды, указанные в списке, а также пластинки и косметика были собраны, в чемодане не осталось места для книг. Вероника решила сложить их в отдельный целлофановый пакет. Застегнув чемодан, она оттащила его в холл и поставила возле входной двери. Затем вернулась в мамину комнату. Любимые книги матери стояли на длинной застекленной полке над роялем.
Вероника почти сразу нашла все нужные книги, кроме одной — «Красивые и проклятые» Фитцджеральда. По всей видимости, книга стояла во втором ряду. Чтобы добраться до него, она стала выкладывать книги первого ряда прямо на ковер. Вместе с книгами на пол упала толстая потрепанная тетрадь. Ее розовая матерчатая обложка выцвела от времени и обрела сероватый оттенок. Это был, вероятно, дневник. Мать, по всей видимости, вела его в давние времена и сохранила, как говорится, для истории.
Вероника не собиралась читать дневник матери — читать чужие записи, тем более дневники, не входило в ее привычки. Она бы не стала даже открывать тетрадь, если бы та сама не открылась в ее руках, когда она подняла ее с пола, намереваясь положить на место.
Тетрадь открылась на первой странице. Пожелтевший от времени лист был исписан сверху донизу одним и тем же словом. Точнее, не словом, а именем: Габриэле. Габриэле, Габриэле — Габриэле до бесконечности…
Повествование начиналось со второй страницы. Оно велось на итальянском языке.
«Я хочу рассказать тебе о нашей любви, — писала мать. — Я расскажу тебе о нас с тобой, Габриэле. Теперь я могу обращаться к тебе на твоем родном языке. Ты бы, наверное, удивился, если б узнал, что я выучила итальянский единственно с этой целью… Впрочем, нет, ты бы не удивился. Ты ведь знаешь, что весь мой мир — это ты. И сейчас, когда я обращаюсь к тебе, ты чувствуешь мою любовь. Ты просто не можешь не чувствовать ее. Я проникну с моей любовью в каждый уголок твоей души, в каждую клетку твоего тела — слышишь? Я буду с тобой каждую минуту твоей жизни, каждое мгновение этой вечности, которую ты мне подарил…»
После работы Эмори заехал домой за вещами жены. Чемодан, собранный Вероникой, стоял возле входной двери. Он окликнул дочь — и, не получив ответа, решил, что она куда-то вышла. Подхватив чемодан, он поспешил в больницу. Был уже восьмой час вечера, а самолет на Сан-Франциско вылетал в девять с минутами, времени было в обрез.
Он вернулся из аэропорта около десяти. Вероники дома не было — впрочем, он уже догадался об этом: ставя свою машину в гараж, он заметил, что ее «корвэ» там нет. Значит, отправилась кататься по городу и раньше одиннадцати ее можно не ждать.
У Бетси был сегодня отгул, и ему пришлось самому соорудить себе ужин. Глаза у него слипались. За последнюю неделю, мечась между офисом и больницей, он так вымотался, что, едва добравшись до постели, провалился в глубокий сон.
Ночью его разбудил телефонный звонок. Мужской голос с сильным иностранным акцентом спросил Веронику. Эмори удивился, что дочь сама не сняла трубку — в эти дни она носила за собой телефон даже в ванную… Включив свет, он посмотрел на часы: было без четверти два.
— Я сейчас позову ее, — сказал он в трубку, догадавшись, что это Габриэле.
Набросив халат и сунув ноги в шлепанцы, он отправился на поиски дочери, уже начиная испытывать легкое беспокойство. Он обошел всю квартиру, не забыв заглянуть и в их три ванные комнаты — Вероники нигде не было. Тогда он встревожился не на шутку.
Он зашел еще раз в ее спальню. Ее постель была застлана, косметика, как всегда, аккуратно расставлена на туалетном столике. Но створки шифоньера были распахнуты, а ее малиновый шелковый халат валялся на полу — видимо, она очень спешила, выходя из дома… В любом случае, спешила она или нет, она давно уже должна была вернуться.
Эмори знал, что дочь имеет привычку водить очень быстро, и он всегда просил ее быть поосторожнее… Она уже успела разбить вдребезги две машины за те шесть лет, как получила права, — правда, сама при этом осталась цела и невредима. Молясь в душе, чтобы и на этот раз все обошлось, он вернулся к телефону.
— Она поехала кататься и еще не вернулась, — сообщил он Габриэле. — Обычно она возвращается не позднее двенадцати… Но, может, у нее просто заглох мотор и она сидит где-нибудь на обочине шоссе.
Этим последним он хотел успокоить себя самого — но тревога за дочь росла в нем с каждой секундой.
— Надо позвонить в полицию, — заволновался Габриэле. — У нас сейчас восемь утра — значит, у вас два ночи… Кстати, когда она уехала кататься? Я звонил вам вчера несколько раз, и никто не отвечал.
— Я не знаю, — признался Эмори. — Я видел ее в последний раз вчера утром, а во втором часу дня разговаривал с ней по телефону. В семь с минутами я заехал домой, и ее уже не было.
— Звоните в полицию, а я перезвоню вам через несколько минут, — сказал Габриэле прежде, чем положить трубку.
Разговор с центральным полицейским участком Нью-Йорка немного успокоил Эмори. Среди зарегистрированных за вчерашний день и сегодняшнюю ночь дорожных происшествий не было ни одного, в котором бы фигурировала «корвэ» с номером AZ2314 — машина Вероники. Значит, в аварию она не попала, с облегчением заключил Эмори и попросил дежурного полицейского связать его с отделом розыска. Ответившему ему детективу он подробно описал внешность Вероники, а также сообщил марку и номер ее машины. Тот пообещал, что как только где-нибудь увидят девушку, отвечающую указанным приметам, или красную «корвэ», он будет немедленно об этом уведомлен.
Едва он повесил трубку, телефон зазвонил.
— Что-нибудь узнали? — спросил Габриэле.
Эмори пересказал ему свой разговор с полицейским и пообещал, что будет держать его в курсе событий.
— Если ее не найдут в течение ближайших нескольких часов, я прилечу в Нью-Йорк и возьму это дело в свои руки, — сказал Габриэле в заключение их разговора. — Полиция далеко не всегда действует достаточно оперативно.
До самого утра Эмори не терял надежды, что Вероника явится домой. Что он услышит, как она открывает дверь своими ключами и, разувшись, идет на цыпочках через холл, боясь потревожить его сон, — так она делала всегда, возвращаясь из дискотеки или с какой-нибудь допоздна затянувшейся вечеринки… Но Вероника обязательно бы позвонила, случись ей задержаться где-нибудь, чтобы дома не волновались.
На рассвете Эмори, вконец измученный тщетным ожиданием, задремал. Около восьми утра его поднял с постели звонок в дверь. «Наконец-то», — обрадовался он и бросился открывать, думая, что это Вероника…
У него упало сердце, когда вместо дочери он увидел на пороге молодого человека в форме почтальона.
— Вам телеграмма, — молодой человек протянул ему маленький голубой листок.
Дрожащими руками Эмори взял телеграмму. Он боялся развернуть ее, хотя понимал: если бы с Вероникой что-нибудь случилось, об этом ему сообщила бы полиция, а не служащие почтового ведомства.
Поначалу он не поверил собственным глазам, когда прочел: «Я в порядке. Не волнуйся. Не ищи меня. Вероника».
Он все еще в растерянности стоял посреди холла, когда зазвонил телефон.
— Вы получали от нее телеграмму? — спросил Габриэле.
— Да, — ответил Эмори, опускаясь в кресло — ноги стали ватными.
— Зачитайте мне ее.
Эмори механически выполнил просьбу. Габриэле молчал очень долго, а когда заговорил, его голос сорвался, и он закашлялся.
— Я получил от нее в точности такую телеграмму, — наконец сказал он. — Я никогда не смогу понять… — Что-то опять случилось с его голосом, и он разъединил связь.
Она так нажимала на газ, выжимая из машины возможную и невозможную скорость, что у нее онемела нога. Свет фар встречных автомобилей расширялся треугольниками на асфальте перед ней и, едва успев охватить ее своим лучом, исчезал позади нее, следуя тому же безостановочному, неистовому ритму движения, что и она. Неоновые вспышки мелькали вокруг нее, сливаясь в две сплошные мерцающие полосы по обеим сторонам дороги, ало-голубые, как пламя… Габриэле, Габриэле, Габриэле — зажигалось и гасло перед глазами его имя, написанное рукой матери. Я хочу раствориться в тебе — растворяться в тебе до бесконечности… В тебе, в тебе, в тебе…
Вспышки замелькали быстрее, языки пламени поднялись до самого неба, горячее море боли хлынуло на нее, затопив все ее существо… «Я тоже хочу раствориться в тебе, Констанс. Ты не такая, как другие. Таких, как ты, больше нет. Я всегда буду любить тебя и только тебя. Тебя, тебя, тебя…»
Дневник матери лежал на сиденье рядом с ней, но те двое продолжали разговаривать друг с другом в ее голове. И если бы они только разговаривали! Они потеряли всякий стыд, они… Но неужели они не знали, что она их видит?
Она не спала уже третью ночь. Могла ли она уснуть, если все внутри у нее дрожало и вибрировало, как до предела натянутые струны какого-то слишком чувствительного инструмента под чьими-то безжалостными пальцами? Она боялась спать — боялась, что стоит ей только уснуть, и строки из дневника обретут для нее еще более реальный смысл, воплотившись в ночном кошмаре… Но дневник матери притягивал ее как магнит. Она хотела узнать все о них, об их любви. Не просто хотела: она была обязана это знать. Ведь все это имело самое прямое отношение к ней.
Останавливаясь время от времени в мотелях, которые попадались на ее пути, она погружалась в чтение дневника. Но стоило ей прочесть лишь несколько страниц, как ею овладевало такое мучительное, невыносимое беспокойство, что она спешила снова сесть за руль — и снова мчалась в неизвестность. В неизвестность… Она не знала, что будет с ней дальше, — не знала и не хотела этого знать. Ей уже было достаточно того, что она узнала о них.
Сейчас, судя по дорожным щитам, она находилась где-то в окрестностях Вашингтона. Ее удивляло, что за эти трое суток, что она провела за рулем, с ней не случилось аварии, хоть она забыла о всякой осторожности, постоянно прокручивая в уме написанное в дневнике. Наверное, ее хранила сама судьба…
Хранила для чего? Для вечных страданий?
Она еще не дочитала дневник — но осталось немного. В тот день, когда она убежала из родительского дома, она прочла лишь пару страниц, но этого оказалось достаточно, чтобы понять: те двое любили друг друга до умопомрачения и видели друг в друге единственный смысл бытия.
Правда, во всей этой истории крылась какая-то загадка. Почему они расстались, если так любили друг друга? Что могло помешать им быть вместе, если оба были в то время совершенно свободны от всяких уз и могли располагать своими судьбами по собственному усмотрению? И как могла ее мать, пережив такую огромную — великую — любовь, выйти замуж за ее отца, за человека, который был ей совершенно безразличен, всего лишь через несколько месяцев после возвращения из Рима? И вообще, почему она уехала из Рима, а не осталась там с ним, если оба были так влюблены? И почему она пыталась покончить с собой, как раз когда ей присудили «Оскара» за тот фильм, и почему вдруг возненавидела кинематограф?.. По логике вещей, она должна была бы еще сильнее полюбить кино — ведь благодаря кино они и встретились. Он участвовал в написании сценария для того фильма, в котором она играла главную роль…
Она наверняка найдет ответы на эти вопросы, когда дочитает дневник. Она с трудом удерживалась от того, чтобы не заглянуть на последние страницы, где, как она предполагала, и был ключ к этой загадке. Но она заставляла себя читать все по порядку, движимая этим нездоровым, непонятным для нее самой желанием прожить вместе с ними шаг за шагом их любовь… Ведь только так она сумеет постичь всю глубину их чувств — его чувства и чувства ее матери.
Чувства представляли для нее намного больший интерес, нежели факты. Впрочем, фактов в дневнике было мало, можно сказать, совсем не было. Были лишь признания — ее и его, в которых бесконечная нежность переплеталась с неистовой, обжигающей страстью…
«Я буду до бесконечности целовать твои ресницы, и мне все равно, если тебе это надоест».
«Мне это никогда не надоест, Констанс… Но почему такой интерес к моим ресницам?»
«Не знаю. А может, знаю. Когда ты смотришь на меня, мне хочется целовать твой взгляд…»
«Это потому, что я восхищаюсь тобой?»
«Нет. Неужели ты думаешь, что я так эгоистична?»
«Это называется не эгоизмом, Констанс».
«Как же это называется?»
«Я не помню, Констанс. Не заставляй меня шевелить мозгами сейчас. Мой мозг пребывает в состоянии невесомости — и ему там очень даже уютно».
«Там — это где?»
«В невесомости, Констанс. Невесомость — это очень уютная среда для обитания. Это то же самое, что Вечность».
«А откуда ты знаешь, что в Вечности уютно? Может, там холодно и пусто?»
«Там не может быть ни холодно, ни пусто, Констанс. Мне ведь никогда не бывает холодно или пусто, когда я с тобой».
Она знала на память их диалоги. То, что она читала, моментально отпечатывалось в ее мозгу, и уже ничто не могло выдворить оттуда этих двух влюбленных, которые выражали свои чувства — и чувствовали — в точности так же, как она.
Эта абсолютная схожесть между чувствами матери и ее собственными мучила ее больше всего. Наверное, она смогла бы смириться с тем, что он когда-то любил ее мать, если бы у них все было по-другому, не так, как было у нее с ним. Но ее мать испытывала к нему в точности те же чувства, что и она…
А он? Что чувствовал к ее матери он?
То же самое, что чувствовал к ней, Веронике. Только тогда это было наверняка сильнее. Ведь первое чувство всегда самое сильное… Потом — это уже повторение, сентиментальное возвращение в некогда пережитое…
Она привыкла верить в единственность их любви. В единственность своей собственной любви — и в единственность его любви к ней. И он сделал все, чтобы она в это поверила. Он говорил ей, что таких, как она, больше нет и быть не может… Но ведь те же слова он говорил ее матери четверть века назад! Где же тогда единственность?
Нет, она ни в чем не винила его. Было бы смешно винить его в том, что он нашел в ней любовь своей юности… Он и сам наверняка не понимал этого. Двадцать пять лет — очень долгий срок. Мог ли он помнить сейчас свои чувства той поры? Конечно же, нет. То есть он помнил о них, но чисто подсознательно — помнил и желал пережить вновь. И опять-таки подсознательно, он искал девушку, которая чем-то напоминала бы ему любовь его юности — Констанс. Она походила на мать лишь отдаленно, но этого оказалось достаточно.
Тогда, во время пробы, он бросился к ней сломя голову — так, как будто узнал… И действительно в ту минуту она прочла в его взгляде узнавание. Это было опять же чисто подсознательное узнавание — но подсознательное в нас бывает иногда сильнее сознательного… Даже не иногда: всегда. Ведь и любовь по сути своей подсознательна — никто никогда не сумеет объяснить, как и почему она возникает. Он был очень искренним человеком — он бы наверняка сказал ей об этом, если бы понял, что она напоминает ему ту самую девушку, которая была его первой любовью.
«Ты похожа на русалку, Констанс, — снова зазвучали в голове слова одного из их диалогов. — У тебя светлые волосы и зеленые глаза. Я в детстве представлял себе русалок именно такими».
«Ты верил всерьез в существование русалок?»
«Конечно. В детстве человек верит во все, в том числе в себя самого… Правда, в себя самого я до сих пор верю».
«Мне все говорят, что у меня глаза, как у кошки».
«В тебе нет совершенно ничего от кошки, Констанс. У кошек хитрые глаза — они всегда как бы себе на уме. А у тебя глаза наивные. Наивные и бездонные, как море… Мне очень нравится твоя наивность».
«Я вовсе не наивная — это тебе так кажется».
«Нет, Констанс, ты наивная. Ты даже сама не знаешь, как ты наивна… Кстати, наивность — явление крайне редкое среди актрис. Но очень частое среди русалок».
«Так, значит, ты окончательно причислил меня к категории русалок?»
«Конечно. Кстати, знаешь, кто был моей первой любовью?»
«Кто?»
«Та русалочка из сказки, которая выкинула плавники, потому что слишком любила рыбака — а может, они просто вышли из моды… Я пошутил, Констанс. Ты сама прекрасно знаешь, кто моя первая любовь, — ты видишь ее каждое утро в зеркале, когда гример готовит тебя к съемке. Но это вовсе не отрицает того факта, что ты — русалка».
«Я согласна быть русалкой, если так хочется тебе, — с плавниками или без».
«Я предпочитаю тебя без плавников, Констанс. Плавники, наверное, очень колючие… А если серьезно — знаешь, я думаю, каждый мужчина в глубине души мечтает о том, чтобы его полюбила русалка. Русалки умеют любить самоотверженно».
Она-то думала, что он любил в ней ее саму, а теперь выяснилось, что она была всего лишь жалкой копией его первой любви.
Он сказал, ему кажется, что она всегда была рядом. Это, наверное, потому, что он уловил в ее облике уже знакомые черты. Ее же это навело на мысль, что они уже были вместе когда-то раньше — в прежних жизнях, в предыдущих воплощениях… Это делало их любовь чем-то бесконечным, находящимся вне пределов времени. То чувство, которое соединило их в этой жизни, как будто бы указывало обоим путь в бессмертие…
А оказывается, все объяснялось так просто и банально! Разочарование на какое-то мгновение взяло верх над болью. Нет, она не разочаровалась в нем — ведь он и сам не понимал, чем было порождено его чувство к ней. Она разочаровалась в жизни вообще, в бытии как таковом. Она-то думала, что существует какая-то особая — вселенская — логика, которой следуют избранные и которая помогает этим избранным обрести друг друга в новой жизни, в новом воплощении… Абсурд, да и только.
Но как объяснить то, что она тоже его узнала? Как объяснить озарение, пришедшее к ней в ту минуту, когда он выбежал на сцену? Когда, взглянув на него, она подумала… Нет, она ничего не подумала в ту минуту — она была слишком поражена, увидев его, чтобы думать вообще. Она просто почувствовала, что он — он.
Генетики утверждают, что талант может передаваться по наследству от родителей к детям — и это действительно доказано историей. Она не унаследовала от матери ни один из ее талантов и внешне походила на нее лишь отдаленно, а по характеру вообще была совсем другая. Но ей передалось от матери самое главное: ее любовь. Любовь матери к парню с лучистыми глазами и до дерзости обаятельной улыбкой, которая словно обещала тебе вечный праздник, уже была заложена в ней, когда она родилась на свет. Портрет, написанный матерью, был лишь жалкой копией того образа, который все это время жил в ее, Вероники, сознании незаметно для нее самой, и чисто интуитивно она искала его черты в окружающих ее мужчинах… Вот как, оказывается, все это объяснялось: ее многочисленные — и всегда поверхностные — увлечения, а потом — это невероятное узнавание, когда она встретила его.
Но сейчас ее не интересовало, как это объяснялось и объяснялось ли вообще. Чем была порождена ее любовь, не имело больше никакого значения с тех пор, как сама любовь потеряла всякий смысл. Сейчас важно было лишь одно: как ей спастись от этой боли?..
Вряд ли для нее существовал путь к спасению. Разве что один… Но и он невозможен. Время невозможно повернуть вспять, и она, Вероника, не может перевоплотиться в белокурую Констанс с наивными зелеными глазами, то есть в ту девушку, которая была незабываемой любовью его юности. И которая потом стала ее матерью.
— Ты ли это, Вероника? — произнесла она вслух, резко затормозив у светофора на въезде в Вашингтон. — Ты ли это?.. Неужели ты, та самая Вероника, которая всегда считала себя центром мироздания, теперь готова отречься от себя самой, от своей собственной сути? Неужели, если бы в силу какого-то волшебства это стало возможным, ты бы согласилась перестать быть Вероникой и превратиться в Констанс?..
Из зеркальца заднего вида на нее смотрели воспаленные, растерянные глаза. Растерянность, которую она прочла в собственном взгляде, и дала ей ответ на этот вопрос: да, она бы согласилась. Какой ей смысл быть Вероникой, если его настоящей любовью была Констанс?
Сзади нетерпеливо засигналила машина, напомнив ей о том, что зеленый свет уже давно зажегся. Отбросив упавшую на лоб прядь волос, она сорвалась с места и снова понеслась вперед. В неизвестность.
Уже начало светать, когда она добралась до аэропорта. Клерк за окошком кассы спросил, куда ей нужно лететь. Она могла бы ответить: «В страну юности моей матери». Но вместо этого попросила продать ей билет на любой ближайший рейс.
Клерк покосился на нее с подозрением — он почти наверняка подумал, что она какая-нибудь преступница и скрывается от правосудия, — однако не стал задавать лишних вопросов и продал ей билет на Майами. Он сказал, что вылет через двадцать пять минут, и посоветовал поторопиться.
Когда самолет оторвался от земли, ей стало немного легче.
«В то утро, проснувшись рядом с тобой, я вдруг почувствовала себя невероятно чистой, — читала Вероника, пока самолет уносил ее к солнечным пляжам Майами. — Я не знала, что возможно очиститься от всей той грязи, которая прилипла ко мне за последние четыре года — за эти четыре отвратительных года, что я провела в Голливуде… Это происходило не по моей вине — а может, и по моей вине тоже… Но теперь это не имело никакого значения. Теперь я была чиста, как новорожденный младенец, — потому что ты очистил меня своей любовью.
Я ждала, когда ты проснешься, чтобы сказать тебе об этом… Потом вдруг поняла, что не могу тебе этого сказать — ведь тогда мне бы пришлось посвятить тебя во все мерзейшие подробности моей жизни в Голливуде. А этого я бы никогда не смогла сделать.
Ты спал, свернувшись калачиком и спрятав обе руки под подушкой, — в такой позе обычно спят дети. Твои густые черные волосы рассыпались по белоснежной наволочке и падали тебе на глаза… Ты улыбался во сне, и в твоей улыбке было что-то настолько чистое и по-детски беззащитное, что, глядя на тебя, мне хотелось плакать от нежности.
Ты говорил мне, что я чиста и наивна, как маленькая девочка… Ты бы, наверное, отшатнулся от меня, если б узнал, какой жизнью я жила до того, как встретила тебя.
Прозрачное мартовское утро медленно просыпалось за окном, просачиваясь к нам сквозь неплотно задернутые шторы, а я смотрела на тебя спящего и размышляла о своем прошлом… И удивлялась, что эти воспоминания больше не причиняют мне боли. Даже отвращения к себе самой, которое жило во мне все эти годы, я больше не испытывала — ведь теперь я была чиста, чиста, чиста…
Теперь мне казалось, что все эти мерзости происходили не со мной, а с какой-то другой, едва знакомой мне девушкой — именно поэтому я могла совершенно спокойно перебирать в памяти события моего прошлого, не испытывая при этом стыда и отвращения.
Наверное, я очень слабохарактерная — иначе я бы сумела воспротивиться, когда все это началось. Я была марионеткой в руках судьбы — и судьба распоряжалась мной как ей заблагорассудится. Я даже не пыталась выбраться из грязи — я просто плыла по течению, позволяя этим скотам делать со мной все, что они хотели… А подумать, что с самого раннего детства я мечтала о большой и чистой любви!
Я с детства хотела только этого: любить и быть любимой. Успех, карьера в кино, крупные гонорары — все это пришло ко мне как бы само собой, я вовсе не желала славы… Когда я, поверив, как последняя идиотка, этому скоту Уэсту, решила попробовать свои силы в Голливуде, я устремилась туда в поисках любви. Я думала, что там, в этом мире красивых людей, сверкающем праздничными огнями, я непременно встречу великую любовь.
Так оно в конце концов и вышло. Ведь, не стань я актрисой, я бы не получила эту роль, не приехала бы в Рим и не встретила тебя… Наверное, это оправдывало все.
Лежа рядом с тобой в то утро после первой ночи, которую мы провели вместе, я мысленно рассказывала тебе мою историю — уже зная, что никогда не смогу рассказать ее тебе вслух.
Я родилась на маленькой ферме в Калифорнии, в живописном захолустье. Мы ни в чем не нуждались, но вовсе не были богаты. Я была единственным ребенком, и родители очень оберегали меня. До тех пор, пока я не пошла в школу, я ничего не знала, кроме нашей фермы.
Я проводила свои дни в полном одиночестве, если не считать родителей — которые, впрочем, не могли уделять мне много времени, потому что были слишком заняты работой на ферме. Но одиночество не тяготило меня. Я нисколько не завидовала другим детям, которых родители отпускали на целый день из дома, — даже если бы мои отец и мать не запрещали мне выходить за пределы двора, я бы все равно не стала участвовать в их шумных играх. Мне никогда не было скучно наедине с самой собой — ведь у меня были мои мечты…
Мечтать я начала, можно сказать, с пеленок. Когда я была совсем маленькой, мама читала мне на ночь сказки. Засыпая, я воображала себя героиней очередной сказки, прочитанной мамой, и мне снились удивительные сны… Уже тогда я была Золушкой, ожидающей появления своего Принца.
В школе у меня не было ни друзей, ни подруг. Я была очень робкой девочкой, меня же, наверное, считали зазнайкой, и никто не проявлял желания со мной дружить. Но я и не нуждалась в их дружбе — мне и одной было хорошо. После занятий я бежала домой, чтобы уединиться в своей комнате или в каком-нибудь уютном закоулке сада с интересной книгой или со своими мечтами. Книги и мечты были для меня неразделимы: ведь я всегда была героиней романа, который читала. Разумеется, это были романы о любви.
Это были очень счастливые времена. Тогда я пребывала в полнейшей уверенности, что когда мне настанет пора любить, мой герой, тот единственный мужчина, которому я буду принадлежать, заглянет в этот Богом забытый уголок и, влюбившись в меня с первого взгляда, увезет в свой большой, неведомый и прекрасный мир.
Если бы кто-то спросил у меня, каким был герой моих детских грез, я бы затруднилась ответить. Мой герой был чистой абстракцией — я и сама не знала, какое у него лицо, какого цвета глаза и волосы. Я знала лишь, что он непременно должен быть красивым, обаятельным и сильным… И особенным — то есть не таким, как другие.
По воскресеньям родители водили меня в кино в награду за мои школьные успехи — я была первой ученицей. Я обожала эти воскресные походы в местный кинотеатр. Фильмы увлекали меня не меньше, чем книги, — если это были фильмы о любви. Я нередко «влюблялась» в киноактеров… Но моя влюбленность проходила, стоило мне увидеть того же актера в другом фильме: тогда я понимала, что на самом деле мне понравился не актер, а роль, которую он сыграл. Я снова возвращалась к моему абстрактному возлюбленному и продолжала терпеливо ожидать его появления.
В тринадцать лет я стала участвовать в любительских постановках школьного драматического кружка. В первое время я ужасно робела на сцене, но потом начала раскрепощаться, потому что мне очень нравилось вживаться в тот либо иной образ… Все говорили, что я — прирожденная актриса, мне же не было никакого дела до похвал. Эти школьные спектакли были для меня таким же бегством от повседневности, как и мои тайные грезы. Костюмы, декорации, романтические истории, героиней которых я была, — все это принадлежало миру вымысла, поэтому было моей стихией. Играя, я чувствовала себя как рыба в воде. Но все бы, наверное, так и закончилось для меня школьным драматическим кружком, если бы не случайность.
Мне было шестнадцать лет, когда кинотруппа из Голливуда приехала на съемки в наши места. Все девчонки из моего класса устремились туда, где расположилась съемочная площадка, чтобы посмотреть на пришельцев из мира кино и приобщиться к таинству съемок. У меня съемки особого интереса не вызывали, но я пошла туда за компанию с ними.
Там я и встретила Уэста. Уэст был режиссером фильма, который они приехали снимать. Он подошел ко мне в перерыве между съемками… Я не знаю, почему именно ко мне, а не к какой-нибудь другой девочке. Может, потому, что все держались вместе, а я, как всегда, стояла в стороне.
Уэст спросил, не хочу ли я попробовать свои силы в кино, и я ответила, что да, мне бы очень этого хотелось… Я не была тщеславна, но мне казалось, кое-какие задатки актрисы у меня есть. Я понимала, что если стану актрисой, то буду жить в том большом, прекрасном и неведомом мире, к которому всегда стремилась. К шестнадцати годам я уже начинала всерьез сомневаться в том, что мой герой, кем бы они ни был, сам приедет за мной, когда наступит желанный день. В самом деле, откуда ему знать, что я, девушка его мечты, жду его здесь, в маленькой деревеньке, затерянной среди холмов на берегу реки?..
Уэст поинтересовался, кто я такая, сколько мне лет и как меня зовут. Я ответила, что меня зовут Констанс Эммонс, что мне шестнадцать лет и я еще учусь в школе. К этому я добавила, что уже три года участвую в любительских постановках школьного драматического кружка, где мне доверяют главные роли, и что я действительно умею играть — так говорят все. А еще я сказала, что больше всего на свете желаю вырваться из этого захолустья.
Эта последняя фраза, думаю, и выдала меня. Именно тогда Уэст понял, что я готова на все или почти на все, лишь бы жить в большом городе.
Он попросил меня подождать, когда он освободится, чтобы побеседовать о планах, которые уже имелись у него на мой счет. Когда съемочный день закончился, он отвел меня в сторону и вкратце изложил мне эти планы.
Он сказал, что к концу лета я переселюсь в Голливуд и пройду курс обучения в школе при киностудии, где меня научат всем тем приемам, которыми должна владеть современная актриса. После чего он сам позаботится о том, чтобы для меня нашлась подходящая роль в каком-нибудь из его фильмов. Что же касалось платы за обучение и жилье, ее возьмет на себя киностудия.
Я слушала затаив дыхание. Мне казалось, что моя встреча с Уэстом — это всего лишь чудесный сон и скоро я проснусь в своей постели на родительской ферме, наедине с моими несбыточными мечтами. За короткое время нашей беседы Уэст успел каким-то образом убедить меня, что без него моим мечтам ни за что не сбыться… Иногда я ловила на себе его слишком пристальный, изучающий взгляд, но не придавала ему значения. Я действительно была очень наивной тогда… Наверное, если бы кто-нибудь спросил у меня в то время, что означает выражение «грязный тип», я бы ответила: «Это человек, который не моется».
Мои отец и мать в отличие от меня знали, что означает это выражение, и именно так они назвали Уэста, когда я, вернувшись домой, рассказала им о встрече с режиссером. Каждый взрослый человек наслышан о том, как влиятельные мужчины из мира кино забивают головы юным девушкам сказочными обещаниями с целью воспользоваться ими…
— Все актрисы проходят через эту мерзость, — сказала моя мать. — Ты вот только почитай…
И она принесла журнал со статьей об одной известной актрисе и о бесчисленных унижениях и компромиссах, через которые этой женщине пришлось пройти, прежде чем стать таковой. Для меня, конечно, все это было лишь словами. Даже если это и было правдой — какое отношение это могло иметь ко мне? Мистер Уэст был порядочным человеком и искренне хотел мне помочь.
— Знаем мы этих «порядочных» людей. У всех у них одно на уме, — возразил отец в ответ на мои доводы. Разумеется, о том, чтобы отпускать меня в Голливуд, и речи быть не могло.
— Ведь все равно уеду, — капризно заявила я, чуть ли не впервые в жизни повысив голос на родителей. — Вот увидите — уеду. Не буду я гнить в этой дыре.
Хлопнув дверью, я уединилась у себя в спальне. Я лежала на кровати и плакала, когда ко мне вошел отец.
— Выбрось из головы эти глупости, Констанс, — сказал он, стараясь не обращать внимания на мои слезы. — И не смей больше встречаться с этим типом. Смотри у меня — если я только прослышу, что ты опять околачиваешься на съемочной площадке, я… я тебя выпорю. Мы с мамой никогда тебя не били — но если будешь глупить, я не побоюсь это сделать. И ты сама скажешь мне потом спасибо.
Я рыдала несколько часов подряд, и к ночи у меня поднялась температура. Родители всполошились.
После долгих переговоров было решено пригласить Уэста к нам в гости, чтобы понять, что это за человек. Мама сама позвонила ему в отель, где остановилась съемочная группа, и попросила зайти, как только выдастся свободный вечер.
Уэст только того и ждал. Думаю, ему уже не раз случалось «обрабатывать» родителей своих юных жертв, и в этом он был так же опытен и ловок, как и в одурачивании самих жертв. Он потом сам признался мне, что я далеко не первая — и наверняка не последняя — девушка из порядочной семьи, попавшая в его сети. Превращать наивных, неискушенных девушек в продажных шлюх было его хобби — он не раз повторял мне это во время тех отвратительных ночей… Он говорил, что девицы свободных нравов, готовые переспать с кем угодно ради роли в кино, не представляют для него никакого интереса. Однако ничто не могло сравниться с тем наслаждением, которое он получал, когда чистые, бескомпромиссные девушки сознательно продавались ему.
Этот человек, наверное, был самим дьяволом. Он был хитер, как тысяча чертей. Свою беседу с моими родителями Уэст начал с наступления.
— Я знаю, многие мои коллеги отличаются весьма безнравственным поведением. И я прекрасно понимаю, что человек моей профессии и моих лет (Уэсту было в то время под пятьдесят), заинтересовавшийся юной красивой девушкой, вызывает подозрения. Да я и сам, признаюсь, если бы был отцом такой девушки, как Констанс, не доверял бы невесть откуда взявшемуся незнакомцу, который стал бы предлагать ей уехать из дома, чтобы сниматься в кино. Я сам нередко наблюдал, как доверчивых девушек вовлекали в сети обмана, играя на их желании стать кинозвездами — а всякая хорошенькая девушка в глубине души мечтает об этом. Мне страшно подумать, в какую ситуацию могла бы попасть ваша дочь, окажись на моем месте кто-нибудь из моих так называемых коллег. Ваша девочка, насколько я понял, очень доверчива…
Мои родители кивнули. Им было невдомек, мне, разумеется, тоже, что, распространяясь о коварных незнакомцах, пользующихся наивностью доверчивых девушек, Уэст говорит о себе самом.
— Вас, конечно, удивило, что мне вдруг вздумалось сделать актрисой девушку, которую я встретил случайно на съемочной площадке, — продолжал он. — Но в Голливуде не так много талантов, как вы можете подумать, и лично мне всегда приятно найти новое дарование и помочь этому дарованию осуществить себя. А ваша дочь сказала, что она очень увлечена театром. К тому же у нее есть все внешние данные для того, чтобы стать киноактрисой…
И так далее и тому подобное. Потом Уэст рассказал моим отцу и матери о школе актерского мастерства при Голливуде.
— Об оплате не беспокойтесь, — заверил он. — Все расходы оплатит киностудия — если, конечно, ваша дочь выдержит вступительный экзамен. А я уверен, что она его выдержит…
К этому он добавил, что у него уже есть на примете подходящая роль для меня в фильме, который он собирается снимать будущей зимой.
— По-моему, он вполне порядочный человек, — сказала мне мать, когда Уэст ушел. — И действительно хочет тебе помочь…
Съемочная группа пробыла в поселке около месяца, и чуть ли не каждый вечер Уэст заявлялся к нам в гости с коробкой конфет и с цветами для моей мамы (хотя в нашем саду их было сколько угодно), засиживался допоздна, вновь и вновь описывая моим родителям будущее, ожидающее меня в Голливуде.
— Конечно, Голливуд — это не рай, — рассуждал он. — И если ты хочешь удержаться там, то ты должен усердно работать, а не развлекаться. Но ваша дочь любит актерскую специальность, и, по-моему, она очень серьезная, целеустремленная девушка. Она будет думать о том, как выбиться в люди, а не кокетничать с кем попало, как всякие безмозглые актрисули.
После нескольких таких визитов Уэст уже стал чем-то вроде друга семьи. Вместе с моими родителями он посетил школьный спектакль, в котором я исполняла главную роль, а после спектакля, похвалив мою игру, не забыл также указать и на недостатки, дав мне несколько полезных советов. И в остальном он тоже вел себя как старший наставник. «Не одевайся слишком нарядно на каждый день. Это дурной тон», — говорил он мне. Или: «В этом розовом платье ты выглядишь совсем ребенком. Попытайся одеваться более по-взрослому — в тебе и так слишком много детского». Он также посоветовал мне подстричь волосы, сказав, что длинные сейчас не в моде. Я с готовностью следовала его советам — я ведь и сама знала, что, живя на ферме, порядочно отстала от моды, а мне вовсе не хотелось выглядеть деревенщиной в Голливуде.
То лето, когда мне было шестнадцать, было, наверное, самым счастливым летом в моей жизни. Я была полна веры в будущее, и мечта уже была для меня реальностью, а реальность была прекрасна, как мечта. Мир раскрывался передо мной, приглашая меня стать его хозяйкой, а жизнь представлялась мне в самых радужных красках. «Моя судьба в моих руках, — думала я. — Теперь все зависит только от меня».
В июле съемочная группа уехала из поселка, а в конце августа и мне пришло время уезжать. Разумеется, мои родители уже смирились с моим отъездом из дома. Но они, конечно же, тревожились, отпуская меня в этот неведомый мир, где девушку могли подстерегать Бог знает какие опасности, в особенности если она в свои шестнадцать лет еще совсем не знала жизни.
— Если что-то будет не так, возвращайся домой, — сказала мне на прощание мама, стараясь изо всех сил не разрыдаться. — Или звони, и мы с отцом приедем за тобой. Обещаешь?
— Обещаю, — ответила я. — Только все будет хорошо, мама. Я уверена, все будет хорошо.
Мне было жаль родителей, но я успокаивала себя мыслью, что они будут гордиться мной, когда я стану актрисой. Гордиться и радоваться за меня.
Так оно и получилось. Мои отец и мать были без ума от счастья, когда началась моя «головокружительная» карьера в кино. Знали бы они…
Голливуд мне сразу же понравился. Как ни странно, я вовсе не почувствовала себя там деревенщиной — наверное, я умею приспосабливаться к окружающей среде с той же легкостью, с какой вхожу в тот либо иной образ.
Поначалу все шло прекрасно. Приемный экзамен в школе актерского мастерства я выдержала без всякого труда. Учеба давалась мне легко. Педагоги только и делали, что хвалили мой талант, а девушки из моего класса относились ко мне очень дружелюбно — если у меня не появилось близких подруг среди них, так это лишь потому, что я сама не очень общительная по натуре. Что касалось Уэста, он все так же был моим наставником и старшим другом. Он снял для меня маленькую уютную квартирку неподалеку от киностудии. Мама несколько раз навестила меня за время обучения и теперь была полностью спокойна.
Кое-кто из молодых актеров пытался завязать со мной знакомство, но я отклоняла любые знаки внимания со стороны мужчин. Уэст, наверное, был прав, назвав меня целеустремленной: я твердо решила сначала выбиться в люди, а потом уже думать о личной жизни. Конечно, я бы поступилась моим решением, если бы в ком-то из этих молодых людей увидела своего героя, но почему-то среди голливудских красавцев его не оказалось.
Уэст, кстати, предостерегал меня насчет мужчин.
— Они только о том и думают, как бы затащить тебя в постель, — не раз говорил он. — Они привыкли к тому, что актрисы — развратницы. Ты должна доказать им, что ты не такая. Веди себя серьезно и не заставляй меня краснеть за тебя перед твоими родителями.
К декабрю я закончила трехмесячный курс обучения в голливудской школе, а съемки фильма, в котором Уэст пообещал мне роль, начинались в январе. Однажды вечером, вскоре после того, как я получила диплом об окончании курса актерского мастерства, Уэст позвонил мне и предложил отметить мое, как он выразился, «посвящение в актрисы».
— Ты не против, если я заеду сейчас к тебе? — спросил он. — Устроим маленький праздник — с тортом и шампанским.
Я не имела ничего против торта, но вот шампанское… Нет, у меня и в мыслях не было заподозрить Уэста в чем-то дурном, но мне было внушено с детства, что пьяная женщина выглядит смешно, чтобы не сказать вульгарно. Я подумала, что ведь мне потом будет стыдно перед Уэстом, если он увидит меня в таком состоянии. А поскольку я никогда прежде не пила спиртного, я не знала, какую реакцию оно может у меня вызвать.
— Думаешь, я позволю тебе напиться? — сказал Уэст в ответ на мои возражения по поводу шампанского. — Я сам терпеть не могу алкоголиков. Тем более не потерплю пьянства от актрисы, которую собираюсь снимать в своем фильме. Шампанское — это чисто символически, Констанс. Я думаю, ты не опьянеешь, если выпьешь несколько глотков за компанию со мной.
Я согласилась с ним.
Придя ко мне, Уэст с порога окинул внимательным взглядом мое темно-синее шерстяное платье модного покроя, купленное мною уже в Голливуде, и сказал:
— Почему бы тебе не одеться понаряднее, Констанс? У нас как-никак сегодня праздник.
— Но мне казалось, это платье вполне…
— Это очень элегантное платье, — уверил он меня. — Но мне бы все-таки хотелось, чтобы ты надела что-то более нарядное. К примеру… Ты привезла с собой то розовое платье, что носила летом?
Он был настоящим извращенцем, этот Уэст. Потом я поняла, почему ему хотелось, чтобы на мне в тот вечер непременно было то розовое платье, в котором, как он сам говорил, я выглядела лет на двенадцать-тринадцать. Но это я поняла, к сожалению, потом. Тогда же я поспешила выполнить его просьбу, тем более что это было одно из самых любимых моих платьев.
Мне вовсе не казалось странным, что Уэст придает такое значение тому, что на мне надето. Он — режиссер, я — актриса, и этим сказано все. Я все еще безоговорочно верила этому человеку…
Когда я вошла на кухню, оправляя на коленях воздушное розовое платье — за последние месяцы я сильно вытянулась, и оно было мне коротковато, — Уэст уже разлил шампанское и протягивал мне бокал.
— За будущую актрису, — торжественно провозгласил он, поднимая свой бокал. — За великую актрису Констанс Эммонс.
Шампанское показалось мне горьковатым на вкус, но я не придала этому значения — ведь я никогда его прежде не пила. Сделав лишь несколько глотков, я отставила от себя бокал, и Уэст не стал уговаривать меня допивать вино. Мы ели торт и говорили о моей будущей карьере… Потом со мной вдруг начало происходить что-то странное. Я внезапно почувствовала себя окрыленной, невероятно счастливой… Конечно, я и должна была чувствовать себя счастливой — ведь будущее улыбалось мне. Но это ощущение радости было каким-то особенным, такой острой радости я еще никогда не испытывала. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я потянулась за своим бокалом и залпом осушила его.
Дальнейшее я помню очень смутно. Кажется, я кружилась по комнате, напевая себе под нос какую-то мелодию, все вокруг меня сверкало и искрилось, и даже воздух будто состоял из миллиона блестящих точек… «Я пьяная, я пьяная», — думала я, и мне становилось от этого еще веселее. Я была уверена, что это все от шампанского, и решила, что и впредь буду употреблять этот замечательный напиток, от которого мне вдруг стало так невероятно хорошо…
Я вышла из своего состояния абсолютного блаженства, когда Уэст, подойдя ко мне, больно сжал мои руки повыше локтя.
— Тебе бы следовало прилечь, Констанс, — сказал он. — Ты совсем пьяна. Пойдем, я провожу тебя в спальню.
— Я не хочу спать! — капризно заявила я, все еще ничего не подозревая. — Спать — это скучно. Я хочу веселиться. Я хочу настоящего праздника. Я сейчас пойду на улицу и найду его. Я найду его, и мы будем праздновать вместе.
Стряхнув с себя руки Уэста, я направилась к двери, пребывая в полнейшей уверенности, что он, герой моих тайных грез и мой абстрактный возлюбленный, материализовался и ждет меня сейчас на улице.
— О ком ты говоришь, Констанс? — спросил Уэст, преграждая мне путь. Я услышала злобные нотки в его голосе. — Кого ты собираешься искать?
— Вы его не знаете, — невозмутимо ответила я. — Вы не можете его знать. Потому что он не такой, как другие, — он особенный. И я сейчас пойду и найду его.
— Никуда ты не пойдешь, Констанс, — процедил он сквозь зубы. — Тебя заберут в полицию, если ты выйдешь на улицу в таком состоянии. Ты сейчас послушаешься меня и ляжешь в постель. Ты, быть может, забыла, кто я такой? Придется напомнить. Я тот самый человек, Констанс, от которого зависит твоя судьба. Она в моих руках. Я могу сделать твою жизнь такой, как ты хочешь, — или испортить ее навсегда. Поэтому ты будешь послушна мне — послушна во всем, чего бы я от тебя ни потребовал. Иначе ты вернешься на свою ферму и забудешь, что такое Голливуд. Надеюсь, тебе понятно, что я хочу сказать.
Я не понимала, но его тон несколько отрезвил меня. Уэст еще никогда не разговаривал со мной так резко, и я терялась в догадках, чем я могла его рассердить. В конце концов я решила, что лучше ему не перечить, и нетвердым шагом направилась в спальню.
Уэст настиг меня в дверях темной спальни. Когда он прижал меня к стене, навалившись всем телом, я все еще не понимала, чего он хочет.
Я пребывала в полнейшем оцепенении. Я слышала, как затрещала ткань, когда он разорвал на груди мое платье, слышала чье-то хриплое, похожее на хрюканье, дыхание, чувствовала, как чьи-то пальцы больно сжимают мою грудь. Но все это вроде бы меня не касалось… Я была не способна что-либо осознать. Невероятная слабость разлилась по моему телу. Я решила, что мне просто снится кошмарный сон, и, закрыв глаза, погрузилась во тьму.
Я вернулась к действительности, когда Уэст ударил меня с размаха по лицу.
— Очнись, — приказал он. — Меня не прельщает секс со Спящей красавицей. Я не позволю тебе отключиться. Ты должна знать, что я с тобой делаю. А главное, знать, почему ты на это согласилась. Ты согласилась на это потому, что хочешь стать актрисой. А помочь тебе в этом могу только я. Прямо как в сказке, — он зло усмехнулся. — Приходит добрый волшебник и делает простую девушку принцессой. Только в наше время волшебники не занимаются благотворительностью. За чудеса тоже надо платить. Запомни, Констанс: если кто-то оказывает тебе услугу, так это лишь потому, что взамен ждет от тебя других услуг. У этого правила нет исключений. И нет такой девушки, которая не согласилась бы переспать со мной взамен на то, что я могу ей предложить.
Я не верила собственным ушам. Я просто не могла поверить, что все это говорит Уэст — тот самый Уэст, которому я доверяла не меньше, чем собственному отцу. В темноте я не могла видеть лица, склоненного надо мной, — но видела глаза. В них горел какой-то недобрый огонь. Желая спастись от страшного взгляда этих незнакомых глаз, я отвернулась в сторону — и вдруг увидела в зеркале на противоположной стене отражение двух темных фигур. В моем полусонном сознании, по ассоциации, возникла сцена из недавно виденного фильма. Там мужчина зверски насиловал девушку — те двое, в фильме, стояли в тех же позах…
Я не помню, как поступила та девушка в фильме, — но помню, как поступила я. Извернувшись всем телом, я резко повернула голову и впилась зубами в шею моего мучителя — впилась мертвой хваткой, так сильно, что мне не сразу удалось разжать челюсти.
— Ведьма, — злобно прохрипел Уэст, отскакивая в сторону. — Проклятая ведьма. Ты сама не соображаешь, что делаешь.
Я выплюнула его кровь и запахнула на груди разорванное платье. Уэст сидел на кровати и бормотал себе под нос какие-то бессвязные ругательства, прижимая руку к окровавленной шее… Я сама была удивлена тем, что сделала, — я бы никогда не подумала, что способна укусить человека, даже в крайней ситуации. Но я знала, что поступила правильно. В эту минуту я чувствовала себя очень сильной и была уверена, что сумею противостоять Уэсту и впредь, если он еще посмеет ко мне притронуться.
Уэст встал и направился к двери, все еще держась за шею.
— Собирай вещи, Констанс, — сказал он, останавливаясь на пороге и поворачиваясь ко мне. — Завтра утром я заеду за тобой и отвезу тебя на вокзал. Поедешь на свою родную ферму ухаживать за коровами. А если у тебя вдруг возникнет желание вернуться в Голливуд, постарайся не забывать о том, что такие, как ты, здесь не нужны. У нас нет ролей для бешеных собак. А я уж позабочусь о том, чтобы все узнали, как ты повела себя с человеком, который нянчился с тобой три месяца и всей душой хотел тебе помочь. На тот случай, если ты не осведомлена, Констанс, — девушек не снимают в кино за красивые глаза. Любой другой режиссер на моем месте потребовал бы от тебя того же. И даже опытные актрисы не брезгуют этим — уж не говоря о какой-то деревенской девчонке, которая даже не знает, что такое кино. Так что попомни мои слова: в Голливуд тебе путь заказан.
— Плевать я хотела на Голливуд, — спокойно ответила я. — Лучше ухаживать за коровами, чем спать с такой свиньей, как вы.
Как только за Уэстом захлопнулась дверь, я бросилась под душ, чтобы поскорее смыть с себя следы его грязных прикосновений. Потом, вернувшись в комнату, занялась укладкой вещей.
Перспектива возвращения на ферму вовсе не пугала меня. Точнее, я просто не задумывалась над тем, что будет со мной в дальнейшем. Сейчас мне хотелось лишь одного — уехать подальше от Уэста.
Когда все вещи были собраны, я решила уехать, не дожидаясь утра. Я заказала по телефону машину в расчете на ночной поезд, отходящий из Лос-Анджелеса в два с минутами, потом сварила себе кофе, чтобы побороть странную сонливость, которая начинала мною овладевать.
Я поперхнулась первым же глотком кипящего кофе — мне как-то не пришло в голову его остудить. В глазах потемнело, и к горлу подступила тошнота. Я едва успела добежать до туалета.
Меня рвало мучительно и долго. Не знаю, было ли это от нервов, или от шампанского, или от наркотика, который подмешал в него этот подлец (он сам потом признался мне в этом), но меня буквально выворачивало наизнанку. Когда приступ тошноты наконец прошел, я так и осталась сидеть на полу в туалете, глядя в одну точку и стараясь побороть головокружение. Потом, незаметно для себя самой, задремала.
Меня разбудил звонок в дверь. «Это Уэст», — испугалась я — и тут же вспомнила, что вызывала такси. Не без труда я встала на ноги и поплелась к двери. Меня все еще мутило.
— Я, наверное, ошибся адресом, мисс, — сказал таксист, по всей вероятности, заметив мой явно нездоровый вид. — Вы ведь не вызывали такси, чтобы ехать на вокзал?
— Вы не ошиблись, — ответила я таксисту. — Я в самом деле вызывала машину, только… только мы поедем не на вокзал.
Я приняла это решение за какую-то долю секунды — как будто мне его кто-то продиктовал. Я решила, что поеду к Уэсту. Если я извинюсь перед ним, может, он простит меня и позволит остаться… Я вдруг поняла, что если вернусь на родительскую ферму, мне уже больше никогда не вырваться оттуда, а это означало полный крах всех моих надежд.
Попросив таксиста подождать внизу, я направилась в ванную. Меня все еще шатало от слабости, но теперь я была совершенно трезва.
Я действовала как робот, так, словно кто-то управлял мной извне. Я вымыла лицо и почистила зубы, расчесала спутавшиеся волосы. Потом сбросила домашний халат и надела джинсы и свитер, сняла с вешалки пальто, потушила свет и вышла из квартиры.
Впоследствии, перебирая в памяти события той ночи, я так и не смогла понять, как я на это решилась. Как будто это решение было принято за меня кем-то другим — я лишь подчинилась какой-то чужой, неведомой воле, отдалась во власть сил, которым была не способна противостоять. Конечно, я уже знала, чего потребует от меня Уэст взамен на свое прощение и на позволение остаться, только притворялась перед самой собой, что не знаю.
Уэст открыл мне дверь сразу, как будто ждал моего появления. На нем была пижама, но вид у него был вовсе не сонный. На его шее красовался след от моих зубов. Я ожидала увидеть на его лице злость — но не увидела ничего, кроме удовлетворения.
— Ты послушная девочка, когда ты не под балдой, — говорил Уэст, подталкивая меня в сторону спальни. — Ты бы не стала кусаться, если бы не выпила чего не следовало. Но ты не виновата — это я просчитался. Ты ведь не соображала, что делала, верно?
Я молча кивнула. Мне и самой казалось невероятным, что всего лишь несколько часов назад я могла так отчаянно сопротивляться этому человеку — сейчас у меня не хватило бы храбрости даже повысить на него голос. И я не посмела возразить, когда Уэст подвел меня к разобранной постели.
Уэст раздевал меня медленно и спокойно, наслаждаясь моим стыдом и отвращением, которое я испытывала при каждом его прикосновении. Чтобы продлить себе удовольствие, он аккуратно складывал каждый предмет моей одежды, прежде чем продолжить свое дело. Когда он повалил меня на кровать, я вдруг вспомнила один эпизод, потрясший меня в раннем детстве. Однажды родители повезли меня в город в зоопарк, и я долго стояла перед клеткой с удавом, наблюдая как зачарованная, как он гипнотизирует кролика. Я никак не могла понять, почему кролик пищит и упирается, но все же идет в пасть к удаву… Я не могла знать тогда, что сама окажусь на месте этого несчастного кролика. Только я в отличие от кролика не смела даже кричать.
Вернувшись к себе, я долго плакала, прижимая к лицу разорванное розовое платье, но слезы не принесли облегчения. Потому что я знала, что назад дороги нет, что и впредь буду во всем подчиняться Уэсту, как бы мне ни было это противно, — после того, что он сделал со мной, я больше не могла вернуться на родительскую ферму и жить там прежней жизнью. А моя теперешняя жизнь — Голливуд, моя актерская карьера — полностью зависели от Уэста.
Наши отношения продлились до конца съемок фильма, в котором Уэст, как и обещал, дал мне одну из второстепенных ролей. Потом мной заинтересовался другой режиссер, и Уэст не стал меня удерживать — вполне возможно, что к тому времени он успел найти другую девушку, такую же чистую и наивную, какой некогда была я. Режиссер, предложивший мне роль в своем фильме, взамен потребовал от меня того же, что и Уэст, с той лишь разницей, что он был честен со мной с самого начала. И я даже не подумала возражать — проще согласиться сразу, чем вступать в препирательства, ведь все равно дело закончится этим. Я очень хорошо помнила слова Уэста, что за роли в кино надо платить. То, что раньше показалось бы мне чудовищным и неприемлемым, теперь было для меня в порядке вещей.
За тем режиссером последовали другие… Я уступала им единственно ради того, чтобы удержаться в Голливуде, — мне было это так противно, что даже тошно вспоминать. Быть может, держи я себя более независимо, мне тоже удалось бы добиться ролей в кино. Но я даже не задумывалась над тем, как мне следует себя вести, — я просто шла по пути наименьшего сопротивления, поскольку гораздо проще покориться обстоятельствам, нежели восставать против них. Наверное, Уэсту удалось сломить мою волю — теперь это уже была не я, а какое-то жалкое, опустошенное существо.
По ночам мне снились кошмары. В кошмарах ко мне приходили чудовища со свиными рылами и со стальными щупальцами и делали со мной то же, что делали со мной мужчины в постели. Я даже не пыталась вырваться из лап чудовищ — я ведь знала, что сопротивляться бесполезно.
Наутро я вставала, приводила себя в порядок и шла на студию. Кинематограф был моей единственной отдушиной — я чувствовала себя полноценным человеком только на съемочной площадке. Входя в ту или иную роль, я на некоторое время забывала, кто я на самом деле и какую жизнь веду.
Так я прожила более трех лет. За эти годы я успела создать себе репутацию талантливой актрисы, и один крупный импресарио предложил мне свои услуги. Я приняла его предложение.
С появлением импресарио моя жизнь изменилась в лучшую сторону. Мистер Максвелл, так его звали, задался целью сделать из меня кинозвезду мирового масштаба. Я была наконец избавлена от грязных посягательств режиссеров и продюсеров. Мои ставки повысились, и фильмы, в которых мистер Максвелл находил для меня роли, были классом выше. Но все равно я чувствовала себя несчастной.
Я презирала всех мужчин без исключения. Мужчины внушали мне отвращение, я боялась их и по возможности избегала их общества. Мне уже давно не хотелось любви — моя мечта о любви погибла, задохнулась в лапах этих похотливых двуногих чудовищ под названием «мужчины». Теперь мне казалось удивительным, что когда-то я вообще могла мечтать.
К тому времени, когда я получила эту роль и приехала в Рим, я стала законченной мужененавистницей. Я была уверена, что больше ни одному мужчине не позволю дотронуться до себя… Но в тот наш первый день, когда ты подошел ко мне на съемочной площадке и улыбнулся, глядя на меня, я окунулась в твой восхищенный взгляд — и вдруг снова почувствовала себя девочкой, которая ждала своего героя… Ждала и дождалась.
… — О чем ты думаешь? — спрашиваешь ты, лениво размыкая веки и сонно улыбаясь мне.
— Я думаю о тебе, — отвечаю я, убирая с твоего лба растрепавшиеся волосы.
— И что же ты обо мне думаешь?
Ты приподнимаешь голову от подушки и с интересом смотришь на меня. Теперь ты окончательно проснулся — тебе всегда интересно, когда речь заходит о тебе.
— Я думаю, что ты очень красивый.
Ты разочарованно морщишь нос.
— И все?
— А тебе этого мало?
— Мало. И ты сама прекрасно это знаешь.
— Знаю, — соглашаюсь я. — Ты хочешь стать королем — и ты им станешь. Потому что каждое твое желание — закон.
— Каждое-каждое? — Ты смотришь на меня сквозь ресницы, и в твоих глазах зажигаются озорные огоньки. — Каждое-каждое, Констанс? Чего бы я ни пожелал?
Ты протягиваешь руку и играешь прядью моих волос, внимательно глядя мне в глаза. Я отвожу взгляд — я боюсь, что ты прочтешь в моих глазах всю правду обо мне… Ту самую правду, в которой я мысленно исповедовалась тебе, пока ты спал.
— Я люблю тебя, Констанс, — шепчешь ты, привлекая меня к себе. — Люблю, люблю, люблю…
Нет, ты бы не отшатнулся от меня, даже если бы узнал о моем прошлом. Ты бы сумел понять. И простить. Любовь прощает все.
«Я теперь чистая, чистая», — думаю я, рождаясь заново в свежести раннего утра и нашей любви, — и снова вспоминаю о той девочке, которая жила ожиданием великого, всепоглощающего чувства… Но та девочка не знала, что любовь поглощает не только душу и ум. Она заполняет все тело, взрываясь в каждой клетке… В детстве, мечтая о любви, я даже представить себе не могла, как это может быть прекрасно.
Ты не только вернул мне мои утраченные грезы, Габриэле. Ты научил меня любить. Если бы не ты, я бы никогда не узнала, что это значит на самом деле — любить и быть любимой…»
Вероника захлопнула дневник и зажмурилась, откинув голову на высокую спинку кресла. Ее бы, наверное, потрясло голливудское прошлое матери, если бы она не была слишком потрясена другим — их любовью. Она прекрасно понимала мать, которая почувствовала себя очищенной и обновленной после того, как познала настоящую любовь, хотя ей самой не от чего было очищаться, когда она встретила его… Встретила лишь для того, чтобы стать невольной свидетельницей любви его юности, чтобы узнать о том, что он был возлюбленным ее матери… Лучше бы она вообще никогда его не встречала.
У нее было такое ощущение, словно ее предали. Только предал ее не Габриэле, не ее мать. Ее предала сама жизнь, сначала подарив ей огромное, ошеломляющее счастье — а потом превратив на ее глазах это счастье в груду обломков чьей-то некогда пережитой любви.
Но нет, то не были обломки. Их любовь была вечна — а вечное не умирает.
Самолет шел на посадку. Яркие лучи утреннего солнца слепили глаза… Вероника поморщилась — это солнце напоминало ей то, неправдоподобно яркое, что светило на холстах матери. Весна в Риме двадцать пять лет назад была, должно быть, очень солнечной…
Уже начался сезон отпусков, и в Майами было полным-полно отдыхающих. Ей все-таки удалось найти свободный номер в одном из фешенебельных отелей на берегу океана. Близость океана немного успокаивала ее, но солнце раздражало вне всякой меры. Поднявшись к себе в номер, она первым делом задернула шторы.
По радио передавали сводку погоды. Диктор сказал, что в Теннесси сейчас пасмурно и идет дождь… Приняв душ и переодевшись, она взяла свою дорожную сумку и спустилась вниз. Через час она снова была в аэропорту и покупала билет на Нэшвилл. Она надеялась, что почувствует себя лучше, если только ей удастся спастись от этого беспощадно яркого солнца.
Монастырь располагался на вершине горы, и к нему вела длинная крутая лестница. Монахини рассказывали, что в былые времена по этой лестнице поднимались кающиеся грешники, становясь на колени на каждой ступеньке и вымаливая у Господа прощения за свои грехи. Но она пришла сюда не для того, чтобы каяться. Она пришла сюда в поисках душевного покоя — и монахини приняли ее как свою.
Еще ребенком она читала в Библии о том, что только Бог способен даровать настоящий покой и избавление от страданий, и эта фраза запомнилась ей. Потому она и поднялась по этой лестнице.
То, что было до того, как она поселилась у монахинь — а здесь она жила с прошлой недели, — она могла бы назвать непрекращающейся сменой декораций. Она странствовала по миру, потеряв счет аэропортам, скиталась по отелям — словно надеялась убежать подальше от самой себя, спастись от этой любви, которая принадлежала не ей… Самолеты взлетали и приземлялись, день и ночь чередовались между собой, но ничто не приносило успокоения. За тот месяц с небольшим, что прошел с тех пор, как ей попался в руки дневник матери, она успела изъездить вдоль и поперек Соединенные Штаты Америки. Она путешествовала налегке, покупая все необходимое на месте, и никогда не проводила больше суток в одном и том же городе, а иногда даже несколько часов — и снова в самолет. Ей становилось немного легче, когда самолет отрывался от земли, — но беспокойство возвращалось, стоило ей приземлиться в новом месте.
Устав от Америки, она подалась в Европу. Она провела несколько часов в Лондоне, оттуда вылетела в Париж, а в Париже села на поезд, направляющийся к югу Франции. Она сошла с поезда в Марселе, с вокзала сразу же поехала в порт, а там села на теплоход, отплывающий в Неаполь.
Почему ей вздумалось поехать в Неаполь, она и сама не знала… А может, знала?
Ей хотелось взглянуть на место раскопок и на кости того несчастного динозавра.
Август в Италии был ужасно жарким. Пока она ехала на такси из Неаполя в Пьянуру, у нее разболелась голова, а перед глазами стали мелькать какие-то синие точки. Последнее время голова у нее болела очень часто. Странно: раньше она никогда не страдала головными болями.
Когда она добралась до места раскопок, выяснилось, что кости динозавра уже давно увезли в Неаполитанский палеонтологический музей — об этом ей сказал владелец одного бара, куда она зашла выпить коки со льдом. Она сначала хотела поехать в музей, но передумала. Это было форменным оскорблением — помещать кости динозавра под стекло в каком-то вшивом музее. Может, они поместят туда заодно и Вечность? — если Вечность вообще существует…
Выйдя из бара, она снова взяла такси и попросила шофера отвезти ее в аэропорт. Она не знала, куда полетит, — ей просто хотелось поскорее покинуть эту невыносимо жаркую страну.
Она увидела этот монастырь по пути в аэропорт. Монастырь стоял на горе и был почти полностью скрыт в гуще деревьев. Она подумала, что там, наверное, очень прохладно и спокойно… Она попросила таксиста остановить машину и, расплатившись с ним, стала подниматься по лестнице.
День близился к закату. Солнце исходило кровью над самой ее головой. А может, это ее душа исходила кровью? Ей было так больно, будто в ее душе зияла кровоточащая рана. Она так и сказала монахине, открывшей ей дверь: «Мне больно. Я хочу покоя. Пожалуйста, примите меня к себе».
Монахиня не стала ни о чем ее спрашивать. Она пригласила ее войти и провела в свободную келью. «Можешь жить у нас сколько захочешь, пока тебе не станет легче», — сказала она.
Вероника сомневалась, что ей когда-нибудь станет легче. Сцены из дневника матери неотступно преследовали ее и здесь, оживая перед глазами. Восемнадцатилетний Габриэле и юная Констанс были единственными героями ее сновидений, и днем они тоже вертелись где-то рядом, наперебой рассказывая ей о своей любви.
«В наш прощальный вечер ты сказал, что такой любви, как наша, больше нет, — писала мать на последних страницах своего повествования. — Мы пошли в пиццерию на углу той площади, где всегда шумит фонтан. Мы очень любили это место и днем часто приходили к фонтану и смотрели, как туристы бросают в него монетки — они делали это, чтобы вернуться, следуя старой римской традиции. Ты всегда смеялся над этой традицией и говорил, что для того, чтобы вернуться в Рим, этим людям достаточно купить билет на поезд или на самолет, и нет никакой необходимости просить фонтан о содействии… В те теплые апрельские дни ты хватал меня за руку и бежал со мной к фонтану, а там, захватив ладонью воду, брызгал мне в лицо и на волосы. Однажды ты даже хотел искупаться вместе со мной в фонтане, но потом передумал и сказал, что уже видел подобную сцену в фильме Феллини «Сладкая жизнь», а ты терпеть не можешь повторы.
Но я хотела рассказать тебе о нашем последнем вечере.
Мы сидели за столиком в углу и ели пиццу, запивая ее красным «Фраскати». Вино было очень крепким, и у меня сразу же поплыла голова. Ты заметил это и улыбнулся.
— У тебя сейчас так блестят глаза, будто в них зажглись две лампочки. Знаешь, я всегда буду помнить этот вечер и о том, как у тебя заблестели глаза от вина… А может, не только от вина. И с кем бы я сюда ни пришел — ты меня слышишь, Констанс? — с кем бы я сюда ни пришел, это будет так, как будто бы я прихожу сюда с тобой. — Ты потянулся через стол к моей руке и крепко сжал мои пальцы. — Думаю, я буду часто приходить сюда после того, как ты уедешь… Ты ведь не будешь ревновать?
— Нет, — ответила тебе я. — Я никогда не стану ревновать тебя к другим девушкам. Ведь это будет…
Ты закончил за меня:
— Это будет не как у нас с тобой, Констанс.
Когда мы вышли из пиццерии, дул сильный ветер, а над площадью светила большая желтая луна. Я подбежала к фонтану и подставила руки под его струи — наверное, я действительно была пьяна… Ты сначала наблюдал за мной издалека, потом подошел ко мне.
— Ты очень красивая, Констанс, — прошептал ты, привлекая меня к себе. — Останься такой навсегда, ладно? Где бы ты ни была и с кем бы ты ни была, будь всегда такой, какая ты сегодня, сейчас, — и это будет так, как будто бы ты со мной… А если мы с тобой еще встретимся — когда-нибудь, через много лет, — я снова увижу в тебе эту девушку с зелеными глазами и с мечтательной улыбкой, которая стояла возле фонтана, подставляя мне губы для поцелуя…
Я никогда не забуду этот вечер, Габриэле. Знаешь, мне кажется, что какая-то часть нас с тобой навсегда осталась там, на той площади с фонтаном… Моя память запечатлела в деталях все — шум воды, наш поцелуй… Он был таким долгим и бесконечно нежным. Потом мы долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, а фонтан плакал рядом с нами, и его слезы сверкали в лунном свете. Мне кажется, я вижу нас со стороны — тебя, меня и слезы фонтана…
— Не плачь, Констанс, — сказал ты, смахивая кончиками пальцев слезы с моих щек. — Не плачь. Пусть фонтан запомнит нас счастливыми.
— С чего ты взял, что он вообще нас запомнит? — прошептала я, улыбаясь тебе сквозь слезы.
— Он нас запомнит, Констанс. Фонтаны любят и запоминают красоту. — Ты достал из кармана пригоршню монеток и вложил мне в руку.
— Ты ведь смеялся над этой традицией, — напомнила я. — И вообще я знаю, что больше никогда…
Я хотела сказать, что больше никогда не вернусь в Рим, но ты не дал мне закончить.
— Никогда не говори «никогда», — сказал ты, цитируя известную поговорку. — Что же касается традиции, вчера она казалась мне смешной — а сегодня больше не кажется… Брось эти монетки, Констанс. Фонтан сам решит, стоит тебе возвращаться или нет.
Я повернулась спиной к фонтану, потому что того требовала традиция, и бросила в него все монетки. Я сделала это только потому, что так захотел ты. Я знала, Габриэле, что больше никогда не вернусь в твой город. Монетки упали в воду с грустным всплеском — как чьи-то обледеневшие слезы… Ты взял меня за руку и повел к своему «ягуару».
Ты вел машину медленно, не как обычно. Наверное, ты хотел дать мне возможность полюбоваться напоследок вечерним Римом. Я же любовалась тобой. Твоей непринужденной посадкой за рулем, твоим красиво очерченным профилем, твоей загорелой (бархатистой на ощупь, я это знала) кожей. Ветер, врываясь в полуопущенное окошко, ерошил твои густые мягкие волосы, а фары встречных машин бросали на них отблески света. Белый атласный пиджак красиво оттенял твой загар и контрастировал с черными волосами… А я смотрела на тебя и впечатывала в память каждую твою черту, каждое даже самое мимолетное выражение на твоем лице, впитывала в себя, как губка, весь твой облик, чтобы потом можно было этим жить…
Потом. Какая разница, что будет потом? В эту ночь мы еще были вместе, и этого мне было достаточно.
Ты остановил машину у входа в гостиницу, и мы поднялись в мой номер, крепко держась за руки. Закрыв дверь, ты повернулся ко мне и улыбнулся.
Это была не та улыбка, к которой я привыкла, — уверенная, почти дерзкая. Сейчас в твоей улыбке было что-то растерянное, беспомощное, будто ты терялся перед лицом собственных чувств… Но ты всегда улыбался так, когда очень сильно желал меня.
В ту ночь, растворяясь в твоих объятиях, я уже знала, что ты навсегда останешься со мной, — ты, твоя улыбка и твой взгляд, мягкое прикосновение твоих пальцев…»
На этом повествование обрывалось, хотя в тетради еще оставалось несколько чистых страниц. Казалось, автору было больше нечего сказать… Действительно к такой любви, как эта, было больше нечего добавить — она сама говорила за себя.
Подняв глаза от этих строк, которые она уже давно знала на память, потому что перечитала дневник матери раз десять, Вероника задалась все тем же вопросом: почему же они расстались, если так любили друг друга? В дневнике не было даже намека на причину, лежащую в основе этой трагедии — потому что иначе как трагедией, это не назовешь, когда двое людей, так любящих друг друга, вынуждены отказаться от своего счастья. От счастья, которое принадлежало им по праву.
Всякий раз, перечитывая дневник, в особенности его последние страницы, Вероника чувствовала, как жалость к матери переполняет ее до краев, заглушая на какое-то время даже ее собственную боль. Бедная мама! Сколько она выстрадала, расставшись с Габриэле, и как жестоко должна была страдать сейчас, узнав о том, что она, Вероника, стала его возлюбленной, если снова пыталась наложить на себя руки… Разумеется, теперь она понимала, почему мать пыталась лишить себя жизни, понимала и всей душой сочувствовала ей.
Подобное сострадание с ее стороны было бы несколько странным, если бы она ревновала Габриэле к матери. Но боль, которую она испытывала, имела мало общего с муками ревности. К прошлому не ревнуют. А история любви, которую мать описала в своем дневнике, имела место в далеком прошлом, в те времена, когда ее, Вероники, еще не было на свете…
Она страдала от того, что не может стать героиней этой истории, пережитой ее матерью, что мать пришла первой, а она опоздала. И это сознание собственной беспомощности перед лицом времени и судьбы, сознание невозможности своего превращения в двадцатилетнюю Констанс, его первую и самую сильную любовь, было намного мучительнее ревности.
— Я опоздала, — прошептала она, прижимаясь пылающим лбом к прохладному стеклу, за которым синела августовская ночь. — Но почему, почему я не могла быть ею?.. Я бы сумела сохранить нашу любовь, ни за что не поступилась бы нашим счастьем — я боролась бы за него до последнего. До последнего.
Услышав приглушенный стук в дверь, она слезла с подоконника и, захлопнув дневник, положила его на тумбочку возле кровати, рядом с Библией, подаренной ей монахинями.
— Войдите, — сказала она, догадываясь, что это сестра Тереза, та самая монахиня, которая пустила ее в монастырь. В благодарность за теплый прием, оказанный ей здесь, Вероника пожертвовала большую сумму на нужды монастыря. Монахини посматривали на нее с интересом: что же могло заставить эту красивую, богатую девушку искать прибежища в их монастыре? Лишь сестра Тереза не проявляла подобного любопытства — в ее красивых орехово-карих глазах Вероника читала только симпатию и понимание.
Сестра Тереза была намного моложе других монахинь, в большинстве своем пожилых женщин, и вообще сильно отличалась от них. Она была очень красива и держалась с не свойственной монахиням грацией. Вероника нередко задавалась вопросом, что же могло заставить эту молодую привлекательную женщину отказаться от мирской суеты. Вполне возможно, что в прошлом сестры Терезы тоже была любовь и боль.
— Я увидела у тебя свет и поняла, что ты еще не спишь, — сказала сестра Тереза, входя. — Почему ты не спустилась сегодня к ужину?
— Мне не хотелось есть, — ответила Вероника, сделав слабую попытку улыбнуться — ее трогала поистине материнская забота, которой окружала ее сестра Тереза.
Подойдя к Веронике, сестра Тереза положила ладонь на ее лоб.
— У тебя опять жар, Вероника. Может, на этот раз ты все-таки позволишь вызвать доктора?
Сестра Тереза знала о головных болях, которые в последнее время стали мучить Веронику и от которых ей не помогали никакие таблетки, знала она и о том, что вечером у нее ни с того ни с сего подскакивала температура. Уговоры показаться врачу на Веронику не действовали.
— Врач не поможет мне, сестра Тереза, — устало проговорила Вероника, опускаясь на край своей узкой монастырской койки и указывая гостье на дубовый стул с высокой спинкой, стоящий у противоположной стены кельи.
— Кто же тогда тебе поможет?
— Не знаю. Бог, наверное…
— Бог всегда помогает тем, кто действительно нуждается в Его помощи, — сказала сестра Тереза. Эти слова, так часто употребляемые церковниками, в ее устах обрели, казалось, какой-то новый смысл. — Мне Он тоже помог в свое время… Но мы сами тоже должны быть сильными и не падать духом. Бог милосерден к слабым, Вероника, но, я думаю, Он все-таки больше симпатизирует сильным.
— Я не хочу быть сильной, сестра Тереза, — прошептала Вероника. — Я хочу лишь одного — покоя.
Сестра Тереза ничего не ответила на это. Она не знала истории Вероники, а потому не могла подсказать ей путь к столь желанному покою.
Вероника и не ждала ответа. Общество сестры Терезы само по себе действовало на нее умиротворяюще. Сейчас она задалась вопросом, почему с сестрой Терезой ей спокойнее, нежели с самой собой. Этот вопрос повлек за собой другой: спокойно ли самой сестре Терезе?.. Она пригляделась к монахине. Ее красивое молодое лицо было безмятежным, на губах играла едва заметная улыбка. Такую же улыбку она видела на лике Мадонны в капелле монастыря — в ней не было ничего от мирских радостей… «Суета сует, суета сует, — зазвучали в голове слова из Экклезиаста. — Все это — суета».
И ведь действительно жизнь — это не что иное, как непрекращающаяся суета. Пока это радостная суета, мы суетимся с удовольствием. Но когда мы страдаем, суета становится нам в тягость… А иногда мы суетимся намеренно, чтобы занять себя и забыть о боли.
В течение последних недель она только и делала, что суетилась, в надежде избавиться таким образом от боли. Но та не отступала. Боль и привела ее сюда — так же, как в свое время сестру Терезу. Потому что в жизни сестры Терезы наверняка было что-то до того, как в нее вошел Бог.
А теперь на душе у сестры Терезы было спокойно, настолько спокойно, что она была способна дарить частицу своего покоя другим.
— Сестра Тереза?
— Да.
— Я хотела бы стать такой же, как вы… Посвятить себя Богу… Я больше не хочу возвращаться туда. — Вероника кивнула в сторону окна, из которого на нее смотрела большая летняя луна, подернутая золотистой дымкой. — Я боюсь возвращаться в тот мир. Мне было там очень больно.
«Но до того, как тебе стало больно, тебе было очень хорошо», — сказал какой-то голос внутри ее, но она предпочла не обращать на него внимания.
— И ты поэтому хочешь стать монахиней? — сестра Тереза удивленно посмотрела на девушку.
— Да. А что в этом странного? Меня с детства привлекала религия. Я хорошо знаю Библию. Меня всегда интересовало, каким Бог создал этот мир и какой была жизнь до появления человека. Мне казалось, ответы на все мои вопросы кроются у самых истоков бытия. — Вероника на секунду умолкла и посмотрела на Библию на тумбочке у изголовья кровати. — Я не знаю, сестра Тереза, откуда у меня это любопытство и угодно ли оно Богу. Но я думала, что где-то там, в самом начале всего, я узнаю о себе что-то очень важное, узнаю, каким именно Бог задумал человека изначально и какие планы имеются у Него конкретно на мой счет. Однажды мне даже показалось, что мне стали известны эти планы…
Она замолчала: внезапная боль пронзила мозг, лишив ее на какое-то мгновение способности мыслить и говорить. Но это длилось лишь мгновение — в следующую минуту она уже улыбалась сестре Терезе.
— И что же это были за планы, Вероника? — спросила сестра Тереза, не сводя с нее своих добрых обеспокоенных глаз: она догадалась, что у Вероники начинается очередной приступ головной боли.
— Я думала, что мое жизненное предназначение состоит в том, чтобы любить, и только в этом. Я имею в виду не любовь к ближнему вообще, сестра Тереза, а любовь конкретную. Конкретную и единственную.
Сестра Тереза понимающе кивнула.
— Это та самая ошибка, которую совершают почти все влюбленные, — сказала она. — Точнее, все те, кто умеет любить по-настоящему. Потому что умение любить — это что-то вроде таланта, особого дара, который дается далеко не каждому… Я думаю, Всевышний прощает нам, когда мы видим смысл бытия в любви к какому-то одному человеку. Ведь Бог — это прежде всего Любовь. Любовь как созидающая сила, Любовь как первопричина и первоисточник всего живого и бытия вообще. А это значит, что и в этой нашей любви мы приближаемся к Нему, к Его любви к нам — хотя далеко не всегда осознаем эту нашу близость с Творцом, потому что бываем слишком поглощены нашими собственными чувствами… Что же касается тебя, Вероника, и твоего желания стать одной из нас, — взгляд сестры Терезы, устремленный на девушку, стал очень серьезным, — я, честно говоря, сомневаюсь, что ты действительно хочешь именно этого. По-моему, ты просто хочешь спастись от какого-то чувства, которое причиняет тебе большую боль, — и тебе кажется, что, став монахиней, ты сумеешь умертвить в себе это чувство…
Вероника опустила глаза. Ей нечего было возразить. В своем желании отречься от всего мирского она была движима лишь надеждой, что монашеская жизнь поможет ей со временем искоренить в себе эту любовь, которая принадлежала не ей. Она знала, что люди, безраздельно посвятившие себя служению Богу, умеют умерщвлять свою плоть… А ее тело, хранящее память о его прикосновениях, желало его так отчаянно, что иногда ей казалось, что она просто умрет, если не окажется в его объятиях сейчас же. Лишь одно удерживало ее от того, чтобы не сесть на поезд и не помчаться в Рим: она знала, что ее мать испытывала в точности то же, что и она, когда была с ним… Нет, она ни за что не согласится быть для него лишь копией девушки по имени Констанс, которая любила его той же любовью, что и она. Она будет противостоять собственной слабости, чего бы ей это ни стоило. Она забудет о нем.
— Религия — это не обезболивающая таблетка, не анестезия для души и для мозга, — сказала сестра Тереза, поднимаясь со стула. Ее голос прозвучал почти строго. Смягчившись, она продолжала: — Может, я не имею никакого права укорять тебя за то, что ты ищешь в религии забвения, — ведь я сама в свое время пошла тем же путем. Именно поэтому, наверное, я способна тебя понять, хоть ты ничего и не рассказывала мне о себе… И я вовсе не собираюсь вызывать тебя на откровенность. Позволь мне сказать тебе лишь одно: человек должен бороться до последнего за свою любовь. Иначе он до конца своих дней не простит себе, что упустил ее.
С этими словами сестра Тереза, кивнув на прощание Веронике, вышла из ее кельи.
Вероника вернулась к окну. Луна притягивала ее как магнит. Она уже была почти круглая — оставалось два дня до полнолуния… Она вспомнила о другой луне — той, которая светила им в их первую ночь… Нет, луна была все та же — небесные светила всегда неизменно следуют своему запрограммированному в веках ритму, неважно, что происходит тем временем на Земле. Это она, Вероника, стала совсем другой с тех пор. Потому что она больше не верила в единственность их любви.
«Человек должен бороться до последнего за свою любовь», — сказала сестра Тереза… Она бы и боролась до последнего, если бы эта любовь принадлежала ей. Но разве возможно бороться за то, что тебе не принадлежит?
Но почему ее мать не боролась, почему позволила своей любви превратиться лишь в грустное воспоминание?.. А он? Как мог допустить это он? Ведь он был вовсе не из тех, кто отступает перед трудностями… Она надеялась найти объяснение этому в дневнике матери, но мать ни словом не обмолвилась о тех обстоятельствах, которые сделали невозможным их счастье. По всей видимости, матери было слишком больно вспоминать об этой неизвестной для нее, Вероники, причине, что вынудила их отказаться друг от друга.
При этой мысли Вероника вдруг испытала пронзительную жалость к матери. Она сама была удивлена тем, что так горячо сочувствует ей. И вдруг поняла: это потому, что она, Вероника, сейчас испытывает такую же боль, какую та испытала четверть века назад, уезжая из Рима…
Находясь под впечатлением исповеди матери и движимая невозможным желанием оказаться на ее месте и прожить ту самую любовь, которую прожила она, — любовь, а не ее подобие, — Вероника уже начала отождествлять себя с двадцатилетней Констанс, хоть сама и не сознавала этого.
Пребывание на ферме пошло Констанс на пользу. Эти места, где в самом воздухе, казалось, еще витали ее детские грезы, помогли ей обрести свою давнюю подругу — ту девочку, которая умела мечтать. Правда, мечтать она умела и во взрослом возрасте, но в этих мечтах присутствовал оттенок грусти, потому что они были заведомо неосуществимы. А в детстве она безоговорочно верила в осуществимость своих романтических грез.
Но детство на то и детство, чтобы верить во все, в том числе в себя самих. Эти слова сказал ей как-то Габриэле, только он сказал их в шутку. Потому что он сам никогда не терял веры в себя.
Габриэле… Если она будет думать о нем как о мальчишке с сияющими глазами из ее юности и попытается забыть о том, что он стал возлюбленным ее дочери, ей, быть может, удастся обрести душевный покой. Но для того, чтобы забыть об этом, ей придется избегать и впредь не только встреч с дочерью, но и телефонных разговоров с ней. Любящая мать, которая, несмотря ни на что, все еще продолжала жить в Констанс, бунтовала при этой мысли — но двадцатилетняя девушка, безоглядно влюбленная в героя своих грез, требовала, чтобы она защитила эту любовь.
Она пробыла на родительской ферме месяц с небольшим и возвращалась в Нью-Йорк утренним рейсом. Муж встречал ее в аэропорту. Вид у него был усталый и озабоченный, но она не придала этому значения, решив, что его мысли, как всегда, заняты бизнесом. По дороге домой они молчали — Эмори лишь спросил, как она себя чувствует, и Констанс ответила, что чувствует себя превосходно.
Эмори заговорил, только когда они вошли в квартиру.
— Я должен кое-что тебе сообщить, Констанс, — сказал он, поставив вещи жены в маленькой гостиной, смежной с ее спальней, и оборачиваясь к ней. — Это не слишком приятное известие, но ты все-таки постарайся сохранять спокойствие.
Констанс овладела какая-то неясная тревога.
— Скажи сначала, как Вероника? Ты созванивался с ней в эти дни?
— То, что я собираюсь тебе сообщить, касается именно ее. — Эмори присел на подлокотник кресла и посмотрел на жену немного виновато. — Она… Наша дочь исчезла, Констанс. Но я точно знаю, что она жива, и первым делом говорю тебе это.
— Я что-то не совсем тебя понимаю, Эмори. — Констанс потянулась за пачкой ментолового «Данхила» на журнальном столике и нервно закурила. — Что это значит — исчезла? Разве она не в Риме?.. Ты ведь говорил мне по телефону два дня назад, что она в Риме и шлет мне приветы.
— Я лгал, — признался Эмори. — Я не хотел портить тебе отдых у родителей, тем более что ты все равно не смогла бы ничем помочь. А еще я надеялся, что она объявится к тому времени, когда ты вернешься домой.
Почувствовав легкое головокружение, Констанс опустилась на диван.
— Когда… когда это случилось?
— Это случилось в тот самый день, когда ты улетела в Калифорнию. Она уехала из дома на своей машине — и больше не вернулась.
— Постой… — Констанс на секунду закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана. Она все еще была не в состоянии постичь смысл случившегося. — Но ведь ты сказал мне в тот самый день, когда я выписалась из больницы, что Вероника улетела в Рим.
— Я солгал тебе тогда. Я думал, ее присутствие здесь несколько тяготит тебя, и ты… — начал было Эмори, но Констанс не дала ему договорить.
— Ты хочешь сказать, что все это время скрывал от меня, что наша дочь исчезла? — Она вскочила с дивана, глядя на мужа так, словно он был повинен в исчезновении Вероники. — Ты, наверное, забыл, что я — ее мать и должна была узнать в первую очередь…
Она закашлялась и, загасив сигарету в пепельнице на журнальном столике, снова опустилась на диван.
Эмори, сощурив глаза, пристально смотрел на жену. Он с трудом удерживался, чтобы не сказать ей, что это она забыла в последнее время о том, что она — мать, запрещая персоналу больницы пропускать к ней в палату Веронику и даже не желая разговаривать с ней по телефону. Но сейчас было не время для взаимных обвинений, и он предпочел промолчать.
— Почему ты уверен, что Вероника… что с ней все в порядке, если даже не знаешь, где она?
Констанс хотела сказать: «Почему ты уверен, что Вероника жива?», но мысль о том, что ее дочери может уже не быть в живых, была для нее слишком чудовищна, чтобы она могла произнести ее вслух.
— Она регулярно присылает мне телеграммы, в которых сообщает, что у нее все в порядке, и просит не искать ее, — ответил Эмори, вставая. — Я сейчас покажу тебе их.
Он сходил в свою комнату за телеграммами. Констанс взяла из рук мужа кипу листков и быстро просмотрела их. Текст на всех был один и тот же: «Я в порядке. Не волнуйся. Не ищи меня. Вероника».
Констанс подняла глаза на Эмори.
— Но почему? Почему она убежала?
Она задала этот вопрос в точности тем же тоном — недоуменным и беспомощным, каким Вероника произносила своим бесконечные «почему»: «Но почему, папа? Почему мама не хочет меня видеть? И вообще, почему она сделала это?»
Эмори отвернулся, чтобы жена не заметила слез, навернувшихся на глаза при мысли о дочери.
— Почему она убежала? — повторил он ее вопрос. — Я бы сам многое отдал, чтобы понять это. Такое поведение вообще не в ее стиле. Уехать из дома, ни о чем не предупредив меня, а потом присылать эти странные телеграммы… Нет, это просто непостижимо!
— А… тот человек, с которым она познакомилась в Риме… Я хочу сказать, тот сценарист, который снимал ее в своем фильме… он не получал от нее каких-нибудь вестей?
Она не могла заставить себя произнести вслух имя Габриэле, когда речь шла о ее дочери. Это имя произнес за нее муж, и она невольно вздрогнула, услышав его.
— Габриэле? Ты имеешь в виду Габриэле?.. Он знает о ней ровно столько же, сколько и я. Он регулярно получает от нее такие же телеграммы, какие она присылает мне. Он звонит мне каждый день, а иногда по несколько раз в день, чтобы узнать, нет ли у меня каких-нибудь вестей от нее, кроме этих телеграмм. — Эмори достал из кармана пиджака «Мальборо» и закурил. — Габриэле сначала хотел нанять целую армию сыщиков и приехать в Штаты, чтобы заняться ее поисками, — продолжал он. — Но потом мы с ним обсудили ситуацию и пришли к заключению, что когда человек не хочет, чтобы его нашли, его лучше оставить в покое в целях его же личной безопасности. Ты сама понимаешь — если Вероника, где бы она ни была, заметит, что за ней следят, она станет нервничать, и это создаст ей лишние трудности. Габриэле говорит, он просто не в силах понять, как она могла убежать от него… А когда мы с ним созванивались в последний раз, он сказал, что совершенно убежден в том, что Вероника еще вернется к нему, быть может, даже в самые ближайшие дни. Правда, он плакал, когда говорил это… По-моему, этот человек очень любит нашу дочь, Констанс.
Констанс поморщилась при этих словах. Габриэле плакал, потому что Вероника убежала от него. Габриэле, тот самый Габриэле, который всегда иронизировал над ее любовью и делал вид, что не замечает ее слез в тот день, когда он сказал ей, что между ними все кончено, теперь пришел в отчаяние от того, что ее дочь порвала с ним. Но как могла Вероника бросить Габриэле?
То, что Вероника бросила Габриэле, представлялось ей еще более невероятным, чем сам факт ее бегства. Нет, Вероника просто не могла отказаться от него — так же, как не смогла бы отказаться от него она, Констанс, если бы он сам не положил конец их отношениям. Она слишком хорошо помнила телефонные разговоры с дочерью, когда та звонила из Рима, помнила, каким радостным становился голос Вероники всякий раз, когда речь заходила о нем, и с какой бесконечной нежностью она произносила его имя: «Габриэле»… Однако, уехав из Рима, она больше не вернулась к нему. Невероятно.
— Ты уверен, что она действительно убежала? — Констанс внимательно смотрела на мужа, нервно переплетая пальцы обеих рук. — Ведь это могло быть… похищением. Ты не задумывался над тем, что нашу дочь могли похитить?
— Это просто невозможно, Констанс, — ответил Эмори. — Во-первых, похитители уже давным-давно потребовали бы выкуп, а не посылали бы регулярно одинаковые телеграммы. И вообще это ни в коей мере не походит на похищение. Посуди сама: она уехала из дома на своей «корвэ», а на следующее утро я получил от нее первую телеграмму. Габриэле получил от нее такую же и в то же самое время. А через три дня после этого полиция сообщила мне, что ее машина была найдена на автостоянке аэропорта в Вашингтоне. Они допросили сторожа автостоянки, и он сказал, что действительно видел девушку, соответствующую описаниям, в ночь с воскресенья на понедельник — а она уехала из дома в пятницу. Он сказал, что девушка выскочила из красной «корвэ» и почти бегом направилась к зданию аэропорта. Судя по всему, она очень спешила…
— Постой, расскажи мне все по порядку, — перебила мужа Констанс. — Ты сказал, она уехала из дома в пятницу, то есть в тот самый день, когда я вышла из больницы. Ты, обнаружив, что она исчезла, обратился в полицию. Когда именно это случилось? И когда ты видел ее в последний раз?
Нервозность Констанс начинала передаваться и Эмори. Все эти недели он и так жил на нервах, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Он боялся, что это звонят из полиции, чтобы сообщить ему, где найден труп его дочери… Телеграммы были для него слабым успокоением.
— Я виделся с ней в последний раз в пятницу утром, когда уезжал в офис, — ответил он жене. — В обед, если ты помнишь, я заехал к тебе в больницу, и ты сказала, что решила ехать к родителям в Калифорнию. Я позвонил Веронике из больницы и попросил собрать твои вещи, так как сам не успевал это сделать. В семь, когда я заехал за вещами, ее дома не было. Я решил, что она куда-то вышла, и не придал этому…
— Что ты сказал? — снова перебила его Констанс — и не узнала собственного голоса. — Повтори мне то, что ты сказал.
— Я сказал, что не придал этому значения. Волноваться я начал уже ночью…
— Я не о том. Что ты сказал насчет моих вещей… Кто собирал мои вещи?
— Она. Мне было некогда…
Эмори говорил что-то еще, но Констанс больше не слушала его. Она метнулась в спальню и подбежала к книжной полке. Она помнила, что в день своего отъезда просила мужа захватить из дома кое-какие из ее книг, поскольку намеревалась пробыть у родителей достаточно долго. Однако, распаковав на родительской ферме чемодан, собранный, как она считала, ее мужем, она обнаружила, что книг там нет. Разумеется, тогда она не придала этому значения, решив, что Эмори просто забыл о книгах в спешке… Тогда — но не теперь. Зачем, зачем ей только понадобились эти чертовы книги?..
Эмори стоял в дверях спальни, недоуменно наблюдая, как жена поспешно выкладывает книги с полки, бросая их куда попало — на рояль, на кровать, на пол… Когда она, выложив все книги, погрузилась в созерцание пустой полки, он подошел к ней.
— Что ты ищешь, дорогая? У тебя что-нибудь пропало?
Он положил руку на ее плечо. Констанс резко повела плечами, сбрасывая руку мужа так, словно это было какое-то ядовитое насекомое.
— У меня пропала дочь, вот что у меня пропало! — закричала она, и ее голос сорвался на истеричной ноте. — А все из-за тебя! Зачем ты просил ее собирать мои вещи?
— Я не понимаю, Констанс, какое может иметь значение, кто собирал твои вещи, — пробормотал Эмори, обескураженный внезапным гневом жены, причины которого он просто не мог постичь. — Не говори мне, что ты не доверяешь нашей дочери. А если она взяла почитать какую-нибудь из твоих книг, то что из этого?..
Гнев Констанс испарился так же внезапно, как и возник. Она вся словно обмякла.
— Нет, нет, конечно же, ты ни в чем не виноват, — прошептала она, отходя от книжной полки. — Ты ведь не мог знать… Это я во всем виновата. Только я одна.
Повернувшись к мужу спиной, она оперлась обеими руками о крышку рояля и опустила голову. Теперь, когда она обнаружила пропажу дневника, все стало для нее предельно ясно. Догадка, промелькнувшая в ее мозгу в ту минуту, когда муж сказал ей, что ее вещи собирала дочь, переросла в уверенность. Теперь она знала, почему Вероника убежала в тот день из дома и почему скрывалась все это время. А главное, почему она не вернулась к Габриэле. И она прекрасно понимала дочь. Она сама, окажись на месте дочери, поступила бы так же, а может, натворила бы и чего похуже… Бедная девочка! Бедная, бедная Вероника! Что она пережила, прочитав ее дневник! И как это должно было ее потрясти, если она предпочла исчезнуть, не объяснив ничего даже Габриэле! При ее эгоцентризме каким ударом было для нее узнать, что человек, которого она любит, был возлюбленным ее матери…
Стряхнув с себя оцепенение, Констанс решительным шагом направилась к телефону. Она позвонила в кассу аэропорта, забронировала себе место на ближайший рейс, вылетающий в Рим. Она знала, что лишь она одна может разрешить это чудовищное недоразумение и что должна сделать это как можно скорее — всякое промедление могло окончиться фатально. Она лишь надеялась, что ее дочь окажется мудрее, чем она сама, и не совершит непоправимого…
— Я лечу в Рим, — объявила она мужу.
— Ты собираешься искать Веронику? — спросил Эмори. — Но почему ты решила, что она сейчас в Риме?
— Я не знаю, в Риме она или нет, — ответила Констанс. Ее голос прозвучал резко. — То есть я почти уверена, что она сейчас не в Риме… Но мы найдем ее в самое ближайшее время.
Последнюю фразу она сказала уже на ходу, направляясь в одну из ванных комнат. У нее еще оставалось время, чтобы принять душ и сменить дорожный костюм на более элегантное платье, а грим она наложит в самолете. В Риме ни минуты не будет на то, чтобы приводить себя в порядок, потому что из Фьюмичино[8] она сразу же поедет к нему…
Она знала, что ей будет невыносимо больно встретиться с ним сейчас, когда он стал возлюбленным ее дочери. И еще больнее будет наблюдать сцену их воссоединения… Но сейчас ее собственная боль не имела значения. Сейчас имело значение лишь одно: прояснить это недоразумение. Когда она расскажет ему о дневнике и он поймет, почему Вероника не вернулась к нему, они вместе займутся ее поисками.
Потом ей еще придется объяснять все Веронике… Она могла лишь надеяться, что дочь поверит ей на слово: далеко не все в ее дневнике было правдой. Но Вероника должна ей поверить — ведь Габриэле подтвердит ее слова.
— Я полечу с тобой, — сказал Эмори, идя за ней следом.
— Нет-нет. Ни в коем случае! — Констанс остановилась возле двери ванной и повернулась к мужу. — Я улажу это без тебя.
За все время их совместной жизни Эмори еще не видел Констанс такой решительной и энергичной.
— Что ты собираешься улаживать? — осведомился он. — И, кстати, Вероника не только твоя, но и моя дочь. Если у тебя имеются какие-либо предположения относительно того, где она может быть сейчас, поделись ими со мной. Мы будем искать ее вместе.
— Я не знаю, где сейчас наша дочь. Если бы я знала, не стала бы это от тебя скрывать. И если я говорю тебе, что ты не должен ехать со мной, так это потому, что у меня имеются на то серьезные причины. Пожалуйста, не лезь ко мне с расспросами, иначе я опоздаю на самолет.
— Скажи мне лишь одно: твоя поездка в Рим имеет отношение к ней? — спросил Эмори.
— Да, — коротко ответила Констанс.
Стягивая с себя одежду и залезая под душ, она думала о том, узнает ли Габриэле в ней ту девушку, с которой был некогда близок… Глупо рассчитывать на то, что он ее узнает. Во-первых, она сильно изменилась с тех пор, а во-вторых, вряд ли он вообще ее помнил. Мы почему-то быстро забываем тех, кто влюбляется в нас, зато запоминаем на всю жизнь тех, кого любим мы, но кто не отвечает нам взаимностью.
Ночь уже давно разлилась по небу, окутав своей густой синевой вечный город, когда Констанс сошла с самолета в римском аэропорту Фьюмичино и взяла такси. У нее не было его адреса, но она догадывалась, что в Риме каждый таксист знает, где располагается резиденция Короля Кино. И она не ошиблась.
«Дом Короля», как назвал его таксист, располагался на одной из фешенебельных окраин Рима, примерно в получасе езды от Фьюмичино. Констанс еще издалека увидела массивное двухэтажное строение из белого камня, украшенное праздничными гирляндами из разноцветных лампочек. Лампочки сверкали и в саду, переглядываясь с крупными летними звездами, рассыпанными по чернильно-синему небосводу, а над самой крышей дома завис золотистый шар луны — прожектор, освещающий королевские владения…
В течение долгой минуты Констанс любовалась всей это сверкающей в ночи красотой, словно сошедшей со страниц какой-то сказки, гадая, что же означают эти праздничные огни. Все это выглядело так, будто на вилле был устроен пышный прием… Но если он действительно закатил какой-то праздник, это могло означать лишь одно: Вероника вернулась к нему.
Вначале она испытала облегчение при мысли, что они снова вместе. На смену ему, однако, пришло чувство горечи. «Они празднуют свое примирение, — подумала она. — Они созвали гостей, чтобы отметить это радостное событие… А меня сюда никто не приглашал — я здесь лишняя. Не надо было мне приезжать».
— Говорят, Его Величество стал сам не свой в последнее время, — сказал таксист, тормозя у ворот виллы. — Эти лампочки он зажигает каждую ночь. И это при том, что он не желает никого видеть и дает от ворот поворот всем посетителям, которые слетаются сюда, как мотыльки на свет. Давно никто не видел, чтобы он выезжал в город… Ходит слух, что девушка, которую он любил, ушла от него к другому, и это потрясло его. Не знаю, правда ли это, синьора. Люди любят чесать языки, в особенности по поводу тех, кому удалось чего-то достичь в этой жизни… А вообще лично я считаю, что каждый человек имеет полное право каждую ночь зажигать в своем саду лампочки, если ему так нравится и если у него имеются деньги, чтобы оплачивать счета электрокомпании.
Габриэле стоял на балконе спальни, глядя с высоты второго этажа на сад, пестрящий разноцветными огнями. Наверное, он еще не совсем потерял веры в чудеса, иначе бы давно перестал надеяться на ее возвращение.
«Чудеса существуют, пока существуют те, кто верит в них», — сказал ему как-то знакомый священник. И он изо всех сил старался не терять веры, даже когда отчаяние горячей волной подступало к горлу. Отчаяние, а еще безумная тревога за нее. Где она? Что с ней происходит? Почему скрывается от него и присылает эти странные телеграммы?
Кипа телеграмм, пришедших от Вероники за это время, лежала на туалетном столике, там же стояла ее косметика, покрытая слоем пыли… Он запретил прислуге стирать пыль с туалетного столика, переставлять что-либо на нем. Наверное, это называлось логикой безумия — ведь у безумия тоже есть своя логика… «Если все ее вещи останутся на тех же местах, на каких они были в тот вечер, когда ей пришлось срочно вылететь в Нью-Йорк, она обязательно вернется». Это касалось и ее платья, которое она, переодеваясь, в спешке бросила на спинку кресла в углу — от бледно-голубого шелка все еще пахло ее духами, — и в тон платью туфель на высоком каблуке, стоящих возле кресла, и бриллиантового ожерелья, которое было на ней тогда и которое она, сняв, положила на тумбочку у изголовья кровати, там, где стоял телефон… Этот проклятый телефон, который своим оглушительным звонком возвестил о конце их счастья.
С тех пор он возненавидел телефоны, однако вынужден был пользоваться ими, звоня каждый день в Нью-Йорк ее отцу. Еще он звонил на студию, чтобы давать указания относительно монтажа фильма. Он отказался лично присутствовать при монтаже, хоть его и просили об этом. Ему было бы слишком больно видеть ее на экране, когда ее нет рядом.
Теперь фильм был готов к сдаче в прокат. Премьера должна состояться в конце этого месяца… Если до тех пор она не объявится, плевать он хотел на премьеру.
Большие пушистые звезды с грустью смотрели сверху на сад, в котором он каждую ночь инсценировал давно позабытую сказку своего детства — ведь только в сказочных садах по ночам зажигаются огни. А еще в сказках происходят чудеса… В этом он тоже следовал логике своего безумия: «Если я буду каждую ночь зажигать в саду лампочки, она вернется».
Завидев такси, подъезжающее к воротам, он вздрогнул — Вероника! Но нет, конечно же, это не она. Это просто какой-нибудь бездельник из числа его старых знакомых, который решил заехать, зная, что здесь ему в любое время дня и ночи окажут радушный прием… Что ж, на этот раз гость будет разочарован. Дворецкому было уже давно приказано спроваживать всех посетителей без исключения и даже не ставить его, Габриэле, в известность.
Он покинул балкон, чтобы ночной гость не увидел его силуэта на фоне освещенного окна, и вернулся в спальню. Склонившись над Джимми, растянувшимся на подстилке в углу, он погладил его по густой белой шерсти, чмокнул в холодный шершавый нос. Джимми спал — ведь был уже второй час ночи. Он тоже тосковал по Веронике, однако, в отличие от своего хозяина, не страдал бессонницей.
Габриэле взял с тумбочки флакон со снотворным и высыпал себе в ладонь целую пригоршню таблеток, даже не удосужившись их пересчитать. Бессонница мучила его с незапамятных времен. Наверное, она была следствием тех изнурительных ночей, которые он провел за письменным столом в самом начале своей карьеры сценариста. В ту пору он, боясь упустить свой шанс на успех, хватался за каждое предложение и выполнял огромное количество работ в очень короткие сроки. С исчезновением Вероники бессонница усилилась, а беспокойство, овладевающее им всякий раз при мысли о ней, с наступлением ночи становилось невыносимым — только во сне он находил забвение и кратковременный покой.
Проглотив таблетки и запив их апельсиновым соком со льдом, он подошел к туалетному столику и стал рассеянно перебирать телеграммы… «Я в порядке. Не волнуйся. Не ищи меня. Вероника». И снова — «Я в порядке. Не волнуйся. Не ищи меня. Вероника». Как будто у нее заело пластинку…
Сейчас он подумал, что, быть может, совершил ошибку, отказавшись от розысков. Завтра же он позвонит в какое-нибудь серьезное сыскное агентство и поручит это дело детективам. Потому что если она действительно охладела к нему, то обязана, по крайней мере, объяснить ему это человеческим языком, а не повторять, как попугай, отрывистые, телеграфные фразы. И он отыщет ее хоть на краю света, чтобы получить от нее это объяснение.
«Мы никогда не потеряем друг друга — а если потеряем, то сразу же найдем», — вдруг зазвучали в голове слова, которые она сказала в тот последний вечер.
Могла ли она бросить его после таких слов?
Нет, не могла.
Словно нарочно, в эту самую секунду раздался звонок внутреннего телефона, прикрепленного к стене у изголовья кровати. Он мгновенно схватил трубку. Значит, в том такси все-таки приехала она!..
— Вас хочет видеть одна синьора, — сообщил ему дворецкий.
Конечно, глупо было надеяться, что это она. Она бы сразу поднялась к нему, а не стала бы предупреждать о своем приезде по внутреннему телефону — и тогда он высказал бы ей все, что думает о ней и ее телеграммах…
— Скажи этой синьоре, что я не могу спуститься к ней, потому что меня нет дома, или я сплю, или очень занят — или выдумай что-нибудь еще, лишь бы только она отстала. И, кстати, можно было и не звонить мне — ты прекрасно знаешь, как надо поступать в подобных случаях.
— Синьора говорит, у нее к вам срочное дело личного характера.
Знал он эти срочные дела личного характера! Обычно это были актрисы, которые, желая заполучить роль в его новом фильме, приезжали к нему домой, чтобы побеседовать с ним в интимной обстановке. До того, как в его жизни появилась Вероника, он охотно встречался с этими женщинами, и порой они действительно получали роли в его фильмах… А кое-какая из них получала заодно и роль его временной возлюбленной — разумеется, только в том случае, если она сама того хотела. Почему-то они хотели этого почти всегда. Они липли к нему, словно он был намазан медом, и невозможно было втолковать той либо иной актрисе, что роль она получит в любом случае и для этого вовсе не обязательно…
— Объясни этой синьоре, — сказал он дворецкому, — что мне совершенно не о чем беседовать с ней, и даже если это Орнелла Мути собственной персоной, я не могу предложить ей роль по той простой причине, что главные женские роли во всех моих будущих фильмах уже отданы другой актрисе.
С этими словами он повесил трубку. Но едва он отошел от телефона, как тот зазвонил снова. Это опять был дворецкий.
— Синьора очень настаивает на том, чтобы встретиться с вами. Она говорит, это очень важно. Она прилетела из Нью-Йорка специально для того, чтобы переговорить с вами.
— Я сейчас же спущусь. Пригласи синьору пройти.
Он выпустил из рук трубку, которая так и осталась висеть, раскачиваясь на шнуре, и, выбежав из комнаты, бросился вниз по лестнице. Прилетела из Нью-Йорка. Она наверняка знает что-то о Веронике!
На нижних ступеньках лестницы он замедлил шаг. Надежда, промелькнувшая было в его измученной тщетным ожиданием душе, сменилась разочарованием. Конечно же, эта женщина, так упорно желающая встретиться с ним, не имела никакого отношения к Веронике.
Посреди холла стояла худощавая миловидная блондинка средних лет, одетая в воздушное бледно-зеленое платье романтического покроя. Такое платье смотрелось бы превосходно на молодой девушке, потому что самим своим видом наводило на мысль о чем-то юном и свежем, на зрелой женщине оно выглядело несколько нелепо. Это он отметил про себя чисто машинально, потому что привык, может, в силу своей профессии, давать мысленную оценку внешнему виду женщин, и не только актрис.
Зеленые глаза незнакомки, обрамленные густо накрашенными ресницами, смотрели не отрываясь на него. Что-то в этом взгляде поразило его — поразило настолько, что на какое-то мгновение он замер у подножия лестницы прежде, чем подойти к гостье.
— Добрый вечер. Чем могу быть вам полезен? — осведомился он по-английски, входя в роль гостеприимного хозяина.
Женщина по-прежнему не сводила с него глаз. Теперь, когда он стоял близко к ней, ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть на него, — она, казалось, задалась целью досконально изучить каждую черту его лица. Ему стало немного не по себе.
— Я могла поспорить, что ты меня не узнаешь, — с грустной улыбкой проговорила женщина, тряхнув белокурыми волосами.
Она обратилась к нему по-итальянски и на «ты».
— Если ты напомнишь мне, как тебя зовут и где мы с тобой встречались, я, быть может, узнаю тебя, — ответил он тоже по-итальянски, протягивая ей руку.
Женщина какое-то мгновение колебалась, прежде чем вложить в его руку свою. Похоже, она вдруг оробела… Сейчас ее манера держаться напоминала ему поведение юной девушки, пришедшей на свое первое свидание, и эта манера очень соответствовала стилю ее наряда, однако никак не вязалась с ее сильно накрашенным, далеко не юным, хотя все еще привлекательным лицом.
Хрупкая горячая рука женщины дрогнула в его руке, ее пальцы скользнули к его запястью… Он опустил глаза, недоуменно глядя на их сомкнутые руки.
— Прости, — прошептала она, резко отдергивая руку.
Он отступил на шаг.
— Будь добра, скажи мне, кто ты такая и почему ты решила, что я должен тебя знать. У меня сейчас нет настроения разгадывать загадки.
Он понял, что эти слова прозвучали невежливо и никак не вязались с его ролью гостеприимного хозяина. А раз уж он спустился к гостье, то был обязан достойно сыграть эту роль — он был каким угодно, только не грубияном, тем более никогда не грубил женщинам.
— Прости, — сказал он и улыбнулся незнакомке. — Я вовсе не хотел говорить тебе резкости.
Ее глаза внезапно наполнились слезами. Теперь до него дошло, что именно поразило его во взгляде гостьи: она смотрела на него так, словно они знакомы с незапамятных времен, словно провели вместе Бог знает сколько времени, чуть ли не целую жизнь. А еще в ее взгляде было… обожание! Это было просто непостижимо, потому что он никогда прежде не встречался с этой женщиной, а если и встречался, то очень давно, иначе он бы ее помнил. Но факт оставался фактом: она смотрела на него так, как девочка-подросток смотрит на своего любимого киноактера, когда просит у него автограф. Но ведь то девчонки, а этой женщине было на вид около сорока. И он, кстати, не был киноактером.
— Меня зовут Констанс Эммонс, — сказала наконец гостья. Она тоже отступила назад и нервно вертела в руках свою несколько старомодную, но несомненно очень дорогую сумочку из крокодиловой кожи. — Точнее, так меня звали тогда. Потом я вышла замуж и сменила фамилию… Но это не имеет значения. — Она некоторое время молчала. — Мы с тобой встречались двадцать пять лет назад, Габриэле. Ты тогда работал помощником сценариста и участвовал в написании диалогов для того фильма, за который мне присудили «Оскара».
Констанс Эммонс? Ее имя не вызвало у него никаких воспоминаний, так же, как и ее лицо… Хотя нет, имя Констанс Эммонс было ему знакомо. Так звали восходящую звезду кинематографа, о которой писали все газеты в ту пору, когда он сам был еще мальчиком на побегушках у сценаристов — невероятно талантливую актрису, которая в юном возрасте получила «Оскара» и сразу же после этого перестала сниматься. Ее имя само по себе вряд ли вызвало бы у него какие-либо ассоциации, если бы она не упомянула об «Оскаре». Теперь он начинал вспоминать…
Он действительно был знаком с Констанс Эммонс… И достаточно близко. Констанс Эммонс, голливудская актриса, приехавшая в Рим на съемки, была той самой девушкой, с которой он проводил вечера, а иногда и ночи в те времена, когда работал над своим разнесчастным романом, — что, разумеется, ни в коей мере не помогало ему развивать свои творческие замыслы, а скорее наоборот. Сейчас он невольно улыбнулся, вспомнив, как утром они оба появлялись на студии, совершенно обалдевшие и заспанные, и режиссер, с укоризной поглядывая в его сторону, приказывал гримеру хорошенько поработать над лицом мисс Эммонс и ликвидировать на нем все последствия… А потом, через несколько месяцев после ее отъезда, он узнал, что ей присудили «Оскара» — и порадовался за нее в душе. Но почему-то он не позвонил ей тогда, чтобы поздравить с успехом, и даже не послал поздравительной телеграммы. Странно, потому что он всегда поздравлял своих друзей из мира кино с подобными событиями, тем более женщин. Эта привычка появилась у него с тех времен, когда он, будучи еще безвестным, вращался в среде знаменитостей. Он всегда радовался успехам других людей, а тогда в особенности — они укрепляли его веру в то, что он сам тоже когда-то прославится. Но с Констанс Эммонс он потерял всякую связь после того, как закончились съемки. Почему? Почему он не поздравил Констанс Эммонс с этим невероятным, головокружительным успехом? Ее, получившую «Оскара» в двадцать лет?..
Он не хотел лишний раз напоминать ей о себе, вот почему. Эта девушка слишком всерьез воспринимала то, что было между ними. Когда они расставались, он чувствовал себя виноватым перед ней, потому что не смог ответить на ее любовь.
— Теперь ты вспомнил? — тихо спросила она.
— Да, — коротко ответил он, потому что не знал, что к этому добавить.
Оба долго молчали. Если бы его мысли не были целиком и полностью поглощены Вероникой, а душа не изнывала от тревоги за нее, Габриэле, наверное, посчитал бы эту встречу с женщиной из своего прошлого любопытным эпизодом. Вообще что-то в облике этой женщины, теперешней Констанс Эммонс, — какой была прежняя Констанс Эммонс, с которой он встречался во времена своей юности, он просто не помнил, — возбуждало его любопытство. Она вся будто существовала вне времени. Взять хотя бы этот наряд, словно позаимствованный из гардероба юной героини какой-то романтической истории, или этот по-девичьи влюбленный взгляд… Он помнил, что Констанс Эммонс была влюблена в него, но ведь с тех пор прошло двадцать пять лет!
«Она просто растрогана встречей со своим прошлым», — решил он в конце концов и, стряхнув с себя оцепенение и легкую сонливость, — снотворное уже начинало действовать, — снова вошел в роль гостеприимного хозяина.
— Мне очень приятно, что ты не забыла меня и решила навестить двадцать пять лет спустя. Я должен извиниться перед тобой за то, что не узнал тебя сразу. Но у меня очень плохая память на лица — большой недостаток для человека, работающего в кино. Я с легкостью запоминаю события и даты, однако быстро забываю внешность людей, с которыми встречаюсь…
Едва сказав это, он испугался, что его последняя фраза могла обидеть ее — как будто он давал ей понять, что она была для него лишь одной из многих… Так оно и было на самом деле, но вежливость требовала от него иных слов.
— Прости, Констанс, — сказал он, подходя к ней и по-дружески обнимая ее за плечи. — Я вовсе не хотел сказать, что быстро забыл тебя, — он нарочно сделал ударение на местоимение «тебя». — Я очень долго вспоминал о тебе после того, как ты уехала, думал: как там Констанс?
— Не пытайся мне лгать, Габриэле. У тебя это все равно не получится — ты никогда не умел притворяться.
Он вздохнул. Возражать было бы глупо — она, видимо, хорошо помнила о том, что это он первым оборвал их связь и начал избегать ее еще задолго до того, как ей пришло время уезжать.
— Ладно, Констанс, сейчас все это не имеет значения, — он убрал руку с ее плеч. — По-моему, нам давно пора пройти в гостиную, а не стоять посреди холла и смотреть друг на друга, как два персонажа из спектакля под названием «Вчерашний день»… Но это, конечно же, я виноват — это я держу тебя здесь. Прости, Констанс: я веду себя сегодня как дикарь из джунглей, а не как цивилизованный человек.
Он уже в который раз говорил ей «прости» — извинялся за то, что не узнал ее, за то, что не оказал ей должного гостеприимства… Но, наверное, он хотел попросить у нее прощения за что-то другое. То, что он чувствовал сейчас, глядя на эту женщину, пришедшую из времен его беззаботной юности, можно было выразить одним-единственным словом: прости. Он помнил, сколько слез она пролила из-за него тогда…
Но это было тогда. Теперь это больше не имело значения. Теперь у нее была своя жизнь, а ее слезы и ее любовь уже давным-давно остались там, где остается все то, чему нет места в сегодняшнем дне, — в архиве памяти. И если она заехала к нему сегодня, так это лишь потому, что, оказавшись по каким-то делам в Риме, решила воспользоваться случаем и навестить старого знакомого. Конечно же, она солгала дворецкому, сказав, что приехала из Штатов специально для того, чтобы встретиться с ним.
Жестом пригласив гостью следовать за ним, он направился через холл к сверкающим золотой инкрустацией дверям одной из гостиных… Той самой голубой гостиной, которую так любила Вероника, — эта комната, до отказа набитая золотыми безделушками и с множеством расшитых парчой и драгоценными камнями подушек на диванах и на полу, напоминала ей сказочный гарем. Она обожала разыгрывать из себя персидскую царевну, нежась среди подушек и томно улыбаясь ему, но еще больше она любила бросаться этими подушками в него. Однажды они устроили маленькую войну, после чего гостиная была полна перьев и походила больше на курятник, чем на сказочный гарем, что и отметила Вероника между взрывами безудержного смеха… Он не помнил, чтобы когда-нибудь, даже в детстве, веселился так, как веселился с Вероникой. С ее появлением в его жизнь ворвался праздник… Он не знал, как будет жить дальше, если праздник не вернется к нему.
Войдя в комнату, он первым делом направился к бару.
— Что ты будешь пить? — осведомился он, оборачиваясь к гостье. — Кстати, если ты голодна, я прикажу подать для тебя ужин.
— Я не голодна, спасибо.
Она с потерянным видом стояла посреди комнаты, сжимая обеими руками сумочку, и смотрела на него так, словно хотела ему что-то сказать, но не решалась… Но, наверное, ее просто поразила вся эта сумасшедшая роскошь, вот она и растерялась.
— Я знаю, Констанс, природа наградила меня дурным вкусом, — улыбнулся он. — Но ты не обращай на это внимания и чувствуй себя как дома. Сядь и расскажи мне, как жила все эти годы. Только ответь сначала, что ты будешь пить. Я буду пить коку с «бакарди» — тебя это устроит?
Она ничего не ответила. Истолковав ее молчание как согласие, он достал два бокала, бросил в них по несколько кусочков льда и смешал напитки.
— Тебе с лимоном? — спросил он, ставя оба бокала на низкий столик на изогнутых ножках перед одним из диванов. — Почему ты стоишь? Я же просил тебя присесть.
Она не двинулась с места.
— Габриэле?
— Да, Констанс?
Он поставил на столик маленький серебряный поднос с тонко нарезанными ломтиками лимона, который держал в руках, и повернулся к ней. Она прерывисто вздохнула, словно собираясь с силами, прежде чем заговорить.
— Я приехала к тебе не для того, чтобы напомнить о прошлом и о том, что было между нами, — тихо сказала она. — Я приехала, чтобы поговорить с тобой о моей дочери.
— У тебя есть дочь?
Этот вопрос был, конечно же, глуп. Вполне естественно, что у нее были дети, — она ведь замужем. Наверное, она хочет попросить его помочь ее дочери сделать карьеру в кино… В последние годы многие из его старых друзей просили его похлопотать за их детей, и он никогда не отказывался.
— Я, кажется, догадываюсь, о чем пойдет речь. — Он улыбнулся ей, усаживаясь в большое мягкое кресло, обитое голубым бархатом. — Твоя дочь, наверное, решила последовать примеру своей талантливой мамы и попробовать свои силы в кино. — Он подавил зевок и прикрыл ладонью рот — действие снотворного усиливалось. — Я с удовольствием помогу ей, — продолжал он. — Когда она приедет в Рим, я представлю ее кому следует, на Чинечитте. Что же касается фильмов по моим сценариям, я, к сожалению, должен тебя разочаровать: у меня уже есть актриса, которая будет играть главную женскую роль во всех моих фильмах. Но если твою дочь устроит второстепенная роль, я всегда готов встретиться с ней и посмотреть, на что она способна.
— Моя… моя дочь уже снимается в кино, Габриэле. Это та самая актриса, которой ты заранее отдал главные женские роли во всех твоих фильмах. — Констанс на секунду прикрыла глаза. — Вероника — моя дочь, Габриэле. И я приехала к тебе для того, чтобы объяснить…
— Что? Что ты сказала? — Его сонливость как рукой сняло. Он вскочил и бросился к ней, чуть не опрокинув столик с напитками. — Ты хочешь сказать, что ты — мать Вероники? И ты до сих пор молчала об этом?! Где Вероника? Скажи мне, где твоя дочь, и я сейчас же поеду за ней!
— Я не знаю, где она, Габриэле. Но я могу объяснить тебе, почему…
— Ты лжешь! Ты знаешь, но не хочешь мне говорить. — Он схватил ее за запястья и с силой потянул на себя. Сумочка выскользнула из ее рук и упала на пол, но они не обратили на это внимания. — Ты считаешь, это я виноват в том, что она сбежала. Думаешь, я чем-то ее обидел… Боже, да разве бы я смог обидеть Веронику? Я бы скорее обидел себя самого, чем ее. — Он выпустил ее руки и, взяв за подбородок, внимательно заглянул ей в глаза. — Скажи мне, где она. Только не говори, если это она прислала тебя, чтобы сообщить мне, что между нами все кончено, потому что я все равно в это не поверю.
Констанс опустила голову, чтобы он не видел ее слез.
— Нет, Габриэле, между вами… между вами все только начинается, — прошептала она. — Успокойся, пожалуйста, и выслушай меня. Я не знаю, где сейчас Вероника, — но знаю, почему она не вернулась к тебе. И я сейчас объясню тебе это.
В ту ночь Веронике не спалось. Луна не давала ей покоя — луна, а еще эта ужасная головная боль. «Человек должен бороться до последнего за свою любовь», — звучали в голове слова сестры Терезы.
«Ты никогда себя не простишь, если потеряешь его», — вторила ей луна, глядящая на нее из темно-синего квадрата окна.
Она неподвижно лежала на спине, глядя широко раскрытыми глазами на луч лунного света, протянувшийся от окна к ее кровати. Сестра Тереза права, думала Вероника, она не может стать монахиней. Не потому, что не хочет — напротив, ей бы очень хотелось стать такой, как сестра Тереза и другие женщины здесь, обрести наконец душевный покой и физический — тоже. Но такой, как они, она все равно не станет. Даже если она наденет на себя миллион монашеских одеяний, ее тело всегда будет желать его… Поэтому подобный шаг с ее стороны был бы бесчестным поступком по отношению к Богу, бессовестным маскарадом. Ведь даже если она станет называться «сестрой Вероникой» и носить длинные темные платья, даже если будет проводить все свои дни за молитвами и больше никогда не выйдет за пределы монастырских владений, она все равно останется той самой Вероникой, которая трепетала и замирала от радости в его объятиях.
Она догадывалась, чем вызваны эти приступы головной боли, нещадно терзающие ее в течение последнего месяца. Они были вызваны внутренней борьбой, которую она постоянно вела с самой собой, пытаясь запретить своему телу желать его и тем самым только разжигая еще больше это болезненно-острое желание, горячей волной накатывающее на нее.
И вдруг желание стало нестерпимым. Оно пронзило все ее существо, обожгло каждую клетку ее тела и взорвалось в мозгу, изгнав оттуда все мысли, кроме одной-единственной: немедленно ехать к нему. Она вскочила с постели и, сбросив с себя ночную рубашку, стала одеваться, не обращая внимания на боль, раскаленными тисками сжимающую ее мозг. Надев прямо на голое тело полотняные брюки и шелковую блузку, она повернулась к тумбочке, где лежал дневник… Нет, она не возьмет его с собой. Зачем он ей? Пусть прошлое останется прошлым. Ей нет никакого дела до того, что было у него с ее матерью. Она хочет лишь одного: положить конец этому самоистязанию, этой мучительной борьбе с собственным желанием.
Она сунула в верхний карман блузки кредитную карточку и деньги, которые были у нее при себе, надела босоножки и вышла на цыпочках из кельи. Дубовые ступени лестницы, ведущей на первый этаж, поскрипывали под ее легкими шагами. Стенные часы в зале, нарушавшие ночную тишину назойливым монотонным тиканьем, пробили два.
Она знала, что первый утренний поезд из Неаполя в Рим отходит в четыре с минутами. Если ей удастся быстро поймать машину на шоссе, через полчаса она уже будет в Неаполе. Она подождет отправления поезда на вокзале — если она задержится здесь еще хоть немного, у нее может не хватить решимости…
Поднимая тяжелую дубовую щеколду на входной двери, она подумала, что надо бы оставить монахиням записку и поблагодарить их за гостеприимство… Но у нее не оказалось при себе бумаги и ручки, а искать их сейчас в темных залах монастыря у нее не было сил. Она решила, что сегодня же позвонит сюда из Рима и поблагодарит их за все, а в особенности — сестру Терезу, которая помогла ей понять саму себя.
Едва она вышла на улицу, ее головная боль прошла, и на душе стало спокойно и радостно, наверное, потому, что она больше не пыталась бороться со своим желанием. Монастырский сад шелестел листвой в брызгах лунного света, а цикады наперебой кричали ей о том, что она рождена для любви, что любовь и есть ее главное предназначение в этой жизни и в последующих жизнях тоже, если они у нее будут… В теплом дыхании августовской ночи было что-то чувственное и мучительно влекущее.
Пройдя через сад, она вышла к той самой лестнице, по которой поднялась сюда неделю назад. Она бросилась бегом вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Ее длинные волосы развевались на ветру как парус. Она была частью этой ночи, трепещущей от избытка волнующих желаний, частью этого прекрасного вечного мира, порожденного чьей-то очень сильной любовью… Она уже не бежала, а парила над землей, словно у нее выросли крылья, — большая красивая птица, спешащая навстречу рассвету и своей любви.
— Ты хочешь сказать, Вероника убежала потому, что ей попался в руки твой дневник?
— Да. Я убеждена в этом.
— Но ведь это было двадцать пять лет назад, Констанс. Неужели она стала бы ревновать к прошлому?
— Я не думаю, что она ревнует, Габриэле. Она просто… потрясена.
Габриэле вздохнул и откинулся в кресле, глядя из-под полуопущенных ресниц на свою собеседницу, сидящую на диване по ту сторону столика с напитками, к которым они не притронулись. Констанс смотрела на него несчастным, виноватым взглядом. Конечно, она во всем винит себя, подумал он, хотя ее вина лишь косвенная: ведь она не могла знать, поверяя бумаге их историю, что когда-то ее дочь и он встретятся и полюбят друг друга и дочь прочтет ее дневник…
— Я понимаю, Констанс, — мало какой девушке приятно узнать, что мужчина, которого она любит, был в свое время близок с ее матерью, — сказал он, закуривая и стараясь унять неясную тревогу, поднимающуюся из самой глубины его существа. — Тем более такое открытие должно было неприятно поразить Веронику, при ее эгоцентризме. Но все равно это еще не причина, чтобы прятаться от меня. Во-первых, с тех пор прошло очень много лет — а во-вторых… — он на секунду умолк, глядя на горящий кончик своей сигареты, — …во-вторых, то, что было у нас с тобой, было не так уж серьезно. Вероника взрослый человек и должна понимать, что до нее у меня были другие женщины, и если в их числе оказалась ее мать, из этого не следует делать трагедию… Прости, Констанс, — тут же спохватился он. — Я вовсе не хотел сказать, что ты была для меня лишь одной из многих…
— Однако ты сказал именно это, — с грустью промолвила она. В ее тоне не было и тени упрека. — И ты совершенно прав. Поверь, я вовсе не собираюсь вменять тебе в вину то, что ты никогда не чувствовал ко мне того, что чувствовала к тебе я. Поэтому, пожалуйста, не выдумывай любовь там, где ее не было и в помине, — моего вымысла уже и так более чем достаточно.
— Твоего вымысла? — Он подался вперед в кресле и внимательно посмотрел на нее. — О каком вымысле ты говоришь, Констанс?
— Я еще не все рассказала тебе о моем дневнике, Габриэле. Точнее, я еще ровно ничего тебе о нем не рассказала. Наверное, ты будешь смеяться надо мной, когда узнаешь…
Она внезапно умолкла, покусывая нижнюю губу. Это напомнило ему Веронику, и он вдруг почувствовал, что начинает проникаться огромной симпатией, чтобы не сказать — нежностью, к этой женщине, пришедшей к нему из времен его юности, которая по воле случая оказалась матерью Вероники. Он выискивал в Констанс черты сходства с ее дочерью, но не находил их. Была только эта привычка покусывать нижнюю губу в моменты задумчивости или нерешительности.
— Что именно я должен узнать, Констанс? — спросил он.
Она тряхнула головой, и волнистые белокурые пряди рассыпались по ее плечам. Этот жест тоже напомнил ему Веронику…
— Я очень много выдумывала, когда писала этот дневник, Габриэле. — Ее голос был так же тих, как шелест ветра в листве деревьев за окнами. — Я разделила мою любовь на нас двоих и… — Она опустила глаза, будто чего-то устыдившись, и нервно теребила складки своего воздушного шифонового платья. Ей явно стоило труда заставить себя говорить. — В той истории, которую я описала в моем дневнике, далеко не все было правдой. То есть правдой было все, кроме одной-единственной детали — но эта деталь была самой важной. Я солгала в самом главном, Габриэле, если это можно назвать ложью. Я солгала в том, что касалось твоих чувств ко мне… В истории, которую я поведала бумаге, ты… ты любил меня так же сильно, как я любила тебя. Ты говорил мне о своей любви теми же словами, какими я в свое время пыталась сказать тебе о моей любви, только ты всегда подшучивал надо мной и не давал мне договорить. — Констанс подняла глаза и решилась наконец посмотреть на него. — Я и сама не знаю, Габриэле, как мне вообще могло прийти в голову писать этот безумный дневник. Наверное, я хотела убедить себя саму в том, что ты тоже любил меня. Я знаю, это глупо и смешно, но я… я ужасно тосковала по тебе, и мне очень хотелось поверить в то, что ты любишь меня и помнишь обо мне, — тогда мне было бы легче смириться с тем, что тебя больше нет рядом. — Она будто оправдывалась перед ним, извинялась за то, что любила его слишком сильно. — Когда я начинала описывать нашу историю, я не собиралась ничего выдумывать. Это получилось как-то само собой. А под конец я и сама уверовала, или почти уверовала в то, что все описанное мной — правда. И знаешь что? Когда некоторое время спустя я перечитывала дневник, я сама удивилась тому, как правдоподобно и убедительно все это выглядит. Я думаю, любой непосвященный человек — то есть любой человек, за исключением тебя и меня, — прочитав мой дневник, принял бы все за чистую монету.
Габриэле слушал ее, затаив дыхание. Когда она замолчала, он не сразу смог заговорить. Он был слишком ошеломлен услышанным… Но он и не знал, что на это сказать. Наверное, при других обстоятельствах он был бы восхищен такой любовью. Ведь любовь, вдохновляющая человека на вымысел, поистине достойна восхищения. Но из-за этого вымысла Вероника убежала от него. Этот вымысел встал между ним и Вероникой, разрушив их веру друг в друга и в единственность их любви.
Он мог себе представить, что должна была пережить Вероника, прочитав дневник Констанс. Вероника, которая презирала всякий вымысел в том, что касалось чувств, конечно же, поверила каждому слову в дневнике матери. Да ей бы просто в голову не пришло, что мать могла кривить душой, поверяя бумаге историю своей любви. Если бы у нее возникли какие-либо сомнения относительно правдивости дневника, она бы пришла к нему за разъяснениями. Он слишком хорошо знал Веронику, ее привычку докапываться до самой сути вопроса, о чем бы ни шла речь. Особенно если были затронуты ее собственные чувства… Значит, она приняла на веру все — и предпочла отказаться от него, решив, должно быть, что он полюбил ее лишь потому, что уловил какое-то сходство между нею и ее матерью.
— Вы совершенно разные. Настолько разные, что просто невозможно поверить, что между вами существует такое близкое родство, — медленно проговорил он, так, словно перед ним сейчас сидела не Констанс, а Вероника, и он должен был убедить ее в том, что она ни в чем не походит на мать. Потом, стряхнув с себя оцепенение, он поднялся на ноги. — Мы должны сейчас же найти ее, Констанс, и объяснить ей все, — решительным тоном заявил он. — Остается лишь надеяться, что она поверит нам на слово.
— Но где ты собираешься ее искать? Я даже предположить не могу, где она сейчас.
— Я тоже понятия не имею. — Габриэле беспокойно ходил по комнате, дотрагиваясь до предметов обстановки, как будто эти вещи, хранящие память о Веронике, могли что-то подсказать ему. — Но я не могу сидеть сложа руки, зная, что она сейчас страдает. А она страдает, — он остановился перед Констанс. — Понимаешь? Вероника сейчас страдает, а я ничем не могу ей помочь.
— Прекрасно понимаю, — проговорила Констанс, поднимая к нему глаза. — Потому что я сама чувствую сейчас то же, что и ты. Нет, мне намного хуже. Ведь все это произошло по моей вине, и я никогда не смогу себе простить…
— Не мели чепуху, — перебил ее он. — Ты не виновата. Каждый человек имеет полное право писать в своем дневнике все, что ему заблагорассудится. Ты не могла знать, что твои невинные фантазии повлекут за собой столь серьезные последствия… Но, к счастью, все еще поправимо. Вот увидишь, мы быстро найдем твою дочь. — Он взглянул на массивные золотые часы на каминной полке — они показывали половину третьего. — Как только наступит утро, я подниму на ноги всех частных детективов в городе, и они будут искать ее везде, где только возможно — в Штатах, в Италии, по всей Европе. Я разошлю своих людей по всему свету! — Он подошел к окну. Раздвинув шторы, долго смотрел в звездное небо, где царствовала ослепительно яркая луна. Потом обернулся к ней. — Хотя мне кажется, что твоя дочь сама вернется ко мне еще до того, как детективы успеют напасть на ее след. Я чувствую, что она появится здесь в самое ближайшее время, — и вряд ли я обманываюсь.
— Мы должны заранее решить, что будем говорить ей относительно дневника, — сказала Констанс, немного помолчав. — Я думаю, первым делом должна переговорить с ней я. Как только детективы сообщат нам о ее местонахождении, я поеду к ней и объясню, что очень много нафантазировала в своем дневнике и ты на самом деле никогда не любил меня… Более того: я скажу ей, что мы с тобой были всего лишь друзьями, но я была втайне влюблена в тебя, вот мне и вздумалось помечтать наедине с бумагой и ручкой. Я скажу, что выдумала все от начала до конца и мы с тобой даже не были близки… А потом мы вызовем тебя, и ты подтвердишь мои слова.
— Нет, мы ни в коем случае не должны ей лгать, — Габриэле решительно замотал головой. — Ложь так или иначе всегда выходит на поверхность. Да я бы и не смог солгать Веронике. Мы с тобой были близки, Констанс, — и мы не станем это отрицать. Твоя дочь уже не ребенок и должна знать, что подобные вещи иногда происходят и без любви… — Он виновато улыбнулся. — В нашем случае, правда, любовь была, но только с твоей стороны. Так ты и скажешь Веронике. Ты скажешь, что была влюблена в меня, но я был тогда молод и глуп и не сумел оценить по достоинству твою любовь, что очень тебя разочаровало. Чтобы как-то компенсировать это разочарование, ты стала писать дневник, в котором значительно приукрасила нашу историю…
— Это не так, Габриэле, — перебила она. Ее голос прозвучал неожиданно громко. Встав с дивана, она подошла к нему и накрыла ладонями его руки. — Ты ничем не разочаровал меня, слышишь? То, что было между нами… это было прекрасно, и я всегда буду благодарна судьбе за то, что она дала мне возможность познать настоящее счастье, пусть это счастье и было скоротечно. Я уверена, мало какой женщине в этом мире довелось познать ту радость, какую я познала с тобой, и мне все равно, что думаешь на этот счет ты.
Сказав это, она отпустила его руки и поспешно отошла в сторону. Ее воздушное платье цвета неспелого яблока колыхнулось вокруг ее стройных ног, прошелестев ему о чем-то очень знакомом… Оно прошелестело ему о Веронике.
Вероника тоже делала так — подходила к нему, брала его за руки и говорила: «Ты очень красивый» или: «Таких, как ты, больше нет», а потом отходила или отбегала в сторону… У Констанс была та же легкая походка танцовщицы, что и у ее дочери.
Она стояла в противоположном углу комнаты и смотрела на него повлажневшими влюбленными глазами. Сам не сознавая того, что делает, он быстрым шагом пересек комнату и, остановившись перед ней, склонился над ее полураскрытыми губами. Она ответила на поцелуй сразу — казалось, уже ждала этого… Он целовал эту женщину, пришедшую к нему из далекого прошлого, мать Вероники, а его душа томилась по Веронике, изнемогала от неутоленного желания и тревоги за нее. Где она сейчас? Сможет ли она, узнав, что он был возлюбленным ее матери, безраздельно, как раньше, доверять ему во всем?
Констанс слегка раскачивалась в его объятиях, обвив руками его шею, — и это тоже напомнило ему Веронику. Что почувствовала бы Вероника, если бы узнала, что он целует сейчас ее мать?.. Он оторвался от ее губ и открыл глаза. В ее взгляде, устремленном на него, было столько любви и боли, что ему стало не по себе. Он отступил на шаг, отбрасывая со лба растрепавшиеся волосы. Он надеялся, что она поймет…
И она действительно поняла.
— Ты целовал сейчас ее, — спокойно и безо всякой обиды проговорила она тоном человека, просто констатирующего факт.
— Да, — он знал, что нет никакого смысла притворяться. Присев на подлокотник дивана, он провел ладонью по лицу. — Я не знаю, Констанс, что сделала со мной твоя дочь — но она сделала со мной что-то невероятное. Если она больше не захочет быть со мной, я… я в каждой женщине буду искать ее. — Он на секунду умолк. — Но нет, она вернется ко мне. Она поверит нам и забудет о твоем дневнике. Она останется со мной, и мне никогда не придется искать ее в других женщинах, — заключил он, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь к Констанс, так, словно хотел убедить себя самого в том, что Вероника действительно останется с ним, когда будет найдена, и все у них будет, как было раньше.
— А я в каждом мужчине буду искать тебя… если у меня еще когда-нибудь будут мужчины, в чем я очень сомневаюсь, — прошептала она.
— Что ты сказала?
Он недоуменно взглянул на нее.
— Ничего особенного. Это не должно тебя касаться. Твои мысли сейчас заняты Вероникой — и мои, кстати, тоже. Я не успокоюсь, пока мы не найдем ее и не уладим это недоразумение.
Он смотрел на Констанс и думал: неужели эта женщина все еще любит его, после всех этих лет, что прошли с тех пор? Она отошла от него и медленным шагом направилась к двери, подняв на ходу свою сумочку из крокодиловой кожи, которая так и лежала на полу, пока они разговаривали.
— Куда ты, Констанс? — спросил он.
Она остановилась на пороге комнаты и повернулась к нему.
— Я еду в гостиницу. Я вернусь сюда утром, и мы займемся ее розысками.
— Ты спятила? — Он указал ей на часы на каминной полке — они показывали без пяти три. — Куда ты поедешь посреди ночи? И вообще, нет смысла останавливаться в гостинице, когда в моем доме полным-полно свободных комнат.
— Когда моя дочь будет найдена, вряд ли она обрадуется, обнаружив, что я живу в твоем доме, — возразила она.
— Но ведь ты и приехала ко мне как раз для того, чтобы уладить это недоразумение между мной и ею, — напомнил ей он. — Неужели ты думаешь, что Вероника может приревновать меня к тебе сейчас?
Он нарочно сделал ударение на слове «сейчас», желая тем самым провести четкую границу между прошлым и настоящим и дать ей понять, что то, что было между ними двадцать пять лет назад, не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню. Подойдя к Констанс, стоящей в нерешительности в дверях гостиной, он взял ее под локоть и повел к лестнице.
— Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Скоро утро, а утром нас ждет много дел. Ты должна поспать. Днем, если хочешь, я отвезу тебя в какой-нибудь хороший отель… — Он остановился на одной из нижних ступенек лестницы. — Думаю, ты права и тебе действительно лучше не жить у меня. Вероника может неправильно истолковать… Когда человек потрясен, он иногда теряет способность мыслить логически. Хотя, по-моему, ревность в данной ситуации была бы просто смешна. Прошлое не возвращается четверть века спустя, и Вероника тоже должна это понимать…
— Ты в этом уверен? — спросила она.
— В чем? В том, что Вероника не станет ревновать?
— Нет, в том, что прошлое не может вернуться четверть века спустя.
Габриэле вздохнул и отвернулся, чтобы спастись от взгляда ее больших зеленых глаз, в котором беспредельное обожание смешивалось с невыразимой тоской и болью. Он прекрасно понимал, какой смысл она вложила в свои слова, хотя предпочел бы не понимать этого. Тогда, двадцать пять лет назад, любовь Констанс Эммонс, которая восприняла слишком всерьез то, что было между ними, — то, что для него было всего лишь приятным времяпрепровождением, — уже давила ему на психику, потому он и поспешил положить конец их отношениям. Тем более любовь эта была ему в тягость теперь, когда он любил ее дочь.
— Не говори мне, что ты все еще любишь меня, — тихо сказал он, заставив себя посмотреть ей в глаза.
— Хорошо, не буду. Если ты не хочешь, чтобы я говорила тебе об этом, я буду молчать… Но ты не можешь запретить мне любить тебя.
Проводив Констанс в комнату для гостей и пожелав ей доброй ночи, Габриэле вернулся к себе. Пока он был внизу, прислуга разобрала постель и задернула шторы, а Джимми перебрался с подстилки на кровать и тихонько поскуливал во сне — наверное, ему снились кошмары. Он ласково потрепал спящего пса за ушами.
— Спи спокойно, Джимми, — прошептал он. — Скоро мы найдем ее, и наши кошмары закончатся.
В последнее время он взял за привычку разговаривать с Джимми так, словно собака действительно могла понимать каждое его слово. Он говорил с ним о Веронике, рассуждал вслух о причине, которая могла заставить ее скрываться. Теперь эта причина была ему ясна.
Теперь ему было ясно и многое другое. Он понимал, к примеру, почему мать Вероники, то есть Констанс Эммонс, женщина из его прошлого, пыталась покончить с собой и почему не желала видеть Веронику, примчавшуюся в Нью-Йорк в ту же ночь. Он понял это сейчас, когда поднимался вместе с ней наверх. Вначале, когда эта женщина возникла перед ним и сказала, что ее зовут Констанс Эммонс, что она мать Вероники и приехала к нему для того, чтобы объяснить причину бегства ее дочери, мысль о Веронике заслонила в нем все остальные мысли, и он не сразу связал между собой эти факты.
Констанс не желала видеть свою дочь, потому что ее дочь стала его возлюбленной. По той же причине она пыталась наложить на себя руки… А сейчас она приехала к нему, чтобы рассказать о своем дневнике и помочь ему и Веронике вновь обрести их прерванное счастье. Любовь к дочери взяла в ней верх над остальными чувствами — все-таки прав был тот, кто сказал, что нет на свете любви сильнее, чем любовь матери к собственному ребенку.
Сейчас он припоминал все, что рассказывала ему Вероника о своей матери: о ее увлечении итальянским, который она выучила вскоре после возвращения из Рима, о том, что она пишет картины, на которых изображает исключительно виды этого города… Неужели Констанс продолжала любить его все эти годы?
Он до сих пор не мог понять — так же, как не понимал этого тогда, четверть века назад, — чем он мог вызвать в ней такую сильную любовь… Но любовь, наверное, вовсе не надо вызывать. Она приходит сама — приходит, когда никто ее не ждет. Ведь именно это случилось с ним, когда он встретил Веронику. И с Вероникой случилось то же… Надо поскорее найти ее и положить конец этой пытке.
Он посмотрел на часы — было двадцать минут четвертого. Сыскные агентства открываются в девять. Эти несколько часов вынужденного бездействия будут, наверное, самыми мучительными в его жизни. Он был удивлен, что при том количестве снотворного, что он выпил сегодня, ему совсем не хочется спать. То, что он услышал от Констанс, слишком потрясло его, и сонливость сменилась каким-то нездоровым возбуждением. Он решил принять ванну, чтобы чем-то занять свое время и немного успокоить нервы.
Пролежав около получаса в теплой пенистой воде, он почувствовал себя намного лучше. Вернувшись в спальню, он в раздумье постоял перед кроватью — ложиться или нет. Было только четыре утра, то есть оставалось еще целых пять часов до того момента, когда он сможет начать действовать. Сбросив махровый халат, он надел шелковую пижаму и лег под одеяло. Он был уверен, что уснуть ему не удастся, но на всякий случай поставил будильник на восемь.
Джимми мирно посапывал у него в ногах, а он лежал и размышлял о том, как будет посвящать Веронику во все подробности своих отношений с ее матерью. Разумеется, он скажет ей правду: «Твоя мама любила меня, но я не любил ее, а хотел просто поразвлечься с ней, как развлекался с другими девушками, поэтому ее любовь была мне скорее в тягость, чем в радость. В конце концов я бросил ее, и она очень страдала из-за этого. Я до сих пор чувствую себя виноватым перед ней». Вопрос заключался в том, поверит ли она ему. Что прозвучит для нее более убедительно — его слова или слова из дневника матери? Констанс, конечно же, объяснит ей, что очень многое выдумала, когда писала дневник. Но поверит ли она матери? Она ведь может подумать, что мать лжет ей, потому что не хочет быть помехой на пути к ее счастью… Скорее она поверит ему.
Конечно же, она ему поверит — ведь они всегда понимали друг друга с полуслова, думали одной головой, чувствовали одной душой… Они были в некотором смысле близнецами.
Он был уверен, что не уснет, но снотворное сделало наконец свое дело, и на рассвете он задремал. Ему снилось, что он рассказывает Веронике о том, как сегодня ночью он поцеловал ее мать, а она говорит ему, что это все потому, что ему ужасно не хватало ее, и он соглашается с ней. Потом они катаются в обнимку по постели, смеясь и покрывая друг друга поцелуями, а потом он крепко прижимает ее к себе и говорит, что больше никогда ее не отпустит… «Я люблю тебя, Габриэле, — шепчет она в ответ, прижимаясь горячими губами к его шее. — Люблю, люблю, люблю… и всегда буду любить. И мне все равно, что думаешь на этот счет ты».
Комната для гостей, в которую провел ее Габриэле, была обставлена в бело-розовых тонах — белая, сверкающая полировкой мебель, атласные обои цвета клубники со сливками, белые шелковые шторы на окнах, ярко-розовое бархатное покрывало на кровати и такого же цвета ковер на полу. Констанс очень любила розовый цвет — он почему-то напоминал ей о детстве…
В спинку кровати была вделана кнопка электрического звонка для прислуги, а в углу стоял небольшой холодильник с прохладительными напитками — по всей видимости, ему часто случалось принимать у себя гостей, которые оставались здесь на ночь. И она была для него всего лишь гостьей, которой он предложил переночевать в его доме, как предложил бы это любому человеку, приехавшему к нему в столь поздний час.
В ванной она нашла все необходимое — от зубной пасты до полотенец. Сняв с себя косметику и приняв душ, она вернулась в спальню. У нее не было ночной рубашки или пижамы — она собиралась в спешке и не взяла с собой ничего из одежды. Но ночь была теплая, и она могла спать без ничего… Спать? Разве ей удастся уснуть в эту ночь?
Лежа среди свежих душистых простыней, она думала о нем. В последние годы она нередко задавалась вопросом, каким он стал, сильно ли изменился с тех давних пор. Он действительно очень изменился. Когда он спустился к ней сегодня, она с трудом узнала в этом высоком красивом мужчине того Габриэле, которого знала и любила тогда.
Он стал совсем другим… Нет, он не постарел — он повзрослел. В свои сорок три года он выглядел на тридцать с небольшим, и даже круги под глазами — вероятно, следствие бессонных ночей и переживаний — не портили его. Годы состарили ее — его же сделали еще более привлекательным. Тогда он был просто красивым, обаятельным парнем — теперь в его облике появилось что-то особенное… Она не могла дать определение этому особому качеству, приобретенному им с годами. Но оно присутствовало в его взгляде, который стал более глубоким и… всезнающим, будто перед ним раскрылись какие-то истины, непостижимые и недоступные для других. Это проскальзывало в его жестах, в его манере держаться, даже в интонациях его голоса… Вероника была права, когда сказала, что он держится как король. В его поведении действительно появилось какое-то поистине королевское величие — и в эту ночь он был королем, принимающим в своем дворце гостью. Всего лишь гостью, которая по воле случая оказалась матерью его любимой девушки. Она могла поспорить, что ту Констанс, с которой он был некогда близок, он даже и не помнил.
Зато она очень хорошо помнила прежнего Габриэле. Тот Габриэле тоже не любил ее, однако был увлечен ею — значит, все-таки принадлежал ей, пусть и не полностью. А этот Габриэле целиком и полностью принадлежал ее дочери… Она прекрасно понимала Веронику, которую потянуло к нему в первый же день, — вполне возможно, что и она сама была бы околдована обаянием этого мужчины, если бы встретила его впервые сейчас.
Обаяние — вот что осталось в нем неизменным. То самое обаяние, которому она поддалась тогда, двадцать пять лет назад, и которое сегодня ночью перевернуло все вверх дном в ее душе. Его улыбка осталась такой же открытой и притягательной, какой была тогда, — она будто опровергала все изменения, произошедшие в нем за эти годы, свидетельствуя о том, что он остался по сути тем же…
Она вспомнила, как, просыпаясь рядом с ним на рассвете, терпеливо ожидала его пробуждения, не сводя глаз с его лица — чтобы не пропустить ту минуту, когда он улыбнется ей прежде, чем разомкнуть веки… Вдруг ею овладело непреодолимое желание взглянуть на него спящего. Желание это было столь сильным, что на какое-то мгновение она даже забыла о причине, заставившей ее приехать сюда, и о том, что он теперь любит ее дочь и что она, Констанс, с ее любовью ни в коем случае не должна вставать между ними… Хотя при чем здесь это? Она не причинит никому зла, если зайдет на минутку в его спальню и полюбуется им, пока он спит, ей не нужно большего. Теперь он принадлежит ее дочери, и этим сказано все.
За окнами уже брезжил рассвет, когда она, завернувшись в розовое бархатное покрывало, вышла из комнаты. Она решила, что ни в коем случае не станет входить в его спальню, если у него будет гореть свет — ведь вполне возможно, что ему тоже не спится в эту ночь… А что, если он лежит без сна, не включая свет? Тогда она может сказать, что ее замучила бессонница и она пришла спросить, нет ли у него снотворного.
На цыпочках, стараясь не производить шума, она прошла по длинному коридору, осторожно приоткрывая двери комнат справа и слева от нее — она не знала, где расположена его спальня… Спальня оказалась в самой глубине коридора. Открыв последнюю дверь по правой стороне, она замерла на пороге.
Он действительно спал — в этом не было сомнений. Спал он в той же позе, в какой спал в юности: прижавшись щекой к подушке и спрятав под ней обе руки. Его черные как смоль волосы, длиннее, чем тогда, закрывали его лицо и падали на воротник синей пижамной куртки. Дышал он очень тихо.
В ногах постели лежала огромная белая собака. Собака никак не отреагировала на ее появление — наверное, она тоже крепко спала. Бесшумно ступая по пушистому ковру, Констанс приблизилась к кровати и, протянув руку, коснулась кончиками пальцев его густых мягких волос — удержаться от этого было выше ее сил. Он что-то пробормотал во сне. Она резко отдернула руку и отступила назад, боясь, что он проснется… Он не проснулся.
Она какое-то время стояла возле кровати и смотрела на него, потом, сама не сознавая, что делает, сбросила с себя покрывало, забралась в постель и прижалась к нему всем телом… В следующее мгновение она поняла, что совершила непростительную глупость. Она хотела спрыгнуть с кровати и поскорее бежать отсюда, пока он еще не проснулся и не заметил ее… Она бы и бежала, но едва она отстранилась от него, как он высвободил руки из-под подушки и потянулся к ней… Его руки сомкнулись вокруг нее, и он прижал ее к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание.
— Нет, ты больше не убежишь, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Я больше не отпущу тебя, с этой минуты ты всегда…
Он шептал что-то еще, но его шепот стал совсем бессвязным, и она не могла разобрать слов. Однако того, что она услышала, ей было достаточно, чтобы понять: он принял ее за Веронику. Ему, должно быть, снилась ее дочь, когда она пришла, вот она и стала, сама того не желая, частью его сна… Теперь ей ничего не оставалось, как ждать, когда он сам разомкнет объятие — если она станет вырываться, то разбудит его, и он наверняка будет очень рассержен, увидев вместо Вероники ее. А когда он уберет руки, она тихонько уйдет к себе, и он никогда не узнает о том, что она была сегодня ночью в его спальне и лежала в его постели.
Лежа в его объятиях и чувствуя вокруг себя тепло его тела, она вспоминала все, что было между ними — их ночи, обволакивающую нежность его поцелуев, невероятные вершины восторга, которые они достигали вместе… Он не любил ее, но были мгновения, когда она верила всей душой и каждой клеткой своего тела в то, что он ее любит. Наверное, эти мгновения восторга, пережитые с ним, и вдохновили ее впоследствии на вымысел… А теперь ее дочь страдает из-за этого вымысла. Она никогда не перестанет чувствовать себя виноватой перед дочерью, даже если ей удастся уладить это недоразумение и вернуть все на свои места.
Он снова начал шептать что-то невнятное, и она чувствовала на своем лбу его горячее дыхание… Она прижалась губами к его шее. Его близость действовала на нее умиротворяюще — рядом с ним ей было так спокойно и уютно, что мысль о Веронике и чувство вины перед ней отступили на второй план. Кажется, она вообще начинала забывать о том, что у нее есть дочь — ведь в то время, когда они были близки, Вероники еще не было на свете… Он сказал, что прошлое не может вернуться четверть века спустя, но к ней оно сейчас возвратилось. Возвратилось в потоке радостных мгновений, хлынувшем на нее из времен ее и его юности. Засыпая, она шептала, что никогда не перестанет любить его.
В семь с минутами Вероника сошла с поезда в Термини[9] и взяла такси. Была суббота, и улицы в этот ранний час были пустынны, поэтому она добралась до места за каких-то двадцать минут.
Утро медленно просыпалось за холмами, наполняя воздух золотистыми брызгами света. Дом издалека напоминал ей большого белого зверя, растянувшегося в тени деревьев, чтобы поймать последние капли ночной прохлады. Выйдя из машины у главных ворот, Вероника нащупала ногой у основания одного из столбов потайной рычаг, который показал ей Габриэле, — и ворота распахнулись перед ней.
Во дворе не было ни души. Птицы тихо щебетали в кронах деревьев, а вода в бассейне поблескивала в лучах утреннего солнца. У начала подъездной аллеи стояла его белая «феррари» — та самая, на которой он отвез ее в ту ночь в аэропорт… Она прошла по аллее, пересекла газон и поднялась по широким мраморным ступеням крыльца.
Парадная дверь была заперта изнутри — это означало, что он еще не спустился вниз. Ей не хотелось звонить и поднимать на ноги прислугу, поэтому она решила войти со стороны кухни. Она знала, что двери кухни открыты — Луиза в это время уже должна была готовить завтрак.
Луиза, стоящая перед плитой, обернулась на скрип двери — и чуть не хлопнулась в обморок при виде ее.
— Где ты пропадала, Вероника? — воскликнула она. — Почему ты скрывалась и присылала эти…
Вероника приложила к губам палец.
— Тихо, Луиза. Не кричи. Он ведь еще спит?
Луиза кивнула.
— Он теперь не спускается раньше двенадцати и просит не тревожить его, пока сам не позвонит вниз. Я думаю, он засыпает только под утро… Но почему ты убежала от него, Вероника? У тебя нездоровый вид. Ты была больна?
— Наверное, это можно назвать болезнью, — сказала Вероника с усталой улыбкой. — Но теперь я в полном порядке, Луиза. Я сейчас пойду к нему… Скажи всей остальной прислуге, чтобы нас не тревожили, пока мы не спустимся сами.
Выйдя из кухни, она прошла по длинному коридору, соединяющему служебные помещения с жилой частью дома, и оказалась в холле. У подножия лестницы она остановилась — у нее вдруг замерло сердце от радости. Не в силах перевести дух, она какое-то время стояла, буквально оцепенев от счастья. Когда волна радости немного улеглась, она сделала глубокий вдох и стала подниматься по лестнице.
Она решила, что не станет его будить, если он еще спит. Она разденется, заберется в их уютную постель и будет ждать, когда он проснется. Потом он почувствует ее близость и потянется к ней… И все снова будет так, как было.
Потому что счастье всегда возвращается на свои круги.
Ровно в восемь спальню огласил пронзительный звон будильника. Габриэле разомкнул веки и с удивлением посмотрел на женщину, спящую в его объятиях. Она спала, уткнувшись лицом в его шею, и ее пшенично-русые волосы щекотали его подбородок… Светлые волосы и бросились ему в глаза в первую очередь. Если бы не они, он бы поверил в то, что это был не сон и Вероника действительно вернулась к нему.
Но у Вероники волосы были темно-каштановыми и блестящими, они напоминали ему жидкий шоколад… Окончательно проснувшись, он понял, что к чему. Эта белокурая женщина, которую он обнимал во сне, была матерью Вероники — Констанс Эммонс.
Он разжал объятие и сел в постели. Будильник продолжал звонить, и его настойчивый звон в конце концов разбудил Констанс. Она вздрогнула, открыв глаза. При виде ее испуганного, виноватого лица у него отпало всякое желание упрекать ее за то, что она забралась в его постель, пока он спал.
Он протянул руку к тумбочке и нажал на кнопку будильника. Тот умолк. Констанс судорожно схватилась за край одеяла, спеша прикрыть свою наготу. Этот стыдливый жест вызвал у него жалость. Он успел заметить, что у нее все еще очень красивое, молодое тело. Он отметил это чисто машинально — вид ее обнаженного тела не вызывал в нем ровно никаких эмоций. Констанс Эммонс была для него теперь только матерью Вероники. Прошлое не стало ближе от того, что она спала сегодня ночью в его постели.
— Иди к себе, Констанс, — сказал он, вставая. — Я позвоню на кухню и прикажу, чтобы тебе подали завтрак в твою комнату. Потом можешь возвращаться сюда, и мы вместе будем обзванивать сыскные агентства. Думаю, детективы захотят узнать все подробности бегства твоей дочери, которые ты знаешь лучше, чем я.
Он мог бы спросить, с чего ей вдруг взбрело в голову залезать в его постель, но он и без того знал ответ. Эта женщина все еще любила его — должно быть, ей захотелось полежать рядом с ним и вспомнить былые времена. Он не так уж и сердился на нее за это, а был просто разочарован тем, что его сон оказался всего лишь сном.
В любом случае сегодня у них было очень много дел, и было бы глупо тратить время на обсуждение этого ничего не значащего эпизода.
Констанс не пошевелилась, пока он не повернулся к ней спиной, взявшись за трубку внутреннего телефона. Как только он отвернулся, она спрыгнула с постели и поспешно вышла из комнаты. Разговаривая с Луизой, он слышал ее торопливые шаги.
Он попросил Луизу подать легкий завтрак в розовую комнату для гостей, а ему — черный кофе, после чего отправился в ванную. Когда он, побрившись и почистив зубы, вернулся в спальню, на мраморном столике возле кровати уже стоял поднос с заказанным им кофе. На подносе почему-то было две чашки, и принесла кофе Луиза собственной персоной. И то, и другое несколько удивило его. Во-первых, он просил Луизу подать его гостье кофе в ее комнату, а во-вторых, Луиза никогда не поднималась наверх сама, а всегда посылала горничную.
— Я просто хотела узнать, как она себя чувствует, — извиняющимся тоном проговорила Луиза в ответ на его удивленный взгляд. — У нее был больной вид… Она просила не тревожить вас, но вы сами позвонили вниз и приказали принести вам кофе, вот я и решила заодно узнать…
— Она? О ком ты говоришь, Луиза?
Он все еще ничего не понимал — а может, не хотел понимать…
— Я говорю о Веронике. Разве она не поднималась к вам? — недоуменно спросила Луиза.
Габриэле затаил дыхание. То, о чем он подумал сейчас, было слишком чудовищно, и он поспешил отогнать от себя эту мысль… Нет, нет, не может быть. Вероника не могла появиться здесь сегодня утром. Когда угодно, только не сегодня утром.
— Ты… ты хочешь сказать, что видела ее? — с запинкой выговорил он — и не узнал звука собственного голоса. — Но когда, Луиза? Когда она приходила?
— Около половины восьмого, — ответила ему кухарка. — Она сказала, что сразу же поднимется к вам. Я была уверена, что она уже давно здесь…
С порога спальни донесся приглушенный стон. В дверях стояла Констанс. Она уже успела одеться — на ней было ее воздушное зеленое платье. Лицо ее было белее мела. По всей видимости, она слышала последние слова Луизы.
Он и Констанс обменялись долгим взглядом. Оба поняли, что произошло. И то, что произошло, было слишком ужасным, чтобы они нашли в себе силы говорить об этом вслух.
Констанс разрыдалась, прижавшись спиной к дверному косяку. Ее рыдания вывели Габриэле из оцепенения.
— Она не могла уйти далеко! — закричал он, срываясь с места. — Она должна быть где-то поблизости! Я ее найду!
Босиком и в одной пижаме, он выбежал из спальни. Перескакивая через ступеньки, бросился вниз по лестнице, выскочил во двор и через считанные секунды уже открывал дверцу своей белой «феррари», припаркованной в начале подъездной аллеи. Ключи, к счастью, оказались на месте — на приборном щитке, там же, где он оставил их, когда пользовался этой машиной в последний раз.
В тот раз он отвозил Веронику в Чампино[10], чтобы посадить на свой самолет. Тогда он не мог знать, что ее поспешный отъезд положит конец всему — их счастью, их любви, ее вере в него… Теперь он знал, что Вероника потеряна для него навсегда. Она не поверит ни единому его слову — было бы безумием на это надеяться.
Не надежда, а скорее тревога заставила его кинуться на ее поиски. Он сейчас желал лишь одного: найти ее и убедиться, что с ней все в порядке. А потом… Потом она сама будет решать, как ей распорядиться своей судьбой, — своей и его судьбой тоже. Он не станет удерживать ее возле себя, если она больше не захочет быть с ним. А она этого не захочет. Вряд ли она питает теперь к нему какие-либо чувства, кроме презрения и ненависти.
Их счастье было хрупким, как хрупко все прекрасное, и он не сумел его сохранить. Он не должен был отпускать ее одну в Нью-Йорк. Если бы он тогда поехал с ней, они бы не потеряли друг друга.
Высокая стройная девушка с длинными шоколадно-каштановыми волосами вошла в книжный магазин на окраине Рима. Было около девяти утра, и магазин только что открылся. Молодой продавец стирал с прилавка пыль, тихонько напевая себе под нос последний сан-ремовский шлягер.
— У вас есть роман Фитцджеральда «Красивые и проклятые»? — поинтересовалась девушка, подойдя к прилавку.
Она говорила с легким иностранным акцентом и произносила слова медленно, с расстановкой. Молодой человек уставился на девушку, машинально водя тряпкой по прилавку. Несмотря на ее нездоровую бледность, девушка была очень красива. Не просто красива: ее лицо обладало каким-то притягательным свойством — на него хотелось смотреть и смотреть…
— Сейчас погляжу, синьорина, есть ли у нас этот роман, — сказал молодой человек, нехотя отводя от нее взгляд к полке, на которой у него стояли современные американские классики. — Мне очень жаль, синьорина, но «Красивых и проклятых» у нас сейчас нет. Вас не устроит «Ночь нежна» или «Великий Гэтсби» того же писателя?
— Нет, нет, меня это не устроит, — девушка замотала головой. — Моей маме нужен роман «Красивые и проклятые» и никакой другой.
— Если ваша мама может подождать пару дней, мы закажем эту книгу на складе и пришлем вам по почте, — предложил продавец.
— Да, да, конечно. Обязательно закажите эту книгу на складе и пришлите ее моей маме по почте. Я думаю, мама сможет подождать два дня — она ждала этого много лет.
Продавца несколько удивили последние слова девушки. Он не мог понять, почему ее мать не купила этот роман раньше, если ей давно уже хочется его прочесть. Но он не стал ломать голову над этой загадкой, а с улыбкой обратился к посетительнице.
— Не волнуйтесь, синьорина, мы не заставим вашу маму ждать, — уверил ее он и потянулся за блокнотом на краю прилавка. — Будьте добры, продиктуйте мне ее адрес. Если она живет в Риме, книга будет доставлена ей не позднее, чем послезавтра.
— Да, моя мама живет в Риме, — кивнула девушка и продиктовала адрес.
— На чье имя мы должны адресовать посылку? — осведомился продавец.
— Что-что?
Девушка, по всей видимости, ушла в себя — взгляд ее был отсутствующим и каким-то растерянным.
— Как зовут вашу маму, синьорина? — повторил свой вопрос продавец.
— Мою маму зовут Констанс Эммонс, — сказала девушка. Ее голос прозвучал невнятно, как голос человека, разговаривающего во сне, а взгляд блуждал где-то в пространстве, бесцельно скользя по стенам книжной лавки. — Нет, нет, мою маму зовут не так… Констанс Эммонс — это я. Значит, мою маму зовут как-то иначе, только я не помню как…
Молодой человек обалдело воззрился на нее. Что за абсурд! Сначала она говорит, что ее мать зовут так-то и так-то, потом заявляет, что так зовут ее саму… Наверное, эта девушка — наркоманка, решил в конце концов он.
Блуждающий взгляд девушки внезапно остановился на нем, в глазах зажегся лихорадочный блеск.
— Вы даже представить себе не можете, как это чудесно! — заявила она тоном ребенка, сделавшего какое-то радостное открытие, и широко улыбнулась.
— Что именно, синьорина?
— То, что я — Констанс Эммонс, — ответила девушка, глядя куда-то сквозь него. — Вы когда-нибудь слышали о Констанс Эммонс? Я получила «Оскара» двадцать пять лет назад, а потом перестала сниматься. Потому что мне нет никакого дела до кинематографа. Я хочу от жизни лишь одного — любви. Его любви. И он любит меня. Вы меня слышите? Он любит меня — и любил все эти годы. Он ждал с таким нетерпением моего приезда! Я одного не могу понять — почему мы с ним расстались тогда, если так любили друг друга?.. Я обязательно спрошу его об этом, когда мы с ним увидимся в следующий раз.
Она несла какой-то вздор. Ее восторженный монолог, лишенный всякой логической последовательности, был, конечно же, наркотическим бредом, решил продавец. Он не знал, как на него реагировать, и лишь вежливо сказал:
— Ну что ж, мисс Эммонс, очень рад за вас, если вы снова встретились с любимым человеком. Но вы еще не сказали, на чье имя я должен адресовать…
Он не договорил: девушка пошатнулась и тихо застонала, закрыв глаза. Она бы, наверное, упала, если бы он не успел поддержать ее.
— Горячо, горячо, — шептала она, медленно опускаясь на колени и цепляясь руками за край прилавка. — У меня в голове пожар. Принесите воды. Скорее. Надо залить огонь, а то я сгорю. Я не хочу сгореть. Я больше никогда не увижу его, если сгорю.
Отпустив девушку, продавец побежал в подсобное помещение за водой. Когда он вернулся со стаканом воды, девушка лежала без чувств на полу.
Он шлепал ее по щекам, чтобы привести в сознание, брызгал водой ей на лицо, но ни то, ни другое не помогло. Он растерялся, не зная, что делать. Конечно, он мог бы вызвать по телефону «скорую помощь». Но он был уверен, что девушка накачалась наркотиками. Если он сдаст ее врачам, те могут отправить ее на принудительное лечение — тем более что она, вполне возможно, еще не достигла совершеннолетия: вид у нее был очень юный… С минуту поразмыслив, он решил, что лучше всего отвезти девушку к ее матери, пусть та сама решает, как поступить. Ее мать жила совсем близко отсюда — в адресе, продиктованном ему девушкой, была указана улица, параллельная этой. Это был один из самых фешенебельных кварталов города, где жили только очень состоятельные люди.
Осторожно подняв девушку с пола, он вынес ее на улицу и уложил на заднее сиденье своего «фиата». Запер дверь магазина, повесил табличку с надписью «Закрыто» и сел за руль.
Вскоре он выехал на улицу, где жила мать девушки. Замедлив ход, стал искать дом под номером четырнадцать, указанный девушкой в адресе… Он был немало удивлен, когда обнаружил, что под этим номером оказалось не что иное, как роскошная резиденция Габриэле дель Соле, известного сценариста, которого многие в Риме называли Королем Кино, человека, которому удалось разбогатеть и добиться невероятной популярности, сочиняя любовные сюжеты для кинематографа.
Площадь вокруг фонтана была залита ярким солнечным светом. Солнце отражалось в водяных струях, зажигаясь в них миллионом сверкающих точек. Молодой человек, стоящий возле фонтана, обернулся, когда она подошла к нему, и улыбнулся ей, щурясь от слепящего света. Солнце не позволяло ей рассмотреть как следует его лицо, но она видела его улыбку. Этой улыбки ей было достаточно, чтобы понять, что это и есть он.
— Я знала, что ты будешь ждать меня здесь, — сказала она.
— Я ждал тебя очень долго, Констанс, — сказал он. — Почему ты не пришла сразу сама, а прислала ко мне твою дочь?
— Мою дочь? — удивилась она. — Разве у меня есть дочь?
— Да, — кивнул он. — Ты прислала ее ко мне, и я полюбил ее. Но это случилось только потому, что она — твоя дочь. На самом деле я люблю и всегда любил только тебя.
Она приблизилась к нему еще на шаг. Теперь они стояли вплотную друг к другу, но их тела не соприкасались. Будто какая-то невидимая черта разделяла их — его и ее — миры.
— Объясни мне, почему мы расстались тогда, если так любили друг друга, — попросила она.
— Я этого не знаю, Констанс, — ответил он. — Я думал, это знаешь ты…
— Но я тоже этого не знаю. Кто же тогда это знает?
Он пожал плечами.
— Может, твой дневник? — предположил он.
— Откуда ты знаешь, что я вела дневник?
— Я знаю о тебе все, Констанс. Я присутствовал в каждой минуте твоей жизни, пока ты была далеко… Ты ведь хотела, чтобы я остался с тобой навсегда, — и я остался.
— С тех пор прошло так много лет, а мы такие же юные, какими были тогда. Разве это возможно — не состариться за эти годы?
— Возможно, — улыбнулся он. — Наша любовь существует вне времени — и мы тоже. Мы всегда будем юными, пока будем любить друг друга… Ты только запомни это солнце и этот фонтан, ладно? Запомни это место и всегда возвращайся сюда — я буду ждать тебя здесь.
— Запомню, — пообещала она.
— Я люблю тебя, — прошептал он, крепко сжимая ее руки…
В следующее мгновение он исчез — осталось только солнце и шум фонтана. Ей было больно смотреть на солнце, и она закрыла глаза. Стало темно. Фонтан продолжал шуметь где-то совсем рядом…
Разомкнув веки, она увидела незнакомого мужчину, сидящего возле ее постели. Мужчина держал ее руки в своих и не сводил с нее глаз. На улице бушевала гроза, и струи дождя бились в окна. В комнате, где она лежала, все было белым — потолок, стены, пол, мебель, постель, в которой она лежала… Эта белизна наводила на нее уныние.
— Мне не нравится здесь. — Она медленным взглядом обвела комнату.
— Знаю, — сказал мужчина. — Я сразу же заберу тебя отсюда, как только твое здоровье пойдет на поправку. Я вообще не хотел отвозить тебя сюда, но врачи сказали, что это необходимо. Ты была без сознания так долго, что мы начали опасаться за твою жизнь.
Он замолчал и провел рукой по своим густым черным волосам. Взгляд его темно-синих глаз был встревоженным и каким-то несчастным. Она внимательнее пригляделась к нему. Он почему-то нравился ей, наверное, потому что был на редкость привлекательной наружности. Его можно было бы назвать красивым, если бы не это выражение безысходной грусти, не сходящее с его лица. Вздохнув, она отвернулась к стене.
— Ты не узнаешь меня? — тихо спросил он, отпуская ее руки.
— Почему я должна тебя узнавать? — недоуменно проговорила она, снова поворачиваясь к мужчине.
— Я Габриэле.
— Очень приятно. — Она протянула ему руку. — А меня зовут Констанс.
— Тебя зовут не Констанс… — начал было незнакомец, но она не дала ему договорить.
— Послушай, если ты начинаешь свое знакомство с девушками с того, что говоришь им, как их зовут, ты, наверное, очень странный человек. Или ты считаешь это остроумным?
— Ты меня не помнишь?
— Нет. А разве я с тобой знакома?
Незнакомец не ответил.
— И вообще, если хочешь знать, ты мне нравишься, — продолжала она. — Ты красивый, только ты очень грустный. Я не люблю грустные лица. Я люблю, когда люди улыбаются. Он всегда улыбается мне.
— Он — это кто? — спросил незнакомец.
— Зачем тебе знать?
— Я хочу знать.
— Я не помню, как его зовут. Но даже если бы и помнила, все равно не сказала бы. Потому что это никого не должно касаться.
Мужчина долго молчал, словно о чем-то размышляя. Потом он протянул руку и положил ладонь на ее лоб. Она на секунду закрыла глаза — ей почему-то было приятно его прикосновение.
— У тебя больше не болит голова?
— Нет. А почему она должна у меня болеть?
— Она у тебя болела, и очень сильно. Ты кричала, но мы сначала не могли понять, почему ты кричишь. Когда мы это поняли, я приказал врачам ввести тебе большую дозу обезболивающего… От этого у тебя начались галлюцинации. Ты все время кого-то звала, но никогда не называла этого человека по имени. Ты просто кричала: «Где ты?!» Если ты скажешь мне, кто этот человек, я разыщу его для тебя, где бы он ни был.
— Я уже сказала тебе, что не знаю его имени. Я только знаю, что он всегда ждет меня возле фонтана.
Незнакомец убрал руку с ее лба и удивленно посмотрел на нее.
— Ты хочешь сказать, он назначил тебе встречу возле какого-то фонтана, а ты не смогла прийти?
— Нет, почему же — я пришла. Я только что была там. И он попросил меня запомнить это место, чтобы возвращаться туда еще.
— Это был бред, Вероника. — Он покачал головой. — Ты почти неделю пролежала в полубессознательном состоянии…
— Почему ты назвал меня чужим именем? — перебила его она.
— Я не называл тебя чужим именем. Я назвал тебя твоим именем. Тебя зовут Вероникой.
— Я — Констанс! Тебе это понятно?! — закричала она, рывком садясь в постели. — Я никогда в жизни не слышала ни о какой Веронике — и слышать о ней не хочу!
Мужчина долго молчал.
— Тебя зовут Вероникой, — наконец заговорил он. — Пожалуйста, поверь мне: ты Вероника, а не Констанс. Констанс — это твоя мама. Когда ты будешь готова выслушать меня, я объясню тебе все. Думаю, сейчас еще не время…
— Не время для чего?
— Для того, чтобы объяснить тебе кое-что очень важное, — ответил он. — Но если хочешь, я сделаю это сейчас. — Он подался вперед на стуле и положил руки на ее плечи, глядя ей в глаза. — Послушай меня внимательно, Вероника. Я никогда не любил твою маму, хотя она и написала в своем дневнике, что я ее любил. Но она была всерьез влюблена в меня и очень страдала, когда я ее бросил. Эти фантазии, наверное, помогали ей утешиться… Мы с ней встречались двадцать пять лет назад, и после этого я больше с ней не виделся и вообще позабыл о ней. Я даже не узнал ее, когда она приехала ко мне на прошлой неделе. Я не испытывал к ней совершенно никаких чувств — для меня она была теперь просто твоей матерью. А если она лежала в моей постели в то утро, так это ровно ничего не значит. Я понимаю, как сильно это должно было тебя потрясти, но поверь мне, Вероника: между мною и твоей матерью совершенно ничего не произошло в ту ночь. Я выпил снотворное и спал мертвым сном, когда она пришла ко мне, — я даже не знал, кого обнимаю…
— Послушай, меня совершенно не интересует, когда ты встречался и чем ты занимался с моей матерью, — нетерпеливо перебила она, стряхивая его руки со своих плеч. — И я не понимаю, почему ты отчитываешься в этом передо мной. Мне кажется, личная жизнь моей матери вообще не должна меня касаться.
Вздохнув, он откинулся на спинку стула. Потом устало провел ладонью по лицу и сказал, склоняясь над ней:
— Твоя мама приехала ко мне, чтобы рассказать о своем дневнике и объяснить, почему ты убежала. Поверь, Вероника: ни у нее, ни тем более у меня и в мыслях не было…
— Я уже просила тебя не называть меня чужим именем! — Она смерила его сердитым взглядом. — Я никакая не Вероника, а Констанс. Ты, должно быть, обознался. И вообще оставь меня в покое. Мне наскучили твои разговоры.
— Ты хочешь, чтобы я ушел?
— Да.
Она растянулась в постели — ею снова овладела сонливость. Он поднялся и направился к двери.
— Постой, — окликнула она его, когда он был уже на пороге. — Может, ты объяснишь мне, где я нахожусь?
Он обернулся и посмотрел на нее долгим взглядом. Этот взгляд был очень несчастным, но, кроме отчаяния, в нем было и что-то еще, она не могла понять, что именно.
— Это одна из самых лучших частных клиник в Риме, — сказал он. — Она специализируется на заболеваниях мозга и нервной системы… — Он на секунду умолк, потом добавил, глядя в сторону: — Это вовсе не означает, что у тебя что-то не в порядке с головой. Просто у тебя было легкое психическое расстройство, которое привело к головным болям, и доктора посчитали необходимым…
Она больше не слушала его. Свернувшись в комочек под одеялом, она закрыла глаза и прижалась щекой к подушке.
— Я хочу к нашему фонтану, — прошептала она, прежде чем погрузиться в глубокий сон.
Выйдя из палаты Вероники, Габриэле подошел к Констанс, сидящей на диване в коридоре. Она подняла голову и посмотрела на него вопрошающим взглядом.
— Мне кажется, теперь с ней все в порядке, — сказал он.
Констанс нервно облизнула губы.
— В порядке в каком смысле?
— В том смысле, что она больше не страдает, — коротко ответил он и, сделав ей знак следовать за ним, направился к выходу.
На улице все еще лил дождь. Водяные струи обрушивались на асфальт с такой силой, будто хотели пронзить насквозь земной шар и выйти с противоположной его стороны. Небо рыдало, скорбя об их утраченном счастье.
— Она тебя узнала? — спросила Констанс, когда они сели в его темно-синюю «альфа-ромео» и выехали с территории клиники.
— Нет, — ответил он, закуривая. — Но, по-моему, она не имела ничего против того, что я сижу в ее палате. Скорее наоборот, мое присутствие было ей приятно — до тех пор, пока я не стал ей объяснять, что она…
Он закашлялся, поперхнувшись дымом.
— Что ты стал ей объяснять, Габриэле?
— Понимаешь ли, твоя дочь пребывает в полнейшей уверенности, что она — это ты, то есть Констанс Эммонс. — Он откинулся на сиденье, придерживая одной рукой руль и не сводя глаз с мокрой полосы дороги. — Она очень рассердилась, когда я назвал ее по имени. Я пытался объяснить ей, что она на самом деле Вероника, а не Констанс, — это буквально вывело ее из себя… — Немного помолчав, он продолжал: — Я думаю, это что-то вроде защитной реакции. Она больше не хочет быть Вероникой, потому что Вероника слишком много страдала. Отождествив себя с тобой, она таким образом избавилась от себя самой и от своей боли… Если ты помнишь, тот парень, продавец из книжной лавки, который привез ее домой в то утро, сказал, что она назвала себя Констанс Эммонс. Однако перед этим она сказала, что так зовут ее мать. Наверное, тогда она просто пыталась убедить себя саму в том, что она — это ты. А теперь она окончательно уверовала в это. Потому и перестала страдать. Я почти уверен, что теперь ее головные боли прекратятся и в дальнейшем можно будет обойтись без инъекций… Как ты думаешь, Констанс, кого она звала, когда лежала в бреду?
Констанс посмотрела на него с неподдельным удивлением.
— Неужели ты этого не понял?
— Нет.
— Я бы давно тебе это сказала, но была уверена, что ты понял это сам. — Констанс помолчала. — Она звала тебя, Габриэле, — тихо произнесла она.
— Меня?! — Он затормозил так резко, что Констанс подскочила на сиденье, но тут же сорвался с места. — Не может быть, — прошептал он, качая головой. — Ведь я сидел рядом, а она смотрела сквозь меня и кричала: «Где ты?»
— Она звала тебя, Габриэле, — повторила Констанс. — Тебя и никого другого. Просто она не понимает, что ты и есть тот самый человек, которого она хочет видеть. Если она не помнит, кто она такая, значит, не помнит и о том, что было у вас с ней. Поэтому она тебя не узнает. Но она отождествляет себя со мной, а в моем дневнике…
— Я понял, — перебил ее он. — Она желает видеть героя описанной тобой истории — то есть какой-то несуществующий персонаж, плод твоего воображения, который вряд ли имеет что-либо общее со мной. Я помню, какой идеалисткой ты была в те времена.
— Почему же несуществующий? — возразила на это Констанс. — Может, я действительно была идеалисткой в моих представлениях о жизни, но тебя я не идеализировала. Тебя я просто любила.
Он лишь пожал плечами. Он не читал дневника Констанс, а потому не мог знать, каким она его изобразила. Он бы многое отдал, чтобы прочесть этот дневник — тогда, быть может, он лучше понял бы Веронику…
— Я задаюсь вопросом, поймет ли она когда-нибудь, что я и есть тот самый человек, о котором ты писала в дневнике, — сказал он через некоторое время. — Но если поймет — вполне возможно, это поможет ей обрести себя саму… А вообще, честно говоря, я очень боюсь этой минуты.
— Какой минуты? — спросила Констанс.
— Когда Вероника снова станет самой собой. Разумеется, я всей душой желаю, чтобы это случилось как можно скорее… Но я знаю, что ей будет очень больно, когда она вспомнит, кто она такая. Ведь тогда она вспомнит и все остальное…
Он замолчал, не решаясь продолжать.
— Я никогда себе этого не прощу, — сказала Констанс. — Никогда. Как я могла так поступить? Я ведь приехала к тебе для того, чтобы помочь вам обрести друг друга, а получилось все наоборот. Она вернулась к тебе сама — и увидела нас вместе. Лучше бы я вообще не приезжала.
— Пожалуйста, Констанс, умолкни — у меня сейчас нет сил выслушивать все это, — устало проговорил Габриэле, сворачивая к фешенебельному отелю, в котором она остановилась. — Лучше скажи мне, когда ты собираешься сообщить о случившемся ее отцу. Я думаю, его приезд был бы сейчас очень кстати. Вполне возможно, что, повидавшись с отцом, она начнет постепенно осознавать, кто она на самом деле. С ним у нее должно быть связано много воспоминаний.
— Я позвоню ему сегодня же и расскажу обо всем, — пробормотала Констанс, нервно покусывая губы. — Но ты уверен, что мне самой нельзя встречаться с ней?
Габриэле остановил машину у входа в отель и повернулся к своей спутнице.
— Тебе ни в коем случае нельзя встречаться с ней, Констанс, и ты сама должна понимать, почему, — сказал он тихо, но твердо. — Встреча с тобой может пробудить в ней болезненные воспоминания и отрицательно сказаться на состоянии ее здоровья. Конечно, рано или поздно она вспомнит все, когда обретет связь с действительностью и осознает, кто она такая, но я не хочу, чтобы ее возвращение в сознательное состояние начиналось с боли. Думаю, когда она окончательно выздоровеет, то сама захочет повидаться с тобой — и тогда, разумеется, я не стану препятствовать вашей встрече. Но сейчас она не готова к этому, и тебе придется запастись терпением и подождать.
— Ты прав, — согласилась Констанс. — Я уже и так слишком много навредила ей… и тебе тоже. Наверное, она будет ненавидеть меня, когда вспомнит обо всем. Она посчитает это предательством с моей стороны и никогда не сможет мне простить.
Она заплакала, низко склонив голову. Габриэле протянул руку и с братской нежностью обнял ее за плечи.
— Ты ошибаешься, Констанс, — мягко сказал он. — Вероника сумеет тебя понять, когда узнает всю правду. Ты ведь вовсе не хотела… вставать между нами. Ты приехала как раз для того, чтобы прояснить эту историю с дневником. Вероника очень любит тебя. Она много рассказывала мне о тебе и всегда говорила, что у нее самая замечательная мама на свете. Я никогда не поверю, что из-за какого-то идиотского недоразумения любящая дочь может отказаться от собственной матери.
— Я удивляюсь, что ты не возненавидел меня после всего случившегося, — всхлипнув, проговорила она.
— Возненавидеть тебя?
Он убрал руку с ее плеча и заглянул в ее заплаканное лицо. В последние дни Констанс перестала пользоваться косметикой — она была слишком потрясена болезнью Вероники и замучена угрызениями совести, чтобы обращать внимание на свою внешность. Без грима она выглядела на все свои сорок пять лет, и ее даже нельзя было назвать привлекательной женщиной — душевные страдания, наверное, никого не красят… Сейчас ему казалось удивительным, что эта женщина с измученным и постаревшим лицом когда-то была юной девушкой и трепетала в его объятиях.
— Если бы не я, этого бы никогда не случилось, — сказала она в ответ на его слова.
— Этого бы действительно не случилось, если бы ты не приехала ко мне, — согласился с ней он. — Но было бы глупо сваливать всю ответственность за это на тебя. Твоя вина во всем этом косвенная, а в целом это было жестокой шуткой судьбы, стечением обстоятельств. Посуди сама: Вероника скрывалась от меня почти полтора месяца — и вдруг решила вернуться именно в тот самый день, когда ты была у меня… Так что перестань себя казнить. Все будет хорошо, я в этом уверен.
— Мне бы очень хотелось верить, что все будет так, как ты говоришь, — прошептала Констанс, вытирая пальцами слезы. — Но если моя дочь не придет в себя, мне тогда лучше вообще не жить.
— Не говори глупостей, Констанс, — сказал он, подавив вздох. — Вероника снова станет прежней, я в этом совершенно убежден. У твоей дочери здоровая психика, хоть она и наделена обостренной чувствительностью ко всему — как к хорошему, так и к плохому. Она умна, рассудительна, в ней развито чувство здравого смысла. Такие люди, как она, никогда не становятся душевнобольными. Кстати, как только ее физическое состояние придет в норму, я заберу ее из клиники, и мы отправимся путешествовать. О ее душевном здоровье я позабочусь сам.
— Я думаю, тебе не следует торопиться, — неуверенно возразила Констанс. — Мы не можем знать, какие изменения произошли в ее мозгу. Доктор говорил мне сегодня, что ее психическое состояние внушает ему серьезные…
— Плевать я хотел на то, что говорил тебе доктор! — резко перебил ее он. — Я знаю Веронику лучше чем кто бы то ни было — лучше, чем ты, и, конечно же, лучше, чем доктора. Тебе это может показаться странным — мы провели вместе всего лишь шесть недель. Но поверь мне на слово, Констанс: я знаю о твоей дочери многое, чего не знает о ней больше никто. Наверное, все дело в том, что мы с ней очень похожи… — Некоторое время он молчал, глядя, как капли дождя растекаются по переднему стеклу машины. — Конечно, прежде, чем разъяснять ей, кто она такая, я должен добиться ее доверия. Сейчас я в ее понимании всего лишь посторонний человек, и она не станет прислушиваться к моим словам, пока не убедится, что может мне полностью доверять. Только тогда я смогу внушить ей, что она — не кто иная, а Вероника. А потом… потом я объясню ей и все остальное тоже — и она поймет, что просто оказалась жертвой невольного обмана. Но даже тогда вряд ли ей захочется возвращаться в мой дом. Поэтому я решил сразу увезти ее отсюда.
— Куда ты собираешься ее увозить? — спросила Констанс, распахивая дверцу машины.
— Куда-нибудь, — уклончиво ответил он, пожав плечами. — Мы просто поедем путешествовать и остановимся там, где ей понравится. Вряд ли мы когда-нибудь вернемся в Рим. И знаешь, мне совсем не жаль уезжать отсюда. В конце концов, земной шар не такой уж маленький, наверняка на нем найдется место, где люди… — Он на секунду умолк и посмотрел в беспросветное серое небо, нависшее над городом. — Где люди могут быть счастливы.
В эту минуту он очень сомневался в том, что есть на свете такое место, где он и Вероника смогут обрести свое утраченное счастье.
— В ее мозгу произошли необратимые процессы, синьор дель Соле. Она больше никогда не станет прежней. Я говорю вам об этом сейчас, чтобы вы не лелеяли пустых надежд.
— Это не пустые надежды. Я уверен, Вероника очень скоро выйдет из этого состояния самообмана и станет самой собой — и плевать я хотел на вашу чертову психиатрию.
— Вы называете это самообманом, синьор дель Соле, но на самом деле это называется иначе…
— Как же это называется, доктор?
— Пожалуйста, присядьте, синьор дель Соле, и выслушайте меня спокойно. Вы хотели узнать мое мнение относительно состояния нашей пациентки, и я сейчас изложу вам все, что думаю об этом редком, чтобы не сказать уникальном, случае в истории психиатрии. Мои коллеги, которые вместе со мной наблюдали за мисс Грин в течение этих трех недель, пришли к тем же выводам, что и я.
Пропустив мимо ушей приглашение доктора присесть, Габриэле остался стоять перед столом, за которым сидел профессор и три его ассистента. Профессор и его ассистенты долго совещались между собой, закрывшись в кабинете, прежде чем пригласить его и родителей Вероники войти. Сейчас Констанс и Эмори, сгорбившись, сидели на кожаном диване в углу. Констанс беззвучно плакала. Эмори не плакал, но выражение безысходной скорби на его лице было хуже всяких слез. Оба, судя по их виду, были убеждены в том, что доктора не могли ошибиться и что болезнь их дочери действительно неизлечима.
За окнами накрапывал дождь. Конец августа в этом году был очень дождливым — лето плакало, уходя.
— Суть проблемы, синьор дель Соле, состоит не в том, что наша пациентка не может вспомнить, кто она такая, — продолжал профессор. — Если бы дело было только в этом, мы могли бы назвать это амнезией, наступившей вследствие сильнейшего нервного потрясения, и надеяться, что память со временем вернется к ней. Но мисс Грин не просто забыла о том, кто она на самом деле. Она отождествляет себя со своей матерью, то есть с миссис Грин, в девичестве мисс Эммонс. По каким-то загадочным причинам она зациклилась на юности своей матери и пребывает в полнейшей уверенности, что ее зовут Констанс Эммонс, что ей сейчас двадцать лет и она приехала в Рим сниматься в главной роли на Чинечитте. Хотя, наверное, причины, побудившие нашу пациентку отождествлять себя со своей матерью, не так уж загадочны, как это может показаться на первый взгляд. Мы подозреваем, что ключом к разгадке является дневник миссис Грин, в котором она, исходя из ее же слов, описала связь, некогда существовавшую между нею и вами, значительно приукрасив некоторые детали…
Громкий стон, донесшийся со стороны дивана, заставил профессора умолкнуть. Взгляды всех обратились к Констанс, которая теперь рыдала взахлеб, закрыв лицо руками.
— Не надо, доктор, не пересказывайте содержание ее дневника, — поспешно проговорил Габриэле. — Констанс, то есть миссис Грин, уже сама рассказала мне о нем достаточно много, чтобы я мог понять, как сильно это должно было травмировать…
Он замолчал и полез в карман за сигаретами. Но у него так отчаянно дрожали руки, что зажигалка выскользнула из его пальцев и упала на пол. Один из ассистентов профессора тут же вскочил на ноги, обошел стол и, подняв зажигалку, щелкнул ею и протянул ему, чтобы он мог прикурить. Этот исполненный почтения жест напомнил Габриэле о том, что он — человек известный и всеми уважаемый. В некотором смысле — король… В последние недели он совершенно забыл об этом.
Судьба, наверное, приберегает свои самые жестокие шутки для людей, которые чем-то выделяются из общей массы, подумал он. Пусть бы она подшутила только над ним, он в конце концов смирился бы с этим, даже если бы Вероника ушла от него, если бы он потерял ее из-за этого чудовищного недоразумения. Но Вероника потеряла себя саму, и с этим он никогда не смирится. Ему ни за что не обрести покоя, пока она не станет прежней.
— Продолжайте, доктор, — сказал он, глубоко затягиваясь сигаретой. — Вы еще не сообщили диагноз.
— Как вам известно, синьор дель Соле, мы очень много беседовали с мисс Грин в эти дни, применяя различные методы психоанализа в надежде, что эти беседы помогут ей обрести связь с действительностью и осознать, кто она на самом деле, — снова заговорил профессор, стараясь не смотреть ему в лицо. — К сожалению, все наши усилия ни к чему не привели. Мисс Грин настолько убеждена в том, что она Констанс Эммонс, что нет никакого смысла рассказывать ей о ней самой и пытаться напомнить о той травме, которая послужила причиной ее… болезни.
— Вы пытались разговаривать с ней об этом? — Габриэле оперся обеими руками о край стола и склонился над профессором, устремив на него испепеляющий взгляд. — Но ведь я запретил!
— Вы должны понять, синьор дель Соле, что методика психоанализа на том и основывается, чтобы заставить пациента пережить заново травму, послужившую причиной его нервного расстройства, — пробормотал профессор, опуская голову. — Пациент должен осознавать, чем именно была вызвана его душевная болезнь, в противном случае он никогда не сможет победить свой недуг.
— К черту ваш психоанализ! — взорвался Габриэле. — Я сказал вам: не смейте разговаривать с ней на эту тему. Я не хочу, чтобы ей было больно, — вам это понятно?
Оттолкнувшись обеими руками от стола, он резко выпрямился и отступил на несколько шагов, не сводя глаз с растерянной физиономии профессора.
— Вы сами пытались говорить с ней об этом, — напомнил ему тот.
— Я — это другое дело. Мне она поверит, когда я скажу, что эта, как вы ее называете, травма была результатом нелепого недоразумения и дела обстояли вовсе не так, как она могла подумать…
Он покосился в сторону Констанс, которая перестала плакать и смотрела на него. В ее взгляде было столько боли и вины, что он, не выдержав, опустил глаза.
— В любом случае наши психоаналитические беседы ни к чему не привели, — примирительно сказал профессор. — Мисс Грин никак не прореагировала, когда мы попытались напомнить ей об этой… щекотливой сцене, виденной ею в вашей спальне, будто бы это ее не касалось. Понимаете ли, синьор дель Соле, для мисс Грин ее собственная жизнь не представляет никакого интереса — потому что она уверена, что никогда не жила этой жизнью. Точно так же, как ей ничего не говорит имя Вероники Грин. Хотите знать, о чем она спросила меня во время нашей последней беседы? Почему мы все задались целью убедить ее в том, что она — какая-то Вероника Грин, и не хотим ей верить, когда она говорит, что ее зовут Констанс Эммонс. Именно эти ее слова заставили меня и моих коллег сделать определенные выводы…
Профессор замолчал и, сняв очки, принялся усердно протирать их стекла носовым платком, как будто старался оттянуть ту минуту, когда диагноз будет произнесен вслух.
— Что же это за выводы, доктор? — Габриэле снова приблизился к столу.
В течение бесконечно долгой минуты доктор протирал очки. Казалось, это занятие настолько поглотило его, что он забыл, кто перед ним стоит. Габриэле судорожно затянулся сигаретой и, не найдя пепельницы, раздавил окурок на зеленой суконной скатерти под самым носом профессора. Это заставило профессора заговорить.
— Я знаю, синьор дель Соле, как дорога вам эта девушка, и, поверьте, мне очень неприятно сообщать вам то, что я должен вам сообщить, — извиняющимся тоном начал он, надевая очки. — Ее болезнь… Выражаясь медицинским языком, она называется «умопомешательство на почве смещения личности». Нет никакой возможности вернуть мисс Грин в прежнее состояние. Современная медицина располагает множеством методов и средств для лечения нервного расстройства, истерии и тому подобных психических заболеваний, но, к сожалению, еще не изобретена такая терапия, с помощью которой пациента можно было бы излечить от безумия.
— Вы хотите сказать, Вероника… то, что случилось с ней, называется безумием? — Габриэле смотрел на профессора так, словно тот нанес ему личное оскорбление. — Да как вы смеете! Как вы смеете говорить так о ней! Неужели вы считаете себя вправе оскорблять Веронику, пользуясь тем, что ее сейчас здесь нет и она не может вам ответить? Да вы сами уже давно сошли с ума, возглавляя клинику для умалишенных! Как вы смеете называть сумасшедшей ее?
— Вы неправильно истолковали мои слова, синьор дель Соле, — пролепетал профессор, шокированный этим взрывом гнева. Он инстинктивно отодвинулся назад вместе с креслом, с опаской поглядывая сквозь сверкающие стекла очков на Габриэле, чей вид не предвещал ничего хорошего. — Я ни в коем случае не собирался оскорблять мисс Грин — напротив, я всей душой сочувствую ей… и вам. Но вы просили меня сообщить диагноз, и я вам его сообщил. Болезнь мисс Грин называется умопомешательством на почве смещения личности, потому что ее сознание зафиксировалось на личности ее матери, вследствие чего ее собственное «я» сместилось, и впредь она всегда будет считать себя…
— Заткнитесь, доктор, черт бы вас побрал! — закричал Габриэле. Схватив профессора за плечи, он встряхнул его с такой силой, что очки соскочили с его носа и со звоном разбились о мраморный пол. — Да как вы смеете!.. Что вы можете знать о Веронике, чтобы утверждать, что она помешалась? — продолжал бушевать он, встряхивая профессора в такт своим словам. — Да она в миллион раз умнее и нормальнее вас и всех проклятых психиатров в мире, вместе взятых! Попробуйте еще только раскрыть рот, и я вас убью. Честное слово, убью.
Он бы, наверное, вытряс из профессора всю душу, если бы один из ассистентов, опомнившись, не разжал его пальцы, вцепившиеся в плечи бедняги.
— Успокойтесь, синьор дель Соле, — примирительным тоном проговорил ассистент профессора. — Успокойтесь и попытайтесь смириться с тем, чего уже нельзя поправить. Мы прекрасно понимаем, как вам тяжело, но ведь не мы виноваты в случившемся, согласитесь. Мы всего лишь поставили диагноз…
— Диагноз! Идите вы со своим диагнозом! — Габриэле перенес свой гнев на ассистента профессора. — Я сейчас же заберу ее из этого проклятого заведения, где к ней относятся как к душевнобольной! Она и лишней минуты не пробудет в вашей чертовой клинике!
Ассистент профессора пожал плечами.
— Вы можете забрать ее отсюда когда пожелаете, синьор дель Соле. Мы ни в коем случае не собираемся удерживать ее здесь силой, тем более что все равно ничем не сможем ей помочь. Ее физическое состояние уже давно стабилизировалось и не внушает никаких опасений. Что же касается ее психического состояния, оно… оно тоже стабилизировалось, приняв форму ярко выраженного… — Он осекся, поймав на себе гневный взгляд Габриэле. — Впрочем, господин профессор уже объяснил вам все, а я не стану повторяться, — заключил он скороговоркой.
— Я, по правде сказать, вовсе не уверен в том, что мисс Грин согласится уехать отсюда с вами, — подал голос профессор, оправившийся от шока, устремив на Габриэле взгляд своих близоруких глаз. — Не забывайте, синьор дель Соле, что в понимании нашей пациентки вы — совершенно чужой ей человек, с которым у нее не связано никаких воспоминаний. Разумеется, мы не позволим вам увозить ее из нашей клиники помимо ее воли. У мисс Грин есть родители, — он кивнул в сторону Эмори и Констанс, притихших на диване, — которые являются ее самыми близкими родственниками. В том случае, если наша пациентка не сможет принять самостоятельно какое-либо решение, это решение примут за нее мистер и миссис Грин. Что же касается вас, синьор дель Соле, вы не имеете на нее никаких юридических прав. Иное дело, если бы вы состояли с ней в законном браке — тогда перед лицом закона вы бы считались ее самым близким…
— Она уедет отсюда со мной, доктор, и не позднее, чем сегодня, — перебил его Габриэле. — Если мы поторопимся, то вылетим из Рима еще засветло…
Он потянулся к телефону на краю стола и снял трубку. Приступ гнева прошел, и теперь он был очень спокоен. Неестественно спокоен.
— Куда вы собираетесь звонить? — осведомился профессор.
— Моему пилоту, — коротко ответил он, набирая номер.
— Я бы на вашем месте сначала спросил у мисс Грин, согласна ли она… — начал было профессор, но в эту самую минуту двери кабинета распахнулись, и на пороге возникла Вероника собственной персоной.
На ней была клубнично-алая шелковая пижама. Длинные шоколадно-каштановые волосы свободно струились вдоль ее лица, изменившегося до неузнаваемости за время болезни. Нет, она вовсе не подурнела — может, даже похорошела. Только это была уже не прежняя Вероника. На ее некогда переменчивом, вызывающе красивом лице застыло наивное и бесхитростное выражение, свойственное лишь детям и очень простым, недалеким людям, а ее темно-синие глаза, которые раньше умели быть такими соблазнительными и таинственными, смотрели на окружающих неискушенным взглядом маленькой девочки, только что начавшей познавать мир. Скользнув по лицам присутствующих, ее взгляд остановился на нем. В ее глазах не было узнавания — только симпатия. Они будто хотели сказать: «Я тебя не знаю, но все равно ты мне нравишься».
Габриэле замер с телефонной трубкой в руках, гадая, слышала ли она его разговор с врачами. Он говорил на повышенных тонах, и если она все это время находилась поблизости, то должна была слышать каждое его слово. Но нет, она, конечно же, спустилась только сейчас. Наверное, вышла побродить по коридорам клиники, как это нередко делала, а услышав весь этот шум в кабинете профессора, решила узнать, что здесь происходит. Она даже не понимала, что речь идет о ней, иначе ее взгляд не был бы таким безмятежным.
Он выпустил из рук телефонную трубку и шагнул ей навстречу… Странная вещь: за эти три недели он уже должен был бы привыкнуть к переменам, произошедшим в ее облике, однако всякий раз, отправляясь в клинику, он ожидал увидеть там прежнюю Веронику, соблазнительную и женственную, осознающую всю силу своей красоты, а не это загадочное существо. И всякий раз, входя в ее палату и не находя там прежней Вероники, он испытывал жгучую боль и чувство невосполнимой утраты…
Она остановилась перед ним и подняла к нему лицо, словно чего-то выжидая. Он не знал — чего, а потому просто обнял ее за плечи и крепко прижал к себе. Она прильнула к нему всем телом и спрятала лицо на его груди, как маленькая девочка, просящая защиты у взрослого сильного мужчины. Только ему не от кого было ее защищать. Разве что от нее самой.
— Почему вы ходите босиком, мисс Грин? — услышал он голос профессора, который донесся словно издалека, из какого-то другого мира, где существовали такие вещи, как доктора, диагнозы, душевные болезни, — в его мире этого не существовало. — Вы можете простыть: здесь холодный пол.
Вероника никак не прореагировала на это. По обыкновению она игнорировала всех, кто называл ее мисс Грин или Вероникой. Зная это, сам Габриэле давно уже перестал обращаться к ней по имени. Впрочем, он и тогда, во времена их счастья, очень редко называл ее Вероникой, а постоянно выдумывал для нее фантастические имена, отвечающие тому либо иному чувству, пробужденному в нем ею…
— Доктор прав, мисс Неразгаданная Тайна, — сказал он сейчас, глядя на ее босые ноги. — Ты можешь схлопотать простуду, если будешь ходить босиком по мраморному полу.
— А если мне нравится ходить босиком? — капризно заявила она в ответ.
— Если тебе нравится ходить босиком, ты будешь ходить босиком в каком-нибудь другом месте, но только не по мраморному полу. — Не долго думая, он подхватил ее на руки.
Он бы не удивился, если бы она стала вырываться — ведь он был в ее понимании совершенно чужим ей человеком, и ей могло быть не по душе столь фамильярное обращение. Но ей, напротив, это очень понравилось. Она весело расхохоталась и, обвив руками его шею, доверчиво прильнула к его груди. Он заглянул в ее безмятежно красивое, невероятно юное лицо, с радостью отметив про себя, что она заметно посвежела за последние дни. Нездоровая бледность сошла с ее лица, и оно стало молочно-белым, как раньше. У нее была настолько чистая, прозрачная кожа, что ее лицо словно светилось изнутри.
— Я хотел спросить у тебя, мисс Нетронутая Свежесть, согласна ли ты уехать отсюда со мной?
— С тобой? — повторила она вслед за ним, как эхо.
— Со мной. — Он медленно направился к дверям, прижимая к себе свою драгоценную ношу. — Так ты согласна?
— Согласна, — ответила она, ни секунды не колеблясь. — А куда мы поедем?
— Куда ты хочешь.
— Я не знаю — решай ты.
Он внезапно остановился перед распахнутыми дверями. Ему вдруг стало невыносимо больно. Эта фраза напомнила ему прежнюю Веронику. Она всегда отвечала ему так, когда он спрашивал, где, по ее мнению, им лучше провести вечер, или что они будут есть на ужин, или на какой машине поедут кататься по городу. Но та Вероника отвечала ему так потому, что ей нравилось разыгрывать из себя покорное создание, каким она на самом деле вовсе не была. А эта Вероника была действительно не в состоянии решать что-либо сама.
Но нет, нет, она ведь только что приняла свое самое главное решение, и приняла его без чьей бы то ни было подсказки. Она согласилась быть с ним.
Вероника запустила пальцы в его волосы, заставив его очнуться. В этой ласке не было ничего чувственного — это даже нельзя было назвать лаской. Она просто ерошила его волосы, и ему это было приятно.
— Так ты решил, куда мы поедем? — спросила она с любопытством ребенка.
— Мы с тобой поедем на какой-нибудь теплый остров, — ответил он. — Подальше от цивилизации, от больниц и докторов. Там ты сможешь ходить босиком сколько твоей душе угодно. Тебе наверняка понравится ходить босиком по горячему песку.
Она одобрительно кивнула, улыбаясь.
— Мы возьмем с собой Джимми, — продолжал он. — Джимми очень соскучился по тебе и будет безумно рад…
— Джимми? — перебила она. — А кто такой этот Джимми?
— Ты не помнишь Джимми?
— Нет. — Она вдруг стала серьезной. — А ты считаешь, я должна его помнить?
— Это вовсе не обязательно, — поспешил уверить ее он. — Джимми помнит тебя, и этого вполне достаточно.
— Джимми… Это твой друг? — Она озабоченно нахмурила брови.
— Да, это мой самый лучший и верный друг. У него длинная белая шерсть и огромные острые клыки. И он с радостью перегрызет глотку любому, кто посмеет приблизиться к тебе хоть на шаг…
— Я поняла — это твоя собака, — догадалась она. — Значит, Джимми будет защищать меня?
— Да, он будет защищать тебя. Мы вместе будем защищать тебя.
Она потерлась носом о его шею, словно желая тем самым выразить ему свое одобрение.
— Ты такой большой и сильный, — прошептала она. — Ты мне нравишься. Мне очень спокойно, когда ты рядом. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом.
Он наклонил голову и коснулся губами ее волос.
— Так оно и будет. Потому что я становлюсь большим и сильным, только когда у меня есть ты.
Приглушенный стон, донесшийся откуда-то сзади, заставил его вздрогнуть и обернуться. Констанс лежала без чувств, откинув голову на валик дивана, а Эмори и двое докторов уже суетились возле нее. Он догадывался, почему с Констанс случился обморок: она впервые увидела их вместе — его и собственную дочь.
В эту минуту он, кажется, постиг всю глубину той боли, которую должна была испытать Вероника, — не эта Вероника, прильнувшая теплым доверчивым комочком к его груди, а та, другая Вероника, которая еще была способна мыслить и осознавать происходящее вокруг нее, — в то страшное утро, когда, поднявшись в их спальню, увидела его, обнимающего во сне ее мать.
Он поспешил выйти из кабинета профессора, чтобы Констанс, когда ее приведут в чувство, больше не видела их. Когда он внес Веронику в палату и осторожно опустил на пол, устланный мягким белым ковром, она подняла к нему лицо и безмятежно улыбнулась. Глядя на ее улыбку, он не мог поверить, что эта девушка так много выстрадала.
— Я сейчас пришлю кого-нибудь из медсестер, чтобы тебе помогли одеться и собрать вещи, — сказал он, выходя из палаты. — Я заеду за тобой через пару часов. Надеюсь, к тому времени дождь закончится и погода будет летная.
Габриэле взял из дома только самое необходимое — и, разумеется, Джимми. На то, чтобы уложить их вещи, ушло бы несколько часов, а он не хотел терять время. Одежду, в конце концов, можно купить на месте, хотя вряд ли им понадобится много одежды там, куда он собирался ее увезти.
На вопрос дворецкого, когда они вернутся, он ответил, чтобы их не ждали здесь в ближайшее время. Он вполне допускал, что они больше никогда не вернутся в Рим — более того, был почти уверен в этом. Впоследствии он, быть может, распорядится продать дом. Ему не было жаль расставаться с этим домом, который он раньше так любил и которым так гордился. В конце концов, дом — это всего лишь дом. Там, где он и Вероника решат поселиться, он купит или построит другой дом и обставит его так, как нравится ему, — так, как нравится ей.
Пилот, с которым он созвонился, чтобы предупредить о предстоящем путешествии, сказал, что, несмотря на дождь, погода летная. Габриэле был уверен, что длительное путешествие, которое он собирался предпринять вместе с Вероникой, не покажется ей утомительным. Она всегда говорила, что ей нравится летать, а в его самолете она будет чувствовать себя как дома. Там она найдет все, что только может ей понадобиться — от горячей ванны до мягкой постели. Он был рад, что в свое время позаботился о том, чтобы его самолет был оборудован должным образом — вполне возможно, что в ближайшие месяцы они будут очень много путешествовать.
Уже из машины он позвонил Эмори и Констанс в гостиницу, где они остановились, и сказал, что увозит их дочь в Полинезию. Разумеется, он будет регулярно держать связь с ними и сообщать о здоровье Вероники. Судя по их голосам, оба пребывали в подавленном состоянии, что, впрочем, было вполне понятно, ведь они поверили каждому слову профессора.
По дороге в клинику он прокручивал в голове разговор в кабинете профессора. Доктора назвали ее болезнь умопомешательством на почве смещения личности… В том, что касалось смещения личности, профессор был прав: «я» Вероники действительно сместилось, переселившись в «я» ее матери. Но ему представлялось кощунственным применять слово «умопомешательство» к Веронике — потому он и был так рассержен, когда услышал его из уст профессора.
И еще в одном он не был согласен с докторами — в том, что ее болезнь неизлечима. Они утверждали, что в ее мозгу произошли необратимые процессы. Но кто мог знать, что обратимо, а что нет? Уж конечно, не люди.
Своим родителям он не сказал всей правды о болезни Вероники. Он мог себе представить их реакцию, если бы они эту правду узнали. Он сказал им, что у Вероники был грипп с серьезными осложнениями и доктора предписали ей морской воздух и теплый климат, поэтому он решил увезти ее из Рима, где осень бывает иногда холодной и сырой.
Когда он вошел вместе с Джимми в ее палату, она уже была одета, причесана и даже накрашена. Как только ей разрешили вставать с постели, он привез ей из дома кое-какие из ее платьев — он надеялся, что эти платья, которые она носила раньше, помогут ей вспомнить о себе самой… Платья не помогли ей вспомнить, но она с удовольствием надевала их. Она по-прежнему обожала вертеться перед зеркалом и любила красивую одежду.
Сейчас на ней было платье из синего шелка с глубоким вырезом и с длинной расширяющейся книзу юбкой. Это платье выбрал для нее он во время одной из их поездок по модным магазинам. Синее шелковое платье преобразило ее — когда она обернулась к нему от зеркала, он вдруг увидел в ней прежнюю Веронику, женственную и соблазнительную…
Джимми медлил лишь секунду, прежде чем броситься к ней. Встав на задние лапы и упершись передними в ее плечи, он лизнул ее в щеку, давая ей тем самым понять, как он рад этой встрече после долгой разлуки. Она ласково потрепала его по лохматой шее и чмокнула в нос.
— Ты красивая собака.
Когда белый волкодав, немного успокоившись, уселся у ее ног, не сводя с нее обожающего взгляда, она присела перед ним на корточки и протянула ему руку — он тут же подал ей лапу.
— Тебя зовут Джимми, — сказала она, пожимая его лапу, — а меня — Констанс. Думаю, мы станем друзьями.
Габриэле чуть не застонал.
— Если ты готова, поехали, — сказал он, подхватывая сумку с ее вещами. — Пообедаем в самолете.
Пока они шли по коридорам клиники, она весело болтала с Джимми на смеси итальянского с английским, спрашивая у него, нравится ли ему ходить по горячему песку и не будет ли ему слишком жарко в такой роскошной шубе на теплом острове. Но в машине она вдруг притихла — и сразу стала взрослой.
Дело было не только в платье, которое придавало ее облику какую-то особую женственность, и даже не в легком гриме, который она наложила на лицо — само выражение ее лица изменилось. В ней больше не было ничего от той маленькой девочки, которая расхохоталась, когда он подхватил ее на руки, и запустила пальцы в его волосы. Ту маленькую девочку он тоже любил — но эта, взрослая, Вероника была для него несравнимо желаннее.
Дождь только что закончился, и небо очистилось от туч. Над омытым дождем миром светило улыбчивое солнце. Пронизанный солнечными лучами воздух был удивительно свежим — таким же свежим, как трава на лугах по обеим сторонам широкого пустынного шоссе, как листва деревьев, в которой запутался ветер… Как этот ни с чем не сравнимый запах, исходящий от ее волос и кожи.
— А почему тебе захотелось, чтобы я уехала с тобой? — неожиданно спросила она.
Казалось, она уже долго раздумывала над этим вопросом и, не найдя на него ответа, решила задать ему.
Он сбавил скорость и повернулся к ней.
— Потому что я… — начал было он и тут же умолк, снова устремив взгляд на дорогу.
Он хотел сказать ей: «Потому что я люблю тебя», но понял — этих слов недостаточно, чтобы выразить то, что он чувствовал к ней сейчас… что чувствовал к ней всегда. Да и вообще эта фраза — я люблю тебя — казалась ему избитой и потрепанной. Она уже давно утратила для него свою первозданную свежесть. Эту фразу слишком часто говорили друг другу герои его сюжетов — герои этих сладеньких сентиментальных историй, в которых неизменно присутствовал счастливый конец. Наверное, публика так любит истории со счастливым концом, потому что счастливый конец так редок в реальной жизни. Редок, чтобы не сказать невозможен. Людям достаточно своих собственных трагедий — в искусстве они ищут отдых от житейских бурь, а не лишнее подтверждение тому, что жизнь трагична.
— Почему ты захотел, чтобы я уехала с тобой? — повторила она свой вопрос.
— Потому что мы всегда должны быть вместе, — ответил он.
— Всегда, — повторила она, будто пробуя это слово на вкус. — Ты знаешь, мне это нравится — всегда. Только я не совсем понимаю, что это значит.
— Я и сам не знаю толком, что это значит. Всегда — это что-то неизмеримое…
— Останови машину, — вдруг потребовала она, словно внезапно опомнившись.
— Почему? — Он обеспокоенно посмотрел на нее. — Тебе нехорошо?
— Нет, мне хорошо. — Она смотрела прямо перед собой, сощурив глаза, как бы пытаясь рассмотреть что-то вдали. — Но я должна идти к нему. Он сказал, что всегда будет ждать меня возле фонтана.
Габриэле вздохнул. О каком-то фонтане, имеющем отношение к их истории, Констанс писала в своем дневнике, и этот эпизод, по всей видимости, прочно засел в сознании Вероники… Но неужели Вероника никогда не станет прежней?
— Останови машину, — снова потребовала она, на этот раз сердито. — Если ты не остановишь, я выпрыгну на ходу.
Для большей убедительности она приоткрыла дверцу. Он поспешил притормозить у обочины дороги. Она тут же выскочила из машины и побежала по еще не просохшей после дождя траве. Он выключил мотор, вышел из машины, не зная, что ему делать: догнать ее или остаться здесь и подождать, когда она вернется сама? Глядя, как ее хрупкая фигурка в синем платье удаляется в направлении маленькой рощицы на противоположном конце луга, он подумал, что она, должно быть, решила убежать от него — фонтан был всего лишь предлогом.
Конечно, она убегала от него. Сегодня утром, согласившись уехать с ним, она, наверное, подчинилась какому-то неосознанному импульсу — ей, как ребенку, было любопытно узнать, куда он ее повезет. Возможно, она дала бы свое согласие, если бы подобное предложение сделал ей любой другой человек. Он был в ее понимании просто каким-то чужим мужчиной, который почему-то проявлял к ней интерес, и теперь она пожалела о том, что позволила этому чужому человеку увезти себя. Он обманывался, думая, что все разрешится так просто.
Он пошел вслед за ней, раздумывая, как ему теперь поступить. Ясное дело, как: он должен поймать ее, усадить в машину и отвезти назад в клинику. Разве он может удерживать ее силой, если она не хочет быть с ним?.. Наверное, это к лучшему, что она поняла это сейчас, а не в самолете: пришлось бы идти на посадку. Они уже были на самых подступах к Чампино, и он видел, как по ту сторону луга взлетел какой-то самолет, набирая высоту в чистом солнечном небе.
Что будет дальше, он не знал. Нет, он ни в коем случае не позволит Эмори и Констанс увезти ее в Нью-Йорк. Пусть она пока полежит в клинике, а он будет навещать ее там в надежде, что со временем она привыкнет к нему и больше не станет спасаться бегством, когда он в следующий раз попытается увезти ее из Рима. Он должен проявить терпение, если не хочет потерять ее навсегда.
Она бежала так быстро, что он удивлялся, как это у нее хватает дыхания. Когда она упала, поскользнувшись на мокрой траве, он сорвался с места и бросился бегом через луг.
Он уже почти добежал до нее, а она все не поднималась. Он испугался, подумав, что она ушиблась или подвернула ногу. Но, приблизившись к ней, он понял, что она в полном порядке.
Она полулежала на влажной душистой траве, опершись локтями о землю и подперев ладонью подбородок, и задумчиво улыбалась. Она смотрела на него, но в ее глазах все так же не было узнавания. Он мог поспорить, что она улыбается не ему. Полы ее широкой юбки разметались вокруг нее… Большой синий цветок посреди мокрого луга.
«Цветы не помнят того, что было с ними раньше, — подумал он. — У цветов нет прошлого, у них нет памяти. Но все равно они дышат, чувствуют и живут».
Он наклонился и протянул ей руки, чтобы помочь встать. Она даже не пошевелилась. Она лежала все в той же позе, и ее взгляд был так же неподвижен, как и ее тело, и направлен мимо него.
— Вставай, Вероника, — сказал он, забыв, что решил больше не называть ее по имени до тех пор, пока она сама не осознает, кто она такая, и дотронулся до ее плеча. — Трава мокрая.
Она слегка приподняла голову и посмотрела на него. В ее глазах он не увидел ничего, кроме своего собственного отражения. Леденящая душу тоска вдруг овладела им от этого пустого, словно стеклянного взгляда. Его пальцы судорожно сжали ее плечо. «Но ведь я знал, что так будет, — напомнил себе он, отдергивая руку. — Главное — это быть вместе…»
Она вдруг резко подалась вперед и, обхватив руками его шею, с силой потянула к себе. Он и опомниться не успел, как они оба лежали на мокрой траве. Вокруг пахло дождем, солнцем и уходящим летом. Ее длинные волосы смешались со стеблями травы. От них пахло не солнцем и не дождем, а ею.
Ее дыхание обжигало его кожу, но ее пальцы были прохладными и легкими. Они разговаривали с ним, как разговаривали прежде, и их прикосновение было для него понятнее всяких слов. Каждая его клетка рыдала от их прикосновения и упивалась ею. Он только сейчас понял, что чуть не погиб от жажды.
«Я верю в целостность материи и сознания», — вдруг пронеслось у него в голове. Эти слова были сказаны ею очень давно, наверное, вечность назад… Может ли материя помочь сознанию вспомнить?
Может или нет — какая разница? Зачем помнить, когда достаточно чувствовать? Чувствовать, ощущать, желать, дотрагиваться до нее — и знать все то, что чувствует она, и слышать музыку ее прикосновений. Он ведь и сам уже ничего не знал, кроме этой музыки, кроме запаха ее волос и вкуса ее кожи. Нет, еще он знал, как вздрагивает каждый ее нерв и как пульсирует каждая ее жилка, он знал каждый изгиб ее тела, он знал… Он знал о ней очень, очень много — того, что он знал, хватит на них обоих.
Он слышал чей-то плач и чей-то смех, но это плакали и смеялись не они — их уже не было здесь. Они были где-то очень далеко, и там, где они были, не существовало ни мыслей, ни воспоминаний, ни даже чувств — только эта бездонная пропасть ощущений и бессознательных, захватывающих радостей.
Их долго носило над самым краем бездны, они дразнили бездну, а бездна манила и пугала их. Кто-то закричал… Они окунулись в горячий поток своих радостей и растворились в нем. Их больше не было — осталась только эта радость, непостижимая и бесконечная, устремляющаяся куда-то за пределы времени…
Ее ресницы вздрагивали, как крылья бабочки под дождем… Тот, кто сказал, что у слез соленый вкус, ошибался.
— Где ты? Где ты? — шепотом звала она. — Ты ведь обещал, что останешься со мной навсегда…
Он открыл глаза и заглянул в ее мокрое от слез, невыразимо прекрасное лицо. Она медленно разомкнула веки, почувствовав его взгляд.
— Где ты? — повторила она, глядя куда-то сквозь него.
Он дотронулся до ее волос, в которых запутался луч предвечернего солнца.
— Я здесь, рядом с тобой. Неужели ты меня не видишь?
— Я тебя вижу. Я звала не тебя.
— Ты говорила мне сегодня утром, что хочешь, чтобы я всегда был рядом… Теперь ты больше этого не хочешь?
Она подняла руку и коснулась его щеки. Ее пальцы задержались на мгновение на его лице. Она улыбнулась.
— Я хочу, чтобы ты был рядом, — тихо проговорила она. — Мне с тобой очень спокойно и уютно… Но я не могу понять, почему мы с ним расстались.
— С ним?
— С ним. — Она приподнялась на локтях и отвернулась, устремив взгляд куда-то вдаль. — Ты разве его не видел? Он только что был здесь…
Констанс сидела на балконе своего роскошного люкса, лениво перелистывая журнал «Oggi»[11]. Конец октября в Риме был теплым и солнечным — чудесная погода для прогулки. Но она устала от своих одиноких прогулок. Она уже исходила вдоль и поперек весь центр Рима, побывала на всех тех улицах, по которым когда-то бродила вместе с ним… Рим был для нее чем-то вроде города-музея — но вовсе не потому, что он был полон памятников старины и всякого рода достопримечательностей. Этот город хранил память о ее любви, о днях ее счастья, безвозвратно ушедших в прошлое.
Ее муж был удивлен, когда она сказала ему, что остается в Риме, — удивлен, но вовсе не огорчен. Его вряд ли вообще могло огорчить или обрадовать что-либо, не имеющее отношение к их дочери. Да и вообще они были совершенно чужими друг другу, и двадцать пять лет совместной жизни ни в коей мере не сблизили их. Вполне возможно, что если бы у них не родилась Вероника, они бы давным-давно расстались.
Но теперь Вероника была с Габриэле, и больше ничто не связывало ее и Эмори. Продолжать жить под одной крышей не было никакого смысла. Она бы попросила Эмори дать ей развод, но сейчас у нее не было желания возвращаться в Штаты и заниматься этими формальностями. Потом, быть может, она слетает на несколько дней в Нью-Йорк, чтобы подать заявление. Она знала, что Эмори не станет возражать.
Она решила, что купит себе квартиру где-нибудь в центре Рима и обоснуется здесь. Она уже посмотрела несколько квартир, предложенных ей агентством по продаже недвижимости, в которое она обратилась, но пока не нашла ничего подходящего для себя. «Наша родина там, где мы находим наше счастье», — сказал какой-то писатель. Она могла бы взять эту фразу эпиграфом к своей жизни. Пусть ее счастье и было скоротечно, но ведь только здесь, в этом городе, она была по-настоящему счастлива. Кроме той весны, в ее жизни не было больше ничего хорошего.
Тогда, двадцать пять лет назад, она уезжала из Рима в полной уверенности, что никогда сюда не вернется. Но тогда в ней говорила обида. Потом обида улеглась, и любовь возродилась к жизни. Когда любишь, плохое быстро забываешь, помнишь только хорошее. Ну и что с того, что он ее бросил? Он наверняка бросал и других девушек — как говорится, не она первая, не она последняя. Он был тогда очень молод и не собирался связывать свою жизнь с кем бы то ни было, а она навязывала ему свою любовь, клялась в вечной верности… Именно это и отпугнуло его. Она до сих пор помнила выражение его лица, когда она сказала, что хочет навсегда остаться в Риме, чтобы быть с ним. Вскоре после этого он сказал ей, что им лучше больше не встречаться вне съемочной площадки.
Такие, как он, не созданы для вечной любви. Он всегда искал новые впечатления, ждал от жизни сюрпризов… Он бы перестал быть самим собой, если бы связал свою жизнь с какой-то одной женщиной. Сейчас она пыталась убедить себя в том, что и от Вероники он бы устал, не случись всего того, что случилось… Но где-то в глубине души она чувствовала, что это не так.
Она регулярно созванивалась с ним, чтобы узнать о состоянии дочери. Он говорил ей, что Вероника в полном порядке. Это означало, что с тех пор, как они уехали в Полинезию, ничего не изменилось ни в лучшую, ни в худшую сторону. Но ведь доктора предупреждали его об этом. Он же до сих пор был убежден в том, что Вероника рано или поздно станет прежней. Ей бы очень хотелось тоже верить в это, но она была не из тех, кто верит в чудеса.
Чувство вины перед дочерью становилось иногда настолько сильным, что ей казалось, она сойдет с ума. Она бы с радостью поменялась местами с Вероникой. Вероника не страдала оттого, что лишилась рассудка, ведь она не понимала, что больна, что в ее мозгу произошли необратимые процессы. Зато она страдала, потому что все это случилось по ее вине.
Габриэле сказал ей во время их последнего телефонного разговора, что собирается жениться на ее дочери и ждет лишь одного — когда Вероника наконец осознает, кто она такая. Не потому, что он считает ее болезнь препятствием к их браку. Но во время церемонии венчания священник обратится к Веронике по имени — и Вероника должна понимать, что он обращается к ней. Констанс хотела сказать ему, что в таком случае эта церемония венчания никогда не состоится, но предпочла промолчать. Она лишь спросила, почему он вдруг посчитал необходимым сочетаться с Вероникой законным браком, если всегда презирал условности. Он ответил, что до сих пор считает условностью гражданскую сторону брака, но только не его религиозную сторону, и что их любовь нуждается в благословении свыше — именно поэтому он придает такое большое значение венчанию.
Констанс вздохнула и снова стала машинально перелистывать страницы совершенно не интересующего ее журнала. Сейчас она сомневалась в том, что ее решение обосноваться в Риме было правильным. Что, спрашивается, она будет здесь делать? Бродить все по тем же улицам и вспоминать былое? Смешно. Ей сорок пять лет, она зрелая женщина, чтобы не сказать пожилая, а пытается убедить себя в том, что ничто не изменилось с той поры, когда ей было двадцать, что ее счастье все еще живет на улицах этого города, а в ней самой жива юная Констанс, которая хотела от жизни лишь одного — любви.
Только это и осталось в ней от прежней Констанс — жажда любви. Жажда его любви. Когда она встретилась с ним в августе этого года, то сама поразилась силе чувств, пробудившихся в ней. Он стал совсем другим. Вполне возможно, она бы даже не узнала его, если бы случайно встретила на улице. Он был другим, но настолько обаятельным, что можно было сойти с ума. Наверное, в ту ночь она действительно лишилась на время рассудка. Потому и забралась в его постель.
Габриэле, наверное, посчитал бы этот эпизод забавным, если бы он не повлек за собой столь трагические последствия, и в душе еще долго посмеивался бы над ней. Кем она была в его глазах? Зрелой женщиной, чья красота уже давно отцвела, женщиной, которая цепляется за свою любовь так, словно эта любовь могла подарить ей вторую молодость. Она помнила, как он смотрел на нее, встречаясь с ней у дверей палаты Вероники, где она просиживала с утра до ночи, потому что он запретил ей входить к дочери. В его взгляде было и сострадание, и жалость, и что-то еще, похожее на удивление… Как будто он каждый раз удивлялся: неужели эта женщина была когда-то юной, красивой и желанной?
Вполне возможно, что она все еще была желанной для многих мужчин — по крайней мере за ней нередко кто-нибудь увязывался во время ее одиноких прогулок по Риму, и иногда ей стоило труда избавиться от этих назойливых поклонников. Но это были мужчины определенной категории. Такой привлекательный мужчина, как он, даже и не посмотрел бы в ее сторону… Впрочем, таких мужчин, как он, на этом свете больше не было и быть не могло.
Как же она ненавидела свое лицо за то, что оно утратило свою юную свежесть! Ненавидела каждую морщинку на нем! В последнее время она старалась как можно реже смотреться в зеркало. Зеркало неизменно напоминало ей о том, что ей уже давно не двадцать, что в ней больше не осталось ничего от той девушки, которую он если и не любил, то, по крайней мере, желал. В такие минуты ей хотелось бежать куда-нибудь подальше от себя самой и от своих сорока пяти лет…
Вдруг ей бросилась в глаза рекламная вставка на одной из последних страниц журнала. Рекламировалась частная клиника, специализирующаяся на пластической хирургии, в том числе на операциях по омолаживанию лица. Это было подсказкой судьбы. Она была удивлена, как это раньше не Пришло ей в голову. Разумеется, она знала о подобных операциях — в Америке, кстати, они пользуются намного большей популярностью, чем в Европе… А она-то была уверена, что уже ничто не вернет ей юность!
Казалось, тот, кто составлял эту рекламу, думал о ней. «Верни мне молодость» — было напечатано крупным шрифтом наверху страницы. На левой половине листа была помещена черно-белая фотография пожилой женщины, на правой — цветная фотография юной девушки. Эти два лица мало походили друг на друга — она могла поспорить, что то были фотографии двух разных женщин, а не одной и той же до и после операции. Но, конечно же, никто из пациентов клиники не позволил бы фотографировать себя для рекламы — кому приятно заявлять на весь мир о том, что он помолодел благодаря скальпелю и искусству хирургов? Фотографии женщин были лишь иллюстрацией к рекламному тексту, который гласил, что доктор Рисполи, известный хирург-пластик, приглашает в свою клинику всех желающих сбросить несколько десятков лет и обрести утраченную молодость.
Констанс горько усмехнулась, поднимаясь с плетеного кресла и возвращаясь в комнату. Значит, теперь в этом мире будут жить две молодые девушки по имени Констанс Эммонс, влюбленные в мужчину по имени Габриэле и связанные, как ни странно, самым что ни на есть близким — кровным — родством. Ведь ее дочь будет и впредь жить в образе девушки из ее дневника, то есть собственной матери во времена ее юности.
Эта мысль, однако, не помешала Констанс снять телефонную трубку, набрать номер, указанный в рекламе, и назначить встречу с доктором Рисполи, этим добрым волшебником, который возвращает людям утраченную молодость. Разумеется, за соответствующую плату — волшебники в наше время не занимаются благотворительностью.
Мир вокруг был таким красочным и светлым, что захватывало дух. Все здесь было огромным — цветы, деревья, даже облака в небе были невероятно большими и пушистыми. Большой оранжевый шар солнца, зависший среди облаков, излучал мягкое золотистое сияние. Солнце было так близко…
Огромные птицы с разноцветными перьями хлопали крыльями над самой ее головой, перекликаясь между собой на одном им понятном языке, а большая бабочка с пестрыми узорчатыми крыльями, задремавшая под огромным пурпурным цветком, пошевелила своими длинными антеннами при ее приближении — наверное, хотела сказать ей, что узнала ее.
В этом мире, кроме бабочек и птиц, жили еще огромные звери. Она увидела их сразу, как только вошла сюда. Они шли длинной процессией по поросшей высокой травой равнине, и их буровато-зеленые чешуйчатые спины поблескивали в лучах солнца. Они двигались медленно, горделиво ступая своими огромными лапами по сочной высокой траве, и в размеренном ритме их шагов ей слышались отголоски Вечности…
Вечность родилась совсем недавно и была еще юной — такой же юной, как ее душа.
Она пришла сюда, чтобы найти начало себя самой. Она надеялась, что тогда ей удастся вспомнить, кто она такая. Иногда ей казалось, что она это знает, но он говорил ей, что она ошибается. Она верила ему — он ни за что не стал бы ей лгать. Значит, она была в действительности не той, которой себя считала, — но кто же она тогда?.. Уходя из красочного мира Вечности, она так и не поняла, кто она такая.
— Ты знаешь, что человеческие души создаются заранее? — спросила она у него, приподнимая голову от подушки.
Он лежал с закрытыми глазами, но она знала, что он не спит. Она всегда чувствовала, когда он спит, а когда нет. Потому что если он не спал, он всегда о чем-то думал, и она улавливала ход его мыслей. Она не знала, о чем он думает, — просто улавливала это движение в его мозгу. Точно так же, как ощущала кожей смену его настроения, каждое движение его души… Наверное, она была так чувствительна ко всему тому, что касалось его, потому что не помнила себя саму.
— Заранее? — переспросил он, открывая глаза и улыбаясь ей.
— Да. Я хочу сказать, они создаются задолго до того, как нам приходит время рождаться на этот свет… Я думаю, все души уже были давным-давно созданы к тому времени, когда на Земле появилась человеческая раса.
Он приподнялся на локтях и с интересом посмотрел на нее.
— Почему ты так решила?
— Потому что моя душа уже существовала, когда на Земле жили огромные звери и цвели огромные цветы, а людей еще не было и в помине. Если бы моей души тогда еще не было, я бы не знала о том мире и не смогла бы в него войти. И души других людей, наверное, тоже уже существовали. Нет, не наверное — я в этом убеждена. Я, кажется, понимаю, почему там так светло. Этот свет… Он исходит не только от солнца. Его излучают человеческие души. Они уже готовы к тому, чтобы жить, но мир еще не готов к тому, чтобы в нем жили люди, поэтому они пока просто пребывают где-то в пространстве…
— Ты имеешь в виду тот мир, в котором жили динозавры?
Она кивнула.
— Да. Я только что видела их. А еще там была огромная бабочка, которая узнала меня. И наши души уже были там — моя душа и твоя душа тоже.
— Значит, у нас очень старые души, если мы уже были тогда, — улыбнулся он.
— Нет, почему же — они у нас очень молодые, — возразила она. — Ведь мир был очень молодым, когда наши души были созданы… Знаешь что? Когда я попаду туда в следующий раз, я попытаюсь найти там твою душу. Я думаю, мне будет легко ее найти — она наверняка самая красивая и светлая из всех…
— Лучше ищи ее здесь, мисс Непознанная Радость, — прошептал он, привлекая ее к себе.
Крупные тропические звезды заглядывали в окно, тихонько переговариваясь между собой. Она слышала, как разговаривают звезды. Звезды разговаривали о них. Звезды завидовали им — ведь звездам не дано познать такое счастье…
Сначала она прислушивалась к разговору звезд, потом ей это наскучило. Вряд ли звезды могли сказать ей что-то такое, чего не мог сказать ей он.
Просыпаясь, он уже тянулся к ней — еще не открывая глаз, протягивал руку к ее подушке, чтобы дотронуться до ее волос, до ее лица… Но ее подушка была пуста. Нет, не пуста — на ней лежал какой-то клочок бумаги.
Он стряхнул с себя остатки сна и сел в постели, с тревогой глядя на этот белый листок, выделяющийся на фоне розовой наволочки, по которой скользили блики утреннего солнца. Неужели она снова убежала, оставив записку, в которой просила не искать ее, — как в тех телеграммах?
Но как только он поднес листок к глазам, его страхи рассеялись, и он невольно улыбнулся, читая эти строки: «Где-то на пути к тебе я потеряла себя саму. Помоги мне найти меня, если можешь».
Океан дышал на него из распахнутого окна, а с пляжа доносились звонкие голоса детей вперемешку с шумом волн, разбивающихся о песчаные дюны. Вилла, которую они сняли, стояла на возвышении над самым океаном, и утром они первым делом шли купаться — здесь можно было даже обойтись без бассейна. Он догадывался, что она сейчас на пляже, и не ошибся.
Он увидел ее сразу, как только спустился на пляж. Она сидела у самой кромки воды, поджав под себя ноги, и ее длинные блестящие волосы полностью покрывали ее спину. Вокруг нее толпилась местная детвора. Она не заметила его приближения, потому что сидела лицом к океану, а песок приглушил его шаги. Он остановился за ее спиной, прислушиваясь к болтовне детей, которые засыпали ее вопросами.
— Ты такая красивая, — говорил один из ребятишек. — Может, ты киноактриса?
Она кивнула.
— Я действительно снимаюсь в кино. Точнее, снималась.
— А теперь больше не снимаешься?
— Нет, теперь не снимаюсь.
— А почему ты больше не снимаешься? — вмешался в разговор другой ребенок. — Я слышал, киноактерам хорошо платят.
Габриэле с трудом сдерживал смех — этот малыш мыслил очень практично.
— Мне надоело сниматься, — ответила она.
— А ты очень известная актриса или не очень известная? — продолжал любопытствовать тот. — Скажи, как тебя зовут. Я обязательно пойду на фильм с твоим участием, когда увижу твое имя на афише.
Габриэле напрягся, ожидая ее ответа. За все эти два месяца, что они провели в этом тихом уединенном местечке на берегу океана, он ни разу не заговорил с ней о ее прошлом, ни разу не назвал ее по имени — он ожидал той минуты, когда она сама начнет вспоминать… Сейчас ему казалось, что вся его жизнь зависит от того, как она ответит этому мальчику. Если она назовется Вероникой Грин, значит, она выздоровела и стала наконец самой собой. Если же скажет, что ее зовут…
— Меня зовут Констанс Эммонс, — ответила Вероника после минутного колебания.
— Это не так, — не выдержал он. — Ее зовут Вероника Грин.
Вероника вздрогнула и резко обернулась.
— Они разве спрашивали об этом тебя? — раздраженно проговорила она, смерив его недовольным взглядом. — Они спросили об этом меня, и я ответила им, как меня зовут. А если ты утверждаешь, что я не Констанс Эммонс, тогда я вообще не знаю, кто я такая. Я никогда в жизни не слышала ни о какой Веронике Грин — разве что от тебя и от врачей в той идиотской клинике в Риме. И если ты еще хоть раз назовешь меня Вероникой Грин, я вообще перестану с тобой разговаривать.
Сказав это, она сердито надула губы и снова отвернулась к океану. Он опустился на песок рядом и, обняв ее за плечи, попытался заглянуть ей в лицо.
— Послушай, но ведь ты сама просила меня помочь тебе найти…
Он замолчал под ее безразличным, скучающим взглядом. Он мог поспорить, что сейчас она даже и не помнит о том, что написала ему эту записку.
Он убрал руку с ее плеч и медленно поднялся с песка. Сейчас впервые за все то время, что они провели вместе, он был всерьез рассержен на нее. Сначала она просит его помочь ей обрести себя саму, а потом не желает его слушать, когда он пытается это сделать. Конечно, он понимал, что она ведет себя с ним подобным образом вовсе не назло ему. По всей видимости, где-то в ее подсознании сохранилась память о пережитой боли, и она инстинктивно продолжает отвергать свое собственное «я» из страха, что боль возобновится. Именно поэтому он был так терпелив с ней. Но ведь когда-то этому должен наступить конец! Он любит Веронику Грин, а не Констанс Эммонс. И если не ради себя самой, то ради их любви она должна побороть свои подсознательные страхи и позволить ему помочь ей все вспомнить.
Словно уловив его перепад настроения, она вскочила на ноги и, обвив руками его шею, притянула вниз его голову.
— Не сердись на меня, — прошептала она, касаясь губами его губ. — Ты очень красивый, и мне очень хорошо с тобой. Я не хочу, чтобы ты на меня сердился.
И сейчас, целуя ее, он сам удивлялся тому, что еще минуту назад был способен сердиться на нее.
— Я пойду схожу за Джимми, а заодно распоряжусь, чтобы приготовили завтрак, — сказал он, когда она отстранилась от него и снова устремила взгляд на океан.
— Так как же ее зовут, мистер? — подал голос любопытный малыш, который продолжал вертеться возле Вероники.
— Спроси об этом у нее, — ответил он.
— Она сказала, что ее зовут Констанс, но вы сказали, что это неправда.
— Я пошутил, — коротко ответил он, поглядывая краем глаза на Веронику, которая стояла с отрешенным видом, словно речь шла не о ней.
— Значит, тебя зовут Констанс? — Мальчик нетерпеливо дергал Веронику за руку. — Ты будешь играть с нами, Констанс? Мы хотели построить замок.
— Замок? — Она внезапно оживилась и, наклонившись к мальчику, ласково взъерошила его волосы. — Мы обязательно построим замок. Я обожаю строить замки.
Усевшись на мокром песке у кромки воды, она с энтузиазмом принялась за работу под заинтригованными взглядами своих маленьких друзей. Сейчас она была одной из них — маленькой девочкой, которой не было дела ни до чего, кроме песочного замка…
Когда четверть часа спустя он вернулся на пляж вместе с Джимми, замок Вероники был уже готов. Этот замок был точной копией его римского дома. Она не забыла и о деревьях, окружающих дом по периметру, — один из ребятишек сбегал по ее просьбе к поросли кустарника и наломал там веточек, и она принялась сосредоточенно втыкать их в мокрый песок вокруг своего замка. Покончив с этим, она удовлетворенно улыбнулась, любуясь своим творением, потом подняла глаза на него.
— Почему у тебя такое грустное лицо? — по-детски безмятежно спросила она. — Тебе не нравится мой замок?
Когда бинты были сняты, на Констанс взглянуло из зеркала невероятно юное и совершенно незнакомое ей лицо. Доктор Рисполи, который держал перед ней зеркало, положил руку на ее плечо и понимающе улыбнулся.
— Вам будет непривычно поначалу, но потом это пройдет, — сказал он. — Я предупреждал вас, миссис Грин, что вы станете совсем другой. Женщину вашего возраста невозможно превратить в юную девушку, полностью сохранив все ее черты. Другое дело, если бы вы попросили меня просто убрать морщины. Но после подтяжки морщин вы бы не выглядели на двадцать лет — а вы сказали мне, что непременно хотите выглядеть на двадцать. — Доктор отложил в сторону зеркало и, осторожно взяв ее за подбородок, заглянул ей в лицо, любуясь результатом своей работы. — Что ж, миссис Грин, вы хотели выглядеть на двадцать — и вы выглядите на восемнадцать, — удовлетворенно заключил он.
Констанс молча кивнула и снова потянулась за зеркалом, которое доктор положил на тумбочку возле ее кровати. Ей казалось, зеркало лжет ей — лицо, которое оно отражало, не могло быть ее лицом. Наверное, это было какой-то шуткой.
— Конечно, вам понадобится время, чтобы привыкнуть к вашему новому лицу, — сказал доктор Рисполи, отходя от нее на несколько шагов, чтобы полюбоваться на расстоянии делом своих рук. — Но когда вы к нему привыкнете, вам будет казаться странным, что когда-то у вас было другое лицо. Ваша реакция, впрочем, вполне естественна — людям всегда становится не по себе, когда в их внешнем облике происходят резкие перемены, даже если это перемены к лучшему.
— Да-да, вы правы, — пробормотала Констанс. — Нам всегда становится не по себе, когда в нас происходят перемены…
Продолжая держать в левой руке зеркало, она подняла правую руку и осторожно коснулась кончиками пальцев своего носа, бровей, век, очертила линию губ — как будто доверяла своим пальцам больше, чем зеркалу. Доктор Рисполи улыбнулся, наблюдая за ней.
— Должен заметить, миссис Грин, что у вас от природы очень правильные черты, — сказал он. — Работать над вашим лицом было для меня истинным удовольствием. Надеюсь, вы остались довольны результатом.
— Да-да, я очень довольна…
Доктор Рисполи удовлетворенно кивнул и направился к двери.
— Доктор Рисполи! — окликнула его она, когда он уже выходил из палаты. — Скажите, доктор Рисполи, а вы практикуете в вашей клинике омолаживающие операции на душе?
Доктор остановился на пороге палаты и обернулся, недоуменно глядя на свою пациентку.
— Что вы сказали, миссис Грин? Простите, я, кажется, не расслышал…
— Нет, ничего особенного, доктор. Я просто хотела сказать, что вы проделали замечательную работу. Благодарю вас.
В последующие недели Констанс возобновила свои одинокие прогулки по Риму. Теперь она нуждалась в них не только для того, чтобы обрести связь с прошлым, — ей было необходимо обрести связь с самой собой. Всякий раз, подходя к зеркалу, она видела в нем эту совершенно чужую ей девушку — красивую, юную, но совершенно чужую. Она все никак не могла поверить, что эта девушка — она. Ее новое лицо казалось ей какой-то маской, надетой на нее специально для того, чтобы скрыть ее суть, чтобы запрятать подальше от глаз окружающих и от ее собственных глаз настоящую Констанс Эммонс, ту Констанс Эммонс, в обществе которой она прожила сорок пять лет.
Сорок пять лет… Ей было сорок пять, но она выглядела на двадцать, если не на восемнадцать. Может, лучше подходить к проблеме с этой точки зрения? Сейчас она мало походила на себя саму, зато была молода. А ее прежнее лицо было лицом зрелой женщины, состаренной годами и измотанной душевными страданиями.
Но как она ни старалась видеть положительную сторону ситуации, она все равно чувствовала себя потерянной в своем новом облике. Потерянной и чужой самой себе.
На улице люди — точнее, мужчины — пялились на нее так, что ей казалось, они знают о том, что она сделала пластическую операцию и что это лицо на самом деле не принадлежит ей. Многие из них пытались завязать с ней знакомство, наверное, просто из любопытства, чтобы иметь возможность получше разглядеть ее лицо… Так, по крайней мере, думала она. Ей как-то не приходило в голову, что мужчины уделяют ей знаки внимания вовсе не потому, что замечают в ее лице что-то странное. Разве может мужчина, тем более итальянец, оставить без внимания красивую юную блондинку, бродящую в одиночестве по улицам?
Ее новое лицо было действительно очень красиво, только это была какая-то неживая красота — так, по крайней мере, казалось ей. Ей удавалось немного оживить его с помощью умелого грима. Она также сходила в парикмахерскую и слегка осветлила волосы — в юности они были у нее светлее, чем сейчас, и отливали золотом. Ее волосы отросли за последние месяцы, и она не стала их стричь — ведь тогда она носила их длиною почти до пояса. У нее были от природы очень красивые волосы — густые и пышные. Спереди они ниспадали крупными естественными локонами на ее лицо. На ее теперь помолодевшее лицо.
Габриэле всегда говорил, что у нее чудесные волосы. Он так любил дотрагиваться до них, погружать в них лицо, вдыхать их запах… Иногда, во время прогулок по знакомым улицам города ее счастья, ей казалось, что сейчас она непременно встретит его — и все снова будет как тогда. Конечно же, он ждет ее за углом того старинного дворца с маленьким садиком, разбитым прямо на крыше, или присел на край фонтана посреди той площади, но она не может разглядеть его за водяными струями…
Однажды, гуляя по Риму, Констанс заметила, что за ней следует серебристая «ауди». Она не видела человека, сидящего за рулем, потому что старалась не смотреть в ту сторону. Желая избавиться от своего преследователя, она ускорила шаг и углубилась в лабиринт узких пустынных улочек, разветвляющихся от маленькой площади с фонтаном. Но машина продолжала ехать за ней на расстоянии нескольких шагов, прибавляя скорость, когда она ускоряла шаг, и замедляя ход, когда она шла медленнее. Это начинало действовать ей на нервы.
Стояла середина декабря, день был холодным и ветреным. Она зябко куталась в свою роскошную норковую шубу и время от времени прижимала к щекам руки в перчатках из мягчайшей замши. Ее новое лицо страдало от этого промозглого ветра — после операции ее кожа стала очень чувствительной к холоду и к сырости, не спасал даже слой питательного крема и жидкой пудры, который она наложила перед тем, как выйти на улицу.
Свинцово-серое небо хмурилось над ее головой, словно желая напомнить ей о том, что она — вовсе не та юная девушка, какой некогда была, что ей уже сорок пять лет, а юность и счастье остались для нее в далеком прошлом. Доктор Рисполи вернул молодость ее лицу, но не ей самой. И даже если бы ее новое лицо было точной копией лица двадцатилетней Констанс Эммонс, она бы не стала от этого счастливее. О каком счастье могла идти речь, если того, с кем она впервые в жизни познала настоящее счастье, нет рядом?
Он сейчас в Полинезии с ее дочерью… С ее взрослой дочерью. Смешно, да и только: ее дочь, наверное, выглядела старше, чем она сейчас.
Каблуки ее замшевых сапожек стучали по вымощенным серым булыжником улочкам. В этом звуке ей слышалась безнадежная песнь одиночества, которая была лейтмотивом всей ее жизни. Ею все сильнее и сильнее овладевало дурное настроение, а эта чертова машина, следующая за ней по пятам, раздражала ее вне всякой меры. Завидев впереди вывеску маленького кафе, она вдруг вспомнила, что когда-то бывала там с Габриэле. Далеко не все кафе и бары, где они бывали вместе, сохранились, ведь прошло столько времени! На месте многих из них теперь были маленькие лавчонки, торгующие всякого рода безделушками, американские пабы… или просто пустота. Очень многое изменилось здесь с тех пор. Но это кафе — их самое любимое — осталось.
Она толкнула стеклянную дверь кафе, но та оказалась запертой — было как раз время сиесты, и кафе закрылось на перерыв.
— Ты замерзла? Может, тебя куда-нибудь подвезти? — услышала она голос сзади.
Обернувшись, она увидела «ауди», остановившуюся возле тротуара. Парень, сидящий за рулем, высунулся из окошка и с интересом смотрел на нее. Удостоив своего преследователя исполненным раздражения взглядом, она намеревалась продолжить свою прогулку. Но едва она сдвинулась с места, как парень, распахнув дверцу, проворно выскочил из машины и встал перед ней, преграждая ей путь.
— Ты очень красивая — тебе не идет, когда ты злишься. — В его поведении не было ничего агрессивного или нахального, несмотря на то, что он так настойчиво пытался завладеть ее вниманием. — Скажи лучше, куда тебя подвезти, — я ведь вижу, что тебе холодно. И вообще скоро пойдет дождь. — Он бросил взгляд на небо, которое всем своим видом обещало ливень. — А такси ты здесь ни за что не поймаешь — как тебе должно быть известно, центр Рима закрыт для движения по четным числам, а сегодня шестнадцатое.
— В самом деле? Как же тогда тебе удалось проехать?
Она задала этот вопрос чисто машинально — ее вовсе не интересовало, каким образом этому парню удалось проехать сюда, если центр города был закрыт для движения.
— Удалось, — улыбнулся он. — Я проскользнул, когда полисмен отвернулся. Конечно, меня могут остановить и оштрафовать. Но знакомство с такой девушкой, как ты, стоит того, чтобы уплатить штраф полисмену.
Констанс невольно улыбнулась. Наверное, она просто ответила на его улыбку… Ей нравилась его улыбка — обаятельная и открытая. И ей понравились его слова. Такие же слова сказал бы ей в подобной ситуации Габриэле — тот Габриэле, которого она знала двадцать пять лет назад. В начале их знакомства он окружал ее всевозможными знаками внимания, всеми способами давал ей понять, как ему приятно находиться в ее обществе… Его знаки внимания не преследовали никакой конкретной цели — он был слишком искренен по натуре, чтобы прибегать к каким бы то ни было уловкам. Ему действительно нравилось проводить с ней время, разговаривать с ней, рассказывать ей о себе и слушать, что рассказывала ему она. А когда они стали ближе, нежели просто собеседники, это случилось как-то само собой — он вовсе не планировал это заранее. Наверное, она желала этого даже сильнее, чем он.
— О чем ты задумалась, красавица?
Молодой человек заставил ее вернуться к действительности.
— Ни о чем, — ответила она, поднимая к нему глаза и помимо собственной воли отмечая про себя, что незнакомец наделен на редкость приятной наружностью.
Он провел рукой по своим густым, черным как смоль волосам, отбрасывая со лба непокорную прядь, и снова улыбнулся ей. В этом жесте и в этой улыбке она уловила что-то очень знакомое…
— Ну так поедем? Или ты боишься меня? — он устремил на нее испытующий взгляд своих дымчато-серых глаз. — Послушай, синьорина, если ты думаешь, что я какой-нибудь насильник или хулиган, то глубоко ошибаешься. Разве я похож на хулигана?
Он отступил на шаг, словно приглашая ее взглянуть на него повнимательнее. Констанс окинула его оценивающим взглядом. Парень был высок и широкоплеч и держался раскованно и непринужденно. В его облике и в его манере держаться присутствовала та особая уверенность в себе, которая не имеет ничего общего с самодовольством, свойственная только сильным мужчинам.
— Нет, нет, что ты — ты совершенно не похож на хулигана, — ответила ему она, смеясь. — Напротив, у тебя очень даже респектабельный вид…
— Ну уж нет — респектабельным я тоже не хочу быть. Респектабельные люди скучны и однообразны. Быть респектабельным — это значит соответствовать общепринятым стандартам.
— А тебе бы хотелось выделяться из общей массы?
— Угадала, — он слегка сощурил глаза, внимательно глядя на нее. — Удивляюсь, что такая красотка, как ты, может быть к тому же такой умной и проницательной.
— А ты считаешь, красивая женщина не может быть умной?
— Нет, что ты, я вовсе так не считаю… Но давай лучше сядем в машину. — Он коснулся ее руки. — По-моему, глупо стоять на холоде и вести эту словесную игру.
Констанс кивнула. Этот незнакомец почему-то был ей симпатичен, и она ничего не имела против того, чтобы поболтать с ним по дороге к пансиону, где она сейчас жила. Выписавшись из клиники, она покинула прежний отель — вернуться после операции туда, где все знали ее «старое» лицо, она, разумеется, не могла.
— Если тебе холодно, могу включить отопление, — предложил незнакомец, когда они сели в машину.
— Нет, нет, мне вовсе не холодно…
— Тогда почему ты дрожишь?
— Дрожу?
Только сейчас она заметила, что у нее и в самом деле трясутся руки, а сердце бьется где-то в горле. Она сама была удивлена, осознав, что испытывает какое-то странное — приятное — возбуждение. В последний раз она испытывала такое возбуждение очень, очень давно…
Она поудобнее устроилась на мягком, обитом синим бархатом сиденье и взглянула на своего спутника, разворачивающего машину в сторону площади с фонтаном. Парень в самом деле был очень привлекателен внешне, а главное, был наделен изрядной долей обаяния. На вид ему было лет двадцать… Наверное, он был бы очень разочарован, если б узнал, что юная красотка, которую он так упорно преследовал, годится ему в матери.
— Кстати, у меня вовсе нет привычки ездить следом за приглянувшимися мне девушками, — сказал он, словно уловив отчасти направление ее мыслей. — Поверь, я делаю это впервые. Но я не помню, чтобы мне когда-нибудь прежде попадалась на глаза такая красивая девушка, как ты, — я говорю тебе это совершенно искренне, я вовсе не собираюсь забивать тебе голову пустыми комплиментами. Твое лицо… — Он сбавил скорость и повернулся к ней. — Оно как будто создано для того, чтобы радовать глаз. В нем все идеально — и все вызывает восхищение. Могу тебе поклясться, я еще никогда в жизни не видел такого красивого лица.
Констанс поморщилась. Ее лицо было в самом деле создано для того, чтобы радовать глаз… Только создано оно было не Всевышним — оно было результатом кропотливой работы доктора Рисполи и его ассистентов, помноженной на их многолетний опыт в подобных операциях.
— Ну конечно же, тебе осточертело слышать эти похвалы! — воскликнул ее спутник, истолковав совсем иначе ее недовольную гримасу. — С таким лицом, как твое, ты, должно быть, слышишь по несколько раз в день слова восхищения. Прости, я вовсе не хотел быть надоедливым… — Он протянул руку и примирительно коснулся ее колена, прикрытого полой шубы. — Но мы еще не представились друг другу. Меня зовут Марко. А тебя?
— Констанс, — ответила она.
— Констанс, — повторил он. — Ты знаешь, Констанс, что у тебя очень красивое имя? Оно наводит на мысль о постоянстве…
Констанс горько усмехнулась.
— Ты считаешь, постоянство — это что-то положительное?
Марко ответил ей не сразу, сосредоточив свое внимание на дороге. Уже начал накрапывать дождь, и ей казалось, что в его тихом шелесте она слышит рассказ о любви своей юности… Как ни странно, ее подавленное настроение прошло, сменившись этим радостным возбуждением, причины которого она не могла постичь.
— Я не знаю, Констанс, можно ли назвать постоянство положительной чертой характера, — сказал наконец Марко. — То есть постоянство, конечно же, относится к разряду так называемых «благородных качеств», и лично у меня люди, наделенные этим качеством, вызывают уважение… Но, может, это потому, что я сам им не наделен. — Он на минуту умолк, размышляя о чем-то своем, потом продолжал: — Знаешь, Констанс, я заметил, что люди, отличающиеся постоянством в том, что касается чувств, обычно ожидают от других людей того же. Они считают, что чувство, если уж оно родилось, должно быть вечным или, по крайней мере, продолжительным. Они просто не в состоянии понять, что чувства других людей могут следовать несколько иному ритму и сменять друг друга чаще, нежели их собственные.
Констанс с любопытством посмотрела на Марко.
— А твои чувства часто меняются? — спросила она.
Он кивнул и смущенно улыбнулся, покосившись на нее краем глаза.
— Не знаю, плохо это или хорошо, но так уж я устроен. То есть, наверное, это плохо, потому что мое непостоянство иногда причиняет страдания другим людям… Я хочу сказать — девушкам. Я просто неспособен дать им ту любовь, которой они от меня ожидают. — Он подавил вздох и, достав из бардачка пачку «Уинстона», раскрыл ее перед ней. — Ты куришь?
Констанс взяла сигарету, не сводя заинтересованного взгляда со своего спутника. Примерно то же сказал ей однажды Габриэле… Это было еще в самом начале их знакомства, до того, как они стали по-настоящему близки. Наверное, он хотел заранее предупредить ее, чтобы она не ждала от него невозможного. Но она все равно ждала невозможного… Потому он и поспешил положить конец их отношениям. Люди всегда быстро устают от нас, если мы ожидаем от них чего-то, чего они не могут нам дать.
— В порядке общей беседы могу тебе сообщить, что не далее как позавчера я бросил одну девушку, которая считала себя моей невестой, — продолжал Марко, зажигая ее сигарету и закуривая сам. — И бросил я ее именно потому, что она считала себя моей невестой. — Он усмехнулся, сворачивая на аллею, ведущую к ее пансиону. — Мы с ней пробыли вместе почти полгода, встречались чуть ли не каждый день, проводили вместе все свое свободное время. Нам было хорошо друг с другом, хорошо во всех отношениях — в физическом плане и в духовном… Я пребывал в полной уверенности, что это не налагает никаких обязательств ни на одного из нас — ясное дело, наша история должна была рано или поздно подойти к концу, как подходят к концу все истории на этом свете или почти все. Я думал, она тоже это понимает… А потом вдруг выяснилось, что она все это время строила планы относительно нашего совместного будущего. — Он остановил машину под навесом у входа в пансион и повернулся к ней. — Нет, ты можешь себе это представить, эта девушка видела во мне своего будущего мужа, а я и знать ничего не знал! Мне пришлось расстаться с ней… Не потому, что мне этого хотелось, — нам все еще было очень хорошо вместе, и наши отношения могли бы продолжаться какое-то время, если бы не эта ее идиотская затея относительно брака. Но когда тебя, что называется, силой тащат к алтарю — самое время сделать ноги. Ты со мной согласна?
Констанс улыбнулась. Этот Марко все больше и больше нравился ей. Он говорил о себе с той невероятной простотой, присущей только очень искренним людям, которую она так хорошо знала в Габриэле… Вообще искренность — явление крайне редкое. Люди обычно стремятся выглядеть в глазах окружающих лучше, чем они есть на самом деле.
Марко выключил мотор и откинулся на сиденье, затягиваясь сигаретой.
— Я, наверное, никогда не обзаведусь семьей, — задумчиво сказал он. — Потому что даже если я когда-нибудь полюблю очень сильно какую-то женщину, я все равно не женюсь на ней. Я слишком дорожу своей свободой. Быть чьим-то мужем — это значит в определенном смысле кому-то принадлежать. А я хочу принадлежать только самому себе. Да и вообще любовь должна освобождать человека, а не заковывать его в цепи.
Констанс выбросила в окошко недокуренную сигарету и, стянув перчатки, распахнула на груди шубу — ей вдруг стало жарко… Габриэле мыслил в точности так же — мыслил так двадцать пять лет назад и, вероятно, все эти годы придерживался той же философии, ведь он так и не женился. А теперь решил жениться на ее дочери…
Этот мальчик по имени Марко — мальчик, потому что он годился ей в сыновья, — утверждал, что ни за что на свете не согласится принадлежать какой-то женщине, даже если полюбит ее всерьез… Но он говорил так, потому что не знал, что любить — это уже значит принадлежать, отдавать всего себя без остатка тому, кого любишь. А сочетаешься ты браком с этим человеком или нет, это уже второстепенно.
— Сколько тебе лет? — спросила она.
— Двадцать один. А почему ты спрашиваешь?
Он затянулся в последний раз сигаретой и выбросил окурок в окошко, потом провел рукой по своим черным блестящим волосам, глядя на нее сквозь ресницы. Он был неотразим, этот Марко…
— Просто так, — пробормотала она, стараясь изо всех сил не попадать во власть его мальчишеского обаяния. — Ты рассуждаешь с такой легкостью о любви, что я подумала — наверное, ты еще очень молод и неопытен…
Он расхохотался, запрокинув назад голову. В этом беззаботном смехе она услышала до боли знакомые нотки… Она хотела встретить его — и встретила. Встретила на одной из тех улиц, по которым они когда-то бродили вместе… «Ты спятила, — одернула себя она. — У тебя просто разыгралось воображение. У этого парня нет ничего общего с ним — у таких, как Габриэле, не может быть двойников».
— Ты говоришь, я молод и неопытен, — сказал Марко, совладав наконец со смехом. — Но неужели ты думаешь, что ты опытнее меня? Да у тебя взгляд как у девочки-подростка, — такой наивный, что я бы не удивился, если бы узнал, что ты еще… — Он с притворно виноватым видом прикрыл ладонью рот. — Пардон. Твоя личная жизнь не должна меня касаться. Ты можешь заехать мне по физиономии, если я буду проявлять излишнее любопытство.
Констанс опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Его слова смутили ее. Смутили! Ей ли смущаться? Ей было сорок пять лет, у нее была взрослая дочь, дочь, которая, кстати, была на три года старше этого мальчика. Ситуация была настолько абсурдна, что ей самой захотелось расхохотаться над этим перевернутым миром, в котором двадцатилетние парни ухаживают за сорокапятилетними женщинами, принимая их за юных неопытных девушек и считая себя более сведущими в любви. Она бы и расхохоталась, но в горле застрял комок горечи.
— Послушай, Констанс. Раз уж мы заговорили о возрасте, могу я спросить, сколько тебе лет? Я понимаю, воспитанный мужчина не задает подобных вопросов женщине, но вряд ли девушка твоих лет станет скрывать свой возраст.
Констанс колебалась лишь мгновение.
— Двадцать, — тихо произнесла она, не поднимая глаз.
— Так, значит, ты всего на год моложе меня? — В тоне Марко прозвучало неподдельное удивление. — Вот бы никогда не подумал! Я думал, тебе лет семнадцать. — Он взял ее за подбородок и посмотрел в лицо. — Ты знаешь, Констанс, ты какая-то особенная, необычная. В тебе есть какая-то тайна. У меня такое ощущение, что ты показываешь окружающим только самую малую часть себя, а главное прячешь за семью печатями… Не бойся, я не собираюсь вламываться в твою душу и разгадывать твои загадки — мне станет неинтересно, если я их разгадаю.
«Конечно, тебе станет неинтересно, если ты их разгадаешь, — не без горечи подумала Констанс. — Вряд ли женщина, которая по возрасту годится тебе в матери, может представлять для тебя какой-то интерес, даже если у нее лицо семнадцатилетней девушки».
Взгляд Марко скользил по ее лицу, внимательно изучая каждую черту. «Если он еще раз скажет, что у меня идеально красивое лицо, со мной случится истерика», — подумала она. Но он этого не сказал. Его взгляд остановился на ее губах, и он шепотом спросил:
— Ты не рассердишься, если я тебя поцелую?
Не дожидаясь ответа, он склонился над ее губами. Она закрыла глаза… И вдруг совершенно забыла о том, что ей сорок пять лет, что у нее взрослая дочь и что эта дочь сейчас с Габриэле — потому что Габриэле был сейчас здесь, вместе с ней, в этой минуте радости, пришедшей к ней из времен ее юности… Габриэле был здесь, и ее истосковавшаяся по счастью душа раскрывалась навстречу этому давно позабытому ощущению восторга, заполнившему все ее существо. Это было торжеством — торжеством минуты над Вечностью. Это было торжеством иллюзии над реальностью.
Дождь шелестел вокруг них, рассказывая их бесконечную историю любви, а они искали друг друга в торжествующей радости их поцелуя — искали, находили, теряли, снова искали и находили… Но нет, нет, это она искала его. Потому что тот, кто целовал ее сейчас, не был им.
Марко взглянул на нее с удивлением, смешанным с недовольством, когда она, прервав поцелуй, высвободилась из его объятий и резко отстранилась от него.
— Что-нибудь не так?
Она не ответила. Распахнув дверцу, она выскочила из машины и бросилась к стеклянным дверям пансиона. Она знала, что сейчас разрыдается, и не хотела, чтобы Марко видел ее слезы. Ее слезы не имели никакого отношения к Марко.
Марко, к ее великому облегчению, не последовал за ней. Закрывшись в своем номере, она бросилась на кровать и дала волю слезам. Вместе со слезами она освобождалась от всех эмоций, накопившихся в ней за последние двадцать пять лет — и проснувшихся к жизни в ту минуту иллюзорного счастья, когда ее губы целовали незнакомца, а ее душа целовала его.
Но он сейчас был с ее дочерью, и этим было все сказано.
Закончив перечитывать сценарий, Габриэле сложил в папку листки, исписанные его размашистым почерком, и положил ее на край письменного стола. Завтра он попросит кого-нибудь из прислуги отвезти это в город и отдать машинистке для перепечатывания. Или нет, лучше он вызовет машинистку сюда — наверняка ей понадобятся разъяснения. Его почерк никогда не отличался аккуратностью, а сейчас он значительно ухудшился и стал почти неразборчивым из-за этого странного возбуждения, которое сопутствовало ему во время работы над новым сценарием.
Он откинулся на спинку большого кожаного кресла, устремив взгляд в распахнутое окно на звездное небо. Ласковый шум океана действовал успокаивающе на его воспаленный мозг. У него плыла голова. Он уже давно отвык от такой работы, какую проделал за последние две недели. Так он работал только в ранней юности, когда трудился над своим романом. Только тогда он был движим амбициями, желанием прославиться и разбогатеть. Сейчас амбиций в нем не было ни на каплю. О каких амбициях могла идти речь, если он уже давно получил от жизни все, что только можно, — славу, богатство, всеобщее признание. Он хотел стать королем — и он им стал. А теперь ему наскучило быть королем. Теперь он хотел быть просто самим собой.
Только в последнее время он начал понимать, что так и не стал самим собой в полном смысле этого слова. Он был совсем мальчишкой, когда ему свалилась на голову вся эта королевская слава. К тому времени он еще не успел понять толком, кто он такой, постичь до конца собственную суть. В девятнадцать лет он уже был достаточно умен и сообразителен для того, чтобы удержаться на волне успеха, но не знал еще ровно ничего о жизни в целом и о себе самом в частности… Ему показалось, что он начал узнавать что-то новое о самом себе, когда встретил ее… Нет, не показалось — так оно и было на самом деле. Ведь только через любовь мы можем познать себя самих, добраться до самой глубины нашего «я», заглянуть в собственную душу. Другого пути к познанию нет и быть не может.
И сейчас, когда он писал сценарий, он был движим только этим — любовью. Любовью и желанием — нет, необходимостью — выразить на бумаге переполняющие его чувства. Чувства, о которых он не мог рассказать ей, потому что она все еще не вспомнила, кто она такая. Его, наверное, затопили бы эмоции, если бы ему не пришло в голову написать этот сценарий.
То, что заставляло его проводить целые дни, а иногда и ночи за письменным столом, нельзя было назвать творческим вдохновением. Это было потребностью, жизненной необходимостью, бегством от этого холодящего душу чувства одиночества, овладевающего им всякий раз, когда он пытался сказать ей что-то о ней, о себе самом, об их любви, а она его не понимала или не хотела понимать. Диалоги, которые вели между собой его герои, были диалогами, которые он хотел бы вести с ней, но не мог. А чувства его героев были его чувством к ней — чувством, о котором он не мог ей рассказать.
Он поэтому так тщательно, не щадя свой мозг, работал над каждой фразой, досконально продумывал каждый сюжетный ход, совершенствовал каждую мелочь, — ведь все это касалось его и ее. Нет, сюжет этот вовсе не был их историей и вообще не имел никакой связи с тем, что произошло в их жизнях, но герой и героиня были ими: мыслили, как они, любили и страдали, как они… Эта история родилась в его мозгу в одну из тех бессонных ночей, когда он лежал рядом с ней, прислушиваясь к ее тихому дыханию, чувствуя тепло ее тела — и изнывая от тоски по прежней Веронике… В его новом сценарии не было традиционного хеппи-энда, неизменно присутствовавшего во всех его предыдущих сюжетах, но он заканчивался на обнадеживающей ноте. Традиционный хеппи-энд — это ложь. Счастье никогда не традиционно. Счастье каждого человека уникально в своем роде.
Если по этому сценарию будет снят фильм, публика наверняка поразится тому, что Его Величество отступился на этот раз от своих правил, создав правдивую историю любви вместо сладенького любовного сюжета, какими он пичкал ее на протяжении двадцати с лишним лет. Критики, конечно же, разнесут его в пух и прах, обвинив в том, что он изменил себе, вторгся не в свою область… Он улыбнулся, заранее предвкушая этот момент. Он обожал, когда его критиковали, — не зрители, разумеется, а так называемые «киноведы». Случалось, эти «ценители искусства» набрасывались, как стая голодных волков, даже на самые традиционные его фильмы, ругая за слишком смелый поворот событий или обвиняя его в безнравственности из-за «слишком откровенной», по их мнению, любовной сцены. Ему доставляли истинное удовольствие эти эпизодические нападки критики — ведь они означали, что в нем все-таки еще осталось что-то нестандартное, хоть он и следовал в своем творчестве общепринятым традициям… Сейчас он отступился от них впервые.
Будет ли когда-нибудь снят фильм по этому сценарию, зависело лишь от одного: от состояния здоровья Вероники. Потому что она и только она должна сыграть в нем главную роль — ведь все это вдохновлено ею. Ее физическое здоровье сейчас было, слава Богу, в порядке. Но ее мозг может не выдержать нагрузки, когда ей придется заучивать реплики… Что ж, если она не сможет сниматься, значит, фильма не будет. В конце концов, не это главное.
Он вытер тыльной стороной руки капельки пота, выступившие на лбу, — в комнате работал кондиционер, но все равно ему было жарко — и потянулся за Библией, лежащей на столе. Он нередко обращался к Библии, когда у него возникали сомнения и тревоги, и всякий раз, перечитывая те либо иные главы, находил в них что-то новое, на что не обратил внимания раньше.
Он открыл Библию на страницах, где лежала закладка. Ее оставила Вероника — она, наверное, тоже искала в Библии ответы на какие-то свои вопросы. Почитав, она принесла ее и положила посреди стола, не сказав ни слова. Может, она хотела, чтобы он вслед за ней прочел заинтересовавшие ее строки?
Это был Экклезиаст — тот самый Экклезиаст, который назвал эту жизнь суетой и которым он так зачитывался во времена своей ужасно суетливой юности. Ему бросилась в глаза фраза из третьей главы, которую она обвела карандашом: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее». Всего лишь две строчки, а сколько в них надежды…
Он закрыл глаза и мысленно повторил эти простые слова, которые в его понимании всегда были чем-то вроде путеводителя по Вечности… Нам только кажется, что время имеет над нами какую-то власть. Мы всегда живем и никогда не умираем. То, что принято называть смертью, означает просто новое рождение. Мы были всегда — и мы будем всегда. В нашем теперешнем воплощении мы остались такими же, какими были в наших прежних жизнях, пусть в нас и не сохранилось памяти о них. И в последующих воплощениях мы тоже сохраним себя самих, пронесем через всю эту бесконечность жизней, что ожидают нас впереди, нашу единственную и неповторимую суть, наши желания и стремления, нашу любовь. Любовь — это и есть самое главное. Ведь только это и нужно каждому из нас — быть с тем, кого мы любим, всегда и везде, во всех веках, временах и жизнях… А если где-то в прошлом мы потеряли наше счастье, Бог вернет нам прошлое, чтобы мы могли обрести утраченное. Каким образом Он это сделает, известно только Ему.
Услышав за спиной ее тихие шаги, он открыл глаза и обернулся.
— Почему ты…
Он хотел спросить, почему она обвела эту фразу из Экклезиаста, но что-то остановило его. О некоторых вещах лучше не говорить вслух… Она подошла к нему и положила руки на его плечи.
— Ты устал?
— Устал?.. Да, наверное, я устал. Но это приятная усталость, мисс… мисс Бессонная Ночь. Кстати, почему ты не спишь в такой поздний час?
Он до сих пор старался не называть ее по имени, потому что это ее раздражало. А тот случай на пляже, когда он в присутствии ребятишек пытался убедить ее в том, что она — Вероника Грин, а не Констанс Эммонс, лишний раз доказал ему всю тщетность подобных усилий. Нет никакого смысла твердить ей ее имя до тех пор, пока она сама не начнет вспоминать, кто она такая.
— Можешь называть меня по имени, Габриэле, — вдруг сказала она — и он вздрогнул при этих словах. — Я больше не буду сердиться, если ты будешь называть меня Вероникой.
— Ты… ты хочешь сказать, что вспомнила, кто ты есть на самом деле?
Она обошла кресло и села к нему на колени. Ее лицо было бледным, под глазами обозначились темные круги. Она очень плохо спала последние ночи — быть может, потому, что пыталась вспомнить?..
— Я ничего не знаю об этой Веронике, Габриэле, — сказала она, тряхнув своими длинными шелковистыми волосами. — Но я знаю, что ты любишь эту девушку, и я хочу стать Вероникой для тебя.
Он тяжело вздохнул и опустил глаза, машинально играя кружевами, украшающими вырез ее ночной рубашки. Она хотела стать Вероникой, потому что он любил Веронику. Точно так же до этого она захотела стать Констанс, потому что думала, что он любит Констанс. Захотела этого так сильно, что потеряла себя саму… Она продолжала придерживаться все той же логики — логики своего безумия и своей любви.
— Послушай меня внимательно, Вероника, — сказал он, глядя в ее потемневшие от бессонных ночей глаза. — Ты права: я люблю девушку по имени Вероника. Люблю и всегда любил только ее. И эта девушка — ты. Ты сейчас не помнишь своего прошлого, но память еще вернется к тебе, я в этом уверен. Если хочешь, я помогу тебе.
— Ты в самом деле поможешь мне?
— Конечно, помогу. Если ты готова к тому, чтобы выслушать все от начала до конца.
— Я готова.
Она поудобнее устроилась на его коленях, не сводя с него выжидающего взгляда. Он не знал, с чего начать. Рассказать ей о том, как они встретились, как всего лишь через шесть недель после этого она была вынуждена срочно вылететь в Нью-Йорк, потому что ее мать пыталась покончить с собой, и там ей попался в руки дневник матери? Из-за этого дневника она не захотела возвращаться к нему и скрывалась от него неизвестно где…
— Вероника?
— Да?
— Ты помнишь тот песочный замок, который ты построила однажды на пляже?
— Помню.
— Тот замок, который ты построила тогда на пляже, был точной копией дома в Риме, в котором мы жили вместе.
— Но я никогда в жизни не видела такого дома, — возразила она.
— Ты не только видела этот дом — ты в нем жила. Просто ты не помнишь об этом.
Она виновато улыбнулась.
— Ты прав — я ведь ничего не помню о себе.
— Ты вспомнишь, Вероника, когда я расскажу тебе все по порядку. — Он протянул руку к столу и, выдвинув верхний ящик, нашел в нем сигареты. Закурив, продолжал: — Мы с тобой встретились в мае этого года. Ты ездила в Пьянуру на раскопки динозавра и в Риме оказалась чисто случайно… — Он замолчал, заметив, что она поморщилась. — Что с тобой, Вероника? Ты помнишь о том динозавре?
— Там не было никакого динозавра, Габриэле. — Она покачала головой. — Динозавры приходят ко мне ночью, и они живые. А на тех раскопках… там нашли чей-то дневник. Его потом отвезли в музей — или в монастырь, я не помню точно.
— Ты, наверное, имеешь в виду дневник твоей мамы, Вероника. Ты все перепутала. Дневник не имеет никакого отношения к раскопкам…
— Габриэле?
— Да?
— Скажи, а почему мы уехали из Рима?
— Потому что я решил, что так будет лучше для тебя, — ответил он.
— Только поэтому?
— Только поэтому.
Она на секунду задумалась, потом спросила:
— Ты сказал, тот песочный замок, который я построила на пляже, был похож на дом, в котором мы жили в Риме?
— Он был его точной копией, Вероника.
— Тогда почему я не помню тот дом?
Он подавил вздох и заставил себя улыбнуться.
— Думаю, нет ничего страшного в том, что ты не помнишь наш дом, — дом наверняка тебя помнит.
Ее ресницы дрогнули, и в глазах зажегся лихорадочный блеск.
— Послушай, Габриэле, я подумала… Может, я сама вспомню все, если мы вернемся туда? Знаешь, я не хочу, чтобы ты рассказывал мне обо мне… о нас. Я хочу вспомнить все сама. Потому что когда ты рассказываешь, мне кажется, я слушаю чью-то чужую историю — чужую, а не мою…
— Ты действительно хочешь вернуться в Рим? — Он обнял ее и крепко прижал к себе. — Ты действительно этого хочешь, Вероника?
— Я хочу вернуться, Габриэле, — только я сама не знаю, куда. — Она сжала руками свои виски. — Мне так трудно во всем разобраться… У меня в голове ужасная путаница, Габриэле.
— Мы вместе распутаем ее, Вероника. — Он взял ее руки и прижал к своим щекам. — Знаешь, что мы с тобой сделаем? — Он улыбнулся внезапной мысли, пришедшей ему в голову. — Мы притворимся, что только что встретились, и проживем заново все, что было у нас тогда. Будем ездить по тем же улицам, по которым катались тогда, ужинать в ресторанах, в которых ужинали тогда, заедем в магазины, в которых тогда покупали для тебя одежду… Я думаю, знакомые места помогут тебе вспомнить… — Он на секунду умолк и добавил, понизив голос: — Вполне возможно, что я ошибся, когда решил увезти тебя из Рима.
— Но нам было очень хорошо здесь, Габриэле, — возразила она.
— Ты права — нам было очень хорошо здесь. — Он посмотрел поверх ее головы на звездное небо в окне. — Нам было очень хорошо здесь, но теперь пришло время возвращаться домой. Ты знаешь, что до Рождества осталось чуть больше недели?.. А Рождество всегда надо праздновать дома.
После эпизода с Марко Констанс больше не выходила на прогулку. В течение последующих трех дней она безвылазно сидела в своем номере, перебирая в памяти события тех далеких весенних дней, когда Габриэле был рядом, или слушая музыку — она купила себе проигрыватель и кое-какие пластинки. Ноктюрн Листа «Грезы Любви» упорно твердил ей о чем-то, что все еще могло бы у нее быть…
Ее мысли помимо ее собственной воли нередко возвращались к Марко. И всякий раз, думая о нем, она испытывала странное чувство, будто в ее жизни еще может случиться что-то хорошее… Смешно, да и только — этот мальчик годился ей в сыновья, он был даже моложе ее дочери. Наверняка он уже и думать забыл о ней. Такой парень, как он, мог найти себе сколько угодно девушек, не менее красивых, чем она, и с более естественным лицом.
В то утро, устав от своего затворничества, она решила выйти за покупками. Ей бы не помешало приобрести кое-что из одежды: ее гардероб, хоть он и состоял только из очень дорогих и модных вещей, вовсе не был обширен, ведь она не привезла с собой из Нью-Йорка ровно ничего, а здесь, в Риме, купила только самое необходимое — в первое время она была слишком поглощена этим возвращением в прошлое, чтобы думать о чем-то другом. День был пасмурным, и шел мокрый снег. Облачившись в свою норковую шубу, она спустилась вниз.
Она увидела его, выходя из лифта. Он стоял в вестибюле, облокотившись о стойку, и разговаривал с хозяином пансиона. На нем была кожаная куртка очень стильного покроя и джинсы. Чисто машинально она отметила про себя, что некоторые предметы одежды не выходят из моды и всегда смотрятся очень современно. Во времена ее юности такие вещи тоже были в ходу.
Марко заметил ее, только когда она уже поравнялась со стойкой. Резко выпрямившись, он повернулся к ней и одарил ее такой обаятельной улыбкой, что у нее захватило дух.
— Что ты здесь делаешь? — осведомилась она как можно спокойнее, надеясь, что ее тон не выдает ее возбуждения.
— Пытаюсь выяснить, в каком номере ты проживаешь, — невозмутимо ответил он, не сводя с нее восхищенного взгляда своих дымчато-серых глаз, которые сегодня почему-то отливали синевой. — Только мне все никак не удавалось убедить этого синьора, — он кивнул в сторону хозяина пансиона, — что я не какой-нибудь преступник, не собираюсь грабить тебя и вообще причинить тебе вред. Он, кажется, заподозрил меня в чем-то дурном, а все лишь потому, что я не знаю твоей фамилии.
— Я просто не понял, о ком вы говорите, — извиняющимся тоном заметил хозяин пансиона.
— А как же не поняли! Я сказал вам, что ищу девушку по имени Констанс с длинными светлыми волосами и с таким красивым лицом, что можно просто обалдеть. Или у вас в данный момент проживает не одна Констанс со светлыми волосами и обалденно красивым лицом?
Констанс стало не по себе от комплиментов по поводу ее нового лица… Но ведь ни Марко, ни хозяин пансиона, ни вообще кто бы то ни было здесь не знали, что это лицо не принадлежит ей на самом деле.
— Я боялся, мисс Эммонс, — обратился к ней хозяин пансиона, — что вы будете недовольны, если я пропущу к вам этого человека. У нас нередко случается, что молодые люди увязываются на улице за красивыми девушками, в особенности за иностранками, выслеживают, где они живут, а потом докучают им с ухаживаниями. Но раз вы знакомы…
Марко расхохотался.
— Так, значит, я был прав! Вы действительно просто не хотели пропускать меня к ней, — проговорил он между взрывами смеха. Потом, посерьезнев, сказал: — А вообще вы правильно делаете, что оберегаете мисс Эммонс от назойливых поклонников. Поступайте так и впредь, синьор, и ни в коем случае не пропускайте к ней молодых людей, ищущих встречи с ней.
Хозяин пансиона промолчал. Марко повернулся к Констанс.
— Не думай, пожалуйста, что я приехал сюда, чтобы докучать тебе с ухаживаниями, как выразился этот синьор. Я хотел задать тебе один, точнее, два вопроса. Я бы задал их по телефону, но не знал номера. — Он смущенно улыбнулся. — Во-первых, не обиделась ли ты на меня за… ну, сама понимаешь, за что. Потому что если ты обиделась, я буду на коленях вымаливать прощение… — Марко опустил глаза — на розовом мраморе четко отпечатались чьи-то грязные подошвы. — Но я все-таки надеюсь, что ты на меня не обиделась, — мне неохота становиться на колени на этот грязный пол.
Констанс рассмеялась. На душе у нее вдруг стало невероятно радостно и легко. А почему ей не могло быть радостно? Она была красива, молода — по крайней мере выглядела как юная девушка, а сколько ей лет на самом деле, знала лишь она одна; перед ней стоял этот удивительно обаятельный молодой человек, который искренне восхищался ею и с которым она чувствовала себя почти так, как когда-то с Габриэле… Почти.
— Твой смех говорит мне, что ты не в обиде, — констатировал Марко. — А раз так, осмелюсь задать второй вопрос: что ты делаешь сегодня вечером? — Не дав ей ответить, он тут же добавил: — В любом случае, что бы ты ни делала, я надеюсь, что ты отложишь эти дела, чтобы поужинать со мной. О’кей?
— О’кей, — кивнула она.
Он улыбнулся.
— Мне это нравится, Констанс.
— Что именно?
— Девушки обычно ломаются, прежде чем согласиться поужинать с мужчиной, который не является их женихом. Они почему-то считают, что приличия ради должны несколько раз отказаться, а потом уже поддаться на уговоры. Надо ли говорить, что я предлагаю тебе это без всякой задней мысли? Ты веришь мне?
— Верю, — ответила она и невольно задалась вопросом: а как бы это было, если бы Марко обманул ее доверие?
— Ты, кажется, собралась куда-то? — спросил он, позвякивая ключами от машины, которые держал в руке. — Я могу тебя подвезти?
— Я хотела сделать кое-какие покупки — что-нибудь из одежды.
— В самом деле? Знаешь, это просто замечательное совпадение! — Марко взял ее под локоть и направился вместе с ней к выходу. — Я тоже собирался проехаться сегодня по магазинам и пополнить свой гардероб. Если ты не против, займемся этим вместе. Более того — я попрошу тебя помочь мне с выбором вещей. Такая красивая девушка, как ты, должна хорошо разбираться в моде. — Он окинул ее восхищенным взглядом, распахивая перед ней дверь. — Ты согласна?
— Согласна.
— Тогда поехали.
День в обществе Марко Констанс провела прекрасно. Они ездили по улицам Рима, на которых уже царила рождественская атмосфера, разглядывали витрины, заходили в самые шикарные и дорогие магазины, примеряли одежду, покупали, складывали покупки на заднем сиденье его «ауди», снова садились в машину и ехали дальше. Праздничная суета на улицах и в магазинах давала Констанс заряд хорошего настроения. В преддверии Рождества все спешили что-то купить, чтобы сделать подарок своим родным и близким — или себе самим…
У нее было такое ощущение, словно сегодня она делает самой себе необычайный подарок. Сегодня в ее жизни появилось что-то, чего она была лишена двадцать пять лет, когда она жила в Нью-Йорке и называлась миссис Грин, и эти четыре месяца, которые она провела в городе-музее своего счастья. Этим «чем-то» был Марко. Благодаря ему ей удастся оживить прошлое, превратить его в настоящее. Разумеется, она уже знала, что их знакомство не ограничится посещением модных магазинов и ужином. Он, наверное, тоже понимал это.
Редкие хлопья снега срывались с неба и тут же таяли, едва коснувшись асфальта. Она поглядывала краем глаза на Марко, пользуясь тем, что он смотрит на дорогу и не замечает, что она наблюдает за ним. Нет, он вовсе не был похож на Габриэле… Но он тоже был красив (хоть и не настолько), обаятелен (хоть и не настолько) и вообще был симпатичным парнем. Марко был остроумен, любил посмеяться, рассмешить ее… Она вспоминала, как много они с Габриэле смеялись в первое время.
О Марко она не знала ровно ничего, кроме того, что его зовут Марко и ему двадцать один год, — и была рада, что не знает. Потому что если она узнает что-то о его жизни — чем он занимается, какие у него интересы, планы на будущее, это помешает ей видеть в нем того, кого она хочет в нем видеть. По всей вероятности, Марко был просто богатым бездельником, папенькиным сынком — она уже успела заметить, с какой легкостью он тратит деньги. Когда ему нравилась какая-то вещь, он даже не смотрел на цену, а тут же примерял ее и покупал, если она хорошо на нем сидела и если она, Констанс, одобряла его выбор.
Он всегда прислушивался к ее советам… Правда, был случай, когда не меньше четверти часа она убеждала его купить роскошный белый пиджак, в котором он был красив, как картинка из модного журнала. Он упрямился, говорил, что ему вообще не нравятся атласные пиджаки, но потом все-таки поддался на ее уговоры.
Когда магазины закрылись на обеденный перерыв, они просто катались по городу. Ранние декабрьские сумерки уже начали заволакивать небо, с которого неторопливо падали снежные хлопья. Рождественские елки на углу улиц и на площадях заманчиво поблескивали разноцветными гирляндами, напоминая о приближающихся праздниках. Рим был очень красив сегодня. Он больше не был вечным городом — он был городом-ребенком, с нетерпением ожидающим обещанный праздник.
— Я заеду за тобой в восемь, — сказал Марко, сворачивая в сторону ее пансиона. — Кстати, я уже придумал, где мы будем ужинать. Я знаю один симпатичный ресторанчик на улице Гарибальди — там отменно кормят. Тебе нравится итальянская кухня?
— Мне очень нравится итальянская кухня, только я не хочу ужинать в твоем ресторанчике на улице Гарибальди, — ответила она. — У меня уже есть на примете другое место.
— Что же это за место?
Констанс улыбнулась собственным мыслям, подумав, что тот, кто назвал жизнь театром, был тысячу раз прав. Она всегда была марионеткой в руках судьбы, плыла по течению и пассивно покорялась обстоятельствам — но сегодня она впервые почувствовала себя режиссером собственной жизни.
— Помнишь ту маленькую площадь с фонтаном, на которой мы встретились в тот день? Там на углу есть пиццерия. Я хочу поужинать сегодня в той пиццерии.
— Ты помнишь это место?
Габриэле остановил свою «мазерати» на маленькой площади с шумящим фонтаном в центре и повернулся к Веронике. Она посмотрела на фонтан, потом окинула взглядом дома, окружающие площадь.
— Конечно, помню, — сказала она, к его великой радости и удивлению, и широко улыбнулась.
Распахнув дверцу, она вылезла из машины и направилась к фонтану. Он последовал за ней, внимательно наблюдая за ее реакцией. Она шла медленно, озираясь по сторонам, словно хотела по каким-то приметам удостовериться, что это место действительно ей знакомо. Мелкие крупицы снега сыпались с бархатисто-черного неба и таяли в ее длинных волосах… Снег в Италии — редкость, но сегодня Рим встретил их снегом. Может, это для того, чтобы Вероника почувствовала себя, как дома? Ведь у себя на родине она привыкла к снегопадам в преддверии Рождества.
Подойдя к фонтану, она подставила руки под его струи, поблескивающие в бликах голубоватого света от вывески пиццерии на углу площади.
— Ты простынешь, Вероника. Сегодня очень холодный вечер, — сказал он, дотрагиваясь до рукава ее белой пушистой шубы.
Она обернулась к нему, и в ее взгляде он увидел уже знакомый ему лихорадочно-радостный блеск.
— Не называй меня Вероникой сейчас, ладно? Я сейчас — Констанс.
Он тихо застонал и закрыл глаза. Почему? Почему она снова утверждает, что она — Констанс? Ведь это было их местом. Здесь они были в тот первый вечер — в тот удивительный вечер, с которого началась сказка их любви. Эта площадь с фонтаном не имела никакого отношения к ее матери и к тому, что было у него с ней четверть века назад. Хотя… в самом ли деле не имела?
Он напряг память, пытаясь припомнить, бывал ли он здесь с Констанс. Но разве возможно это вспомнить? С тех пор прошло столько лет, и она в его жизни была лишь эпизодом… Он открыл глаза.
— Ответь мне на один вопрос, Вероника: твоя мама описывала в своем дневнике это место?
Она удивленно приподняла брови, не сводя с него своего сверкающего одухотворенного взгляда.
— Дневник? Ты имеешь в виду тот дневник, который нашли во время раскопок? Но я не знаю, Габриэле, что в нем написано. Я его не читала.
Он вздохнул, однако отметил про себя: она помнит о раскопках, что большой плюс. Ведь раскопки имеют отношение к ее собственному прошлому, а не к прошлому ее матери. А вообще странно, что из всего ее прошлого, которое она начисто забыла, в памяти Вероники сохранилась именно эта единственная деталь: раскопки.
— Пошли ужинать, Вероника, — сказал он, поняв, что сейчас совершенно бесполезно пытаться выяснить, какие именно ассоциации вызвала у нее эта площадь с фонтаном. — Джимми уже проголодался. Он очень соскучился по бифштексам с кровью — а мы с тобой соскучились по верху от пиццы, ведь так?
— Я же просила тебя не называть меня Вероникой сейчас, — обиженно проговорила она, сделав ударение на слове «сейчас». — Назови меня Констанс. Пожалуйста, назови меня Констанс — я очень прошу тебя об этом.
Эта настойчивость была чем-то новым в ней. Раньше она называла себя Констанс, когда люди спрашивали, как ее зовут, и сердилась, если он пытался это опровергнуть. Но еще не случалось, чтобы она попросила его назвать ее так. Ей было, насколько он понял, все равно, как он ее называет, лишь бы он не обращался к ней по имени. И он, не желая ее сердить, называл ее именами, которые подсказывала ему фантазия, пока несколько дней назад она сама не сказала ему, что он может называть ее Вероникой.
А теперь она требовала, чтобы он назвал ее Констанс. Нет, не требовала — просила… В тот день, когда он забрал ее из клиники, он твердо решил, что будет исполнять каждое ее желание, каждый ее каприз, чего бы она ни захотела. Но одного он никогда не станет делать: он никогда не станет помогать ей утвердиться в своем самообмане, он ни за что не назовет ее именем ее матери, как бы она его об этом ни просила.
— Я не собираюсь называть тебя чужим именем, — решительным тоном заявил он, беря ее руки в свои. — Ты Вероника, и я так и буду тебя называть. Потому что я люблю Веронику и хочу, чтобы рядом со мной была Вероника и никакая другая девушка. И мне совершенно все равно, нравится тебе твое имя или нет. Если оно тебе не нравится, предъявляй претензии своим родителям, а не мне, — это они назвали тебя так. Когда я встретил тебя, тебя уже звали Вероникой.
— Мои родители… — задумчиво проговорила она. — А… где мои родители? И кто они?
Этот вопрос застал его врасплох. Он не знал, где сейчас Констанс, и не знал, как он поступит, если Вероника пожелает встретиться с матерью. Констанс повела себя как-то странно… В течение первых двух месяцев, что они провели в Полинезии, она звонила ему чуть ли не каждый день, чтобы справиться о состоянии здоровья Вероники. Он даже думал, что она осталась в Риме, надеясь, что рано или поздно они вернутся сюда и она повидается с дочерью. Но потом она вдруг канула в неизвестность… Когда он позвонил в отель, где она проживала, ему сказали, что миссис Грин выехала оттуда в конце октября и не оставила адреса, по которому ее можно было бы найти.
Со слов Эмори, который продолжал регулярно созваниваться с ними, он знал, что Констанс решила обосноваться в Риме… Но почему она больше не давала о себе знать? Неужели ее не интересовало состояние дочери? Может, она потеряла надежду на ее выздоровление и была настолько замучена угрызениями совести, что даже не находила в себе сил позвонить ему и спросить о Веронике? Вполне возможно, что так оно и было. Ведь Констанс не верила в то, что Вероника когда-то станет прежней, и Эмори, кстати, тоже не верил. Габриэле был единственным, кто верил в это.
— Твоих родителей зовут Эмори и Констанс Грин, — ответил он. — Твой отец живет в Нью-Йорке, он бизнесмен, и у него есть фабрика по производству зеркал. Наверное, ты потому так любишь зеркала… — Он улыбнулся, надеясь, что она оценит его шутку, но ее лицо было очень серьезным. — Отца ты должна помнить — он навещал тебя, когда ты лежала в клинике.
— Да-да, я помню, — Вероника кивнула. — Это тот седой мужчина, который приходил каждый день в мою палату и говорил мне, что он — мой отец… Я не знала, правда это или нет, но соглашалась с ним, потому что не хотела его огорчать. Он был такой грустный… — Она на секунду умолкла и нахмурила брови, словно ища ответ на какой-то свой вопрос. — И ты тоже был тогда очень грустный, — сказала она. — Почему, Габриэле?
— Потому что ты была больна, — ответил ей он, и она снова кивнула.
— Я знаю, — прошептала она, отводя взгляд.
Это «я знаю» прозвучало как-то очень серьезно, и он задумался над тем, что именно она знает о своей болезни. Только ли то, что сказал ей об этом он — что у нее было легкое психическое расстройство и она страдала головными болями, или… Нет, нет, она не могла знать того, что сказали врачи. Тем более что это все равно было неправдой.
Это не могло быть правдой — он слишком хорошо помнил ту девушку, которая в теплый майский вечер стояла вместе с ним на этой самой площади, любуясь домом с маленьким садиком, разбитым прямо на крыше, и с порослью дикого винограда, ниспадающей на окна верхнего этажа. Это было чуть больше полугода назад. Та девушка поразила его тогда своим умом и умением логически мыслить, поразила настолько, что он, слушая ее рассуждения, забыл на какое-то время о желании, обжигающем его изнутри… А потом она сказала, что верит в целостность сознания и материи, — и он понял, что она сказала это не случайно.
— Пошли ужинать, Вероника, — или ты хочешь, чтобы Джимми умер с голода?
Он взял ее под локоть и направился было к машине, чтобы разбудить Джимми, спящего на заднем сиденье, но она, сделав лишь несколько шагов, остановилась.
— Нет, нет, постой. Давай вернемся…
Она потащила его к фонтану. Там, привстав на цыпочки, обвила руками его шею и подняла к нему лицо.
— Поцелуй меня, — попросила она. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня здесь.
Как только они вошли в пиццерию, гардеробщик поспешил помочь им раздеться, а метрдотель, стоявший посреди зала, бросился к ним, чтобы проводить к столику. Габриэле усмехнулся, заметив, что взгляды всех посетителей обращены к ним. Эту сцену можно было бы назвать «Возвращение Короля»… В тихом местечке на берегу океана, где они провели осень, никто не знал Габриэле дель Соле и не видел его фильмов — там он был просто богатым человеком, приехавшим на отдых. Здесь он все так же был королем.
— Почему ты смеешься? — спросила Вероника, поворачиваясь к нему.
Она была удивительно красива в коротком платье из ярко-алого бархата, облегающем ее гибкое стройное тело. Красный цвет был очень к лицу ей сейчас, когда ее кожа была смуглой от загара — раньше в красном она выглядела слишком бледной. Наверное, со стороны они оба казались отголоском тропического лета, ворвавшимся в сырую римскую зиму.
— Ты хочешь знать, почему я смеюсь? Наверное, ты бы тоже смеялась на моем месте… Я объясню тебе это потом. — Он дотронулся до ее шелковистых волос, рассыпавшихся по спине и по плечам. — Лучше скажи: тебе нравится здесь?
— Да, очень. — Она кивнула, с любопытством разглядывая интерьер пиццерии. — Мы ведь уже были здесь, не так ли?
— Были.
Он взял ее за руку и повел к столику возле окна, за которым они сидели в тот раз, — официант поспешно подготавливал столик для них, раскладывая приборы и салфетки. Кажется, это был тот самый официант, который тогда хотел взять у Вероники автограф… Когда они подошли к столику, официант поднял голову и, не скрывая радостного удивления, уставился на Веронику.
— Мисс Грин? Так, значит, вы все-таки вернулись! — воскликнул он, чуть не выронив из рук поднос с приборами. — А в газетах писали, что вы уехали в Америку, потому что у вас заболела мама, и остались там… Вы, наверное, еще не знаете, какой знаменитостью вы стали здесь? Мы с моей девушкой смотрели ваш фильм, наверное, раз пять. Вы бесподобно выглядите на экране, мисс Грин, позвольте вам это сказать. Хотя в жизни, по-моему, вы еще красивее… Простите, мисс Грин, а вы не могли бы… — официант поставил поднос на край стола и вытащил из кармана брюк блокнот и ручку. — Понимаете ли, моя девушка коллекционирует автографы известных киноактеров — она просто с ума сойдет от счастья, если у нее будет ваш автограф… С вашего позволения, синьор дель Соле. — Он поклонился Габриэле, стоящему рядом с Вероникой.
Габриэле кивнул. Это был один из тех критических моментов, которые он предвидел заранее. Он знал, что его последний фильм, тот, в котором Вероника сыграла главную роль, сделал огромные сборы, о чем ему сообщил по телефону продюсер. Это означало, что Вероника стала знаменитостью в Риме, и люди всюду будут узнавать ее и просить автограф… Разумеется, он был рад за Веронику. Трудность состояла в том, что Вероника все еще отождествляла себя со своей матерью. Это будет выглядеть, мягко выражаясь, несколько странно, если поклонник, жаждущий заполучить автограф Вероники Грин, получит вместо этого автограф Констанс Эммонс.
В эту минуту перед столиком возник метрдотель, вернувшийся со списком вин, и официант поспешно удалился, оставив блокнот и ручку на столе — по всей видимости, он боялся получить нагоняй от своего шефа за то, что докучает столь почтенным клиентам.
— Что ты будешь пить? — спросил Габриэле, усаживаясь напротив Вероники.
— «Фраскати», — ответила она, ни секунды не колеблясь.
— «Фраскати»?
Он был немало удивлен — ведь Вероника никогда не пила ничего, кроме коки, пепси и апельсинового сока.
— Я буду пить «Фраскати». — В ее голосе послышались капризные нотки. — Почему ты не хочешь, чтобы я пила «Фраскати»?
— Да нет, что ты, пей на здоровье, — поспешил уверить ее он. — Просто ты никогда не пила спиртного, и меня удивило, что тебе вдруг захотелось…
— Но неужели ты не помнишь? — перебила она. — Ведь мы с тобой пили «Фраскати», когда были здесь в прошлый раз. Я-то думала, ты поможешь мне вспомнить — а оказывается, у тебя самого с памятью еще хуже, чем у меня.
— Ты ошибаешься, Вероника, — возразил он. — Это я, если мне не изменяет память, пил «Фраскати» в тот раз. Ты же пила… — Он покосился на мэтра, который с повышенным интересом прислушивался к их разговору. — Ладно, это не имеет значения, — заключил он, поняв, что ведет себя просто по-идиотски, вступая в дискуссию с Вероникой в присутствии посторонних. Да и вообще, разве это имело какое-то значение, что пил каждый из них в тот первый вечер?
Приказав мэтру принести бутылку «Фраскати», Габриэле обратился к Джимми, который сидел рядом с ним, положив морду на стол.
— Твоя хозяйка решила сегодня напиться, — сообщил он собаке. — Это, наверное, на радостях от того, что она стала знаменитостью. Вполне возможно, что ее развезет с первого раза — но это не беда. Мы с тобой доставим ее домой в целости и сохранности, даже если она допьется до чертиков. Правда, Джимми?
Он надеялся, что эти слова немного развеселят Веронику — сегодня она была какой-то слишком серьезной и задумчивой. Но она, казалось, даже и не слышала его — она сидела, опустив глаза, и теребила в руках блокнот, оставленный официантом. Вид у нее был растерянный.
— Этот парень хочет, чтобы я дала ему автограф, — сказала наконец она, не поднимая глаз.
— Так дай ему автограф. Порадуй парня.
— Да, но я… Я не знаю, что написать.
— Не знаешь? — Он притворялся, что не понимает, хоть и прекрасно понимал, чем вызвана ее нерешительность. — По-моему, само слово «автограф» уже подразумевает, что ты должна написать свое имя. Можешь прибавить к этому рождественские поздравления.
— Габриэле?
— Да?
Она подняла глаза от блокнота и посмотрела на него. Ее взгляд был сейчас взглядом школьника, не выучившего урок.
— Ты утверждаешь, что я — Вероника Грин…
— Это действительно так. Ты мне не веришь?
— Нет, нет, я тебе верю. Не в том дело. Просто я… я сейчас чувствую, что я — Констанс Эммонс. Если я распишусь, как Вероника Грин, это… это будет ложью.
Она сделала ударение на слове «чувствую». Он в общем-то мог ее понять. Она хотела быть искренней до конца — с самой собой, с окружающими, с ним. Она просто отказывалась притворяться.
Он достал из кармана сигареты и закурил. Он заметил, что у него дрожат пальцы.
— Давай порассуждаем логично. Этот парень назвал тебя мисс Грин…
— Да.
— Значит, он хочет получить автограф Вероники Грин. Я прав?
— Да.
— А настоящий артист должен давать публике именно то, что она хочет от него получить, — в противном случае публика будет разочарована.
Это была философия, которой он всегда придерживался в своей профессии. Его слова прозвучали убедительно для Вероники — она взяла ручку и написала в блокноте: «Счастливого Рождества и всего наилучшего. Вероника Грин». Он одобрительно улыбнулся и положил руку поверх ее руки.
— Вот видишь, — прошептал он. — Все, оказывается, так просто…
Официант принес вино и меню, и Вероника отдала ему блокнот, одарив его обворожительнейшей из улыбок, — она, кажется, вошла в роль знаменитости и разыгрывала ее с огромным удовольствием. Габриэле собирался было спросить у нее, что заказать на ужин (разумеется, он вовсе не считал, что они непременно будут есть верх от пиццы — было бы смешно воссоздавать тот первый вечер во всех его подробностях), когда вдруг заметил на ее лице какое-то странное выражение. Она смотрела поверх его плеча, в сторону дверей, и ее лицо было лицом человека, увидевшего привидение.
Он обернулся и посмотрел в ту же сторону, желая понять, что могло так напугать ее. Разумеется, там не было никакого привидения. По крайней мере только что вошедшая молодая пара — темноволосый молодой человек и белокурая девушка — не имела ничего общего с пришельцами из потустороннего мира. Да и привидения, кажется, не имеют привычки разгуливать по пиццериям.
— Что с тобой, Вероника? Что ты там увидела? — спросил он, снова поворачиваясь к ней.
Она не ответила — кажется, даже не слышала его вопроса. Она сидела, словно окаменев, и смотрела, не отрываясь, все туда же… Он снова обернулся к дверям.
Там не происходило ничего необычного. Гардеробщик взял у вошедших их пальто, а мэтр подошел к ним, чтобы провести к свободному столику. Молодой человек шел, придерживая свою спутницу за талию, и что-то шептал, склонившись к ее уху, а она задумчиво улыбалась, глядя себе под ноги. Чисто машинально Габриэле отметил про себя, что эти двое были очень красивой парой: он — брюнет, она — блондинка; он — высокий и широкоплечий, она — хрупкая и грациозная… Они были совсем еще юными — лет двадцати. На парне были темные брюки и стильный белый пиджак, на девушке — длинное изумрудно-зеленое платье из блестящей материи. Ее светлые волосы были забраны наверх и уложены в пышную прическу; несколько золотистых локонов падало на ее лицо… Ее лицо было на редкость красивым. Только это было лицо сказочной принцессы, а не живой девушки, — оно было слишком идеальным, чтобы быть живым. И в нем совершенно не было индивидуальности — такие лица бывают у фотомоделей. Лично он всегда предпочитал более выразительные, подвижные лица — как, например, у Вероники. Правда, после болезни оно утратило отчасти свою чудесную переменчивость, но ведь со временем Вероника станет прежней…
Проходя мимо них, девушка бросила на него быстрый взгляд — и тут же отвернулась в сторону, прильнув всем телом к своему спутнику. Мэтр усадил пару за столик в противоположном конце зала и подозвал официанта. Девушка раскрыла поданное ей меню и погрузилась в его чтение.
Габриэле посмотрел на Веронику. Она сидела вполоборота, положив локоть на спинку стула, и ее взгляд был прикован к столику, за которым расположились молодой человек и девушка.
— Ты знаешь этих людей? — спросил он.
— Н-нет. — Она вздрогнула и повернулась к нему. — Почему ты решил, что я должна их знать?
— Ты очень внимательно на них смотрела…
Вероника пожала плечами.
— Просто они мне понравились. Они красивые, правда?
— Думаю, их можно назвать красивыми… Насколько может быть красива картинка из модного журнала.
В ее глазах промелькнуло что-то, очень похожее на обрывок воспоминания. А может, это ему показалось. Он уже боялся надеяться.
— Почему ты так говоришь?
— Наверное, потому, что мне они кажутся какими-то… сделанными. — Он отпил из своего бокала и откинулся на спинку стула. — Понимаешь, что я хочу сказать? Они как будто играют какую-то роль.
— А может, им кажется, что это мы играем какую-то роль. В конце концов, каждый играет ту роль, которую ему нравится играть…
Он улыбнулся. Эта фраза напомнила ему прежнюю Веронику — ту, с которой он мог разговаривать на все возможные и невозможные темы, которая была умна, логична и наделена чувством юмора. Он тут же устыдился этой мысли — ведь она означала, что теперешнюю Веронику он считает существом порядком ниже, нежели он сам… Но нет, нет, он ни в коем случае так не считал. В конце концов, никто не застрахован от нервных срывов, психических расстройств. Каждый из нас может заболеть, потерять на какое-то время себя. Люди умные и чувствительные, кстати, более подвержены подобным недугам, нежели люди бесчувственные и не отличающиеся особыми умственными способностями.
Вероника поднесла к губам свой бокал и сделала несколько глотков. Отставляя его от себя, она слегка поморщилась — видимо, вино показалось ей слишком крепким.
— Может, тебе заказать коку? — предложил он. — Но, кстати, мы еще не решили, что будем есть на ужин.
Он потянулся было за меню, лежащим на краю стола, но она вдруг энергично замотала головой и схватила его за руку.
— Нет, нет, Габриэле. Давай… давай лучше уйдем отсюда. Мы можем поужинать дома.
Ее голос дрожал, и весь ее вид выдавал беспокойство. Он не мог понять, почему она вдруг разнервничалась. Так же, как не понимал, почему она стала сама не своя, когда те юноша и девушка вошли в пиццерию… Но вряд ли это имело отношение к тем молодым людям. Просто она, наверное, начала что-то вспоминать, оказавшись в знакомом ей месте. Вполне естественно, что ей стало немного не по себе, когда воспоминания хлынули на нее, — ей нужно будет время, чтобы разобраться в них.
— Ты хочешь уйти отсюда? Тогда мы уйдем.
Они поднялись. Вероника все еще цеплялась за его руку — казалось, боялась его отпускать…
— Ты ведь не обидишься, правда? — Она виновато взглянула на него. — Мне очень нравится это место, но мне вдруг очень захотелось домой. Мы можем прийти сюда в другой раз.
— Почему же я должен обижаться, Вероника? — улыбнулся он. — Я сам чувствую себя намного уютнее дома, чем на людях… А вообще это было глупой затеей — инсценировать твое прошлое. Я предпочитаю жить в настоящем времени — и ты, думаю, тоже.
— Я тоже, — тихо сказала она. — Если… если ты будешь со мной.
— С кем же мне еще быть, если не с тобой? — Он обошел стол и, подойдя к ней, обнял ее и крепко прижал к себе. — Пойдем, Вероника. Наш дом соскучился по нас, а мы — по дому.
Подозвав Джимми, смирно сидящего на подстилке в углу, он направился к выходу, не отпуская от себя Веронику. Он знал, что взгляды всех присутствующих устремлены сейчас на них — чувствовал это кожей, хоть и смотрел прямо перед собой. Человеческий взгляд тоже осязаем, и у Габриэле было сейчас такое ощущение, что кто-то из людей в этом зале пристально и внимательно смотрит на него.
Впрочем, внимательные взгляды не было для него в новинку, он давно привык к ним. В конце концов, он человек известный, уважаемый и так далее. Одним словом — король. Вполне естественно, что при его популярности люди проявляли повышенное внимание к его персоне.
Одевшись, они вышли на улицу и сели в машину. Он уже включил зажигание и собирался тронуться с места, когда Вероника, придвинувшись к нему на сиденье, положила руки поверх его рук, лежащих на руле.
— Я должна сказать тебе что-то очень важное, Габриэле…
Он повернулся к ней — и буквально оцепенел от удивления. Ее взгляд, устремленный на него, был осмысленным. Осмысленным. Это больше не был взгляд заблудившегося ребенка — это был взгляд взрослого человека, прекрасно осознающего свое место в этом мире. В последний раз она смотрела на него таким взглядом очень давно — еще в те времена, когда их счастье было безоблачным и ни он, ни она даже не предполагали, что в их жизнь внезапно вторгнется прошлое и помешает им быть счастливыми в настоящем.
— Что ты хочешь мне сказать, Вероника? — спросил он, заглядывая в ее красивое переменчивое лицо.
Это было лицо прежней Вероники — торжествующе красивое и удивительно живое. Оно словно ожило, наполнилось смыслом…
— Я хотела сказать тебе, что я… — Ее взгляд скользнул по его лицу, обрисовывая каждую черту — так она смотрела на него когда-то раньше. — Я теперь точно знаю, что я не Констанс Эммонс. Не только потому, что так говоришь ты. Я поняла это сама. Только, пожалуйста, не спрашивай, как я это поняла, ладно?
— Не буду. — Он улыбнулся, пытаясь поймать ее взгляд, скользящий по его лицу. — Я не буду ни о чем тебя спрашивать, Вероника. Если ты захочешь мне что-то сказать, ты сама мне это скажешь.
Перед рассветом мне всегда не спится. В тот странный тревожный час, когда ночь уже отжила свое, но день еще не проснулся, мне вдруг становится неспокойно — наверное, это потому, что мне очень хочется вспомнить… но я боюсь вспоминать. Вспоминать — это больно. А я боюсь боли.
Ты ведь тоже не хочешь, чтобы мне было больно, правда? Ты всегда говоришь: «Не надо. Не мучай себя. Я помню все то, что было у нас с тобой тогда — моей памяти хватит на нас обоих…» Ты знаешь, что ты очень красивый? И сейчас, во сне, ты еще красивее, чем обычно. Когда ты смотришь на меня, я теряюсь в твоем взгляде и не замечаю, как ты красив.
Я бы могла смотреть на тебя вот так до бесконечности и все время находить в твоем лице что-то новое — но я не хочу подглядывать за твоими снами. Кто знает, может, в них есть что-то, что ты хотел бы от меня скрыть. Что-то из того, другого, прошлого, в котором еще не было меня… А может, я в нем была?
Доктор сказал, что у меня умопомешательство на почве смещения личности, а ты пришел от этого в такую ярость, что превратился в разгневанного короля, бранящего непокорных слуг… Я стояла за дверью и слышала каждое твое слово, но ты не знал, что я тебя слышу. Я как раз тогда поняла, что могу доверять только тебе — тебе и больше никому. Хоть я еще и не знала, что ты — это ты… Я и сейчас не очень уверена в этом. Потому что тот мальчишка из солнечной весны, которая принадлежала не мне, все еще улыбается мне со страниц ее дневника.
А может, та весна принадлежала мне, а то, что сейчас, принадлежит не мне?..
А может, времени вообще не существует и мы живем одновременно всегда и везде — в прошлом, в настоящем, в будущем?.. Мне становится не по себе, когда я думаю об этом. Я так боюсь потеряться… Но ведь ты не позволишь мне потеряться, правда?
Наверное, мне сейчас лучше выйти в сад, а то мое беспокойство передастся тебе, и тебе тоже станет тревожно. Я не хочу этого — пусть будет тревожно только мне.
Осторожно, чтобы не разбудить тебя, я вылезаю из-под одеяла. Луна смотрит на меня из окна. Она сегодня очень большая и золотая. Мне кажется, в моей жизни уже была когда-то золотая луна… Но, может, то было не со мной, а с ней.
Я хочу быть с тобой сейчас, но я хочу быть и в твоей юности тоже. Что мне делать?
Я надеваю на голое тело твою рубашку. Я обожаю носить твои рубашки. Ты накупил мне много красивых платьев, а я вместо них ношу твои рубашки — потому что мне в них очень уютно… Ты говоришь, мы с тобой так близки, что стать еще ближе просто невозможно. А мне хочется быть еще ближе к тебе.
В доме такая тишина, как будто даже время остановилось. Слуги спят, и Джимми тоже спит у дверей нашей комнаты — конечно, почему бы им не спать, ведь им не надо вспоминать… Мне тоже не надо вспоминать — так говоришь ты. Но я все равно хочу вспомнить, даже если мне будет больно.
Ковер в коридоре, на лестнице и в холле такой мягкий, что мне кажется, я иду по какому-то пушистому облаку. Наверное, ты нарочно постелил везде такие мягкие ковры, потому что знал, что мне нравится ходить босиком.
Мраморные плиты дорожки, ведущей в сад, ласкают мои босые ноги. Они очень прохладные и гладкие. Ветер ласкает мои волосы, и листья тоже тянутся ко мне, чтобы дотронуться до меня в мимолетной ласке… Наверное, они помнят ту девушку, которой я была, когда вошла в твой сад впервые.
Цикады кричат мне наперебой о чем-то, чего я никак не могу понять. Может, они хотят помочь мне вспомнить? Но ведь ты сказал — не вспоминай…
Это апельсиновое дерево, окутанное белыми цветами, напоминает мне о чем-то. Кажется, когда-то я стояла возле него и говорила тебе, что мне нравится твой дом… Или то была не я, а она?
Нет, нет, то была я. Потому что когда ты встречался с ней, у тебя еще не было этого дома.
Странно, что ты не узнал ее, когда они вошли в пиццерию. Я сразу же ее узнала. И в целом я могу ее понять, я хочу сказать — пластическая операция, тот парень, который чем-то отдаленно напоминает тебя… Я увела тебя оттуда, потому что знала, что наше присутствие испортит ей инсценировку.
Ты говоришь, она все выдумала и ты никогда не любил ее. Но разве возможно выдумать любовь? Она или есть, или ее нет. Я знаю, что она есть. Теперь я это точно знаю. Я поняла это сегодня, когда проснулась рядом с тобой.
Но это правда, Габриэле, что ты любишь во мне меня, а не ее? Я бы многое отдала, чтобы поверить в это… Знаешь, иногда мне кажется, что меня просто не за что любить. У меня даже нет прошлого, и я вовсе не уверена, что у меня есть будущее… Но оно у меня будет, если этого захочешь ты.
Я, кстати, видела ту газету, хоть ты и спрятал ее от меня. В ней написали, что Его Величество Король Кино женился на помешанной девушке и уединился с ней на своей роскошной вилле, наплевав на все на свете, даже на кино, которое сделало его королем… Но кино не сделало тебя королем, Габриэле. Короля невозможно сделать королем.
Я знаю, ты бы не наплевал на кино, если бы я снялась в твоем новом фильме. И мне очень хотелось в нем сняться — ты даже представить себе не можешь, как мне этого хотелось. Но мне было ужасно трудно заучивать реплики — как я ни старалась, они тут же вылетали у меня из головы. У меня стала жутко болеть голова, и никакие таблетки не помогали… Тогда ты сказал: «Не надо. Не мучай себя». Ты всегда говоришь так, когда мне становится больно.
Звезд на небе так много, что у меня не хватает глаз, чтобы на них смотреть. Они сегодня очень большие и пушистые. Я где-то слышала, что звезды — это солнца других галактик, но я не знаю, так ли это. Я поверю в это, если это скажешь мне ты.
Я знаю, ты всегда просыпаешься на рассвете. Я дождусь рассвета здесь, а когда звезды погаснут и цикады угомонятся, когда луна устанет светить и уснет, я поднимусь к нам. Я заберусь в нашу уютную постель, и ты улыбнешься мне сквозь сон и протянешь ко мне руки… И мы снова будем счастливы.
Я люблю тебя — слышишь?
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Киностудия в Риме.
Штат, персонал
Известная итальянская балерина нашего времени.
Маленькое местечко неподалеку от Неаполя.
Наваждение
Марка автомобиля. Такого же быстрого и дорогостоящего, как «феррари», только более редкого.
Известная итальянская актриса.
Аэропорт в Риме.
Железнодорожный вокзал в Риме.
Частный аэропорт в Риме.
Сегодня