Метафизика физики. Век ХХ-й

Не желая вовсе быть философом, ни даже называться им, естествоиспытатель чувствует сильную потребность изучить процессы, через посредство которых он приобретает и расширяет свои познания. Ближайшим для этого путем является для него внимательное наблюдение роста познания, как в области его специальной науки, так и в наиболее ему доступных, граничащих с ней областях, и прежде всего наблюдение отдельных мотивов, руководящих исследователями. Ему, который так близко стоял к этим проблемам, сам так часто переживал вместе с исследователем-специалистом напряженное ожидание в период до разрешения проблемы и чувство облегчения после ее разрешения, мотивы эти виднее, чем кому-либо другому. Систематизация и созидание схем ему, который почти во всяком разрешении более или менее значительной проблемы открывает еще что-нибудь новое, труднее, кажется всегда слишком еще поспешным делом, и он эту работу охотно предоставляет более опытным в ней философам. Естествоиспытатель может уже быть довольным, когда ему удается в сознательной психической деятельности научного исследователя разглядеть один из видов инстинктивной деятельности животных и людей, ежедневно проявляющейся в жизни природной и культурной, но вид, методически разработанный, углубленный и улучшенный.

Текст второго издания лишь несущественно отличается от текста первого. Для полной переработки книги не было ни времени, ни повода. Некоторые критические замечания стали мне к тому же слишком поздно известными, так что я не мог уже принять их во внимание.

1. Низшие животные, живущие в простых, постоянных и благоприятных условиях среды, приспособляются к ее мгновенным изменениям при помощи прирожденных рефлексов. Обыкновенно этого бывает достаточно для сохранения индивидуума и вида, но выжить в условиях среды более сложной и менее постоянной животное может только тогда, когда оно способно приспособляться к более или менее обширному — пространственно и временно — многообразию ее. Для этого требуется известная пространственная и временная дальнозоркость. Эта дальнозоркость достигается прежде всего более совершенными органами чувств, а при дальнейшем нарастании требований — развитием жизни представлений. Действительно, живое существо, обладающее памятью, имеет в своем психическом поле зрения более обширную пространственную и временную среду, чем оно могло бы объять одними своими органами чувств. Оно воспринимает, так сказать, и те части среды, которые находятся в соседстве с непосредственно видимыми, оно видит приближение добычи или врагов, о котором ему не может еще сообщить ни один из его органов чувств. Первобытный человек имеет количественное преимущество перед другими животными именно только силою своей индивидуальной памяти, которая с течением времени усиливается передачей воспоминаний от предков и рода. Даже развитие культуры вообще существенно характеризуется тем, что все большие и большие пространственно и временно области попадают в сферу ведения человека. По мере того как жизнь с развитием культуры становится немного легче, прежде всего благодаря разделению труда, развитию промыслов и т. д., представления индивидуума, ограниченные тесной областью фактов, выигрывают в силе, не теряя ничего в смысле своего объема для всего народа. Усилившееся таким образом мышление может постепенно само стать специальной профессией. Научное мышление развивается из обыденного. Таким образом научное мышление является последним звеном в непрерывной цепи биологического развития, начавшегося с первых элементарных проявлений жизни.

1. Наш опыт развивается через идущее вперед приспособление наших мыслей к фактам действительности. Через приспособление наших мыслей друг к другу возникает упорядоченная, упрощенная и свободная от противоречий система идей, к которой мы стремимся как к идеалу науки. Мои идеи непосредственно доступны только мне, как идеи моего соседа только ему непосредственно известны. Идеи эти принадлежат к области психической. Только связав их с физическим — жестами, минами, словами, действиями, — я могу на основании моего, обнимающего физическое и психическое, опыта сделать более или менее верное заключение по аналогии о мыслях моего соседа. С другой стороны тот же опыт научает меня познавать и мои идеи, мое психическое в его зависимости от физической среды, включая в нее мое тело и действия моих соседей. Изучение психического через «внутреннее созерцание» недостаточно, оно должно идти рука об руку с исследованием физического.

1. Прогуливаясь по улицам Инсбрука, я встречаю господина, лицо, фигура, походка и манера говорить которого возбуждают во мне живое представление о таком же лице, о походке и т. д. в другой среде, в городе Рива, у озера Гарда. Я узнаю в господине А, стоящем передо мной в среде I, как чувственное переживание, человека, который является также составной частью сохранившегося в памяти представления вместе с окружающей средой R. Узнавание, отождествление не имело бы никакого смысла, если бы А не был дан дважды. Я сейчас же вспоминаю также беседы, которые я вел с А в R, вспоминаю прогулки в его обществе и т. д. Все подобные факты, наблюдаемые в самых разнообразных случаях, могут быть обобщены в одном правиле: чувственное переживание с составными частями А, В, С, D... вызывает в памяти былое чувственное переживание с составными частями А, К, L, М..., т. е. второе переживание является, как представление, воспроизведенным. Так как элементы К, L, М... в общем не воспроизводятся через элементы В, С, D..., то естественным является взгляд, что это воспроизведение совершается через общую составную часть А, которая и является его исходным началом. Воспроизведение А влечет за собой воспроизведение К, L, М..., которые были одновременно (во временной связи) чувственно даны, непосредственно вместе с А или с другими воспроизведенными уже элементами. К этому единственному закону ассоциации можно свести все относящиеся сюда процессы.

1. Прежде чем приступить к продолжению наших психофизиологических исследований, заметим, что ни одна из специальных наук, на которые нам придется ссылаться, не достигла еще той желательной ступени развития, чтобы она могла служить прочной основой для других. Наблюдательная психология нуждается в опоре физиологии или биологии. Но последняя находит в настоящее время еще весьма несовершенное объяснение с физико-химической стороны. При таких обстоятельствах все наши рассуждения могут иметь лишь предварительный характер и выводы, к которым мы приходим, должно рассматривать как проблематические и подлежащие многим поправкам со стороны будущих исследователей. Жизнь состоит в процессах, которые фактически сохраняются, постоянно вновь повторяются и расширяются, т. е. вовлекают в сферу своего действия все большие и большие количества «материи». Жизненные процессы эти могут быть, поэтому, уподоблены пожару, с которым они имеют и другие сходные стороны, хотя и не так просты, как он. Большинство же физико-химических процессов, напротив того, очень скоро прекращаются, если постоянно сызнова не вызываются особыми внешними условиями, которыми поддерживается их действие. Но не говоря уже об этой основной разнице в характере, современные физика и химия могут лишь весьма несовершенно проследить отдельные стороны жизненного процесса. Соответственно главной черте, самосохранению, мы должны ожидать, что части более сложного организма, симбиоза органов, приноровлены к сохранению целого, каковое сохранение иначе и не было бы возможно. Нет поэтому ничего удивительного, что то же стремление к сохранению организма мы найдем и в психических процессах, которые ведь представляют тоже некоторую часть жизненных процессов, именно процессы, происходящие в большом мозгу и потому достигающие до сознания.

1. Отделившись от материнского тела, животный организм начинает самостоятельную жизнь. По наследству он получает только несколько рефлективных действий — единственное, что может спасать его в первой нужде. Приспособляя это свое наследство к специальной окружающей его среде, соответствующим образом видоизменяя и приумножая его, приобретая опыт, он становится физической и психической индивидуальностью. Человеческое дитя действует здесь так же, как едва вылупившийся из скорлупы и уже начинающей клевать цыпленок или едва вылупившийся аллигатор [1], который, таща еще за собой на пупочном канатике остатки яйца, бросается уже однако с открытой пастью на каждое приближающееся к нему тело. Человеческое дитя оставляет чрево матери только менее зрелым, с меньшим физическим и психическим богатством, которое ему приходится еще долго приумножать, покуда оно становится самостоятельным.

1. Развитие представлений сначала сопровождается преимуществами для органической и в особенности для растительной жизни. Но когда представления приобретают слишком большой перевес над чувственной жизнью, это может порой оказаться даже вредным для жизни органической. Душа превращается тогда в паразита тела — паразита, пожирающего, как выразился где-то Гербарт, масло жизни. Явление это становится понятным, если сообразить, что ассоциация, на которой, как уже было показано на примерах, основано приспособление наших мыслей к фактам, зависит порой от случайностей. Если благоприятные обстоятельства направят наши представления так, что течение их следует или предшествует фактам, мы получаем познание. Неблагоприятные же обстоятельства могут направить наше внимание на несущественное и поддержать ассоциации, не соответствующие фактам и вводящие в заблуждение. Мысли, оказавшиеся после неоднократного испытания соответствующими фактам, могут в качестве регулятора наших действий оказаться лишь полезными. Но если мы ассоциации, возникшие случайно при особых обстоятельствах, без проверки принимаем за соответствующие вообще фактам, то это приводит к тяжким ошибкам, и, если мы руководствуемся такими ассоциациями в наших действиях, — к худшим практическим последствиям. Поясним сначала сказанное несколькими примерами из истории культуры.

1. Живые существа установляют свое равновесие в окружающей среде частью через прирожденное (постоянное), частью через приобретенное (временное) приспособление к окружающим их обстоятельствам. Но организация и привычное поведение, биологически полезные при известных условиях, становятся при изменившихся условиях вредными и могут даже вести к разрушению жизни. Организация птицы приноровлена к жизни в воздухе, а организация рыбы — к жизни под водой, но не наоборот. Лягушка ловит ртом летающих насекомых, которыми питается, но становится жертвой этой привычки, когда, введенная в заблуждение кусочком движущейся ткани, она виснет на соединенном с этой тканью крючке. Бабочки, летящие на все светлое и цветное, что в общем целесообразно и служит к сохранению их жизни, натыкаются иногда на нарисованные цветы ковра, которые никакой пищи им не дают, или на пламя, причиняющее им смерть. Каждое попавшее в западню или в когти другого животного существо дает нам иллюстрацию пределов целесообразности его психофизиологической организации. У животных с простейшей организацией раздражение и реакция вроде нападения или бегства так правильно между собою связаны, что наблюдаемые факты этой связи не побуждали бы нас вносить в эту связь посредствующие члены: ощущение, представление, чувствование и волю, если бы аналогия с процессами, наблюдаемыми нами в себе, не была бы так близка. Раздражение действует здесь непосредственно активно, как при рефлекторном движении, например сухожильном рефлексе, о котором мы узнаем лишь после того, как он произошел. Только тогда, когда простое раздражение с усложнением условий жизни становится настолько многозначным, что не может уже определять целесообразного процесса приспособления, выступает в качестве самостоятельного элемента ощущение, которое вместе с воспоминаниями, представлениями обусловливает общее состояние организма, или чувствование, вызывающее в свою очередь действие с сознательной целью. Более сложным условиям жизни соответствует и более сложный, приспособленный к этим условиям организм с взаимодействием многообразных приспособленных друг к другу частей. Сознание состоит именно в особом важном взаимоотношении частей

1. Нам необходимо теперь ближе рассмотреть понятие как психическое образование. Кто замечает, что не может представить себе человека, который не был бы ни молодым, ни старым, ни большим, ни маленьким, — одним словом, человека вообще, что каждый представляемый треугольник бывает или прямоугольным, или остроугольным, или тупоугольным и что нет, следовательно, треугольника вообще, тот легко приходит к мысли, что психические образования, называемые понятиями, не существуют, что абстрактных представлений вообще нет. Это с особой ревностью защищал Беркли, и такие же соображения легко приводят к учению Росцеллина, именно что общие (универсальные) понятия не существуют, как вещи, а суть только «flatus vocis», тогда как противники Росцеллинова «номинализма», «реалисты», полагали, что общие понятия обоснованы в вещах. То, что общие понятия не суть одни слова, как еще недавно утверждал один видный математик, достаточно ясно вытекает из того, что весьма абстрактные положения понимаются и в конкретных случаях правильно применяются. Примером могут служить бесчисленные случаи применения положения: «энергия остается постоянной». Тщетны были бы однако наши усилия отыскать в сознании, когда мы слышим или произносим это положение, такое мгновенное конкретное, наглядное содержание представления, которое сполна покрывало бы смысл этого положения. Однако эти затруднения исчезают, когда мы примем в расчет то обстоятельство, что понятие не есть мгновенное образование, подобно простому конкретному, чувственному представлению, что каждое понятие имеет свою, порой довольно длинную и богатую событиями, историю психологического развитая и что содержание его в такой же мере не может быть explicite выражено в мгновенной мысли [1].

1. Из ощущений и через связь их развиваются наши понятия, и цель последних в каждом данном случае самыми удобными и кратчайшими путями вести нас к чувственным представлениям, находящимся в наилучшем согласии с чувственными ощущениями. Так, всякая интеллектуальная жизнь исходит от чувственных ощущений и к ним снова возвращается. Настоящими нашими психическими работниками являются чувственные представления, понятия же суть распорядители и надзиратели, указывающие толпам первых их место и их работу. В случае работ несложных интеллект сносится непосредственно с рабочими, в случае же более крупных предприятий он сносится с руководителями-инженерами, которые не принесли бы ему однако никакой пользы, если бы он не позаботился о том, чтобы были и надежные рабочие. Уже животное его представления освобождают от необходимости оставаться в полной зависимости от впечатлений данного момента. Если заботы культурного человека насчет будущего выходят за пределы таковых же забот дикаря, если он ставит себе цели, выходящие далеко за пределы даже личной жизни, то он на это способен, благодаря своим понятиям и богатству последних приведенными в известный порядок представлениями. Но в какой мере употребление понятий уступает в смысле непосредственности употреблению чувственных представлений, мы достаточно часто убеждаемся. Если мы лично сталкиваемся с несчастным человеком, трудно отказать ему в помощи, между тем как печатное воззвание о помощи, которое мы читаем, находит нас весьма рассудительными. Платоновский Сократ называет где-то добродетель знанием. Но она, по-видимому, такое знание, которое не всегда остается очень живым. Немногие преступления были бы совершены на самом деле, если бы люди всегда ясно и живо представляли себе их последствия. Роскошь не закрывала бы от нас нищеты, мы не танцевали бы в пользу нуждающихся, не устраивали бы в их пользу так называемой битвы цветов, если бы не существовало различия между понятием и чувственным представлением. Скупой рантье приказывает вышвырнуть несчастного нищего за дверь, «потому что своими жалобами он разбивает ему сердце». С понятием нищеты ему легче справиться [1]. Чувственные ощущения суть истинные первоначальные двигатели, между тем как понятия ссылаются на них и часто только через другие понятия, служащие промежуточными звеньями.

1. Представления постепенно так приспособляются к фактам, что дают достаточно точную, соответственно биологическим потребностям, копию их. Точность приспособления, естественно, сохраняется только в тех пределах, в каких этого требуют интересы и обстоятельства того момента времени, в котором она образовалась. Но так как эти интересы и обстоятельства меняются от одного случая к другому, то и результаты приспособления в различных случаях не вполне точно совпадают друг с другом. Биологический же интерес вновь побуждает к поправке одних представлений другими, к наилучшему, наиболее полезному направлению уклонений. Это требование осуществляется соединением принципа перманентности с принципом достаточного дифференцирования представлений. Между обоими процессами — процессом приспособления представлений к фактам действительности и процессом приспособления этих представлений друг к другу — в действительности трудно провести резкую грань. Уже первые чувственные впечатления зависят между прочим и от прирожденного и временного состояния организма, а позднейшие чувственные впечатления зависят между прочим и от прежних впечатлений. Так, почти всегда первый процесс усложняется уже вторым. Эти процессы сначала происходят без определенного намерения и без ясного сознания. Ведь, когда в нас просыпается полное сознание, мы находим уже в себе довольно богатую картину мира. Но затем обнаруживается постепенный переход и к ясно сознанному и намеренному продолжению обоих процессов, и как только такой момент наступает, возникает исследование. Теперь мы можем уже лучше определить, что такое приспособление наших мыслей к фактам действительности и приспособление наших мыслей друг к другу. Первое приспособление есть наблюдение, а второе — теория. И между наблюдениями и теорией трудно провести резкую грань, ибо почти каждое наблюдение совершается уже под влиянием теории, а при достаточной важности наблюдение со своей стороны оказывает влияние на теорию. Рассмотрим несколько примеров этих процессов.

1 Некоторые части этой главы были уже напечатаны в Poskes Zeitschr. f. physiol. u. chem. Unterricht. 1897. Januarheft.

1. Под экспериментом следует разуметь самодеятельное отыскивание новых реакций или новых связей между ними. Мы познакомились уже с физическим экспериментом как естественным продолжением эксперимента умственного, являющимся там, где решение вопроса последним бывает слишком трудно или неполно, или невозможно. Бывает и так, что какое-нибудь случайное наблюдение, поразившее нас, инстинктивно приводит к особым движениям, в результате которых мы узнаем новые реакции или связи их. Такого рода случаи можно наблюдать у животных, а при достаточной внимательности — и у нас самих. Мы можем говорить в таких случаях об инстинктивном экспериментировании. Но если какое-нибудь случайное наблюдение необычным образом напоминает нам о связи уже знакомой и — еще более — если эта связь находится в вопиющем противоречии с тем, что нам знакомо или привычно, то такое противоречие внушает нам мысли, которые можно рассматривать как настоящую побудительную силу в следующем за сим физическом эксперименте. Из многочисленных примеров этого рода напомним качающиеся лампы Галилея, цветные окаймляющие тень полосы Гримальди, цвета мыльных пузырей и тонких трещин в стекле, наблюдавшиеся Бойлем и Гуком. Напомним далее лягушку Гальвани, прекращение колебания магнитной иглы при помощи медного диска, сделанное Араго, его открытие хроматической поляризации, открытие Фарадеем явлений индукции и т. д. Каждый экспериментатор сумеет привести такие примеры из собственного своего опыта, хотя только немногие имели столь исторически важное и богатое последствиями значение, как приведенные выше. Моим исследованиям над органами чувств дало толчок наблюдение контраста, который существует между видом квадрата с вертикальной стороной и видом квадрата с вертикальной диагональю. Расширение законов контраста яркостей я нашел благодаря случайному наблюдению одного явления, замеченного при вращении секторов с зигзагообразно обрезанными краями, каковое явление по закону Talbot — Plateau было непонятно. Подобно теоретически важным открытиям и практически ценные изобретения могут быть обязаны своим происхождением случайным наблюдениям. Так, например, рассказывают, что Samuel Brown пришел к конструкции своего цепного моста, созерцая паука в его паутине, а Джеймсу Уатту созерцание скорлупы рака внушило план одного водопровода [1]. Вопрос о том, какое значение можно приписать в таких случаях случайности и в чем заключается ее функция, я рассмотрел уже в другом месте [2].

1. Сходство есть частичное тождество. У объектов сходных часть признаков тождественна, а остальная часть различна. Но аналогия есть особый случай сходства: может и не быть ни единого непосредственно воспринимаемого признака, общего у двух объектов, и, тем не менее, могут существовать между признаками одного объекта соотношения, тождественные с соотношениями, которые можно найти между признаками другого объекта. Джевонс [2] называет аналогию «более глубоко заложенным сходством»; можно ее также назвать абстрактным сходством. Могут быть такие условия непосредственного чувственного наблюдения, при которых аналогия остается совершенно скрытой и обнаруживается только при сравнении абстрактных соотношений, существующих между признаками одного объекта, с таковыми же соотношениями, существующими между признаками другого объекта. Максвелл [3] не столько дает определения аналогии, сколько выдвигает одно свойство ее, важное для естествоиспытателей, когда он говорит: «Под физической аналогией я подразумеваю то частичное сходство между законами одной области явлений и законами другой области, которое приводит к тому, что одна иллюстрирует другую». Ниже мы однако же увидим, что понимание Максвелла ничем не отличается от изложенного в настоящей книге. Норре [4] считает понятие «аналогии» совершенно ненужным, мотивируя это тем соображением, что в случае аналогии, как и в случае сходства вообще, все дело сводится только к логическому тождеству, к тождеству известных признаков, присущих приведенным в аналогию объектам. Соображение это вполне верно, но при всем том есть достаточно оснований выделять аналогию как особый случай сходства, как понятие частное в сравнении с более общим понятием сходства.

1. Изолированные факты существуют только благодаря ограниченности наших чувств и наших умственных средств. Инстинктивно и невольно мысль продолжает любое наблюдение, восполняя факты в смысле их частей или их последствий, или их условий. Охотник находит перо, и фантазия сейчас же рисует ему образ всей птицы, орехотворки, которая потеряла перо. Морское течение приносит какие-то чуждые растения, трупы животных, искусно вырезанные деревянные изделия, и в фантазии Колумба_ начинает вырисовываться отдаленная неизвестная еще страна, откуда эти вещи принесены. Геродот (II, 19—27) наблюдает правильно повторяющееся разлитие Нила, и в его фантазии зарождаются самые причудливые представления о процессах, с которыми это разлитие Нила может быть связано. Даже у высокоразвитых животных такое дальнейшее развитие наблюденного факта в представлениях есть явление весьма обычное, хотя и происходящее в весьма примитивной форме. Кошка, которая ищет за зеркалом свое изображение в нем, имеет, хотя инстинктивно и бессознательно, гипотезу о его телесности и отправляется за зеркало, чтобы проверить ее правильность. Но этим у нее весь процесс и завершается, в то время как человек в подобном случае именно тут начинает изумляться и размышлять.

1. Когда результаты частичных психических приспособлений оказываются в таком противоречии между собой, что мышление толкается в различные направления, когда наше беспокойство усиливается до того, что мы намеренно и сознательно отыскиваем руководящую нить, которая могла бы вывести нас из этого лабиринта, — проблема налицо. Устойчивый, обычный круг опыта, к которому мысли быстро приспособились практически достаточным образом, редко дает повод к образованию проблем; по крайней мере нужна особая энергия мышления и большая психическая чувствительность к различиям, чтобы и здесь могли возникнуть проблемы. Но когда круг опыта, вследствие тех или других обстоятельств, расширяется, когда мысли приходят в соприкосновение с фактами, до тех пор неизвестными, к которым они достаточно не приспособлены еще, или когда мысли, измененные новым приспособлением, реагируют на результаты прежних приспособлений, тогда возникает, как то показывает общая история культуры и история развития наук в частности, множество новых проблем. Несовпадение мыслей с фактами или мыслей друг с другом есть источник проблем. Мы не в состоянии производить неизвестные факты, зависимость которых от обстоятельств, находящихся в сфере нашей власти, нам незнакома. Они появляются помимо нашего желания, непредвиденные нами или вопреки нашим предвидениям, получаются случайно, т. е. по обстоятельствам, конечно, не лишенным порядка, но нам не известным и от нас не зависящим. Психический случай также сталкивает мысли, которые долго, может быть, жили в человеке, никогда не соприкасаясь, никогда не реагируя совместно в такой близости, которая могла бы создать проблему. Таким образом чаще всего случай раскрывает противоречия, существующие между мыслями и фактами, как и между самими мыслями, и он же содействует дальнейшему приспособлению, обнаруживая недостатки прежнего [1]. При образовании и разрешении проблем случай играет не второстепенную роль, — его функция связана с самою сутью дела.

1. Человек, выросший и вращающийся в известной, тесно ограниченной среде, часто, очень часто находит в ней тела определенных постоянных пространственных форм и величин, определенного и постоянного цвета, вкуса, запаха, тяжести и т. д. Под влиянием этой среды и благодаря ассоциации он привыкает находить те же ощущения соединенными с определенным местом и определенным моментом времени. Это постоянство связи он по привычке и инстинктивно предполагает заранее, и эта предпосылка становится важным условием его биологического существования. Такие в известных местах и временах сосредоточенные постоянные связи, послужившие основой для идеи абсолютного постоянства или субстанции, не исчерпывают всех постоянств. Тело, получив толчок, приходит в движение, толкает другое тело и приводит и его в движение; из наклоненного сосуда вытекает содержимое; лишенный опоры камень падает; соль растворяется в воде; горящее тело зажигает другое тело, нагревает металл, накаляет и плавит его и т. д. Во всех таких случаях перед нами являются тоже постоянные связи, но только они предоставляют больший простор изменениям в смысле пространства и времени.

1. Если бы мы хотели в кратких и общих чертах правильно охарактеризовать стремление естествоиспытателя, его деятельность в каждом частном случае, цель, достижение которой его удовлетворяет, мы могли бы сказать: он стремится установить возможно большее согласие своих мыслей с фактами или мыслей друг с другом. Определения вроде «полное и наипростейшее описание» (Кирхгоф, 1874), «экономическое изображение действительного» (Мах, 1872), «согласие мышления с бытием и согласие процессов мышления между собой» (Грасман, 1844) выражают одну и ту же мысль с небольшими изменениями. Приспособление мыслей к фактам превращается при сообщении их другим людям в описание, в экономическое изображение действительного при полном и простейшем описании. Всякое устранимое несоответствие, всякая неполнота, всякое излишнее логическое разнообразие или изобилие служащих для описания мыслей, — означают некоторую потерю, не экономны. Как бы ни казалась слишком общей и мало определенной эта характеристика исследования, она больше может дать для понимания деятельности исследователя, чем более специальные, но зато и более односторонние описания этой деятельности. Поясним это на примерах.

1. Согласно учению, родоначальником которого является Аристотель, существует два рода умозаключений или свободных от противоречий форм получения одних суждений из других: умозаключение от более общего суждения к частному, определяемому первым, т. е. силлогизм, и умозаключение от частных суждений к обобщающему их более общему, что в настоящее время носит название индукции. Суждения, образующие науку, систему, приспособлены друг к другу совершенно, без противоречий, если они могут быть выведены друг из друга, с помощью этих форм умозаключения. Отсюда уже ясно, что правила логики не могут иметь своей задачей открытие новых источников познания. Задача их скорее может заключаться в том, чтобы подвергать проверке познания, заимствованные из других источников, относительно согласия или несогласия их между собой и в последнем случае указывать на необходимость восстановления полного согласия.

1. Естественнонаучное познание получается открытием связи между известными реакциями или группами реакций Аи В в каком-нибудь объекте, в относительно устойчивом комплексе чувственных элементов. Если, например, мы находим, что известный вид растения, обладающий определенной формою и расположением листьев, определенной формой цветка и т. п. (реакция А), обнаруживает также известные геотропические или гелио-тропические свойства (реакция В), то в такой связи заключается естественнонаучное познание. Фиксирование такого познания в пригодной для сообщения форме описания, исключающего неправильные толкования, есть дело весьма сложное, несмотря на развитие упрощающей классификаторской терминологии. Та же сложность повторяется при описании свойств близкого к первому вида растения, которое опять-таки содержит много подробностей, долженствующих быть отмеченными особо. Еще труднее бывает вследствие этих подробностей фиксировать в одном общем описании более обширную группу познаний. Для группы животных, которые родят развитых детенышей и вскармливают их своим молоком, удается еще указать общие физиологические и анатомические реакции, как то: высокую температуру крови, легочное дыхание, двойной путь кровообращения и т. д. Но если представить великие анатомические и физиологические различия, существующие между сумчатыми животными, или, тем более, однопроходными (monotremata), животными, несущими яйца, утконосом, ехиднами с одной стороны и плацентарными млекопитающими с другой стороны, которые в некоторых отношениях однако весьма близки, то становится ясно, как трудно сообщить в обобщающем описании большую группу зоологических познаний. При таком положении дела цель вывести развитие и ход жизни животных из свойств клеток и зародышевых зачатков, принимая во внимание определяющие условия окружающей среды, может быть для нас лишь весьма отдаленным идеалом.

1. Пространство физиологическое, пространство нашего чувственного воззрения, которое мы находим уже готовым при полном пробуждении нашего сознания, весьма отличается от пространства метрического, абстрактного. Большая часть наших геометрических понятий приобретена с помощью специально устроенных опытов. Пространство Евклидовой геометрии имеет везде во всех местах и по всем направлениям одни и те же свойства, беспредельно и бесконечно. Если мы сравним с ним пространство нашего чувства зрения, «зрительное пространство», согласно обозначению Иоганнеса Мюллера и Геринга знакомое зрячему, то найдем, что его свойства не одинаковы везде и по всем направлениям, что оно ни бесконечно, ни беспредельно [1]. Факты, относящиеся к тому, как мы видим фигуры, и изложенные мной в другом месте [2], показывают, что «верху» и «низу», «близкому» и «далекому» соответствуют совершенно разные ощущения. На различных же ощущениях, хотя и более сходных, основаны «правое» и «левое», как то видно из фактов физиологической симметрии [3]. Неравенство направлений выражается в явлениях физиологического сходства [4]. Когда мы въезжаем в железнодорожном поезде в туннель, камни его как будто растут, а когда выезжаем — как будто сжимаются. Это только яркий пример того повседневного опыта, что видимые предметы не перемещаются в зрительном пространстве без сжатия и расширения, как перемещаются соответствующие им неизменные геометрические объекты. Даже известные покоящиеся объекты показывают такие же особенности. Надетый на лицо широкий и глубокий цилиндрический стеклянный стакан или приставленная над бровями горизонтально цилиндрическая палка кажутся нам в этом необычном положении заметно коническими, расширяющимися к лицу в форме

1 Статья эта была уже напечатана в журнале «The Monist», July 1902.

1 Глава эта была напечатана в журнале «The Monist», Vol. XIV. Oktober 1903. Я делаю в ней попытку в качестве физика занять известное положение к так называемой метагеометрии. За подробными геометрическими доказательствами я должен отослать читателя к источникам. При всем том я надеюсь сохранить общепонятность изложения, так как привожу примеры, всякому знакомые и привычные. — Профессор F. Brentano сделал устные и письменные возражения против изложенных в этой главе взглядов; эти возражения весьма интересны, но теперь, будучи занят другими вопросами, я на них подробно останавливаться не могу.

1. Когда мы, едва пробудившись от сна, находимся еще в полудремотном состоянии в возможно более равномерной и наименее изменчивой среде, при возможно малой смене представлений, и когда в это время раздается равномерный бой часов, то мы ясно различаем второй удар от первого, третий от второго и первого — одним словом, более поздние удары от более ранних, хотя сила, высота и тембр звука во всех этих ударах остаются одни и те же. Мы не сомневаемся также в том, что удары следуют друг за другом в равные промежутки времени, и сейчас же (без помощи какого-нибудь искусственного средства) замечаем, если является какое-нибудь нарушение. Мы непосредственно ощущаем время или положение во времени, так же как непосредственно ощущаем пространство или положение в пространстве. Без ощущения времени не было бы хронометрии, как без ощущения пространства не было бы геометрии.

1. В физиологическом отношении время и пространство суть системы ориентирующих ощущений, определяющих вместе с чувственными ощущениями возбуждение биологически целесообразных реакций приспособления. В отношении физическом время и пространство суть особые зависимости физических элементов друг от друга. Выражается это уже в том, что численные величины времени и пространства имеются во всех уравнениях физики и что хронометрические понятия получаются сравнением между собою физических процессов, а геометрические — сравнением между собой физических тел. Обратимся сначала к рассмотрению физического времени.

1. Часто говорят о законах природы. Что означает это выражение? Общераспространенным является то мнение, что законы природы суть правила, по которым необходимо происходят процессы в природе, подобно законам гражданским, которыми граждане обязаны руководствоваться в своих действиях. Различие между теми и другими законами усматривают обыкновенно в том, что гражданские законы могут быть и нарушаемы, между тем как уклонение процессов природы от законов природы — дело невозможное. Но этот взгляд на законы природы колеблется тем соображением, что, ведь, только из явлений природы мы узнаем, отвлекаем законы природы, и притом не ограждены от ошибок. Понятно, что всякое нарушение законов природы легко может быть в таком случае объяснено неправильностью наших воззрений, и представление о ненарушимости этих законов теряет всякий смысл и значение. Раз выдвигается вперед субъективная сторона наших воззрений на природу, легко прийти к крайнему взгляду, согласно которому наши лишь ощущения и наши понятия предписывают законы природы. Но, беспристрастно рассматривая происхождение естествознания, мы видим начало его в том, что в явлениях мы замечаем сначала стороны, которые имеют для нас непосредственную биологическую важность, и что затем наш интерес расширяется дальше, распространяясь и на те стороны процессов, которые имеют для нас посредственную биологическую важность. Ввиду этого соображения, может быть, следующее определение встретит согласие: по происхождению своему «законы природы» суть ограничения, которые мы предписываем нашим ожиданиям по указаниям опыта.