На чердаке было темно и промозгло: в Алабаму пришла осень, и дневного тепла не хватало теперь на всю ночь. Олли, как водится, перетянул на себя почти все одеяло, и Драмжер теснее прижался к своему единоутробному брату, впитывая животное тепло, исходящее от его огромного тела. От могучего храпа Олли вибрировал застоявшийся воздух. Привыкнув к неверному свету утра, Драмжер увидел пар, поднимающийся у Олли изо рта. Богатырская черная грудь спящего вздымалась и опадала, толстые губы дрожали при каждом выдохе, широкие ноздри трепетали. Драмжер двинул брата локтем под ребра, отчего тот заворчал во сне и перевернулся на другой бок, окончательно лишив Драмжера тепла.

— Отдай мне это чертово одеяло!

Драмжер сел на соломенном тюфяке и потянул на себя ветхую ткань. Ему удалось отвоевать приличный кусок, к тому же Олли снова повернулся к нему лицом, благодаря чему Драмжер, приподняв его руку, целиком забился под одеяло и прижался к теплой груди гиганта. Другой рукой Олли обнял Драмжера за шею и притянул к себе, обдав теплом и безмятежностью. Ночевать на пару с Олли было все равно что делить ложе с горой, только эта гора была теплой, мягкой и уютной. Младший брат закрыл глаза и приготовился спать дальше. Но едва он задремал, как снизу раздался голос:

— Эй, Старина Уилсон и ты, Драмжер! Пора вставать! Завтрак готов! Живо вниз, умываться!

Под тяжелыми шагами заскрипели половицы, раздался звон кастрюль. Из щелей в полу чердака потянуло дымком. Драмжер замер, стараясь оттянуть момент, когда ему придется встать, перебраться через Олли, сползти вниз по лестнице, вылезти на свет и окунуть лицо в бочку с дождевой водой. Поведение матери вызывало у него возмущение. Черт возьми, вечно Жемчужина вскакивает ни свет ни заря! Может быть, попробовать не обращать внимания на ее призывы и еще немного поспать?

— Ну, Драмжер, ты встал?

В голосе Жемчужины слышалось нетерпение. Она предпочитала не обращаться к Старине Уилсону, или попросту Олли, потому что поднять его поутру было непосильной задачей, для решения которой обычно приходилось лезть на чердак с ушатом ледяной воды, чтобы полить спящему лицо.

— Ты будешь слушаться мать? — К первому голосу присоединился второй, старый и дребезжащий: это надрывалась Люси, мать Жемчужины, бабка Драмжера и Олли.

— Встаю, встаю! Ни на минуту нельзя задержаться!

Он надеялся поспать еще чуть-чуть. Нередко Жемчужина, стряпая завтрак, усмиряя ворчливую Люси и тяжело бегая взад-вперед по хижине, ненадолго забывала о нем, и он снова проваливался в сон. Он припал к Олли, наслаждаясь последними мгновениями блаженства.

— Немедленно прекрати приставать к Старине Уилсону и спускайся, не то я сама к вам полезу! Понятно, почему в Старине Уилсоне нет ни капли соку: вечно ты его донимаешь! — Жемчужина угрожающе тряхнула лестницу. — Гляди, сейчас я влезу! Тогда тебе не поздоровится! Уж там я за тебя возьмусь — и за Старину Уилсона тоже. Уж я отделаю вас совком! Ты идешь?

Олли спал без задних ног, и Драмжеру пришлось повозиться, чтобы освободиться от братских объятий. Он в очередной раз подивился, почему Жемчужина и старуха Люси дразнят Олли «Стариной Уилсоном». Хозяин, Хаммонд Максвелл, тоже предпочитал это имя, хотя все остальные в Фалконхерсте обходились коротеньким именем «Олли». Его тоже окрестили Драмжером, хотя его настоящее имя было «Драм Мейджор», то есть «Полковой Барабанщик».

Схватив штаны и рубаху, он уселся над лестницей, свесив вниз длинные ноги с намерением натянуть штаны. Проходившая внизу Жемчужина пощекотала его розовую ступню, и он от неожиданности уронил штаны. Пришлось спускаться по лестнице голышом и подбирать их.

— Позор! Появляться перед матерью и бабкой с голой задницей! — покатилась со смеху Жемчужина.

— Ничего, я видела его голеньким еще новорожденного, — прошамкала Люси со своих подушек, оценивающе рассматривая Драмжера, особенно его еще не опавшую утреннюю мужественность. — Этот будет точь-в-точь, как его папаша. Мид был мужчина что надо!

— Его отец не Мид, мать. Мид был отцом Старины Уилсона. А отцом этого бесстыдника был Драмсон, погибший на пожаре. Неужто не помнишь?

— Еще как помню! Этот Драмсон был вылитый Мид, все равно что его родной брат. — Старуха по-прежнему не сводила глаз с Драмжера, который, справившись со штанами, судорожно натягивал рубашку; она так села от бесчисленных стирок, что он никак не мог пропихнуть грубые деревянные пуговицы в рваные петли. — Подойди, поцелуй бабушку, внучек. — Когда Драмжер нагнулся, чтобы чмокнуть ее в лоб, она провела ладонями по его гладким рукам. — Ничего, вот подрастешь — и будешь не хуже Старины Уилсона. Сколько этому пареньку лет, Жемчужина?

— Точно не помню, мать. — Жемчужина стояла на коленях перед очагом, помешивая в чугунке овсянку. — Кажется, на Рождество ему стукнет пятнадцать. — Она встала, отложила деревянный черпак и подошла к косяку с зарубками рядом с кроватью. — Ну-ка, поглядим. Вот это — Старина Уилсон. — Она принялась загибать пальцы. — Выходит, Старине Уилсону уже больше двадцати пяти зим. — А вот это — Драмжер. — После подсчета зарубок из другого ряда у нее остался незагнутым один палец. — Значит, ему уже стукнуло шестнадцать. Но вообще-то я не уверена.

— Этим утром мы, кажется, ждем массу Хаммонда? — Старуха провела розовым языком по голым деснам, словно удивляясь отсутствию зубов.

— Да. Он не велел Драмжеру выходить сегодня в поле. Как бы он не вздумал отправить его в Новый Орлеан, на продажу… — Жемчужина отвернулась, скрывая слезы. — Если масса Хаммонд скажет, что бедняжку Драмжера продадут, то мы будем по нему очень горевать.

— Особенно я! У меня никогда раньше не продавали родственников. Конечно, масса Хаммонд убил бедного Мида, а это еще хуже, чем продажа, зато с нами всегда был Старина Уилсон. Масса Хаммонд никогда не продавал ни меня, ни тебя, ни Старину Уилсона. По этому парню я стану скучать так же сильно, как тогда по Миду.

Она указала пальцем на голый череп и кости над очагом.

Драмжер не разделял их тревоги.

— А мне все равно — пускай продают. Говорят, Новый Орлеан — интересное местечко. Я слыхал, что масса Хаммонд хочет выставить меня на продажу как племенного негра. Вот чего мне хочется! Это лучше, чем барахтаться в одной кровати с Олли.

— Если в тебе столько же сил, как в Старине Уилсоне, то какой из тебя племенной негр? — Старуха Люси затряслась от смеха. — Масса Хаммонд испробовал Старину Уилсона на всех до одной девках в Фалконхерсте, и ни одна не понесла. Этот парень — сплошь мясо и ни капли сока.

— Я — другое дело! — похвастал Драмжер. — Масса Хаммонд знает, на что я горазд. Он велел мне покрыть Клариссу, и она понесла уже через неделю…

— Брось петушиться! — с кровати оборвала его Люси. — Забыл небось, что масса Хаммонд не приказывал тебе покрывать Клариссу? Забыл, что просто напал на нее в кустах? Вспомни, как масса Хаммонд надрал тебе задницу за то, что ты пристал к девке без разрешения!

— Чтобы доказать, как ты силен, одной беременной мало. — Жемчужина знала цену болтовне Драмжера. — Ты не один обхаживал эту Клариссу. Парни ходили за ней косяками, что кобели за сукой в течку. Что это там Старина Уилсон не чешется?

Люси схватила узловатую палку и заколотила ею по стене.

— Старина Уилсон, вставай сейчас же, не то пришлю к тебе Драмжера с ведром воды!

Ответом был наглый храп.

Одевшись, Драмжер распахнул дверь, наслаждаясь свежестью и прохладой утра после спертого воздуха хижины, где перемешались ароматы дыма, подгоревшей свинины, гнилых овощей, пота, мочи и помоев. Он набрал в легкие побольше воздуху, радуясь его чистоте, и, схватив бутыль из тыквы, зачерпнул в нее воды и опрокинул себе на голову. Волосы его были так густы и курчавы, что вода повисла на них сверкающими каплями, которые разлетелись густым веером, стоило ему тряхнуть головой. Он вытер лицо полой рубахи, снова зачерпнул в тыкву воды и принес ее, полную до краев, в хижину.

— Ну, что, поднять Олли?

— Да, побрызгай на него, — согласилась Жемчужина.

Драмжер вскарабкался на чердак, постаравшись не расплескать воду. Окликнув Старину Уилсона и не получив ответа, он опорожнил тыкву на лицо спящего.

Здоровяк разом сел. Вода сбегала по его щекам и груди, но он только ухмылялся, не помышляя о мести. Старина Уилсон почти не ведал чувств.

— Пора вставать! — напомнил ему Драмжер и стал спускаться.

Старина Уилсон зевнул и сбросил одеяло. Натянув штаны, он, пренебрегая лестницей, нырнул в люк и повис на руках, едва не касаясь ногами кровати Люси. Разжав пальцы, он рухнул на кровать и улыбнулся старухе так же широко, как только что Драмжеру. Старина Уилсон любил всех на свете, так как по простоте душевной понятия не имел о ненависти. Он редко открывал рот, никогда не имел собственных мыслей, беспрекословно подчинялся приказам и ни на кого не держал зла. Даже в драке он не питал злобы к противнику. Он мог выдавить ему глаз, разорвать рот от уха до уха, раздавить мошонку — и все это без всяких личных чувств к истязаемому. Он дрался, потому что получал от массы Хаммонда приказ драться; когда масса Хаммонд приказывал ему убить соперника, он поступал согласно приказанию, сохраняя при этом свою жизнерадостность.

Его огромная фигура выдавала немереную силу, но на красивом, хоть и жестоком лице не было ни малейшего выражения. Он подчинялся только телесным побуждениям. Будучи голоден, он набрасывался на пищу; испытывая сонливость, заваливался спать; ощущая потребность в женщине, хватал первую, подвернувшуюся под руку, швырял ее наземь и получал свое. Он дрался, когда хозяин устраивал для него бои, и почти всегда выходил победителем благодаря напору, гигантскому росту и бычьей силе. В боях он получил совсем немного травм: у одного уха недоставало мочки, один мизинец был свернут, на лице и теле красовалось несколько шрамов, но этим все и ограничивалось, хотя он провел примерно два десятка боев, принеся хозяину больше тридцати тысяч долларов. Он был одной из достопримечательностей плантации Фалконхерст — знаменитым борцом Хаммонда Максвелла, чистокровным выходцем из племени мандинго — и вместе с плодородными полями и шестьюстами рабами, выращиваемыми для последующей продажи, обеспечивал славу хозяина.

Сейчас Старину Уилсона мучил голод. Он уставился на деревянную миску, в которую Жемчужина накладывала овсянку, с удовлетворением отметил, что она не поскупилась на свиной жир, и приступил к насыщению, смакуя еду и благодарно поглядывая на мать.

Драмжер ел не так жадно, однако умял не меньше Олли. Уступая единоутробному брату в размерах, он, несмотря на юность, почти не отличался от него телосложением. Впрочем, он совсем не походил на него лицом. Старина Уилсон был силен и красив, как истинный дикарь-африканец: приплюснутый нос, широкие ноздри, толстые губы, хотя кожа у него была не черная, как у жителя джунглей, а приятно-коричневатая, с рыжеватым оттенком. Что до Драмжера, то в его облике не было ни капли дикости, присущей Старине Уилсону: его более короткий и менее приплюснутый нос шел прямо от переносицы, как у классической греческой статуи; ноздри у него были более чуткие и не такие раздутые. Глаза темно-карие, почти черные, и не так глубоко посаженные, как у Олли, а губы — полные, темные, влажные — отличались капризным рисунком; зубы у Драмжера были белые и ровные. Кожа светлее, ярче, чем у брата, с медным отливом. Но главная разница заключалась в волосах: голову Олли венчала грубо нахлобученная копна жесткой спутанной шерсти, у Драмжера волосы, напротив, блестели и свивались в плотные завитки, которые приходилось подстригать не реже раза в месяц.

— Как ты думаешь, масса Хаммонд продаст меня в этом году? — спросил Драмжер у Олли, не надеясь на ответ, однако, к своему удивлению, услыхал:

— Не знаю, парень. Вот мне хотелось бы, чтобы меня продали. Тут всех продают, кроме меня. Смотрю, смотрю, как они уходят, а сам ни с места. Почему так, мать? — В его вопросе прозвучало любопытство.

— Потому что ты — бойцовый негр массы Хаммонда. Он забавляет тобой друзей, когда они приезжают к нему погостить. Он знает, что тебя невозможно победить, и зарабатывает на тебе деньги. Понял?

Глядя на Олли, можно было наблюдать, как медленно ворочаются у него мозги. Сперва у него зарождалась смутная мысль, он долго обдумывал ее и только потом облекал в слова.

— Значит, если я не стану больше драться, масса Хаммонд меня продаст?

— И думать об этом забудь, Старина Уилсон. Только попробуй мне! — Люси пригрозила ему своей палкой. — Если вздумаешь обмануть массу Хаммонда, то познакомишься вот с этим. Я тебе наставлю шишек! Ты взгляни, что сделал для нас масса Хаммонд: у нас своя хижина, нас не продают. А нами, мандинго, только бы и приторговывать! Ведь ты — чистокровный мандинго, учти это, парень. Последний на свете. Вот Драмжер — уже не такой. Он полукровка: его отец был наполовину хауса царских кровей, наполовину белый. Масса Хаммонд говорит, что хауса ничем не хуже мандинго, но на самом деле это не так. Какое там! Вот мы — настоящие мандинго: я, Жемчужина и ты.

— Старина Уилсон — красивый парень. — Жемчужина любовно погладила старшего сына по жестким волосам. — А Драмжер еще красивее, пусть он и не мандинго.

Она привалилась к дверному косяку, приложив ладонь ко лбу козырьком.

— Масса Хаммонд едет! Хватит лопать овсянку. Вон из хижины!

— Как мне хочется на него посмотреть! — Старуха Люси сделала попытку спустить на пол скованные ревматизмом ноги. — Хозяин никогда не забудет старую Люси. — Она рухнула на подушки, так и не сумев подняться.

Олли и Драмжер бросили миски на пол и вышли за дверь. Хаммонд Масквелл, владелец плантации Фалконхерст, скакал по пыльной улице между двумя рядами невольничьих хижин. Женщины провожали его влюбленными возгласами, мужчины — степенными приветствиями, дети бежали рядом с лошадью, выкрикивая имя хозяина в надежде быть замеченными. Он замахивался на них плеткой, но лишь слегка задевал по плечам и помахивал рукой мужчинам и женщинам, называя всех по именам. Его слуга Брут — лакей, мажордом и конюший одновременно — скакал впереди хозяина, прокладывая ему путь.

Хаммонд Максвелл был сорокапятилетним мужчиной приятной наружности, моложавым, со светлой шевелюрой, не тронутой сединой. Его красное лицо говорило о невоздержанности, зато талия была безупречной, как у двадцатипятилетнего. На нем был великолепный белоснежный камзол и бежевые бриджи; в седле он сидел как влитой, давно привыкнув к ежедневным конным прогулкам.

В конце улицы, у хижины старой Люси, он натянул поводья и разогнал ребятишек взмахом плетки над головой. Они отбежали совсем недалеко, всего на несколько ярдов, образовали полукруг и разинули рты от любопытства. Хозяйские наезды всегда сулили развлечение.

Брут — раб с довольно светлой кожей, моложе хозяина годами, но с преждевременно поседевшими волосами, облепившими его череп, как стальной шлем — спрыгнул с лошади и помог спешиться Хаммонду, которому было нелегко покинуть седло. Оказавшись на земле, он тяжело оперся о Брута и захромал по пыли в направлении хижины, поддерживаемый слугой. Жемчужина нырнула в хижину и снова появилась в дверях с единственным стулом, имевшимся у семьи, — протертым, с растрескавшейся кожаной обивкой спинки и подломленной ножкой. Она поставила стул в тени подсолнухов, растущих рядом с хижиной.

— Добро пожаловать, хозяин, добро пожаловать! Прекрасный сегодня денек, хозяин. Прекрасно, что вы пришли побыть с нами. Сегодня у нас счастливый день!

Хаммонд опустился на стул с помощью Брута.

— Как поживаешь, Жемчужина? Как ревматизм Люси? Надеюсь, лучше, чем у меня. Придется, наверное, использовать для его лечения негритенка, как поступал, помнится, мой отец.

— Люси пользуется притирками. Я их разогреваю, а она втирает. Говорит, что помогает.

Покончив с любезностями, Хаммонд перевел взгляд на стоявших перед ним Старину Уилсона и Драмжера.

— Ну, ты в форме, Олли? Мистер Скотт — Джон Скотт из Чатануги — написал мне, что приезжает в Мобил. У него с собой бойцовый негр, и он прослышал о тебе. Он собирается заглянуть на денек в Фалконхерст и дать вам схватиться. Как, одолеешь его?

Чтобы собраться с мыслями, Олли повозил в пыли большим пальцем ноги.

— Ясное дело, хозяин. Одолею, не сомневайтесь, сэр.

— Тогда ступай к роще у реки и начинай таскать бревна.

Это тебя подкрепит. И чтоб никаких женщин, понял? Не волочись за женщинами, пока не состоится бой. Хоть убей, не пойму, как это в таком детине нет соку. Кажется, ты покрыл девок пятьдесят — это только те, о которых я знаю, но я так и не имею от тебя потомства, а ведь ты — единственный мандинго на всю Алабаму! Что с тобой, Олли?

Гигант снова замялся, но все же ответил:

— Да есть во мне сок, хозяин! Уж и не знаю, сэр, почему они не беременеют. Обрабатываю их вовсю, а они ни в какую, сэр. — Он расплылся в ухмылке. — Но им все равно нравится, хозяин, можете не сомневаться. Ох, как нравится!

Хаммонд уже не слушал его: его внимание привлек Драмжер.

— Смотри-ка, Драм Мейджор, каким ты вымахал! Тебе, поди, уже пятнадцать? Я помню, сколько тебе лет, потому что твой отец погиб во время пожара в старом доме как раз тогда, когда брюхатил Жемчужину. — Он повернулся к громадной женщине в дверях. — Его отпрыск, верно?

— Драмсон был мужчина хоть куда, масса Хаммонд, сэр. Уж я-то помню! Лучше, чем Мид.

— Подойди-ка ко мне, Драм Мейджор. — Хаммонд указал плеткой место, куда тому следовало встать, — в двух футах от стула. Когда тот встал в очерченный круг, он остановил его жестом и приказал: — Разденься!

Драмжер оглянулся на столпившихся неподалеку мальчишек и девчонок, которые внимательно следили за каждым его движением, покосился на Жемчужину и Мами-Энн, высунувшуюся из окошка своей хижины, жадную до всего, что происходит у старухи Люси.

— Прямо тут, масса Максвелл, сэр?

— Прямо тут, где же еще? Валяй, снимай штаны. Не торчать же мне здесь весь день!..

— Вы собираетесь продать Драмжера в этом году? — Жемчужина знала, что заходит слишком далеко, но надеялась на обычную благосклонность хозяина.

Хаммонд едва удержался, чтобы не ответить: «Не твое собачье дело», — как он ответил бы любой рабыне на ее месте, но при виде Жемчужины он не мог отогнать воспоминаний о прошлом, в том числе о счастливейших и несчастнейших моментах своей жизни, поэтому ему не захотелось ставить ее на место.

— Кто говорит о продаже? Не собираюсь я его продавать! Я что, продал Олли? Или тебя со старухой Люси? Вот и Драм Мейджора не собираюсь продавать. Я его осматриваю, только и всего. У меня есть планы на его счет. Миссис Августа жалуется, что я слишком часто забираю из дому Брута. Брут мне нужен, но она говорит, что ему есть чем заняться в Большом доме. Мальчишка Бенони — плохой работник, вот я и подумываю, не забрать ли Драм Мейджора в Большой дом, чтобы он пообтесался. Миссис Августа была довольна его отцом и хочет, чтобы я оказал милость Драм Мейджору.

Единственная пуговица, на которой держались штаны Драмжера, поддалась его неуверенным пальцам, и штаны упали в пыль. Деревянные пуговицы выскользнули из драных петель рубахи, и рубаха присоединилась к штанам. Драмжер стоял обнаженный перед хозяином и, как ему казалось, перед всей плантацией. Но через мгновение замешательство сняло как рукой: он вспомнил, что может гордиться своим стройным телом, набирающим силу. Выражение лица хозяина свидетельствовало о том, что зрелище нашло одобрение. Хаммонд заставил его сделать еще один шаг вперед и опытной рукой провел по бедрам Драмжера, ощупал лодыжки и икры. Приподняв сначала одну ступню, потом вторую, он внимательно, палец за пальцем, исследовал его ноги, после чего обтер пыль с ладоней о кожу раба. Напоследок он взвесил на ладони его мошонку и остался доволен мгновенной реакцией молодости на тепло его руки. Хаммонд Максвелл рассмеялся.

— Сразу жмешь на курок, парень? Помнишь, как я тебя взгрел, когда ты пристал к Клариссе? Небось вся задница в шрамах? — Он повернул Драмжера, чтобы осмотреть кожу на ягодицах. — Ничуть не бывало: я велел отхлестать тебя вполсилы.

— Все равно было больно, — осмелился ответить Драмжер. Раз то наказание было вполсилы, оставалось надеяться, что полновесного не последует никогда.

— А как же! — Хаммонд нахмурился. — Не мог же я позволить тебе тратить сок на костлявых пигмеек вроде Клариссы! Учти, парень, в твоих жилах течет хорошая кровь! Я сам стану подбирать тебе девок и назначать время, когда их покрывать. Запомни!

— Он помнит, сэр, масса Хаммонд. — Жемчужине хотелось отвести от Драмжера новые напасти, поэтому она вмешалась. — Такое наказание не забудешь.

Насупленность сменилась на лице Хаммонда ухмылкой.

— Сколько раз ты покрыл эту Клариссу?

— Три раза, хозяин, сэр.

— И она понесла! Отлично, сильный паренек. Но в Большом доме держи штаны застегнутыми, ясно?

— Да, сэр, масса Максвелл.

— Теперь будешь называть меня «масса Хаммонд». Отныне ты слуга в доме. Придешь с полуденным гонгом, подойдешь к кухонной двери. Лукреция Борджиа тебя впустит, дальше тобой займется Брут. Прежде чем прийти, сходи к речке и вымойся с ног до головы. Будешь мыться целиком каждый день. Не терплю в доме негров, воняющих мускусом.

— От него не воняет, масса Хаммонд, сэр. Старина Уилсон — тот вонючий, иногда от него прямо козлом несет, а от Драмжера — никогда, — вступилась за сына Жемчужина.

— Надеюсь. Не выношу вонючих негров. Ты проследи за этим, Жемчужина.

Хаммонд кивнул Бруту, чтобы тот подсадил его на лошадь. Задача была не из легких, но Хаммонду все же удалось перекинуть ногу через седло. Замахнувшись напоследок плеткой на смеющихся ребятишек, он развернул коня и поскакал по улице прочь.

Жемчужина вернулась в хижину.

— Масса Хаммонд так и не зашел меня проведать, — плаксиво пожаловалась Люси.

— Сегодня утром у него много дел, мать. Зато у меня для тебя добрые вести: Драмжера забирают в Большой дом, чтобы он научился манерам. Продавать его не будут.

Старуха Люси без всякой видимой причины залилась слезами.

— Смерть и гибель! — завыла она. — Смерть и гибель ждут негра в Большом доме! Неподходящее это место! В Большом доме можно в два счета расстаться с жизнью. Сначала бедный Мид поплатился за то, что полез в Большой дом, потом погиб бедняга Драмсон, теперь настал черед бедного Драмжера!

— Умолкни, мать, не заводись. Для нашего Драмжера очень полезно проникнуть в Большой дом. Мы теперь — негры первого сорта.

Старая Люси оторвалась от подушек и, гневно сверкая глазами, погрозила дочери палкой.

— Мы всегда были неграми первого сорта! Всегда! На то мы и мандинго.

Драмжер и не подумал проститься, уходя из хижины в Большой дом. Он просто вышел вон и захлопнул за собой дверь. Все его достояние было при нем: драными штанами и ветхой рубахой исчерпывалось приобретенное им за все годы имущество, довеском к которому служил огрызок расчески, раскопанный в куче мусора позади Большого дома. Он был в семье единственным, чьи волосы подчинялись расческе; грубая шерсть Олли и кудрявая копна Жемчужины не слушались гребня.

Покидая родную хижину, где оставались его близкие, он не испытывал ни малейшего сожаления. А ведь там его оберегал дружелюбный, хоть и немногословный Старина Уилсон; там его окружали любовью и заботой Жемчужина и старая Люси; впрочем, любовь Жемчужины была изрядно разбавлена увесистыми оплеухами. Нет, его не тянуло вернуться назад.

Первые десять лет своей жизни Драмжер провел как выносливый зверек, шныряя по плантации в чем мать родила в стайке чернокожего молодняка обоих полов. То были беззаботные деньки: его не заставляли работать, ничем не загружали, позволяя ребятне шалить от рассвета до заката. Для забав детям не требовалось игрушек: им хватало щепок, чтобы пускать их в плавание по речке, камешков, чтобы увлеченно ими швыряться, деревьев, чтобы ловко на них взбираться, грязных луж, в которых они весело плескались, и пыли, в которой кувыркались. Дети носились, возились, дрались, смеялись, плакали и, подрастая, тузили друг дружку от души. Становясь старше, мальчишки начинали сторониться девчонок, сбивались в отдельные стаи и приступали к охоте на былых подруг.

С самого раннего детства Драмжер знал, что мальчики отличаются от девочек и в чем состоит это отличие. На плантации, где главным делом было разведение рабов, процесс воспроизводства никогда не составлял тайны. Даже малолетки знали, кто кого покрывает. Драмжер неоднократно видел, как мужчины являлись по ночам к матери в хижину, и наблюдал в щель в чердачном полу, как отражается огонь очага на их потной коже и как они возятся и стонут на лежанке точно под ним. От старших дружков он рано научился самостоятельно удовлетворять свою плоть и стал предаваться этому занятию как в одиночку, так и совместно с приятелями и с Олли на чердаке, когда тот не отправлялся к женщинам, получив ввиду предстоящего боя команду держаться от них подальше.

Став подростком, Драмжер получил первые заплатанные штаны, которые позволили ему острее осознать принадлежность к мужскому полу и подстегнули созревание. Парни все чаще совершали нападения на девушек. Постепенно он все больше входил во вкус экспериментов с девушками, предпочитая их прежним забавам в обществе приятелей. Однако, получая гораздо больше удовольствия от девушек, он продолжал активно участвовать в мужских развлечениях, особенно в плавании в речке; он по-прежнему ценил тепло и облегчение, приносимые крепкими объятиями Олли, особенно в холодные ночи.

Подобно остальным детям Драмжер частенько пялил глаза на Большой дом с безопасного расстояния, испытывая одновременно ужас и любопытство и ломая голову, какие диковины могут таиться за его стенами, окруженными белоснежными колоннами. Собравшись в кучу, дети предавались безудержным фантазиям на сей счет. Негритятам Большой дом казался таинственным и непостижимым местом. Они отчаялись добиться толку от высокомерной чернокожей прислуги — могущественных небожителей в черных, с иголочки, костюмах, в платьях с белыми передниками и надраенной обуви, с лоснящейся кожей и умелой игрой в благородство. Те и впрямь были особой расой и испытывали то же чванливое чувство превосходства в отношении неотесанных рабов с плантации, что и обитатели Большого дома — к ним самим.

Драмжер знал, как кого зовут в Большом доме: масса Хаммонд Максвелл и миссис Августа, его жена; миссис Софи, дочь Максвелла, и масса Дадли, ее муж, и двое их детей. Слуг из Большого дома он знал в лицо. Первой по важности стояла Лукреция Борджиа, кухарка, заслужившая на всей плантации репутацию дикой фурии. За ней шли Эльвира и Касси, большегрудые особы с осиными талиями, которые иногда снисходили до того, чтобы пройтись в чистеньких ситцевых платьицах к невольничьим хижинам и немного поболтать с их обитателями. В доме жила также редко показывающаяся на глаза Регина, которую Драмжер всегда считал белой, пока мать не сказала ему, что она тоже негритянка; ее сыну Бенони никогда не разрешали играть с другими детьми. Сверкающим экипажем правил кучер Аякс, а в саду и на лужайке трудились Мерк и Юп. Рабы с плантации испытывали к этим избранникам судьбы благоговейный ужас и относились к ним почти с таким же уважением и трепетом, как к белым господам. Должность слуги в Большом доме была знаком отличия для раба, превосходящим по значимости желанный для всех светлый оттенок кожи.

— Будь умницей! — напутствовала Жемчужина сына.

— И заходи нас проведать, — добавила старуха Люси, предвкушавшая лакомые сплетни, которые внук станет приносить из Большого дома.

Драмжер неуверенно побрел между невольничьими хижинами, а потом мимо закопченных кирпичных остовов, оставшихся после сгоревшего старого дома и теперь торчавших из травы, как старческие зубы. Дальше находилось кладбище, где на одном из мраморных надгробий было начертано слово «Драмсон»: под ним, по словам Жемчужины, покоился его отец. Он перепрыгнул через невысокую каменную ограду и подошел к могиле, чтобы провести пальцем по причудливым значкам. Грамотой он не владел, поэтому буквы для него ничего не значили, но он знал, что отца звали Драмсон, поэтому странные отметины должны были обозначать именно это слово.

Здесь, в тени дубов, было прохладно; легкий ветерок шевелил серый мох. Подстриженная трава приятно колола босые ступни. Драмжер восхищенно разглядывал выкрашенные белой краской железные урны с цветами и испытывал незнакомую ему прежде гордость: ведь его отец был единственным негром, похороненным на кладбище белых. Он не знал в точности, что такое «отец», потому что у рабов толком не было отцов, но ощущал некое родство с легендарным Драмсоном, спасшим жизнь массе Максвеллу в ночь восстания рабов, когда запылал старый дом. Он знал, что Драмсон похоронен среди белых господ по настоянию всемогущей миссис Августы. Это было излюбленнейшим рассказом на плантации: рассказчики-негры находили удовлетворение в мысли, что их собрату удалось покорить такую вершину.

Драмжер неохотно покинул тихое кладбище и зашагал дальше по чисто выметенной песчаной дорожке, через рощицу у подножия холма, по вычурному горбатому мостику над медленной речкой. В беленькой беседке, примыкавшей к мостику на противоположной стороне, сидела миссис Софи, дочь массы Хаммонда, с двумя своими детьми: десятилетним Уорреном и малюткой Амандой; при них находилась чернокожая нянька Блоссом и мальчишка Бенони, слуга малолетнего массы Уоррена. Драмжера так и подмывало поглазеть на миссис Софи, славившуюся светлыми волосами, но, проходя мимо, он не осмелился поднять на нее глаза. Однако пока он сосредоточенно вышагивал босиком по мостику, стараясь не поскользнуться; миссис Софи сама заметила его и окликнула:

— Куда это ты, паренек? Разве ты не знаешь, что неграм нельзя пользоваться мостом? Он только для домашних слуг. Для тебя переброшена вон та доска.

И она указала на узкую осклизлую доску неподалеку.

Драмжер осмелел и поднял глаза. Никогда прежде он не оказывался так близко к миссис Софи и теперь не мог оторваться от этого зрелища. Миссис Софи, великолепное светловолосое существо из Большого дома, принадлежавшее к совершенно иному миру, оказалась косоглазой, и он не мог в точности определить, смотрит она на него или в сторону. В остальном она была прехорошенькой, но ее блуждающий взгляд настолько его заворожил, что он больше ни на что не обратил внимания.

— Я теперь домашний слуга, миссис. Я иду в Большой дом, потому что меня позвал туда масса Максвелл. Я — Драмжер, сын Жемчужины, — горделиво произнес он.

— Подойди-ка, — поманила она его.

Он преодолел остаток моста и остановился на пороге беседки. Она оглядела его с головы до ног, раздевая взглядом, и поманила подойти ближе. Он поднялся по ступенькам, и она погладила его по голове.

— Значит, ты сын Жемчужины? Твой отец Драмсон был красивейшим негром, какого я когда-либо видела. Я помню его еще с той поры, когда не училась в школе. Вот уж красавчик был! А ты будешь еще красивее. Значит, ты станешь слугой в Большом доме?

— Да, миссис. Так велел масса Максвелл.

— Тогда запомни: я — твоя хозяйка, миссис Софи, вот это молодой масса Уоррен, а это — молодая мисс Аманда. Это — Блоссом. — Она указала на молоденькую няньку, волосы которой были заплетены в маленькие косички, перехваченные красными лентами и торчащие, как колючки у ежа. — А это Бенони. — Она указала на мальчишку позади себя, который украдкой показал Драмжеру язык.

— Да, миссис, — сказал Драмжер и неуклюже поклонился, подражая другим рабам, всегда кланявшимся при разговоре с белыми.

— Ну, беги. Подойдешь к задней двери и спросишь Лукрецию Борджиа. Она объяснит тебе, чем заняться. Беги, парень.

Подчиняясь приказу, Драмжер пустился бегом. Он взбежал на холм, пересек поле, миновал новые хижины, недавно появившиеся позади Большого дома, и, запыхавшись, остановился у дверей кухни. В отличие от большинства господских усадеб Юга в Фалконхерсте кухня располагалась не в отдельном помещении, а в самом доме. Драмжер замялся, не зная, постучаться или войти без стука. Трудность была быстро преодолена: дверь распахнулась, и перед ним предстала огромная полногрудая женщина с волосами, похожими на созревший хлопок.

— Ты и есть Драмжер?

— Он самый.

— Изволь называть меня «Лукреция Борджиа, мэм», и не забывай про «мэм», иначе будешь бит за неуважительность.

— Да, мэм, Лукреция Борджиа, мэм, мэм.

Она подозрительно прищурилась, решив, что последнее «мэм» добавлено в насмешку, но покорный вид Драмжера свидетельствовал о его мирных намерениях.

— Не смей появляться в доме, не вымывшись с ног до головы.

— Я вымылся с ног до головы сегодня утром, Лукреция Борджиа, мэм.

— Ты вспотел от бега, так что придется тебе вымыться еще разок. К тому же мы готовимся подавать обед. Нечего путаться у нас под ногами. — Она на мгновение исчезла, а потом снова появилась с аккуратной стопкой одежды, жестянкой жидкого мыла, куском простыни и жестким полотенцем.

— Вымойся хорошенько, чтобы в этом доме не завоняло неграми. Не забудь про подмышки и про пах. Потом наденешь вот это. Это вещи Бенони, но надеюсь, что они на тебя налезут, хоть ты и повыше его. Грязные тряпки оставь в сарае, остальное принеси обратно.

— Моя одежда не грязная, Лукреция Борджиа, мэм. Мать только что ее выстирала.

— Грязная, если я так сказала, и весь разговор. — Она решительно развернула его лицом к речке. — Мыться будешь вон за той бузиной, чтобы миссис Софи не увидела тебя в чем мать родила.

Он побрел прочь, мысленно выкладывая Лукреции Борджиа, мэм, все, что он о ней думает. По рассказам Жемчужины, прежде главным негром в Большом доме был его отец. Ему подчинялись все слуги, а Лукреция Борджиа, мэм, тогда в дом и носу не казала. Ее местом была кухня при старом доме, где она стряпала для чернокожей наложницы массы Максвелла, Элен, и его отпрысков-негритят. Потом, когда старый дом сгорел, а отец Драмжера погиб при пожаре, чертова Лукреция Борджиа, мэм, каким-то образом проникла в новый дом и превратилась в хлопотливую наседку, заправляющую всем по собственному усмотрению. Драмжер дал себе слово, что в один прекрасный день сам станет в Большом доме главным; тогда он расквитается с Лукрецией Борджиа, отправив ее корячиться в поле. Вот будет потеха, когда ее жирная задница будет торчать среди кукурузы! Как-нибудь он урвет момент, найдет Лукрецию Борджиа среди початков и отхлещет ее от души за леность. Кто она такая, чтобы так задирать нос? Просто негритянка, даже не мандинго в отличие от его матери и бабки. От фантазий на тему грядущего посрамления Лукреции Борджиа ему стало легче.

В зарослях бузины у самой воды было сумрачно; здесь, в заводи с песчаным дном, неподвижная прохладная вода доходила Драмжеру всего до колен. Намылив свое стройное молодое тело, он принялся плескаться, наблюдая, как уплывают пузыри, уносимые неспешным течением. Выбравшись из воды, он мигом замерз и стал поспешно вытираться колючим полотенцем. Потом он натянул длинные черные шерстяные штаны и белую рубаху, пахнущую прачечной и утюжкой. И то, и другое оказалось ему не по размеру: штаны обтянули ляжки, рубаха с трудом сходилась на груди. Он был гораздо крупнее Бенони. Он вспомнил мальчишку, показавшего ему язык. Ничего, он объяснит выродку-мулату, что к чему. Ради убедительности он согнул руку в локте и пощупал свой бицепс. Драмжеру было известно от Жемчужины нечто, о чем, наверное, не ведал Бенони: они с ним были братьями, у них был один и тот же отец — Драмсон.

Он вытащил из кармана старой рубахи расческу и стал причесывать мокрые волосы. Кривые зубья норовили выдрать клок, однако он не унимался, пока не расчесал волосы сверкающими волнами. Оставив старую одежду в сарае, он снова явился к дверям Большого дома, где, вместо того чтобы постучать, распахнул дверь пинком ноги, дрожа от собственной дерзости, но внешне уверенный в себе, даже заносчивый.

— А ноги чистые? — проворчала Лукреция Борджиа из тени, от плиты. — Не хватало еще, чтобы ты испачкал мои чистые полы! Надо будет посоветовать массе Хаммонду тебя обуть, чтобы ты не шлепал тут своими босыми ножищами.

— Да, мэм, Лукреция Борджиа, мэм, ноги чистые, все тело чистое. Хотите понюхать?

— Стану я нюхать вонючих негров! От всех мандинго воняет. Твою мамашу и этого Олли я могу учуять за милю. — Она сморщила нос и состроила гримасу. — Вот кто вонюч! Ладно, иди-ка сюда. Ты ел? — Ее тон стал более дружелюбным. Ничто не доставляло Лукреции Борджиа такого удовольствия, как наблюдать за поглощением другими ее стряпни.

— Завтракал, — ответил Драмжер, принюхиваясь к соблазнительным запахам, идущим от плиты.

— Белые уже поели, объедки убраны, так что лучше тебе перекусить, не то не продержишься до ужина. — Она пошарила в буфете и протянула Драмжеру треснутую фарфоровую чашку без ручки. — Сбегай, налей себе молока. И живее назад.

Вернувшись, он нашел на столе жестяную миску с двумя горячими пирожками, набитыми изюмом и источающими вместе с патокой восхитительный запах.

— Это тебе, — сказала ему Лукреция Борджиа.

Надкусив первый пирожок, Драмжер понял, что никогда еще не пробовал такой вкуснятины. Если в Большом доме его станут так кормить, то ради одного этого сюда стоило перебраться; Лукреция Борджиа сразу предстала перед ним в другом свете. Он уписывал ее пирожки, и она уже казалась ему не фурией, а доброй тетушкой.

— Спасибо, Лукреция Борджиа, мэм. Ну и вкусный же хлеб вы печете!

— Это не хлеб, а пирожки. А теперь — за дело. Пока не знаю, что именно собрался тебе поручить масса Хаммонд, но не могу тебе позволить околачиваться без толку. Вот. — Она притащила поднос с ножами, а также кирпич, миску воды и тряпку. — Начистишь. Знаешь, как это делается?

Драмжер отрицательно покачал головой.

Лукреция Борджиа показала ему, как тереть лезвие о мокрый кирпич и как полировать его тряпкой.

Обед был съеден, посуда вымыта и убрана, в кухне стало тихо. Лукреция Борджиа рухнула на табурет и сбросила бесформенные шлепанцы. Глубоко вздохнув, она привалилась к стене, обмахиваясь краем передника.

— Скоро от массы Хаммонда вернется Брут. Он скажет тебе, что делать дальше. Будешь ему помогать. Может, когда-нибудь ты тоже станешь дворецким, если окажешься смышленым. Надеюсь, ты не чета Старине Уилсону — тот не больно умен.

— Зато он сильный, — вступился за Олли Драмжер, — и здорово дерется.

Он обернулся на скрип открываемой двери. Это был Бенони. Драмжер наблюдал, как паренек неслышно затворяет дверь и мягко ступает кожаными башмаками по полу. Одежда на нем была изящная, лицо цвета слоновой кости красиво, губы капризно надуты, черные локоны спускались на плечи. На оценивающий взгляд Драмжера Бенони ответил подозрительным и тревожным взглядом.

— Этот ниггер останется в доме? — спросил он у Лукреции Борджиа, тыча в Драмжера пальцем.

— Это — Драмжер, он будет слугой в доме.

— Черный негр с плантации! — Паренек презрительно скривил губы. — Чернее некуда!

— Он не черный! — Судя по тону Лукреции Борджиа, она невысоко ценила Бенони. — К тому же вы с ним братья.

— Такой черный ниггер не может быть моим братом. Все остальные дети моей матери проданы — масса Холкомб купил их маленькими.

— Ну и что? — не унималась Лукреция Борджиа. — У вас с ним один отец — Драмсон. Так что познакомьтесь. — Она повернулась к Драмжеру. — Это Бенони. Он — сын Регины, но отец у вас был общий. Бенони — любимчик миссис Августы.

Драмжер вспомнил, что раньше, видя Бенони играющим в одиночестве рядом с Большим домом, он принимал его за белого. Он приветливо улыбнулся, решив проявить дружелюбие, несмотря на показанный ему в беседке язык.

— Будете вместе спать, — сообщила Лукреция Борджиа, продолжая обмахиваться. — Молодой масса Уоррен улегся?

Бенони кивнул.

— Тогда помоги Драмжеру чистить ножи. Когда закончите, отведи его на верхний этаж и покажи, где он будет ночевать.

Бенони с ненавистью взглянул на всесильную кухарку. Его бесила необходимость заниматься на пару с Драмжером ручным трудом.

— Никому я не стану помогать чистить ножи! Кухонные дела — не моя забота. И спать с вонючим негром с плантации я не намерен! Пусть дрыхнет в амбаре вместе с Аяксом. Меня прислала сюда миссис Августа: ей понадобилось, чтобы вы принесли ей из ручья кувшин холодной воды.

— Миссис Августа так и сказала? — встрепенулась Лукреция Борджиа. — Чтобы я принесла кувшин? Врешь ты все! Миссис Августа никогда так не скажет.

Бенони не мог и мечтать сладить с Лукрецией Борджиа, которая хозяйничала в доме еще до того, как здесь появилась Августа Максвелл, жена Хаммонда. Он опустил голову, не решившись упорствовать во лжи.

— Сам и иди за водой, — распорядилась Лукреция Борджиа, показывая на дверь длинным черным пальцем, — и больше не смей указывать мне, что делать, желторотый чертенок! Раз масса Хаммонд велит тебе спать вместе с Драмжером, тебе придется подчиниться. Раз я велю тебе показать Драмжеру, где ему ночевать, то ты так и сделаешь, не то я тебя поколочу. А теперь беги к мамочке, пусти слезу, заставь бежать к миссис Августе с жалобой, что я тобой помыкаю. Миссис Августа придет ко мне и скажет: «Будь с Бенони ласковее, Лукреция Борджиа, он такой ранимый!» Слыхали — «ранимый»! Да ты силен, как мул, вот что я тебе скажу! Придется мне поведать миссис Августе, какой ты бесстыжий лгунишка, так что она сама вздует тебя по первое число. Лучше сам беги за водой для миссис Августы, раз она тебя послала. Она тебя за этим отправила?

— Не совсем. — Бенони боялся гнева Лукреции Борджиа и подобно всем остальным на плантации Фалконхерст старался держаться от нее подальше, когда ей попадала шлея под хвост. В такие моменты сам Максвелл Хаммонд обходил ее стороной. Рассказывали, что однажды она сбила с ног здоровенного раба с плантации.

Не вставая с табурета, она указала на поднос с ножами и на кирпич. Бенони послушно встал рядом с Драмжером и начал неумело водить ножом по кирпичу. Заметив угрожающий взгляд Лукреции Борджиа, он стал делать это с большим рвением, поглядывая из-под длинных ресниц на Драмжера, который уже освоился с этим занятием. Наклонившись к Драмжеру, он принюхался.

— Ничего, не воняет, как от негров с плантации.

— А я тебе что говорила?

Своей покорностью Драмжер уже сумел завоевать благосклонность Лукреции Борджиа.

— В таком случае я не возражаю, чтобы он спал со мной. — Бенони усердно заскрипел ножом о кирпич. — Так и быть, схожу с ним наверх, покажу ему его место.

— Не сомневалась, что ты так и поступишь. — Лукреция Борджиа опять развалилась на табурете. Она настояла на своем, подтвердив свое положение хозяйки Фалконхерста, распоряжающейся там всем и вся.

Юноши трудились под ее бдительным оком до тех пор, пока все ножи не засверкали, как новенькие. Постепенно они принялись соревноваться, кто быстрее начистит ножи. Недавняя враждебность постепенно улетучилась. Закончив с ножами, Бенони встал и поманил Драмжера:

— Пошли, ниггер, я покажу тебе твою кровать.

В то время Фалконхерст был, несомненно, самой необычной плантацией во всей Алабаме. В отличие от окружающих крупных плантаций, чье процветание осталось в прошлом, Фалконхерст по-прежнему держался на плаву. От изящного Большого дома с высокими белыми колоннами, выделяющимися на фоне розовых кирпичных стен, вела к воротам широкая аллея; сады и лужайки содержались в полном порядке. На других хлопковых плантациях усадьбы пришли в ветхость, их окружало запустение. Жилища рабов разваливались, сами рабы дряхлели, обрекая на разорение белых господ. Фалконхерст представлял собой яркое исключение. Хижины здешних рабов были крепки и аккуратно побелены, сами рабы числом около шестисот были молоды, сильны и в большинстве представляли собой здоровых мужчин и женщин. На ухоженных полях вокруг усадьбы зрела кукуруза, колосились травы, поспевали овощи, на пастбищах разгуливал откормленный скот. Подозрение вызывало отсутствие хлопка: его выращивали в строго ограниченном количестве, только на одежду для рабов.

Разгадка заключалась в том, что еще отец Хаммонда Максвелла отказался от хлопководства в пользу возделывания самой выгодной культуры, приносившей из года в год все больше прибыли, — рабов. Поскольку поступление новых рабов из Африки прекратилось (усилиями аболиционистов[1] на Севере и в Англии), а из Кубы тайком поставлялось совершенно неудовлетворительное их количество, спрос на живой товар возрос, и Хаммонды проявили достаточную предусмотрительность, уловив, что даст наибольшую выгоду. Хаммонд выращивал рабов аккуратно, разборчиво, подобно тому как другие выращивают чистопородных лошадей или быков. В его кабинете стояли картотеки с родословными всех рабов, и, прежде чем позволить любому своему племенному самцу покрыть племенную самку, он тщательно изучал генеалогию обоих. Благодаря этому на плантации не происходило беспорядочного совокупления; проживание семьями не поощрялось. Самцу дозволялось провести примерно три месяца в хижине, где помещалось в общей сложности от двух до четырех пар. Если к концу этого срока результат отсутствовал, Хаммонд спаривал самца и самку с другими партнерами, после чего, если их бесплодие подтверждалось, он их продавал. Спустя неделю, максимум две после рождения дитя отбирали у матери и растили в общих яслях. Лишь в нескольких случаях детям разрешалось расти под присмотром собственных матерей, каковые считались хозяйскими «любимицами», которых он решил сохранить для себя, а не продавать.

В результате хозяйского догляда и высоких племенных свойств поголовья на рабах из Фалконхерста стоял знак высокого качества, и они пользовались доброй репутацией по всему Югу. Те, у кого на плантациях трудились негры из Фалконхерста, имели право гордиться ими, а поскольку такой материал был не менее дорог, чем племенной рогатый скот, он также использовался для улучшения породности поголовья на других плантациях. Ежегодные аукционы в Новом Орлеане, на которые Хаммонд Максвелл отправлял тщательно отобранные партии из шестидесяти-ста рабов, проходили при большом стечении покупателей, и за каждого раба из Фалконхерста удавалось выручить в результате торгов неплохие деньги. Мужчин обычно продавали в двадцатилетнем возрасте, когда достигала пика их способность давать потомство; рабынь запускали в воспроизводство в тринадцать-пятнадцать лет и не сбывали с рук, пока каждая не даст четыре-пять голов молодняка. Как и подобает ценному товару, племенное поголовье получало хорошее обращение, сытную еду, содержалось в сносных условиях. Лишь изредка рабы пробовали бича, поскольку шрамы от бичевания резко снижали их товарный вид. Более распространенным наказанием за любые проступки было урезание рациона, запрет якшаться с противоположным полом и заключение в карцер. Все, что выращивалось на плантации, шло на нужды рабов: поля кормили их, молочная ферма обеспечивала силу и любовный пыл, куры снабжали яйцами, прядильни одевали; все вместе представляло собой безупречное предприятие по производству высококачественных негров мужского и женского пола, неизменно превосходивших соперников на аукционе.

Большой дом, построенный лет пятнадцать тому назад, стоял в некотором отдалении от хозяйственных построек плантации, теснившихся вокруг старого дома, уничтоженного пожаром вскоре после появления нового. К прежним помещениям для рабов прибавились новые — целая улица хижин, где содержались отборные самцы и самки. Хаммонд Максвелл не прибегал к услугам белых надсмотрщиков. Он полностью полагался на доверенных рабов, каждый из которых имел строго очерченный круг полномочий. К тому же в Фалконхерсте рабов не утруждали тяжелой работой: здесь они были вовсе не рабочими лошадками, поэтому одна из главных трудностей заключалась как раз в том, чтобы найти занятие для всех.

Работа в Большом доме показалась Драмжеру труднее и хлопотнее, чем нехитрые манипуляции, выполнявшиеся им в поле. Здесь пришлось многое постигать заново: ведь у него началась совсем другая жизнь, непохожая на первобытное, вольное существование, к которому он привык в хижине старухи Люси. Там все было проще простого: ешь, спи, работай в поле, а услышав зов природы, забирайся в кусты. Прежняя жизнь не была осложнена атрибутами цивилизации. Уборка кукурузы, таскание воды для работников, кормление свиней и дойка коров не требовали ни раздумий, ни излишней сосредоточенности. Тем более не представляло труда поглощение пищи: достаточно было просто донести ее до рта, что обычно осуществлялось при помощи пальцев (а за столом у старухи Люси — деревянной ложкой из деревянной миски). Проблемы одежды не существовало: он обходился грубыми штанами из мешковины и простой холщовой рубахой, с обувью же был вовсе незнаком.

Работа продолжалась всего лишь с рассвета до заката и не требовала больших усилий. После работы он мог коротать время с приятелями, болтая о девчонках и предвкушая путешествие на новоорлеанский аукцион и собственную неутомимость в роли племенного самца на крупной плантации.

Такой безмятежной была жизнь раба на плантации Фалконхерст, где почти не приходилось гнуть спину на хлопке и где не было белых надсмотрщиков с их бранью и кнутами. Зато, едва попав в Большой дом, Драмжер оказался в окружении бесполезных на первый взгляд предметов, которым, однако, принадлежало важное место в усложненной жизни белых хозяев. Всюду, куда ни погляди, громоздились прихотливые вещицы, причем у каждой было свое место; обращаться с ними приходилось с великой осторожностью, уход за ними был сопряжен с бесконечными хлопотами. В хижине Жемчужины обходились сальной свечкой в деревянном подсвечнике, в Большом же доме все подсвечники были медными или серебряными, и полировать их приходилось ежедневно. Деревянные ложки Жемчужины были ничуть не менее удобными, чем серебряные приборы, к тому же, потеряв или сломав одну, можно было вырезать хоть десять. Зато серебряные ложки приходилось беспрерывно начищать, аккуратно заворачивать во фланель и переносить, затаив дыхание, как свежеснесенные яйца. Лампы в Большом доме надо было заливать маслом, свечи в канделябрах менять ежедневно, фарфоровые ночные горшки ежеутренне опорожнять и драить, коврики и дорожки вытряхивать, тысячи других предметов мыть, скрести, доводить до блеска, отряхать, прибирать — и ни в коем случае не терять, не разбивать, не класть куда попало…

Жизнь до того усложнилась, что вскакивать приходилось ни свет ни заря и работать порой до полуночи, а то и дольше. При этом требовалось беспрерывно повторять: «Слушаюсь, хозяин, сэр», «Нет, миссис, мэм». Ходить надо было в черных брюках, черных башмаках, безукоризненной белой рубашке и белом камзоле. Слуга на протяжении многих дней не покидал давящих стен Большого дома, не видел белого света, не слышал шелеста окружающей жизни. Лишь промозглым утром Драмжер несся к речке, залезал в холодную воду и после спешного омовения торопился обратно к Лукреции Борджиа, чтобы, позволив ей понюхать его подмышки, доказать, что он не водит ее за нос.

Хуже всего Драмжер переживал разлуку со сверстниками. Как ему не хватало свободы в их компании, беззаботности, шуток, веселого смеха! Суровая, монашеская жизнь заставляла его усмирять нерастраченные силы, из-за чего в нем накапливалась энергия, населявшая его ночные сны после тяжкого дневного труда сладострастными образами.

В Доме он считался учеником Брута, дворецкого и — чисто номинально — начальника над всеми слугами, хотя полномочия Брута не шли дальше двери в кухню, где всем заправляла Лукреция Борджиа. На самом деле ее влияние ощущалось во всех уголках Большого дома. Какое-то время, со дня смерти Максвелла-старшего и вплоть до возвращения Хаммонда из временного техасского изгнания, она властвовала над всей плантацией; это она вывела добротное племенное поголовье, обеспечившее Хаммонду репутацию весьма состоятельного плантатора, а не просто зажиточного рабовладельца. Завоевав власть огромными усилиями, Лукреция Борджиа не собиралась с ней расставаться. При том, что дворецким и главным распорядителем в доме считался Брут, истинной владычицей здесь все равно была она. Драмжеру повезло: он сразу завоевал ее благосклонность, что объяснялось как слабостью, которую она питала к таким симпатичным паренькам, как он, так и общей с ним антипатией к Бенони.

Все слуги считали Бенони избалованным неженкой. Матерью его была Регина, негритянка всего на одну восьмую, которая до женитьбы Хаммонда Максвелла на Августе Деверо, его второй жене, была его наложницей. После женитьбы хозяина она осталась в доме на правах горничной Августы и произвела на свет сына от отца Драмжера, Драмсона, который погиб еще до рождения сына. Мальчика назвали Бенони; от матери он унаследовал светлую кожу, красоту и изящество и вполне мог бы вырасти приличным человеком, если бы его вконец не заласкали. Не только мать, но и Августа, а потом Софи, словно сговорившись, баловали паренька, сделав его до такой степени эгоистичным, своевольным и самодовольным, что с ним стало невыносимо находиться под одной крышей. Обладая злым языком и презирая всех остальных рабов, чья темная кожа превращала их, по его мнению, в низших по отношению к нему существ, он расхаживал с высоко задранным носом, хотя у белых был готов валяться в ногах. С особенной враждебностью он встретил Драмжера, к которому с первой же встречи проникся резкой неприязнью. Сверстника, вторгнувшегося в Большой дом, он не мог не счесть соперником и с самого начала давал понять, что не потерпит конкуренции. За неприкрытую враждебность Бенони Драмжер платил той же монетой, хотя рад бы был с ним подружиться.

Будучи одногодками и имея общего отца, они представляли разительный контраст друг другу. Оба пошли в матерей, хотя общим обликом походили на отца и, следовательно, один на другого. Бенони был меньше ростом, худощавее, смазливее, с европейскими чертами лица, нарушаемыми разве что некоторой припухлостью губ и широкими ноздрями. Драмжер был выше, крупнее, гораздо темнее цветом кожи; благородство его негроидных черт оставляло далеко позади смазливость Бенони. Волосы у обоих не были курчавыми: у Бенони они ниспадали на плечи прямыми прядями, а у Драмжера облепляли голову, как блестящий шлем.

Из-за преимущества в росте Драмжер мог показаться старше, хотя в действительности увидел свет всего на две недели раньше Бенони. Если бы он прибег к силе, чтобы продемонстрировать физическое превосходство, соперничеству был бы положен конец. Однако Бенони пользовался покровительством матери, миссис Августы и Софи и был неприкосновенен. Юноши напоминали боевых петухов: стоило им сойтись, как они начинали топорщить перья, воинственно поглядывать друг на друга и затачивать шпоры.

Убежденный в том, что никто не имеет права претендовать на его роль любимца белых, Бенони делал все, что в его силах, чтобы посрамить Драмжера в их глазах. Богатое воображение позволяло ему создавать Драмжеру одну трудность за другой. Стоило Драмжеру повесить на крючок чашку, как она оказывалась на полу, разбиваясь на мелкие кусочки. Кто виноват? Драмжер! Если Брут недосчитывался при ежевечерней инвентаризации серебряной ложки, то в краже обвиняли Драмжера. Пятно от пролитого вина на только что постеленной скатерти? Опять Драмжер! Как бедняга ни старался, во многом, к чему он не имел ни малейшего отношения, обвиняли именно его, и он рисковал понести наказание. Если бы не Брут, который боготворил его отца и перенес симпатию на сына, и не Лукреция Борджиа, которая неизменно выгораживала его, кожа на спине у незадачливого Драмжера давно повисла бы кровавыми клочьями. Однако ни миссис Августа, ни масса Хаммонд пока что не прослышали о приписываемых ему прегрешениях. Если не считать его постоянной настороженности и огорчения Бенони, которому никак не удавалось довести до конца его коварные планы по низвержению противника, ничто не нарушало видимого спокойствия.

Больше всего Драмжер ненавидел ночное время. Несмотря на свою вражду при свете дня, юноши были вынуждены спать на одной кровати. Стоило им лечь, как воцарялось напряженное молчание, только усугубляемое соседством. Стараясь не прикасаться к Бенони, Драмжер отодвигался на самый край матраса, однако утро неизменно встречал в объятиях спящего соседа. Со сна тепло его тела доставляло ему удовольствие, напоминая об Олли, но стоило ему продрать глаза и осознать, что к нему прижимается противный Бенони, как в нем просыпалось отвращение и он откатывался как можно дальше. У Драмжера было ощущение, что стоит ему уступить — и их враждебность сменится тесной дружбой; именно по этой причине он не хотел уступать, и его упорство только увеличивало пропасть между единокровными братьями.

Драмжеру остро не хватало друга, однако в Доме было всего двое его сверстников — Бенони и Блоссом, которая исполняла обязанности няньки при малышке Аманде, дочери Софи.

Он чувствовал, что Блоссом была бы не прочь сойтись с ним поближе, хотя он редко виделся с ней, так как она почти все время находилась на втором этаже, с Амандой, Софи, Уорреном и Бенони. Всякий раз, когда они встречались в вестибюле или в кладовке, Блоссом одаривала его приветливой улыбкой и ласковым словечком. Как-то раз, столкнувшись с ним в пустом коридоре на третьем этаже, где обитали слуги, она позволила ему обнять ее и прижать к стене. Они так и застыли, охваченные волнением, пока на лестнице не раздались чьи-то шаги. Драмжеру пришлось искать убежища в своей каморке, иначе его явное возбуждение сделалось бы предметом насмешек.

С тех пор между ними ничего не происходило, однако воспоминаний об одном-единственном объятии хватало, чтобы у Драмжера возродились надежды на отмену вынужденного обета воздержания, пусть плоская физиономия глупышки Блоссом и не слишком его привлекала. Всегда закрытая дверь ее комнаты неподалеку от их с Бенони каморки была для него еженощным соблазном. Однако побуждение пробраться к ней оказывалось слабее воспоминаний о порке, которой он был подвергнут в наказание за связь с Клариссой, и строгого предупреждения Хаммонда, что только он, хозяин, вправе решить, какую девку кому крыть.

Поселившись в Большом доме, Драмжер из ночи в ночь лежал с открытыми глазами, пялясь в темноту, прислушиваясь к мерному дыханию Бенони и скучая по чердаку, где у него был хотя бы Олли. Чтобы утешиться, он внушал себе, что Блоссом вовсе не так красива и соблазнительна, как Кларисса. Однако она оставалась женщиной и, при всех недостатках внешности, обладала телом, к которому он испытывал сильное влечение. Но рядом находился всего лишь Бенони, которого он люто ненавидел.

Мало-помалу он привык к новому жилищу и научился сразу засыпать, сморенный усталостью. Враждебность не может вечно сохранять остроту; неприязнь между ним и Бенони стала ослабевать, они уже перекидывались словечком-другим. Говорить о близости, тем более о дружбе пока что было рано, однако теперь они хотя бы могли обсуждать интересующие обоих предметы. Впрочем, Драмжера так утомляла работа, что он засыпал, едва прикоснувшись к подушке; по утрам Лукреции Борджиа приходилось подолгу стучать в дверь, прежде чем он, отлепившись от Бенони, начинал сонно натягивать одежду.

Как-то вечером, после особенно трудного дня, когда он впервые прислуживал вместе с Брутом за господской трапезой, он поднялся к себе за полночь настолько изможденным, что раздевался уже с закрытыми глазами. Во время нескончаемого ужина, пока белые наслаждались едой, он стоял рядом с Брутом, не смея шевельнуться из опасения, что сделает что-то не так. При этом он не сводил глаз с огромного вентилятора над столом, которым управлял из кухни поваренок, и его вращение так загипнотизировало Драмжера, что он стал раскачиваться взад-вперед, в такт лопастям.

Он как раз снял башмаки и носки, когда явился Бенони, в обязанности которого входило находиться при Уоррене, пока тот не заснет, и заговорил с Драмжером. В его тоне на сей раз не было слышно обычного раздражения.

— Ну и крепко же ты спишь! В точности как раб с плантации. А как храпишь!

— Хочу и храплю. Ты тоже храпишь.

— Откуда тебе знать, храплю ли я? Ведь ты никогда не просыпаешься.

— Все равно я слышу твой храп.

— А что-нибудь еще ты слышишь? — лукаво спросил Бенони.

Драмжер так устал, что вместо ответа просто покачал головой и нырнул под одеяло. Он уснул еще до того, как Бенони, задув свечу, перелез через него, чтобы занять свое место у стенки. В эту ночь Драмжер почему-то проснулся вскоре после того, как уснул. В комнате стояла странная тишина: недоставало ровного дыхания соседа по кровати. Драмжер медленно, чтобы убрать руку, если она дотронется до тела спящего, потянулся к тому месту, где должен был спать Бенони, но его там не оказалось. Тем лучше, подумалось Драмжеру: можно понежиться на просторной кровати. Однако мысль о возможности самостоятельного удовлетворения зова плоти, которой он был так долго лишен, не дала ему уснуть. Впрочем, даже достигнув желаемого, он все равно не смог уснуть — настолько его сжигало любопытство, куда же подевался Бенони. Может, отлучился в уборную для слуг за домом? Но нет, на этот случай под кроватью имелся ночной горшок. Конечно, он мог прихворнуть и отправиться за утешением к матушке, но та занимала комнатушку рядом со спальней миссис Августы на втором этаже, так что Бенони пришлось бы пройти через спальню хозяйки. Тогда где же он? Драмжер прикинул возможные варианты: ушел к колодцу, чтобы попить воды? Нет, туда Бенони не отправится под страхом смерти, до того он боится змей: его не заставишь сходить к колодцу даже при свете дня. Заглянул к Бруту? Тоже невозможно: Брут спит с женщиной, которая приходит к нему по ночам из невольничьего поселка, и Бенони не посмеет их потревожить. К Лукреции Борджиа? Бенони ненавидел ее не меньше, чем она его. К Мерку с Юпом? Бенони имел привычку зажимать нос, шмыгая мимо них, и ныл, что не выносит исходящей от них вони. К Эльвире с Касси? Они не терпели его точно так же, как Лукреция Борджиа.

Оставался один ответ: он сунулся к Блоссом! Это означало, что негодник опередил Драмжера, который давно мечтал совершить эту дерзость. Но как Бенони мог набраться такой смелости? Масса Хаммонд был строг в одном: самцу не разрешалось крыть самку без его дозволения.

И все же Бенони некуда было подеваться, кроме как к Блоссом. Драмжера душили злость, ревность и любопытство. Он встал, натянул штаны и бесшумно приподнял дверную задвижку. Длинный коридор с окнами в начале и в конце тонул во мраке, освещаемый только неверным лунным светом. Впрочем, и его хватило, чтобы определить расположение дверей. Босой Драмжер неслышно двинулся по коридору. Из комнаты Лукреции Борджиа раздавался храп, ей вторили Мерк с Юпом. Эльвира с Касси шептались. В следующей комнатушке обитала Блоссом.

Драмжер осторожно встал перед ее дверью на колени и приложил ухо к отверстию, через которое была пропущена веревка от щеколды. Изнутри доносилась какофония звуков: шорох набитого кукурузной соломой матраса, негромкие стоны Блоссом и тяжелое дыхание — не иначе, как самого Бенони. Драмжер замер; стоны делались все громче, матрас шуршал все оглушительнее. Раздался мужской хрип, женский крик — и все стихло.

Драмжер понял, что пора отправляться восвояси. Его любопытство было удовлетворено: по крайней мере он знал, куда подевался Бенони. Однако от подслушивания к нему вернулось возбуждение, недавно удовлетворенное вручную, отчего только усилились злоба и зависть к Бенони. Соблазн дождаться Бенони и надавать ему тумаков был велик, однако он вовремя понял, что экзекуция разбудит всех слуг. Правильнее будет поспешить обратно в постель. Когда он крался мимо комнаты Лукреции Борджиа, у него под ногой скрипнула шаткая половица, и он застыл от ужаса; впрочем, из комнаты кухарки не донеслось более угрожающих шумов, чем прежнее тяжелое дыхание. Он благополучно добрался до своей комнаты и снова забрался в постель. Вскоре в коридоре заскрипели половицы, дверь медленно отворилась, Бенони подкрался к кровати и быстро растянулся у стенки, перебравшись через Драмжера, притворившегося спящим.

«Чертенок! — подумал Драмжер. — Повсюду пролезет! Вот и до Блоссом добрался. Надеюсь, это ему даром не пройдет».

Следует ли наябедничать на Бенони? Драмжер решил, что игра не стоит свеч: ведь у него не было доказательств. К тому же Бенони слишком находчив: того и гляди, свалит всю вину на Драмжера, и тому снова придется попробовать кнута. Он бессильно сжал кулаки, прислушиваясь к удовлетворенному храпу Бенони и еще пуще его ненавидя.

Следующие два месяца были отмечены суматохой, охватившей каждого на плантации Фалконхерст, вплоть до белых господ и слуг в доме. Хаммонд Максвелл готовился к отправке партии рабов на осенний аукцион — событие, происходившее раз в году, ради которого и проводилась кропотливая работа на протяжении всего предшествующего года. Это и был самый прибыльный урожай плантации Фалконхерст — красивые рабы с сильными руками и ногами, темные и не очень, беременные женщины и громадные мужчины с нерастраченными отцовскими возможностями.

События этого напряженно ждали на плантации все — и белые, и черные. Для Максвеллов оно означало пребывание в городе, роскошную жизнь в отеле «Сент-Луис». Для чернокожих то был долгожданный, великий день выхода в свет, то есть за пределы Фалконхерста, которым доселе ограничивалось их представление о мире. Никто из негров и негритянок, предназначенных к отправке, не оплакивал свою участь. Каждый мужчина готовился к этому дню с раннего детства — ведь, сколько он себя помнил, именно о нем судачили, его восхваляли, его качества приукрашивали изо всех сил. Рабов из Фалконхерста, отправляемых на аукцион, никогда не заковывали в кандалы. В этом не было необходимости, так как невозможно найти мужчину, который не предвкушал бы будущей вольготной жизни племенного негра на крупной плантации, где он только и будет что брюхатить девок, бездельничать, дрыхнуть и лопать от пуза, восполняя силы. Женщины предвкушали, как их будут спаривать с незнакомыми им пока мужчинами, благодаря чему они произведут на свет многочисленное потомство, которое поднимет их престиж в глазах новых хозяев. Фалконхерст был хорошим местом, а масса Максвелл — добрым хозяином, но впереди их ждали захватывающие приключения, а посему — в добрый путь!

За несколько недель до отправки партии рабов вся плантация начинала жить в праздничном ожидании. Обложившись огромными бухгалтерскими книгами в переплетах из телячьей кожи, Хаммонд восседал за столом, поставленным в тени раскидистой магнолии. Перед ним собиралось все взрослое мужское поголовье; отзываясь на свое имя, негр подходил к Хаммонду, тот находил соответствующую запись в племенной книге, где значились возраст и происхождение, а потом тщательно осматривал негра, чтобы решить, следует ли его продавать. При обнаружении бросающегося в глаза физического дефекта негр отбраковывался и подлежал сбыту первому разъездному работорговцу, который наведается в Фалконхерст, — устрашающая перспектива для любого. Впрочем, первую проверку успешно проходили почти все, так как Хаммонд год за годом отбраковывал особей, не соответствующих его высоким требованиям, и быстро сбывал неудачников работорговцам, которые немедленно уводили их с плантации.

Кроме записей о родителях и дате рождения, в племенной книге значились племенные возможности самца, то есть количество родившегося от него молодняка. Если в соответствующей графе стоял прочерк, это не лишало его перспективы быть проданным на племенном аукционе, но с оглашением сведений о том, что на племя он не годен. Таким способом Хаммонд Максвелл поддерживал свою высокую репутацию и доверие к своему товару. Средний возраст продаваемого самца равнялся восемнадцати-двадцати годам; к этому времени каждый успевал дать жизнь восьми-десяти отпрыскам и войти в оптимальную кондицию для спаривания, чтобы увеличить поголовье будущего хозяина. Отобранному молодцу вешали на шею красный деревянный кружок — награду, которую он носил с не меньшей гордостью, чем придворные европейских монархов — свои золотые звезды.

Завершив отбор мужчин — процедуру, всегда проводившуюся неторопливо, так как Хаммонд получал от нее огромное удовольствие, — хозяин поступал аналогичным образом с женщинами, с особенным пристрастием выискивая беременных и тех, кто, родив перед аукционом, сможет выйти на помост с младенцем на руках. При этом Хаммонд никогда не опускался до подтасовок. Иные хозяева племенных ферм, желая избавиться от бесплодных рабынь и сорвать при этом жирный куш, заставляли их подниматься на помост с чужими детьми, Хаммонд же продавал бесплодных, честно объявляя об их бесплодии. Покупатели со всего Юга признавали преимущество фалконхерстской породы и верили хозяину знаменитой плантации на слово.

За первоначальным отбором следовал другой, более пристрастный. Солнечным деньком все мужчины, получившие деревянные кружки, созывались в большой сарай, где уже сидел в кресле, спиной к распахнутой двери, Хаммонд Максвелл. Каждому мужчине приказывали раздеться и предстать для личного осмотра. Хаммонд проводил его неспешно, внимательно, даже придирчиво. Ни один негр не отправлялся из Фалконхерста на аукцион со следами порки на спине, так как они свидетельствовали бы о его непослушании, или со шрамами, выдающими драчуна. Рабы с такими отметинами мгновенно сбывались разъездным работорговцам. Максвелл гордился тем, что ни разу не продал с аукциона раба с иссеченной спиной. Он так стремился к совершенству, что исследовал участок за участком весь кожный покров негра, хмурясь при виде любого прыщика. Он сам лазил неграм в рот, проверяя зубы, сам раздвигал им ягодицы, желая удостовериться, что они не страдают геморроем, сам разглядывал их половые органы, отодвигая крайнюю плоть и взвешивая на ладонях мошонки. Негра заставляли прыгать на месте и бегать за брошенной палкой, а также измеряли на соответствие племенным стандартам, принятым в Фалконхерсте. Только после всего этого почетный красный кружок становился собственностью его обладателя. Проверялись, естественно, только физические свойства негра — его умственные способности никого не заботили, за исключением умения понимать команды и подчиняться им. Племенное дело опиралось у Максвелла на строжайший отбор: увечные и идиоты отсеивались сразу или почти сразу после рождения.

Прошедшим отбор предоставлялось несколько недель полного безделья. В этом году набралось больше сотни счастливчиков-мужчин и примерно сорок женщин, тридцать из которых были уже на сносях. Мужчинам с кружочками не поручали никакой работы, не считая утомительных тренировок: их заставляли бегать, бороться и таскать тяжелые бревна, чтобы закалить тело и нарастить мускулы. Сожалели они лишь о том, что их отделили от женщин, с которыми они до того сожительствовали, и перевели в отдельное помещение, где их запирали на ночь и тщательно наблюдали за порядком. По вечерам они мазали друг друга гусиным салом, чтобы придать коже мягкость и блеск; по утрам их гоняли на реку, чтобы, натирая друг друга мылом и мочалками из травы, они доводили тела до блеска. Ногти подстригались коротко и ровно, нуждающиеся в уходе волосы сильно укорачивались, что не распространялось только на тех, у кого под влиянием крови белого предка волосы росли длиннее, чем у остальных: их, наоборот, заставляли отращивать локоны, причесывать их и умащивать маслом.

Лихорадка охватывала даже Большой дом. Августа и Софи делали выписки из племенных книг, которые полагалось, вложив в конверты, отдавать покупателю вместе с покупкой. Лукреция Борджиа носилась, как заводная, собирая одежду для отправляемых на аукцион, а Драмжер сновал между Большим домом и пошивочной мастерской с новой одеждой и залатанной старой. Рабы покидали Фалконхерст в ношеных штанах и рубахах, рабыни — в холщовых платьях, однако в фургоны грузились корзины с совершенно новой одеждой для того великого дня, когда рабы и рабыни станут по очереди подниматься на помост, где к ним будет привлечено всеобщее внимание.

Эльвира, Касси, даже элегантная Регина наметывали швы, пришивали деревянные пуговицы, прорезали петли. Брут дни напролет, а иногда и часть ночи не отходил от Хаммонда, вследствие чего вся тяжесть обязанностей по дому оказалась взваленной на Драмжера, у которого и так хватало дел в связи с подготовкой партии для аукциона. Даже для лентяя Бенони нашлось дело в сапожной мастерской, где изготавливали грубые башмаки и шлепанцы без каблуков для попавших в партию рабов. Бенони ворчал, недовольный работой вне дома, и всякий раз, вернувшись из мастерской, жаловался матери, что ранит свои нежные ладони о грубую башмачную кожу. Мать успокаивала его, смазывала ему ладони бараньим жиром, но не решалась обратиться к хозяину с просьбой пощадить сына.

Единственной, кто не участвовал во всеобщей суматохе, оказалась Блоссом: она с недавних пор хворала, и бремя ее обязанностей было облегчено. Как-то поутру, когда рабы уселись завтракать и Лукреция Борджиа поставила перед девушкой тарелку овсянки, политой свиным жиром, Блоссом вскочила из-за стола и, зажав рукой рот, метнулась к двери. Едоки оторвались от тарелок, прислушиваясь к характерным звукам из-за двери. Возвратилась Блоссом мертвенно-бледной. Вид пищи был для нее невыносим, поэтому она села не за стол, а на табурет поближе к двери. Плечи ее поникли, она прятала лицо в ладонях, готовая поспешно вскочить при новом приступе тошноты.

— Что с тобой? — осведомилась Лукреция Борджиа, поднимая глаза от тарелки и глядя на злосчастную Блоссом без тени сочувствия. — Хворым здесь не место. Лучше встань и отнеси маленькой мисс Аманде ее завтрак.

— Не могу.

— Что значит «не могу»? — Лукреция Борджиа грозно поднялась из-за стола и тяжело заковыляла к девушке. — Ты, видать, хотела сказать «не могу, мисс Лукреция Борджиа, мэм»? Или ты забыла, как обращаться к старшим?

— Мне очень плохо, вот и забыла. Дурно мне, мисс Лукреция Борджиа, мэм. До того дурно, что хоть ложись и помирай. Вот умру, тогда вы схватитесь за голову.

— Глупости! С чего это тебе умирать? — Огромная негритянка взяла девушку за подбородок и приподняла ее лицо. Ее толстые губы раздвинулись в немом вопросе, глаза прожигали Блоссом насквозь. Та отвернулась, чтобы не встречаться с ней взглядом. Внезапно Лукреция Борджиа вцепилась пятерней в платье девушки и оторвала ее от стула.

— Тебя обрюхатили? — спросила она.

— Как это?

— А так, что ты, наверное, легла под кого-то без ведома массы Хаммонда. Доигралась? Ходишь теперь беременная?

— Ни под кого я не ложилась! — Ее протест прозвучал неискренне. Блоссом опустила голову, не смея поднять глаза.

— Брюхатая, брюхатая, уж я-то знаю! Раз девку тошнит поутру, то это верный признак. У тебя задержка?

— Я ни с кем не спала. — Блоссом сообразила, что только эта версия способна ее выгородить.

— Не бывало еще такого, чтобы у девки выросло брюхо, а она — ни сном ни духом. Раз есть брюхо — значит, ты давала парням. — Она сгребла в кулак рукав Блоссом, отшвырнула ее к двери, выходящей на лестницу, пинком распахнула дверь и потащила девушку наверх, в помещение для слуг. В кухне забыли про еду: женщины понимающе ухмылялись, мужчины скалили зубы и подмигивали друг другу.

— Это ты обрюхатил девчонку? — спросил Брут Мерка.

— Меня на эту Блоссом никогда не тянуло, — замахал тот руками. — И потом, хозяин позволил нам с Юпом спать с Эльвирой и с Касси, если нам захочется.

— А для меня она ростом не вышла, — покачал головой Юп. — Если бы я занялся такой малышкой, она бы так заорала, что подняла бы на ноги весь дом. Тяжеловат я для таких малюток.

— Что верно, то верно, — хихикнула Касси, поглядывая на Юпа с видом собственницы. — Пусть только попробует ухлестнуть за этой Блоссом — я ему все волосы повыдергаю.

— Нечего на меня глазеть, — сказал Аякс, когда Брут перевел свой вопрошающий взор на него. — Не моя это работа. Ты же знаешь, что я валандаюсь в сарае с Клементиной с разрешения массы Хаммонда. Обрюхатил ее как раз перед аукционом. И потом, как бы я до нее добрался, когда она спит в доме, а я — в сарае?

Бруту нечего было возразить на объяснения Аякса. Неопрошенными оставались только двое за столом — Драмжер и Бенони. Как ни странно, на последнего Брут даже не взглянул.

— Выходит, это ты постарался, Драмжер. Ты ведь спишь близко от Блоссом и запросто мог к ней влезть.

Драмжер не успел ответить на обвинение, потому что как раз в это мгновение вернулась Лукреция Борджиа, волоча за собой рыдающую Блоссом.

— Можешь не спрашивать Драмжера, — властно бросила она Бруту, положив конец дискуссии. — Его работа. Блоссом сама призналась. А в том, что она брюхатая, я только что убедилась.

Драмжер переводил глаза с Лукреции Борджиа на Брута, с Брута на заплаканную Блоссом, с Блоссом на Бенони, который отважно выдержал его взгляд. Он ждал, что Бенони сам признается, что это он обрюхатил Блоссом, но тот не собирался ни в чем признаваться и изображал из себя всего лишь заинтересованного слушателя.

— Это не я. — Сказав это, Драмжер понял, что заявление прозвучало крайне неубедительно. Выражение обращенных к нему лиц ясно свидетельствовало, что он уже признан виновным. Переубедить их словами было невозможно.

Лукреция Борджиа грубо толкнула Блоссом на стул и велела едокам пошевеливаться и отправляться на работу. Они стали по одному выбираться из-за стола. Первым улизнул Бенони. Когда кухня опустела, Драмжер подошел к плите, где его дожидалась Лукреция Борджиа.

— Это не я, мисс Лукреция Борджиа, мэм. Я хотел это сделать, но не сделал. Зато я знаю, кто виноват: Бенони!

— Лучше заткнись! Где Бенони, этому молокососу, обрюхатить девку! Он же мальчишка! Девки ему не по плечу. Скажи на милость, чем бы он это сделал? Не вздумай сказать кому-нибудь, что это Бенони! — Она укоризненно погрозила ему пальцем. — Жди здесь, никуда не уходи. Сейчас масса Хаммонд закончит завтракать и вызовет тебя и Блоссом. Не смей ему говорить, что Блоссом обрюхатил Бенони. Он сразу поймет, что это вранье. Масса Хаммонд очень не любит, когда его обманывают негры. Для негра лучше отрубить себе руку, чем попробовать обмануть массу Хаммонда.

— Но это все равно Бенони, мисс Лукреция Борджиа, мэм. — Драмжер чувствовал, что ее просто необходимо убедить в его невиновности.

— Ты что, застукал его?

— Не то что застукал, зато слышал.

— Услышать — совсем не то, что увидеть. Подумаешь — услышал! Сиди здесь с Блоссом и никуда не уходи. Ждите!

Драмжеру оставалось только ждать, поедая глазами размазывающую слезы врунью, которая тщательно избегала его взгляда.

— Зачем тебе понадобилось меня оболгать, а, плосколицая, носатая уродина? — заорал он, не выдержав. — Ты же знаешь, что это Бенони! Зачем же ты подставляешь меня?

— Это был не Бенони, а ты! — Она заставила себя поднять на него глаза. — Как тебе не стыдно! Залез ко мне и давай насиловать! Я отбивалась, но ничего не смогла поделать. Неужели ты думаешь, что плюгавый Бенони смог бы со мной сладить? Уж я бы его отделала, пускай только сунется! А такого детину, как ты, мне было не одолеть. Мне было так больно!

— Заткнитесь оба! — приказала появившаяся в дверях Лукреция Борджиа, подняв руку. — Чтоб я от вас больше ни звука не слышала! Вот придет масса Хаммонд, он с вами разберется.

Следом за ней заявился Бенони. На его смазливой мордашке красовалась улыбочка. От Драмжера не ускользнуло ехидство, с которым он произнес:

— Масса Хаммонд желает видеть вас обоих у себя в кабинете еще до завтрака. Немедленно! Живее!

Лукреция Борджиа сдернула Блоссом с табурета и подтолкнула к двери. Драмжер нехотя последовал за девушкой, страшась встречи с хозяином и заранее зная, что его слова не будут приняты на веру. Бенони снова его переиграл.

Бенони шествовал впереди. Они миновали сумрачную столовую с панелями из красного дерева и ярко освещенный зал с переливающейся хрустальной люстрой; сводчатый проход вывел их в главную прихожую, вымощенную отполированным паркетом. Дальше их путь лежал через будуар хозяйки и изящную гостиную для мужчин. Закончилось путешествие по дому в небольшой задней комнате, служившей Хаммонду спальней, пока он не женился на Августе Деверо, и теперь превращенной в рабочую контору плантации.

Хозяин восседал за столом, покрытым зеленым сукном; он лишь мельком оторвался от папок, когда Бенони, отворив дверь, втолкнул в кабинет Драмжера и Блоссом. Угрюмо оглядев нарушителей спокойствия, он снова взялся за перо. Ни Драмжер, ни Блоссом ни издали ни звука, в тревоге переминаясь перед человеком, распоряжавшимся их судьбами.

— Это Драмжер и Блоссом, — объявил Бенони, хотя от него не требовалось пояснений.

— Можешь идти, — бросил ему Хаммонд, указывая на лесенку, ведущую на второй этаж. — Тебя ждет миссис Софи.

Усердно строча в амбарной книге, он хмурился, недовольный, что дело продвигается медленно. Поставив на странице уродливую кляксу, он негромко выругался, отбросил перо и вперил взор в две жалкие фигуры посреди кабинета. Блоссом опять пустила слезу.

Хаммонд прицелился пальцем в Драмжера.

— Тебе однажды уже дали попробовать плетки, а с тебя как с гуся вода! Штаны с тебя так и сваливаются. Ты что, возомнил, что можешь спать с кем угодно? Это вовсе не так, черт возьми! Когда мне нужно, чтобы девка была покрыта, я сам тебе об этом скажу. Ты еще недостаточно взрослый, чтобы размножаться. Такие парнишки, как ты, еще не вошли в сок. Когда от них беременеют наши женщины, потомство получается худосочное. Вот когда тебе исполнится восемнадцать, а еще лучше девятнадцать лет, тогда ты сможешь крыть одну за другой, только подбирать их для тебя буду я сам. Понятно?

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр. Только не брюхатил я ее! Не было этого.

— Это что же получается? Лукреция Борджиа утверждает, что это твоя работа. Блоссом тоже указывает на тебя. Чего же тебе еще? На Клариссу ты запрыгивал?

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр.

— Ну и что толку? Уж больно ты горяч, как и все мандинго. Такой нетерпеливый жеребец мне в доме ни к чему. Мало ли что ты еще выкинешь? Белые женщины не смогут чувствовать себя в безопасности, когда парень с кровью мандинго в жилах носится по дому, приспустив штаны. Мне недосуг тебя одергивать, так что лучше сам перестань трясти своим сокровищем перед носом у девок. — Он повернулся к Блоссом. — Так ты говоришь, это он с тобой спал?

Блоссом шмыгнула носом и попыталась взять себя в руки.

— Он взял меня силой. Ворвался ко мне в комнату среди ночи и залез в постель. Он угрожал убить меня, если я не уступлю. Он сильный, ему было нетрудно меня одолеть. Я боялась закричать, потому что он обещал убить меня, если я издам хотя бы звук.

— Вряд ли ему пришлось тебя насиловать. Я видел, как ты вертишь задом перед парнями. Твоей вины здесь не меньше, чем его, а то и больше, потому что ты сама его раздразнила, но это его не извиняет. Ему надо было научиться держаться от девок подальше.

— Лучше спросите ее, не Бенони ли ее обработал. — Драмжеру так хотелось доказать свою невиновность, что он совсем забыл о почтительности.

Хаммонд приподнялся за столом, его лицо покрылось красными пятнами.

— Ты еще будешь подсказывать, как мне поступить, щенок?

— Ой, простите меня, масса Хаммонд, сэр! Я просто хотел сказать, что это сделал Бенони, а не я, сэр.

— Бенони еще мальчишка. Ему это пока не под силу. Он еще небось забавляется сам с собой. Так что не плети мне про Бенони! — Он вышел из-за стола, подошел к двери и позвал: — Бенони!

В ответ раздалось:

— Иду, сэр, масса Хаммонд, сэр!

Хаммонд вернулся за стол. Когда Бенони спустился и вошел в кабинет, хозяин одобрительно оглядел грациозную фигуру смазливого паренька; Бенони был его давним любимчиком.

— Драмжер говорит, что это ты обработал Блоссом.

Бенони был поражен. Его глаза широко распахнулись, крича о полной невиновности.

— Ему бы помалкивать! Ведь мы спим с ним в одной постели, и ему отлично известно, что я еще никогда не спал с женщинами. Когда спишь с Драмжером, женщина и не понадобится! — Он скромно потупил глазки, сделав это постыдное признание, а потом торжествующе взглянул на Драмжера.

— Ума не приложу, о чем он толкует, масса Хаммонд, сэр. — Драмжер воинственно посмотрел на недруга. — Я не занимаюсь мальчишками, а уж тем более Бенони.

Хаммонд скорчил постную мину и жестом прогнал Бенони.

— Давно ты беременна, Блоссом?

— Лукреция Борджиа считает, что уже месяца три.

— Тогда тебе придется перебраться в женский барак. Не хватало только, чтобы ты расхаживала с пузом по дому. Поторапливайся!

Выпроводив ее, Хаммонд обратился к Драмжеру:

— Придется тебя как следует проучить. На этот раз тебя не пощадят. Просто отшлепать тебя уже недостаточно. Получишь десять ударов. Украшать тебя шрамами я не намерен, но урок тебе необходим.

Драмжер в страхе шагнул к столу. От перспективы получить десять ударов палкой, обшитой шкурой, бывало, падали духом и закаленные мужчины.

— Сжальтесь, масса Хаммонд, сэр! Это Бенони! Он вылез из кровати и проник в комнату Блоссом. Я все слышал через дырку в двери.

— Бенони не врет. Я еще ни разу не ловил его на лжи. А тебе ложь не поможет. Ты мне по душе, Драмжер, но есть у тебя изъян: уж больно ты охоч до женщин! Вообще-то твой родитель тоже был хорош. У вас, мандинго, такая гиря в штанах, что вы не можете иначе. — Он понизил голос и заговорил на удивление доверительно: — Понимаешь, Драмжер, так уж заведено: в Фалконхерсте выращивают племенных негров. Выводим мы их тут, вот какое дело. Если не заботиться о хорошем потомстве, то не получится добрых производителей. Вот и рассуди, могу ли я позволить таким парням, как ты, хозяйничать на плантации, заваливая тех девок, которые придутся им по вкусу. Стоит мне закрыть на это глаза, как начнется кровосмешение: мужчины станут крыть своих сестер, а то и матерей! Подожди годик-другой — и ты получишь от меня табун девок, среди которых не будет плосколицых уродин, вроде этой Блоссом. Я потому и поселил ее в Большом доме, что не хотел, чтобы у такой дурнушки появилось потомство.

Осмелев от дружеского тона Хаммонда, Драмжер решил побороться еще.

— Я больше не стану приставать к девкам без вашего разрешения, масса Хаммонд, сэр, только не велите бить!

— Нет, взгреть тебя придется. Это послужит примером всем остальным парням. Только на этот раз ты получишь не только за Блоссом, но и за ложь. Чтоб больше никогда не смел мне врать!

Драмжер смекнул, что, настаивая на своей невиновности, только навлечет на себя лишний гнев. Бенони одержал победу, а он остался в дураках. Ничего, наступит день, когда он с ним поквитается. Он мысленно дал клятву, что не успокоится, пока не отомстит за свой срам.

Хаммонд поднялся, и это было сигналом, что Драмжеру пора покинуть кабинет. В коридоре он столкнулся с Региной, которая посмотрела на него с непритворной печалью.

— Мне очень жаль тебя, Драмжер, можешь мне поверить.

Его так и подмывало сказать ей, что во всем виноват ее сынок Бенони, однако выражение ее глаз заставило его сдержаться. Он тоже пожалел ее. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.

— Ты очень похож на своего отца, Драмжер. Наверное, вы похожи не только внешне, и ты не мог не сделать с Блоссом того, что сделал. Это для вас так же естественно, как дышать.

Вздохнув, она побрела прочь. Он какое-то время стоял неподвижно, глядя ей вслед. Она знала его отца — доказательством этого служил проклятый Бенони. Драмжеру очень хотелось узнать, каким был человек, благодаря которому он появился на свет. Как жаль, что легендарного Драмсона больше нет в живых!

Остаток утра прошел в испуганном ожидании неизбежной развязки — порки. Однажды ему уже пришлось попробовать кнута, и он знал, что в этом нет ничего хорошего. Он помнил мучительную боль и знал, что на этот раз его ждет кое-что похлеще. Он дрожал от мысли о физическом страдании, однако еще больше, чем предстоящая страшная боль, прожигающая тело насквозь, как раскаленные угли, и последующие мучения, его терзала мысль о том, что его накажут за преступление, которого он не совершал. Удовольствие получил Бенони, но ему удалось спасти шкуру. Драмжер никак не мог смириться со столь отъявленной несправедливостью. Бенони каким-то образом удалось принудить Блоссом выгородить его; скорее всего, она была в него влюблена. А как же те недолгие объятия в коридоре, когда она дала понять Драмжеру, что небезразлична и к нему? Ведь тогда она подобно ему дала волю рукам, и он знал, что она осталась довольна тем, что нащупала. Если бы впоследствии ему предоставилась возможность доказать свое превосходство над Бенони, она бы полюбила его вдвое крепче. Но все обернулось иначе.

Драмжер уже знал, что молить Хаммонда Максвелла о снисхождении бессмысленно. Хаммонд был не в том настроении, чтобы сменить гнев на милость: ведь это стало бы признаком слабости с его стороны. Драмжер знал, что хозяин справедлив, но никогда не отменит принятого решения. Чем больше он будет настаивать на своей невиновности, тем суровее будет кара. Кто ему поверит, кто поможет?

Брут? Не исключено, но Брут был так поглощен работой, что докричаться до него было так же невозможно, как до Хаммонда. Миссис Августа? Нет, пусть она была к нему неизменно добра, но Бенони — главный любимчик ее и Софи. Драмжер бросился бы к своей матери, но Жемчужина ничего не смогла бы изменить. Она, старуха Люси и Олли — всего лишь рабы, их мольбы не были бы услышаны. Лукреция Борджиа? Не исключено: Драмжер знал, что она недолюбливает Бенони, к нему же питает симпатию. Да, Лукреция Борджиа могла сыграть роль последней соломинки: пускай она тоже была всего лишь рабыней, Хаммонд Максвелл подобно всем остальным в Фалконхерсте не оставлял без внимания ее слова.

Он отнес оставшуюся после завтрака посуду из столовой в кухню, очистил тарелки от остатков еды, как его учили, и собрал тарелки, чашки и блюдца в отдельные стопки на длинном столе. Теперь, когда он делил обязанности с Брутом, ему почти не приходилось мыть посуду, однако в это утро в кухне не хватало работников, поэтому он сам взял на себя труд налить воды в большой таз. Опорожнив в таз целый чайник, он поставил его на стол.

Лукреция Борджиа ценила любую возможность предоставить отдых ногам, измученным ее чудовищным весом. Вот и сейчас она устроилась на табурете, который жалобно заскрипел под ее тяжестью. Облегченно вздохнув, она взглянула на Драмжера. Ее никогда не оставляли равнодушной красивые мужчины, и она была не такой уж старухой, чтобы не восхищаться ими. У Драмжера имелись все шансы превратиться в губителя женщин. Трудно было не засмотреться на него сейчас, когда он стоял с закатанными рукавами, с расстегнутым воротом, без своей обычной улыбки, а с серьезным выражением лица, как бывало, когда он занимался ответственным делом. О, будь она лет на двадцать пять моложе, она затащила бы его к себе в постель, как когда-то пыталась — увы, безуспешно! — заполучить в любовники его отца. Ее пальцы были готовы по собственной воле пощупать то место у него в штанах, которым он как раз опирался о стол…

— Так когда масса Хаммонд собирается тебя взгреть? — осведомилась она. Вопрос был намеренно грубый, однако Драмжеру послышались в ее голосе сочувственные нотки.

— Не знаю, мисс Лукреция Борджиа, мэм. Он не сказал точно. Надеюсь, что скоро: лучше быстрее через это пройти, чем ждать.

Несмотря на осеннюю прохладу снаружи, в — кухне было жарко; здесь вкусно пахло поджаренным окороком, который подавали на завтрак. Лукреция Борджиа стала по привычке обмахиваться полой своего платья, демонстрируя собственный коричневый окорок. Сбросив стоптанные шлепанцы, она водила взад-вперед по каменному полу пальцами ног.

— Ну и дурень же ты, Драмжер, что взялся за эту Блоссом! Неужели не сообразил, что рано или поздно ее застукают? Что, не знал, что масса Хаммонд спустит с тебя шкуру, как только прослышит о ваших проказах? К тому же ты — негр что надо, не то, что эта дурнушка. Она же помесь банту и ашанти! Неужели ты рассчитывал спать с ней и избежать порки?

— Не делал я этого, мисс Лукреция Борджиа, мэм, не делал, и все тут!

Он заметил, что она придвинулась к нему поближе. Ей хотелось узнать самые интимные подробности его приключения: была ли Блоссом девственницей, отдалась она ему добровольно или он взял ее силой, и прочие разжигающие похоть подробности их соития, какие только удастся из него вытянуть. Она схватила его за руку и притянула к себе, широко растопырив колени, так что он прижался всем телом к ее груди. Она заговорила сладким, доверительным шепотом:

— Зачем ты отнекиваешься, Драмжер, мальчик мой? Мне все равно, сделал ты это или нет. Лучше выложи тетушке Лукреции все как на духу.

Одной рукой она обвила его за талию и еще крепче прижала к себе, а другой как бы невзначай провела по его штанам. Он почувствовал, что появилась возможность переманить Лукрецию Борджиа на свою сторону. Что ж, способ был нехлопотным, даже приятным. Он уперся рукой ей в плечо, чтобы удержаться на ногах, и зажмурился.

Немного погодя Лукреция Борджиа отстранилась и одарила его улыбкой.

— Ну и повезло этой Блоссом! — сказала она, облизнувшись. — Теперь я ее не виню.

— Но я не делал этого, мисс Лукреция Борджиа, мэм! — Он судорожно застегивал пуговицы на штанах, испытывая огорчение при мысли, что, несмотря на свою уступчивость, так и не сможет ее переубедить. — Почему вы мне не верите? Почему все вбили себе в голову, что это я? Из-за того, что я не устоял перед чертовкой Клариссой, все теперь решили, что и Блоссом на моем счету! А я с ней не спал. Не спал, и все! Мне наплевать, поверите вы мне или нет. Даже если масса Хаммонд забьет меня до смерти, я все равно себя не оговорю. — Теперь его лицо отделяли от лица Лукреции Борджиа считанные дюймы. — Слышите, мэм? Это не я!

Она прильнула к нему лицом, испытывая стыд за только что содеянное. Прежде ей не приходилось так распускаться с молоденькими парнями. Однако, приняв ее ухаживания, он превратил ее в свою сообщницу. Поверив наконец его словам, она отпустила его.

— Тогда кто? Не малявка же Бенони?

— Бенони!

И Драмжер в таких мельчайших подробностях поведал ей о той ночи, когда он, проснувшись, не нашел Бенони рядом, что у нее пропали всякие сомнения в его правдивости. Беда была в том, что полагаться приходилось только на его слова, а их, даже при ее уверенности в их истинности, было недостаточно, чтобы убедить в его непричастности хозяина. Тому потребуются доказательства.

— Возможно, я тебе поверила, Драмжер, — проговорила она, не спуская с него глаз. — Возможно, я даже смогу тебе помочь. Пока не знаю как, но попытаюсь. Ты славный паренек. Только что ты осчастливил старую тетушку. Я сделаю, что смогу, но если у меня ничего не выйдет, не вздумай расхныкаться перед массой Хаммондом. Он терпеть не может тех, кто хнычет перед поркой. Лучше встань и попробуй залечить раны.

То, что Лукреция Борджиа как будто поверила ему, принесло Драмжеру некоторое облегчение. Однако у него не оказалось времени поразмыслить на эту тему: в дверь постучали, и Лукреция Борджиа жестом приказала ему впустить стучащего. Драмжер вытер руки посудным полотенцем и пошел открывать. Олли, самый крупный и сильный мужчина на плантации, был назначен палачом. Оказавшись на пороге Большого дома, он, казалось, проглотил язык. Шевеля пальцами ног в пыли, он, преодолевая смущение, с трепетом, который по традиции испытывали рабы с плантации по отношению к господским слугам, отвесил брату неуклюжий поклон и промямлил:

— Масса Максвелл прислал меня за тобой, Драмжер.

Драмжер знал, что стоит за появлением Олли, но ему хотелось оттянуть страшный момент.

— Зачем это я понадобился массе Хаммонду?

— Масса Максвелл велел мне подвесить тебя и отделать по первое число, только чтоб отметин не осталось. Так что пошли.

На плечо Драмжера легла ласковая рука. Драмжер оглянулся на Лукрецию Борджиа. Та подтолкнула его к двери.

— Он пойдет с тобой, Старина Уилсон. Он не боится палки. Как ты ни будешь стараться, он и не пикнет. Мой парень! — Она обняла его с таким пылом, что у него едва уцелели ребра.

Олли не умел передать свое сочувствие словами, поэтому он всего лишь сгреб Драмжера лапищей за плечо, и они молча побрели прочь от Большого дома. Путь их лежал к речке, через мост, вверх на холм, мимо кладбища, где торчал белый надгробный камень над могилой отца Драмжера, мимо фундамента старого дома. Их ждали распахнутые двери большого сарая. Уже гремел колокол, призывая рабов оторваться от работы на плантации и в мастерских. В редких случаях, когда Хаммонд подвергал раба наказанию, он требовал присутствия всех жителей Фалконхерста, за исключением домашних слуг. Ведь предстояло не только наказать провинившегося, но и преподать урок всем остальным рабам, чтобы они зарубили себе на носу, какая кара ждет их за схожий проступок. Рабы же воспринимали это как развлечение и торопились, чтобы ничего не пропустить. Наблюдать страдания отвечало садистским инстинктам, заложенным в натуре африканцев, глубоко запрятанным и только по таким редким случаям вырывающимся на поверхность. Им доставлял удовольствие вид беспомощного тела, корчащегося от боли под ударами; каждый представлял себе орудие наказания в собственных руках. P-раз! Еще! Они ждали, что истязаемый оправдает их надежды.

Самые ретивые, уже переминавшиеся перед сараем, расступились, как по команде, пропуская Олли с Драмжером и недоуменно тараща на них глаза. Те, кто не знал преступника в лицо, догадались по ладным черным брюкам и белой рубашке, что кара уготована слуге из господского дома. Никто из них не присутствовал прежде при телесном наказании кого-либо из этой братии; они и без объяснений знали, что речь идет о серьезном проступке. Впрочем, они не могли не оценить бесстрашия, с каким шествовал рядом с палачом Олли гордый Драмжер. Помня наставления Лукреции Борджиа, он приготовился перетерпеть истязание со стиснутыми зубами, чтобы не пасть лицом в грязь перед этими злорадными ниггерами. Он ощущал в себе силу, о существовании которой прежде не догадывался: благодаря ей он ступал в своих легких башмаках не менее твердо, чем босоногий Олли, тяжело вспахивавший пыль.

Миновав скопление потных полуголых тел, они подошли к дверям сарая. Хаммонд Максвелл дожидался их внутри, почти не видимый в тени. Олли подвел к нему Драмжера и отпустил плечо брата.

— Отстегайте меня, если хотите, масса Хаммонд, сэр, только я хочу еще раз повторить, что это не я.

— Значит, упорствуешь во вранье? Чего я не терплю, так это лживости у негров: это ничуть не лучше, чем вороватость. Что ж, — хозяин сверкнул глазами, — получишь на пять ударов больше. Еще раз соврешь — заработаешь еще пяток.

— Я этого не делал, масса Хаммонд, сэр.

— Еще пять, Драмжер. Если будешь упорствовать, я превращу тебя в кровавую котлету.

Драмжер понял, что лучше умолкнуть. Он и так заработал десять дополнительных ударов, а ведь ему было прекрасно известно, какое мучение сопряжено даже с одним. Одно его радовало: на истязание не позвали никого из домашних слуг. Главным облегчением было отсутствие среди зрителей Бенони: Драмжер не вынес бы сейчас его наглой ухмылки.

— Приступай, Олли, — приказал Хаммонд, указывая на затвердевший кнут из воловьей кожи с деревянной рукояткой. Олли медленно пересек амбар и снял орудие пытки с крюка. Обычно он в таких случаях не медлил, так как испытывал чувственное удовольствие, когда кнут впивался в человеческую плоть, исторгая из глотки истязаемого безумный крик. В Фалконхерсте почти никогда не прибегали к бичу, потому что его тонкие ремешки слишком сильно ранили кожу, оставляя неизлечимые шрамы. Предпочтение отдавалось кнуту из воловьей кожи с множеством отверстий, заменявшему палку. Он не оставлял шрамов, но причинял неописуемые страдания. Достаточно было нескольких ударов, особенно когда дело доверялось тяжелому на руку Олли, чтобы всю спину залило кровью. После двадцати ударов человек превращался в обезумевший комок боли, а от пятидесяти недолго было отдать концы.

Впрочем, Олли сознавал, что перед ним его единоутробный брат, и медлил при мысли о предстоящих Драмжеру мучениях. Вооружившись кнутом, он вернулся к хозяину.

— Пусть мне помогут связать его, масса Максвелл, сэр.

— Обойдемся без веревок. Это займет слишком много времени, а у нас и без того полно дел. — Хаммонд указал на груду мешков с мукой и поманил двоих из переднего ряда зрителей. — Идите-ка сюда, Тамерлан и Такуба. Будете держать парня. Раздевайся, Драмжер.

Драмжер расстегнул все пуговицы. Одежда упала к его ногам. Он стоял перед собравшимися голый, беззащитный, а они пихали друг друга локтями и хихикали. Двое негров схватили его за руки и швырнули на мешки. Драмжер располагался теперь под углом к полу: от его подбородка до пола было фута три, ноги касались пола.

— Сковать ему ноги. — Хаммонд указал на ножные кандалы, висевшие на стене. — Иначе он будет так брыкаться, что вы его не удержите.

Драмжер лежал животом на грубой мешковине, вдыхая дразнящий запах зерна. Зерно приняло форму его тела, и ему ненадолго стало удобно и хорошо. Потом на ногах защелкнулись кандалы; двое негров грубо схватили его за руки, разведя их в стороны.

— Не выдерни мне руку, — предупредил он того негра, к которому оказалась повернута его голова.

— Молчать! — оборвал его увещевания Хаммонд.

Драмжеру нечего было добавить, разве что еще разок тщетно напомнить о своей непричастности к преступлению. Он не мог видеть происходящего у него за спиной, однако знал, что Хаммонд встал и теперь направляется к нему: об этом говорил стук каблуков. Остановившись над Драмжером, хозяин обратился к Олли:

— Обойдись с ним аккуратно, Старина Уилсон, но и щадить не смей. Забудь, что он тебе брат. Он получит двадцать ударов, но не по одному и тому же месту. Он слишком ценный раб, чтобы разукрасить его шрамами, но наказать его придется. Ну что, сможешь сделать так, как я говорю?

Драмжер ощутил на спине чужую руку — не иначе, Хаммонда, — которая рисовала на нем подобие схемы. Потом опять раздались шаги, и тот же голос, но уже с некоторого расстояния, пустился в разъяснения:

— Вы знаете, ребята, что я не любитель кнута. От него мало толку, да и причинять вам боль мне хочется меньше всего. Но иногда это остается единственным способом вправить вам мозги. Я не терплю двух вещей. Первое — это когда парень покрывает девку без моего разрешения. Второе еще хуже — это когда мне врут. Что бы вы ни натворили, лучше во всем сознайтесь — вам же будет лучше. Взгляните на Драмжера: хороший паренек, но с двумя недостатками. Во-первых, слишком охоч до девок, вечно за ними волочится. Однажды я уже велел надрать ему за это задницу, но это не стало для него уроком и он принялся за старое. Что ж, теперь ему придется попробовать кнута: десять ударов за девку. Во-вторых, он мне солгал, будто не крыл девку, и получит за это еще десять ударов. Вы, парни, глядите в оба; те, кто не отправлен на продажу, лучше не прикасайтесь к девкам, пока я сам вам этого не разрешу, а если что-то натворите, лучше сами мне в этом сознайтесь.

Шаги замерли. До ушей Драмжера донесся скрип: Хаммонд снова сел.

Драмжер ждал, вдыхая сквозь мешковину аромат зерна и наслаждаясь его текучестью. Ему все еще не верилось, что с ним может случиться такая несправедливость, раз он не знал за собой вины. Разве невиновный может быть подвергнут наказанию? И все же назревало именно это. Молодцы сильнее растянули ему руки, над головой раздался негромкий свист… Удар был нанесен: ему показалось, что его спину обожгло огнем. Пострадал не только кожный покров; боль пронзила мышцы и скрутила в тугой клубок нервы. Боль была настолько нестерпимой, что сознание отказывалось называть это болью. Скорее, это было уничтожение всех прежде знакомых ему чувств, сгорающих в вулканическом извержении раскаленной лавы, сжигающей дотла его самого. Как он ни крепился, вопль вырвался из его глотки и заметался под крышей, наполнив эхом весь сарай. Драмжер глотнул воздуху, чтобы снова завопить, но новый удар пригвоздил его к мешкам.

Он задергался, как зверек в силках, тщетно пытаясь вырваться. Здоровенные негры не выпускали его запястий, ноги сковывали кандалы, тело тонуло в зерне. Потом его сотряс третий удар, сопровождавшийся хозяйским голосом, произнесшим «три», четвертый со словом «четыре»… Пламя охватило все его тело: оно уже испепелило спину и теперь гуляло по крестцу и бедрам. Пытка продолжалась, тело дергалось в безумных конвульсиях, не в силах противиться истязанию.

Из какого-то другого мира, из-за багровой завесы страдания, уже отгородившей его от жизни, прозвучали слова:

— Десять! Дай ему передохнуть, Олли. Мне надо с ним поговорить.

Полумертвый Драмжер не обратил внимания на то, что удары прекратились. Его нервы, мускулы, кожа приняли больше страданий, чем могли снести, однако удар, к которому уже приготовилось его окаменевшее тело, на этот раз так и не обрушился; вместо этого он, с трудом приподняв голову, увидел штанину Хаммонда.

— Наказание за Блоссом ты получил, — проговорил Хаммонд, наклонившись к нему. — Ты получишь еще десять ударов за вранье, если сейчас же не скажешь мне правду. Сознайся, что это твоя работа, — и не получишь больше ни одного.

Медленно, с неимоверным трудом Драмжер еще чуть-чуть приподнял голову, чтобы встретиться глазами с Хаммондом. К своему удивлению, он увидел в хозяйских глазах не гнев, а только жалость. Голгофа — не место для прозрения, и Драмжеру не было дано понять, что Хаммонд подвергает его наказанию не из садистских побуждений и не из оголтелой жажды мести, а просто отдает дань своему понятию о справедливости. Полумертвый от страданий Драмжер знал одно: его безжалостно истязают в наказание за чужие прегрешения.

Из его рта текла густая слюна, в горле стоял комок, мешавший говорить. Ему было слишком трудно держать голову приподнятой, и он бессильно уронил ее на мешок. Хаммонду пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать слова, слетевшие с пересохших губ:

— Я вам не соврал, масса Хаммонд, сэр. Враньем было бы сказать, что это моя работа. Это Бенони.

— Упрямый дурень! — Хаммонд выпрямился и бросил Старине Уилсону: — Продолжай! Начнешь с плечей, потом ниже, ниже… — Он обернулся к рабам, одни из которых переминались от нетерпения увидеть продолжение пытки, другие корчились от ужаса. — Сейчас вы узнаете, что вас ждет, если вы станете обманывать меня или своих новых хозяев. Действуй, Старина Уилсон!

Короткий перерыв только усилил страдания Драмжера от нового удара. При слове «одиннадцать» он уже не закричал, а завизжал, как избиваемая собачонка. «Двенадцать!» По спине потекло что-то жидкое. Он знал, что это кровь. «Тринадцать!» Он не сомневался, что не доживет до следующего удара. «Четырнадцать!» Собственные зажмуренные веки показались ему багровым занавесом; он уже готов был лишиться чувств.

Слово «пятнадцать!» было произнесено, однако взрыва боли за ним не последовало. Не успевший отключиться Драмжер понял, что в сарае что-то происходит. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не потерять сознание и разобраться, что к чему.

— Масса Хаммонд, сэр! Масса Хаммонд, это ошибка!

Голос принадлежал Лукреции Борджиа. Только Лукреция Борджиа могла взять на себя смелость обвинить Хаммонда в ошибке. То, что она пошла на такой риск, тем более при подобном стечении народа, говорило о необычайности положения.

Хаммонд привстал от неожиданности и гневно гаркнул:

— Что ты себе позволяешь, Лукреция Борджиа? Немедленно возвращайся в дом вместе с этими двумя ублюдками!

— Не уйду, пока вы меня не выслушаете! Отхлестайте меня, если хотите, но выслушайте!

— Выслушаю, когда сочту нужным, но не раньше. Продолжай, Старина Уилсон!

Но Олли заколебался. Удара так и не последовало. Гигант таращился на Лукрецию Борджиа. Драмжер с трудом приподнял голову и увидел Хаммонда и Лукрецию Борджиа: одной рукой она вцепилась в волосы Бенони, другой — в платье Блоссом.

— Сюда, мерзкий обманщик! — Она отвесила Бенони такой богатырский пинок, что он рухнул лицом в пыль у ног Хаммонда. — Встань и расскажи хозяину, какой ты низкий подлец! Расскажи, как ты оболгал Драмжера. Выкладывай, не то я задам тебе такую взбучку, какой ты в жизни не получал! — Свободной рукой она отвесила рыдающей Блоссом звонкую пощечину, от которой та взвыла во весь голос. — Прекрати нытье, иначе я примусь и за тебя!

— Что это значит, Лукреция Борджиа? — выдавил Хаммонд, переводя взгляд с нее на скорчившегося у его ног Бенони.

— Сейчас он все расскажет, — ответила Лукреция Борджиа, замахиваясь здоровенным кулаком на Бенони и подтаскивая поближе упирающуюся Блоссом. — Все расскажет, вошь вонючая! Велите ему встать и сказать правду.

— Бенони! — повелительно произнес Хаммонд.

Бенони с трудом поднялся, косясь то на угрожающий кулак Лукреции Борджиа, то на насупленного хозяина.

— Врет она, масса Хаммонд. И Блоссом врет, и Драмжер. Ничего я с Блоссом не делал, масса Хаммонд, сэр!

— Вот попробуешь этого, — прошипела Лукреция Борджиа, демонстрируя кулак, — так своих не узнаешь!

— Это Блоссом меня принудила, масса Хаммонд, сэр! Это все она! Я не хотел, а она меня заставила. Это она виновата!

— К чему она тебя принудила?

— Спать с ней.

Драмжер облегченно перевел дыхание. Его тело пылало и корчилось от боли, однако теперь он не сомневался, что избиению пришел конец. Он отмщен! Он успел даже подумать, что заплатил за сообщничество Лукреции Борджиа вполне умеренную цену.

Бенони пододвинулся к Хаммонду, уверенный, что тот по привычке отведет от него беду.

— Блоссом плохая! Она обещала, что будет меня ублажать и никому не скажет.

— Врет он, масса Хаммонд, сэр! — Блоссом попробовала вырваться, но Лукреция Борджиа вцепилась в ее подол еще крепче. — Вот что он мне подарил! — Она вытащила из-под платья золотой медальон на цепочке. — Он сказал, что это — подарок миссис Августы, но он отдает его мне, чтобы я ему уступила, а в случае чего валила все на Драмжера.

Лукреция Борджиа, повинуясь кивку Хаммонда, сорвала медальон с шеи девушки и отдала хозяину. Тот мельком посмотрел на вещицу и сунул ее себе в карман.

— Эй, Тамерлан, Такуба! Отведите Бенони в чулан и заприте его там. Мы продадим его с аукциона в Новом Орлеане. Кнута он не попробует, иначе мы испортим его нежную кожу и не получим за него хорошую цену. А продать его придется: я не могу оставлять у себя лжецов. Блоссом тоже будет продана: она беременна, так что и от нее пора избавиться.

Бенони рухнул в пыль, подполз к Хаммонду, обхватил его колени.

— Масса Хаммонд, сэр, не продавайте меня! Не продавайте, масса Хаммонд! Я не смогу жить без матери, без всех вас! — Тело паренька сотрясалось от истерических рыданий, однако Хаммонд равнодушно расцепил его руки и оттолкнул носком сапога. Взглянув на Лукрецию Борджиа с молчаливой просьбой одобрения своих действий, он получил от нее довольный кивок.

Следующий поступок Хаммонда оказался неожиданным. Он поднялся, перешагнул через безутешного Бенони и подошел к Драмжеру, по-прежнему распростертому на мешках. Его пальцы легонько дотронулись до кровоточащих плечей юноши, скользнули по вздувшимся рубцам у него на спине.

— Теперь я тебе верю, Драмжер. — Хаммонд замялся, не смея произнести слова, пришедшие ему на ум. Он не мог сознаться, даже самому себе, что совершил ошибку; признать перед Драмжером, тем более перед сборищем рабов свою неправоту было немыслимо. Поступки белого в отношении негров не могут быть неправедными. Однако никто не мешал ему исправить оплошность. — Олли отнесет тебя к Жемчужине. Она несколько дней полечит тебя. Старая Люси знает травы, которые залечат твою спину. — Перейдя на шепот, предназначенный для ушей одного Драмжера, он продолжил: — Как насчет Нового Орлеана, Драмжер?

— Вы собираетесь продать меня вместе с Бенони?

— Что ты, какая продажа! Ты — мандинго, ты нужен мне на развод. Будешь моим личным слугой. В этот раз я оставлю Брута дома, а тебя возьму с собой.

— Вот это мне по вкусу, масса Хаммонд, сэр! Мне хочется поехать с вами. Хочется быть вашим слугой.

Хаммонд подошел к нему еще ближе и еле слышно заключил:

— А когда мы вернемся, я подберу для тебя девчонку. Пришло и твое время.

Невзирая на страшную боль, Драмжер был совершенно счастлив. Он ухитрился, перевернувшись на бок, поймать руку Хаммонда и припасть к ней губами. Страдания, которые он испытывал, не шли ни в какое сравнение с радостью, распиравшей его грудь.

Из шестов и мешков были быстро сооружены носилки, и Олли, недавно причинявший брату нестерпимую боль, теперь осторожно поднял его истерзанное тело и положил животом вниз на носилки, которые понес вместе с еще одним рабом в хижину Жемчужины. С носилок Драмжер увидел, как Тамерлан с Такубой тащат упирающегося Бенони в карцер — домишко вдалеке от остальных хижин. Здесь запирали непокорных рабов: беглецов, отловленных патрулями, нарушителей, ожидающих наказания, и недавно приобретенных негров, склонных ввиду новизны впечатлений к побегу. К чести Фалконхерста, домишко чаще пустовал. Сейчас в нем, однако, томился один жилец — здоровенный раб по имени Нерон, купленный Хаммондом на соседней плантации Койна за то, что он, судя по внешности, был чистокровным ибо. Хаммонд высоко ценил кровь этого племени и собирался использовать Нерона на племя, но тот никак не мог забыть свою прежнюю женщину и взял моду отлучаться к ней без разрешения. Несмотря на то что он по доброй воле возвращался в Фалконхерст по прошествии пары дней и не был, следовательно, беглецом, Хаммонд решил запереть его в карцер, чтобы немного охладить его пыл. Соседом Нерона стал Бенони.

Несмотря на боль, Драмжер считал себя счастливчиком. Он был отмщен, масса Хаммонд поверил ему и не считал больше преступником. Более того, его ожидала теперь поездка с караваном рабов в Новый Орлеан, где его в отличие от Бенони не продадут с молотка, и он сможет полюбоваться городскими диковинами, пребывая в уверенности, что вернется обратно в Фалконхерст, к сожительнице, которую ему обещал масса Хаммонд.

Когда визг Бенони стих в отдалении, Драмжер опустил голову и подпер ладонями подбородок. Теперь он видел только мятые штаны Олли и его сильные пальцы, обхватившие рукоятки носилок. Он радовался, что не будет вскакивать ни свет ни заря, чтобы трудиться весь день. Напротив, над ним будут хлопотать, его будут баловать, он превратится в предмет забот. Для Жемчужины, старухи Люси, Олли и остальных рабов он будет героем дня. Ура!

Увидев из дверей хижины сына на носилках, Жемчужина выскочила ему навстречу с испуганным криком и не прекращала истерических воплей, пока не удостоверилась, что он жив и что его здоровье можно будет поправить. Она была готова согнать старуху Люси с ее кровати, но Драмжер убедил ее, что с помощью Олли сумеет забраться по лестнице на чердак. Оказавшись в знакомой постели, которая, по правде говоря, сильно уступала в удобстве кровати в Большом доме, он уснул, облепленный пахучими компрессами из трав.

Душа его была спокойна, тело быстро заживало. Весь день он продремал, просыпаясь только для того, чтобы глотнуть куриного бульона, присланного из Большого дома Лукрецией Борджиа вместе со свиной отбивной и ее знаменитыми пирожками. Потом он снова погрузился в сон. Его ненадолго разбудил скрип лестницы, возвещавший о позднем возвращении Олли. От тепла Олли, крепко обнявшего его, он крепко заснул и не просыпался уже до утра.

Зато у Бенони и Регины, его матери, ночь выдалась бессонной. От одиночества и страха Бенони выл, катаясь по голым доскам карцера, пока Нерон не отвесил ему затрещину. Регина ходила от стены к стене в своей комнатушке над кабинетом Хаммонда Максвелла.

То, чего она всегда опасалась, случилось. Сколько раз она просыпалась среди ночи от кошмара, в котором у нее отнимали Бенони, и облегченно вздыхала, прикоснувшись к спящему рядом сыну! Потом, когда он подрос и перебрался от нее на третий этаж, она утешалась мыслью, что он никуда не денется из Большого дома, где ему гарантированы покой и безопасность. Она шла на все, чтобы Хаммонд Максвелл и его жена относились к нему благосклонно; позднее, когда в доме поселилась хозяйская дочь Софи с двумя детьми, она устроила своего смазливого сынка гувернером к молодому массе Уоррену. Но теперь все ее с таким трудом выпестованные планы пошли прахом. Душераздирающий страх, преследовавший ее во сне, становился явью: Бенони продадут, мать разлучат с сыном! Он покинет ее, уйдет с караваном рабов, и она никогда больше не увидит его, не узнает, как сложилась его жизнь. У нее не было сил этому помешать: Хаммонд продаст его так же равнодушно, как продал бы жеребенка, теленка или корзинку яиц.

Разве по плечу ей, рабыне, предотвратить неизбежную развязку? Однако с той самой минуты, когда Лукреция Борджиа поволокла к амбару Бенони и Блоссом, а Регина тайком последовала за ними, она не оставляла попыток хоть что-нибудь предпринять. Стоя позади толпы, что уже было нарушением правил, она услышала приговор Хаммонда. С обезумевшими от горя глазами она прибежала назад, в Большой дом, где бросилась в ноги миссис Августе, умоляя спасти Бенони. Хозяйка поплакала с ней за компанию, наговорила сочувственных слов, но ничем не помогла: она лишний раз подтвердила свою неспособность поколебать решимость мужа.

Регина помчалась к Софи, и тоже напрасно. Та испытывала симпатию к Бенони, маленький Уоррен и вовсе души в нем не чаял, однако молодой хозяйке нечем было ободрить безутешную мать. Ее сын — раб, и его красота и обаяние ничего не меняют в его положении: раз ему надлежит быть проданным, то так тому и быть. Впрочем, и Августа, и Софи не отказывались повлиять на Хаммонда; Софи даже вытолкнула к деду рыдающего Уоррена, чтобы усилить свою просьбу, однако Хаммонд остался неумолим. Когда все попытки кончились ничем, Регина сама предстала перед хозяином, надеясь, что он вспомнит ночи, проведенные в ее объятиях, когда она изо всех сил старалась подарить ему радость. Он купил ее в Новом Орлеане очаровательной девушкой с темными вьющимися волосами и розовой кожей, почти не несущей следов ее рабского происхождения. Она владела грамотой и манерами не уступала любой белой даме. Даже сейчас, спустя пятнадцать лет, на пороге тридцатипятилетия, она оставалась прежней красавицей. Но ни ее красота, ни горе, ни память о былом не смогли разжалобить Хаммонда.

Бенони будет продан! Хаммонд соглашался, что он приятный юноша с прекрасными манерами; такой стоит целое состояние, и выставлять его на аукционном помосте — настоящее расточительство. Однако при этом он — лжец, вор, и это перевешивало все его достоинства. Единственная его уступка рыдающей Регине заключалась в обещании продать ее сына в частном порядке, а не с аукционной партией рабов и, конечно, не как работника для плантации. Что касается просьбы Регины позволить ей увидеться с сыном в карцере, то она была отвергнута. Да, разумеется, она поедет в Новый Орлеан вместе с караваном в качестве горничной миссис Августы, как это происходит каждый год, однако по дороге у нее не будет возможности общаться с Бенони. Ему придется коротать время вместе с остальными рабами, взаперти, дожидаясь продажи.

Сколько Регина ни взывала к нему, никаких других послаблений ей добиться не удалось. Выйдя из кабинета хозяина, она медленно поднялась по узкой лестнице в свою комнату, соединявшуюся с комнатой Хаммонда и Августы. Бенони был единственным существом в ее жизни, которого она любила, не считая Драмсона, его отца, причем последнего она познала только в ночь его смерти, когда и был зачат Бенони. Без сына ее жизнь утрачивала смысл. Ни в Фалконхерсте, ни в любом ином месте ей нечего делать без Бенони. Если их разлучат, она умрет. Да, именно так и случится.

Она подошла к окну, откуда были видны рассыпавшиеся за полем невольничьи хижины и постройки, окружавшие некогда сгоревший старый дом. Вдалеке выделялась одинокая лачуга, служившая сейчас карцером для ее ненаглядного Бенони. Сердце Регины отчаянно рвалось к сыну; материнское горе было так велико, что почтение, всегда питаемое ею к Хаммонду, теперь сменилось ненавистью. Постепенно из сутолоки лихорадочных мыслей выкристаллизовался план, который при всей своей рискованности вполне мог принести успех.

Она вымыла лицо холодной водой, чтобы скрыть следы недавних рыданий, и спустилась обратно в кабинет. Сейчас за столом сидела Августа, переписывающая пометы из племенной книги. Взгляд ее был теплым, благосклонным, ибо она понимала страдания Регины. Она решила найти для гувернантки занятие и тем самым отвлечь ее от горьких мыслей.

— Регина, твой почерк гораздо лучше моего, — сказала она, откладывая перо. — Перепиши за меня вот это. — Августа указала на толстую книгу. — Ты и прежде этим занималась. Я тем временем загляну к Лукреции Борджиа и распоряжусь насчет ужина — ты же знаешь, мы ждем в гости Гейзавеев. Вот тут имена рабов, подлежащих продаже. Ты знаешь, как найти их в племенной книге.

— Да, миссис Августа, мэм.

Регина и не думала артачиться: поручение совпадало с ее планами.

Августа уступила ей кресло. Регина внутренне содрогнулась, ощутив на плече руку хозяйки, сообщавшей таким способом о своем сочувствии.

— Мне очень жаль Бенони, — выдавила Августа. — Как бы мне хотелось вам помочь! Мне будет недоставать его не меньше, чем тебе.

— Да, миссис Августа, мэм.

Регина склонилась над племенной книгой. Августа задержалась у зеркала, а горничная прочла очередное имя в списке — Нептун — и стала искать его в книге. Найдя, она взялась переписывать своим ровным, каллиграфическим почерком:

Казалось, тиканью часов не будет конца. На самом же деле минул всего час с минутами с тех пор, как дом затих. Наконец Регина встала и с величайшей осторожностью добралась до двери, ведущей в спальню Максвеллов. Приоткрыв дверь, она прислушалась. Храп Хаммонда и мерное дыхание Августы подтверждали, что душевные терзания рабов нисколько не препятствовали здоровому сну хозяев. Регина облегченно закрыла дверь. Наступило время действовать.

Она зажгла свечку и мгновенно обрядилась в платье Августы и ее шляпку. С саквояжем в одной руке и свечой в другой она спустилась в кабинет Хаммонда и поднесла свечу к щиту с ключами. Вот тот самый большой ключ с двумя ключами поменьше! Она схватила все три и сунула их в сумочку. Потом подошла к столу Хаммонда и нашла в верхнем ящике жестяную коробку, откуда взяла пять золотых десятидолларовых монет с орлом, несколько серебряных долларовых монет и пачку купюр, которые не позаботилась пересчитать. Задув ставшую ненужной свечку, она прислушалась, боясь, что наверху раздастся шум, свидетельствующий о том, что ее побег сорван. Однако в доме было тихо, если не считать привычного скрипа, без которого не обходится ни один дом, устраивающийся на ночлег. Регина, не оглядываясь, вышла в заднюю дверь. Встающая луна давала достаточно света, и она уверенно перебежала из тени дома в тень сарая, а потом через мостик — в рощицу у реки; поднявшись на холм, она заторопилась мимо невольничьих хижин. Саквояж оказался тяжелой ношей, и ей частенько приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, однако для остановок она старалась выбрать тень от куста или от хижины. Когда силы ее были уже на исходе, она добралась, наконец, до отдельно стоящей побеленной лачуги, зловеще сияющей в темноте. На двери лачуги болтался увесистый замок, а единственное забранное решеткой оконце находилось слишком высоко, чтобы она могла до него дотянуться, даже привстав на цыпочки. Она чувствовала, что сын бодрствует от горя и одиночества. Рискуя быть замеченной на фоне белой стены, она встала под окном и негромко произнесла:

— Бенони, Бенони, сынок! Это мама!

Изнутри раздался шорох, и брусья решетки обхватили черные пальцы с широкими заскорузлыми ногтями, совсем не похожие на нежные пальчики ее сына.

— Кто здесь? — Голос был тоже чужой, низкий, раскатисто прогремевший по пустому карцеру. Однако тут же раздался юношеский голос, который она уже отчаялась услышать:

— Мама, мама, забери меня отсюда!

— Ты — мать Бенни? — спросил чужой голос.

— Да. Молчи.

Она отперла замок и очутилась в темноте, пропитанной резким мужским запахом. Руки Бенони обвили ее, и она на мгновение прижала его к себе, стараясь утешить. Однако за его спиной маячила кряжистая фигура; сильная пятерня вцепилась в ее руку.

— Я — Нерон. Вы и мне поможете, мисси?

Железные пальцы до боли сдавили ее руку. Незнакомый голос продолжал:

— Лучше помогите мне выбраться, мисси. Я вам пригожусь. Иначе как вы сбежите, вдвоем с мальчишкой? До рассвета вы пройдете не больше пяти миль. Патрульные вас схватят, это как пить дать. А я — беглец что надо, я часто наведываюсь на плантацию Койна, к моей Фэб, и меня никто не может поймать. Возьмите меня, мисси. Мы поскачем на коне.

— Не слушай его, мама! — взмолился Бенони. — Это дурной человек. Он делал со мной страшные вещи. Мне было так больно!

Она ласками заглушила его голос. Ее привыкшие к темноте глаза различили мощную фигуру второго пленника. Его слова не пропали даром: предложение показалось ей заманчивым.

— То есть как — на коне? Каким образом?

— Украдем из стойла и поскачем. Я — конюх, я слажу с любой лошадью. Запряжем ее в фургон — и вперед! — Он подтащил ее к двери, приподнял вуаль и при помощи лунного света попытался разглядеть ее лицо. — Да ты белая, мисси! Можешь сказать патрулю, что я — твой слуга, кучер. Мальчишка пускай сидит сзади — тоже вроде слуга. Куда ты бежишь, мисси?

— В Вестминстер, чтобы сесть там на поезд.

— Вестминстера я не знаю.

— А я знаю. Я там бывала.

Она хорошо помнила свою поездку в Вестминстер. Ее возил туда Аякс, и ей навсегда запомнилось каждое мгновение этого путешествия, когда она задыхалась от чувства свободы. Если этот Нерон сумеет достать лошадь и фургон, то идеей стоит воспользоваться. Пешком им с Бенони придется брести до Вестминстера несколько дней — не только утомительное, но и опасное путешествие. Если же они поскачут, то ей, возможно, удастся выпутаться, наврав, что она — хозяйка, которую везет на станцию раб с плантации. Потом они распрощаются с Нероном и сядут на поезд, оставив позади самую рискованную часть пути.

Регина пропустила мимо ушей мольбы Бенони не слушать Нерона.

— Побежишь с нами, — сказала она негру.

— Мы в кандалах, мисси, — напомнил он.

Она вытащила из сумочки два ключика и, нащупав на ногах Нерона замок, попыталась отпереть его. Ключ отказывался поворачиваться. Он отвел ее руку и сам отпер замок. Освобождаясь от кандалов, он задел Регину плечом, и она уронила на пол второй ключ. Бесценные минуты ушли на поиски; наконец ключик был нащупан на полу, и Бенони присоединился к Нерону. Регина взяла сына за руку и, потребовав молчания, вывела его на лунный свет. Нерон вышел за ними следом, закрыл дверь и защелкнул замок. Регина положила было большой ключ на ступеньку, но Нерон схватил его и забросил далеко в поле.

— Пускай поищут, — прохрипел он и зашагал вперед, увлекая за собой мать с сыном.

Все препятствия, которые успела до этой минуты преодолеть Регина, не шли ни в какое сравнение с тем, что им еще предстояло. В компании Нерона ей было как-то спокойнее. Он был силен, красив и уверенно шагал вперед. На него можно было положиться.

Двери конюшни оказались распахнутыми. Внутри Нерон крадучись, как огромный кот, двинулся к забеспокоившимся лошадям в стойле. Сняв со стены упряжь, он выбрал кобылу посмирнее, которая не воспротивилась хомуту, и впряг ее в легкую повозку, стоявшую у выхода. Все трое залезли в повозку. Регина затаила дыхание. Колеса заскрипели по деревянному полу, конские копыта гулко застучали в тишине, однако стоило им выехать наружу — и движение стало беззвучным.

Когда они оказались на главной дороге и Нерон хлестнул кобылу, заставив ее перейти на бег, Регина перевела дыхание. Она четко представляла себе, как добраться до места назначения: они поскачут вдоль реки Томбигби, пока не доберутся до городка, где есть мост. Оттуда уже будет рукой подать до Вестминстера, из которого ей приходилось ездить на поезде в Мобил. В Вестминстере они оставят Нерона и лошадь с повозкой, а сами сядут в поезд. Хаммонду не придет в голову искать их так далеко.

Лошадь бодро влекла их по выбеленной луной ленте дороги. Регина сжимала в объятиях сына.

— Бежим, Бенони, бежим! — возбужденно шептала она. — Даже если нас поймают, хуже нам уже не будет. Тебя бы все равно продали, и мне бы тогда все было безразлично — пускай и меня продают.

— А куда мы направляемся?

— Попробуем доехать на поезде до Мобила, оттуда — в Новый Орлеан, а потом пароходом — на Север. Заруби себе на носу: пока мы бежим, я — твоя хозяйка, ты — мой слуга. Ничего не поделаешь, ты темнее меня. Я могу сойти за белую, а ты никак, тем более здесь, на Юге. Север — совсем другое дело. А пока нам придется поломать комедию, Бенони. Смотри, не назови меня по оплошности «мама». Теперь ты будешь называть меня «миссис». Помнишь маленькую мисс Аманду? Вот и зови меня «миссис Аманда».

— Слушаюсь, мэм, миссис Аманда, мэм, — отчеканил Бенони, желая продемонстрировать свою сообразительность.

— Лучше бы ему пересесть назад, — пробасил Нерон, оглядываясь на Бенони, нежащегося в материнских объятиях. — Если мы напоремся на патруль, не годится, чтобы белая леди тискала негра. — Он натянул поводья и остановил лошадь. — Полезай назад, можешь свесить ноги вниз.

— Так надо, мама?

— Выходит, что да. Нерон прав: вдруг появится патруль?

Бенони повиновался. Его душил гнев при одном взгляде на Нерона на облучке, однако необходимость маневра не вызывала у него сомнений. О, как он ненавидел проклятого негра, проделывавшего с ним в карцере такие унизительные вещи! Впрочем, воспоминания были не такими уж неприятными. Если бы не боль…

Под покровом ночи они ехали мимо погруженных в сон селений и белых громадин господских усадеб, прячущихся за высокими деревьями. Далеко за полночь они миновали длинный мост, переброшенный через Томбигби, и Регина облегченно вздохнула: теперь она не сомневалась, что они на верном пути и что опасный участок дороги близок к завершению. Темнота, ритмичное покачивание повозки и мерный цокот конских копыт полностью привели в порядок ее нервы. С каждой минутой расстояние между ними и Фалконхерстом увеличивалось, а шансы на спасение возрастали. Ей не хватало Бенони, которого она была готова вечно не выпускать из объятий, но она испытывала благодарность к Нерону, без которого спасение оказалось бы под большим вопросом. Недавнее напряжение дало себя знать: она погружалась в сон. Прежде чем задремать, она сделала над собой усилие и дотронулась до затылка Бенони.

— Как дела, сынок? — Усталость была так велика, что она с трудом ворочала языком.

— Все в порядке, мама. То есть миссис Аманда, — спохватился он. — Как бы мне хотелось сидеть с тобой рядом!

— Полезай под скамейку и попытайся уснуть. Завтра нас ждет нелегкий день, так что тебе лучше выспаться.

Советуя сыну отдохнуть, она вспомнила о собственной усталости. Веки ее опустились сами собой, и она, радуясь, что есть Нерон, неутомимо правящий лошадью, крепко уснула. Во сне ее чем-то придавило — тяжесть была мягкой и напоминала о восторге, какого она не знала уже много лет.

Сон ее длился не больше нескольких минут. Открыв глаза, она поняла, что столь приятное ощущение мягкости происходит оттого, что Нерон навалился на нее всей грудью, обвив ее рукой.

— Ты спала, — сообщил он, — а я на тебя смотрел и все думал: хорошо бы, если бы на твоем лице не было вот этой штуковины.

От негра исходил резкий мускусный запах, однако он не вызвал у нее отвращения. Наоборот, он разбудил ее чувства. Рука, обвившая ее, многое обещала. Она приподняла густую вуаль и внимательно посмотрела на него. Он был далеко не так красив, как Драмсон: квадратное, грубое лицо с ярко выраженными негроидными чертами — расплющенным носом, широкими ноздрями, толстыми губами. Под низким лбом горели глубоко посаженные глазки. Нет, этот мужчина не был красив, но это был настоящий мужчина, и его грубая сила нашла отклик в ее естестве.

Он улыбнулся ей, сверкнув белыми зубами, и опустил голову, едва не прикасаясь к ее лицу вывороченными губами.

— Какая ты смазливая девочка, мисси! И белая в придачу! Желтая — еще куда ни шло, но белая!.. — Он причмокнул губами в каком-то дюйме от ее щеки и облизнулся. — Мне всегда хотелось заиметь белую женщину. У меня давно не было женщины, а белой вообще никогда не было.

Почувствовав прикосновение его губ, Регина не стала отворачиваться. Он сильнее припал к ее рту, расплющив ее губы и пытаясь разжать ей зубы своим сильным языком, но не добился успеха. Она уже жаждала его, но не хотела близости в присутствии Бенони. Больше всего она стремилась к свободе, и появление мужчины сбивало ее с толку.

Тем временем его голос стал хриплым, требовательным.

— Я тебя целую, милашка. Мне нравится тебя целовать.

Она снова почувствовала прикосновение его губ и сильнейшее побуждение ответить на поцелуй со всей страстью, но она упрямо отвернулась. Он выпрямился, и она уже была готова пожалеть, что оттолкнула его, но оказалось, что он просто решил надеть поводья на распорку. Через мгновение его лицо снова загородило небо, одной рукой он обвил ее за талию, а другой стал гладить ей шею, нашаривая край корсажа. Расстегнув верхние пуговицы, он стал ласкать своей заскорузлой ладонью ее нежное тело. Ее охватило такое неуемное желание, что соски мигом затвердели, стоило ему к ним прикоснуться. На сей раз она ответила на его поцелуй — не осознанно, а не найдя сил воспротивиться зову природы. Он распахнул ее корсаж, и его шершавый язык, скользнув по ее подбородку и горлу, стал исследовать грудь. Она вспомнила, что он, по его утверждению, давно не был с женщиной. Господи, у нее не было мужчины больше года, к тому же последним был белый, которому Хаммонд умело подсунул ее как кульминацию гостеприимства, свойственного Фалконхерсту. Ничтожные потуги гостя совершенно ее не удовлетворили, зато пыл Нерона воскресил в ее памяти Драмсона.

Нерон быстро добился бы своего, однако разум Регины восторжествовал. Бегство было куда более насущной задачей, чем удовлетворение похоти, и она была готова довести это до его сознания. Она отпихнула его и высвободилась из его объятий.

Однако Нерон так разохотился, что его уже трудно было остановить. Он расстегнул штаны, схватил ее руку и прижал к себе. На сей раз соблазн отдаться ему оказался так силен, что она с трудом сладила с собой: ведь это был не жалкий белый, подобный последнему ее партнеру, а страстный мужчина, возжелавший ее с такой силой, что это снова напомнило ей Драмсона. Ей не хотелось отдергивать руку, и чем дольше ее рука оставалась у него в штанах, тем труднее ей было отказаться от предлагаемого блаженства.

Когда он уже не сомневался, что довел ее до такого состояния, что она не станет сопротивляться, она все-таки вывернулась, покинув приготовленную им соблазнительную ловушку. Ее упрямство рассердило его.

— Что такое? Разве я тебе не нравлюсь? — Он так охрип от желания, что язык ему почти не повиновался.

— Гораздо важнее доехать до места, — возразила она. — Повозиться мы сможем и потом. А пока главное — отъехать как можно дальше от Фалконхерста. И потом, представь, что будет, если нас застукает патруль! Я сойду за белую, и получится, что меня насилует черный. Тебя мигом свяжут, потому что я буду вынуждена обвинить тебя в насилии.

Она почувствовала, что только напугала его, но не образумила. Так или иначе, он разжал объятия и снова схватил поводья.

— Все равно ты будешь моей, — пробурчал он, нахлестывая лошадь. — У меня никогда не бывало белой, а ты тут, под самым боком!

Она поправила платье, заколов брошью надорванную им ткань, после чего, видя, что сам он не собирается застегиваться, самостоятельно застегнула все пуговицы на его штанах. После этого она отсела от него как можно дальше и с достоинством выпрямилась, радуясь, что Бенони спит и не наблюдает ее падения. Про себя она кляла свою податливость и давала себе слово, что такого больше не случится. Как только они доберутся до Вестминстера, она отправит его вместе с лошадью на все четыре стороны и вздохнет свободно.

Они достигли реки, впадающей в Томбигби, и Нерон натянул поводья. Здесь дорога раздваивалась: более наезженная шла через бревенчатый мостик, а другая, заросшая травой, вела к броду. Нерон пустил лошадь к броду.

— Надо ее напоить, — сказал он в объяснение своего решения. — О лошади надо заботиться, иначе она падет раньше времени. — Заехав в воду, он ослабил поводья, позволяя лошади утолять жажду. Повозка медленно преодолела стремнину. Противоположный берег оказался пологим, песчаным. У самой воды густо росли сосны. Вместо того чтобы пустить лошадь вскачь, Нерон остановил ее.

— Я не поеду дальше, пока тебя не попробую, — сообщил он. — Не могу думать ни о чем другом. Давай прямо сейчас.

Ее вывела из себя его тупость. Скотина, для которой удовлетворить скотское желание важнее, чем обрести свободу! На самом деле ей хотелось того же, но она не могла позволить терять бесценные минуты. С остальным можно и подождать. Кто знает, возможно, она захватит этого могучего самца в Новый Орлеан. Иметь при себе мужчину будет полезно во многих отношениях.

— Почему ты остановился? — спросила она. Голос ее прозвучал нетерпеливо, даже злобно. — Что ты задумал?

Он уже слез с повозки.

— Здесь темно, — проговорил он как можно тише, стараясь не разбудить Бенони. — Ты меня так завела, что на это уйдет не больше двух минут. Ну, слезай. — Он возбужденно указал на сосновую рощу. — Тут мягко, да и лошадке не мешает передохнуть, а то вон как запыхалась!

— Немедленно обратно! — Регина неосознанно взяла на себя роль белой хозяйки. — Садись и бери поводья. Выбрось ты эту глупость из башки!

Гнев окончательно поборол желание. Презренный глупец! Невежественный собиратель хлопка! Ничтожество! Как она могла позволить ему ласкать себя? Она сама не умнее: своим попустительством она только раззадорила его.

— Ты слезешь, мисси, или мне самому тебя стащить?

— Ни то, ни другое. — Она потянулась к хлысту и со всей силы огрела его. Он вскрикнул от боли и вырвал у нее хлыст.

— Кто ты такая, чтобы охаживать меня хлыстом? Возомнила из себя белую? Корчишь из себя хозяйку? Ты такая же черномазая, как я! Хочу — и завалю тебя. Мне нужна женщина, и точка. — Он сменил тон и решил взять ее хитростью: — Иди сюда, мисси. Тебе понравится Нерон. Он лучше всех остальных. Быстрее покончим с этим и поскачем дальше.

Регина сама завладела поводьями, и лошадь так ретиво отозвалась на понукание, что Нерон едва успел отскочить, чтобы не быть раздавленным колесами. Однако он проявил прыть и схватил лошадь под уздцы. Быстро усмирив животное, он отнял у женщины поводья.

На сей раз он не стал тратить время на уговоры, а просто сгреб Регину в охапку. Она пыталась пнуть его побольнее, царапала ему грудь и лицо, но он оказался так могуч, что ее попытки освободиться были для него все равно что комариные укусы. Он потащил ее к укромному местечку, где сосны стояли очень тесно, не пропуская лунного света. Однако не успел он сделать и нескольких шагов, как Бенони, разбуженный схваткой, соскочил с повозки и подбежал к ним.

— Что ты делаешь с моей матерью?

Он вцепился в рубаху Нерона, но даже это, как и сыплющиеся на него удары Регины, не остановило верзилу.

— Мама! — надрывался Бенони, не выпускавший полы Нерона и волочившийся за ним по земле. — Не позволяй ему тебя насиловать! Это страшная боль! Он уже сделал это со мной, и я чуть не околел!

— Что ты натворил с моим сыном?! — взвизгнула Регина и, собрав последние силы, ухитрилась встать на ноги. Воинственно посмотрев ему в лицо, она увидела в лунном свете его похотливо оскаленную пасть и масленые глазки.

— Ну, помял его немного там, в карцере. Ему понравилось. Но разве мальчонка сравнится с настоящей женщиной?

— Он чуть не изуродовал меня, мама!

Нерон одной рукой поймал Бенони, но в того вселилась несвойственная ему прежде отвага, и он кинулся на недруга, царапая, пиная и щипля его. Стараясь отбиться от этой напасти, Нерон не сумел удержать Регину. Схватив Бенони одной рукой за ворот, другой он отвесил ему сокрушительную оплеуху, но Бенони и не подумал отступить, а только назойливее завертелся вокруг Нерона, который безуспешно пытался его стряхнуть, как конь надоедливого слепня. Тогда негр схватил его за горло; его пальцы сошлись у юноши на затылке. Руки Бенони повисли, ноги подкосились. Теперь на Нерона набросилась Регина, молотя его по спине изо всех сил, но это ни к чему хорошему не привело: Бенони сполз наземь, и Нерон навалился на него, упираясь ему в грудь коленями и все сильнее впиваясь пальцами в горло. Тело Бенони свела судорога, он дернул ногами и затих. Нерон стоял на коленях, уставившись на неподвижное тело и еще не отдавая себе отчета в содеянном. Регина рухнула на грудь сыну.

— Ты убил его! Господи, он убил моего сына!

Она притихла, лишившись дара речи. Горе затмило мысли об опасности, бегстве, свободе. Несчастье мигом опустошило ее. Жизнь потеряла всякий смысл.

Нерона мало заботило, что именно он натворил. Смерть Бенони не произвела на него сильного впечатления. Совсем недавно, польстившись на смазливого паренька, он надругался над ним, зажав ему рукой рот, чтобы заглушить крики. Теперь та же рука с той же решимостью лишила Бенони жизни, но Нерон испытывал ничуть не больше угрызений совести, чем несколько часов назад. Довольный, что не слышит больше визга Регины, он оставил труп и, не вставая с колен, потянул к себе Регину.

Напрасно она билась под ним, разрывая на нем рубаху и царапая ногтями грудь; казалось, он потерял чувствительность к боли. Без всякого зловещего умысла, а всего лишь чтобы не дать ей кричать, он схватил ее за горло, как только что ее сына, а свободной рукой освободился от одежды. Она затихла; под тяжестью его тела ее оставили последние силы. Напрасно он шептал ей в ухо немногие известные ему нежные слова — она не отзывалась. Сперва он не торопил экстаз, но потом, окончательно потеряв над собой контроль, мощными толчками едва не вколотил ее в землю и рухнул поперек ее тела.

Немного полежав на ней, возя своими вывороченными губами по ее бледному лицу, он встал, кое-как поправил разодранную одежду и приподнял ее руку.

— Пора идти, мисси. Мне жаль паренька, я не хотел его убивать. Придется оставить его здесь.

Ее рука оказалась безжизненной, и он, поняв это, выпустил ее. До него не сразу дошло, что он убил не только паренька, но и его мать. Тогда он в испуге попятился, пока не уперся спиной в повозку.

Он остался один! То, что он лишил жизни двух человек, удручало его не так сильно, как то, что он остался наедине с двумя трупами. Что теперь делать, куда податься? Ограниченный ум, в котором никогда в жизни не забрезжило ни одной самостоятельной мысли, не считая послушного следования зову животной страсти, ничего ему не подсказывал. Регина была предводительницей; без нее он оказался беспомощен. Мысль, что его в конце концов посетила, была нехитрой: бежать на плантацию Койна, к женщине! Вот кто примет его с радостью! Она всегда была готова спрятать его, накормить, утолить его телесный пыл. С ней он будет в безопасности.

Он залез в повозку и погнал лошадь в обратном направлении. Привстав на козлах, он так нахлестывал обезумевшее животное, что едва устоял на ногах, когда повозка, подняв фонтан брызг, перелетела через ручей и затарахтела по дороге. Он совсем забыл, что ему следовало бы бежать подальше от Фалконхерста. В его слабой голове не могло удержаться одновременно больше одной мысли. Днем он был занят Бенони, ночью Региной, сейчас — женщиной с плантации Койна. Ни брыкающийся мальчишка, ни безжизненная женщина не утолили его аппетит, и его по-прежнему пожирал огонь вожделения. Он предвкушал безумную пляску черных бедер, животный рык, крики восторга, всепоглощающий экстаз, который он мог испытывать только в объятиях своей женщины. Он сел на козлы, позволив лошади бежать самостоятельно. Животное постепенно замедлило бег, а потом и вовсе перешло на шаг. Нерон оставался безучастен. На востоке тем временем занималась заря. На фоне светлеющего неба понурая лошадь лениво тащила разболтанную повозку с отрешенным возницей.

Очнувшись поутру, Драмжер вообразил, что так и не покидал Большого дома. Только когда до него дошло, что рядом с ним спит Олли, а не Бенони, он вспомнил, что опять попал в хижину Жемчужины. Здесь ему не грозила ранняя побудка, которую устраивала крикливая Лукреция Борджиа, здесь он мог вволю выспаться. Рука Олли была теплой, убаюкивающей, а набитый кукурузной шелухой матрас, уступая в мягкости постели в Большом доме, не мешал сну. Однако стоило ему попытаться перевернуться на другой бок, как он испытал такую сильную боль в спине, что сон как рукой сняло. О том, чтобы лежать на спине, нечего было и думать. Впрочем, настойка из трав сотворила чудо всего за одну ночь: лежа на животе, Драмжер уже почти не ощущал боли. Тепло Олли снова навеяло на него дремоту. Через три часа, когда он окончательно проснулся, солнце уже сияло вовсю. Олли давно и след простыл, в хижине сильно пахло подгоревшим жиром.

Драмжер подполз на животе к люку и свесился вниз. Старуха Люси все еще лежала в постели, подпираемая горой подушек, Жемчужина индюшачьим крылом сметала с плиты золу. Услышав скрип, она задрала голову.

— Сегодня тебе нельзя вставать, — сказала она сыну. — Масса Хаммонд велел тебе отлежаться, а мне поручил выхаживать тебя несколько дней. Что ж, я довольна, что ко мне вернулся сын.

— Я и не собираюсь вставать, — ответил Драмжер, позевывая. — Только есть охота. Не может же мужчина проторчать здесь целый день с пустым брюхом!

— С каких это пор ты считаешь себя мужчиной?

— Разве я не доказал, что уже стал взрослым? Стоило мне обрюхатить одну девку, как все решили, что и другая — моя работа. Чего же тебе еще?

Жемчужина прыснула. Она гордилась сыном, пускай он только что и попробовал кнута.

— Я приготовлю тебе завтрак и принесу его наверх. Чего тебе хочется?

— Овсянки, яичницы с ветчиной, пшеничного печенья с маслом и медом. Еще бы кофейку с молоком и патокой.

Ухмылка Жемчужины сменилась презрительным кряхтеньем.

— Ты слыхала, мать? — крикнула она Люси. — Как же, он теперь негр из Большого дома! Зазнался, требует еды белых!

— Значит, у него проснулся аппетит. Так дай ему овсянки и поросячий желудок, пускай насытится. С добрым утром, Драмжер! — Она помахала внуку тощей рукой. — Как спина?

— Лучше. Я себя отлично чувствую. Так бы и побежал в Большой дом. Они там без меня как без рук.

— Никуда ты не побежишь! Масса Хаммонд велел тебе сидеть дома. — Жемчужина подогрела ему завтрак в горячей золе и теперь выкладывала еду из горшка в миску. Сидя перед очагом, она могла наблюдать через распахнутую дверь за происходящим снаружи. Что-то привлекло ее внимание, и она отложила деревянную ложку, сгорая от любопытства.

— Чего ради старая Сисси несется в нашу сторону? Не иначе, раздобыла новостей. Эта Сисси болтлива, как сорока. Трещит и трещит! Язык у нее до колен, знай треплется! — Позабыв про завтрак для Драмжера, Жемчужина шагнула к двери. — Доброе утро, Сисси! Рада тебя видеть. — Жемчужина не меньше остальных женщин любила посплетничать. — Что это ты разбегалась ни свет ни заря?

Сисси, черная, как чернослив, негритянка, высокая и тощая, как половая щетка, бросилась к хижине по тропинке среди подсолнухов, поднимая огромными ступнями облака пыли.

— Доброе утро, Жемчужина, — ответила сплетница, задыхаясь от бега. — Как поживаешь, как твой бедняга Драмжер? Как мамаша?

— Все мы поживаем неплохо, а Драмжер — лучше всех. — Жемчужина знала, что новости будут оглашены не раньше, чем закончится неизменный церемониал обмена приветствиями. — Как твое здоровье, Сисси? Как поживают женщины в бараке рожениц? Я слыхала, что у вас там пополнение — Блоссом из Большого дома?

Старая Сисси степенно кивнула.

— Да, со вчерашнего дня. Ее обрюхатил малявка Бенони из Большого дома. Пронырливый оказался чертенок! Не пойму, как это у него получилось, но она брюхатая, это уж как пить дать!

— Войди, присядь, Сисси. — Жемчужина пропустила кумушку в хижину и подождала, пока она поздоровается со старухой Люси и с Драмжером, голова которого по-прежнему свисала из люка. Только усевшись на единственный в хижине стул и отхлебнув поданного хозяйкой мятного чаю с патокой, Сисси поведала, с чем пришла.

— С утра меня позвали помочь в Большой дом… — Она напустила на себя важный вид, ибо участие в делах хозяйского жилища повышало ее статус. — Там я видела Лукрецию Борджиа. Она отдала мне пожитки Блоссом, потому что девку не выпускают из барака. Ее отправят на аукцион.

Жемчужина запаслась терпением, зная, что старую Сисси бесполезно торопить.

— Знаешь красотку Регину из Большого дома? Ту, что была хозяйской любовницей после смерти Элен?

— Видела, но знать не знаю.

— Это мать Бенони, — подал голос Драмжер, едва не вывалившись из люка. — Выкладывай, что с ней стряслось, Сисси!

Сисси отхлебнула чайку, наслаждаясь его вкусом, закатила глаза и мелко затрясла головой.

— Этой ночью она сбежала!

— То есть как — сбежала? Виданное ли дело, чтобы женщина сбежала из Фалконхерста! — Старуха Люси не сомневалась, что Сисси рассказывает небылицы.

— Говорю, сбежала — значит — сбежала! — Сисси подняла для убедительности свой длинный, костлявый палец. — Украла одежду миссис Августы, ее золотое кольцо, деньги массы Хаммонда, лошадь с повозкой и своего Бенони в придачу. Так и сбежала, да еще прихватила Нерона — негра, сидевшего в карцере вместе с Бенони. Лукреция Борджиа Говорит, что масса Хаммонд рассвирепел и клянется убить беглянку. Обещает живьем спустить шкуру с нее и с ее сыночка.

В люке появились босые ноги Драмжера. С трудом натянув штаны, он сгреб в охапку рубаху и башмаки и сполз вниз по лестнице.

— Куда это ты собрался? — прикрикнула на него Жемчужина.

— В Большой дом. Я понадоблюсь массе Хаммонду. Регина сбежала, Блоссом заперли в бараке для рожениц, Бенони скрылся с Региной — кто же поможет массе Хаммонду и миссис Августе?

Старуха Люси поддержала внука:

— Беги, помоги им, Драмжер!

Пришлось согласиться и Жемчужине:

— Он будет только рад, если ты появишься.

Драмжер встал на колени перед Сисси и позволил матери снять тряпкой, смоченной теплой водой, остатки настойки с его спины. Кожа на спине не пострадала, чего нельзя было сказать о ягодицах, так что ему было бы больно сидеть. Однако ходить он мог. Жемчужина насухо вытерла ему спину, и он натянул рубаху. Оказалось, что он не может нагнуться, поэтому мать помогла ему с обуванием.

Путь от хижины до Большого дома занял немало времени: каждый шаг давался ему с болью. До задней двери он добрался вконец измученным. О том, чтобы присесть, не могло быть и речи, поэтому он опустился на колени перед стулом, положив локти на сиденье. В кухне никого не было, но вскоре на лестнице послышались тяжелые шаги, возвещавшие о приближении Лукреции Борджиа. Она распахнула дверь, присмотрелась к нелепой фигуре на полу и, убедившись, что это Драмжер, степенно приблизилась.

— Как я вам благодарен, мисс Лукреция Борджиа, мэм! Большое вам спасибо!

— Мне следовало поспеть в амбар раньше, но прищучить Бенони и Блоссом оказалось не так-то просто. Мне все-таки удалось выбить из них правду, потому что они знали, что за ложь я бы их забила насмерть. Жаль, что я опоздала и не смогла тебя спасти.

— Главное, что теперь масса Хаммонд знает, что я не виноват. Я рад и этому. Но скажите, мисс Лукреция Борджиа, мэм, Регина и Бенони и вправду сбежали?

— Сбежали. И прихватили с собой негра Нерона. Миссис Августа рвет на себе волосы: ведь Регина украла ее траурное платье и шляпку! У хозяина она украла деньги. Они с Бенони и Нероном укатили в повозке. Масса Хаммонд места себе не находит.

— Я хочу к нему. Как вы думаете, он не рассердится?

— Он у себя в кабинете. Нет, не рассердится, даже наоборот. Мужественные парни ему по душе.

Драмжер с трудом добрался до двери кабинета. Изнутри доносились голоса, и он сперва не осмелился постучаться, хотя был вправе сделать это. В качестве слуги ему дозволялось входить, постучав и дождавшись оклика.

— Кто там? — спросил Хаммонд.

— Драмжер.

— Драмжер?

— Он самый, масса Хаммонд, сэр.

— Войди!

Драмжер застал хозяина сидящим за столом в обществе высокого рыжебородого мужчины. На появление слуги Хаммонд отреагировал легким приподниманием бровей, не прерывая беседы с гостем. Говоря, он решительно постукивал кулаком по столу.

— Так вы говорите, что поймали только Нерона, мистер Скэггз? Ни за что не поверю, что он ехал один! С ним должны были находиться еще двое — женщина, похожая на белую, и паренек-мулат. Они сбежали втроем.

— Джек Фелпс и Урия Симпсон сторожат его в старом амбаре, мистер Максвелл. — Скэггз стоял навытяжку и беспрерывно кивал, подчеркивая этим свое почтение к Максвеллу. — Мы сцапали его на дороге, милях в двух за Бенсоном. Он спал в повозке, а лошадка едва тащилась. Поскольку он ехал в направлении Фалконхерста, мы сперва не приняли его за беглого, но Урия предложил его расспросить. У него не было пропуска, и он принялся врать, будто вы послали его в Койн переспать с тамошней его бабой. Мы сразу заподозрили ложь. Во-первых, как он оказался за Бенсоном, раз ехал в Койн? Во-вторых, разве вы пошлете негра в запряженной повозке, просто чтобы он переспал с бабой?

— Да я вообще запер этого негодника в карцер! — Хаммонд вскочил и шагнул к двери. Скэггз последовал за ним. Уже взявшись за дверную ручку, он вспомнил про Драмжера. — Как самочувствие, парень? Разве я не велел тебе отлежаться у Жемчужины, пока тебе не полегчает?

— Мне уже полегчало, масса Хаммонд, сэр. И потом, я подумал, что без Регины и Бенони я вам пригожусь. Теперь в Большом доме нехватка людей.

По выражению лица Хаммонда нельзя было понять, оценил ли он по достоинству рвение Драмжера, однако в его голосе прозвучала неуклюжая теплота.

— Да уж, ты мне сейчас кстати. Придется тебе пойти со мной. Патруль схватил Нерона, но Регину с Бенони так и не нашли.

— Кто такой Нерон, масса Хаммонд, сэр?

— Негр, которого я запер в карцер до отправки на аукцион. Уж больно он беспокойный! Должно быть, Регина выпустила его заодно с Бенони. Этот Нерон — неутомимый бабник: все рвался в Койн, к своей женщине. — Хаммонд озадаченно покачал головой. — Что-то я не возьму в толк, Скэггз, как он оказался за Бенсоном, раз не желает знать ничего, кроме Койна? Ладно, разберемся. Придется подействовать на него силой.

— Надеюсь, вы так и поступите, мистер Максвелл. Пообдерите с него мясца! Они только и ждут, чтобы дать деру. Ведь и до них долетает с Севера болтовня об аболиционизме. Вбили себе в голову, что стоит им там оказаться — и готово, они свободны! И о чем только думают эти проклятые янки, мистер Максвелл? Ведь их собственные женщины окажутся под угрозой в ту же минуту, когда к ним сунутся эти необузданные самцы!

— Вот когда начнут насиловать их жен и сестер, тогда они возьмутся за ум. Зачем янки негры? Они просто хотят прибрать к рукам Юг, мистер Скэггз.

Они вышли из дома, проклиная на чем свет стоит аболиционистов-северян. Драмжер мало что понял из их разговора. Он отлично знал, что неграм нечего надеяться на свободу, и был рад тому, что попал в рабы к массе Хаммонду: ведь теперь он жил в Большом доме, к тому же хозяин обещал дать ему женщину. Он недоумевал, как это в чьей-то глупой башке созрела мысль о бегстве. Конечно, у него самого отчаянно болела задница, но если разобраться, то разве масса Хаммонд этому виной? Драмжер и не держал на него зла. Он прибавил шагу, хотя ему стоило большого труда не отставать от двоих белых.

Перед дверью конюшни переминалась кучка рабов. Внутри находился Нерон: он сидел на повозке с прикованной к железной скобе рукой. Лошадь распрягли и отвели в стойло. Беглеца караулили двое белых с кремневыми ружьями, одетые немногим лучше рабов. При появлении Хаммонда негры расступились, давая хозяину дорогу, а белые почтительно поклонились.

— Мистер Симпсон, — обратился Хаммонд к более молодому белому, — будьте так добры, снимите с этого негодника кандалы и спустите его с повозки. — Он оглянулся на рабов, словно кого-то выискивая. Заметив среди черных лиц Олли, он поманил его пальцем.

— Держи-ка этого ниггера, Олли, и не вздумай выпускать.

Олли поставил раскованного Нерона перед хозяином. От недавней необузданности Нерона не осталось и следа. Он скорчился перед Хаммондом, сбивчиво доказывая свою невиновность. По черным щекам катились слезы, сильные руки хватали воздух. Однако он оказался неспособен сколь-либо вразумительно ответить на вопросы Хаммонда. В конце концов ему пришлось признаться, что прошлой ночью к карцеру пришла женщина, которая выпустила его и парня, которого он упорно называл Бенни. Сперва его версия сводилась к тому, что они оставили его у дверей карцера и он сам отправился в стойло, где взял лошадь и повозку. На вопрос, как получилось, что он поехал не в ту сторону, он лепетал что-то насчет того, что заблудился в темноте. Он твердил, что стремился в Койн, чтобы повидать свою женщину, и знать не знал ту, которая сняла с него кандалы. Она и паренек Бенни просто пропали в темноте, и он их больше не видел. Однако чем больше вопросов задавал Хаммонд, тем невразумительнее становилась версия дурня. Он договорился до того, что отвез женщину и Бенни в Койн, где они и находятся в данную минуту. Вернее, нет, он отвез их туда, где можно сесть на паровоз. В конце концов он так запутался, что его слова утратили всякий смысл.

Пока продолжался допрос, Драмжер приметил кое-что, ускользнувшее от внимания хозяина, и теперь терпеливо дожидался, пока ему предоставится возможность к нему обратиться. Он не осмеливался прервать хозяина, засыпавшего Нерона вопросами. Наконец, когда Хаммонд отчаялся и умолк, чтобы передохнуть и справиться с душившей его злобой, Драмжер подошел к нему и прошептал:

— Можно сказать вам словечко, масса Хаммонд, сэр?

Хаммонд кивнул, не оборачиваясь.

— Загляните под козлы, масса Хаммонд, сэр. Кажется, там лежит вещь мисс Регины.

— Похоже на саквояж. — Хаммонд пригляделся к бесформенному предмету под козлами. — Так и есть! Давай его сюда, Драмжер!

Драмжер подал хозяину сразу два предмета: он нашел под козлами не только саквояж, но и черную шелковую сумочку Регины. Хаммонд начал с сумочки: открыв ее, он нашел деньги и подделанный Региной пропуск. Потом, обнаружив в саквояже одежду Регины и Бенони, он сунул все это под нос Нерону.

— Она была с тобой! — крикнул он. — Вы бежали вместе. Где же она сейчас? Если бы она убежала, то взяла бы вот это. Почему она этого не сделала?

— Не знаю, масса Максвелл, сэр! — Нерон немного приободрился. — Знать ничего не знаю об этой женщине. Даже не видел ее! Никуда я с ней не бежал, масса Максвелл, сэр! — Нерон так крепко сцепил свои сильные пальцы, что побелели костяшки. Его лицо исказил страх, смешанный с чувством вины, однако он упрямо цеплялся за версию, будто не имеет отношения к исчезновению Регины.

— Раздевайся! — приказал ему Хаммонд, окончательно лишившись терпения.

— Зачем, масса Максвелл? Что вы собираетесь со мной сделать?

— Сними с него всю одежду, Олли!

Олли не стал возиться с пуговицами, а одним рывком разорвал на Нероне рубаху от ворота до пояса. Потом он дернул его за штаны. Пуговицы не выдержали рывка, и штаны поползли вниз.

Нерон дрожал, громко всхлипывал и все молил Хаммонда пощадить его.

— Пускай кто-нибудь поможет тебе связать его! — распорядился хозяин.

Олли, не выпуская Нерона, подозвал еще одного негра и с его помощью принудил пленника растянуться на животе. Пока Олли сидел у него на спине, подручный сбегал за веревкой и перекинул ее через блок на стропиле. Олли привязал конец веревки к ноге Нерона; потом появилась еще одна веревка, которую, также предварительно перекинув через стропило, привязали к другой ноге. С помощью добровольцев из числа рабов Нерона приподняли вверх ногами. Тот истошно орал, пока его волочили животом по шершавому полу, и цеплялся руками, пока его не вздернули так высоко, что он больше не мог дотянуться до пола. Его ноги оказались широко растопыренными, тело медленно раскачивалось. Он пытался привести голову в горизонтальное положение, все еще надеясь, что его мольбы найдут отклик.

Хаммонд неторопливо подошел к нему, проверил узлы и вернулся к троим белым патрульным.

— Мы в Фалконхерсте уже лет десять не подвергали негров бичеванию, обходясь кнутом или палкой. Но этого придется так отделать настоящим бичом, чтобы содрать у него со спины все мясо. Сними-ка со стены бич, Олли!

Бич — длинная узкая полоска бычьей шкуры, давно не смазывавшаяся маслом и затвердевшая от пыли, — совершенно не гнулся и напоминал стальной прут. Олли попытался стегнуть им воздух, но бич даже не изогнулся. Олли вопросительно взглянул на Хаммонда.

— Ничего, смажется, прогулявшись по спине этого мерзавца, — молвил тот и повернулся к замершим в дверях чернокожим. — Сейчас я вам объясню, почему я решил отделать этого негра бичом. Он — беглый негр. Ночью он выбрался из карцера, украл мою лошадь с повозкой и попытался удрать. Сейчас вы своими глазами увидите, как поступают с беглыми.

Глаза Нерона, только что глядевшие снизу вверх с дурацким любопытством, теперь в ужасе округлились.

— Не надо, масса Максвелл, сэр! Я о них ничего не знаю! Я их не видел! Поверьте, масса Максвелл, я вам не вру. Я не…

Он не успел договорить. Олли, повинуясь жесту Хаммонда, лихо размахнулся, и бич, зловеще разрезав воздух, глубоко впился в мясистые ягодицы Нерона. Подвешенное тело сильно закачалось, из раны побежала кровь: она залила спину, собралась в ручей в углублении вдоль хребта, окрасила черную шерсть волос и закапала на пол. Как только раскачивание замедлилось, Олли нанес новый удар, метя в нетронутый участок несколькими дюймами выше кровоточащей раны. На сей раз бич впился еще глубже.

Нерон взвыл и так изогнулся, что едва не достал лбом колен. При этом он отчаянно размахивал руками.

— Я все скажу, масса Хаммонд! Все скажу, только не бейте больше. Не надо!

— Ты собрался сказать правду? Что ж, валяй, иначе мы станем стегать тебя до тех пор, пока на тебе не останется ни кусочка мяса!

— Скажу, только опустите меня вниз!

— Ничего, повисишь, пока я не пойму, что ты перестал врать.

Захлебываясь рыданиями, Нерон рассказал все как на духу. Собравшиеся узнали, как Регина освободила его и Бенони, как они втроем поскакали в повозке в сторону железной дороги. Узнали, как она начала его домогаться и в конце концов настояла на своем. По его словам, это она остановила повозку у брода; он не сдержался, осадил лошадь и овладел женщиной. Он клялся, что после этого Бенони и она сбежали, он же поехал обратно в Фалконхерст, чтобы сдаться, как он поступал уже дважды, совершив вылазку в Койн.

Хаммонд был склонен принять его слова на веру. Зная привередливость Регины, он, конечно, сомневался, что она могла возжелать этакое чудовище, однако собственный опыт подсказывал ему, что в ней иногда просыпалось неистовство. Вдруг она действительно воспылала страстью к Нерону и соблазнила его? Но стоило ему взглянуть на черную сумочку и аккуратно уложенный саквояж, как он понял, что Регина ни за что не убежала бы куда глаза глядят, бросив деньги, которые могли бы купить ей свободу. Однако Нерон был ему нужен, он не мог допустить, чтобы раб превратился в инвалида.

— Опустить его, — приказал он Олли, — положить в фургон и заковать. Впрячь в фургон коней. — Он повернулся к белым патрульным. — Если он говорит правду и Регина действительно бежит к железной дороге, то это значит, что ее цель — Вестминстер. Она знает это место. Мы поедем туда и захватим его с собой. Вдруг мы поймаем Бенони и его мать еще на пути к станции?

Нерона, все еще стенающего от боли, бросили в фургон вниз животом и приковали к четырем углам, заставив растопырить руки и ноги. Хаммонд велел подвести ему оседланного коня. Олли было велено править упряжкой. Заметив Драмжера, Хаммонд спросил:

— Хочешь поехать? А сидеть сможешь?

— Вполне, масса Хаммонд, сэр.

Хаммонд указал ему на местечко на козлах фургона, рядом с Олли, и Драмжер забрался туда по спицам колеса. Хаммонд и рыжебородый Скэггз поскакали вперед, за ними затарахтел фургон с Олли и Драмжером на облучке и распластанным Нероном сзади. Экспедицию замыкали двое белых патрульных.

Хаммонд скакал быстро, остальные старались от него не отстать. Примерно через три часа гонки показался перекинутый через реку Томбигби мост, и Хаммонд, притормозив, подъехал к фургону. Ткнув Нерона кончиком хлыста, он потребовал:

— Ну-ка, оглядись! Знаешь это место?

Нерон приподнял голову, тупо повел глазами и как будто не узнал переправу.

— Не бывал я здесь, масса Максвелл, сэр! Я никогда не отъезжал так далеко от дома. У меня очень болит спина, масса Максвелл, сэр! Когда мы повернем домой?

Хаммонд хлестнул лгуна по лицу, и тот вскрикнул.

— Значит, не помнишь, как вы переезжали через этот мост?

— Вроде помню, масса Максвелл, сэр, только дело было ночью, как теперь узнаешь? Помню какой-то мост, но этот или другой — не знаю.

— Это единственный здесь длинный мост. Тебе лучше его вспомнить. — Хаммонд снова замахнулся хлыстом.

— Вспомнил, масса Максвелл, сэр! Помню, как стучали копыта по мосту. Помню, сэр!

Хаммонд пустил коня рядом с фургоном. Немного отъехав от моста, Скэггз остановился и вытянул руку.

— Кажется, ваш негр болтал что-то о броде? Уж не об этом ли?

— Возможно. — Хаммонд указал на тянувшиеся в сторону от дороги свежие следы от колес на песке, которые теперь были полны воды. — Тут недавно проезжала повозка.

Он жестом позвал остальных ехать за ним, свернул с дороги, спустился к воде и въехал в стремнину.

Уже с середины потока он заметил на противоположной стороне распростертые тела. Женское тело лежало под соснами, с задранной на голову юбкой и широко разведенными голыми ногами. Труп Бенони лежал неподалеку: его лицо успело раздуться, над ним вились крупные зеленые мухи.

Не доехав до берега, Хаммонд спрыгнул с коня, преодолел поток и опустился на колени рядом с женским телом. Он поспешно привел в порядок ее одежду, узнав черную тафту жены. На него смотрело лицо Регины. Ничего другого он и не ожидал.

Драмжер и Олли подъехали к страшному месту в фургоне, в котором трясся распластанный Нерон. Не заставили себя ждать и патрульные. Все смотрели на мертвых молча, только Нерон, приподнявшись на руках, громко выл, клянясь в своей непричастности. На него никто не обращал внимания.

Наконец Хаммонд встал с колен и указал на некрашеное бревенчатое строение, окруженное хозяйственными постройками, видневшееся неподалеку, за небольшим полем.

— Кто там живет? — спросил он Скэггза.

За начальника ответил Симпсон:

— Мои родственники. Джим Гетти, муж моей кузины, Элмиры Симпсон.

— Найдутся у него веревка и лопата? — осведомился Хаммонд.

— Может, и найдутся, — осторожно отозвался Симпсон. — Отчего же не найтись?

— Одолжите у него на время эти предметы, да заплатите хорошенько.

Симпсон ощетинился, оскорбленный предположением, что его кузен, почтенный собственник, согласится взять деньги.

— Джим не возьмет денег за помощь соседу. Для него помочь вам, мистер Максвелл, — дело чести. О Фалконхерсте в округе идет добрая слава.

— Тогда буду вам весьма обязан, если вы попросите его присоединиться к нам.

Симпсон поскакал через поле. Вскоре он возвратился в сопровождении Гетти, двоих его долговязых светловолосых сыновей и троих рабов. Один раб оказался стариком с седой головой, сильно прихрамывающим от ревматизма; второй — мужчиной средних лет, мускулистым и на вид смышленым; третий — парнем одного возраста с Драмжером. Их сходство говорило о том, что они представляют три поколения одного рода.

Хаммонд, ненадолго отвлекшись от неприятной обязанности, внимательно осмотрел юношу. Будучи ценителем доброкачественных рабов, он при виде хорошего экземпляра неизменно изъявлял желание приобрести его. Молодой негр принадлежал к его излюбленному типу самцов: его безупречная мускулатура и умное лицо не могли не восхитить знатока. Хаммонд признал в нем чистокровного ибо.

У каждого раба было по лопате, а у Гетти-старшего — верзилы-блондина, похожего на сыновей, но с бородой, побуревшей вокруг рта от табачной жвачки, — была надета на плечо свернутая кольцами веревка.

— Это ваши владения, мистер Гетти? — спросил Хаммонд, будучи представлен Симпсоном.

— Мои, а то чьи же, мистер Максвелл. Я горд вашим посещением. Эти двое убитых — ваши слуги? — Он указал на тела Регины и Бенони и, заручившись молчаливым согласием Хаммонда, подошел к ним поближе. — Сдается мне, что даму изнасиловали.

— Это не дама, мистер Гетти, а рабыня смешанной расы, но ее действительно изнасиловали.

— Вот этот? — Гетти указал на дрожащего Нерона, высунувшегося из фургона.

— Этот, — подтвердил Хаммонд. — Мы собираемся его повесить и просим вашего разрешения использовать для этой цели ветку вашего дерева. — Хаммонд задрал голову и отыскал взглядом подходящую ветку — достаточно высокую и крепкую.

Нерон все выглядывал из-за борта фургона. Стоявший рядом с фургоном Драмжер почувствовал смятение негра. Он обернулся и увидел, как посерели у того щеки, как померкли от ужаса глаза, как посинели и дрожат губы. Зная, что убийцу ждет смерть, Драмжер почувствовал к нему что-то, похожее на жалость. Он положил ладонь на всклокоченную голову Нерона.

— Что они собираются со мной сделать, парень? — хрипло прошептал Нерон, лишившись от страха голоса.

— Подвесят, — был ответ.

— Снова заставят раздеться?

Драмжер покачал головой.

— Бича ты больше не попробуешь.

— Тогда что со мной будет?

Драмжер не нашелся, что ответить.

— Принес бы мне водицы в шляпе, — попросил Нерон, указывая на реку. — Жажда мучит.

— Если принесу, ты скажешь массе Хаммонду, что это твоих рук дело?

— Думаешь, это поможет?

— Не знаю, но советую попробовать.

Драмжер снял с головы соломенную шляпу, подошел к реке, зачерпнул воды и понес шляпу, из которой во все стороны брызгала вода, Нерону. Тот сделал несколько глотков. Хаммонд заметил, что он пьет.

— Зачем ты нянчишься с этим ниггером, Драмжер? Там, куда он сейчас отправится, ему не понадобится вода.

— Он хочет с вами поговорить, масса Хаммонд, сэр. У него пересохло в горле, и он не мог вымолвить ни словечка.

— Я не хочу его слушать.

— Это сделал я, масса Хаммонд, — нашел в себе силы произнести Нерон. — Моя работа. Я все вам расскажу, только не стегайте меня больше. Не стегайте, масса Максвелл, сэр!

Он ухитрился встать на колени, несмотря на разведенные кандалами в разные стороны ноги. Драмжер отступил назад.

— Стегать я тебя не стану. Встань.

Нерон медленно, с большим трудом встал, балансируя в шатком фургоне. Обещание Хаммонда больше не стегать его придало ему уверенности, однако он не сводил округлившихся глаз со странных приготовлений под деревом. Гетти ловко завязал узел и теперь продевал в него конец веревки, делая петлю. Когда петля была готова, Нерон, задрав голову, стал наблюдать, как другой конец веревки взлетел на сук и как туда полез младший из рабов Гетти, чтобы привязать веревку к суку и остаться сидеть на нем.

Нерон никогда не наблюдал повешения и, вероятно, даже не слыхал о такой казни, однако чувствовал, что все эти приготовления несут ему нешуточную угрозу; вскоре до него дошло, что это будет кое-что похуже, чем бичевание, которого он так страшился. Колени его подкосились, и он осел на пол фургона.

Хаммонд приказал Олли залезть в фургон, отпереть замки на кандалах Нерона и заставить его стоять прямо. Тем временем Гетти запрыгнул в фургон и надел петлю негру на шею. Потом он крикнул парню, откликавшемуся на имя «Джубал», оседлавшему сук, чтобы тот натянул веревку и привязал ее покрепче. Нерону пришлось наклонить голову и встать на цыпочки, чтобы веревка не сдавливала ему горло.

— Вы собираетесь повесить его голым? — спросил Симпсон.

— Его штаны остались в Фалконхерсте, — ответил Хаммонд, — но там, куда он сейчас отправится, они ему не понадобятся. К тому же мы отошли от дороги, и его вид не сможет оскорбить проезжающих мимо белых дам.

— Какое расточительство — взять и вздернуть этого негра! Он неплохо сложен. Мне бы такой пригодился. — Скэггз алчно уставился на Нерона. Появление у такой деревенщины, как Скэггз, статного раба, вроде Нерона, обеспечило бы ему уважение соседей.

— Он — беглец и насильник, — ответил Хаммонд, распознав в словах Скэггза намек. — Он опасен для окружающих. Сегодня он изнасиловал рабыню, завтра покусится на белую. Сегодня он убил раба, завтра поднимет руку на хозяина. С такими, как он, разговор короткий.

Нерон уже чувствовал приближение смерти. Его охватил безумный страх. По его нагому телу побежали мурашки, ноги подкосились, так что Олли было нелегко его удержать. Он выпустил его, и Нерон свалился бы в фургон, если бы не веревка, возвратившая его в стоячее положение. Он испуганно припал к Олли.

Теперь в фургон залез Хаммонд: он сам поправил на смертнике петлю, чтобы толстый узел оказался у Нерона под ухом.

— Вы больше не сделаете мне больно, масса Максвелл? — пролепетал Нерон. Хаммонд не позаботился ему ответить. Спрыгнув с фургона, он махнул рукой Драмжеру, приглашая его занять место кучера. Олли он велел встать в нескольких шагах от заднего борта фургона.

— Значит, так, Драмжер! — Хаммонд сунул ему в руки хлыст. — Как только я досчитаю до трех, ты хлестнешь лошадей. Не жалей их бока!

— Слушаюсь, сэр, масса Хаммонд, сэр.

— Когда Нерон вывалится из фургона, ты, Олли, подхватишь его за брюхо и заставишь висеть. Приподнимешь над землей и раскачаешь.

— Слушаюсь, сэр, масса Хаммонд, сэр. — Олли растопырил руки и уперся пятками в землю.

— Раз! — крикнул Хаммонд, давая отмашку правой рукой. Нерон отчаянно всхлипывал. — Два! — Патрульные широко скалили рты. Им нечасто доводилось присутствовать на таком представлении. Трое рабов Гетти стояли на некотором удалении, в страхе ожидая развязки.

— Три!

Драмжер огрел лошадей хлыстом, и они рванулись с места. Тело Нерона вывалилось из фургона и угодило прямо в объятия Олли, который приподнял его повыше и отпустил. Нерон долго раскачивался, а потом повис неподвижно. Его голова была неестественно повернута, по черной ноге стекала белой струйкой сперма. Его лицо уже налилось кровью, но на теле еще вздрагивали мышцы, на одной руке сжимались и разжимались пальцы.

— Обхвати его еще разок за ноги, Олли, — приказал Хаммонд, с трудом обретая дар речи. — Повисни на нем всем весом и потяни вниз.

Олли поймал тело Нерона за колени и резко дернул. Рука Нерона повисла.

— Что ж, теперь этот мерзавец не сможет больше никого насиловать. — Хаммонд потер ладони, словно умывая руки. В следующую секунду его затошнило, и он нырнул в кусты, откуда донеслись звуки неукротимой рвоты. Вернулся он с мертвенно-бледным лицом и, опустившись на землю, скорчился и уронил лицо в ладони. Немного погодя он заговорил, обращаясь как будто только к Олли и Драмжеру, подъехавшим к хозяину на фургоне, но в действительности включая в круг слушателей и троих рабов Гетти:

— Теперь вы видите, что будет, если негр покроет негритянку без разрешения.

Олли и Драмжер потупили головы. Им трудно было оторвать взгляд от тела, которое только что жило, дышало, говорило. А теперь висело неподвижно, как мешок.

Хаммонд вынул из кармана золотую монету с орлом.

— Буду вам очень признателен, мистер Гетти, если ваши люди выроют на вашей земле три могилы для моих слуг.

— Я не имею права брать с вас за это деньги, мистер Максвелл, — покачал головой Гетти. — Я с радостью помогу вам как соседу. Нам, плантаторам, надо держаться вместе. Оказать услугу хозяину Фалконхерста — это для меня большая честь, сэр.

Хаммонд понял, что перед ним гордец, при этом такой же рабовладелец, как он сам, а значит — его ровня. Заставить его принять деньги значило бы нанести ему оскорбление. Отказавшись от денег Хаммонда, Гетти оставлял того своим должником и мог теперь хвастаться, что он и Хаммонд Максвелл сделаны из одного и того же теста.

Отплатить ему Хаммонд мог одним-единственным способом. Несмотря на казнь, он не забыл про молодого раба Гетти и теперь посматривал на него и подзывал к себе. Джубал широкими шагами подошел и вытянулся перед Хаммондом.

— Какой у вас заметный паренек, мистер Гетти! Вы, часом, не собираетесь его продать?

— Да, паренек что надо, мистер Максвелл. — Гетти покачал головой. — Я сам его вырастил. Вот этот старик, Иов, — его дед, а Стоун — отец. Родила его Клотильда с плантации Тоунтон. Владелец Тоунтона, мистер Холдернесс, пригласил Стоуна, чтобы он покрыл нескольких его женщин: ведь Стоун — почти чистокровный ибо. Вместо оплаты Холдернесс подарил мне Джубала еще сосунком. Сама Клотильда тоже хороша — в ней течет кровь ибо, да и Стоун неплох. Джубал силен, но покладист, даже ласков, как котенок. Мне и в голову не приходило его продать. Он все равно что член семьи.

— Сколько ему лет?

— Шестнадцать-семнадцать. Он, Стоун и Иов живут в моем доме со мной и моей женой, едят с нами за одним столом. У нас нет помещений для рабов, а теперь, когда умерла женщина Стоуна, и рабынь-то не осталось.

— Мне бы хотелось его ощупать, пускай о покупке речь и не идет. Вы не возражаете, мистер Гетти?

— Напротив, я буду только польщен, мистер Максвелл. Джубал, разденься перед массой Максвеллом. Ты можешь гордиться тем, что к Тебе прикоснется масса Максвелл. Он разбирается в неграх лучше, чем кто-либо во всей Алабаме.

Джубал с улыбкой разделся и бросил одежду к ногам. Он гордился своим телом — единственным своим достоянием — и радовался возможности его продемонстрировать. Хаммонд прошелся по нему пальцами знатока, отмечая про себя гладкость кожи, равномерное распределение сильных мышц и мощный костяк. Именно такие парни были ему по вкусу — сильные, здоровые, разумные, способные зачать многочисленное потомство. Он хотел бы заполучить его, но понимал, как привязан к нему Гетти. Он не хотел настаивать, но все же не удержался и произнес:

— Я подумал, что смогу сделать из него слугу в доме, раз вы говорите, что он приучен к домашним условиям. Вон тот паренек, — он указал на Бенони, — был слугой моего внука. Теперь мне придется обучить обязанностям слуги другого молодца, прежде чем мы отправимся в Новый Орлеан. Поэтому я и уцепился за, вашего Джубала. Он — как раз то, что мне нужно. И на развод он бы сгодился. Я питаю слабость к породе ибо.

После долгого колебания Гетти ответил:

— Если он так вам нужен, мистер Максвелл, я вам его продам.

Джубал начал одеваться. Иов и Стоун подошли к нему со слезами на глазах и по очереди обняли. Троица казалась совершенно неразлучной.

— Продам, мистер Максвелл, но при одном условии: если он сам согласится. Я еще никогда не продавал своих негров и впредь не собираюсь, но вы — другое дело: я знаю, что вы будете добры к нему.

— Сколько вы за меня выручите, масса Джим? — спросил Джубал, высвобождаясь из объятий отца и деда.

— Даже не знаю, Джубал. Масса Максвелл еще не назвал цену.

— Если цена окажется высокой, масса Джим, то вы сможете приобрести женщину в помощь миссис Элизе. — Джубал воодушевился. — Она стареет и не может обойтись без помощницы. У отца появится женщина, которая нарожает вам от него новых слуг. Я не хотел бы с вами расставаться, масса Джим, но я забочусь о миссис Элизе.

— Джубал прав, мистер Максвелл. Моя жена нездорова, а помощницы у нее нет с тех пор, как умерла Эгги. Если Джубал хочет, то мы договоримся.

— Вы когда-нибудь спаривали этого парня, мистер Гетти?

— Не спаривал, потому что не с кем было. Я как раз собирался попросить у мистера Холдернесса разрешения спарить Джубала с одной-двумя из его девок, чтобы парень познал женщину, но на развод он еще молод. Соку в нем полно, мистер Максвелл: он еще его не расходовал.

— Да, похоже, — согласился Хаммонд. — Даю вам за него тысячу двести долларов. За восемьсот вы купите подходящую женщину, а четыреста — ваша чистая прибыль.

— Продайте меня, масса Джим! Глядите, как много я стою! — Джубал смеялся и плакал одновременно.

— Я хотел бы забрать его прямо сейчас. — Хаммонд встал и протянул Гетти руку в знак заключения сделки. — Только у меня нет с собой таких денег.

— Можете прислать мне их потом. — Гетти распирало от гордости: ведь он совершил сделку с самим Хаммондом Максвеллом! — Ваше слово многого стоит. Вы окажете мне честь, если согласитесь разделить с нами трапезу. Ничего особенного предложить не могу, но прошу отведать то, что есть.

— Благодарю, мистер Гетти, но нам пора возвращаться в Фалконхерст. Впрочем, я говорю за одного себя: возможно, эти джентльмены откликнутся на ваше приглашение.

— С удовольствием, — воспрял духом Скэггз. — У нас сегодня маковой росинки во рту не было!

Хаммонд дождался, пока Джубал простится с отцом и дедом, и позвал его в фургон. Новый раб уже уселся позади Драмжера, а Иов и Стоун все отказывались отпускать его руки.

Хаммонд уже поставил носок сапога в стремя, готовясь вскочить в седло, но передумал и вернулся к тому месту, где лежали Регина и Бенони, и надолго застыл, глядя на них. Потом он подошел к покачивающемуся на ветерке трупу Нерона. Опять почувствовав тошноту, он сделал над собой усилие, чтобы не опозориться вторично. Теперь он понимал, почему так настаивал на приобретении Джубала: Регина, Бенони и Нерон символизировали смерть, а Джубал — торжество жизни. Благодаря ему в Фалконхерсте прибавится самцов и самок. Хаммонд никогда не возвращался домой с пустыми руками — таково было его правило. Даже продав в Новом Орлеане очередную связку рабов, он обязательно привозил домой других. Сегодня он лишился сразу троих, однако то, что он нашел кого-то им на замену, ослабляло чувство утраты. Он вернулся к коню, помахал рукой новым знакомым, запрыгнул в седло и поскакал через брод к дороге, ни разу не обернувшись.

Зато Драмжер обернулся, когда Олли стегнул коней и пустил их рысью. Негры уже копали могилы, а длинное тело Нерона по-прежнему покачивалось на весу. Стоун полез на дерево, чтобы обрезать веревку. Драмжер взглянул на плачущего Джубала.

— Тебе обязательно понравится в Фалконхерсте, парень. Если масса Хаммонд позволит, можешь лечь спать рядом со мной. Тебе будет не так одиноко.

Джубал поднял заплаканное лицо и попробовал улыбнуться.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Драм Мейджор. Но все называют меня «Драмжер».

— Смешное имя! Но ты мне нравишься, Драмжер. Мы подружимся.

— Да, Джубал, конечно, подружимся.

Несмотря на незапланированные потери времени, намеченное прибытие в Новый Орлеан никак нельзя было откладывать. Продажа рабов из Фалконхерста была шумно разрекламирована по всему рабовладельческому Югу. Многочисленных покупателей было немыслимо заставлять ждать.

В этом году, ввиду запаздывания с подготовкой, Хаммонд решил опробовать новое средство доставки партии рабов из Фалконхерста в Новый Орлеан — по железной дороге. Прежде семья выезжала в сияющей четырехместной коляске впереди длинного каравана из фургонов, где тряслись женщины, за которыми плелись пешие мужчины. Однако такое путешествие оказывалось слишком продолжительным, и Хаммонд, на счету которого было уже несколько таких вояжей, всегда испытывал беспокойство по поводу ночлега. Если свое гостеприимство предлагал кто-нибудь из зажиточных плантаторов, рабов можно было накормить и уложить спать в специальных помещениях, но иногда приходилось останавливаться в тавернах, что было сопряжено с дурным размещением рабов. В хорошую погоду они могли ночевать и в поле, но в ненастье Хаммонд не позволял им оставаться под открытым небом. Он вложил слишком много денег и труда в их выращивание, чтобы подвергать опасности воспаления легких. Переход занимал неделю, а то и больше, так как приходилось приноравливаться к скорости пешего каравана. К месту все прибывали уставшими, и рабы на протяжении нескольких дней набирали форму в бараке, отъедаясь и восстанавливая силы.

Другие работорговцы отдавали предпочтение железной дороге. В этом году Хаммонд решил последовать их примеру. Он провел переговоры в Вестминстере и добился отдельного состава до самого Нового Орлеана, без пересадки в Мобиле.

Выход из Фалконхерста был назначен на вечерний, сразу после ужина, час. Утром, после ночного перехода в Вестминстер, предстояла погрузка в вагоны. Накануне выхода на плантации царила радостная атмосфера. Конечно, кое-кто из молодых людей, а тем более женщины страшились разлуки с привычной обстановкой, в которой они родились и выросли, однако с раннего детства их учили относиться к этому событию как к поворотному пункту в жизни, поэтому никто, несмотря на переживания, не согласился бы остаться в Фалконхерсте. Ведь им предстояло нечто вроде торжественной церемонии по выпуску в свет. Их ждал выход в большой мир, открывавшийся в награду за прежние достижения. Занять место в караване мог только достойный. Порченые, негодные, увечные, уродливые заранее отбраковывались и сбывались странствующим работорговцам. В Новый Орлеан отправлялись только сливки плантации: силачи-красавцы и красавицы, доказавшие выдающуюся плодовитость. Будущее рисовалось им в радужных красках: любой паренек мечтал об участи племенного жеребца на большой плантации, любая девушка — о заманчивой роли племенной кобылы. Они знали, что, будучи рабами из Фалконхерста, представляют собой аристократию среди слуг Юга. Гордость, нетерпение познакомиться с большим городом, виды на будущее — все это делало их сговорчивыми и послушными.

Предводителем процессии был Хаммонд: он еще в Фалконхерсте выехал вперед. За ним следовал Аякс, правивший лучезарной коляской, в которой сидели Августа, Софи и дети. Дальше ехал рессорный фургон, доверху нагруженный багажом, и длинная вереница фургонов с женщинами. Сзади шли колонной по четыре человека мужчины; замыкал караван Брут. Драмжер и Джубал в качестве домашних слуг ехали на запятках коляски, на лакейских местах.

Мужчины всю ночь бодро поднимали пыль. Хаммонд часто разрешал устраивать привалы. На ходу рабы-мужчины помогали себе дружным пением, которому из фургонов вторили женщины. В полночь был устроен привал, во время которого люди поели хлеба и попили горячего кофе, а потом еще час отдыхали у угасающих костров, чтобы с новыми силами продолжить путь. Рассвет застал их как раз на мосту через Томбигби, и к тому времени, когда они проходили мимо брода, где совсем недавно болталось на суку тело Нерона, уже совсем рассвело.

Джубал чувствовал себя здесь как дома, и с воодушевлением показывал Драмжеру особенно памятные места. Черный палец указывал то туда, где они с Иовом как-то вечером загнали на дерево енота, то на заводь, в которой они любили купаться летом, то на убогое жилище Гетти, из трубы которого поднимался серый дымок, то на Стоуна, коловшего дрова, — ему Джубал так долго махал рукой, что Драмжер испугался, как бы друг не лишился конечности. Стоун помахал ему в ответ, но Джубалу оставалось только гадать, узнал ли он сына. Он надеялся на лучшее, но был счастлив уже оттого, что увидел отца хотя бы издали.

На железнодорожной станции Вестминстер с деревянным зданием вокзала в готическом стиле они в ожидании поезда снова перекусили, причем к хлебу и кофе на сей раз добавились щедрые куски холодного мяса.

Поезд нагнал страху на всех, кроме белых: огромный паровоз выбрасывал из здоровенной трубы снопы искр и дыма, оглушал звоном колокола и свистком и смахивал на чудовище, готовое проглотить всех собравшихся на платформе. Темнокожие мужчины и женщины не скрывали страха. Впрочем, остановившись, паровоз перестал быть устрашающим, так что рабы, преодолев робость, принялись хвастать друг перед другом, что с самого начала знали, что тут совершенно нечего бояться.

На перенос коляски в вагон и ее укрепление ушло немало времени. Затем испуганных коней ввели по помосту в другой вагон. Наконец настал черед грузиться и рабам: они заполнили вагоны без крыш, пройдя по тому же помосту, по которому только что провели лошадей. В вагонах для женщин на пол набросали соломы, для мужчин же этого не предусмотрели. Они оказались тесно прижатыми друг к другу, так как для всех ста двадцати мужчин было предоставлено всего два вагона. Завершался состав сидячим вагоном для белых с застекленными окнами, плюшевыми скамьями и резными медными светильниками. Путешествовать в этой роскоши довелось всего двум слугам — Драмжеру и Джубалу. Джубал присматривал за детьми, которые уже боготворили его, несмотря на недолгое знакомство, как никогда не боготворили Бенони. Драмжер теперь прислуживал белым господам. Миссис Августа решила не подыскивать замену Регине среди рабынь с плантации, чтобы не брать на себя нелегкий труд обучения невежественной девчонки ремеслу горничной. Вместо этого она предпочла дождаться поездки в Новый Орлеан, чтобы подобрать там умелую девушку.

Поезд тронулся и сразу заметно накренился. Драмжер, стараясь не подавать виду, что боится, выглядывал в окно, провожая глазами удаляющуюся станцию и дивясь невероятной скорости, с которой пролетали мимо поезда окрестности. Стремительный бег поезда не имел ничего общего с неторопливой конской рысью. Сидя в роскошном, хоть и изрядно потертом кресле, он блаженствовал, считая пробегающие мимо телеграфные столбы. Сперва ему казалось, что скорость, с которой несется поезд, буквально скашивает их, как коса траву, потому что создавалось полное впечатление, что столбы валятся, как подкошенные; только потом, оглянувшись, он понял, что столбы и не думали валиться.

Заняться ему было почти нечем. Миссис Августа свернулась калачиком и заснула; так же поступила и Софи. Даже Хаммонд откинул голову и задремал. Малышка Аманда смотрела десятый сон, масса Уоррен, побегав по вагону с полчаса, тоже повалился на сиденье. Зато Джубал с Драмжером не сомкнули глаз. Несмотря на усталость после ночного путешествия, они не собирались тратить драгоценное время понапрасну: не отрываясь от окон, они изучали пробегающие мимо плодородные поля Нижней Алабамы, дома, прячущиеся за деревьями, полноводные реки. Поля были черны от работающих на них рабов; завидев поезд, они выпрямлялись, приветливо махали руками и снова принимались за работу. Стук колес не мог заглушить приветственные крики мужчин, доносящиеся из открытых вагонов и свидетельствующие о чувстве превосходства, которое они испытывают, сравнивая себя со сгорбленными работниками плантаций. Что ж, они имели на это полное право: ведь они были племенными самцами из Фалконхерста, мчащимися в направлении большого города, где их ждал аукционный помост.

Изредка состав останавливался, чтобы можно было накормить и напоить рабов, а также перевести поезд на другие пути, чтобы он мог взять путь на Новый Орлеан. Так прошел день, наступила ночь, а поезд все мчался со скоростью, казавшейся Драмжеру устрашающей. Часы, проведенные в поезде, приучили его к новым ощущениям, и он больше не смотрел в окно, потому что уже не видел там ничего, кроме собственного отражения. При свете масляных ламп он разбирал большие корзины с провизией и готовил для белых тарелки с холодным цыпленком и ветчиной, печенье и кофе. Когда хозяева насытились, они с Джубалом доели остатки. Обоих детей уложили спать на плюшевые диванчики, Августа с Софи и Хаммонд подложили под головы подушки и укрылись пледами. Драмжер и Джубал, у которых были свои сиденья в конце вагона, отменно выспались и проснулись только на заре, когда поезд прибыл в Новый Орлеан.

Рабы, независимо от того, что одни из них были от рождения светлее, а другие темнее, стали равномерно черными от угольной копоти. В таком виде они покинули вагоны и выстроились гуськом, чтобы отправиться под командованием Брута в специальный барак. Кони и большая коляска оказались на платформе, Аякс запряг испуганных животных. Драмжер и Джубал заняли лакейские места, Аякс причмокнул — и коляска затарахтела по булыжнику просыпающихся улиц. На них пока не было никого, кроме позевывающих слуг, подметавших тротуары длинными щетками.

Драмжеру, знакомому только с жизнью плантации, городская жизнь казалась непрекращающимся чудом. Здесь нескончаемой чередой тянулись жилые дома, лавки, здесь слепило глаза от пестрого калейдоскопа улиц, лиц и красок.

А женщины! Даже за недолгую утреннюю поездку по улицам он увидел больше темнокожих женщин, чем за всю предшествовавшую жизнь. Чем бы это ни объяснялось — новизной ситуации или заслуженностью репутации Нового Орлеана как города красавиц — но он никогда прежде не желал столько женщин сразу. Они сильно отличались от обитательниц Фалконхерста хотя бы тем, что одеты были в платья, прежде принадлежавшие их хозяйкам. Даже эта подержанная элегантность превращала их в какие-то неземные создания, и Драмжер без устали таращил глаза на их разноцветные шляпки, оборки и кружева. Как все это отличалось от бесформенных балахонов, в которых щеголяли женщины на плантации!

Он изнывал от желания попробовать хотя бы одну городскую красотку. Он даже подумывал, не ослушаться ли строгого наказа Хаммонда не иметь с ними дела. Разве от таких замечательных созданий можно заразиться страшными болезнями, о которых его предупреждали?

Джубал неожиданно толкнул напарника локтем и указал ему на женщину, вернее, девушку примерно одного с ними возраста, мывшую тротуар. Впрочем, она могла быть и на год-два старше их, настолько развитой была ее грудь, обтянутая тонкой тканью. Ее пышные юбки, в том числе кружевная нижняя, были подобраны и подвязаны на талии, чтобы вода, которой она поливала тротуар, забрызгивала только ее стройные ножки, не пачкая юбок. Когда она нагибалась, взорам открывались ее темные бедра, хотя она этого вовсе не хотела. Именно зрелище оголенного тела и привлекло внимание Джубала. Драмжеру уже ничего не досталось: красавица неожиданно выпрямилась, мокрой рукой откинула со лба вьющуюся черную прядь и посмотрела на двух парней, сидящих на высокой подставке для лакеев на задке коляски.

Сначала ее глаза скользнули по Джубалу, потом по Драмжеру. Их взгляды на мгновение встретились. Мгновения этого хватило, чтобы он остался в убеждении, что никогда уже не встретит девушку, столь же желанную, как эта. Она была высока, стройна, с овальным личиком и темно-синими, а не карими глазами — это он сумел определить даже на расстоянии. Что касается цвета ее кожи, то обозначить его оказалось гораздо труднее. Это был не цвет бледной чайной розы, как у Регины, а скорее прозрачный янтарь — золотистый оттенок, создающий впечатление, что сквозь ее кожу изливается наружу волшебное сияние. Сейчас, когда она стояла прямо, ее молодые груди еще более откровенно натягивали тонкую ткань платья. Заметив восхищенный взгляд Драмжера, она выгнула спину, соблазнительно улыбнулась и приподняла верхнюю губку, обнажая ровные белые зубы. Драмжер по-прежнему глазел на нее, разинув рот. Она не выдержала и крикнула:

— Никогда раньше не видел девушек, красавчик?

Он обернулся, чтобы не потерять ее из виду, и крикнул в ответ, прежде чем коляска свернула за угол:

— Таких красивых — никогда!

Весь оставшийся путь до отеля «Сент-Луис» Драмжер мечтал, как он будет ласкать эту чудесную девушку, как станет целовать ее безупречный рот, как его ладонь будет скользить по ее обнаженной коже. От этих мыслей он пришел в такое возбуждение, что покраснел от стыда, когда ему пришлось предстать перед пассажирами коляски, остановившейся перед отелем. На его счастье, они слишком устали и испытывали слишком большое облегчение от мысли, что путешествие, наконец, завершено, чтобы обратить внимание на его неподобающее состояние. Когда настало время таскать их багаж к дверям, а потом через мраморный вестибюль к застеленной ковром лестнице, он уже обрел более приличный вид.

Однако облик высокой янтарной девушки со стройными ногами, моющей тротуар, крепко засел в его памяти. Сколько он ни старался, ему никак не удавалось прогнать это наваждение. Он говорил о ней с Джубалом, но и это не помогало. Для Джубала она была всего лишь первой встречной, чей аккуратный зад ненадолго привлек его внимание. Такое равнодушие удивляло Драмжера. Он знал, что Джубал еще не спал с женщинами, и это, наоборот, должно было вызывать у него интерес к беседам на столь захватывающую тему и к интимным подробностям. Однако Джубал не ведал даже слов, которые требовались для подобного разговора. До недавних пор он не мог и мечтать о женщине и не привык размышлять о любви. Он не отрицал, что тоже хотел бы приобрести любовный опыт, но мысли об этом возбуждали его далеко не так сильно, как Драмжера, для которого женщины были важнее всего в жизни.

После двух практически бессонных ночей в поезде белым хотелось одного: разлечься на чистых простынях, в больших постелях, задернуть в своих просторных гостиничных номерах занавески и уснуть до вечера. Миссис Августа призналась, что они даже не торопятся распаковывать багаж: «Сейчас самое главное — отдых». Драмжер задернул все занавески, а Джубал принес с кухни молока и печенья для детей, после чего оба слуги оказались свободны и могли отправляться к себе на верхний этаж, где в большом общем помещении стояли кровати для слуг-мужчин. Служанки спали этажом ниже.

Длинная спальня слуг, раскалившаяся от близости крыши, с плохой вентиляцией из-за недостаточного размера окон, была в этот час пуста. Лишь один цветной средних лет сидел на своей койке с открытой книжкой на коленях. Видимо, его не беспокоила духота, настолько он погрузился в чтение. Впрочем, при появлении парней он поднял голову и любезно приветствовал их.

— Вы тут новенькие? — осведомился он, захлопнув книгу, но заложив страницу пальцем.

— Мы — слуги Хаммонда Максвелла с плантации Фалконхерст, — почтительно ответил Драмжер. — Мы только что приехали. На поезде! Меня зовут Драмжер, а его, — он показал на приятеля, — Джубал. Где нам спать в этом пекле?

— Здесь очень тесно. Купить рабов из Фалконхерста съехалось много народу. Вас тоже продают?

Драмжер приосанился.

— Еще чего! Мы — домашние слуги массы Хаммонда. Все мужчины и женщины, которых будут продавать, сидят в бараке. Ну и устали же мы! Две ночи на колесах! Масса Хаммонд разрешил нам поспать до четырех часов. Только какой сон при такой голодухе! А как вас зовут?

— Я — Парнас, слуга мистера Бошана с плантации Медворд, возле Нанчеса. Он тоже приехал за рабами из Фалконхерста. — Он указал на две аккуратно застеленные койки рядом со своей. — Вот здесь пока свободно. Можете занять эти места. У вас нет никаких вещей?

— Есть, только они все еще в коляске. Надо их принести. Правда, надо еще найти коляску, а мы страшно голодны.

— Тогда я пойду с вами. — Парнас сунул свою книгу в брезентовый мешок, который он задвинул под койку. — Сперва спустимся, и я покажу вам, как получить завтрак в столовой для слуг. Потом я отведу вас в конюшню, где вы найдете свою коляску. Так вы все увидите и дальше будете обходиться сами.

Благодаря Парнасу им дали поесть в большой, с белыми стенами гостиничной кухне. Потом, отыскав Аякса, они забрали из коляски свои вещи. К этому времени они уже почти спали на ходу. Наверху они едва успели раздеться и блаженно растянулись.

Парнас вынул из-под койки свою книгу, нашел нужную страницу и погрузился в чтение.

Драмжер открыл один глаз и с любопытством покосился на соседа.

— Что это вы делаете? Неужто читаете?

— Угу.

— Как это вы научились?

— Так и научился — сам. Хозяин не знает, что я грамотный.

— И что сказано в этой книге?

— Ее написал джентльмен с Севера по фамилии Гаррисон. Он говорит, что рабство — это плохо. Говорит, что все цветные должны быть свободными людьми, как белые. Говорит, что скоро белым господам придется отпустить нас на свободу.

— Зачем? — поинтересовался Драмжер.

— Разве тебе не хочется стать свободным?

— Никогда об этом не думал. У меня хороший хозяин, хороший дом. Я — слуга в господском доме. Я вкусно ем, мягко сплю, работа у меня нетрудная. Скоро хозяин даст мне женщину. Для чего же мне свобода?

— Чтобы стать хозяином самому себе, — ответил Парнас.

Эта мысль оказалась для Драмжера внове. Быть хозяином самому себе! Принадлежать себе! Это было так невероятно, так неосуществимо, что он не до конца понял всю глубину открывающихся в связи с этим бесчисленных перспектив.

— А я смогу выучиться читать о таких вещах? — спросил он.

— На это нужно время, но если тебе и вправду хочется, то я тебя научу. Только не говори хозяину, что учишься читать. Ему это не понравится. Цветным не положено читать. Цветным не положено знать про отмену.

— Про что?

— Про отмену рабства. То есть чтобы рабства больше не было. Отменить рабство! Тогда ты станешь не хуже твоего хозяина, хоть ты черный, а он белый.

— Отмена! — повторил за ним Драмжер. — Мне хотелось бы узнать об этом побольше. И еще мне хочется научиться читать слова. Мне хочется… — Его глаза закрылись, и через минуту он уже крепко спал.

Хаммонду Максвеллу было бы нелегко проанализировать чувства, которые он испытывал к своим рабам. Вся его жизнь, сколько он себя помнил, была посвящена выведению и выращиванию рабов для последующей продажи. Другие мальчики проводили детство за школьной партой, охотились, рыбачили, занимались прочими детскими делами; Хаммонд тем временем перенимал отцовский опыт, посвящая всего себя усвоению премудрости, которую ему передавал родитель. С семьей он проводил всего несколько часов в день, остальное же время находился среди рабов. С неграми он чувствовал себя куда свободнее, чем с белыми. Он любил своих «ниггеров» так же нежно, как другой любил бы собак или лошадей; выращенные лично им негр или негритянка доставляли ему такую же радость, какую другому доставляли бы хорошая охотничья собака или быстроногий скакун. Для Хаммонда Максвелла рабы были доходным племенным стадом, но во многих отношениях они превосходили скот: ведь они умели думать, говорить, действовать, подчиняться, а следовательно, оставляли позади неразумную скотину, превращаясь в компаньонов.

Их ум он, разумеется, считал ограниченным. Их интересы сводились к еде, питью, сну и блуду. Они смеялись, когда были счастливы — то есть почти всегда, и рыдали от горя. Боль причиняла им страдания, они могли болеть и умирать, совсем как люди. Но на самом деле они не были людьми. Ведь они были «ниггерами»! С точки зрения Хаммонда, человеческий разум оставался для них недостижимым, независимо от того, сколько человеческой крови бежало в их жилах. Но при этом они были его собственностью. Он распоряжался их семенем; без него они не рождались бы, не росли, не мужали. Когда эти выпестованные им растения достигали стадии плодоношения, он был вынужден расставаться с ними и делал это не без сожаления. Если совсем откровенно, то он бы с радостью никому их не продавал, ибо привыкал к каждому. Личность каждого оставляла в его душе некий отпечаток. Однако он был поневоле вынужден их продавать, поскольку урожай рабов созревал каждый год и он не мог вечно держать их при себе и кормить, пока они не состарятся и не сделаются непригодными. Да, «ниггеры» были делом его жизни: он выращивал их и торговал ими. Первое доставляло ему большое удовольствие, второе — никакого. После того как они у него на глазах превращались из скулящих сосунков в сильных парней и гладких девок, ему было трудно с ними расставаться, пусть благодаря этому его банковские счета и прирастали на многие тысячи долларов.

Каждый год с его племенной фермой прощались многочисленные рабы, оставаться же в Фалконхерсте он разрешал считанным единицам. Это были домашние слуги, в число коих попал Драмжер, — люди, от которых хозяин зависел и к которым питал более сильную привязанность, чем согласился бы признать даже наедине с собой. Лукреции Борджиа, несмотря на ее немолодые годы, принадлежало в Фалконхерсте немногим меньше власти, чем самому Хаммонду Максвеллу, который часто полагался на ее суждение. Брут, проведший бок о бок с хозяином почти двадцать лет, превратился в его правую руку: он мог отдавать распоряжения и пользовался полным доверием хозяина.

Однако Хаммонду казалось, что большинство тех, к кому он был неравнодушен, он уничтожал — когда сознательно, когда невольно. Сыновья-близнецы Лукреции Борджиа, бывшие когда-то любимчиками его и его отца, приняли смерть, чему он, Хаммонд, был, хоть и косвенно, основным виновником. Очаровательная белокожая рабыня Элен, которую он любил с гораздо большей страстью, чем любую настоящую белую, и которая рожала от него детей, погибла вместе с этими детьми при пожаре, уничтожившем старую усадьбу. Мид, его великолепный бойцовый негр из племени мандинго, которым он так гордился и к которому был очень привязан, принял смерть от него, своего хозяина. Регина, которая делила с ним ложе до его женитьбы и от привлекательности которой у него замирало сердце, ушла из жизни вместе со своим сыном Бенони. Драмсон, отец Драмжера, отдал жизнь ради спасения Хаммонда. А недавно он, поддавшись гневу, не поверил Драмжеру и жестоко наказал его — юношу, обещавшего превратиться в самого великолепного раба из всех, какие когда-либо ему принадлежали!

Разумеется, он имел полное право покарать Драмжера. Однако кара оказалась несправедливой, и Хаммонд это сознавал. Прежде Драмжер никогда не лгал ему, и ему следовало понять, что молодой раб и на сей раз не кривит душой. Можно в припадке раздражения отвесить пинок охотничьей собаке или огреть хлыстом любимую лошадь под влиянием излишних возлияний и потом испытывать угрызения совести, пускай животное не способно затаить обиду. Судя по всему, Драмжер забыл о несправедливом наказании, зато Хаммонд все помнил и, не признаваясь себе в этом, поступал теперь как снисходительный отец, старающийся загладить вину перед сыном. В Новом Орлеане Драмжер превратился в постоянного спутника своего хозяина.

В этом, впрочем, не было ничего необычного. От всякого зажиточного плантатора день-деньской не отставал его чернокожий любимец, причем чем красивее и величественнее был этот раб, тем большей была гордость его владельца. Слуга следовал за хозяином на расстоянии двух шагов; не было лучшего комплимента белому господину, чем восхититься его черным слугой. «Симпатичный у вас паренек!» — льстиво звучало тут и там, и объект лести выпячивал грудь, принимая эти слова как признание его богатства, высокого общественного положения и тонкого вкуса. Такого хозяина постоянно распирало от гордости, и в мужской компании его не приходилось долго упрашивать, чтобы он показал свою собственность: раб получал приказ раздеться и продемонстрировать в обнаженном виде свою мощь и совершенство. Привычный слуга охотно подчинялся таким приказам и даже проявлял рвение. Иногда это кончалось сменой хозяина: после расставания раб испытывал чувство неопределенности относительно своего будущего положения, однако всегда мог утешиться мыслью, что за него отвалили немалые денежки, а значит, он кое-чего стоит и имеет право хвастаться этим перед другими слугами в новом доме.

Чаще всего эти «бои» — а их именовали именно так, независимо от возраста, — были молоды, красивы, хорошо сложены и опрятно одеты. Подобно тому как ценители лошадей не скупятся на седла с серебряной отделкой для своих любимиц, зажиточные плантаторы не жалели денег на одежду для своих слуг. Случалось, что пышностью наряда последние затмевали хозяев, одетых более консервативно. Позади остались времена, когда чернокожий не знал ничего, кроме драной рубахи и штанов из мешковины, а с обувью вообще не водил знакомства; теперь эти молодые самцы — черные, коричневые, совсем светлые — превратились в орнамент хозяйской гордыни, и в сравнении с их туалетами, над которыми отменно потрудились портные, поношенный черный костюм Драмжера, из которого он к тому же успел вырасти, выглядел смехотворно. Это упущение Хаммонду было нетрудно исправить. Он руководствовался тем соображением, что бой, принадлежащий хозяину Фалконхерста, должен затмить всех остальных. Отвергнув шутовские полосатые камзолы и фантастические панталоны, в которых щеголяли иные бои, Хаммонд заказал для своего два элегантных костюма из тончайшей шерсти бутылочного цвета с укороченными пиджаками и обтягивающими брюками. Рубашка на Драмжере была изысканнейшего шитья, с широким воротником, туфли надраивались до ослепительного блеска.

В этих новых, специально для него пошитых туалетах Драмжер не мог не задирать носа, сознавая свое великолепие. Он наслаждался обращенными на него восхищенными взглядами, особенно когда оглядывались хорошенькие негритяночки. Не только туалет, но и рост, сила, размах плеч, унаследованные им как от отца, так и — через мать — от мандинго, заставляли прохожих оборачиваться на него, чтобы полюбоваться его вьющимися волосами и пристальнее вглядеться в его лицо с правильными чертами, широко расставленными глазами, коротким, аккуратным носом и прихотливым изгибом ярко-красных губ. Он почти не завидовал бледнокожим мулатам, разве что растительности на их лицах — сам он не возражал бы против бакенбардов, которые отращивали некоторые из этих желтолицых щеголей. Увы, молодость и раса не позволяли ему надеяться на появление на лице украшений в виде волос.

Хаммонд и Драмжер дружно ненавидели обязательные посещения Французской оперы, на которых настаивала Августа. Собственно, Хаммонд легко расправлялся с оперой: во время представления он дремал на неудобном стульчике, и его не могло побеспокоить даже высокое сопрано. Зато для Драмжера, стоявшего в глубине ложи то на одной, то на другой ноге, бесконечный спектакль превращался в пытку. Августа не пропускала ни одного спектакля, Хаммонд же делал все, чтобы уклониться от нелюбимого времяпрепровождения. В этом Драмжер помогал ему и даже выступал в роли подстрекателя, придумывая отговорки, когда у хозяина иссякал их запас.

Скажем, однажды Драмжер сообщил в присутствии Августы и Софи, что, по словам Брута, в бараке для рабов срочно требуется присутствие Хаммонда. Тот, смекнув, в чем дело, сказал дамам, что в таком случае он не сможет сопровождать их в Оперу. Аякс отвезет их туда в коляске, а Джубал останется в гостинице с детьми. Он сожалел, что не сможет составить им компанию; впрочем, сразу после их отъезда он подмигнул Драмжеру и велел ему собираться. Зная, что сообщение Брута — выдумка слуги, он тем не менее решил воспользоваться случаем и лишний раз наведаться в барак. Добравшись в наемном фиакре до места, Хаммонд провел там немало времени, обсуждая с Брутом здоровье принадлежащего ему поголовья и его нужды, пока рабам не настало время ложиться спать. Остаток вечера хозяину предстояло провести в праздности.

Даже в молодые годы Хаммонд не проявлял интереса к публичным домам Нового Орлеана, а теперь и подавно. Он никогда не желал другой белой женщины, кроме своей жены, а вкус к цветным телам полностью удовлетворял на плантации. Однако сейчас ему предстояло убить целый вечер, поэтому, сопровождаемый Драмжером, соблюдающим положенную дистанцию в два шага, он отправился обратно в отель пешком, наблюдая по пути сценки из городской жизни. Когда они достигли Джексон-сквер, было уже почти совсем темно, однако возвращаться в отель все равно было рановато, поэтому Хаммонд свернул налево и, пройдя по галереям Понталба-Билдингз, вышел на Бурбон-стрит, где устремился к бару «Оулд Абсент Хауз». Навстречу ему по улице продвигался фонарщик с фитилем в одной руке и лесенкой в другой. Пятен желтого света становилось все больше, и с ними улица как бы пробуждалась ото сна. В баре Хаммонд направился к длинной мраморной стойке, указав Драмжеру на деревянную скамью у дальней стены, где дожидались хозяев цветные слуги. Бар был почти пуст, поэтому и слуг на скамье сидело всего двое. Оба были разодеты еще более броско, чем Драмжер, зато он превосходил их своей незаурядной внешностью. На слугах были диковинные белые пиджаки в красную полоску и белые панталоны, в мочках ушей, поблескивая из-под черных локонов, висели золотые серьги. Судя по всему, они были добрыми знакомыми, так как переговаривались умильным шепотом. При появлении Драмжера они с ворчанием подвинулись, уступая ему место, а потом, осмотрев с ног до головы, стали бесстыдно обсуждать его внешность, посматривая на него из-под длинных ресниц. Он решил игнорировать их, гнушаясь их кокетства.

У стойки было трое клиентов: два франта в объемных пиджаках, цилиндрических брючках и расшитых золотом жилетах небрежно переговаривались с пожилым господином, одетым просто, но не бедно.

Хаммонд подозвал одного из двух барменов и заказал свой любимый напиток — горячий пунш. Бармен удивленно взглянул на нового клиента — в Новом Орлеане редко кто предпочитал горячие напитки, но, узнав хозяина Фалконхерста, поспешил исполнить заказ. Тем временем Хаммонд с интересом прислушался к беседе трех мужчин.

— В Новом Орлеане нынче не стало настоящих бойцовых негров, — доказывал пожилой. — В свое время процветали настоящие негритянские бои. А теперешние — просто бойня. «Убей, или убьют тебя» — вот и весь сказ. Лучше уж вручить соперникам по бритве, чтобы они разделали друг друга на кусочки, если зрителям так хочется крови. Нет, лет тридцать-сорок назад все было по-другому. Тогда были настойщие бойцы!

Один из молодых собеседников приподнял ухоженную руку с унизанными перстнями пальцами.

— Вы говорите точь-в-точь как мой папаша, доктор Мастерсон! Он тоже твердит, что в наши дни негритянские бои — пустая трата времени и денег. Я сам за последние три месяца лишился трех бойцов. Теперь отец говорит, что не даст мне больше ни одного, чтобы я не изводил хороших негров на дурацкие бои.

— А я потерял двух! — подхватил третий, манерно пригубив холодный напиток из рюмки. — За одного из них я отвалил три тысячи долларов, а он не продержался и десяти минут. Противник сломал ему обе ноги, а потом задушил. Но ничего, я прослышал еще об одном, который завелся в Ричмонде. Подумываю, не привезти ли его сюда на пароходе. Таких здесь еще не видывали!

Пожилой покачал головой, вспоминая былое.

— Величайший из всех бойцовый ниггер жил прямо здесь, в Новом Орлеане. Звали его Драм. Он принадлежал старой мадам Аликс, содержательнице публичного дома на Дюмэн-стрит. Таких, как он, я в жизни не видел! Он не проиграл ни одного боя, а погиб в уличной драке. Говорят, с ним сумел сладить только добрый десяток противников. — Рассказчик взглянул на Хаммонда, словно приглашая его принять участие в разговоре. — Мы с вами, сэр, — люди примерно одного возраста. — Он учтиво поклонился. — Вы не слыхали об этом Драме?

Хаммонд положил на стойку несколько монет, оплатив только что поданный барменом пунш, и кивнул.

— Слыхал ли я о Драме? Конечно, слыхал, но в деле не видел. Жаль! Говорят, он был лучшим бойцом на всем Юге.

— Что там на Юге — в целом свете! — согласился пожилой. — Вот кто был настойщим бойцом, а не заурядным убийцей.

Он вгляделся в лицо Хаммонда, поджал губы и закивал. Немного помявшись, он протянул руку.

— Не подсказывайте мне, сэр, я сам вспомню! Сейчас, сейчас… Я вас, конечно, знаю. Не подсказывайте! Память уже не та, но все же… — Он хлопнул ладонью по стойке. — Вспомнил! Вы — мистер Максвелл из Фалконхерста. Я неоднократно посещал ваши аукционы.

Хаммонд улыбнулся и поклонился.

— А вас я прошу помочь мне, сэр.

— Доктор Мастерсон, житель этого города. Раньше я был компаньоном старого доктора Робертса, а после его смерти получил его практику. — Он побарабанил пальцами по стойке, разглядывая Хаммонда. — Фалконхерст, Фалконхерст! Теперь вспомнил! Как вам не помнить Драма! Ведь вы купили у мадам Аликс его сына.

Один из молодых щеголей отставил рюмку и протянул Хаммонду руку.

— Мой отец хорошо знаком с вами, мистер Максвелл. Его зовут Жан Брулатур из Шантильи. Я — его сын Пьер.

— У нас тоже живут несколько ваших питомцев, мистер Максвелл, — сказал второй молодой человек. — Разрешите представиться: Жорж Мишель из Хай Пойнт.

Хаммонд подал ему руку, но вопрос адресовал доктору:

— У вас крепкая память, доктор! Откуда вам известно, что я купил Драмсона?

— Я был врачом мадам Аликс, пока она не скончалась. Прежде она была пациенткой доктора Робертса, так что вы будете правы, если скажете, что она досталась мне в наследство. После ее смерти заведение закрылось, и я купил женщину Драма, Калинду, с ее новым мужчиной, Блэзом, и их дочерью Доротеей. Доротея родила малышку Кандейс. Мы называем ее Кэнди.

Хаммонд понимающе улыбнулся, не спеша поднял рюмку и попробовал пунш. Потом, обернувшись, крикнул:

— Пойди-ка сюда, Драмжер!

Драмжер подпрыгнул и заторопился к стойке, где застыл в ожидании следующего хозяйского приказания.

— Повернись-ка лицом к свету, чтобы эти господа могли как следует тебя разглядеть!

— Симпатичный у вас бой, мистер Максвелл, — проговорил доктор Мастерсон, изучая Драмжера. — Впрочем, чему же удивляться: ведь в вашем распоряжении все поголовье Фалконхерста!

— Бой продается? — осведомился Брулатур, отбросив напускную вялость. — Я бы с удовольствием приобрел его, мистер Максвелл. Назовите вашу цену! Он еще молод, но сложен, как отменный боец.

— Что верно, то верно, — согласился Хаммонд. — Могучий самец. Сожалею, но он не продается.

— Хотелось бы осмотреть его раздетым. — Мишель облизнул и без того мокрые губы. — Нечасто приходится наблюдать таких молодцов! Ему, наверное, не больше шестнадцати-семнадцати лет?

— Около того. — Хаммонд жестом остановил Драмжера, уже собравшегося расстегнуть ворот рубашки. — Я бы с радостью исполнил вашу просьбу, мистер Мишель, и велел бою раздеться, но мы находимся в слишком людном месте. Лучше я попрошу доктора Мастерсона посмотреть на него внимательно. — Он повернулся к доктору. — Вы сказали, что помните Драма. Так скажите, не находите ли вы сходства между Драмом и этим боем?

— Кажется, он покрупнее — выше и шире в плечах, к тому же темнее, но… — Подойдя к Драмжеру поближе, он нацепил очки в стальной оправе. — Да, мистер Максвелл, этот бой — вылитый Драм. Разве что в нем больше негритянского, но он унаследовал красоту Драма.

— И неудивительно, — молвил Хаммонд. — Ведь он — внук Драма. Его производитель — Драмсон, а зовут его Драм Мейджор, хотя мы кличем его Драмжером. Вы не ошиблись, сэр: я приобрел его отца, Драмсона, у мисс Аликс и скрестил его с чистокровной самкой из племени мандинго, которая была у меня в Фалконхерсте. Старая Аликс говорила, что ее Драмсон был наполовину хауса царских кровей, наполовину ялофф с примесью человеческой крови. Значит, этот парень — наполовину чистокровный мандинго, наполовину хауса, ялофф и белый.

Доктор наклонился к Хаммонду.

— А вам известно, кто добавил в него крови белого человека?

Хаммонд отрицательно покачал головой.

— Сама мадам Аликс!

Хаммонд не поверил.

— Вы хотите сказать?..

— Все это выплыло наружу после ее смерти, однако стало известно только ограниченному кругу людей. После нее остались кое-какие бумаги, в которые мне удалось заглянуть. Драм — ее родной сын от какого-то черного кубинца. Вряд ли он сам знал об этом, так как она всегда выдавала его за сына своей служанки Рашель, но сомнений быть не может: он был ее родным сыном.

— Я слыхал об этой мадам Аликс от отца, — вмешался Пьер Брулатур. — Жаль, что на Дюмэн-стрит не осталось ее борделя! Отец рассказывал о представлениях, которые она там устраивала. Она называла их melees[2]. Она ставила посреди зала здоровенного ниггера и напускала на него четырех-пятерых девок, которые в драке оспаривали право раздеть его и повалить на пол. Отец говорит, что это было памятное зрелище: негритянки не щадили друг дружку, царапаясь и вырывая клочья волос, лишь бы добраться до него первой.

Мишель снова облизнулся. Вид у него был отсутствующий: он уже представлял в этой роли Драмжера, а себя — в роли негритянки, добивающейся его благосклонности.

— Надо будет попробовать устроить что-нибудь в этом роде в Ричмонде, — проговорил он.

— Я тоже застал эти melees, — сказал доктор Мастерсон. — Мой бой, Блэз, которого я купил у мадам, долго был тем самцом, за которого они дрались, пока не потерял руку. Блэз уже стар, но хорошо помнит те деньки. — Он положил руку Хаммонду на плечо. — Почему бы вам не зайти ко мне, мистер Максвелл? Это недалеко, всего в нескольких кварталах. Мне хочется показать вашего боя Блэзу и Калинде. Ведь он приходится моей Калинде внуком! Мне не терпится поставить его рядом с моей Кэнди и посмотреть, похожи ли они. И вас прошу пожаловать, — спохватился он и без излишней настойчивости указал на Брулатура и Мишеля.

Мишель поправил шляпу и ответил:

— Возможно, у вас дома мистер Максвелл не откажется раздеть боя. — Он с надеждой посмотрел на Хаммонда, но не дождался согласия. Впрочем, он и Брулатур все равно окликнули своих боев, дожидавшихся хозяев на скамейке, и компания вышла из бара. Впереди шагали доктор Мастерсон и Хаммонд, за ними следовали Мишель с Брулатуром, замыкали шествие слуги.

Идти действительно оказалось недалеко. Когда доктор остановился у двери, чтобы нашарить в кармане ключ, Драмжеру оказалось достаточно одного взгляда на фасад дома, чтобы у него отчаянно заколотилось сердце. Тот самый дом! Он его хорошо запомнил: именно здесь, на этом тротуаре, он увидел в день своего приезда в Новый Орлеан так понравившуюся ему красотку.

Повернувшись к одному из слуг, он спросил:

— Ты здесь когда-нибудь бывал?

Мулат окинул его презрительным взглядом и отрицательно покачал головой, тряся серьгами. От него не укрылся интерес его хозяина к Драмжеру, и он испытывал жгучую ревность.

— Мой хозяин не якшается с городскими, разве что с креолами. Он никогда не бывает в этой части города. Ты — просто невежественный ниггер! Уважающие себя люди на этой улице не живут.

Драмжер был слишком счастлив, чтобы обидеться на грубияна. Хотя он с первого взгляда запрезирал сюсюкающего коротышку, напомнившего Бенони, которого ему хотелось побыстрее забыть, сейчас его не интересовало ничего, кроме этого дома: ведь внутри его ждет встреча с той красавицей! Он не сомневался, что она живет именно здесь. Он последовал за белыми и оказался во внутреннем дворе. В тусклом свете двух свечей кустарник, росший во дворе, в стеклянных сосудах, казался непроходимой чащей; в углу была лестница, ведущая на балкон второго этажа. Драмжер и двое других слуг остались внизу, белые поднялись наверх. Однако стоило зажечься окнам второго этажа, как на балкон вышел Хаммонд и позвал Драмжера.

— Извините, что привел вас в берлогу одинокого мужчины, — повинился доктор Мастерсон, — но после того, как в прошлом году скончалась моя обожаемая жена, я живу здесь один, не считая слуг, и моему жилищу не хватает женского присутствия.

Он дернул за шнурок, свисавший со стены у двери. Внизу прозвенел звонок, на лестнице послышались шаги. В гостиной появился пожилой рослый негр богатырского телосложения с пустым рукавом вместо одной руки. Голова его была бела, как снег.

— Вы звонили, масса доктор?

— Да, Блэз. Принеси вина этим джентльменам — моей лучшей мадеры — и прихвати Кэнди и Калинду.

Драмжер дожидался возвращения старого слуги, стоя в тени. С Блэзом явилась пожилая негритянка, такая же седая, как он сам, но с аристократическими чертами не утратившего красоты лица. Между ними стояла та самая девушка, о которой Драмжер грезил вот уже несколько дней. Увидев ее, он затаил дыхание. Она оказалась еще прекраснее, чем ему запомнилось. Старый слуга приблизился мелкими шажками к столу черного дерева, поставил на него серебряный поднос и наполнил бокалы вином из высокого графина. Доктор заговорил только после того, как Блэз раздал господам бокалы.

— Я приготовил вам небольшой сюрприз, Калинда и Блэз. — Он подозвал слуг, и они вошли в круг света, отбрасываемый лампой. — Калинда, расскажи-ка этим господам о Драме.

— Он был моим первым мужчиной. — Ей было грустно вспоминать о былом. — Драм был бойцом, сэр. Он давал бои, когда мы жили у мадам, на Дюмэн-стрит. Он был отцом моего первого ребенка, которого мы в честь отца назвали Драмсоном.

— Что же стало с Драмсоном? — спросил доктор Мастерсон.

— Мадам продала его массе Максвеллу. После этого я больше ни разу не видела своего сына.

— А вот и сам мистер Максвелл, Калинда! Тот самый, купивший Драмсона. — Он повернулся к Хаммонду. — Перед вами мать Драмсона Калинда и ее друг Блэз. Раньше он тренировался вместе с Драмом.

Блэз и Калинда отвесили Хаммонду низкий поклон. Глаза Калинды ожили.

— Как живется Драмсону? — спросила она. — Мне так приятно о нем послушать, сэр!

Хаммонд не успел ответить: ему помешал доктор.

— Мистер Максвелл хочет тебе кое-что показать, Калинда.

— Драмсон здесь? — Она вгляделась в темный угол, где прятался Драмжер.

— Не Драмсон, а его сын Драмжер. Твой внук, Калинда! Наверное, и на него тебе будет приятно взглянуть.

Хаммонду было интересно повстречаться с бабкой Драмжера. Он потянул юношу за рукав, заставив выйти из тени. Калинда шагнула к Драмжеру и погладила его по щеке своей старческой рукой. Голос ее дрожал.

— Здорово же ты похож на Драма, дружок, только ты темнее. Драм был светлее и еще симпатичнее.

— Неправда, Калинда, — вмешался Блэз. — Наоборот, этот парень симпатичнее Драма. И покрупнее! Славный мальчуган! А все твоя порода. Если бы на него мог взглянуть сам Драм! Он так гордился своей внешностью… — Блэз поклонился Хаммонду. — Надеюсь, вы довольны своим боем, масса Максвелл, сэр? Надеюсь, он не доставляет вам неприятностей?

— Доволен, Блэз. Одна беда: уж больно он охоч до женщин! Один сосунок у него на счету уже есть, а теперь он дожидается обещанной ему мною постоянной спутницы.

— Тогда он тем более потомок Драма, — с улыбкой заметила Калинда. — Драм тоже был охоч до этого дела.

— А теперь покажись-ка нам ты, Кэнди. Встань рядом с родственничком, — распорядился доктор. — Посмотрим, похожи ли вы друг на друга.

Кэнди повиновалась. Глаза ее были скромно опущены, однако она сумела заметить, как стройны ноги Драмжера, обтянутые узкими брюками. Она доставала ему только до плеча и была гораздо светлее, однако сходство между ними оказалось разительным.

— Действительно похожи, — согласился Хаммонд. Встав со стула, он подошел к юноше и девушке. Заручившись молчаливым согласием доктора, он прошелся рукой знатока по всему телу Кэнди. Она отпрянула было, но была вразумлена Блэзом:

— Стой смирно! Масса Максвелл не причинит тебе вреда.

— Ей около восемнадцати лет? — спросил Хаммонд.

— Примерно, — ответил доктор Мастерсом.

— Восемнадцать ей исполнится в декабре, масса Максвелл, сэр, — подсказал Блэз.

Хаммонд вернулся к своему стулу и сел.

— Драмжер, спустись-ка вниз с бабушкой и сестренкой Кэнди. Они хотят тебя как следует рассмотреть, а нам с доктором Мастерсоном надо кое-что обсудить. — Хаммонд надеялся, что Брулатур с Мишелем поймут намек и избавят их от своего присутствия.

— А я думал, что мы полюбуемся на этого паренька в голом виде! — протянул Мишель, не скрывая разочарования.

— Знаете что, джентльмены, — примирительно проговорил Хаммонд, не желая терять выгодных клиентов, каковых усматривал в семьях обоих бездельников, — если завтра вы оба явитесь на торги к Слаю, то мы увидимся. Я буду там в одиннадцать часов. Я выставляю на продажу славных рабов, которые вас наверняка заинтересуют. Я велю им раздеться перед вами, и у вас будет сколько угодно времени, чтобы разглядеть их как следует. Аукцион не оставит вас равнодушными!

Смекнув, что настало время откланиваться, молодые люди поблагодарили доктора за гостеприимство и пообещали, что непременно придут на торги. После их ухода Хаммонд облегченно перевел дух. Такие субъекты не вызывали у него добрых чувств: он понимал, что им только и надо, что посмаковать наготу Драмжера. В сущности, у него не было против этого серьезных возражений, ибо он гордился Драмжером, как ценным произведением искусства, но в этот вечер он не был склонен удовлетворять их любопытство. Рабов, подлежавших продаже, можно было свободно осмотреть, однако к Драмжеру это не относилось.

Хаммонд дождался, пока стихнут их шаги на лестнице.

— Не хотелось бы мне, чтобы мои рабы достались таким типам, — признался он. — Это было бы бесполезной тратой племенного материала. Да и для самих рабов — сплошным мучением.

Доктор кивнул в знак согласия и стал терпеливо ждать. Он знал, что Хаммонд собирается ему что-то предложить, но не торопил события.

— Я насчет вашей Кэнди, — начал Хаммонд. — Интересно, кто ее отец? Понятно, что от матери она унаследовала хорошую породу, а вот как насчет отца?

— Там тоже хорошая кровь. — Доктор Мастерсон наполнил свой бокал, обратив внимание, что Хаммонд еще не притрагивался к вину. — Отличная! Виктор Сакре-Кер, свободный человек, хоть и цветной, но почти неотличимый от белого. Он приглядел Доротею и в конце концов ее соблазнил. Он и по сей день живет в Новом Орлеане, владеет лавкой подержанной мебели по ту сторону канала. Он остался видным малым, и поговаривают, что из-за него немало белых дам загорелись страстью к старой мебели. Раз так, то я никогда не винил его за то, что Доротея не устояла перед ним. К тому же мне известно, что Виктор приходится сыном выходцу из одной из лучших семей города и квартеронке, прославившейся своей красотой. Простите, что я не называю имен, но то, что я говорю, не подлежит разглашению, мистер Максвелл, сэр.

— Благодарю вас за доверие, сэр, и не подвергаю ваши слова сомнению. Что же стало с Доротеей?

— Я подарил ее дочери в качестве приданого. Выйдя замуж, моя дочь переехала в Джорджию. Ребенка Доротеи мы оставили здесь, чтобы не обременять молодых. Ее вырастили моя жена и Калинда.

— Такую отменную кровь надо беречь. Они с моим боем прекрасно подошли бы друг другу. Вы прежде спаривали ее?

Доктор Мастерсон покачал головой.

— За ней хорошо присматривают. Моя жена обучила ее обязанностям служанки, и она ночевала за стеной нашей спальни. После смерти жены за ней взялась приглядывать Калинда. Она не подпускает к ней мужчин, хотя от охотников нет отбоя. Девчонка в самом соку, но Калинду не проведешь. Нет, пока что она не знала мужчин.

— Что ж, существует несколько способов, — сказал Хаммонд. — Я мог бы продать вам Драмжера, но мне не хочется делать этого. Вы могли бы продать мне Кэнди, чего мне, наоборот, очень даже хотелось бы; третий способ — позволить моему бою покрыть ее, пока мы находимся в городе, и если она понесет, продать мне ее ребенка, когда ему исполнится год.

Доктор Мастерсон обдумывал предложение.

— Раньше мне и в голову не приходило продавать Кэнди. Калинда устроит страшную сцену.

— С ними так бывает всегда, — согласился Хаммонд, — но через несколько дней они отходят. Все-таки они — не люди.

Доктор нерешительно почесал в голове.

— Отойдет, как тогда, с Доротеей. Если начистоту, то мне девчонка ни к чему — просто лишний рот, который приходится кормить. С меня хватит Блэза и Калинды: они будут заботиться обо мне, пока я не испущу дух. — Он выжидательно взглянул на Хаммонда. — Сколько вы готовы предложить мне за нее?

— Тысячу двести пятьдесят. Хорошие девушки, приученные к дому, стоят от семисот долларов до тысячи, плюс надбавка за исключительную миловидность — получается тысяча двести. Насчет последнего можно спорить, но она мне пригодится. У меня племенное хозяйство, доктор, и я всегда охочусь за породистыми неграми. В наши дни это становится все труднее, потому что большинство негров — помеси, но тут другое дело: вы знаете родословную своей девушки, я знаю родословную Драмжера. К тому же, — он прибег к решающему аргументу, — у миссис Максвелл нет в Новом Орлеане горничной, и ей нужна девушка. Она будет с ней хорошо обращаться.

— Что ж, вы меня убедили. — Доктор допил свое вино. — Я бы не продал ее первому встречному, мистер Максвелл, но у вас хорошая репутация. Я велю ей готовиться, чтобы уехать вместе с вами. Наверное, так будет лучше и для самой Кэнди. Пускай ее покроет чистый молодой самец, не то ее, чего доброго, изнасилует какой-нибудь грязный городской негр.

Он протянул Хаммонду руку, и они обменялись рукопожатием, скрепляя сделку.

— Значит, так… — Хаммонд указал на звонок, и доктор дернул за шнур. — После завершения торгов мы пробудем здесь еще неделю. До отъезда Кэнди может ночевать здесь, но пускай ежедневно является к нам в отель к восьми утра. Так моя жена быстрее привыкнет к ней, а Калинда освоится с ее отсутствием и не будет так убиваться, когда подойдет время разлучиться. Вечером Драмжер будет провожать Кэнди до дому.

В дверях появился Блэз.

— Скажи Драмжеру, моему бою, что я уже ухожу. Пускай подождет меня у двери. Кстати, я тебя вспомнил: я видел тебя у мисс Аликс, когда покупал Драмсона.

— Верно, сэр, масса Максвелл, и я вас помню. А ваш бой Драмжер — очень славный. Большое вам спасибо за него, сэр. Он уже поладил с нашей Кэнди. Кажется, они нравятся друг другу.

— Вот и отлично, Блэз, — унял доктор Мастерсон расчувствовавшегося Блэза, махнув рукой. — Я только что продал Кэнди мистеру Максвеллу. Он берет ее как подружку для Драмжера. Вы с Калиндой должны радоваться, что Кэнди приобрел такой человек, как мистер Максвелл, и что она будет счастлива с таким хорошим, сильным парнем, как Драмжер.

— Вы продали Кэнди, масса доктор, сэр? — переспросил Блэз дрожащим голосом.

— Да. Лучше ты сам скажи об этом Калинде. И передай ей, что я запрещаю устраивать сцены. Для Кэнди это самое лучшее решение. Ничего лучшего я бы все равно не придумал, сколько бы ни старался. Она будет горничной миссис Максвелл, но останется с нами до отъезда Максвеллов в Фалконхерст, так что Калинда успеет привыкнуть к новости.

— Да, сэр, масса доктор, сэр, — отозвался Блэз, изо всех сил стараясь не давать волю чувствам.

Хаммонд встал. Доктор проводил его вниз. Драмжер дожидался хозяина во дворе. Его глаза горели, он пританцовывал на месте. Он изнывал от нетерпения, пока Хаммонд и доктор степенно прощались. На улице он имел непочтительность пристроиться рядом с господином. Хаммонд нахмурился.

— Что ты себе позволяешь, бой? Отойди!

— Слушаюсь, сэр, масса Хаммонд, сэр! Просто я очень радуюсь. Эта Кэнди — такая красотка! Я ей тоже понравился.

— Она пришлась тебе по сердцу?

— Этакая красотка, масса Максвелл, сэр! Я таких в жизни не видывал! У нас в Фалконхерсте таких нет.

— А как насчет того, чтобы переспать с такой, как она? — Хаммонд уже не хмурился.

— Я бы с радостью, масса Хаммонд, сэр! Только я теперь не прикасаюсь к девкам без вашего разрешения. Не хочу снова подставлять спину под кнут. Я усвоил урок. Жду не дождусь, чтобы вы подобрали мне девку получше и дали время отвести душу, масса Хаммонд, сэр.

Выговорившись, Драмжер отстал от хозяина на положенные два шага.

— Я только что купил эту Кэнди, — проговорил Хаммонд, делая вид, что разговаривает сам с собой. — Вот и размышляю, кому из парней ее предложить. Отдам-ка я ее Джубалу! Вот в ком бродят силы!

— Со мной ему все равно не сравниться! — возмутился Драмжер, снова подскакивая к Хаммонду. — Вы только взгляните, масса Хаммонд, сэр! — Он указал на мокрое пятно на своих штанах. — Мне стоит только подумать об этом — и пожалуйста!

Увидев пятно, Хаммонд рассмеялся.

— Ничего страшного, парень! Но вообще-то лучше мне и впрямь отдать ее тебе. Только гляди, чтобы поработал как следует! Мне нужны от нее хорошие сосунки!

Драмжер онемел. Ему удалось выдавить всего одно словечко:

— Когда?

— Ты ничего не забыл? — Хаммонд нахмурился, указывая слуге на оплошность.

— Когда, масса Хаммонд, сэр? — поправился Драмжер, придя в себя.

— Мы уедем обратно в Фалконхерст примерно через неделю. Неделю тебе придется обождать. Не можешь же ты затащить ее к себе наверх, где столько людей! В наших номерах для этого тоже нет места.

— Значит, еще целая неделя, масса Максвелл, сэр?

— Мне казалось, что тебе нравится в городе.

— Нравится-то нравится, но все равно не терпится вернуться домой. Вот бы побыстрее туда попасть! Там я смогу спихнуть со своей кровати Джубала и положить вместо него Кэнди.

— До нашего отъезда Кэнди останется жить у доктора. Она будет приходить к нам в отель по утрам, чтобы помогать миссис Августе, а вечером тебе придется провожать ее домой, чтобы уберечь от прохожих. — Он помедлил, прежде чем произнести слова, прозвучавшие неожиданно для него самого: — Еще не знаю, но, возможно, я не стану противиться, чтобы и ты оставался у доктора на ночь, если у него не будет возражений.

Драмжер так разогнался, что на сей раз обогнал хозяина. Его лицо пылало, он едва касался ногами тротуара.

— Вы хотите сказать, что разрешаете мне это, масса Максвелл, сэр?

— Чем быстрее ты начнешь делать свое дело, тем лучше, — ответил Хаммонд, осклабившись. Он чувствовал, что таким образом отдал Драмжеру долг. Он искупил свою вину за незаслуженное наказание, которому подверг паренька, и к тому же заложил фундамент неплохих доходов. Эта парочка была способна порадовать его целым выводком отменных ребятишек. Редко когда появлялась возможность получать молодняк столь высоких породных свойств.

Драмжер поймал руку Хаммонда и припал к ней губами.

— Вы — лучший хозяин на свете!

Хаммонд выдернул руку и отвесил Драмжеру звучную затрещину.

— Ты совсем забылся, бой! Чего это ты вздумал лобызать мне руку? Уж не принимаешь ли ты меня за одного из тех, в баре? Впредь не смей целовать руки мужчинам, тем более мне. Не дело!

Драмжер сконфузился.

— Просто вы — такой добрый хозяин! Я не хотел вас обидеть, масса Хаммонд, сэр! Это в знак почтительности, только и всего, сэр.

Хаммонд замедлил шаг, позволив Драмжеру поравняться с ним, и ласково положил руку ему на плечо.

— Ты славный паренек, Драмжер. Я не сержусь на тебя. Понимаешь?

Он снова зашагал вперед. Драмжер поспешил за ним. Хаммонд Максвелл отмерял шагами плитняк тротуаров и брусчатку мостовых, Драмжер парил над землей.

Почти всю ночь Драмжер не смыкал глаз. Возбуждение лишило его сна. Масса Хаммонд купил для него девушку и разрешил ему спать с ней! Восхитительнее всего было то, что, даже если бы перед ним выстроили всех девушек мира, он бы остановил свой выбор именно на Кэнди. Он не мог дождаться, когда же минет эта ночь и весь следующий день. После этого он впервые проводит ее до дома доктора. Конечно, она от него далеко не так без ума, как он от нее, однако это его не слишком беспокоило. Ведь она стала собственностью массы Хаммонда, и, раз масса Хаммонд велел ему спать с ней, значит, так оно и будет. Пусть попробует пикнуть!

А вдруг… Мысль эта была столь ужасной, что Драмжер постарался ее прогнать, но безуспешно. Что, если доктор не позволит ему ночевать в его доме с Кэнди? Нет, о такой возможности Драмжеру не хотелось и помыслить, потому что он не смог бы продержаться еще целую неделю, до самого возвращения в Фалконхерст. Ничего, масса Хаммонд все устроит. Ведь масса Хаммонд всемогущ! Масса Хаммонд казался ему тем самым Богом, о котором вечно твердили белые. Во всяком случае, для Драмжера он был богом. О, как он его обожал! Ни у кого из негров не было такого доброго хозяина, как масса Хаммонд.

Убедив себя, что масса Хаммонд устроит все, как следует, Драмжер наконец-то уснул. Его разбудило возвращение смертельно уставшего Джубала, только что отпущенного хозяйками. Он так шумел, готовясь ко сну, что Драмжер окончательно очнулся и, не удержавшись, выложил своему товарищу все о случившемся с ним чуде. Их разговор грозил разбудить остальных слуг, поэтому Драмжер перебрался на койку Джубала, и они шептались еще целый час. Джубал сделал вид, что рад за друга, который обретал то, чего так жаждал, однако на самом деле его сжигала ревность, так как он сознавал, что теперь между ним и Драмжером встанет Кэнди. Выговорившись, Драмжер заснул прямо у Джубала под боком.

Проснулся он в таком же приподнятом настроении. Ему было трудно себе представить, что он сможет прожить еще целый день, прежде чем не настанет заветная минута, когда он поведет Кэнди обратно в дом доктора Мастерсона.

Кэнди явилась рано поутру в сопровождении Блэза и робко постучала в дверь. Драмжер только что принес хозяевам завтрак и как раз накрывал на стол. Он подумал, что при свете дня она выглядит еще большей красавицей, чем при свечах, и был счастлив, видя, что Августа и Софи одобряют выбор, сделанный им и хозяином. Миссис Августа улыбалась новой горничной и старалась приободрить ее на новом месте. Драмжер использовал все мыслимые предлоги, чтобы не уходить и после завтрака, когда его присутствие более не требовалось. Он принялся тщательно чистить шляпу Хаммонда, подбирать микроскопический сор с ковра и настолько намозолил всем глаза, что Хаммонд, не выдержав, отослал его в конюшню с поручением помочь Аяксу запрячь лошадей для обычной утренней поездки на торги Слая.

— Вы возьмете меня с собой, масса Хаммонд, сэр? — Драмжер почему-то надеялся, что не понадобится хозяину.

Хаммонд потерял терпение.

— Послушай, парень, что это на тебя нашло? Конечно, ты поедешь со мной. Разве я не беру тебя туда каждый день? Почему сегодня должно быть иначе?

— Я спросил просто так, масса Хаммонд, сэр! Просто чтобы знать, что вы собираетесь мне поручить. — Он покосился на Кэнди, которая сидела у окна на низеньком стульчике, повязывая ленту на одну из многочисленных шляпок Августы.

Перехватив взгляд слуги, Хаммонд мысленно рассмеялся, но сохранил на лице насупленное выражение.

— Я знаю, что у тебя на уме! Только это совсем не то, что требуется от тебя сейчас. Еще успеешь! Ступай! — Он указал на дверь. — И учти: если ты не будешь вести себя как следует, я могу передумать. Я не забыл своих слов насчет Джубала. Если ты будешь все время забывать о хороших манерах, я заменю тебя Джубалом.

Драмжеру хватило этой отповеди. Он едва не упал в обморок, представив свою Кэнди в объятиях Джубала. Да этот увалень не знает, с какой стороны подойти к девчонке! Впрочем, ему очень не хотелось уходить. Пока что он не сумел обмолвиться с Кэнди даже словечком наедине; всякий раз, когда он устремлял на нее взгляд, она опускала глаза. Более того, как он ни гнал от себя эту мысль, от нее трудно было избавиться: она вовсе не проявляла радости от того, что оказалась с ним под одной крышей. Накануне вечером, проведя с ней во дворе несколько мгновений, он возомнил, что произвел на нее хорошее впечатление, так как был высокого мнения о своей внешности и знал, что неизменно вызывает интерес у девушек. Накануне он оказался так близко от нее, что сумел разглядеть очертания ее тела под тонкой тканью платья, почувствовать ее тепло, уловить источаемый ею аромат чистоты и мыла. Как ему хотелось воспользоваться темнотой, чтобы поцеловать ее в губы! Он даже шагнул к ней, приоткрыв рот и протянув руки. Она не воспротивилась, и его руки ощутили ее тело под платьем, жадный рот впился в ее губы. Но она пробыла в его объятиях совсем недолго и, опомнившись, наградила его пощечиной.

«Что ты себе позволяешь, негр? — возмущенно крикнула она и поспешила к кухонной двери, из которой на темный дворик лился свет. — Мне не нужны негры, мне подавай светлую кожу. А у тебя слишком большой рот, слишком толстые губы». И она сплюнула себе под ноги.

Однако в кухне, в присутствии Блэза и Калинды, она сменила гнев на милость, заулыбалась и заговорила об их родстве. Теперь, в отеле, она либо смотрела на него с той же враждебностью, которую проявила накануне во дворе, либо вовсе не замечала, словно его не существовало. О, если бы он мог остаться с ней наедине, признаться, как сильна его страсть к ней, как он мечтает о ней с тех пор, как впервые увидел! Но на это нечего было даже надеяться. Раз Хаммонд собрался ехать, значит, он поедет с ним. Драмжер взглянул напоследок на Кэнди, которая по-прежнему сидела у окна с опущенной головой, сосредоточенно работая иглой.

— Пойду к Аяксу, масса Хаммонд, сэр, — доложил Драмжер нарочито громко, надеясь, что факт его ухода вызовет у нее хоть какой-то отклик, пускай всего лишь взгляд, однако она так и не подняла головы.

— Ступай же! Чего ты ждешь?

Видя нетерпение хозяина, Драмжер нехотя побрел вон, волоча ноги. Кэнди так и не ответила на его призывные взоры.

На протяжении всего дня он сопровождал Хаммонда, разъезжавшего по городу, однако, прислуживая хозяину, думал только о Кэнди и о том, как бы он поступил, если бы остался с ней ночевать в доме доктора. Он так желал ее, что не сомневался, что и она желает его. В противном случае он научит ее страсти. Он был уверен, что это не составит ему труда.

В невольничьем бараке ему пришлось повозиться. На этот раз Хаммонд был требовательнее обычного. Наконец минула первая половина дня, и они отправились в отель обедать. Увы, Драмжеру не довелось даже увидеть Кэнди, поскольку Августа и Софи решили пообедать внизу, оставив детей на Кэнди и Джубала. Драмжер обедал один в помещении для слуг, представляя себе интимные сцены, которые могут разворачиваться сейчас наверху, и в конце концов едва не подавился. Пытаясь приободриться, он твердил себе, что на Джубала не произвело сильного впечатления описание прелестей Кэнди, в которые он пустился прошлой ночью. Более того, Джубала вообще не очень занимали девушки. Драмжера утешала мысль, что его товарищ далеко не так воспламеняется от одного вида юбки, как он. Ему-то было достаточно минутной встречи, чтобы с ним начали происходить постыдные вещи…

На стене красовалась доска с колокольчиками. Драмжер не сводил взгляд с колокольчика под номером «31», надеясь, что Максвелл вот-вот вызовет его, однако колокольчик висел неподвижно. Терзаемый ревностью, он отодвинул тарелку с цыпленком — остатки вчерашнего господского ужина — и потащился наверх, в спальню слуг.

Во время послеобеденного отдыха он ежедневно изучал с помощью Парнаса буквы. Вот и сейчас, подойдя к своей койке, он увидел на коленях у старого негра открытую книгу. Драмжер заметно продвинулся в деле постижения грамоты — он был от природы умен и учился быстро, уже знал буквы и складывал нехитрые слова. Однако сегодня ему было не до учебы. Беспокойство не позволило бы ему отвлечься на какие-то буковки. Раз он все равно не мог оказаться рядом с Кэнди, он предпочел одинокие мечты о ней. Парнас быстро понял, что ученик не в настроении, убрал книги и вышел. Драмжер даже не заметил ухода наставника. Занятый фантазиями с Кэнди в главной роли, он валялся на койке, пока не появился Джубал.

Драмжер не ждал увидеть его в спальне в этот час: обычно Джубал караулил детей, пока те отдыхали после обеда.

— Что ты тут делаешь? — спросил его Драмжер. — Что, надоело любезничать с моей Кэнди?

— Миссис Августа отправила меня, велев Кэнди прилечь с Амандой. И вовсе я с ней не любезничал! Она задрала нос и не сказала мне ни словечка. Только один раз фыркнула, посмотрела на меня сверху вниз и пробурчала, что от меня несет, как от последней деревенщины. — Он понюхал у себя под мышкой. — А от меня вовсе не пахнет: я как раз сегодня утром вымылся с ног до головы.

— Иногда пахнет. А все потому, что ты черный, как вакса. — Унижение Джубала принесло Драмжеру огромное облегчение.

— Не чернее тебя! И пахну ничуть не сильнее!

Драмжер закатал один рукав и притянул Джубала за руку. Кожа Джубала оказалась гораздо темнее.

— Ты просто невежественный, вонючий черномазый, только и всего! Всего месяц назад ты не знал обуви. Знай себе собирал хлопок, пока я за тебя не взялся. В Фалконхерсте ты в первую ночь мочился прямо из окна! Невеждой был, невеждой и остался!

Джубал боготворил Драмжера. Никогда прежде он не слышал от него таких оскорблений, поэтому не выдержал и крикнул:

— Не такой уж невежда, чтобы не суметь тебя взгреть!

— Только вздумай на меня замахнуться — я тебя знаешь как отделаю!

— Попробуй!

— Не только попробую, но и сделаю!

Вскочив, Драмжер заехал кулаком Джубалу в лицо. Вместо того чтобы дать сдачи, Джубал уставился на него. На глазах у него появились слезы.

— За что ты на меня нападаешь, Драмжер? Ведь я тебе ничего не сделал. И драться я с тобой не буду. Не потому, что боюсь, а потому, что не хочу. Ведь мы — друзья. Мы давно дружим. Что с тобой случилось?

По щекам Джубала катились слезы вперемешку с кровью. При виде крови Драмжер опомнился.

— Я не собирался тебя бить, это так, случайно. Я сегодня злой. У меня из головы не выходит Кэнди, вот я и подумал, что ты ее тискаешь, пока белые обедают. От таких мыслей у меня ум зашел за разум.

— Да ты что? Не нужна мне твоя Кэнди! Не собираюсь я ее тискать. Мне девки вообще ни к чему. Очень надеюсь, что масса Хаммонд не заставит меня с ними спать. Я же не знаю, как это делается! Если мне в кровать подсунут девку, я не сумею с ней справиться.

— Тут и знать нечего. — Гнев Драмжера сняло как рукой. — Начинаешь ее обрабатывать, и дело с концом. Сразу поймешь, что это гораздо лучше, чем дрочить. В сто раз!

— С меня и этого хватает. Не желаю знать ничего другого. Спать с тобой мне нравится гораздо больше, чем с какой-то там девкой. — Джубал осклабился.

— После возвращения в Фалконхерст тебе уже не придется со мной спать. Будешь спать один: рядом со мной будет лежать Кэнди. — Он заметил, что глаза Джубала снова наполнились слезами. — Ладно, может, раз-другой я схожу с тобой к колодцу, позволю тебе побаловаться, раз тебе это так нравится. Но обещать не могу: вдруг меня уже не будет хватать на тебя, когда у меня появится Кэнди? Хотя вообще-то вряд ли: что-то все равно останется.

С Джубала было довольно даже такой мимолетной благосклонности.

— Ты всегда так добр ко мне, Драмжер! Ты — мой друг. До Фалконхерста я не знал удовольствий, а ты научил меня получать удовольствие с тобой. Я так рад!

— Я научился этому от Олли. Ничего, я еще научу тебя обрабатывать девок. Я тебе такое покажу! Это тебе гораздо больше понравится, вот увидишь! Наша теперешняя возня — детские игрушки. — Он нежно дотронулся пальцем до щеки Джубала. Кровь уже остановилась, зато на скуле красовался синяк. Драмжер сожалел о своей несдержанности и был немного напуган. Массе Хаммонду не понравится его самоуправство. Он задумчиво посмотрел на Джубала. — Я помню свое обещание встречаться с тобой в Фалконхерсте, но учти, я не приду, если ты расскажешь массе Хаммонду, что я тебя побил.

— Я скажу, что поскользнулся на лестнице. — Он оглянулся и удостоверился, что спальня пуста. — Давай прямо сейчас!

— Сейчас никак нельзя, Джубал! Ты же знаешь, что сегодня вечером я иду провожать Кэнди. Мне нельзя понапрасну тратить силы. Не бойся, я своего обещания не забуду. Тебе осталось ждать совсем недолго. Главное, не проговорись хозяину. Ты хочешь спать?

— Хочу. Прошлой ночью ты не дал мне выспаться своей болтовней.

— А я не буду ложиться. Все равно не засну. Лучше спущусь, поболтаю с Аяксом и остальными.

— И я с тобой! Только дай мне холодной воды, чтобы умыть лицо.

Жаркий день тянулся медленно. Юноши болтали с Аяксом и другими кучерами и конюхами, которые в подробностях рассказывали о постельных победах, одерживаемых ими на Конго-сквер. От холодных компрессов припухлость на щеке Джубала начала спадать. Наконец настало время возвращаться к своим обязанностям: Джубалу — следить за детьми, Драмжеру — накрывать на стол и готовиться к ужину. Кэнди тем временем причесывала Софи и поправляла ее платье. Пока Драмжер копался в столовой, она не выходила из комнаты Софи. Только убрав со стола и отнеся подносы в кухню, он снова столкнулся с ней.

Она уже стояла в дверях. Рядом оказался Хаммонд. Завидя Драмжера, он протянул ему белый заклеенный конверт.

— Проводишь Кэнди до дому и вручишь доктору Мастерсону вот это письмо. В нем я прошу его оставить тебя на ночь, чтобы ты побыл с Кэнди.

— Какой странный поступок, Хаммонд Максвелл! — раздался голос Августы, не рассерженный, но недовольный.

— Я просто верен своему слову, — ответил Хаммонд. — К тому же чем быстрей паренек приступит к делу, тем лучше.

Августа фыркнула и ушла к себе. Драмжер взял письмо и распахнул перед Кэнди дверь. Хаммонд окликнул их:

— Приведешь ее обратно в половине восьмого утра целую и невредимую.

— Слушаюсь, сэр, масса Хаммонд, сэр.

Драмжер попытался проявить галантность и взять Кэнди за руку, но она вырвалась. Не сказав друг другу ни слова, они прошли по коридору, спустились по лестнице для слуг и вышли на улицу через черный ход. Несколько кварталов, отделявших отель от жилища доктора Мастерсона, Кэнди прошла, не открывая рта; шагая рядом с ней, Драмжер безуспешно раздумывал, с чего бы начать разговор. Его возбуждение было столь велико, что в голову никак не лезли подходящие слова. При этом чувствовал он себя не слишком уверенно: он не ожидал подобной холодности от той, к которой воспылал неуемной страстью. В его фантазиях этот вечер рисовался совсем по-другому…

Блэз впустил их в дом через заднюю дверь и пригласил в кухню, где Калинда разогрела для них остатки хозяйского ужина. Однако Драмжеру кусок не лез в горло. Блэз отнес письмо Хаммонда наверх, а вернувшись, отозвал Калинду в угол и пошептался с ней. Женщина покинула кухню, но вскоре появилась опять, нагруженная чистым постельным бельем, и стала карабкаться по лесенке на второй этаж. Возвратившись, она поманила Кэнди в каморку за кухней, откуда до Драмжера долетели рассерженные голоса и плеск воды. Речей Калинды он не разобрал, зато гневные протесты Кэнди доносились из-за двери вполне отчетливо:

— Не буду! Меня никто не заставит! Что с того, что меня продали Максвеллам?

Драмжер заметил, что Блэз тоже навострил уши и что на его лице появилось страдальческое выражение. В конце концов он встал из-за стола, хотя правила этикета требовали сидеть, пока сидит гость, и исчез в каморке, где спорили Калинда и Кэнди. Раздался звук шлепка и завывания Кэнди.

— Ты сделаешь так, как тебе велят! — крикнул Блэз. — Радовалась бы, что масса доктор продал тебя Максвеллам! Драмжер — славный паренек, к тому же твоя родня. Лучше будь с ним ласкова, не то я сам сдеру с тебя одежду и попрошу у массы Максвелла разрешения тебя выпороть!

После этих слов Блэз снова появился в двери, разводя руками.

— Ишь, раскапризничалась! Ничего, девушки всегда сперва отбиваются, а потом берутся за ум. Если тебе понадобится помощь, позови меня. Уж я ее утихомирю!

Драмжер благодарно кивнул, но не смог скрыть самодовольства.

— Скорее всего, я и сам управлюсь. Приказ массы Хаммонда для меня закон. Без его распоряжения я ничего не делаю. Раз залез на одну в Фалконхерсте, не спросив его разрешения, так он мне надрал задницу по первое число! А теперь разрешил — что ж, придется подчиниться. Подождите, утром сами увидите.

— Как ты похож на Драма, своего деда! Просто вылитый! Помнится, подцепили мы с ним как-то на Конго-сквер двух квартероночек. Так он всю ночь напролет с ними барахтался, когда я давно сдался. Он с ума сходил по светлокожим девчонкам! Из-за них и помер. — Лицо Блэза стало печальным. — Драм был славным малым. Мне его сильно недостает. А ты на него очень похож. Но все равно, будь внимателен к Кэнди. Она молодая, нежная. Не причини ей боль.

— Не причиню, — улыбнулся Драмжер. — Она мне слишком нравится, чтобы сделать ей больно. Какая она хорошенькая! Я буду с ней очень ласковым.

— А ей все равно будет больно. Ведь у Кэнди еще никогда не было мужчины. Так что запасись терпением, парень. Не кидайся на нее, как разъяренный бык. Действуй спокойно. Калинда выдаст тебе сала. Это помогает.

Дверь каморки распахнулась, и Калинда вытолкнула в кухню распухшую от слез Кэнди. На девушке была белая батистовая рубашка до самого пола, с длинными рукавами и высоким воротом. В волосах ее блестели капельки влаги, она источала пьянящий запах свежевымытого тела. Волосы ее были распущены. Она не смела поднять на Драмжера глаза. Калинда вывела ее на середину кухни, Блэз взял со стола зажженную свечу.

— Чтоб никаких глупостей, слышишь, дочка? Это — твой мужчина. Он хороший парень и твой троюродный брат, так что тебе надо радоваться, что тебе достался именно он. Масса Максвелл — хороший человек, он будет тебе добрым хозяином, если ты проявишь послушание. Он велел Драмжеру спать с тобой, а Драмжер — послушный слуга. Веди его в свою комнату. — Он сунул ей подсвечник. — Ступай!

Девушка, по-прежнему не поднимая головы, медленно побрела к двери. Драмжер засеменил за ней. Услышав всхлипы, он обернулся и увидел, что это рыдает Калинда. Однако Блэз, заговорщически подмигнув, вручил ему склянку с салом. Драмжер вышел за Кэнди во дворик, а потом поднялся по дощатым ступенькам в деревянную пристройку, где ютились рабы. Она поднималась первой, и при каждом ее шаге пола рубашки немного задиралась, маня Драмжера видом шоколадной ножки, позволявшей представить, что ждет его дальше. Потом, пробежав по узкой галерее, она открыла одну из дверей. Не прибавь он шагу, она захлопнула бы дверь перед самым его носом. Войдя, он аккуратно затворил за собой дверь. Она поставила подсвечник на стул и повернулась к нему.

— Если ты воображаешь, что будешь со мной спать, то тебя ждет разочарование, мистер Ниггер. Я тебе не дамся, понял?

— Раз масса Хаммонд приказал мне с тобой развлечься, то я так и поступлю.

— Какое мне дело, что тебе приказал твой масса Хаммонд? Мне он ничего не приказывал, вот я и не буду.

— Теперь он твой хозяин. Если он отдал мне такой приказ, то это относится и к тебе. Иначе он велит раздеть тебя и выпороть. Знаешь, как он наказывает фалконхерстских девок? Привязывает за ноги, вздергивает вниз головой и обдирает всю шкуру со спины.

— Со мной он этого не сделает. И ни в какой Фалконхерст я не поеду. Я сбегу! У меня тут есть парень — светлокожий, а не такой черномазый, как ты. Он в меня влюблен. Он мне обязательно поможет. Так что лучше тебе устроиться на полу, а не пытаться залезть ко мне в постель. Я все равно не собираюсь с тобой якшаться. — Она откинула простыню и юркнула в постель, постаравшись не высунуть из-под рубашки ни кусочка тела. — И не вздумай раздеваться! Я не желаю любоваться голыми черномазыми!

Словечко «черномазый» оскорбило Драмжера, а упоминание о другом парне разбудило в нем ревность.

— Кто этот парень, который, как ты говоришь, тебя любит? — Он не собирался ни с кем делить свою Кэнди.

— Думаешь, я такая дурочка, что все тебе разболтаю? — Она помотала головой, рассыпав по подушке пышные волосы. — Ни в коем случае! Иначе ты узнаешь, куда я собираюсь сбежать. — Она показала ему язык и презрительно фыркнула. — Он — настоящий красавец и почти белый. И волосы у него светлые и курчавые.

— Он с тобой спал?

Драмжер шагнул к кровати, и Кэнди поежилась, увидев, как он стиснул зубы. Она испуганно сглотнула и выпучила глаза.

— Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь?

Не удостоив ее ответом, Драмжер снял пиджак, развязал узкий галстук, расстегнул рубашку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Потом он сбросил туфли и наклонился, чтобы снять черные хлопковые носки. Кэнди закрыла лицо ладонями, но Драмжеру показалось, что она раздвинула пальчики, когда он, сняв брюки, взялся за подштанники. Он не ошибся: она подглядывала за ним! Что ж, пускай смотрит! Пусть у него не светлые волосы, пусть он не бледнокожий полукровка, зато у него есть кое-что получше! На это не грех посмотреть. Он не стал задувать свечу, а снял ее со стула и поставил на пол, после чего, окончательно разоблачившись, сложил одежду на полу. Потом он подпер стулом дверь. Отражение огонька свечи в ее глазах свидетельствовало о том, что она продолжает за ним подглядывать. От этого его желание только усилилось, возбуждение возросло. Неторопливо, чтобы дать ей полюбоваться им как следует, он вернулся к кровати и, встав прямо над ней, убрал пальцы с ее лица. Она резко отвернулась и зарылась лицом в подушку.

— Ты боишься на меня смотреть? — спросил он.

Она покрутила головой, еще глубже зарываясь лицом в подушку. Он взял ее за плечо и другой рукой повернул ее голову.

— А я говорю, смотри!

Она крепко зажмурилась.

Он отпустил ее, и она упала на подушку. Все оборачивалось не так, как он предполагал, и он был в замешательстве. Его желание становилось все нестерпимее, одновременно его подстегивал страх: что скажет масса Хаммонд, узнав, что он не выполнил его приказание? Отчаяние сменилось гневом. Слишком долго он предвкушал этот момент, чтобы так сразу ретироваться. Он рванул у нее из рук край простыни и бросил ее в изножье кровати. Теперь ее тело скрывала только длинная сорочка. Силой принудив ее приподнять подбородок, он вцепился в ворот сорочки и разорвал ее сверху донизу.

— Сними эту дрянь! — Он приблизил свое лицо к ее, ощутив на щеке ее дыхание.

Дальнейшего он никак не мог предвидеть: ее зубы сомкнулись на мочке его уха. Острая боль заставила его отпрянуть. Он разжал ей челюсти. Ей на лицо закапала его кровь.

— Не пойму я тебя! Зачем ты упрямишься? Я не сделаю тебе больно, разве что самую малость. Ты теперь моя. Я хочу тебя больше, чем любой мулат на свете. — Он прилег рядом с ней, прижавшись ногами к ее ногам и ощущая ее тепло. Она старалась отодвинуться, но он крепко прижал ее к себе.

— У тебя ничего не выйдет! — твердила она, стараясь вырваться.

— Надоела мне эта возня! — С этими словами он, стиснув зубы, вскарабкался на нее. Она заерзала, но он поймал ее за запястья и прижал их к кровати, после чего приподнялся на одном колене. — Я совсем не хочу делать тебе больно, но ты сама себе навредишь, если не одумаешься.

Он надеялся хоть на какой-нибудь ответ, но она словно окаменела. Ее молчание разъярило его. Он наотмашь ударил ее по щеке, она вскрикнула, но этот испуганный крик его не охладил. Он нанес ей второй, еще более сильный удар. Потом, схватив ее за плечи, он приподнял ее и принялся трясти, да так сильно, что ее голова отчаянно замоталась, грозя оторваться от тела. Притомившись, он бросил ее на подушку. Его тяжелое дыхание не смогло заглушить ее стонов. Он увидел, как по ее лицу в ушибленных местах расплывается краснота. Она прекратила борьбу, однако по-прежнему отворачивалась от него и усиленно жмурилась, словно пыталась прогнать его хотя бы таким способом. Из-под ее века выползла слезинка, которая теперь медленно скатывалась по щеке, оставляя мокрую полоску. До него постепенно дошло, что она впервые в жизни столкнулась с доказательством своей несвободы: ей не принадлежало даже ее собственное тело. За первой слезой последовала вторая. Драмжер уже испытывал к ней жалость, а не злость. Аккуратно, не произнося ни слова, он выпустил ее и прилег рядом, приобняв одной рукой и положив ее голову себе на плечо.

Лица их были теперь так близко, что губы могли бы соприкоснуться, если бы она не поспешила отодвинуться; к тому же в ее поведении не было признаков того, что ей хоть немного нравится его близость. Он запустил пальцы свободной руки ей в волосы и прижал ее лицо к своему. Губы его раздвинулись, обхватив ее губы, но язык наткнулся на преграду из стиснутых зубов. Впрочем, совсем скоро и ее губы, как бы уже не подчиняясь ее воле, разомкнулись и позволили его языку проникнуть в ее теплый рот. Ее язык уже возбужденно подрагивал. С трудом сдерживая нетерпение, он оторвался от ее рта, чтобы прошептать:

— Ты чувствуешь мои поцелуи, Кэнди? Тебе нравится? Наверняка они лучше, чем поцелуи какого-то мулата.

Она ничего не ответила, но ее ладони, до того сжатые в кулаки и упиравшиеся ему в грудь, разжались; от их тепла его пронзило током. Ее пальцы пробежались по его потной коже и задержались на его соске, который она через секунду-другую сжала так крепко, что он едва не вскрикнул. Ее рот раскрылся еще шире, и она еще глубже погрузила затылок в мягкое лоно подушки — на сей раз с целью сделать ему удобнее. Он теснее прижал ее к себе, одной рукой поглаживая ей спину, а другой лаская ее грудь.

Она задрожала и отвернулась было, но, как оказалось, только для того, чтобы прошептать его имя. Этот хриплый звук придал ему уверенности. Теперь кончик его языка, прочертив замысловатую траекторию по ее щеке, добрался до ее уха. Его зубы ухватили ее за мочку, но боли не причинили. Тяжело дыша, она изогнулась, тесно прижавшись к нему, а потом упала на спину, позволив его языку спуститься к ее груди. Она снова стонала, только стоны были теперь другие, животные, бессознательные, противоречащие смыслу слов, которые она умудрялась при этом произносить.

— Нет, Драмжер, нет! Нет, нет, нет, нет!

Он больше не обращал внимания на ее протесты, так как знал, что на самом деле она его хочет: целуя ее грудь, он нащупал ее горячую промежность; сперва его пальцы орудовали там ласково, потом стали безжалостными, что снова заставило ее взмолиться о пощаде. Ее рука, неуверенно сползавшая по его телу, добралась до члена. В следующее мгновение она отдернула руку, словно обожглась. Однако его возбуждение было теперь столь велико, что его могла удовлетворить всего одна ласка. Он поймал ее руку и вернул ее назад. Сначала она сопротивлялась, но он так крепко стиснул ей запястье, что она устала бороться, и пальцы ее заработали, как ему хотелось.

Драмжер стонал от наслаждения. Теперь в ее пальцах проснулось неистовство. Они так настойчиво скользили взад-вперед, что он, предчувствуя провал, взмолился, чтобы она перестала, и ненадолго отвернулся, борясь с собой: тело его изогнулось, дыхание вырывалось изо рта толчками. Он пытался отодвинуть судорогу любви, которой недавно так желал. Она не могла взять в толк, почему он вдруг утратил к ней интерес, и попыталась снова овладеть его членом. Он поймал ее руку и отвел ее.

— Не надо, Кэнди, не делай этого, — выдавил он.

— Но я так хочу. Почему не надо?

— Потому что этим ты все испортишь. Подожди минутку, Кэнди, детка.

Произошла смена ролей: она наседала, он оборонялся. Ее рот, совсем недавно такой упрямый, теперь превратился в инструмент нестерпимого удовольствия, граничащего с пыткой. Ее ищущие пальцы, горячий влажный рот, гладкая кожа — все это терзало его, лишая сил к сопротивлению.

— Остановись, Кэнди, детка! — с трудом выговорил он. — Давай не будем торопиться. Лучше потерпим.

Она еще не понимала, что послужило причиной такой резкой смены настроения. Он перевернулся на живот и стряхнул ее руку. Вскоре его дыхание пришло в норму, и он снова повернулся к ней, обнял, поцеловал.

— Теперь пора! — выдохнул он.

Она, не понимая, что делает, подчинилась. Несмотря на неистовство, он быстро отыскал путь. Она вскрикнула, стала отпихивать его лицо и вырываться изо всех сил. Однако он не обращал внимания ни на ее боль, ни на то, с какой натугой продвигается дело. Его уже ничто не могло остановить. Только когда его усилия были вознаграждены, он, сделав последний, самый могучий рывок, упал поперек нее, судорожно ловя ртом воздух. Она попыталась выбраться из-под тяжелого тела, однако его не удалось даже пошевелить.

Через несколько минут он сам сполз с нее и вытянулся рядом, все еще не восстановив дыхание. Собрав остаток сил, он обнял ее, прижал ее голову к своей груди, надеясь на полный отдых. Однако она не оставляла домогательств. Впрочем, те же самые действия, которые несколько минут назад доставляли ему громадное наслаждение, теперь совершенно не могли его расшевелить. Ему даже захотелось последовать ее недавнему совету и разместиться на полу. Однако со временем ее настойчивость сделала свое дело: он снова воспылал страстью и снова набросился на нее, ободренный ее пылкостью.

— Я тебе нравлюсь, Кэнди, детка? — прошептал он, не помня себя от вожделения.

— Еще как нравишься! — был ее ответ. — Ты, конечно, страшно черен, но мне нравится быть с тобой. Давай повторим, Драмжер!

Она твердила те же самые слова, даже когда посветлело окошко, предвещая зарю. Однако на этот раз Драмжер оказался к ним глух: он уже спал без задних ног.

Неделя выдалась чрезвычайно хлопотной: днем Драмжер следовал за Хаммондом по пятам, ночи проходили в непрекращающемся экстазе. Незаметно наступил последний день их пребывания в Новом Орлеане. В этот день под стеклянным куполом зала, принадлежавшего отелю «Сент-Луис», должен был состояться аукцион по продаже рабов из Фалконхерста. Ночи любви не поглощали всех сил Драмжера — напротив, он стал еще более энергичным и день-деньской не знал отдыха, с готовностью исполняя любое хозяйское приказание. Ночью у него пока хватало рвения, чтобы удовлетворять Кэнди, хотя ее требовательность при всей его старательности грозила превысить его возможности.

Все рабы, подлежавшие продаже, получали новую одежду: мужчины — черные штаны, белые рубахи, целые башмаки; женщины — черные платья и белые косынки. Рабов из Фалконхерста никогда не выставляли на продажу в рубище: это был высококачественный двуногий скот, достойный приличной сбруи. Хаммонд даже репетировал с рабами их кратковременное появление на помосте. Мужчин он учил пружинисто подходить к краю помоста, а потом стоять с радушной улыбкой, расправленными плечами, подобранным животом, носки врозь, руки по швам, все мышцы напряжены, чтобы грудь под тонкой рубашкой ходила ходуном, а мускулы на руках надувались как можно сильнее. От женщин требовали скромного Поведения. Им полагалось неторопливо приближаться к краю помоста и застывать там в достойной позе, с опущенными глазами, но с легкой улыбкой на устах. Беременным приказывали выгибать спину, выставляя напоказ животы, а мамашам с младенцами — изображать трогательные сцены материнства.

И мужчины, и женщины успели привыкнуть к беспрерывному ощупыванию, которому они подвергались в невольничьем бараке Слая с момента прибытия, однако Хаммонд предупреждал их, что перед продажей им придется выдержать гораздо больше. Никто, особенно мужчины-рабы, любившие щеголять своей статью, не возражал против постоянного раздевания, а большинство даже испытывало при этом гордость. Мужчин убедили, что их продают на развод, так что им казалось вполне естественным демонстрировать свое оснащение. Почти никто из них, подобно чистокровным жеребцам или быкам-производителям, не испытывал потом разочарования, потому что за долгие годы рабы из Фалконхерста завоевали такую прочную репутацию производителей-рекордистов, что мало кто из плантаторов рисковал поручать им тяжелый ручной труд в поле. В годы, предшествовавшие войне между Севером и Югом, Юг охватила настоящая рабовладельческая мания, что было вовсе не удивительно: доброкачественные рабы были самым ценным достоянием южан, гораздо более прибыльным, чем хлопок, рис и сахарный тростник, вместе взятые. Рабы были главной ценностью Юга. А раз так, то загнать самца из Фалконхерста на тростниковое поле, где он протянул бы не больше трех-четырех лет, а потом погиб от непосильного труда, было бы непростительным расточительством. Работников для полей можно было всегда прикупить по куда более низким ценам, чем тщательно выведенных производителей.

Основной целью приезда Хаммонда в Новый Орлеан было сбыть повыгоднее очередной урожай, однако он никогда не упускал возможности пополнить свое поголовье, которую предоставлял город. Он посещал все аукционы и распродажи, причем не брезговал детьми и подростками, с первого взгляда распознавая будущую силу, сообразительность и выдающиеся племенные свойства. Он обходил многочисленных работорговцев, преследуемый по пятам верным Драмжером.

Не прошло и дня, как Хаммонду поступило первое предложение продать Драмжера. Он испытывал особенную гордость, когда показывал знатокам своего боя обнаженным: знатоки в голос восхищались его совершенством и жадно ощупывали его стройные члены. Сперва Драмжер страшился этих осмотров, особенно когда до его ушей стали долетать предлагаемые за него цены. Его опыта хватало для того, чтобы понимать, что цены совершенно фантастические. Однако Хаммонд неизменно отвечал покупателям отказом, и Драмжер постепенно избавился от страха. Он уверился, что во всем Новом Орлеане не сыщется достаточно денег, чтобы его купить, и это соответствовало действительности. При удачном стечении обстоятельств и тщательном отборе самок Хаммонд ожидал получить от Драмжера не меньше двадцати пяти отменных племенных особей обоих полов. Если бы стоимость рабов возрастала в сложившихся темпах, то хозяин паренька заработал бы на нем примерно пятьдесят тысяч долларов вместо пустячных двух-трех тысяч, которые ему сулили.

Поэтому, демонстрируя Драмжера, Хаммонд просто тешил свое тщеславие и дразнил знатоков. При этом он не упускал из виду возможность удачных приобретений. Стоило ему приметить неплохого раба или рабыню юного возраста, предлагаемых по сходной цене, как он раскрывал кошелек. Рабы мужского пола могли быть впоследствии проданы по высоким ценам, женщины предназначались на роль служанок и для воспроизводства. Приплод мог быть продан только через много лет, однако это не беспокоило Хаммонда. Его фалконхерстское поголовье существовало на принципах самоокупаемости, поэтому выращивание нового раба почти не стоило денег. Ему не было дано заглянуть в будущее и понять, что его капиталовложения к моменту возмещения утратят всякий смысл, ибо к тому времени прекратится купля-продажа рабов. Несмотря на рост аболиционистского движения на Севере, Хаммонду не хватало провидения, чтобы предусмотреть подобный исход.

Конечно, слухи достигали Юга, но на бредни агитаторов-северян никто не обращал серьезного внимания. Вся история человечества пронизана рабством. Значит, оно пребудет в веках. Разве оно не освящено в Писании? Черному от рождения уготована роль существа, зависимого от белого брата. Поэтому так не только было, но и будет, как бы ни причитали святоши-северяне. Черт бы их побрал, если верить их проповедям, то получается, что ниггеры — люди! Чепуха! Любому известно, что негр — животное, пусть высшее, так как умеет разговаривать и кое-как мыслить, но все равно животное.

Как прикажете хозяйствовать на плантации без рабочего скота? Весь Юг, возросший на рабском труде, задавал этот вопрос, логичного ответа на который не существовало. Пускай грязные северяне, помешанные на деньгах, подыхают у своих ткацких станков и гноят на смрадных заводах своих изможденных детей; Юг никогда не изменится, никогда и ни за что!

Но несмотря на удары кулаками по столу и хлопанье ладонями по ляжкам, туго обтянутым панталонами, Юг уже претерпевал необратимые изменения. Плодородные земли, прежде год от года приносившие богатые урожаи хлопка, истощились. С каждым годом с них собирали все более скромный урожай, хотя черное население плантаций неуклонно росло. Хранилища плантаций пустовали, а невольничьи бараки были набиты людьми под самую крышу. Впрочем, иначе и быть не могло: благосостояние плантатора измерялось не собираемым им урожаем, а количеством двуногого скота, которым он мог кичиться. Любой, кто мог похвастаться шестью сотнями голов, приобретал несокрушимый авторитет, хотя скудного урожая с его истощившихся полей едва хватало для прокорма бурно плодящихся чернокожих, которые, как и сама плантация, давно были заложены и перезаложены с потрохами. Ниже располагался слой аристократии с тремя-четырьмя сотнями рабов на одного хозяина; впрочем, даже владелец сотни рабов не оставлял надежд разжиться в ближайшем будущем. Недостижимость подобных надежд была скрыта от Хаммонда и ему подобных. Подобно тюльпанной лихорадке, когда-то раздавившей хозяйство Голландии, мания рабовладения, набирая силу, вела рабовладельцев к неминуемому самоуничтожению. Впрочем, данный способ зарабатывания денег был весьма приятным — кто же с этим поспорит? Достаточно обзавестись разнополой парой рабов — а дальше сделает свое дело матушка-природа, и лет через двадцать появится новый раб, тянущий на тысячу, а то и на две. Это все равно что положить деньги в банк под хороший процент, нет, даже лучше, ручаюсь, сэр!

Так же, только куда активнее, зарабатывал свои деньги и Хаммонд. Его отец зарыл состояние в разных углах плантации, набив золотыми монетами старые чайники, однако Хаммонд нашел лучший способ обеспечить сохранность капитала, нежели зарывание его в землю. Из сентиментальности он не трогал чайники с золотом, будучи единственным, кто знал, где их искать. У него собрались такие крупные суммы в банках Мобила, Нового Орлеана и Натчеза, что он мог позволить себе роскошь относиться к древним чайникам как к сувенирам из допотопного прошлого. Сегодня Хаммонд Максвелл, владелец плантации Фалконхерст близ Бенсона, штат Алабама, был одним из богатейших людей всего Юга. Он принадлежал к столпам южной аристократии и давно уже перестал именоваться работорговцем, хотя прежде именно этим званием исчерпывались его стремления.

Прочесывание невольничьих рынков города увенчалось приобретением 18 молодых рабов, вернее, 12 особей мужского и 6 — женского пола, в возрасте от 8 до 16 лет. Каждый достался ему недорого, поскольку дети и подростки раскупались не очень охотно. Все приобретенные рабы были сильными, здоровыми, с гладкой кожей и приятной внешностью. Заплатив за них, Хаммонд оставил их на прежнем месте, пока не будут распроданы его рабы, с которыми он прибыл в Новый Орлеан, после чего им предстояло отправиться в Фалконхерст вместе с новым хозяином.

В день торгов он встал ни свет ни заря и поспешил в сопровождении Драмжера к Слаю, чтобы еще раз проверить, как выглядят рабы в праздничном одеянии, и проследить, чтобы все сытно позавтракали. После завтрака каждый получил для поддержания духа по стаканчику кукурузной водки, хотя, по правде говоря, необходимости в искусственных средствах не было. Впервые за все время пребывания в Новом Орлеане рабам предстояло оказаться за пределами невольничьего барака, и они в радостном возбуждении выстраивались в колонну по четыре перед бараком под звуки банджо, труб и барабанов — Слай нанял по такому случаю оркестр. Двое мужчин — самые рослые и видные из всех, кого Хаммонд привез на торги, — несли транспарант с объявлением об аукционе. Колонна тронулась с места под грохот барабанов, фанфар, духовых и перебор струн банджо — точь-в-точь как на шутовском параде музыкантов спустя полвека.

Музыка, ощущение свободы, новизна впечатлений, любопытство уличной толпы — все это поднимало рабам настроение. Хаммонд оставил их ритмично марширующими посреди улицы под взорами зевак. Драмжер с удовольствием принял бы участие в шествии. Ему тоже хотелось пройтись через город под музыку, вожделенно разглядывая машущих платочками темнокожих женщин на тротуарах. Они бы не сводили с него взглядов, а потом многие месяцы перемывали бы ему косточки и все прочее — ведь он наверняка оказался бы самым красивым негром, которого они когда-либо видели!

Однако привести рабов на аукцион было поручено Слаю и Бруту, поэтому Драмжер снова увидел их, только когда явился с Хаммондом в отель «Сент-Луис», где они уже занимали свои места на аукционном помосте. От внимания слуги не ускользнула нервозность хозяина: тот повторял про себя имя каждого, кто поднимался по ступенькам, словно с сожалением прощался с давним приятелем.

Рабы по очереди поднимались по ступенькам и ненадолго застывали под взглядами собравшихся; предлагаемые цены возрастали, потом раздавался удар молотка, возвещавший о совершившейся продаже, и раб или рабыня сходили по ступенькам в новую жизнь. Драмжер с раннего детства знал каждого, играл с ними, спал вповалку, дрался. Все они были члены одной большой семьи, связанные кровными узами или длительным тесным общением. Он слушал, как оглашаются имена, зачитываются родословные, расписываются достоинства, выкрикиваются цены; затем они исчезали, и он знал, что никогда больше их не увидит. Гигант Сатурн, башня из мышц; силач Платон, чемпион по вспашке; гибкий Тонио с ногами беговой лошади, обгонявший в Фалконхерсте любого соперника; красавчик Джимми с густыми ресницами, оливковыми щечками и курчавыми волосами; Наксо с нахмуренными бровями, имевший зловещий вид, но обладавший мягчайшим, как у котенка, нравом; Тамерлан, за один год поспособствовавший зачатию дюжины малышей; Тобиас, Рафаэль, Лео, Жиль, Доминик, Октавиан — у каждого было чем гордиться. Среди рабов были темные, как чернослив, с отливом, словно только вчера из Африки; табачно-бурые, с оттенком сепии, желтые, цвета слоновой кости; был даже один, рожденный квартеронкой от белого отца и настолько напоминающий настоящего белого своими голубыми глазами и светлыми кудрями, что его можно было принять скорее за скандинава, чем за негра. Дальше пошли Джун, Бетти, Фанни, Клодины и все прочие, с детьми или только собирающиеся родить.

Потом крикливая толпа разбрелась, и развлечение завершилось. Собрав бумаги и прихватив аукционный молоток, Слай занялся с Хаммондом бухгалтерией. В зале наступила тишина, бар постепенно наполнился мужчинами. О торгах уже почти ничто не напоминало; разве что слабый мускусный запах множества тел, еще не успевший выветриться, свидетельствовал о том, что здесь, в одном из самых фешенебельных отелей Нового Орлеана, только что торговали двуногим скотом.

Драмжер, терпеливо дожидавшийся завершения подсчетов, в которые погрузились Хаммонд и Слай, чувствовал, что только что пережил настоящий кошмар. Теперь, когда этот кошмар остался позади, он радовался, что не был среди проданных с молотка. К радости примешивалась горечь: он лишился друзей, хоть и не мог до конца осознать, что уже не встретит в Фалконхерсте стольких знакомых лиц. Впрочем, у него оставался прежний хозяин — дражайший масса Хаммонд, вместе с которым они в конце концов поднялись в номер, где хозяин рухнул на кровать, а слуга, стянув с него сапоги, приготовил ему пунш.

На следующее утро разыгралась слезливая сцена прощания Кэнди с семейством. Драмжер так торопился обратно в отель, а потом к поезду на Мобил, что она едва успела со всеми проститься. Сидя на козлах между Драмжером и Джубалом, она почти не увидела города — в такой спешке они скакали на станцию. Она знала, что будет скучать по Новому Орлеану еще больше, чем по родне.

Обратное путешествие получилось не таким комфортабельным. Ехать пришлось в обыкновенном поезде, поэтому Драмжера, Кэнди, Джубала, Брута и Аякса поместили на открытой платформе, вместе с перепуганной ребятней, приобретенной Хаммондом, а также лошадьми и коляской. Поезд тащился медленно, колеса оглушительно лязгали; на вокзале в Мобиле пришлось до одурения долго ждать в прокуренном помещении, пока два вагона — один для рабов и лошадей, другой для коляски — прицепят к составу, отправляющемуся до Винчестера. Ночь пришлось коротать прямо на полу. Подушкой для Кэнди служила рука Драмжера, который опирался во сне о плечо Джубала.

На станцию Винчестер поезд прибыл в кромешной тьме, за час до рассвета. Ежась от холода и сырости, прибывшие еще долго дожидались фургонов из Фалконхерста. Появление фургонов не принесло облегчения: они оказались без крыш, и Драмжеру с Кэнди пришлось, тесно прижавшись друг к другу, продрожать до самого Фалконхерста.

Драмжер был так рад возвратиться домой, что сразу забыл тяготы пути. В большой кухне было тепло и уютно; на плите подогревался кофейник, глаза щипало от запаха подгоревшего жира. Лукреция Борджиа едва успела поприветствовать их кивком, после чего заторопилась на крыльцо, чтобы встретить господ. В кухне осталась только новая кухонная прислуга — неряха с заячьей губой по имени Маргарита, которая однажды досталась Хаммонду на торгах в качестве «довеска»; с тех пор хозяину никак не удавалось от нее избавиться. Она посмотрела на молодую пару сонным взглядом, не вынимая рук из лохани с грязной посудой, и не вымолвила ни слова.

Кэнди, замерзшая, промокшая, отчаянно скучающая по дому, протянула руки к огню. Драмжер вышел, чтобы забрать из фургона ее чемоданчик и собственный саквояж. Вернувшись и удостоверившись, что Лукреция Борджиа так и не вернулась, он юркнул в чулан и налил в треснутую чашку добрую порцию господского бренди. Перелив половину этого количества в другую чашку, он наполнил обе горячим кофе. Они с Кэнди молча выпили кофе с бренди и несколько пришли в себя. Кэнди наконец-то перестала выбивать зубами дробь.

— Пойдем-ка в нашу комнату. Тебе лучше снять мокрую одежду, не то подхватишь лихорадку.

Драмжер быстро провел ее через кухню и дальше по лестнице на последний этаж, в комнату, которую он раньше делил с Джубалом.

При виде крохотной каморки с единственной узкой кроватью она пригорюнилась. От ее взгляда не укрылась пыль на подоконниках, свисающая с потолка паутина, полное отсутствие мебели, не считая кровати и одного шаткого стула. На грубом покрывале лежала пыль; за окном шумел дождь. В комнате стоял застарелый запах немытых тел.

Кэнди наморщила нос.

— И вот здесь мы будем спать? Какая здесь вонь! Мерзкая клетушка! Разве это сравнится с моей комнатой в Новом Орлеане? Здесь и для кошки-то места нет, не говоря уже о том, чтобы развесить мои платья.

Драмжер побросал на пол свою и Джубала старую одежду.

— Видишь гвозди в стене? Да, здесь не мешает прибраться. И потом, ты не будешь оставаться здесь подолгу. Днем ты будешь находиться в комнате миссис Августы, а здесь — только спать и забавляться со мной. А забавляться нам придется много, потому что массе Хаммонду не терпится получить от нас малыша.

— У тебя один масса Хаммонд на языке! Никакого малыша он от меня не добьется!

— Можешь болтать, что тебе вздумается, а я намерен хорошенько потрудиться, чтобы сделать приятное массе Хаммонду. А теперь снимай быстрее мокрую одежду и надевай сухую. Я тоже переоденусь: ведь мне придется подавать еду, когда белые сядут за стол. Лукреция Борджиа уже приготовила завтрак. Этим утром ты отнесешь завтрак для детей в комнату миссис Софи и покормишь их там. Джубал тем временем занесет вещи в дом. Потом ему тоже надо будет переодеться.

Драмжер наблюдал за ней, пока она снимала промокшее платье и стягивала чулки. Сам он уже успел раздеться и теперь искал старые черные брюки среди одежды, которую швырнул на пол. Поиски привели его к Кэнди, и одного прикосновения ее теплого тела оказалось, как обычно, достаточно, чтобы он возбудился. Не дожидаясь ее возражений, он привлек ее к себе, чувствуя, как твердеют ее соски, прижатые к его голой груди.

— Здесь нас ждет много радостей, Кэнди. Какие же мы счастливчики! Ведь у нас собственная комната. Это куда лучше, чем в невольничьем поселке, где в каждой хижине живет по четыре-пять пар. Ничего, тебе понравится в Фалконхерсте!

— Никогда! — Она расплакалась. — Отвратительное место! И комната эта отвратительная: грязная, вонючая! Здесь некуда пойти, нечем заняться, не на что посмотреть. Разве тут выйдешь, пройдешься по улице? Здесь и тротуаров-то нет! Чем я буду здесь заниматься?

— Дело для тебя найдется. — Драмжер потянулся губами к ее рту, но она отвернулась.

— Ты имеешь в виду работу? А вечерами? Какое тут может быть удовольствие?

— Очень даже большое, — хрипло прошептал Драмжер и умудрился просунуть ей между ног одно колено. Потеряв равновесие, она опрокинулась на кровать. Он плюхнулся на нее.

— Очень даже большое, и так каждую ночь. Ты и я, ты и я.

Чувство тоски и одиночества сменилось у нее гневом. Она ударила его по лицу, оттолкнула и поспешно встала.

— Весь день вкалывать, а потом всю ночь кувыркаться с тобой? Что-то маловато! Ты славный, Драмжер, но ты мне уже надоел. Мне нужно еще какое-то занятие. Я не могу довольствоваться одним тобой. Мне подавай разнообразие! Девушке надоедает один и тот же парень.

— Но ты моя! И другого у тебя не будет, если только масса Хаммонд не распорядится иначе, но этого не случится, потому что он уже сказал, что ты — моя женщина. И зачем тебе сдался другой? Кто еще доставит тебе столько удовольствия, сколько я?

— Масса Хаммонд, масса Хаммонд, масса Хаммонд! Мне до смерти надоело про него слушать! Если мне понадобится другой, я его заполучу, и никакой масса Хаммонд мне не указ.

Она воинственно уставилась на Драмжера.

— Драмжер! — раздался снизу голос Лукреции Борджиа, положив конец их перепалке. — Немедленно вниз! Все сидят за столом и хотят есть. И вели этой девке спуститься и отнести завтрак детям. Сейчас не время любезничать. Застегивай портки и мигом вниз!

— Нам лучше поторопиться, Кэнди. — Драмжер окинул ее подозрительным взглядом, понимая, что последнее слово осталось за ней. — Вечером возьмемся за старое. Ты приготовься, потому что все равно никуда не денешься. А теперь живо! Когда будешь говорить с Лукрецией Борджиа, помни, что к ней надо обращаться «мисс Лукреция Борджиа, мэм». И ни в коем случае ее не зли, потому что она становится фурией, когда рассердится. — Драмжер поспешно надел штаны и рубашку и кубарем скатился с лестницы. Лукреция Борджиа дала ему большой серебряный кофейник, полный горячего кофе.

— Что за нахальная девчонка? Как ее звать?

— Это моя женщина. Ее купил для меня масса Хаммонд. Она — родственница моего отца, Драмсона. А звать ее Кэнди. Хороша, правда?

— Кэнди! — проворчала Лукреция Борджиа. — Ишь, конфетка! Она перестанет быть такой сладенькой, если через минуту не окажется здесь. Уж я ее проучу, будь покоен!

Услыхав на лестнице шаги Кэнди, Драмжер облегченно вздохнул, схватил кофейник и поспешил с ним в кладовку, а оттуда через распахнутые двери — в столовую.

В камине потрескивал огонь, на белоснежной скатерти ослепительно сверкали серебряные приборы. Зрелище было таким привычным, что трудно было поверить, что Драмжер не видел всего этого так долго. Он был рад возвращению домой, рад, что у него появилась Кэнди. Она полюбит Фалконхерст так же крепко, как он, и ей не понадобится никто, кроме него. Все это — просто глупая болтовня. Разнеся все налитые Августой чашки, он вытянулся за спиной у Хаммонда и незаметно дотронулся до щеки, еще горевшей после пощечины, которую он схлопотал от Кэнди. Дерзкие девчонки были ему по сердцу, но он знал, что обязан отучить Кэнди от подобных замашек. Ничего, вот забеременеет и выбросит из головы других парней.

В продолжение трапезы Драмжер без устали сновал между столовой и кухней, где его с нетерпением поджидала Лукреция Борджиа.

— Еще не наелись? — раздосадованно вопрошала она.

Только когда он, подав кофе, возвратился с серебряным подносом, чтобы приготовить для Хаммонда его традиционный пунш, Лукреция Борджиа удовлетворенно кивнула.

— Миссис Августа и миссис Софи поднялись наверх. Масса Хаммонд остался один за столом. Самое время поговорить с ним. А я послушаю. Мне хочется узнать, чем вы тут без нас занимались, — сказал ей Драмжер.

— Послушай, послушай! Узнаешь много интересного. — И она устремилась в столовую, где предстала перед Хаммондом.

— Масса Хаммонд, сэр! — Она стояла, подбоченившись, и имела чрезвычайно боевой вид. — Боюсь, как бы вы не приказали меня выпороть. Я сделала такое, чего от роду не делала!

Хаммонд поднял на нее глаза и усмехнулся.

— Ума не приложу, что это за невидаль — то, чего ты от роду не делала, Лукреция Борджиа! Мне казалось, что у тебя на счету все, что способна выкинуть женщина, и даже больше. Но сперва поведай мне, что тут творилось после нашего отъезда. Были трудности с людьми?

Она окинула его уничижительным взглядом, говорившим о том, что он недооценивает ее способности.

— Трудностей с неграми у меня не бывает, — начала она. — Я говорю, а они торопятся исполнить, как миленькие, иначе получают от меня сполна. Кроме тех, кого вы оставили по хижинам, никто в Фалконхерсте не блудил: парни живут у себя, девки у себя, и друг к другу — ни ногой. Выгоняю их в поле в пять утра и заставляю вкалывать до заката, пока они не начинают валиться с ног от усталости. У меня эти ленивые ниггеры работают куда ретивее, чем у вас. Напилено, наколото, сложено двадцать кордов дров. Древесина готова к отправке. Родилось трое сосунков, а бестолочь Приам и его дружок Куртий ждут, чтобы вы приказали их выпороть за то, что они осмелились мне перечить. Куда это годится, масса Хаммонд? Не родился еще такой ниггер, который бы посмел говорить мне поперек. Раз я обещала им, что вы их выпорете, придется сдержать обещание.

— Если заслуживают — выпорю, если нет — не выпорю. — Хаммонд не собирался ни с кем делиться своим правом казнить и миловать. — Одним словом, в наше отсутствие все было спокойно?

— Все было отлично, масса Хаммонд, попросту отлично. С ниггерами у меня вообще не бывает забот, но вот что до белых, то с ними мне в этот раз пришлось повозиться. Одного белого пришлось даже запереть в кутузку. Негодник, каких мало: торчит взаперти уже шесть дней, а все дерет глотку. Придется навестить его и как следует отдубасить еще разок.

Хаммонд подскочил, да так резво, что опрокинул стул.

— Что ты городишь? Как ты посмела посадить белого человека под замок? Ты говоришь, что собираешься отдубасить его «еще разок»? Не много ли ты на себя берешь, поднимая руку на белого?

Ярость Хаммонда не произвела на Лукрецию Борджиа ни малейшего впечатления.

— Подлец и негодяй, вот он кто! Если хотите, то задайте мне кнута, но я здорово позабавилась, когда охаживала этого урода дубиной. А до чего мне не хотелось его кормить! Он у меня не получает ничего, кроме хлеба и воды, и пусть знает, что ему еще повезло.

Драмжер поднял стул. Хаммонд снова сел. Выпив залпом пунш, он жестом приказал Драмжеру приготовить еще одну порцию. Драмжер не стал мешкать, чтобы побыстрее возвратиться в столовую. Видимо, он упустил лишь малую толику. Лукреция Борджиа продолжала свой рассказ:

— Примерно неделю назад я отправила всех мужчин и почти всех женщин на большое поле. Там созрела кукуруза, и я велела мужчинам собирать початки, а женщинам — очищать. Женщинам я сказала так: любая, которой попадется красный початок, может поцеловать любого мужчину по своему желанию. Они так взялись за дело, что пыль поднялась столбом! Я понаблюдала, как продвигается работа, а потом оставила надзирателем Большого Ренди, а сама вернулась домой верхом на муле. Возвращаюсь и вижу: лентяйка Маргарита еще не бралась мыть посуду после завтрака! Ну, я так отодрала ее за уши, что она на всю жизнь запомнит, как лодырничать. Парю руки в горячей воде и слушаю вопли Маргариты, как вдруг в кухню вбегает Большой Ренди с криком: «Мисс Лукреция Борджиа, скорей садитесь на мула и поезжайте назад, на поле! Там появился какой-то белый в телеге и остановил работу. Обратился к людям с речью насчет какого-то аболи… Словом, черт знает чего! Мол, он сделает всех нас свободными!»

Хаммонд насупился.

— Не иначе, один из проклятых аболиционистов с Севера!

— То-то и оно, масса Хаммонд, сэр! Большой Ренди скоренько привел мне из конюшни мула, подсадил меня, и я поскакала в поле. Заезжаю в кукурузу и вижу: стоит этот негодник в своей телеге, а проклятые ниггеры столпились вокруг и развесили уши. Он им втолковывает, будто они — настоящие люди. Невежественный болван! Бегите, говорит, на Север, там с вами будут обращаться, как с белыми.

Хаммонд понял, что ему не за что винить Лукрецию Борджиа: хоть она и обошлась непочтительно с белым, в данном случае ее следовало только похвалить за это. Лицо его разгладилось, он улыбнулся старой служанке.

— Как же ты поступила? Прогнала его в шею?

Лукреция Борджиа посмотрела на хозяина, как на несмышленого младенца.

— Чтобы он перебрался на другую плантацию и там опять принялся за свое? Какое он имеет право заявляться к нам, голосить во все горло, смущать невежественных негров враками про свободу? Ведь если они вобьют в свои тупые головы какую-нибудь блажь, то с ними уже ничего нельзя будет поделать. Некоторые и так уже обнаглели.

Хаммонд согласно кивнул.

— Я поступила вот как: подъехала к его телеге и перебралась с мула в нее. Он все оглядывался на меня и скалился. «Приветствую вас, мадам, — сладко так говорит. — Позвольте представиться: преподобный Обадия Стоукс из Бостона, какой-то там Массачу… Разве разберешь? Я — друг и последник — правильно? — знаменитого Гаррисона. Надеюсь, вы поможете мне донести громкое слово истины до этой бедной, отсталой братии».

Тогда я выпрямляюсь в его телеге, подскакиваю к нему и, — Лукреция Борджиа продемонстрировала здоровенный, как окорок, кулачище, — бью этого замухрышку прямиком промеж глаз. Второй удар, поддых, — она сжала левый кулак, — и он валится, как бык на бойне. А я говорю бездельникам-ниггерам, чтобы они принимались за дело. Можете мне поверить, все безропотно повиновались, кроме Приама и его дружка Куртия, которым захотелось поспорить. Большой Ренди и Сэмпсон помогли мне уложить этого скунса лицом вниз. Ренди поскакал на муле, Сэмпсон взял поводья, а я уселась на преподобного Обадию Стоукса. Стоило ему открыть глаза, как я потчевала его кулаком. Мы подъехали к карцеру, Ренди с Сэмпсоном вытащили его из телеги и заперли. Он и сейчас там. Я не смогла бы его выпустить, даже если бы захотела, потому что не знаю, где искать ключ от замка. Он знай себе вопит да распевает псалмы. Говорит, что отдаст нас под суд, арестует и прочее. А что, он и вправду все это может? — осведомилась она, задрав подбородок.

Хаммонд встал и положил руку Лукреции Борджиа на плечо.

— Ничего он не может, кроме как совать нос в чужие дела. Он все еще под замком?

— Где же еще ему быть? Если бы вы пробыли в Новом Орлеане полгода, он бы проторчал там все это время — не могу же я его выпустить без ключа! — Видя, что хозяин одобряет ее поведение, Лукреция Борджиа расплылась в довольной улыбке.

— Придется мне побывать там и взглянуть на него. — Сказав это, Хаммонд жестом приказал Драмжеру сопровождать его.

— Мне бы тоже хотелось быть с вами, масса Хаммонд, сэр, — молвила Лукреция Борджиа. — Интересно, как там поживает мой негодник.

— Пешком ты туда не дотащишься, — сказал Хаммонд. — Кто дежурит в конюшне?

— Большой Ренди. Я приставила его к коням вместо Аякса.

— Не иначе, он — твой новый дружок? — подмигнул Хаммонд.

— Парень хоть куда. — Лукреция Борджиа прыснула, кашлянула и фыркнула одновременно. — Похож на Мида — помните? Ну, не такой жираф, но все равно великан. — Лукреция Борджиа блаженно зажмурила один глаз.

Хаммонд немного помолчал. Драмжеру тем временем вспомнились белый череп и кости, украшавшие хижину старухи Люси. Это было все, что осталось от Мида-жирафа… Драмжер поежился. Хозяин приказал ему:

— Беги на конюшню и передай Большому Ренди, чтобы он запряг лошадей в повозку. Съездим к карцеру, навестим пойманного Лукрецией Борджиа удальца.

Хаммонд захлопнул дверь карцера и снова защелкнул замок, не обращая внимания на вопли, раздающиеся изнутри. Перед хижиной собралась целая толпа — в основном детишки, женщины и парочка мужчин, не занятых в поле. Хаммонд махнул рукой, распуская их, и сам помог Лукреции Борджиа погрузиться в повозку, после чего позвал Драмжера. Весь недолгий путь от карцера до конюшни Хаммонд тихонько бранился себе под нос. Он не стал открыто благодарить Лукрецию Борджиа за поимку аболициониста, однако то, что он воздержался от выговора, само по себе служило негласным одобрением обращения, которому она подвергла белого. Обычно рукоприкладство, допущенное негром в отношении белого, сколь бы низким ни было общественное положение последнего, расценивалось как тяжкое преступление. Однако докучливое присутствие этого белого на Юге и его непрошеное вторжение в права и привилегии плантаторов-рабовладельцев лишало его надежд на защиту, предоставляемую цветом его кожи.

У конюшни Хаммонд остановил лошадей и обернулся к Драмжеру.

— Скажи Большому Ренди, чтобы он оседлал для тебя мула. Потом сделаешь вот что: поскачешь в Бенсон, останавливаясь по пути у каждого дома. Подходи к кухонной двери и вежливо спрашивай хозяина. Если его не окажется, проси надсмотрщика. И передай следующее: мол, масса Хаммонд Максвелл шлет господину выражение своего почтения и предлагает ему и мужчинам из его родни встретиться с ним в бенсонской таверне, скажем, — он полез в карман за часами, — в три часа дня. Не забудь сказать, что дело крайне важное. Все запомнил?

— Запомнил, масса Хаммонд, сэр, — ответил Драмжер уже с земли. — Вот как я буду говорить. — Он поклонился, будто обращаясь к незнакомцу. — Масса Хаммонд Максвелл шлет вам, сэр, заверения своего почтения и спрашивает, сможете ли вы и ваши родичи-мужчины встретиться с ним в таверне Бенсона сегодня в три часа дня. Мистер Максвелл говорит, что созывает всех по очень важному делу. — Драмжер еще раз поклонился.

— Сойдет, — сказал Хаммонд. — Поезжай. Когда окажешься у массы Гейзавея, скажи ему, что я попросил накормить тебя и захватить в Бенсон. Выпишу-ка я тебе пропуск, не то тебя станут останавливать патрули. Патрульным передашь то же самое, что господам плантаторам. Я хочу собрать в Бенсоне всю округу. Вернувшись в Большой дом, я отправлю с тем же поручением Брута, но в другом направлении. Ну, не мешкай!

Хаммонд подал слуге клочок бумаги с несколькими наскоро нацарапанными строчками. Драмжер исчез в конюшне и вскоре выехал оттуда на муле.

Оказавшись в одиночестве на дороге, Драмжер испытал неведомый ему доселе восторг свободы. Масса Хаммонд дал ему ответственное поручение. Даже не зная, о чем, собственно, идет речь, он гордился доверенной ему ролью курьера. Поручение было каким-то образом связано с белым узником карцера — в этом Драмжер не сомневался, — но суть оставалась неизвестной. «Аболиционист» — так они называли белого! Значит, он хочет освободить всех рабов. А что, неплохая штука — свобода! Ему бы понравилось поступать по собственной прихоти: спать допоздна, лакомиться на завтрак яичницей с ветчиной, иметь под рукой целую вязанку девок, чтобы забавляться с любой, с какой захочется, владеть имением, вроде Фалконхерста, иметь негра, который наигрывал бы ему на банджо, и еще одного, который прислуживал бы ему за столом.

Однако у медали существовала и обратная сторона: он лишился бы и массы Хаммонда, и миссис Августы, и Большого дома, никто больше не заботился бы о нем, не присматривал, не указывал, как поступить. Ему не к кому было бы тянуться, некого любить, некого уважать. Такая перспектива не вызывала у него воодушевления. В Фалконхерсте ему было спокойно: рядом находились масса Хаммонд и миссис Августа, всегда готовые его защитить. Кэнди делила с ним ложе, Лукреция Борджиа сытно кормила три раза в день, в том числе яичницей с ветчиной на завтрак, если ему этого сильно хотелось. Стоит Кэнди понести от него, как масса Хаммонд даст ему другую женщину, потом еще и еще. На что ему сдалась свобода? Нет уж, так, как сейчас, гораздо лучше! Ведь он не трудится на плантации от рассвета до заката. Это пусть рабы с плантаций бунтуют и требуют свободы, если им это нравится. Он — другое дело: он — Драмжер из Фалконхерста, а это самое завидное положение, в котором только может оказаться чернокожий. Личный слуга массы Хаммонда Максвелла Драмжер! Разлюбезное дело!

Он остановил мула у поворота на Твитчелл. Это имение не годилось Фалконхерсту и в подметки, но Хаммонд велел предупредить всех белых, а Джед Твитчелл был белым, поэтому Драмжеру пришлось тащиться по пыльной дорожке и огибать линялый дом. Одноногий раб в драных штанах из мешковины, с торчащим из одной штанины деревянным протезом, подозрительно посмотрел на него из двери конюшни и важно, как и подобает обращаться к незнакомцу на своей территории, окликнул:

— Ты кто, негр? Куда торопишься?

— Когда обращаешься к знатному цветному, изволь прибавлять «сэр», черномазый! — огрызнулся Драмжер, уверенный, что принадлежность к Фалконхерсту спишет любую грубость. — Не твое дело, куда я спешу.

У задней двери господского дома он спешился, перебрался через лужу, образовавшуюся от выплескиваемых из кухонной двери помоев, и поднялся на запущенное заднее крыльцо, где спал, привалившись спиной к стене, небритый мужчина, высунувший на солнце босые ноги. Не смея будить белого, Драмжер негромко постучал по опорам, поддерживавшим провалившийся козырек. Стук не разбудил спящего, зато произвел переполох: из двери выпорхнули две курицы, следом за которыми из темноты появилась босоногая женщина в грязном батистовом платье, из которого так и вываливались огромные груди. Из-за ее юбки выглядывали двое белобрысых сопляков.

Драмжера едва не стошнило от мерзкого запаха, которым потянуло из распахнувшейся двери, однако он вежливо поклонился, как его учили, и повторил послание Хаммонда слово в слово. Женщина, судя по всему, мало что поняла из его слов, однако на нее произвел впечатление облик фалконхерстского слуги и его безупречный наряд. Она поспешно ткнула спящего длинным желтым ногтем большого пальца ноги.

— Очнись! К нам прислали негра из Фалконхерста с посланием от мистера Хаммонда Максвелла. Да очнись же ты! — Она подождала, пока небритый подаст признаки жизни, и, когда тот стал протирать глаза, велела Драмжеру: — Повтори ему, что говорил мне.

Драмжер повиновался, после чего, к своему удивлению, получил от небритого устную благодарность и приглашение перекусить в кухне. Там стояла такая нестерпимая вонь, что он вежливо отклонил предложение, снова поклонился мужчине и женщине и поскакал прочь, угрожающе взглянув на раба, выглядывающего из двери конюшни, и посоветовав ему:

— Лучше держи язык за зубами!

Фалконхерст отделяли от городка Бенсон всего несколько миль, однако Драмжеру пришлось побывать в дюжине имений, почти все из которых были немногим лучше хозяйства Твитчелла. В усадьбе Джонстонов с белыми колоннами посланца пригласили в кухню выпить стаканчик пахты. Дверь в столовую оказалась открытой, и Драмжер увидел вопиющие признаки бедности: протертые стулья, грязную скатерть, мух, кружащихся над растаявшим маслом в масленке; вся обстановка свидетельствовала о нужде, что особенно бросалось в глаза в сравнении с безупречной опрятностью Фалконхерста. Плантацию Джонстон Оукс постиг крах из-за истощения когда-то плодородных почв; однако Джонстоны продолжали считать себя местной знатью, поэтому все мужчины семейства в составе отца и пятерых взрослых сыновей быстро собрались и последовали за Драмжером в Бенсон. Оказавшись в городке, он застал там внушительное собрание мужчин, расхаживающих вокруг таверны.

Проскакав через городок, Драмжер достиг плантации Гейзавея и там тоже застал уже знакомую картину: облупившаяся краска, провалившиеся крыши, все признаки сползания от достатка к нищете. Большой дом стоял среди неухоженного сада, что свидетельствовало о том, что в хозяйстве не хватает рабочих рук, чтобы заниматься второстепенными делами; позади дома теснились многочисленные невольничьи хижины, грозящие развалиться. Негры, попавшиеся Драмжеру на глаза, были либо стариками, либо малорослой молодежью — разительный контраст с гладкими молодыми самцами Фалконхерста. Сам Льюис Гейзавей, мужчина одних лет с Хаммондом, почти не отличался от деревенщины Твитчелла: на нем были такие же домотканые штаны и рубаха; впрочем, гостеприимство здесь поддерживалось на прежней высоте, и Драмжера попотчевали остатками с господского стола.

В Бенсоне они застали еще более внушительную толпу. В центре, среди десятков голов, Драмжер узнал Хаммонда, сидевшего на коне рядом с телегой аболициониста, в которой находился сам нарушитель спокойствия. Хаммонд краснобайствовал перед толпой:

— Познакомьтесь: чистопородный, смердящий скунс! — выкрикивал он. — Этот ничтожный человечишко притащился с самого Севера, чтобы рассказать нам, что наши негры лучше нас. Послушать его, так они — тоже люди! По его словам, они — точно такие же, как мы, разве что другого цвета. А что он знает о неграх? Мы-то прожили с ними всю жизнь и знаем их лучше, чем любой умник с Севера. Вот я и спрашиваю вас, господа хозяева негров: кто-нибудь из вас согласен, что негры — человеческие существа? Я, к примеру, выращиваю негров с тех пор, как себя помню. Я хорошо к ним отношусь. Нет ничего лучше на свете, чем славный молодой чернокожий или миленькая негритянка. Прямо здесь, в Фалконхерсте, у меня живут самые лучшие негры во всей Алабаме, но ни один из них — не человек. Ни разу не видел негра, который был бы человеком. Назвать негра человеком — все равно что назвать человеком лошадь. Негры это негры, а белые — белые, как лошади — лошади, а собаки — всего лишь собаки. Я прав?

— Конечно, правы, мистер Максвелл, — прозвучал чей-то голос, тут же поддержанный всеми, кто разделял взгляды Хаммонда.

— Белый — это человек, а негр — его слуга, — подхватил кто-то. — Так всегда было и так будет. Так и в Библии сказано. Негры всегда были слугами. Негры были и у Джорджа Вашингтона, и у Джефферсона. Так о чем болтают эти чертовы северяне?!

— Благодарю, мистер Холман, — сказал Хаммонд, отвешивая поклон седобородому старцу с желтыми от табака обвислыми усами. — Я придерживаюсь того же мнения. Но вот появляется этот негодяй, всюду лезет, болтает с нашими слугами, внушает им, что они должны быть свободными. Что они должны от нас сбежать! Он, видите ли, поможет побегам. Вам известно, чем это пахнет? Побег любого раба будет стоить вам тысячу долларов. Он говорит, что устроит их на строительство подземной железной дороги у себя на Севере, где они при желании смогут насиловать белых женщин. Откуда ему знать, что черномазый в охоте, если ему не подвернется черная девка, обязательно набросится на белую? Какое там! Ведь он считает их людьми. А что бы он сказал, если бы черномазый надругался над его сестрой?

— А так и получится. Если черномазому захочется этого дела, то ни одна белая не сможет чувствовать себя в безопасности.

— Совершенно с вами согласен, мистер Уорт, совершенно согласен. — Хаммонд кивнул молодому плантатору. — Уж мы-то это знаем: ведь мы знаем своих негров, знаем, как держать их в узде. Может, иногда не обходится и без кнута, зато негры у нас ходят по струнке. Кнутами мы приучаем к повиновению коней, так же обстоит дело и с неграми. И тем, и другим это очень даже полезно.

— Ниггерам это даже полезнее, чем лошадкам! — выкрикнул худой верзила в подпоясанных пеньковой веревкой штанах, усиленно жующий табачную жвачку.

Хаммонд одобрительно кивнул.

— А теперь взгляните сюда. — Он указал на северянина в телеге. — Это ничтожество, никогда в жизни не владевшее ни единым ниггером, заявляется к нам, начинает агитировать за свой «аболиционизм», сеет среди наших негров смуту. Пока я находился в Новом Орлеане, его поймали у меня в Фалконхерсте на месте преступления и держали взаперти до моего возвращения. Сперва я хотел его прикончить, но потом не захотел пачкаться в его крови и привез его вам, чтобы и вы поглядели на него и сказали, как с ним следует поступить.

— Вздернуть!

— Повесить!

— Петля — слишком легкая кара для такой злобной твари. Наши жизни не будут стоить ломаного гроша, если он натравит на нас наших негров.

С разных сторон опять закричали: «Повесить!» В лицо преподобного Обадии Стоукса полетели комки грязи. Как загнанная в угол крыса, он попытался привстать и разинул было рот, чтобы высказаться, но Хаммонд вовремя толкнул его, и он упал на дно телеги, к которой был прикован цепью.

— Вы выступите, когда вам позволят! — крикнул ему Хаммонд и снова обернулся к обращенным к нему лицам.

— Нет, петля — это для такого типа слишком милосердно. К тому же, что ни говори, он как-никак белый, а нам негоже вешать белых на глазах у негров. С другой стороны, он подстрекал негров к побегу, наводил их на мысли о бунте, пытался лишить нас имущества: ведь негр — такая же собственность, как конь или бык. Конокрадов мы вешаем, а вот любителей негров вешать нельзя. — Хаммонд приставил ладонь к бровям и, оглядев толпу, нашел Льюиса Гейзавея и стоящего позади него Драмжера. — Как я рад, что и ты здесь, Льюис! Вот скажи, как нам наказать этого негодяя?

Толпа расступилась, чтобы позволить Льюису Гейзавею подойти к Хаммонду. Он склонился над бортом телеги, чтобы хорошенько разглядеть возмутителя спокойствия.

— В общем, — протянул он, — повесить его — все равно что раз плюнуть, но мне это не больно по сердцу: сначала вешай этого скунса, потом вынимай из петли и зарывай в землю… Разве кому-нибудь хочется, чтобы в нашей земле гнила такая пакость? Была бы смола, можно было бы обвалять его в перьях.

— Не смола, так патока! — крикнул кто-то. — Она еще липче!

Хаммонд довольно кивнул.

— Катите сюда бочку! Джед Твитчелл, ступай в лавку и потребуй бочку патоки. Пускай запишут в долг Фалконхерсту. Ты, Билл-младший, — он указал на юношу из клана Джонстонов, — беги к мисс Дэниел, попроси у нее в долг две перьевые подушки. Скажи, что миссис Максвелл пришлет ей из Фалконхерста подушки еще лучше прежних. Пускай кто-нибудь отыщет крепкий шест, на котором мы вышвырнем этого негодяя из города. Но мы не станем выносить приговор, не позволив обвиняемому замолвить за себя словечко. Давай, Стоукс, или как там тебя, встань на ноги и выскажи все, что накопилось у тебя на душе. — Он схватил Стоукса за воротник, рывком приподнял и поставил прямо. — Расскажи этим господам, как ты пытался поднять ниггеров на мятеж.

Плюгавый человечек, несмотря на дрожь, не утратил решительности. Он промучился несколько дней в заточении в Фалконхерсте, сильно оголодал, со всех сторон на него сыпались пинки и оскорбления. Однако фанатичная целеустремленность, заставившая его пойти на подобный риск, так и не исчезла; готовность к мученичеству оттеснила страх. Он дождался, пока утихнет улюлюканье, и оглядел своих мучителей.

— Можете поступить со мной, как вам заблагорассудится, — начал он, вызывающе глядя на враждебную аудиторию. — Движения за аболиционизм вам все равно не остановить. Что ни день — нашего полку прибывает по обе стороны океана. Как бы вы ни старались, рано или поздно наши бедные черные братья, не знающие свободы, обретут ее. Наша цель — освободить их тела и души.

— Нет у них никакой души, — перебил его кто-то, — а тела принадлежат нам.

— Есть, непременно есть, точно так же, как у нас, у вас. — Стоукс указал дрожащим пальцем на крикуна. — Ведь они — такие же люди. Они страдают, смеются, разговаривают, поют, рыдают, а в конце их ждет смерть, совсем как нас. Предупреждаю: любой из вас, владеющий хотя бы одним рабом, обречен на проклятие и адские муки. Я уже вижу всех вас корчащимися в бездонной яме, полной огня и зловонной серы, до моего слуха уже доносятся ваши мольбы о прощении. Я слышу, как вы умоляете душу какого-нибудь чернокожего бедняги, тело которого при жизни находилось у вас в собственности, чтобы он снизошел до вас и окропил ваши губы холодной водой. Но он не сделает этого. Нет, господа, ни за что не сделает! Он слишком настрадался по вашей вине, пока жил. Братья, заклинаю вас: если вы хотите спасти свои бессмертные души, то отпустите несчастных рабов своих! Освободите их сегодня же, чтобы спокойно отойти ко сну с сознанием исполненного долга перед Господом. Освободите их, и я уведу их в землю, полную молока и меда, где свободны все и где больше не занимаются куплей-продажей человеческой плоти. Вот вы, — он протянул руку над морем лиц, указывая на выделяющееся на бледном фоне черное лицо Драмжера. — Вы, юноша! Разве вам не хочется стать свободным?

Драмжер опустил голову, но тут раздался голос Хаммонда, потребовавший от него ответа:

— Это мой бой Драмжер. Отвечай, бой! Говори, хочешь ли свободы?

— Я не хочу от вас уходить, масса Хаммонд, сэр. Вы добрый.

Льюис Гейзавей ткнул пальцем в собственного раба, пришедшего к таверне с хозяином и теперь переминавшегося рядом с Драмжером.

— А ты, Чип? Хотел бы ты сбежать?

— Чего мне бежать, масса Льюис, сэр? Сами знаете, мне неохота расставаться с Лиззи и малышами.

Остальные белые хозяева стали по очереди окликать своих рабов, и те, каковы бы ни были их истинные чувства, дружно подтвердили свою любовь к господам и пылкое желание никогда с ними не расставаться.

— Теперь видите, мистер Стоукс? — Хаммонд снова толкнул пленника, заставив его присесть. — Видите, вы просто суете свой любопытный нос не в свое дело. Придется вам за это поплатиться.

Он посмотрел поверх голов, туда, где двое добровольцев уже катили на скрипучей тачке бочку с черной патокой; за ними поспевал третий молодец с двумя пышными подушками — одна в белой, другая в голубой наволочке.

— И вы поплатитесь, причем совсем скоро. Сюда! — махнул он людям с тачкой, вынимая из кармана ключ от наручников.

Десятки рук играючи перебросили бочку с тачки к самой телеге. Другие руки вцепились в одежду преподобного Стоукса. Не прошло и минуты, как он предстал перед толпой в неприглядной наготе.

— Точь-в-точь ощипанный цыпленок!

— Что-то я не вижу клюва!

— Наверное, у него и бабы-то никогда не было!

— Надо было подсунуть ему горячую негритяночку, чтобы она просветила его насчет своей бессмертной души!

Стоукс взмыл в воздух и нырнул в бочку с патокой головой вниз. Его макали туда снова и снова, пока все его тело не облепила липкая масса. Тем временем были вспороты подушки, на траве образовался снежный покров из перьев. Липкую жертву катали по нему взад-вперед, пока он не превратился в подобие только что вылупившегося птенца. Он успел отдышаться и хрипло вопил, разевая рот под маской из патоки и налипших на нее перьев.

Кто-то оторвал от ближайшего забора кол. Безжалостные руки вцепились в ноги преступника и развели их в стороны. Кол просунули ему между ног и подняли; Стоукс цеплялся за него руками, чтобы острый конец не проткнул ему пах. Палачи усугубляли его мучения тем, что трясли кол, прочнее нанизывая на него свою жертву.

Один из сыновей Джонстона залез в телегу Стоукса и хлестнул лошадь вожжами. Несколько человек положили шест с визжащим Стоуксом себе на плечи и со смехом бросились вдогонку за телегой. Всадники на лошадях и мулах ехали рядом, подбадривая их криками, негры, включая Драмжера, старались не отстать. Мили через две бегуны выдохлись, швырнули Стоукса в телегу, хлестнули напоследок лошадь и возвратились в город. Самые неутомимые еще некоторое время скакали рядом с телегой, пока лошадь не перешла на галоп.

Варварское зрелище огорчило Хаммонда. Он исполнил свой долг, и теперь ему было тошно. Он подозвал Льюиса Гейзавея, дал ему золотой и сказал:

— Отведи всех в таверну и угости выпивкой. Мне пора домой.

С помощью Драмжера он уселся в седло, дождался, пока схлынет толпа, и коротким путем, через поле, выехал на дорогу, ведущую в Фалконхерст. Недавнее возбуждение улеглось, и единственными звуками, доносившимися теперь до слуха хозяина и слуги, были стрекот цикад и раздающееся вдалеке пение рабов, возвращающихся с поля. Густая пыль, поднимаемая конскими копытами, покрывала лица господина и раба. Хаммонд позволил мулу Драмжера поравняться с его конем.

— Надеюсь, это послужит ему наукой, — проговорил он.

— Еще какой, масса Хаммонд, сэр. Еще какой! — поддакнул Драмжер.

Хаммонд некоторое время ехал молча.

— Ты серьезно ответил на мой вопрос? Тебе действительно никогда не хотелось сбежать?

Драмжер решительно покрутил головой.

— Ни за что не убегу от вас, от миссис Августы, от Лукреции Борджиа, от Кэнди, которую вы мне отдали.

Хаммонд улыбнулся и кивнул.

— Кстати, как твои дела с Кэнди?

— Сперва она немного трусила, масса Хаммонд, сэр, но потом ей понравилось. Теперь ей нравится еще больше.

— Вот обрюхатишь ее — получишь Ребу. Тоже хорошая девка. Ручаюсь, что в ней течет кровь то ли мандинго, то ли хауса, так что ее надо будет спарить с тобой. Только ее еще предстоит обломать.

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр. Но мне и Кэнди подходит.

— Ты не сможешь с ней спать, когда она понесет. Впрочем, я не отдам ее никому другому.

— Спасибо, масса Хаммонд, сэр, вот спасибо! Мне только этого и надо — Кэнди как постоянная девка, когда она не брюхатая.

Хаммонд поскакал было вперед, но Драмжер не думал от него отставать.

— Хочу задать вам вопрос, масса Хаммонд, сэр, если позволите. — Драмжер выжидательно посмотрел на хозяина.

— Ты просишь разрешения вполне почтительно, так что валяй.

— Вопрос вот какой: не могли бы вы дать девку и Джубалу? У него пока не было девок, а ему ужас как неймется. Он говорит, что ему вот-вот стукнет восемнадцать, и он понапрасну тратит сок.

— Я об этом уже думал, — кивнул Хаммонд. — Попробую спарить его с Джуэл. Она уже дважды рожала и сгодится для того, чтобы с ней начал молодой парень. Девка красивая, чистая, приученная к дому, так что она сможет приходить на ночь в Большой дом и ложиться в комнате Джубала.

— Спасибо, масса Хаммонд, сэр, большое спасибо. Джубал будет счастлив.

Впереди показались ворота Фалконхерста.

Примерно через неделю после сцены у таверны миссис Августа послала Драмжера в конюшню, чтобы он отыскал там пакет, который она забыла в коляске накануне, после поездки в Бенсон за покупками. Как она и предполагала, пакет завалился за сиденье, и Драмжер сразу его нашел. Он уже собрался уходить, когда заметил среди соломы и навоза листок бумаги. Подняв его, он с удивлением рассмотрел изображение голого по пояс негра, разрывающего цепи. Листок валялся в том месте, где прежде, пока в карцере сидел аболиционист, стояла его телега. Следовательно, листок принадлежал этому недотепе, с позором изгнанному из города, а не Максвеллам, поэтому Драмжер решил оставить его себе. Карикатурное изображение толстогубого негра заинтересовало его, и он, не сумев сперва разобрать все буквы, почувствовал, что, проявив настойчивость, справится с этой задачей. Он аккуратно сложил листок и сунул его в карман, сознавая, что совершает недозволенный поступок. Поспешив вручить найденный пакет хозяйке, он поднялся к себе в комнату и спрятал листовку под матрас. Кэнди умела писать и читать; он обратится к ней за помощью, чтобы побольше узнать о замечательном цветном, разорвавшем оковы.

Он расправлял покрывало на кровати, добиваясь, по примеру Кэнди, отсутствия малейших морщин, когда его ушей достиг голос Лукреции Борджиа:

— Масса Хаммонд срочно требует тебя к себе, Драмжер! Брось все дела и поторопись вниз. Хозяин очень сердится.

Драмжер скатился вниз по лестнице, проскочив кухню, откуда высовывался черный палец Лукреции Борджиа, указывавший ему направление.

— Он в передней!

Драмжер миновал столовую и гостиную и нашел Хаммонда в холле. Хозяин был занят разговором с Льюисом Гейзавеем. Оба были на взводе, говорили громко, хлопали друга друга по спине. Драмжер неслышно встал у хозяина за спиной, не смея его прерывать. Наконец тот сам обернулся и заметил слугу.

— Где ты пропадал, черт возьми, ленивая бестия? Я чуть голос не сорвал, пытаясь тебя докричаться. Мигом в конюшню! Скажи Аяксу, чтобы седлал для меня коня.

— Мне ехать с вами, масса Хаммонд, сэр?

— Если бы это потребовалось, я бы сам тебе сказал. А я, кажется, об этом не обмолвился. Останешься здесь, будешь приглядывать за хозяйкой.

Драмжер не выдал своего расстройства. Он выбежал из дома через заднюю дверь и понесся к конюшне. Аякс сидел в дверях и чистил серебряные украшения упряжи. Тревога Драмжера передалась ему. Они вместе оседлали хозяйского коня. Не успел Драмжер доложить, что лошадь подана, а Аякс уже подвел ее к двери. Августа и Софи спустились вниз. Драмжер удивился: хозяин излучал воодушевление, хозяйки же плакали. Он не понимал пока, чем вызвано такое слезливое прощание. Хаммонд и Гейзавей источали уверенность. Аякс помог им вскочить в седла, и они поскакали к воротам, громко окликая друг друга и крича слова ободрения в адрес провожающих. Перед поворотом дороги Хаммонд привстал в стременах и прощально помахал рукой, после чего оба всадника исчезли среди деревьев, скрывавших дорогу на Бенсон.

Драмжер не спешил уходить, надеясь уловить хоть словечко, которое пролило бы свет на происходящее, но Августа и Софи сразу поднялись наверх, поддерживая и утешая друг дружку, словно стряслась какая-то беда. Драмжер пошел на кухню, уверенный, что вездесущая Лукреция Борджиа, кладезь всевозможной мудрости, просветит его. Однако и она недоуменно развела руками. Им пришлось вслепую строить догадки, однако до выводов дело не дошло: в кухню ворвался Джубал. Он подскочил к Драмжеру и игриво обнял его за шею, в упоении хихикая.

— Наверху полный тарарам, — сообщил он. — Миссис Августа и миссис Софи льют слезы в три ручья. Дети тоже разрыдались, так что теперь все четверо пускают пузыри. С чего это масса Хаммонд ускакал, как бешеный? Миссис Августа ревет ревмя и требует, чтобы ты принес им два бокала мадеры для успокоения нервов.

— Что же за беда стряслась? — спросила Лукреция Борджиа, проковыляв через кухню к буфету. Из связки у себя на поясе она выбрала нужный ключ и отперла дверцу. Драмжер тем временем принес из кладовки маленький серебряный поднос и поставил на него два бокала.

— Так, — бормотала Лукреция Борджиа, — слева портвейн, справа мадера. — Она наполнила бокалы и убрала бутылку. — Что случилось-то?

— Уж и не знаю. Прискакал масса Гейзавей, крикнул массу Хаммонда. Ему еще не успели открыть, а он стучит, зовет массу Хаммонда, кричит что-то насчет того, что началась война. Что такое «война», мисс Лукреция Борджиа? Что это значит?

Ни у Лукреции Борджиа, ни у Драмжера не нашлось ответа на этот вопрос Джубала. С этим словом они не были знакомы. У Драмжера было смутное представление о том, что это как-то связано с дракой, однако он знал, что Льюис Гейзавей и Хаммонд — близкие друзья, к тому же уезжали они в приподнятом настроении, вовсе не намереваясь хватать друг друга за грудки, тем более убивать. Он рассудил, что об этой неведомой «войне» могут быть больше осведомлены Брут или Аякс. Ему хотелось их отыскать, но сперва следовало отнести наверх вино.

Он постучался и получил разрешение войти. Обе хозяйки уже успели прийти в себя, Кэнди успокоила детей. Драмжер поднес серебряный поднос сперва Августе, потом Софи и замешкался, снедаемый желанием расспросить их. Видя его колебания, Августа спросила:

— В чем дело, Драмжер?

— Помираю, как хочется задать вам один вопрос, миссис Августа.

Она вопросительно посмотрела на него и впервые за все утро улыбнулась. Миссис Августа всегда была его другом, он никогда не испытывал перед ней страха.

— Что это за «война», миссис Августа, мэм?

Улыбка исчезла, голос посуровел.

— Ты все равно не поймешь. Слугам не пристало об этом судачить, потому что, когда люди убивают друг друга, сжигают дома, творят самые ужасные вещи, — это так страшно!

— Белые убивают черных? — Теперь испугался и он.

— Нет, Драмжер, белые убивают друг друга.

Он перевел дух, поняв, что ему пока ничего не угрожает, но все еще трепеща.

— Массу Хаммонда не убьют, миссис Августа. И наш дом не сожгут. Вас буду защищать я, миссис Августа. Мой отец однажды спас массу Хаммонда, теперь моя очередь. Так что не тревожьтесь, миссис Августа. — Он грозно сжал кулак. — Если кто-нибудь сунется сюда, чтобы убить массу Хаммонда, я с ним разделаюсь. Уж я-то умею драться. И Джубала научу.

Ее белые пальцы обвили его черный кулак.

— Знаю, Драмжер, знаю! У нас нет причины тебя опасаться, и мы молимся, чтобы масса Хаммонд остался цел и невредим, но нас печалит то, что скоро он может нас покинуть. Придется нам научиться обходиться без него. В Бенсоне сегодня формируют кавалерийский эскадрон, и Хаммонда хотят произвести в майоры.

— А я поеду с ним, миссис Августа, мэм?

— Не знаю. Будем ждать его возвращения, тогда и услышим о его планах. Вдруг он вообще никуда не уедет? Если же уедет, то, вполне возможно, возьмет тебя с собой.

— Да, миссис Августа, мэм, я поеду с ним, чтобы быть его защитником.

Драмжер подхватил поднос и направился к двери. Теперь он знал немногим больше, чем несколько минут назад, но чувствовал всю значимость обретенного знания. Масса Хаммонд уедет, чтобы убивать других белых!

Он уже взялся за дверную ручку, когда Августа окликнула его:

— Вернись, Драмжер!

Он повиновался и замер перед креслом.

— Помнишь пакет, который ты принес мне сегодня утром? — Она показала на высокий комод красного дерева, стоявший между двух окон. — Открой-ка верхний ящичек. Пакет там. Подай его мне.

Драмжер пересек комнату, бесшумно ступая по ковру, выдвинул ящик и взял пакет, найденный им утром в коляске. Приняв у слуги пакет, Августа положила его себе на колени, не открывая.

— Сейчас я кое-что тебе отдам, Драмжер. Вещица была сломана, и я возила ее в Бенсон, в починку. Я уже давно собиралась отдать ее тебе, потому что она принадлежит тебе одному. Не знаю точно, что это такое и для чего предназначено, но раньше это было у твоего отца, а до того, насколько я понимаю, у его отца. Получается, что теперь это твое.

Она открыла шкатулку и вынула из нее серебряную цепочку, на которой покачивался крохотный филигранный медальон. Поманив Драмжера, она поставила его перед собой на колени и надела цепочку ему на шею. Драмжер содрогнулся от прикосновения холодного серебра к его коже.

— Какой красивый! — проговорил он, поднявшись и рассмотрев вещицу. С одной стороны он заметил замочек. — Можно открыть?

— Можно, — кивнула она. — Только внутри ничего нет, кроме обрывков материи и слипшейся земли. Понятия не имею, что это означает. Не знаю, зачем эту вещь носил твой отец. Хаммонд говорил, что медальон был на нем, когда он его купил, а по словам прежней хозяйки, он всегда его носил.

— А я знаю, — впервые подала голос Софи. — Это был талисман. Когда-то, еще совсем девчонкой, я спросила Драмсона, откуда у него это, и он сказал, что от его отца. Якобы с ним ничего не случится, пока этот талисман будет при нем. Я потребовала, чтобы он отдал его мне, он отказался, я стала просить отца, чтобы он приказал ему, но отец ответил, что вещь принадлежит Драмсону и мне ее не видать. Помню, меня бесила мысль, что у раба может быть что-то такое, чего никак не может быть у меня.

— Драмсон потерял его в ночь своей гибели, — предалась воспоминаниям Августа. — Я подобрала его на следующее утро. Что ж, теперь он твой, Драмжер. Тебе следует всегда носить его. Возможно, в один прекрасный день у тебя появится сын, и ты передашь талисман ему.

— Появится, и совсем скоро, миссис Августа, мэм. Уж как я обрабатываю Кэнди! Я слушаюсь массу Хаммонда. — Тут он заметил гримасу неудовольствия на лице Августы и поспешно переменил тему. — Спасибо, миссис Августа, мэм. Как я вам благодарен!

Гримаса сменилась улыбкой. Драмжер торопливо покинул комнату. Он едва дождался момента, когда, уединившись в кладовой дворецкого, снял с шеи цепочку и подцепил ногтем крышечку. Хозяйка была права: в медальоне оказались клочки ткани, рассыпавшиеся от одного его прикосновения, и спекшийся кусок грязи. Драмжер потрогал этот кусок пальцем, но он не поддался; тогда он поднес его к ноздрям и понюхал. Запах определенно был, хотя и слабый, и напоминал запах его собственного пота. Он с сожалением захлопнул крышечку и снова повесил медальон на шею. Серебро успело согреться, его прикосновение стало приятным. Надо будет сходить к Жемчужине и спросить о талисмане ее: она должна помнить вещицу, висевшую на шее у его отца.

Он протер поднос фланелью и вернулся на кухню. Брут с Аяксом сидели за столом напротив Лукреции Борджиа и Джубала. Гордый своим приобретением, Драмжер продемонстрировал серебряную цепочку, прервав тем самым оживленный разговор, предшествовавший его появлению.

— Смотрите, что дала мне миссис Августа! — Его очень тянуло похвастаться. — Она сказала, что раньше это принадлежало Драмсону.

Брут с первого взгляда узнал серебряный талисман.

— Так и есть! Отлично помню, что он висел у него на шее, когда мы спали в одной кровати, прямо здесь. — Он указал пальцем на потолок. — Драмсон очень им дорожил. Он рассказывал, что старая миссис Аликс, рабом которой он был раньше, говорила ему, что талисманом владел его дед, а тот привез его из самой Африки. Он был там чуть ли не царем. Медальон будто бы обладает волшебной силой. Драмсон твердил, что погибнет, если с ним расстанется. Так и вышло.

Драмжер спрятал свое сокровище на груди.

— О чем вы тут болтали?

— Я втолковывал им, что началась настойщая война, — возобновил свою речь Брут. — Север пошел войной на Юг, а все из-за нас, негров. Север считает, что мы должны быть свободными людьми, как белые. Юг собирается отделиться от Севера. У нас будет новая страна. Мы не позволим этим янки помыкать нами!

Драмжер припомнил подобранную утром листовку, на которой могучий негр рвал свои цепи. Ему самому никогда не приходилось томиться в цепях, поэтому он не очень-то понял смысл рисунка. И почему такой сыр-бор развели вокруг этой самой свободы? Он никогда не осознавал своей неволи. Знал, что принадлежит массе Хаммонду, и точка.

— А что это значит — «свобода»? — Он посмотрел на Брута. — Вот ты, Брут, хочешь стать свободным?

— Ни капельки! Очень надо вкалывать на хлопковой плантации задарма! Сейчас-то я знать не знаю никакого поля, а стану свободным, так придется самому выращивать картофель, бататы да еще сажать хлопок и ходить за свиньями. И при этом жить в крохотной хижине. Нет, сейчас мне гораздо лучше. Не хочу я быть свободным, хочу принадлежать массе Хаммонду и жить здесь, в Фалконхерсте.

— А может, кто-нибудь из парней и девок, которых отправили в Новый Орлеан, хотел бы свободы? — упорствовал Драмжер, который никак не мог забыть негра на листовке.

— Фалконхерстские негры никогда не жаловались на судьбу, — усмехнулся Брут. — Все мужчины только и ждут, когда их продадут, не в этом году, так в следующем. Всякому хочется поработать производителем! И почти все получают свое. Правда, я слыхал, что на больших плантациях сахарного тростника в Луизиане дело и впрямь худо: там мужчин так мучают работой, что они не доживают и до сорока пяти лет. Мы — счастливчики, что живем в Фалконхерсте. Уж я-то знаю, я говорил со многими, которых продают. Среди хозяев много злющих. Поэтому я не осуждаю тех, кто хочет свободы, но сам ее не желаю.

Лукреция Борджиа горделиво выпрямилась.

— А я — негритянка массы Хаммонда. Мне скоро стукнет восемьдесят, и я хочу помереть как негритянка массы Хаммонда. Один раз он меня продал, а я взяла и вернулась к нему. Не знаю, что бы со мной было, если бы я оказалась где-нибудь еще. Никуда не хочу! И свободной быть не желаю! Если явится белый и объявит меня свободной, я наброшусь на него с кулаками.

— Я тоже не хочу становиться свободным, — взял слово Аякс, убедительно кивая в подтверждение своих слов. — Всегда был здесь, здесь и останусь. Мне в конюшне любая лошадь как родная. Конюшня — мое владение. Негры, которые туда приходят, слушаются каждого моего слова. Масса Хаммонд назначил меня старшим по конюшне. Я там главный человек.

— И мне здесь нравится, — признался Джубал. — Хороший дом, добрый хозяин, верный друг — Драмжер.

Аякс подмигнул Бруту, Брут подмигнул Аяксу.

— Мы с Брутом — тоже твои добрые друзья, разве нет, Джубал?

Джубал улыбнулся.

— Все вы мои друзья. Я вас всех люблю.

— Не хочу быть свободным негром! — подытожил Драмжер.

— А я хочу!

Все обернулись на Кэнди, которая, стоя в дверях кладовой, размахивала найденной Драмжером листовкой.

— Невежественные ниггеры, вот вы кто! А мне не хочется здесь оставаться! Что тут, медом намазано? Я, скажем, мечтаю о свободе, мечтаю возвратиться в Новый Орлеан. Там у меня было бы желтое атласное платье, большая карета, запряженная четверкой. Я бы ездила в оперу, по магазинам. Купила бы себе бриллиантовые серьги! Роскошно одевалась бы, жила в большом доме, где мне прислуживала бы толпа негров. Они бы обращались ко мне: «Мисс Кэнди, мэм», — а тех, кто не мог бы этого выговорить, я бы учила плеткой. Они все попробовали бы у меня плетки, просто для острастки. Моей каретой правил бы молодой негр, за столом мне прислуживал бы высокий мулат, негритянка помогала бы краситься. Лопала бы трижды на дню с белого фарфора с розочками, серебряными приборами. И туфельки у меня были бы атласные, алые, на высоком каблучке. Хочу быть свободной, а как же! Не всю же жизнь гнуться перед белыми. Я ничуть не хуже их!

Лукреция Борджиа неуклюже встала из-за стола, медленно прошлась по кухне с обманчивой улыбкой. Подойдя к Кэнди, она с наслаждением занесла руку. Годы не лишили Лукрецию Борджиа силы: она отвесила девушке такую звонкую оплеуху, что та рухнула на пол. Драмжеру пришлось ее поднимать.

— Пускай мечтает о свободе, что тут такого? — крикнул он Лукреции Борджиа.

— Лучше пускай держит за зубами свой дерзкий язык! Здесь не место болтать о таких вещах! В моей кухне!.. Желтое атласное платье? Как бы не так! Скоро она станет брюхатой. Уж я слышу, как скрипят по ночам пружины в вашей кровати — уснуть нельзя! Хороша же она будет в желтом атласном платье поверх здоровенного брюха!

Кэнди рыдала, Драмжер утешал ее, как мог:

— Кэнди, детка, никто не помешает тебе мечтать о свободе. Только не говори об этом Лукреции Борджиа.

— Обязательно нажалуюсь на нее миссис Августе! — Лукреция Борджиа занесла руку для новой оплеухи. — Она расскажет все массе Хаммонду, а уж тот ее взгреет! Всю шкуру со спины спустит! Вот попробует кнута — тогда не будет кричать о бриллиантовых серьгах.

Кэнди стало страшно. Она поняла, что наболтала лишнего. Вырвавшись из объятий Драмжера, она бросилась к Лукреции Борджиа, обняла ее, стала целовать, заискивающе приговаривая:

— Я просто пошутила, мисс Лукреция Борджиа. Я просто так, ради смеха! Кто же захочет отсюда сбежать? У меня здесь славный парнишка. С ним мне так хорошо, что не нужен мне никакой лакей-мулат!

Драмжер насторожился: снова она о мулате! А он-то полагал, что она уже забыла типа, который ухлестывал за ней в Новом Орлеане. Впрочем, Лукреция Борджиа удовлетворилась объяснениями Кэнди. Рука, только что едва не выбившая ей зубы, теперь утешающе гладила ее по голове.

— Я рада, что это была шутка. Напрасно я тебя ударила. Но за такие слова — поделом.

Однако Драмжера Кэнди было не провести. Он-то знал, что она говорила серьезно. Она стремилась к свободе, и в этой свободе для него не было места. Она грезила о щеголеватом мулате, который будет разъезжать с ней в карете и делить с ней ложе…

Но стоило ей перейти из объятий Лукреции Борджиа в его объятия, и он тут же забыл о мулате и возжелал одного — затащить ее наверх и опрокинуть на свежую постель. Она теснее прижалась к нему и соблазнительно улыбнулась.

— Пойду наверх, приведу себя в порядок. Надо переодеться, прежде чем идти к миссис Августе. Ты не поднимешься со мной на минутку, Драмжер?

Домой Хаммонд возвратился за полночь и не один. Его сопровождали человек двадцать, все до одного в сильном подпитии. Августа наказала Драмжеру бодрствовать до приезда Хаммонда, и он подремывал в большом кресле вестибюля, переживая, что Кэнди легла одна, а он застрял внизу. Услышав шум, он очнулся и с помощью одной предусмотрительно не загашенной свечки зажег все свечи в вестибюле, после чего успел распахнуть дверь в тот самый момент, когда Хаммонд и его свита, спешившись, вползли на крыльцо. В дом ввалились обнявшиеся Хаммонд и Льюис Гейзавей, которые подпирали друг друга не столько из нежной любви, сколько ради сохранения собственного вертикального положения. Хаммонд, изображая гостеприимного хозяина, простер руки, приглашая в дом всю нетрезвую братию, и Льюис, лишившись опоры, плюхнулся на пол. Он сидел на полу, тупо уставившись в стену, пока приехавшие толпились в дверях.

— Эй, Драмжер! — Хаммонд попытался сделать шаг и тоже упал бы, не поддержи его слуга. — Живо в кухню, черномазый лентяй! Приготовь джентльменам пунш! Для желающих принеси портвейна и мадеры и прихвати графин водки — вдруг кто-нибудь не выносит мешанину!

Драмжер заботливо опустил хозяина в кресло и побежал через столовую в кухню, где на плите, на затухающем огне, еще грелся чайник. Он расставил рюмки на большом столовом подносе, отмерил необходимое количество кукурузной водки для пунша, подсластил по вкусу Хаммонда и долил горячей воды. Тяжелый поднос пришлось нести обеими руками. Каждый взял по рюмке, и необходимость возвращаться в кухню за вином отпала.

Гейзавей умудрился подняться с пола и теперь был одним из тех, кто, образовав вокруг Хаммонда круг, поднимал рюмки и кричал:

— За майора фалконхерстских улан Хаммонда Максвелла!

— За майора армии конфедератов!

— Весьма похвально с его стороны, весьма…

— Трижды ура майору Максвеллу!

От дружного рева зазвенели хрустальные подвески на люстрах. На крик и звон явилась Августа: она стояла на лестнице в длинном, стелющемся по полу синем бархатном платье. Медленно спустившись, она приблизилась к Хаммонду.

— За миссис Хаммонд, воплощение южной женственности! — Учтивый пьянчуга поднял рюмку.

— Ура! — грянули пьяные глотки.

— Она прекраснее цветка магнолии!

— Она чиста и изумительна!

— Мы приветствуем вас, миссис Максвелл!

Она наклонила голову в знак признательности, однако ее присутствие стало для компании сигналом, что пора расходиться. Мужчины поодиночке потянулись к дверям. Дольше остальных задержался некий мужлан, который, схватившись за живот и согнувшись в три погибели, расстался со всем, что только что выпил. Приятели вытолкали его на воздух. После того как вестибюль опустел и затих стук копыт, Августа взяла Хаммонда под руку, чтобы помочь ему подняться по лестнице. Он мигом протрезвел.

— Возвращайся одна, Августа, — распорядился он. — У нас с Драмжером есть еще одно дельце на сон грядущий.

— Но ты совершенно обессилен, дорогой! Не лучше ли подождать до утра?

— Для такого дела ночь — самое удобное время, — заверил ее Хаммонд. — Нельзя, чтобы меня застали за этим занятием негры. Мы будем копать.

Она остановилась в недоумении, но Хаммонд ничего не объяснил, поэтому она спросила:

— Что копать?

Он наклонился к ней и взял за руку.

— Кое о чем тебе лучше не знать, иначе тебе может грозить опасность. Идет война, Августа. Не знаю, докатится ли она до Алабамы, но лучше поостеречься. Если ты чего-то не знаешь, то тебя не смогут заставить об этом рассказать.

— А Драмжеру ты доверяешь?

— Он всего лишь ниггер. Его эти вещи не касаются. К тому же ему известно, что я его убью, если он посмеет открыть рот. — Он повернулся к Драмжеру. — Ты меня слышал? Сейчас мы займемся одним дельцем. Только посмей проболтаться — и тебе конец. Понял? Даже если меня не будет рядом. Я оставлю наказ, чтобы тебя за болтливость вздернули так же, как Нерона. Помнишь, что с ним стало?

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр. — Драмжер вспомнил страшное зрелище: безжизненное тело, раскачиваемое ветром.

— Петлю на шею — и прощай, жизнь! Хочешь, чтобы с тобой поступили так же?

— Нет, сэр, масса Хаммонд, сэр! С чего вы взяли, что я проболтаюсь? Пока я никому ничего не разболтал. И не разболтаю!

— Иди ложись, Августа. — Хаммонд проводил жену вверх по ступенькам. — Я вернусь примерно через час. Понимаешь, мне понадобились деньги, а на то, чтобы послать за ними в Новый Орлеан, не остается времени. Меня избрали командиром здешнего кавалерийского эскадрона, и я пообещал экипировать его за свой счет. Мне предстоит купить коней и обмундирование для целой сотни людей, которые не могут сделать этого сами. Так что нам с Драмжером придется вырыть деньги из земли. Никто не должен знать, где они зарыты.

Теперь она все поняла. Опершись о перила, она поцеловала мужа, поднялась по лестнице и не уходила, пока за Хаммондом и Драмжером не закрылась дверь.

Их встретила такая кромешная тьма, что Хаммонд едва не свалился с крыльца. Он удержался на ногах только благодаря Драмжеру.

— Перебор, — пробормотал он.

— Нам нужен фонарь. — Драмжер винил не хозяина, а темноту. — Ни зги не видно.

Они обошли дом, изрядно поспотыкавшись о клумбы и поцарапавшись о кусты, и приблизились к конюшне. Из щели в воротах просачивался свет. Аякс чистил хозяйского коня. Он с удивлением поднял на Хаммонда глаза.

— Все еще не спишь? — Вопрос прозвучал грубо, но было понятно, что Хаммонд доволен столь ревностной службой конюха.

— Нельзя ставить коня в стойло, когда он весь в мыле. Я уже почти управился.

Хаммонд снял со стены фонарь. Аякс привязал коня и полез по лесенке на сеновал над конюшней. Хаммонд указал Драмжеру на лопату. Взяв ее, Драмжер вышел за хозяином из конюшни. Путь их лежал по тропинке вниз, через речку, мимо невольничьего поселка, где не горел ни один огонек и отсутствовало всякое движение. Все давно уснули. Неподалеку от стоящей на отшибе хижины, в которой родился Драмжер и в которой обитали теперь Жемчужина и старуха Люси, Хаммонд остановился. Тут, под кустом сирени, лежал большой камень, весь оплетенный вьюнком и ползучими побегами. Драмжер хорошо помнил этот куст и этот камень: в детстве это было излюбленное место игр. Камень исполнял в них главную роль: кто-то один залезал на него, другие изо всех сил старались стащить его на землю.

— Начинай копать вот здесь, — распорядился Хаммонд, ставя фонарь футах в двух от камня. — И будь осторожен, копай на глубину не больше двух футов.

При неверном свете свечи в фонаре Драмжер вонзил лопату в податливый песок. Он вырыл приличную яму. Наконец его орудие звякнуло обо что-то железное.

— Готово, — сказал Хаммонд. — Дальше рой руками. Не торопись.

Драмжер вынул из ямы еще несколько горстей земли, и тогда появилась железная крышка большого старого чайника. Поковыряв землю пальцем, он раскопал дужку. Он потянул за дужку изо всех сил и вырвал чайник из слежавшейся земли, однако не смог поднять его из ямы, как ни тужился. Пришлось звать на помощь Хаммонда.

— Какая тяжесть, масса Хаммонд, сэр! — Драмжер отер тыльной стороной ладони пот со лба. — Что же лежит в этом чайнике?

За этот вопрос он был награжден ударом по лицу.

— Будешь задавать вопросы — окажешься в петле, как Нерон. — Хаммонд с трудом оторвал чайник от земли. — Лучше не болтай, а помоги мне отнести эту тяжесть домой.

Обиженный пощечиной, которой он, по его мнению, не заслужил, Драмжер резво схватился за дужку. Он действовал резвее, чем Хаммонд, поэтому чайник накренился, — тяжелая крышка упала на землю. Внутри чайника поблескивали золотые монеты.

— Проклятый неуклюжий ниггер! — Хаммонд ударил бы раба еще разок, но ему было важнее выровнять чайник. — Что-то ты нынче много болтаешь и ничего не можешь сделать толком. Посмотрим, как ты поможешь дотащить это до дому. Мне уже хочется проучить тебя поутру за нерадивость. Иди со мной в ногу, чтобы чайник не бил нас по коленям.

По дороге к дому им пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух. Пока они добрались до кухонной двери, дужка чайника сильно врезалась Драмжеру в ладонь. Задняя дверь была распахнута настежь, на ее фоне вырисовывался внушительный силуэт Лукреции Борджиа в бесформенной ночной сорочке.

— Чего это вам понадобился отцовский чайник? Перед смертью он взял с меня слово, что я никому не скажу ни про этот чайник, ни про три других. Он твердил, что они нужны только на самый крайний случай. Он приказал мне наказать вам, чтобы вы никогда их не брали.

— Еще один болтливый рот! Что у нас за любопытные негры! — Хаммонд пребывал в дурном расположении духа после недавних возлияний и непривычных физических усилий. — Кто здесь хозяин, хотелось бы мне знать? Сначала Драмжер болтает без умолку, теперь ты. Если в Фалконхерсте теперь заправляют ниггеры, то хотя бы поставили меня в известность! А если хозяин пока что я, то извольте держать язык за зубами. Чтобы не смели мне огрызаться! Я и так сегодня наработался, как раб на плантации.

— Я как раз сварила вам чашечку кофе. — Лукреция Борджиа придерживалась мнения, что с белыми надо действовать лаской. — Весь дом встал на дыбы. Миссис Августа сама вскочила и подняла Кэнди, миссис Софи проснулась и разбудила детей, они расплакались, пришлось звать Джубала, чтобы он их успокоил. Суматошная выдалась ночка! Вот я и решила сварить кофе и всех вас напоить. Драмжер, бери поднос, фарфоровый кофейный сервиз и поднимайся наверх. Пускай масса Хаммонд, и миссис Августа, и Софи побалуются кофейком. Пусть Кэнди и Джубал спустятся вниз и тоже выпьют кофе, если хотят. Лучше всем успокоиться и попробовать уснуть.

Хаммонд моментально остыл. Одарив Лукрецию Борджиа улыбкой, он жестом позвал Драмжера помочь ему отнести чайник в кабинет. К тому моменту, когда Драмжер появился с подносом наверху, спокойствие уже успело восстановиться. Он пристроил поднос с кофе в большой спальне, на круглом столе черного дерева. Кэнди снова стелила постели. Джубал утихомирил детей и спустился вниз вместе с Драмжером. Они сидели за столом вместе с Лукрецией Борджиа и пили кофе, когда в кухню со стороны хозяйского кабинета вошла Кэнди.

— Я еще глаз не сомкнула, проворчала она.

— Этой девке очень нравится, когда ты с ней валандаешься, — усмехнулась Лукреция Борджиа, указывая на Драмжера. — Без тебя к ней не идет сон.

— И ко мне без нее тоже, — сказал Драмжер. — Масса Хаммонд собирается дать женщину и Джубалу. Он сам мне об этом сказал. От Джубала тоже должны пойти дети.

— Не хочу я женщину! — Джубал был застигнут новостью врасплох. — Я хочу спать на конюшне, с Аяксом.

— Будешь спать с Аяксом — не подаришь массе Хаммонду детенышей. Пора понять, в чем твоя задача. Ладно, можно и на боковую. — Лукреция Борджиа вылила остаток кофе в блюдце, выпила его, потянулась и зевнула. — Скоро пять утра! Я бы сама показала Джубалу, что к чему, вот только устала, как собака. А вообще-то я еще не так стара, чтобы не научить его, что делать с женщиной…

Джубал, боясь, как бы она не осуществила свою угрозу, бросился вверх по лестнице и заперся в своей комнате. Остальные разошлись без спешки. Лукреция Борджиа побрела в свой закуток, Драмжер с Кэнди поднялись наверх. Оказавшись в темноте, Драмжер привлек Кэнди к себе. Торопясь на зов Августы, она натянула только платье, и он чувствовал под тонкой материей тепло ее тела.

— Ты по мне соскучилась, Кэнди? — Он без устали целовал ее, расстегивая на ней платье и спуская его с плеч. Платье упало на пол, но вместо шороха материи он услышал металлический звон и звук катящегося по полу предмета.

— Что это?

— Ничего. — Она поспешила ответить на его поцелуи, не сомневаясь, что сумеет заставить его забыть обо всем на свете.

— Нет, тут что-то не то. Что у тебя в карманах?

— Ничего, ничего! — Теперь она расстегивала его одежду.

Он оттолкнул ее руки и нагнулся, чтобы вытащить из кармана штанов, лежащих на полу, трутницу. Он высек искру, зажег трут, а от него свечу на полу. У самой кровати лежала золотая монета с орлом. Схватив платье Кэнди, он нашел в кармане еще три монеты.

— Где ты это взяла? — грозно спросил он.

— Не знаю. — Она покрутила головой. — Никогда раньше их не видела.

— Не видела? Выходит, у них выросли ножки, и они сами забрались к тебе в карман? Ты отлично знаешь, где ты их взяла: из чайника в кабинете массы Хаммонда. Отвечай, там?

Она опять отрицательно закрутила головой.

— Воровка! Воров здесь терпеть не станут. Если масса Хаммонд поймает тебя, знаешь, как он тебя отделает? Всю шкуру со спины спустит! Кэнди, детка, зачем ты это сделала? Зачем тебе это? — Он немного поразмыслил. — Что, готовишься к побегу? Тебе здесь плохо? — Он толкнул ее на кровать. — Да что с тобой?

Она попыталась подняться, но он снова толкнул ее, на этот раз не пощадив.

— Я не позволю тебе воровать! Не хочу, чтобы тебя наказали кнутом! — Он стал отвешивать ей пощечину за пощечиной, то слева, то справа. — Ничего, я тебя проучу! Я не хочу, чтобы тебе было больно, но это даже не сравнится с болью, которую я почувствовал, когда Олли в первый раз огрел меня своим кнутом по заднице. Я не выдержу, если то же самое случится с тобой.

Он в очередной раз занес руку, но, не дотронувшись до нее, присел рядом.

— Придется положить монеты обратно, прежде чем масса Хаммонд их хватится.

Он зажал монеты в кулаке и на цыпочках подошел к двери. Бесшумно откинув задвижку, он вышел, спустился по лестнице, прошел через кухню, пробрался в кабинет и положил монеты на место. Вернулся он тем же путем. Свеча еще не потухла, Кэнди рыдала на кровати. Драмжер стянул рубаху, задул свечу и улегся рядом с ней.

Она подползла к нему и прижалась мокрым лицом к его груди.

— Ты мне нравишься, Драмжер, — прошептала она. — Мне нравится с тобой спать, но я так скучаю по дому! Раньше я никогда не жила на плантации. Здесь, в тишине, мне неймется. Мне так хочется назад, в Новый Орлеан! Как же мне поступить, Драмжер?

Впервые Кэнди предстала перед ним в новом свете. Раньше он воспринимал ее только как лакомый кусок плоти, предназначенный для удовлетворения его желания. Только сейчас до него дошло, что у нее есть собственная жизнь, которая не исчерпывается их постельными упражнениями, а имеет прошлое, настоящее, будущее. У нее есть свои мечты, желания, мысли. Она — самостоятельный человек. Поняв это, он простил ей кражу, тем более что с самого начала не винил ее всерьез. Одного он боялся — как бы ее не наказали. Рука, недавно обрушивавшаяся на нее без всякой жалости, теперь нежно погладила ее по щеке.

— Кэнди, детка, что означает «любовь»?

— Наверное, это бывает только у белых. Раньше я думала, что люблю того парня в Новом Орлеане, который говорил мне, что любит меня, но теперь не знаю… Я люблю тебя, Драмжер, когда ты доставляешь мне удовольствие, но потом, когда это кончается, я хочу к матери и отцу. Наверное, я их люблю.

— По-моему, я люблю тебя, Кэнди, — признался Драмжер. — И не только в постели, а все время. Я даже не злюсь на тебя за кражу. Просто я не вынес бы, если бы тебя стали стегать. Это бы меня убило. Не воруй больше, Кэнди. И перестань мечтать о Новом Орлеане. Ты здесь, со мной. Драмжер тебя любит.

В эту ночь их страсть перестала быть дикой — они с нежностью одаривали друг друга своей любовью; потом, когда все кончилось, они не отвернулись друг от друга, а остались лежать, обнявшись. Кэнди, впрочем, не спала. Ей не хватало городского шума, света фонарей, просачивающегося через занавески, снисходительных порядков, присущих дому Мастерсона. Но больше всего она скучала по уличной толчее, по потоку прохожих. Там всегда находился паренек, светлокожий рассыльный, с которым можно было полюбезничать и подурачиться в проходе за домом… Недоставало ей и воскресных походов с дедушкой Блэзом на Конго-сквер. Она со вздохом прижалась к Драмжеру. Тепло его тела было ее единственным утешением.

Суматоха сборов, последовавшая за образованием Фалконхерстского уланского эскадрона, оказалась посильнее той, что предшествовала отправке невольничьего каравана в Новый Орлеан. Когда Драмжер оглядывался на последние несколько месяцев своей жизни, то ему казалось, что он в последнее время только и делал, что безуспешно догонял собственную тень. Путешествие в Новый Орлеан готовилось по определенным правилам, успевшим устояться за долгие годы; новые же сборы приходилось вести наугад, по наитию. Никто не знал толком, кому и что делать. В итоге почти все время уходило на отдачу распоряжений и последующую их отмену. Хаммонд, будучи майором, и Льюис Гейзавей в качестве его адъютанта располагали номинальной властью, однако это не мешало прочим выборным начальникам и любым подчиненным поступать по собственному усмотрению, пусть это и расходилось с действиями остальных.

Предстояло закупить больше сотни коней для тех, у кого не было на это денег; скроить и пошить приятную для глаза форму — дело первостепенной важности для эскадрона, формируемого на деньги самих улан, особенно в начале войны; приобрести оружие — шашки, пистолеты, ружья, а также бесполезные, чисто декоративные копья, чтобы оправдать название эскадрона. Помимо всей этой подготовки, за которую приходилось расплачиваться почти исключительно одному Хаммонду, по вечерам в Бенсоне устраивались сеансы воинской муштры. Когда разношерстный эскадрон достиг определенной степени дисциплинированности, начались воскресные парады и соревнования по стрельбе, превращенные дамами в городские увеселения: они готовили еду для пикников и привносили недостающий стиль, возрождая атмосферу средневековых турниров.

Мужчины были счастливы, забавляясь новыми игрушками и ненастоящей войной, женщины же, оставшиеся на плантациях, беспокоились, как они в одиночку справятся с хозяйством. На большинстве крупных плантаций были белые надсмотрщики, которых ввиду важности их обязанностей никто не собирался ставить под ружье. Однако в Фалконхерсте белых надсмотрщиков от роду не бывало, поэтому отъезд Хаммонда на войну порождал сложную проблему.

Логика подсказывала, что в отсутствие супруга бразды правления должны были перейти к Августе, однако этому воспротивилась Софи, дочь Хаммонда от первого брака. Она унаследовала от матери невзрачную внешность, нимфоманию, а также ограниченные умственные способности. Ранний брак, которому способствовало щедрое приданое, заставившее жениха закрыть глаза на косоглазие невесты, привел к появлению на свет двух детей, после чего супруг, Дадли, возвратился на родину, в Англию. Лишь однажды он очутился в Бенсоне по какому-то пустяковому делу; помимо этого единственным напоминанием о его существовании были подарки для детей, которые он иногда присылал из Англии. Ходила молва, что Дадли надоело косоглазие жены, однако истина заключалась в том, что, будучи слаб не только характером, но и телесно, он не выдержал ее неустанных домогательств.

Софи не сумела спокойно принять свое «вдовство», однако воспоминания о некоторых эпизодах детства, когда ей открылся присущий отцовским неграм любовный пыл, оставляющий далеко позади все, что мог ей предложить бедняга Дадли, помогло ей устранить это неудобство. На правах хозяйской дочери она могла пользоваться услугами племенного поголовья, выбирая особо приглянувшихся ей особей. Ее небогатое воображение подсказало ей нехитрую схему, которая вполне оправдывала себя и приносила ей полное удовлетворение. При всей своей ненависти к любым видам физических усилий она завела привычку ездить верхом, благодаря чему могла легко менять конюхов. Ей хватало ума соблюдать меры предосторожности, поэтому ее распутство никогда не оставляло видимых следов. То, что она умудрялась год за годом прибегать к услугам конюхов, не вызывая подозрений ни у отца, ни у матери, объяснялось как ее громогласно провозглашаемыми страхом и ненавистью ко всем неграм, так и неспособностью старшего поколения допустить саму мысль об интимных сношениях между белой женщиной и негром. Одна Софи могла додуматься до такого. Предательства со стороны конюхов она не боялась. Признайся кто-нибудь из них, что он хотя бы раз прикоснулся к ее руке из любовных побуждений, — и это означало бы для него смертный приговор. Негры отлично понимали это. Укромное местечко, куда она направлялась ежедневно, сев в седло, находилось в густой сосновой роще у реки, в дальнем конце плантации, вдали от полей, где трудились рабы. Если бы ее случайно обнаружили, она заголосила бы, что ее насилуют. Как бы ни отпирался ее партнер, поверили бы ей. В течение нескольких месяцев перед поездкой в Новый Орлеан на роль ее конюха и любовника подвизался красивый молодой негр по имени Валентин, с точеным лицом, выдающим наличие среди его предков мавров, хотя по силе и ненасытности он был истинным сыном Африки.

Ни Хаммонд, ни Августа никогда не принимали Софи всерьез. Она зарекомендовала себя пустышкой, любительницей пышных нарядов, безвкусных драгоценных россыпей и шляп с широкими полями — все это было призвано отвлечь внимание от ее косоглазия. Будучи предоставленной сама себе и имея возможность втайне удовлетворять свою чувственность, она не слишком досаждала близким, была достаточно скромна и даже приятна, хоть и скучновата. Зато, как только уходил с молотка очередной конюх — что теперь случилось с Валентином, — она становилась плаксивой и вздорной и пребывала в таком настроении до тех пор, пока не выклянчивала у отца замену. Детьми она почти не интересовалась, разве что с удовольствием наряжала их и хвасталась ими перед знакомыми. Тепло и опеку обеспечивала детям главным образом Августа, а также раб-гувернер — сейчас эту роль исполнял Джубал.

Неспособность Софи к сколь-нибудь ответственной деятельности превращала Августу после отъезда Хаммонда в единственную белую распорядительницу Фалконхерста. Она по-прежнему любила мужа, что бросалось в глаза любому; его же преданность жене доказывало то, что, женившись на ней, он ни разу не переспал с цветной. За долгие годы Августе удалось обтесать его и превратить в джентльмена. Она успешно и проницательно руководила им, а следовательно, в какой-то мере и Фалконхерстом. Недаром именно при ней хозяйство достигло наибольшей производительности и процветания. Сперва она побранивала Хаммонда за его методы разведения племенного поголовья, за устоявшуюся бесчувственность ко всему, что связано с рабами, однако постепенно приучилась ничего этого не замечать, притворяясь, что этого вообще не существует. Однако теперь ей предстояло трезво взглянуть на истинное положение вещей.

Пускай урожай, ежегодно снимаемый в Фалконхерсте, не требовалось сеять, пропалывать и собирать в отличие от хлопка — местная культура была не менее, а то и более трудоемкой. Своего рода сев и прополка, а также сбыт существовали и здесь. Обеспечить непрерывность производства Августа не сумела бы: ведь ей не было дано относиться к неграм как к животным, только особой породы. Будь ее воля, рабы образовывали бы постоянные пары, детей растили бы их собственные родители, рабов не продавали бы. Но тогда плантацию нельзя было бы называть хозяйством по выведению племенных рабов.

Зато Лукреция Борджиа, хоть сама и была негритянкой, проявила куда больше способностей в деле засевания и возделывания специфической фалконхерстской культуры. В промежутке между смертью отца Хаммонда и его возвращением из Техаса она разводила рабов с не меньшим умением, чем сам Хаммонд, не проявляя ни малейшей сентиментальности при подборе кандидатов на спаривание. Несмотря на преклонный возраст, она оставалась по-прежнему деятельной, вездесущей и властной. Возможно, тучность уменьшила ее подвижность, но не повлияла на физическую силу. Она отлично справлялась с тонкой материей воспроизводства, представлявшей собой ключевое звено процесса возделывания невольничьего урожая. Материя эта не вызывала у нее отвращения в отличие от ее белой госпожи — напротив, Лукреция Борджиа наслаждалась этим занятием.

Подмогой ей был Брут, на протяжении многих лет остававшийся правой рукой Хаммонда и не хуже его знавший все тонкости работы плантации. Брут был надежен, честен, умен, работящ, однако, как и Лукреция Борджиа, он был негром-невольником, а следовательно, не пользовался никакой властью, если не получал прямых указаний от хозяина. Оставался еще Драмжер — молодой и неопытный, ревностный слуга, но не опробованный в деле и вообще еще не достигший возраста, когда можно помыкать другими.

Как-то утром, всего за несколько дней до ухода фалконхерстских улан в Бирмингем, Хаммонд уселся у себя в кабинете за покрытый зеленым сукном стол и, вызвав Драмжера, приказал привести Августу и Софи, а потом кликнуть Лукрецию Борджиа с Брутом и сбегать за Аяксом. Вернувшись из конюшни, Драмжер застал Августу и Софи сидящими перед Хаммондом, а Лукрецию Борджиа и Брута — стоящими рядом; через секунду появился и Аякс. Хаммонд подождал, пока он и Драмжер встанут рядом со старыми слугами. Он сильно нервничал и теребил в руках нож для разрезания бумаги. Взгляд его был печальнее, чем когда-либо.

— Я решил собрать вас всех и кое-что объяснить, — начал он. — Через несколько дней мы выступаем. Почти все мужчины из округи Бенсона уходят воевать, так что все остается в руках женщин и слуг. — Он обвел глазами родню и рабов. — Хорошо, что у меня есть и те, и другие. Кажется, я могу на вас положиться.

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр, — закивала Лукреция Борджиа. — Еще как можете, масса Хаммонд, сэр!

Хаммонд нахмурился, недовольный тем, что его перебивают, но неудовольствие хозяина ничуть ее не испугало. Она собиралась сказать еще что-то — он заставил ее умолкнуть.

— Если ты не помолчишь, Лукреция Борджиа, и не дашь мне закончить, то пожалеешь! Или ты вообразила себя здесь хозяйкой? Тогда валяй, будешь майором, а я останусь здесь, при кухне.

Она затихла, и он продолжил:

— В Фалконхерсте не бывало надсмотрщиков с самого моего раннего детства. Мы не выращиваем хлопок, поэтому надсмотрщики нам ни к чему. Я всегда управлялся со всем сам. Но теперь настало время кое-что изменить, хотя надсмотрщики все равно не появятся. Об этом я и хочу со всеми вами поговорить. Наш бизнес — это ниггеры, и так будет впредь. За это мы и сражаемся. Эти сукины дети, северяне, говорят, что ниггеры должны быть свободными, а мы отвечаем: дудки! В Фалконхерсте никогда не болтали об освобождении негров, и теперь не будут. Вы — пожизненные слуги, здесь и разговору быть не может. Мы идем воевать, чтобы так все и осталось, но, прежде чем уйти, я хочу узнать, нет ли у вас жалоб на участь слуг в Фалконхерсте.

Как водится, первой ответила Лукреция Борджиа:

— Сами знаете, масса Хаммонд, сэр, чего же спрашивать? Однажды вы меня продали, а я все равно вернулась сюда. А ведь могла бы сбежать, если бы захотела. Я прожила здесь всю жизнь, здесь и умру.

Хаммонд поблагодарил ее признательным взглядом.

— А ты, Брут? Что скажешь?

— Я как Лукреция Борджиа, масса Хаммонд, сэр. Вы всегда были ко мне добры. Мне не на что жаловаться. И сбегать я не хочу. Скажете мне, что делать в ваше отсутствие, — и я буду честно стараться.

— Я знал, что на тебя можно положиться, Брут. Ты всегда был славным малым. Теперь ты, Аякс. Тебя я собираюсь взять с собой. Там у тебя будет много возможностей сбежать, если у тебя есть такая задумка, поэтому скажи, каково твое мнение.

Аяксу всегда было проще обращаться с лошадьми, чем с людьми, поэтому он не сразу подобрал слова. Наконец он пробормотал:

— Зачем мне от вас убегать, масса Хаммонд, сэр? Кто тогда позаботится о ваших лошадях? Да и обо мне самом? Нет, какое там бегство, масса Хаммонд, сэр! И в Новом Орлеане я никогда от вас не убегал, и теперь не убегу. Никогда!

Довольный этим ответом, Хаммонд повернулся к Драмжеру.

— Ты, Драмжер, еще мальчишка, пострел, тебе подавай одно… Впрочем, ты был послушным боем, и мне хочется знать, что у тебя на уме. Перед отъездом надо во всем разобраться. Ты привязан к Фалконхерсту или дашь деру, как только я выеду за ворота?

Драмжер ретиво помотал головой.

— Никуда я не удеру, масса Хаммонд, сэр, разве что вместе с вами. Мне бы очень хотелось поехать с вами вместо Аякса, но раз вы хотите, чтобы я остался, — я останусь, стану охранять миссис Августу, миссис Софи и весь Фалконхерст.

Хаммонд обвел взглядом слуг. Да, все они были всего лишь неграми — старуха, двое взрослых мужчин, один юноша. Однако он им полностью доверял. Он знал, что они говорят ему правду. Они были такой же неотделимой частью Фалконхерста, как и он сам, и он не сомневался, что при необходимости любой из них сложит за него голову, как поступил отец Драмжера. Они принадлежали ему, были его собственностью, однако между ними и им существовало что-то другое, куда большее. Их верность порождала в его душе отклик: он тоже был верен им и впервые в жизни осознал, что любит своих рабов.

— Тогда слушайте. Я говорю вам это в присутствии миссис Августы и миссис Софи, чтобы вы знали, что то, о чем я говорю, известно и им. Миссис Августа становится вашим хозяином и хозяйкой в одном лице. Она займет мое место. Вы будете исполнять ее приказания так же беспрекословно, как исполняли мои. Вы будете незамедлительно делать то, что она скажет. Никаких вопросов, никаких препирательств! Она знает, что делает, вам остается повиноваться.

Говоря это, он почему-то не сводил взгляда с Драмжера, который взял на себя смелость ответить:

— Да, сэр, масса Хаммонд, сэр, мы будем поступать в точности так, как скажет миссис Августа.

— Глядите мне, — пригрозил Хаммонд, — иначе она велит Олли отделать вас. А потом, вернувшись, я сам прикажу Олли выпороть вас еще разок, да похлеще. — Он указал пальцем на Брута. — Вся работа вне дома ложится на тебя, Брут. Сев, уход за посевами, уборка. Сейчас время военное, поэтому потребуется больше еды. Надо увеличить поголовье свиней, коров, лошадей, мулов. Армии понадобится все, что у нас есть лишнего. Мы расширим и посевы хлопка, но немного, чтобы только занять прядильню. Тебе, Брут, придется выводить людей в поле и заставлять работать. Тебе это по силам. Ты давно работаешь со мной и знаешь, что к чему. Ты теперь в Фалконхерсте за надсмотрщика.

— Слушаюсь, сэр, масса Хаммонд, сэр.

— А если чего не знаешь, спроси совета у Лукреции Борджиа. Она воображает себя всезнайкой. Вдруг так оно и есть? Гляди, не вздумай умереть до моего возвращения, Лукреция Борджиа. Ты нам еще пригодишься.

— Я доживу до ста лет, масса Хаммонд, сэр. — Она затряслась от смеха. — Чтобы от меня избавиться, вам придется изрешетить меня пулями. Но все равно, я вас настигну даже после смерти, если дела пойдут не так, как полагается.

— Готов спорить, что так оно и будет, — ответил Хаммонд, смеясь с ней за компанию. — А пока ты с нами, я не дам тебе скучать. Драмжер получит Ребу, как только его Кэнди… — Он осекся, покраснел и покосился на Августу. — В общем, я так или иначе привожу в дом Ребу, а также Джуэл — для Джубала. Пускай Реба научится прислуживать миссис Августе, а Джуэл освоит стряпню — поручаю тебе ее обучить. Надо, чтобы ты не отвлекалась на кухонные дела. У тебя и без того будет полно занятий. — Он снова взглядом попросил у Августы прощения. — Ты будешь распоряжаться спариванием, Лукреция Борджиа. В этом деле не должно быть небрежения. Как только мы выиграем войну, спрос на слуг сильно возрастет, цены взмоют к облакам. Нам надо подготовить хорошее стадо, самцам предстоят бурные времена. Жаль, что у меня не хватает для них девок.

— Я этим займусь, — важно кивнула Лукреция Борджиа, понимая, сколько удовольствия ей будет доставлять ее новое, ответственное положение.

— Но глядите в оба, нельзя допускать, чтобы они спаривались напропалую. Тебе придется попросить миссис Августу, чтобы она нашла в племенных книгах самые выигрышные сочетания. Она будет называть имена, а твое дело — обеспечить случку. И — тщательный надзор! Если девку покрывают в первый раз, ты должна проследить, чтобы все прошло благополучно, после рождения сосунка ты должна выгнать девку обратно в поле. Надеюсь, справишься?

— Сами знаете, что справлюсь, масса Хаммонд, сэр. Разве я не занималась этим, пока вы были в Техасе? Разве тогда я не подготовила к вашему возвращению доброе стадо?

— Так оно и было, Лукреция Борджиа. — Он повернулся к Аяксу. — Как тебе Большой Ренди? Справляется с лошадьми? Он теперь — мужчина Лукреции Борджиа, и если из него получился хороший конюх, то он может остаться в конюшне с Сэмпсоном.

— Хороший конюх, — невнятно подтвердил Аякс.

— В таком случае, поручишь ему всю конюшню. Ну, что, теперь все знают свои обязанности? — Хаммонд оглядел кабинет.

— Вы ничего не сказали мне, масса Хаммонд, сэр, — подал голос Драмжер. — Бруту вы поручили поле, Лукреции Борджиа — размножение, Большому Ренди — лошадей. А что делать мне, масса Хаммонд, сэр?

— На тебе будет Большой дом, миссис Августа, миссис Софи, дети и слуги, сад вокруг дома. Чтобы все содержалось в образцовом порядке!

Драмжер был удовлетворен: у него появилась собственная компетенция.

Хаммонд побарабанил пальцами по столу.

— Что касается партии для продажи на аукционе в следующем году, то тут я даже не знаю, что сказать. Я только что оттуда вернулся и еще не начал готовиться к следующему году. Так или иначе, к тому времени война закончится. У проклятых янки нет ни малейшего шанса ее выиграть. Через полгода мы захватим Нью-Йорк. Я успею вернуться, чтобы заняться отбором рабов, если же не вернусь, то это возьмет на себя миссис Августа. Она сможет вызвать из Нового Орлеана Слая, чтобы он сам повез караван в город. Он, конечно, не сравнится в этом деле со мной, но лучше уж он, чем позволить парням поотрывать друг другу головы, когда подойдет время ехать. — Он посмотрел на Августу и сразу потупил взор. — Если появятся работорговцы с подходящими девками, пускай их отбирают Брут и Лукреция Борджиа. Вообще-то у работорговцев редко бывает хороший товар, но чем черт не шутит? Нам надо еще пару десятков самок, причем на сносях. Матери с детьми нам сейчас были бы в обузу.

Хаммонд встал. Рабам это послужило сигналом расходиться. Хозяин сделал жест, призывая остаться одного Драмжера. Августа обошла стол и обняла мужа за плечи.

— Надеюсь, что не подведу тебя.

— Конечно, не подведешь. На этот счет я спокоен. Если что-то пойдет не так, спроси совета у Лукреции Борджиа. Она обязательно поможет. Если тебе потребуются деньги, она скажет, где их можно быстро достать.

Она поцеловала его и вышла. Драмжер придержал для нее дверь. Софи осталась сидеть: ясно было, что она собирается сказать отцу нечто, не предназначенное для чужих ушей. Присутствие Драмжера ее, впрочем, не испугало.

— Мне нужен новый бой на роль конюха. — Она встала, с напускным безразличием теребя ленточку на платье. — Если я не выезжаю на ежедневные верховые прогулки, то чувствую себя дома как в клетке. Можно с ума сойти, если весь день торчать в четырех стенах. А выйти боязно: здесь кишмя кишат ниггеры, поэтому при мне должен быть бой, которому бы я доверяла. Ты продал моего Валентина, так что теперь мне не на кого положиться.

— Ты уже кого-то приглядела? — Хаммонду не терпелось ее выпроводить. У них с дочерью не было почти ничего общего.

— Как насчет Занзибара? Паренек, кажется, неплохой, смирный.

— Занзибар? — Хаммонд не сразу вспомнил, о ком речь. — Такой здоровенный, плосконосый, чернее пикового туза — тот, с которым мы охотимся на уток?

— Он самый, — подтвердила Софи.

— Ну и выбор! Этакий детина! — Хаммонд был удивлен: обычно конюхами у Софи служили светлокожие, смазливые парни.

— Зато он сильный и сможет меня защитить. До чего я ненавижу ниггеров! Не выношу, когда они рядом, но никого другого все равно нет. Ниггеры, ниггеры, одни ниггеры! Всю жизнь я провела среди ниггеров! Как я их боюсь! Я знаю, что случилось с матерью, и не хочу, чтобы меня изнасиловали, как ее. Поэтому мне и нужен сильный охранник. Когда ты уедешь, эти черномазые в любую минуту могут начать буйствовать. Тебя они еще боятся, но на Августу или Брута им наплевать. Так что мне пригодился бы пистолет. — Она украдкой покосилась на отца, чтобы понять, произвела ли она на него желаемое впечатление.

— Ну, Лукрецию Борджиа они все-таки боятся, — возразил Хаммонд. — А что до Занзибара, то можешь взять его себе, если хочешь. Скажешь Бруту, что я разрешил. Пускай Брут велит ему хорошенько вымыться, прежде чем он явится в конюшню, потому что он черный, как уголь, и страшно вонючий. А что до пистолета, то сперва научись им пользоваться. Купи себе пистолет в Бенсоне и скажи Занзибару, чтобы он тебя научил. Он — меткий стрелок.

— Спасибо. — Софи ликовала, но не показывала виду. Если Занзибар оправдает ее ожидания, она постарается, чтобы его не продали на следующем аукционе. Подумаешь, ниггеры! Не родился еще такой черномазый, который вызвал бы у нее страх. Заморочить отцу голову болтовней о пистолетах не составило никакого труда. — Большое тебе спасибо, папа, — сказала она и покинула кабинет.

Хаммонд подозвал Драмжера.

— Так, парень, дел у нас много, а времени в обрез.

Высокие английские часы на главной лестнице фалконхерстской усадьбы напомнили хриплым боем о близком прощании. Истекали последние минуты перед отъездом Хаммонда. В то утро Лукреция Борджиа разбудила Драмжера стуком в дверь еще до рассвета. Он с трудом покинул теплый плен ласковых рук Кэнди и окунулся в промозглую темень. Растолкать Кэнди оказалось еще труднее. Ее совершенно не волновало, что наступил день отъезда хозяина. Глаза ее были затуманены сном, она еще плохо соображала и мучилась от позывов к рвоте. Драмжеру очень хотелось приголубить ее, заставить забыть о дурноте, но он слишком хорошо понимал значение прощального завтрака: ему предстояло в последний раз обслуживать обожаемого хозяина за столом в фалконхерстской столовой. Он нехотя оставил Кэнди одну и неуклюже спустился вниз.

Кухня была залита светом. Лукреция Борджиа, эта глыба силы и мудрости, сидела за кухонным столом, беспомощно положив черные руки на белоснежную скатерть, и содрогалась от рыданий. Прежде Драмжер и представить себе не мог, что Лукреция Борджиа способна выжать из себя хотя бы слезинку, и сейчас он испытал потрясение при виде таких бурных чувств.

— Уезжает, уезжает! — всхлипывала она. — Мой масса Хаммонд уезжает на войну! Мой масса Хаммонд, которого я баюкала в колыбели, уезжает, чтобы погибнуть под пулями. Мы никогда больше его не увидим, никогда!

Маргарита, девушка с заячьей губой, стояла у плиты и, тоже всхлипывая, переворачивала ломти ветчины на большой сковороде. Брут сидел на другом конце стола, таращил на Лукрецию Борджиа свои тусклые глаза и бормотал невнятные слова утешения. Джубал подвывал обоим. Драмжер не выдержал и тоже разрыдался. Остальные слуги, спустившиеся по лестнице и приковылявшие из конюшни, присоединились к всеобщему проливанию слез.

Всхлипнув с такой силой, что едва не перевернулся стол, Лукреция Борджиа встала и оглядела красными глазами кухню. Ее взгляд уперся в Драмжера.

— Где твоя лентяйка Кэнди? Еще не изволила встать?

— Ее тошнит. — Драмжер поперхнулся рыданиями. — О, мисс Лукреция Борджиа, мэм, что же мы станем делать без массы Хаммонда?

— Ничего, я не позволю всему здесь развалиться. Почему Кэнди не спустилась? Миссис Августа ждет ее. Миссис Августе тоже нелегко: ведь она прощается с мужем!

— Но Кэнди очень плоха, мисс Лукреция Борджиа, мэм! Она не может подняться с постели. Ее так рвет!

— Скажите пожалуйста! — Лукреция Борджиа заставила себя прошаркать к двери на лестницу и крикнуть: — Кэнди, немедленно вставай и спускайся! — Она подождала, напрягая слух. — Если сейчас же не спустишься, я сама к тебе пожалую и надеру задницу! Слышишь?

— Не могу! — еле донеслось сверху. — Я сесть-то не могу, не то что встать.

Лукреция Борджиа фыркнула и засмеялась.

— Не ты первая, не ты последняя. По крайней мере, будет чем порадовать массу Хаммонда в день отъезда. — Она повернулась к Драмжеру. — Кажется, у тебя получилось.

— Вы хотите сказать?..

— Если девку поутру мутит, то это верный признак, что она понесла. Уж как обрадуется масса Хаммонд! Она здорова. Живо наверх, подними ее с постели и заставь спуститься.

Драмжер схватил свечу и взбежал вверх, не чуя под собой ног. Кэнди лежала на скомканных простынях с пепельным лицом, с прилипшими ко лбу волосами. С трудом открыв глаза и бросив на Драмжера страдальческий взгляд, она снова опустила веки.

— С тобой все в порядке, Кэнди, детка, — ободряюще молвил Драмжер. — Придется тебе подняться. Тебя дожидается миссис Августа. Я тебе помогу. — Он обхватил ее за талию и посадил, потом спустил ее ноги на пол.

— Ох, Драмжер, до чего же мне плохо!

— Все в порядке: это просто беременность. Так говорит Лукреция Борджиа. Я счастлив!

— Счастлив? — Она удивленно взглянула на него, не понимая, как он может радоваться жизни, когда она еле жива.

— Еще бы! Мы можем порадовать массу Хаммонда хорошей новостью, прежде чем он уедет. Скажем, что у нас готов для него новый сосунок.

Драмжер пыжился от гордости, пока помогал ей надеть платье. Он сам надел на нее туфли, одернул платье на коленях, потом поднял и почти на руках спустил вниз по лестнице. Она с трудом добралась до кухонного стола и без сил рухнула на табурет.

Лукреция Борджиа полностью оправилась от охвативших ее было чувств. Она отвесила Кэнди подзатыльник.

— Вставай, тебе пора к миссис Августе. Ишь, расселась и воет! Масса Хаммонд уезжает, а она здесь киснет, как мокрая тряпка.

Подзатыльник вывел Кэнди из оцепенения. Она вскочила и приняла воинственную позу.

— Масса Хаммонд! — крикнула она, стуча кулаками по столу. — Масса Хаммонд? Какое мне дело до массы Хаммонда? Будь он проклят! Хорошо бы его убили на войне и он больше не вернулся!

Лукреция Борджиа ринулась на нее с искаженным от ужаса и страха черным лицом. Она уже подняла руку для сокрушительной оплеухи, но удара не последовало.

— Вон! — взвизгнула она. — Вон, не то прибью! Сейчас я не могу тебя убить, потому что тебя ждет миссис Августа, но лучше ступай прочь с глаз. Этих твоих слов я не забуду. Ты еще за них поплатишься. Я не буду расстраивать массу Хаммонда перед отъездом, лучше сама тебе всыплю.

Драмжер был заодно с Лукрецией Борджиа. Выходка Кэнди и его привела в ужас, он тоже был готов ее наказать. Остальные слуги замерли с разинутыми ртами. Никто из них не слыхал прежде подобного богохульства. Кэнди повернулась ко всем спиной и медленно побрела через кухню к кабинету Хаммонда, чтобы подняться оттуда на второй этаж. Ее уже охватил страх: до нее дошел весь смысл только что сказанного. У двери она обернулась.

— Я брякнула, не подумав, — выдавила она. — Не придавайте значения моим словам. Мне так дурно, что я сама не понимаю, что болтаю. На самом деле я люблю массу Хаммонда. Он добрый. Я напишу матери в Новый Орлеан, чтобы она поставила за него свечку в церкви. Если за массу Хаммонда будет гореть перед Иисусом свечка, с ним ничего не случится.

Лукреция Борджиа бывала в Новом Орлеане и заходила там в церковь с мозаичными окнами, гипсовыми статуями святых и несчетными мерцающими свечами. Конечно, такое могущественное колдовство гарантирует Хаммонду неприкосновенность! Кэнди вымолила для себя прощение. Лукреция Борджиа снова зарыдала.

— Брут! — Она вытерла глаза подолом. — Беги в поселок, подними всех — и мужчин, и женщин. Пускай выстроятся перед домом по обеим сторонам дороги. Масса Хаммонд увидит, как его обожают фалконхерстские негры. И передай неграм: чтобы ни у одного глаза не были сухими, пока масса Хаммонд едет мимо!

Брут понимающе кивнул и был таков. Лукреция Борджиа огрела бедняжку Маргариту, у которой подгорела ветчина, да так сильно, что служанка очутилась на полу, и сама занялась стряпней. Она отложила подгоревшие куски для слуг, потом отрезала несколько розовых ломтей потолще и бросила их в булькающий жир.

Драмжер отправился в столовую, намереваясь выставить на стол лучший фарфор с золотой инкрустацией — случай казался подходящим. Потом, выскочив через парадную дверь в тонущий в предрассветных сумерках сад, он нарвал букет хризантем и водрузил вазу с цветами на середину стола. Заслышав на лестнице шаги, возвещающие о приближении хозяев, он метнулся в кладовку за большим кофейником. Ориентируясь по скрипу стульев, он толкнул ногой створки двери и вошел с подносом в руках.

— Доброе утро, миссис Августа, миссис Софи. — Поставив кофейник перед Августой, он заторопился вокруг стола к Хаммонду. Тот уже успел облачиться в серый офицерский мундир с золотыми галунами и желтым кушаком. — Доброе утро, масса Хаммонд, сэр. — Чувства так распирали Драмжера, что он опустился перед хозяином на колени. — О, масса Хаммонд, масса Хаммонд!

Хаммонд был тронут. Он ласково поднял Драмжера, приговаривая:

— Я о тебе не забуду. Ты славный паренек! Главное, служи на совесть миссис Августе и Софи, не хуже, чем служил мне. Слушайся их, Лукрецию Борджиа и Брута.

— А у меня для вас хорошая новость, масса Хаммонд, сэр. Кэнди скоро подарит вам славного сосунка.

Хаммонд покосился на Августу. Та улыбнулась.

— Значит, ты скоро примешься за Ребу?

— Обязательно, масса Хаммонд, сэр. Обязательно!

— Ты уж извини, Августа. — Как только Драмжер вышел, Хаммонд смущенно улыбнулся. — Бедняге хочется сделать мне приятное, и он знает, что именно этим сможет меня по-настоящему порадовать. Видела, как он горд? К тому же он действительно славный. Драмжеру можно доверять, совсем как прежде — Драмсону.

Как ни странно, завтрак прошел как обычно. Августа сочла за благо не высовываться из-за серебряного кофейника. Софи ела много, как всегда за завтраком; Хаммонд болтал о делах плантации как ни в чем не бывало, словно после завтрака он отправится в невольничий поселок, а не в Бенсон. Единственное отличие состояло в том, что была подана более плотная еда, чем обычно: омлет вместо привычной глазуньи, пышные бисквиты вместо кукурузных лепешек, арбузное варенье, которое прежде подавали только на ужин, да и то если приезжали гости. Насытившись, все поднялись из-за стола. Женщины не пролили ни слезинки. Они ушли к себе, Хаммонд зашел в кабинет, куда позвал для продолжительной беседы Лукрецию Борджиа. Следующим был вызван Брут. Драмжер полагал, что после Брута наступит его черед, однако через него было передано указание Большому Ренди запрягать коляску, а Аяксу — седлать лошадей.

— Вы с Джубалом поедете на запятках, — распорядился Брут.

Драмжер был рад поездке в Бенсон: ведь это давало возможность еще немного побыть с Хаммондом. Он побежал наверх, чтобы надеть белую накрахмаленную рубаху и новый костюм, и столкнулся с уже одетым Джубалом. Лукреция Борджиа выпихнула его, одетого с иголочки, из задней двери, и он едва поспел к конюшне, чтобы вскочить на запятки. Большой Ренди не влез в ливрею Аякса, зато напялил его цилиндр; его белая рубаха и грубые штаны выглядели неважно, зато сам он был так монументален, что вызывал трепет.

Аякс скакал за коляской; рядом с ним бежали чалый конь для Хаммонда и лошадь, нагруженная свернутыми одеялами и седельными мешками. Хаммонд, Августа и Софи с двумя детьми, а также все слуги уже вышли на крыльцо. Лукреция Борджиа комкала свой белый передник. Драмжер заметил, что глаза у всех, включая Кэнди, на мокром месте. Держались только Августа с Софи, но и те кусали губы. Хаммонд обнял и поцеловал жену и дочь, потом по очереди взял на руки и поцеловал внука и внучку. Драмжер видел, как двигаются его губы, но не различал слов. Хаммонд стиснул и поцеловал Лукрецию Борджиа, крепко пожал руку Бруту, помахал всем остальным, медленно сошел с крыльца и запрыгнул в седло. Конь поскакал вперед, за ним покатила коляска; замыкали кавалькаду Аякс и вьючная лошадь.

Драмжер, сидевший на запятках, чуть выше дам, заметил, что они надели свои лучшие наряды: на Августе было фиолетовое поплиновое платье, расшитое бисером, и шляпка с длинным пером, на Софи — голубое платье с множеством розовых оборок и шляпка с розочками. Драмжер был за них горд. Он знал, что жены других плантаторов не могут позволить себе такой элегантности. Сверкающая коляска превосходила все соседские экипажи; лакеями при дамах были два молодца — Драмжер и Джубал, которые сидели с безупречно прямыми спинами, сложив руки под правильным углом, с начищенными медными пуговицами на бутылочно-зеленых кафтанах. Принадлежавший знатному человеку негр не мог не гордиться своим положением. Да и как не гордиться ролью слуги у майора — да, майора! — Хаммонда Максвелла, прихваченного хозяином в Бенсон в отличие от остальных слуг, скучающих дома!

Вдоль аллеи, ведущей от Большого дома к дороге, выстроились фалконхерстские рабы. Наставления Лукреции Борджиа оказались излишними: все рыдали и без понуканий. Рослые мужчины с катящимися по щекам слезами ревностно махали руками, женщины в чистых чепцах и белых платьях бросали цветы в сторону Хаммонда и в коляску. То один, то другой раб, расчувствовавшись, кидался к Хаммонду, ловил его сапог и целовал его, либо бежал рядом с конем, пока рука в перчатке не ложилась на курчавую голову. Хаммонд прощался со всеми: кое-кого окликал по имени, остальным махал рукой; некоторых он подзывал для индивидуального прощания.

— Понравилась тебе девка Пэнси, Эразм?

— Не забудь починить крышу на курятнике, Вольф.

— Я жду от тебя крепкого сосунка, Эмилия.

— Пускай девушки ткут и прядут, не покладая рук, тетушка Белль.

— Передай Лукреции Борджиа, что я сказал, что тебе пора дать новую девку, Семинол.

— Приглядывай за Жемчужиной и старой Люси, Олли.

Оказавшись перед Жемчужиной, Хаммонд натянул поводья и подал женщине руку со словами:

— Твой сын Драмжер — славный паренек, Жемчужина.

Строй кричащих, плачущих, всхлипывающих мужчин и женщин все не кончался. Каждый из них взирал на него как на высшее существо, белое божество — всемогущее, любящее, мудрое. Они страшились его и в то же время боготворили. Они были его собственностью, которую он мог продать, когда пожелает, но одновременно он был и их отцом. Он взрастил их, он кормил, одевал, защищал их. Теперь он их покидал, и они не находили себе места от горя. Впрочем, расставание было для него не менее тяжким, чем для них, ибо эти простодушные, невежественные чернокожие были его детьми, в которых он души не чаял. Миновав последнего рыдающего мужчину, он выехал из ворот и стряхнул с седла и с мундира лепестки хризантем и осенних астр. Самая трудная часть отъезда осталась позади. Выезжая на дорогу, он оглянулся в последний раз на силуэт Большого дома.

Утреннее солнце освещало розовую кирпичную кладку стен и высокие белые колонны, отражалось от оконных стекол. Негры медленно расходились, бредя в сторону своего поселка. На крыльце взметнулся белый лоскут: это махала ему верная Лукреция Борджиа. Хаммонд сжал зубы и пришпорил коня. Он расстался с Фалконхерстом — собственноручно возведенным монументом из черных тел. Он расстался с домом, с устоявшимся образом жизни, который был обречен на гибель, хотя он собирался воевать за его выживание. Фалконхерст со всем его блеском и величием ожидало небытие.

Колонны Большого дома скрылись из виду. Несколько миль, отделявших плантацию от Бенсона, были преодолены незаметно. Городок встретил их торжественно: из всех окон свисали звездно-полосатые флаги. В городке собрались все окрестные белые: от новорожденных, не отрывающихся от материнской груди, до седобородых старцев, громко вспоминающих стычки с индейцами. Перед таверной играл оркестр; туда и направился Хаммонд, так как там уже выстроился его эскадрон. Всадники едва сдерживали ретивых скакунов. Завидя Хаммонда, оркестр грянул «Дикси». По улице взад-вперед забегали босоногие сорванцы, в воздух взметнулись начавшие вянуть хризантемы, которыми приветствовали воинов юные девы в венках и в белых платьях с желтыми поясками, олицетворявшие то ли Вечно Цветущую Южную Женственность, то ли Торжествующую Добродетель, то ли какую-нибудь еще изящную аллегорию.

В этой суматохе Хаммонд спрыгнул с коня и подошел к коляске, чтобы проститься с близкими. Он обнял Августу, и Драмжер увидел, как дрожит ее рука на его золотом эполете. Потом Хаммонд обошел коляску сзади, чтобы попрощаться с Софи и детьми, и по пути стиснул бедро Драмжера. Это было его прощание с верным слугой, значившее для паренька гораздо больше, чем неистовство толпы, флаги и музыка. Он знал, что никогда не забудет это дружеское прикосновение, от которого по всему его телу пробежала дрожь.

Зарокотали барабаны. Хаммонд, сев в седло, возглавил эскадрон и пришпорил коня. Вереница всадников засеменила мимо фалконхерстской коляски. Августа и Софи кланялись проезжающим мимо людям. Когда шествие кончилось, на площади больше не на что было смотреть, не считая кучки отставших от всадников мальчишек, гордо несущих флаги Конфедерации, четырех весталок в белых одеждах, в увядших коронах и пыльной обуви, и одного старика, все еще размахивающего руками и выкрикивающего лозунги. От эскадрона осталось только облако пыли, а скоро рассеялось и оно. На жаре флаги повисли, как тряпки.

Августа велела Большому Ренди ехать домой. Кучер развернул коляску. Лошади поскакали обратно в Фалконхерст. Как только они выехали за пределы городка, Драмжер и Джубал приняли произвольные позы, отдыхая от напряжения. Большой Ренди снял блестящий цилиндр и положил его рядом с собой на сиденье. Лошади бежали ни шатко ни валко, и вся коляска с каждой милей теряла недавнюю парадную безупречность; строгая дисциплина ослабевала с каждой минутой. Дети забрались на бархатные сиденья с ногами, чтобы лучше видеть дорогу. Софи сняла одну туфлю, которая была ей тесна, и растирала пальцы на ноге. Большой Ренди вытирал пот со лба несвежим платком, Джубал развязал галстук-ленточку и расстегнул ворот. Одна Августа сидела по-прежнему прямо, чтобы не портить торжественности момента, однако она не мешала детям и слугам отклоняться от жестких требований. Все прежние строгости казались ей теперь совершенно незначительными. Драмжер знал, что в присутствии Хаммонда никто не позволил бы себе никаких послаблений.

Кухня встретила его пустотой и тишиной. Он не мог припомнить, когда в последний раз заставал это помещение в таком плачевном состоянии. Ни Лукреции Борджиа, ни судомойки Маргариты поблизости не было. На кухонном столе была навалена немытая посуда, оставшаяся от завтрака. Никогда прежде здесь не оставляли посуду немытой. Драмжер забеспокоился за Лукрецию Борджиа и заглянул в кабинет Хаммонда. Лукреция Борджиа лежала на кожаной кушетке, на которой иногда дремал хозяин. Она открыла глаза и уставилась на Драмжера.

— Всего несколько часов, как он уехал, — проговорила она, с трудом поднимаясь, — а мне уже кажется, что его нет много дней. Не знаю, как мы станем без него обходиться. Наверное, надо приготовить дамам обед. Холодное мясо и хлеб — больше все равно ничего нет. — Она сунула ноги в разношенные шлепанцы и поползла на кухню.

Драмжер оглядел кабинет, показавшийся сейчас, без хозяина за столом зеленого сукна, совершенно чужим. На краю стола стояло блюдце, на нем — стакан с остатками пунша. Драмжер допил эти несколько глотков. Пить ему не хотелось, но он испытывал желание прикоснуться губами к стеклу, к которому совсем недавно прикасались хозяйские губы. Это почти не уступало телесному контакту, и он провел языком по всему краю стакана, пытаясь вызвать ощущение Хаммонда, однако был вознагражден только приторным вкусом. Ему не хотелось мыть стакан: он отнес его в кладовку и поставил на верхнюю полку, у стенки. Когда масса Хаммонд вернется, он подаст ему пунш в этом стакане. Это казалось ему залогом, вещественным обещанием возвращения Хаммонда.

В кухне он застал обнадеживающее зрелище: Лукреция Борджиа была вся в хлопотах, Маргарита скребла грязную посуду, прежде чем заняться ее мытьем. Однако что-то все равно стало не так: в воздухе уже не было запаха требовательности и повиновения. Вместо того чтобы поспешить к себе и переодеться, как он сначала собирался поступить и что, собственно, от него сейчас и требовалось, он вернулся в кладовку и достал лучшие фарфоровые чашки и блюдца, хотя знал, что слугам запрещено есть с хозяйского фарфора даже хозяйские объедки. От Лукреции Борджиа не укрылось его самоуправство, но вместо того чтобы вспылить, к чему он был готов, она промолчала, что было весьма странно. Не спрашивая у нее разрешения, он налил себе чашку кофе и подсластил его сахаром, а не тростниковым сиропом. По-прежнему ожидая ее гнева, он намазал маслом оставшийся от завтрака бисквит.

Она подошла к нему с подносом холодного мяса, которое успела порезать хозяйкам на обед, и поставила его на стол.

— Возьми-ка кусочек мясца, — предложила она.

— Спасибо, мисс Лукреция Борджиа, мэм, вот спасибо! Хорошо, что хоть вы не отправились на войну. — Он умасливал ее так же усердно, как только что — кусок бисквита. — Никто в Алабаме не готовит так вкусно, как вы! Я никому не проговорюсь, если Большой Ренди станет приходить сюда каждый вечер и подниматься к вам в комнату. Миссис Августа ничего не узнает.

Лукреция Борджиа угостила его дополнительным кусочком мяса.

— А я пошлю за Ребой. Лучше придержать здесь Кэнди еще пару недель, чтобы она научила Ребу, как обслуживать миссис Августу. Пока еще не пришло время отправлять ее в барак для рожениц. Вот я и думаю: где мы уложим твою Ребу?

— В пустой комнате рядом с моей, где прежде спала Блоссом.

Лукреция Борджиа медленно закрыла глаза и накрутила локон Драмжера себе на палец.

— Чтобы тебе было удобнее, да? — Внезапно ее настроение претерпело перемену, и она хлопнула его по затылку — впрочем, достаточно игриво, совсем не больно. — Поворачивайся, парень, пора накрывать стол для дам! Управишься, потом и трескай за обе щеки. Вымоешь свою чашку горячей водой и поставишь в кладовке. — Она оглянулась. — А ты, Маргарита, черномазая лентяйка, поторопись-ка с мытьем посуды. Гляди, разобьешь хотя бы одну тарелку — я тебе башку проломлю!

Неведомое слово «война», показавшееся Драмжеру таким чужим и бессмысленным, когда он впервые услыхал его в роковой день посещения Фалконхерста Льюисом Гейзавеем, постепенно обретало мрачный смысл: время шло, недели отсутствия Хаммонда превращались в месяцы. Минул год. Сперва Драмжер горевал, что сопровождать хозяина выпало Аяксу, а не ему. Но как-то раз Хаммонд заявился домой на побывку, и Драмжер понял, как ему повезло: картина военного лагеря в Монтгомери, нарисованная Аяксом, оказалась далеко не приятной; более того, перспектива возвращения туда страшила кучера сверх всякой меры. Позже, когда Хаммонд оказался в Виргинии и стал присылать оттуда письма, которые Августа зачитывала Софи, а Драмжер иногда подслушивал, ситуация стала и того хуже.

Драмжер возмужал. Навалившаяся ответственность заставила его сильно повзрослеть за год отсутствия хозяина. Он был теперь отцом троих детей, но ни один из них не был произведен на свет Кэнди. Ее первая беременность закончилась выкидышем, который едва не свел ее в могилу и после которого она уже не могла забеременеть. Августа разрешила Кэнди оставаться в Большом доме на протяжении первых месяцев беременности и сама ухаживала за бедняжкой в первые, самые опасные после выкидыша дни. Однако Кэнди знала то, чего не знали остальные: то был не выкидыш, а аборт. Она боялась беременности, боялась уродства, которым материнство грозит фигуре, боялась родов и связанной с ними боли, сама мысль о материнстве вызывала у нее отвращение. Обрывочные сведения, которыми ее потчевали женщины с плантации, надоумили ее испробовать по очереди все вообразимые способы избавления от плода и настрадаться больше, чем если бы она решила дождаться родов.

Утрата ребенка не обеспокоила Драмжера, хотя он боялся, что Хаммонд его накажет, и чувствовал, что в случившемся есть доля и его вины. Зато сын, рожденный Ребой, а потом дочь от Агнес и еще один сын от Саломеи доказали его плодовитость. Собственные дети не вызывали у него никакого интереса помимо гордости, что они родились от его семени; он не мог отличить их от двух десятков ребятишек, копошившихся в яслях. Возможно, ребенок Кэнди затронул бы в его душе струны отцовства, прочее же потомство ничего для него не значило.

Он по-прежнему жил на чердаке, в одной комнате с Кэнди, однако теперь, после отъезда Хаммонда, пользовался полной поддержкой Лукреции Борджиа и считал себя вправе спать с любой приглянувшейся ему рабыней. Остановить его было некому. Дисциплина в Фалконхерсте рухнула: Лукреция Борджиа состарилась и не могла уже насаждать порядок железной рукой, как прежде. Августа, которой как будто принадлежало право окончательного решения по любому вопросу, на деле редко покидала дом и почти никогда не появлялась в невольничьем поселке, разве что в случае серьезной болезни какого-нибудь раба. Софи проводила все время либо в конных прогулках с Занзибаром, который еще не успел ей надоесть, либо в своей комнате. Тяжесть управления плантацией естественным образом легла на Брута, который при Хаммонде проявил себя способным надсмотрщиком, теперь же превратился в невыносимого тирана, своевольничающего без ведома, хозяйки. Драмжер, несмотря на свое невежество по части хозяйства, стал подручным Брута и получил полную свободу рук, которой пользовался в основном для разврата.

Мало-помалу он узурпировал полномочия Лукреции Борджиа по части управления процессом воспроизводства рабов. Между стареющим Брутом и молодым Драмжером возникло даже некоторое соперничество, однако внешне они казались дружной парой, и различие во мнениях никогда не прорывалось на поверхность, ибо оба знали, что не обойдутся без взаимной поддержки. Джубал, оттеснив Лукрецию Борджиа, взял на себя управление домашними делами, хотя почти ничего в этом не смыслил, и Большой дом постепенно пришел в упадок, разделив участь невольничьего поселка и плантации. Все происходило настолько постепенно, что перемены поначалу оставались незаметными. Однако развал Фалконхерста усугублялся день ото дня.

Плантация, оказавшаяся в тихой заводи, почти не подвергалась ударам могучего прибоя, вызванного войной. Жизнь здесь протекала на первый взгляд по заведенному раз и навсегда распорядку. Однако корабль, лишившийся капитана, рано или поздно обязательно пойдет ко дну. Становилось все труднее и дороже раздобывать даже самое необходимое. Белые колонны на фасаде больше не красили, так как пропала краска; разбитую фарфоровую посуду нечем было заменить; пополнение гардероба стало проблемой не только для белых, но и для слуг; беленые невольничьи хижины превратились в грязно-черные лачуги с прохудившимися крышами.

Еды в Большом доме пока что хватало. Рабы размножались по-прежнему, но когда подошел срок очередного аукциона, Августа проявила полную неспособность организовать доставку живого груза в Новый Орлеан. Впрочем, даже окажись она расторопнее, поездка была бы бессмысленной: все главные работорговцы Нового Орлеана, включая Слая, либо забросили свое ремесло, либо стояли на пороге банкротства: рабы резко упали в цене. По-прежнему шли разговоры, что после войны на них можно будет превосходно нажиться, однако пока что все владельцы крупных плантаций напялили генеральские, полковничьи и майорские мундиры и с упоением гнали янки на север, вследствие чего покупать рабов было некому. Разумеется, после того как Юг выиграет войну, на рынке появится видимо-невидимо негров и торговля живым товаром снова начнет процветать. Оставалось решить небольшую проблему: что делать с этим товаром в ожидании победы?

Фалконхерстские невольники мужали, уничтожали запасы съестного, нехотя подчинялись бичу Брута, страдали от объятий Драмжера либо наслаждались ими. Для плантации размера Фалконхерста рабов было многовато. Мало-помалу те, кому становилось невмоготу повиноваться Бруту, совершали под покровом ночи побег. Их некому было преследовать, и успех беглецов становился примером для других.

Наконец Хаммонд прислал распоряжение, доведенное до сведения Брута и Драмжера: провести невольничий аукцион прямо в Фалконхерсте. Прежде ничего подобного не случалось. Августа приготовилась к распродаже, как смогла: наняла аукциониста из Нового Орлеана, напечатала объявления и разослала их соседям, а также владельцам дальних плантаций, которые в прошлом с удовольствием приобретали продукцию Фалконхерста. Однако в назначенный день на торги явилась лишь жалкая кучка зевак, в основном неимущие фермеры с холмов, не изъявившие желания служить в армии и никогда в жизни не владевшие рабами. Предложения были смехотворными: пятеро молодых самцов, какие прежде шли в Новом Орлеане по нескольку тысяч за голову, сейчас еле потянули на несколько сотен. Задолго до конца торгов Августа, вняв совету аукциониста, объявила аукцион законченным и предложила покупателям разойтись. В общей сложности было продано менее пятидесяти рабов; большая часть бездельников осталась и дальше объедать Фалконхерст. Сколько Брут ни охаживал их бичом, добиться от них усердного труда не удавалось.

Белая власть исчезла, а черная, как ни старалась себя утвердить, не воспринималась и игнорировалась что было сил. Брут втайне от Августы по вечерам стал подвергать телесным наказаниям тех, кто вызвал за день его неудовольствие. Прежде никому на плантации и в голову не приходило огрызаться на старшего. Теперь же рабы пререкались с Брутом, перечили ему, часто сознательно отказывались повиноваться. До чернокожих все чаще доходили слухи о грядущей свободе и независимости, подстегивавшие бунтарский дух. Белый человек еще сумел бы их обуздать, но никак не негр — такой же раб, как и они. Авторитет Брута таял день ото дня, рабы все чаще пускались в бега. Впрочем, с увеличением числа побегов устранялась хотя бы одна из проблем: стало меньше лентяев, меньше драк из-за женщин, медленнее стали убывать запасы съестного.

Черное золото Фалконхерста на глазах превращалось в пыль. Могучие самцы и плодовитые самки, спрос на которых был еще недавно столь велик, оказались в неходовым товаром: их некому было покупать. Бескрайние хлопковые поля южных штатов оставались незасеянными, плантации сахарного тростника зарастали сорняками. Повсюду в южных штатах господские усадьбы грозили вот-вот рухнуть, их греческие колонны подкашивались, облуплялась краска на горделивых фасадах, некогда тучные поля сплошь покрывались вьюнком. Южанки, запертые в четырех стенах, старались не замечать свисающих клочьями обоев, которые уже нечем было заменить, драной обивки, которую некому было чинить, вышедших из моды туалетов, все более грозной непочтительности и откровенного отлынивания слуг от своих обязанностей.

К счастью для Фалконхерста, в банках Нового Орлеана, Мобила и Монтгомери еще лежали деньги Максвеллов. Оставались также ценные бумаги Конфедерации, украшенные изображениями античных богинь, и денежные купюры Конфедерации со множеством нолей. На самый крайний случай еще лежали в земле, там, где их зарыл много лет назад отец Хаммонда, железные чайники с вечными золотыми монетами. Одной Лукреции Борджиа было известно, где их искать; при извлечении из земли одного из них довелось присутствовать Драмжеру. Августа знала только об их существовании: Хаммонд не посвятил ее в тайну, и не потому, что не доверял, а потому, что любил ее. Солдатня северян пытала женщин в Виргинии, пытаясь выведать тайну зарытых в землю драгоценностей и серебряных украшений. Восставшие рабы могли бы поступить точно так же с Августой.

Она все отчетливее чувствовала, что сидит на бочке с порохом: четыреста с лишним чернокожих рабов все больше отбивались от рук. Как же поступить? Ее письма шли к Хаммонду слишком долго, к тому же часто вообще пропадали, поэтому спрашивать у него подсказки в письме было бесполезно. Однажды Августа собрала совет — людей, к кому питала доверие и кому хватало ума, чтобы понять, о чем она толкует. Не обошлось без Софи: ума ей как раз не мешало бы подзанять, зато она, будучи белой, пользовалась хоть каким-то авторитетом. Почетное место заняла престарелая Лукреция Борджиа, которая однажды спасла Фалконхерст, но живость ума которой не выдержала испытаний возрастом. Были здесь Драмжер и Брут, осуществлявшие посредничество между хозяйкой и рабами; Джубал — от него не приходилось ждать умных предложений, но он теперь отвечал за Большой дом; Большой Ренди, представитель конюшни, — тугодум, зато честный и надежный малый; наконец, старики Юп и Мерк, седовласые садовники, служившие в Фалконхерсте с тех пор, как был возведен Большой дом.

Впервые в жизни Драмжер сидел вместе с белыми за большим столом из красного дерева, а не прислуживал им стоя. Остальные слуги испытывали такое же чувство неудобства, когда их черные руки отражались в полированной поверхности стола вместе с резными канделябрами. Августа уселась во главе стола, на место Хаммонда, Софи — напротив. Рядом с Софи поместился Драмжер.

Все напряженно ждали, что скажет Августа. Она оглядела всех, сомневаясь, насколько хорошо знает и понимает каждого; а ведь эти черные лица мелькали перед ней день за днем, пока не стали такими же привычными, как ее собственное лицо в зеркале. Похожи ли мысли, появляющиеся под этим курчавым войлоком, на ее собственные? Она понимала, что они — такие же люди, как она. Она относилась к тем немногим белым, которые не тешились иллюзиями, будто их рабы — всего лишь смышленые животные. Однако она знала, что мысли этих людей отличаются от ее. Ими руководили примитивные чувства: похоть, гордыня, злоба, жажда мести, а также преданность и любовь. Мысли их были сиюминутны: для них имели значение только испытываемая в данный момент радость или горе; планирование на будущее было им недоступно. Впрочем, кроме них, ей не с кем было посовещаться. Приходилось довольствоваться этими советчиками.

— Мужчины и женщины Фалконхерста, — начала она, понимая, что они впервые слышат обращение к себе как к «мужчинам» и «женщинам», а не как к «самцам» и «самкам». — Мы столкнулись с большими трудностями. Мне нужна ваша помощь.

— Да, миссис Августа, мэм.

— А как же, миссис Августа, мэм!

— Все, что скажете, миссис Августа, мэм.

Она дождалась, пока стихнут их отклики. Их готовность придала ей отваги. Пускай ее отделяла от этих людей огромная, непреодолимая пропасть, они все равно были членами ее семьи. Пускай что-то вызывает у них несогласие, но между ней и ими существует неоспоримое родство.

— Здесь наш дом, который все мы хотим сохранить, — продолжала она. — Для этого нам придется сильно изменить образ жизни в Фалконхерсте. Все рабы, обитающие в поселке, должны уйти, во всяком случае, большинство. Мы не в состоянии больше их содержать. У нас не хватает работы, чтобы занять их, к тому же дела складываются так, что у нас почти нечем их кормить, не во что одевать. Так как же нам с ними поступить?

— Почему бы не отправить всех их в Новый Орлеан и не продать? — спросила Софи. — Отец делал так каждый год. Так отошлем их всех, выручим денег, избавимся от Фалконхерста. Мы могли бы съездить в Англию, навестить Дадли. — Иногда Софи вспоминала давным-давно утраченного супруга.

— Софи! — Реплика падчерицы вызвала у Августы возмущение. — Мы не можем избавиться от Фалконхерста! Рабов нельзя продать, если их некому покупать. Мы не можем просто так взять и уехать, тем более в Англию, к людям, которые никогда у нас не были и совершенно нами не интересуются. Нет, придется взяться за дело по-другому.

— Мы отсюда никуда не уйдем, — молвила Лукреция Борджиа, глядя Софи прямо в глаза. — Это место принадлежит вашему отцу, раньше оно принадлежало вашему деду. Я покину его, только когда умру.

— Тогда остается только один выход, — подытожила Августа. — Мы позволим всем рабам разойтись. Пускай идут, куда хотят. Но сперва я хочу спросить: предпочитает ли кто-нибудь из вас уйти, а не остаться в Фалконхерсте? Говорите, не стесняйтесь!

Она пристально оглядела всех собравшихся, но никто не поднял руки и не открыл рта.

— Значит, все вы хотите остаться?

На это ответил хор голосов:

— Да, мэм, миссис Августа, мэм!

Августа перевела взгляд на Брута.

— Мне требуется твой совет. Хаммонд всегда говорил, что поле размером в двадцать акров, лежащее между конюшней и невольничьим поселком, — самая плодородная земля во всем Фалконхерсте. Не хуже его и то поле, что у самой реки. Вот и скажи: если мы засеем эти два поля злаками и другими съедобными культурами, то хватит ли урожая, чтобы прокормить Большой дом и нескольких работников?

Брут согласно кивнул.

— А если мы оставим три огражденных пастбища, то для коров и свиней хватит корма?

Брут снова кивнул.

— Можно продать коров и лошадей, которые нам больше не нужны. Нам хватит четырех лошадей: две для коляски и по одной для Брута и Драмжера. Для полевых работ будем обходиться мулами. Слава Богу, на скот еще есть спрос. А теперь скажите вот что: кроме всех вас, сидящих здесь, Кэнди и молодого Пипа, который занят наверху с детьми, сколько еще слуг нам понадобится, чтобы возделывать эти небольшие участки, ухаживать за скотом и поддерживать в порядке дом?

Она посмотрела сначала на Брута, потом на Драмжера, потом на остальных.

Лукреция Борджиа вела подсчет на пальцах. У нее первой был готов ответ:

— Если вы спросите меня, миссис Августа, мэм, то я скажу, что нам надо два десятка мужчин. Молодых и сильных. Но там, где двадцать мужчин, там и двадцать женщин. Оставлять мужчин без женщин нельзя — опасно.

Брут поддержал Лукрецию Борджиа.

— Думаю, человек двадцати хватит, миссис Августа. Но еще надо бы оставить Малахию. Он — хороший плотник, такой всегда пригодится. И без Джуда никуда: он умеет лечить скотину, при отеле без него не обойтись, да и кузнечное дело он знает.

— Женщин понадобится больше двадцати, миссис Августа, мэм! — с жаром заговорил Драмжер. — Одежду мы покупать не можем, а хлопок смогли бы. Вот нам и нужны две-три женщины, чтобы прясть и ткать. Да еще две для работы по дому. Маргарита никуда не годится. — Он посмотрел на Лукрецию Борджиа, ища одобрения.

— Хуже некуда, — подтвердила старуха. — Пускай идет куда глаза глядят. Все только будут рады.

Драмжеру не терпелось услышать ответ Августы. Он был по-прежнему без ума от Кэнди, однако успел привыкнуть к разнообразию. Его сильно раздражало, что Маргарита, девушка с заячьей губой, всегда под рукой, но она так отвратительна, что он не может до нее дотронуться. Он уже приглядел женщину, которой с радостью заменил бы Маргариту.

— А я бы оставил у себя в конюшне молодого Сэмпсона, — пробасил Большой Ренди. — Паренек он славный, сообразительный.

— А как же старуха Люси, Жемчужина, Старина Уилсон? — спохватился Драмжер. Он не мог бросить на произвол судьбы свою родню. — Масса Хаммонд всегда говорил, что никогда их не продаст.

Тут впервые высказался Юп:

— Мы с Мерком могли бы развести огород подле дома, если прикажете, миссис Августа, мэм. Будет любая зелень. Лучше уж иметь чем набить брюхо, а не нюхать розочки.

— Если выдать Занзибару какое-нибудь из отцовских ружей, он мог бы охотиться. — Это было первое разумное предложение, прозвучавшее из уст Софи. — Он хорошо стреляет. Будет приносить енотов, опоссумов, даже оленей. Не говоря уж о кроликах, утках, перепелках. Мяса будет вдоволь.

Августа терпеливо выслушала все предложения. Ни в одном она не усмотрела изъяна. Немного помолчав, она произнесла:

— Что ж, я получила ответы на свои вопросы. По-моему, они вполне разумные. Поступим так: оставим двадцать мужчин и двадцать женщин, причем пускай каждый мужчина отберет себе женщину, и если те согласны, то останутся. Еще мы оставим плотника Малахию, скотника Джуда, конюха Сэмпсона, охотника Занзибара. Драмжер отберет трех женщин, желающих остаться, для прядильни, и двух для работы в доме.

У Драмжера отлегло от сердца: пока что его предложения не были отвергнуты.

— Разумеется, мы оставим старуху Люси, Жемчужину и Старину Уилсона. Но возникает вопрос: как поступить с остальными? Не можем жы мы просто отпустить их на все четыре стороны?

— Тем, что захотят уйти, — скатертью дорога! — с ненавистью выкрикнула Лукреция Борджиа. — Все равно это самые бестолковые. От таких давно пора избавиться. Они считают, что стоит им уйти — и жизнь превратится для них в сплошной праздник. Ничего, скоро они узнают, почем фунт лиха. Придется им вкалывать, чтобы набить брюхо, иначе передохнут с голоду. — Она злорадно покачала головой.

— А остальные? — не унималась Августа.

Все молчали, не зная, что ответить.

— Те, кто захочет остаться, пускай остаются, — начал Драмжер. — Только пускай знают, что больше не смогут просиживать… — Он спохватился. — В общем, больше мы не станем кормить бездельников. Почему бы не разделить среди желающих большое поле через дорогу? Пускай каждый мужчина, пожелавший остаться, получит по клочку земли. Пускай выберет себе женщину и ставит вместе с ней хижину на своем участке. Построить хижину из бревен — нехитрое дело, да и Малахия подсобит. И пусть сами себя кормят. Почему бы не дать каждому по свинье или корове, чтобы на следующий год они отдали вам теленка? Они станут возделывать землю, кормиться сами. Может, и Большому дому перепадет.

— Да, так будет лучше, чем дать земле просто зарастать, — добавил Брут. — Для земли тоже лучше трудиться, чем прохлаждаться. Вот вернется масса Хаммонд — снова все запашет.

Августа одобрительно кивнула. Идея ей понравилась. Мало-помалу проблемы находили разрешение. Она взглянула на английские часы на стене. Дело близилось к трем часам дня. Она встала и обратилась к Бруту:

— Брут, собери через два часа всех мужчин и женщин плантации. Пускай подойдут к главной двери Большого дома. Я буду с ними говорить. Те, кто хочет уйти, пусть уходят, те, кто хочет остаться, пусть остаются. Мы попытаемся дать им средства к существованию.

— Будет исполнено, миссис Августа, мэм. — Брут тоже встал. — Я обязательно соберу всех.

Рука Софи уже несколько минут елозила по колену Драмжера. Она нехотя встала и накинула на плечи тонкую кружевную шаль. Драмжер поостерегся вставать. Вместо этого он нагнулся якобы завязать шнурок, а на самом деле чтобы успеть охладиться и, встав, не превратиться в посмешище.

Софи вышла из столовой следом за Августой. По дороге в гостиную она задержалась, оглянулась на Драмжера и молвила:

— Найди Занзибара и скажи ему, что сегодня мы поедем кататься позже. Пускай будет готов к пяти часам.

«Гранд-Отель дю Пари дю Монд», выходивший окнами на набережную Нового Орлеана, несмотря на громкое название, не представлял из себя ничего выдающегося. Даже золоченые прежде буквы названия, обращенные к портовой толпе, теперь было трудно различить. Отель предлагал подобие ночлега стоимостью в двадцать центов за ночь, если постоялец был согласен делить ложе с каким-нибудь пьяным матросом или грузчиком, и за сорок центов, если постоялец отличался привередливостью и предпочитал блаженствовать на кровати в одиночестве или в обществе женщины по своему вкусу. Аполлон Бошер принадлежал к числу привередливых: хотя женщина, делившая с ним ложе, была ему не по вкусу, скорее, даже наоборот, она сослужила ему службу лучше, чем матрос или портовый забулдыга.

Он приподнялся на локте, стараясь не разбудить женщину. Его взгляду предстала всего лишь копна нечесаных светлых волос; он запамятовал, какова она была внешне. По крайней мере, она принадлежала к белой расе, хотя медная цепочка у нее на шее оставила на коже зеленоватую полосу. Она спала непробудным сном благодаря содержимому валяющейся на полу рядом с кроватью бутылки из-под рома, который сам Аполлон едва пригубил. Человек, вся жизнь которого зависит от скорости, с какой у него шевелятся мозги, не должен оглушать себя спиртным. Впрочем, сообразительность была не единственным его достоинством. Он был также недурен лицом и великолепно сложен. Благодаря этим двум качествам, а также, разумеется, недюжинному уму он заручился местом для ночлега и вдобавок, как он надеялся, сытным завтраком наутро.

Аполлон Бошер сбросил простыню и, осмотрев свое тело, остался полностью удовлетворен тем, что узрел. Его кожа цвета светлой слоновой кости с легким золотистым отливом выигрышно смотрелась на фоне мучнистой белизны его партнерши. Длинные ноги, сильные и мускулистые, казались излишне могучими, так как выше шла изящная талия, и подавно казавшаяся прямо-таки девичьей в сравнении с его широченными плечами и мускулистой грудью, на которой соски выглядели как симметрично расположенные медные монетки. Взяв пальцами уголок грубого серого одеяла, он вытер свое тело в нескольких местах, избавляясь от пота, обильно проливавшегося в ночи. Потом он снова упал головой на смятую подушку и уставился в давно не беленый потолок, иногда переводя взгляд на колеблемую горячим ветром занавеску на окне.

Вспомнив о спящей, он с брезгливой гримасой отодвинулся от нее подальше, зевнул и откинул с лица собственные длинные пряди. Волосы у него были прямые, черные, масленые, и он потер их пальцами, размазывая макассар, с помощью которого боролся с волнистостью своей шевелюры. Вид голой спины женщины подбивал вытереть о нее руки, но, не желая ее будить, он вытер ладони о собственный живот, жмурясь от прикосновения к железным мышцам. Он еще разок зевнул. План на день был готов, теперь предстояло встать, одеться и сбежать, не разбудив женщину.

Медленно, стараясь, чтобы не заскрипели пружины в матрасе, он сел на край кровати. Боль в почках требовала немедленно справить малую нужду, однако ночного горшка под кроватью не оказалось, да он и не воспользовался бы им, окажись посудина там, из опасения разбудить журчанием спящую. Он на цыпочках прошелся по холодному полу к стулу, на котором висела его одежда. Движениями, полными кошачьей грации и настороженности, он натянул брюки бледно-лимонного цвета с узкими штанинами, надел белую рубашку с жабо на груди, носки, туфли. С удвоенной осторожностью он подкрался к другому стулу, на котором лежало ее платье, и взял ее ридикюль из черного бархата. Отвернувшись от кровати, чтобы на всякий случай скрыть от ее внимания свои действия, он открыл ридикюль и извлек две купюры Конфедерации — одну достоинством в пять долларов, вид которой приятно его удивил, другую — в один доллар, а также горсть серебряных и медных монет. Все это он сунул себе в карман, после чего вернул ридикюль на место.

Пока все шло лучше, чем он предполагал. Теперь требовалось как можно быстрее исчезнуть. Он скомкал и сунул в карман черный атласный галстук, накинул синий поплиновый пиджак. Держа в руке белую касторовую шляпу, он ненадолго задержался перед засиженным мухами зеркальцем, криво висящим на стене. Времени на причесывание у него не было, поэтому он собрал волосы на макушке и напялил шляпу сверху, лихо ее заломив. После этого он довольно улыбнулся собственному отражению.

— Ну и красавчик же ты, Аполлон, mon fils[3]!

Он игриво склонил голову набок, не понимая, что лицо, отражающееся в зеркале, было чересчур, даже подозрительно смазливым. Оно было нежным и чувственным, что не соответствовало его росту и силе. Глаза были слишком черны, ресницы слишком длинны, брови слишком изогнуты, нос слишком прям, ноздри слишком широки; губы слишком красные и слишком полные, вмятина в подбородке слишком глубокая. Даже ямочки на щеках выглядели искусственными, словно их сделали уколом шампура, а глянцево-черные баки, спускавшиеся до скул, казались нарисованными. Впрочем, Аполлона собственная внешность вполне удовлетворяла, к тому же он знал, что точно так же к ней относились многие другие. Его лицо хорошо запоминалось, а в разлуке представлялось идеальной внешностью, хотя при следующей встрече вызывало разочарование. Это лицо никогда не оправдывало возлагаемых на него ожиданий.

Шаги в легких туфлях прозвучали громче, чем шлепанье босых ног, хотя он всякий раз аккуратно приподнимал ногу и столь же аккуратно ставил ее на паркет. Он уже почти совсем добрался до двери, когда женщина вздрогнула, широко раскинула руки и открыла глаза. Она уставилась на него, он же, нисколько не смутившись, улыбнулся ей, даже подошел ближе и провел согнутым указательным пальцем по ее увядшей щеке. Mon Dieu[4], какая уродина! Ей можно было дать лет на десять больше, чем ему. Она явно готовилась разменять пятый десяток. Значит, он честно заработал те жалкие гроши, что стянул у нее.

— Ты куда? — жалобно протянула она. — Хочешь от меня сбежать?

— Cherie![5] — Он провел кончиками пальцев по ее щеке, потом по шее; его ладонь легла на ее грудь. — Оставить тебя?! Mais non[6], разве это возможно после такой ночи? Человек не в силах с такой легкостью расстаться с земным раем. — Он сомневался, что сможет поцеловать ее при дневном свете. Действительно, у него не нашлось для этого сил. Вместо этого он не стал убирать руку с ее груди. Она сжала его ладонь.

— Но ты полностью оделся! Даже про шляпу не забыл! Значит, убегаешь? В таком случае гони два доллара. Обычно я беру пятерку, но ты был так хорош, что я сбавляю таксу до двух долларов.

— Этого недостаточно, cherie! Десять долларов — вот сколько я намерен тебе заплатить, но и этого мало. Да, я собрался выйти, но вовсе не для того, чтобы от тебя сбежать. Просто я хотел преподнести тебе сюрприз. Тут рядом на улице есть магазинчик, из которого я хочу принести для нас с тобой кофе и croissants[7]. Разве не превосходно? Вместе выпить кофе и полакомиться горячими булочками в постели! Потом я дам тебе возможность заработать еще десятку. Ну, как? Кофе с булочками, а потом…

Она перецеловала все его бронзовые от загара пальцы.

— Ты хочешь сказать, что я и впрямь стою десяти долларов? — Ей уже много лет не отвешивали таких сокрушительных комплиментов. — Если бы ты не был настоящим джентльменом, я бы предложила тебе стать моим сутенером. Я бы отдавала тебе половину заработка, лишь бы знать, что ты меня дожидаешься. — Она прищурилась от яркого света. — К тому же ты молод, а в наши дни с молоденькими как раз туго. Война идет уже больше года, почти все мужчины воюют на Севере. У молодых теперь обязательно чего-то недостает: то руки, то ноги.

— Cherie, я француз, а не американец. — Он решился одарить лаской более интимные части ее тела. — Послушай, cherie, я умираю от голода. Позволь, я сбегаю за кофе! Вот вернусь — и мы займемся нашими планами. Хотелось бы тебе иметь собственный коттедж на Рампарт-стрит?

— Еще бы, если бы туда каждый вечер возвращался ты! А ты серьезно? Кстати, как тебя зовут?

— Купидон, бог любви. А тебя наверняка зовут Венера. Ладно, детка, я бегу. Вернусь через пару минут. Ты пока поспи. Я принесу кофе и прилягу рядом с тобой.

Его завершающая ласка убедила ее, что и он сгорает от желания. Она не сводила с него глаз, пока он откидывал задвижку и слал ей из двери воздушный поцелуй.

— Я мигом. — Улыбка Аполлона была такой подкупающей, что привратник тоже не усомнился в его искренности. — Только сбегаю за кофе и croissants.

— Мы бы сами прислали вам завтрак. Для этого у нас есть негр-рассыльный. Почему вы не позвали его?

Аполлон подмигнул привратнику, скользнув своими длинными ресницами по рдеющей щеке.

— После такой ночи мне надо немного подышать свежим воздухом, прежде чем снова браться за дело.

Он выскочил на тротуар и неспешно зашагал по улице. Подозревая, что женщина, желая проследить за ним, может выйти на балкон, а также чтобы обмануть бдительность хозяина отеля, он зашел в кофейню, где проследовал к черной двери с полустертой надписью «Мужчины». От запаха за дверью ему чуть не стало дурно, но он слишком торопился облегчиться, чтобы обращать внимание на мелочи.

Теперь настал момент для бегства. Выйдя, он приметил узкий проход между домами и устремился туда. Он почти бегом преодолел расстояние от набережной до центра города, задержавшись по дороге в пустом подъезде, чтобы повязать галстук. Часов у него не было, но, судя по тени, время близилось к полудню; он как раз успевал на встречу со своим единокровным братом Купидоном.

Очутившись в той части города, где можно было не опасаться встреч с субъектами из порта, в обществе которых он провел предыдущий вечер, Аполлон сбавил шаг, Рука нашарила в кармане брюк две смятые бумажки, и он громко расхохотался. Наверное, безмозглая шлюха еще не рассталась с надеждой на его возвращение! Он содрогнулся от одного воспоминания о ее слюнявых поцелуях и жадных ласках. Увидев впереди кроны деревьев, создающих тень на Джексон-сквер, он повернул за угол, прошелся под длинными балконами Понталба-Билдингз и оказался перед воротами парка. Купидон сидел на своей излюбленной скамеечке, в тени пальмы; он давно заметил брата. Аполлон все той же ленивой походочкой достиг скамейки и сел, вытянув длинные ноги поперек присыпанной гравием дорожки. Купидон тут же вскочил.

— Я не завтракал, Аполлон, — предупредил он.

Аполлон покосился на него. При всем различии в одежде, превращавшей Аполлона в джентльмена, а Купидона в раба, смотреть на брата было все равно что глядеться в зеркало: Аполлон увидел собственные черты, только зеркало было немного затемненным. Купидон был несколькими годами моложе, хотя их можно было принять за одногодков. Если бы не заметная разница в цвете кожи, они казались бы близнецами. Оба были безупречно красивы; два таких красавца рядом воспринимались как чрезмерность даже со стороны щедрой природы. Однако кожа Аполлона имела оттенок слоновой кости, а Купидона — темной бронзы, волосы Аполлона если и вились, то только самую малость, Купидон же был курчав. Губы Аполлона были полными и красными, но не толстыми и малиновыми, как у брата; чуткие ноздри были лишь немного шире обычного, зато ноздри Купидона сразу выдавали его принадлежность к негритянской расе.

Аполлон достал из кармана горсть мелочи, предусмотрительно оставив при себе бумажные деньги.

— Откуда деньги, Аполлон?

— Заработал. Пришлось потрудиться. Ты бы на такое ни за что не решился.

— Я могу делать все, что можешь ты, Аполлон.

— Но не так хорошо. Ладно, бери, купишь себе еды. Но сперва мне надо с тобой поговорить.

— Чего изволите, масса Плон, сэр? — Купидон усмехнулся, переходя на невольничий говор.

— Нам необходимо заработать денег. Мы на мели: ни средств, ни пристанища, ни еды. Я и так заложил часы, отцовское кольцо, второй костюм.

— Уж не собираешься ли ты снова меня продать, Аполлон? — Купидон больше не улыбался.

Аполлон пожал плечами.

— Пока нет, но что-то надо предпринять. Сперва приведем себя в порядок. — Он указал большим пальцем в направлении Шартр-стрит. — Наверное, твоя подружка впустит нас в дом через заднюю дверь, чтобы дать умыться? — Он погладил подбородок, радуясь, что может обходиться без бритья.

— Ты о которой, Аполлон? У меня их в этом городе пруд пруди.

— О Клотильде, той, что вечно тебя подкармливает. О служанке престарелой мадам Ламартин.

— Ах, эта? Ради меня она готова на все, но стоит ей увидеть тебя — и она больше не захочет на меня смотреть.

— Выбирать не приходится, Кьюп. Ты уж сам с ними разбирайся. Пошли, сейчас главное — умыться. К тому же она может нас накормить, и ты сэкономишь свои монеты.

— Она отдаст нам старый дом со всеми потрохами, если ты хоть немного с ней полюбезничаешь. Она так и сохнет по мужчинам.

— Эх, Кьюп, если бы тебе пришлось любезничать с женщиной так, как мне этой ночью, ты бы потом полгода воротил нос от их породы.

— Тогда начинаем с Клотильды.

Купидон подтянул свои грубые штаны, усеянные пятнами, и заправил в них заплатанную рубаху. Его башмаки просили каши, соломенная шляпа расползалась на макушке, однако даже это жалкое одеяние не могло испортить впечатление от его безупречной фигуры.

— Сначала мытье и завтрак, потом — планы на будущее. — Аполлон встал; теперь было видно, что он ниже брата примерно на дюйм. — Мне совсем не хочется снова тебя продавать, но что делать, если не будет иного выхода?

Они прошли несколько шагов рядом, после чего Купидон намеренно отстал. Теперь никто не усомнился бы, кто из них хозяин, кто — раб. На следующем углу раб нагнал хозяина, и они замерли плечом к плечу, пропуская карету.

Купидон был обеспокоен.

— Слушай, Аполлон, если ты намерен меня продать, то выбери покупателя поприличнее, чем этот молокосос Тройон, которому ты меня сбыл в последний раз! Уж как он меня тискал, как душил запахом духов! Целую неделю продержал меня взаперти. Я уж думал, что никогда не сбегу.

Аполлон повернулся к нему.

— Опомнись, бой! Ты что, забыл, что ты — мой раб и что я могу продать тебя, кому мне вздумается?

— Ты тоже не забывай, — огрызнулся Купидон, отбросив наигранное подобострастие, — что я твой брат и что ты — такой же слуга-ниггер, как и я, даром что белый.

— Был рабом, бой! Теперь я больше не раб и не ниггер. Отец перед смертью подарил мне свободу и тебя. Поберегись, не то я продам тебя на сахарную плантацию, откуда тебе ни за что не вырваться.

Когда спустя два часа они покинули дом мадам Ламартин через ту же заднюю дверь, разница между господином и рабом стала еще более отчетливой. Аполлон был одет со вкусом, по последней моде, к тому же Клотильда, не сумев противостоять его обаянию, вычистила и отутюжила его костюм. Час сна, который он урвал, пока Клотильда возилась с его нарядом, излечил его от последствий вчерашнего разврата, а сытный завтрак придал сил. Купидон, напротив, выглядел еще более грязным и неопрятным в своей драной обуви, ветхой рубахе и дырявых штанах. Ему не удалось поспать: он был вынужден развлекать Клотильду, пока сохла на солнышке рубашка Аполлона.

Состояние Аполлона исчерпывалось двумя купюрами в кармане. Он понимал, что часть этих денег сейчас придется потратить, вернее, вложить в дело. Впрочем, вложение вполне могло окупиться. Купидон позорил своим видом элегантного хозяина. Его требовалось приодеть, чтобы не стыдно было показывать покупателям.

Преследуемый по пятам Купидоном, он зашагал на северную сторону Конго-сквер, где кипел воровской рынок обносков и различного барахла. В роли торговцев выступали свободные цветные. Они покупали у рабов все, что те приносили на продажу, — в основном одежду, украденную у хозяев или отданную теми по доброй воле как старье. На тачках, выстроившихся вдоль тротуара, можно было раскопать все что душе угодно. При наличии терпения можно было приобрести приглянувшуюся вещицу по сходной цене. Путь вдоль тележек был длинен, солнце припекало вовсю, однако времени у братьев было достаточно. Прячась в тени под балконами и неторопливо прохаживаясь, Аполлон сохранял щегольской вид.

Посещение торжища оказалось ненапрасным: меньше чем за три доллара он приобрел для Кьюпа вполне сносную одежду — во всяком случае, если не приглядываться к ней слишком пристально. За двадцать центов ему достались свежевыстиранные белые штаны, целые, хоть и залитые вином, за доллар — синий пиджак с медными пуговицами, еще за двадцать центов — белая рубаха, порванная только на спине, к тому же залатанная, за пятьдесят центов — черные башмаки на новой подметке. В качестве заключительного штриха Аполлон потратил несколько центов на шейный платок из алого шелка. Со всем этим богатством братья удалились за ширму из растянутых между шестами ветхих одеял, выгораживающую примерочную для покупателей и продавцов. Штаны оказались маловаты, рукава пиджака коротковаты, сам пиджак не сходился на богатырской груди Купидона; рубаха, наоборот, висела мешком. Зато старые башмаки пришлись ему впору. Принаряженный Купидон превратился в послушного слугу, донашивающего хозяйские обноски.

В палатке на другой стороне площади они прикупили жареных свиных ребрышек и сладкого вареного картофеля. Кьюп завернул снедь в газету и отнес под широколистную магнолию, где братья, закусывая, стали репетировать роль, которую предстояло исполнить Купидону в небольшой постановке, задуманной Аполлоном. Репетиция получилась короткой, потому что сцена разыгрывалась уже в третий раз. Уходя с площади, они договорились о последних деталях. Кьюп согласился лицедействовать без всякой охоты, однако выбора у него не было. На углу, прежде чем расстаться, Аполлон давал ему последнее напутствие:

— Убегай как можно быстрее. Я направлюсь прямиком в Ле-Шен. Если ты случайно окажешься там раньше меня, то скажи матери, что я вот-вот буду.

— А если ты почему-либо опередишь меня, то скажи моей то же самое обо мне.

Они расстались. Аполлон шагал неторопливо, по-прежнему держась в тени нависающих над улицей балконов. Путь его лежал в отель «Сент-Луис», где в баре под стеклянной крышей, за длинной стойкой собиралась городская элита. Кто-то предпочитал «Сент-Чарлз», кто-то кафе «Оулд Абсент», однако сливки общества тянулись именно в «Сент-Луис». Их было уже не так много, как в довоенные времена, ибо большинство молодых и здоровых отправились сражаться. Однако народу хватало: здесь были и плантаторы, приехавшие в город за покупками, и креолы из старых семейств, и дельцы, и пароходные шулера, и субъекты, подобные Аполлону, зарабатывающие смекалкой и внешностью.

Неяркий свет, проникавший сквозь разноцветные стекла купола, льстил наружности Аполлона, но представлял в самом невыгодном обличье облезлый интерьер прежде пышного отеля. Здесь, где когда-то среди роскоши, не соответствующей трагедиям, разворачивающимся на помосте, проводились крупнейшие в городе невольничьи аукционы, теперь тоже ощущалось дыхание войны. Позолота облупилась, мраморный пол потрескался. Об упадке свидетельствовала каждая мелочь. Бармены сохранили былую учтивость, однако напитки подавались теплыми, так как с Севера по Миссисипи больше не поступал лед.

Прежде Аполлону не доводилось орудовать в Новом Орлеане. Отсюда было слишком близко до его родных мест, и он всегда держал этот город про запас. С него хватало Мобила, Мемфиса, Пенсаколы и Натчеза. Однако теперь, в экстренной ситуации, он был вынужден нанести удар по Новому Орлеану. На его счастье, никто здесь его пока не знал. Пусть некогда знаменитая плантация Ле-Шен раскинулась совсем близко от Нового Орлеана, а фамилия «Бошер» звучала как девиз старой креольской аристократии, зато сам Аполлон являлся незаконнорожденным отпрыском знатного семейства и никогда не якшался с потомками других плантаторских родов, законнорожденными и… белыми. Его мать, несмотря на то, что негритянскую примесь в ее крови трудно было бы рассмотреть даже в микроскоп, родилась в рабстве, поэтому, хотя отец Аполлона и даровал ей — а следовательно, и ее сыну — свободу, о его существовании здесь почти никому не было известно. Ребенком его отправили на Север учиться; там никто не подозревал в нем цветного, а избыток денег позволил ему завести дорогостоящие привычки. Его единокровный брат Купидон, сын настоящей негритянки, всегда был простым рабом и после смерти отца Аполлона перешел в собственность сына. Несмотря на разницу в цвете кожи и положении, братья питали друг к другу крепкую привязанность, как и их матери, по-прежнему обитавшие среди померкшего великолепия Ле-Шен.

Оказавшись в баре, Аполлон, подбадриваемый шелестом купюр в кармане, заказал коктейль «сазерак» и стал медленно потягивать его, оценивая взглядом остальных посетителей, рассевшихся у стойки и за столиками. Он понял, что пришел раньше срока. Народу в баре было маловато, к тому же никто не выглядел пригодным для заключения задуманной им сделки. Допив коктейль, он поставил пустой бокал на полированную стойку и направился в вестибюль отеля.

Здесь царило некоторое оживление, вызванное появлением великолепно одетой дамы с двумя малолетними детьми — мальчиком и девочкой, сопровождаемыми плюгавым, но тоже хорошо одетым господином с длинными бакенбардами. Рядом с ними держался принадлежащий, судя по всему, им же слуга, чей отлично сшитый наряд затмевал костюм самого Аполлона. Женщина в широкополой шляпе с перьями, почти полностью скрывавшей ее лицо, трагически всхлипывала. На глазах у Аполлона она встала на колени, почти утонув в складках синей тафты, чтобы пылко обнять детей. Аполлон оказался достаточно близко, чтобы расслышать ее страдальческие речи, обращенные к мужчине.

— Мне невыносима даже мысль о расставании с детьми, Дадли! Как жестоко ты поступаешь, отнимая их у меня! Я бы ни за что их не отпустила, если бы не война. Конечно, сейчас в Англии им будет лучше. Но я не могу с ними расстаться, не могу, вот и все, Дадли! О, почему ты не берешь меня с собой? Как ты смеешь отрывать детишек от матери? Возьми меня с собой, Дадли! Мне так хочется пожить в Англии! Я обожаю эту страну, а детям нужна мать.

— Мы все это уже неоднократно обсуждали, Софи, — нетерпеливо отозвался мужчина. — Сотни раз! Мы больше не муж и жена.

— Ты — самый бесчувственный человек на свете, Дадли! В тот самый момент, когда у меня появляется возможность стать настоящей леди, ты со мной разводишься! Ты поступаешь дурно, Дадли! Это дурно — забирать у меня детей!

— Они и мои дети, Софи. Уоррен теперь — графский сын, ему надлежит быть воспитанным так, как подобает графу. Аманде тоже будет куда лучше в качестве моей дочери в Англии, нежели твоей — в Алабаме. — Он поднял глаза на еще одного слугу-негра, присоединившегося к первому, не менее щегольски одетого и красивого лицом, и сказал, указывая на него: — Ты знаешь, что в Англии этот парень станет свободным человеком, и по-прежнему хочешь, чтобы он уплыл с нами?

— Мои дети привыкли к Джубалу, без него они пропадут. Пускай он будет при них, неважно, рабом или свободным.

Повинуясь белому мужчине, раб, именуемый Джубалом, поднял девочку с пола и взял за руку ее брата. Семейство вышло из парадной двери к поджидавшей его карете; второй раб поволок следом чемоданы, свернутые ковры и прочий багаж. У кареты, дама снова отчаянно разрыдалась, оперевшись о руку своего раба.

Аполлон вопросительно обернулся к хорошо одетому господину, наблюдавшему, как и он, за семейной сценой. Незнакомец с готовностью объяснил:

— Граф Чарнвуд забирает своих детей в Англию. В сегодняшней газете приводятся любопытные подробности…

Аполлон приподнял брови, демонстрируя полное неведение.

— Человек, уезжающий вместе с детьми, — свежеиспеченный граф Чарнвуд, младший сын младшего сына и так далее… Прежде графский титул светил ему не больше, чем вам или мне. Но члены семьи стали умирать, как мухи, он таки стал графом и вот приехал сюда, чтобы, разведясь с женой, забрать в Англию детей. Жена — одна из богатейших женщин Юга, однако ему пришлось здорово потратиться, чтобы заполучить детей. Ее отец — майор Хаммонд Максвелл, владелец Фалконхерста. Вы наверняка слышали о фалконхерстской породе: это лучшие рабы на всем Юге.

— Кто же о них не слыхал? — ответил Аполлон, провожая восхищенным взглядом раба, уводившего рыдающую женщину обратно в отель. — В этом парне нельзя не узнать фалконхерстского раба. Это действительно непревзойденные негры на Юге, хотя у меня есть бой еще лучше этого.

— Вам очень повезло, сэр, — с поклоном отозвался собеседник. — Разрешите представиться: Чарлз Гудвин, плантация Бакс.

— А я — виконт де Ноай из Франции. — Аполлон решил, что у него есть все основания причислить себя к знати: он заметил, какое сильное впечатление произвел на Гудвина английский граф. С низким поклоном он протянул ему руку. — Что же касается моего слуги, то ему не слишком повезло: увы, я вынужден с ним расстаться. Мне очень не по душе его продавать, ибо он слишком хорош для публичных торгов, да и спрос на негров теперь не тот, что прежде. Меня ждет немалый убыток.

— Куда уж хуже — продавать раба по необходимости, — согласился Гудвин. — Тем более, что низкие цены — дело временное. После войны они резко взлетят: ведь спрос на негров будет выше, чем когда-либо раньше. Мне пока удается сохранять почти всех моих рабов, хотя на других плантациях участились побеги. Мне везет: сейчас почти невозможно приобрести стоящего раба. Самые лучшие самцы бегут на Север. Черт бы побрал этих янки!

Аполлон почувствовал, что настал момент сменить тему. Ему не хотелось проявлять чрезмерную заинтересованность по части продажи раба. Он поблагодарил Гудвина за компанию, низко поклонился и собрался уходить, но, будто бы вспомнив о чем-то, вернулся, улыбаясь самой подкупающей своей улыбкой.

— Месье Гудвин! — Аполлон не жалел чар, и они делали свое дело. — Надеюсь, я не покажусь слишком навязчивым, если после столь короткого знакомства приглашу вас выпить со мной в баре? Иногда начинают надоедать собственные мысли и появляется желание побеседовать с истинным джентльменом. Я здесь новичок, ни с кем не знаком.

Гудвин, как и любой бы на его месте, был немедленно подкуплен бесхитростностью улыбки Аполлона и его прекрасными манерами, в которых, при всей уважительности, непременной при обращении к старшему, не было и намека на подобострастие. Гудвин с радостью принял предложение молодого француза, тем более что, как заметил Аполлон, ему было трудно устоять перед звонким титулом. Он подал лжевиконту руку, проникнувшись к нему дружеским чувством, и они вместе прошли в бар, уселись за столик и сделали заказ. Аполлон ударился в воспоминания о родном Париже (в котором никогда не бывал), о плантации в Дельте, доставшейся ему по наследству, но проданной (здесь ему помогли воспоминания о родном доме), не забывая нахваливать недавно приобретенного раба, чьи услуги оказались для него попросту бесценными. Гудвин, растаявший в обществе нового знакомого, в свою очередь разглагольствовал о собственной плантации, о трудностях со сбытом хлопка в условиях блокады, о своем давнем намерении прикупить на развод новых рабов-производителей. Умело поставленные вопросы Аполлона заставили его выложить все, что он знал, о даме, устроившей сцену в гостиничном вестибюле.

— Максвеллы — хороший род, — начал он. — Они породнились с Хаммондами, еще одним славным родом. Я был неплохо знаком с майором Хаммондом Максвеллом, отцом этой дамы. Лет двадцать назад я купил у него несколько превосходных экземпляров и с их помощью улучшил свое поголовье. Вот это самцы так самцы! — Он подтолкнул Аполлона локтем. — Уж поверьте мне на слово! Мне давно хочется прикупить таких же. Сейчас, конечно, поздновато этим заниматься, поскольку война вот-вот будет выиграна, но в следующие два десятка лет цены на хороших слуг вырастут многократно. Ведь почти всюду хорошие породы выродились. Хозяева позволяют посредственным самцам покрывать посредственных самок, поэтому и потомство получается хуже некуда — слабое, тощее, ленивое, дерзкое. Я так надеялся на аукцион фалконхерстских рабов в этом году, но где там! Самому, что ли, туда съездить, чтобы подобрать то, что требуется?

— У них все еще есть рабы на продажу? — спросил Аполлон как бы между прочим.

— Вроде бы. Майор Максвелл умер. Насколько я понимаю, миссис Максвелл тоже скончалась. Майор подцепил дизентерию где-то в Северной Каролине, и миссис Максвелл подалась туда, чтобы его выхаживать. Кажется, она тоже заболела. Так или иначе, оба сошли в могилу, и на плантации не осталось никого, кроме дочери майора Максвелла — той самой, которую вы только что видели. — Он махнул рукой в сторону вестибюля. — Кажется, на Юге нет женщины богаче ее. Теперь она осталась одна на такой богатой плантации!

Аполлон опустил длинные ресницы, что было единственным свидетельством того, что эти сведения представляют для него интерес. Заметив, что рюмка Гудвина пуста, он предложил выпить еще по одной, вежливо отклонил первую попытку Гудвина расплатиться, но как бы нехотя уступил, когда тот проявил настойчивость. Бар постепенно заполнялся, и Гудвин показывал ему важных лиц — как гражданских, так и офицеров армии Конфедерации в серых мундирах. Двое побывали у их столика; Гудвин представлял их, Аполлон вставал, щелкая по-европейски каблуками и заверяя новых знакомых, что он чрезвычайно рад встрече с ними.

Они уже допивали третью порцию «сазерака», когда Аполлон заметил, что Гудвин рассматривает кого-то у него за спиной, и услышал слова, которых дожидался с растущим нетерпением.

— Прошу прощения, сэр, но вам только что принесли вот это письмо. Тот негр, что его принес, сказал, что это важно, вот я и решил принести его сюда, потому что знал, что вы сюда зайдете.

Аполлон обернулся. Перед ним стоял Кьюп.

— Прошу прощения, месье Гудвин. — Он взял записку, которую сам набросал несколько часов тому назад, развернул и прочел первые несколько строк. Нахмурившись, он печально покачал головой и нехотя поднялся из-за стола, протягивая Гудвину руку.

— Весьма сожалею, месье Гудвин, что вынужден прервать нашу приятную беседу, но, увы, дела диктуют мне необходимость вас покинуть. Если помните, я говорил, что должен избавиться от своего слуги Купидона. Сейчас он принес мне предложение от покупателя. На беду, в нем названа до смешного низкая цена, так что меня ждет чистый убыток, но я так тороплюсь, что буду вынужден с этим смириться. Примерно полгода назад я заплатил за боя полторы тысячи долларов, а сейчас соглашаюсь на половину этой суммы.

Гудвин оглядел Кьюпа, бесстрастно вытянувшегося позади хозяина. Заметив взгляд Гудвина, Купидон одарил его улыбкой, затмившей очаровательную улыбку Аполлона.

— Вы его имеете в виду? — спросил Гудвин, продолжая изучать товар.

— Его самого. Славный малый! С удовольствием захватил бы его с собой во Францию, но там он будет всего лишь диковиной, а я все равно останусь в проигрыше: ведь там он станет свободным. Так что придется согласиться на семьсот пятьдесят и отпустить его на все четыре стороны. Рад был с вами побеседовать, месье Гудвин. Если судьба занесет вас в Париж, с удовольствием стану вашим сопровождающим по городу. В Париже любой покажет вам особняк Ноай, где вы будете желанным гостем.

Гудвин тоже встал.

— Возможно, вам необязательно торопиться, виконт. Вы говорили, что ваш бой продается и что вы готовы взять за него символическую плату. Действительно, это до смешного мало! Я готов предложить вам больше, но при условии, что парень совершенно здоров.

— Еще как здоров! — отозвался Аполлон.

— Вряд ли вы его уже спаривали. Ведь у вас нет рабынь?

— По сути дела, не спаривал, месье Гудвин, хотя пока я продавал плантацию, он весьма успешно покрыл одну тамошнюю девку. Ведь так, Купидон?

— Она у меня забеременела, как миленькая, масса виконт, сэр!

— Если бы можно было его как следует осмотреть… — проговорил Гудвин, не спуская глаз с Кьюпа. — В отеле есть помещения как раз для этих целей — они остались с тех пор, когда тут проводились большие аукционы.

— Разумеется, осматривайте, — не стал возражать Аполлон.

— Вы собираетесь меня продать, масса виконт, сэр? — Купидон убедительно изобразил ужас. — Я не хочу, чтобы меня продавали, сэр! Я хочу остаться с вами. Вы добрый хозяин.

— Довольно, парень, — оборвал его Гудвин. — Я ценю твою привязанность к хозяину, но он вправе продать тебя мне, если захочет. — Он прошел между столиками, сопровождаемый Аполлоном и Купидоном. Одолжив в баре подсвечник, он пригласил обоих в каморку с голыми стенами и зарешеченным оконцем под самым потолком.

— Раздевайся! — прозвучала команда.

Купидон взглянул на брата и, поощренный его кивком, снял штаны, пиджак и рубаху. Стоя обнаженным перед Гудвином, он напряг мускулы. Тот ощупал его с ног до головы, а потом внимательно осмотрел и взвесил на ладони его мошонку. Осмотр произвел на него благоприятное впечатление.

— Я — деловой человек, виконт, — проговорил он, все еще водя ладонью по гладким бедрам Купидона. — А деловой человек всегда ищет выгоды. Ваш бой — негр что надо. Говорите, вам предложили за него семьсот пятьдесят долларов? Полагаю, предложение исходит от работорговца, который собирается извлечь из покупки неплохую прибыль. Сам он постарается взять за него как минимум вдвое больше, так что парень уйдет у него за полторы, а то и за две тысячи. Сегодня это немало, хотя несколько лет назад было стандартной ценой. Но ваш бой — случай особый. Первый сорт! Вот что я вам скажу: предлагаю тысячу двести пятьдесят долларов. Это на пятьсот больше, чем вам дают, и, вероятно, на столько же меньше, чем мне пришлось бы заплатить за него в другом месте.

— Не продавайте меня, хозяин, сэр! — По щекам Купидона бодро сбегали вполне натуральные слезы.

— Умолкни! — Аполлон уже занес руку для пощечины. — Я склонен принять ваше предложение, месье Гудвин, но при одном условии.

— При каком?

— Завтра я отплываю на Мартинику, а оттуда — во Францию. Если вы позволите мне воспользоваться услугами боя, чтобы сегодня вечером и завтра он помог мне упаковать вещи и доделать дела, то я продам его вам прямо сейчас. — Он жестом приказал Купидону одеться.

— Это меня устраивает. — Гудвин кивнул. — Я остановился в этом отеле. В вашем варианте мне не придется заниматься его устройством. Я сам отбываю уже послезавтра.

Аполлон нахмурился.

— Вообще-то сделку лучше было бы совершить немедленно. Я выпишу купчую, а вы мне — чек, подлежащий оплате завтра. Забирайте Купидона! Я попробую обойтись без него. В конце концов, вы меня не знаете. Вдруг я вам его не отдам? — Он распахнул дверь каморки и вежливым кивком предложил Гудвину выйти первым.

— Чепуха! — Гудвин оглянулся на Аполлона. — Джентльмена узнаешь с первого взгляда. С меня хватит вашего честного слова. Я же понимаю: вам он еще пригодится, а мне в отеле будет только обузой. — Он подошел к столику, выдвинул стул и подозвал официанта.

— Принеси ручку, чернила и бумагу.

Официант мгновенно исполнил приказание. На стол легли бланки купчей и банковского чека. В «Сент-Луисе» умели оформлять сделки по купле-продаже рабов: ведь в былые времена раб мог здесь за вечер сменить трех, а то и четырех хозяев.

Аполлон окунул перо в чернила и превосходным почерком заполнил купчую. Гудвин тем временем выписал распоряжение на снятие денег со счета в Плантаторском банке. Оба помахали бумагами, чтобы просохли чернила, и осуществили обмен.

— Завтра утром можете получить наличные, виконт. Спросите в банке мистера Оливареса, и он с радостью вас обслужит.

— А я доставлю вам сюда Купидона завтра вечером. Если он быстро покончит с моими делами и поручениями, то, возможно, даже раньше.

— Скажем, к шести вечера, — предложил Гудвин. — Если же вы предпочитаете расстаться с боем раньше этого срока, то пускай ждет меня вон там. — Он указал на длинную скамью в глубине помещения, предназначенную для слуг, дожидающихся хозяев.

— Значит, до завтра. — Аполлон щелкнул каблуками, учтиво поклонился и вышел, сопровождаемый Купидоном. Один квартал они миновали гуськом, как подобает господину и рабу. Потом, свернув за угол и оказавшись в плохо освещенном переулке, Аполлон остановился, дождался Купидона — и братья победно обнялись, хлопая друг друга по спине и хохоча до слез.

— Будет исполнено, масса виконт, сэр! — Купидон уже икал от хохота.

— Самая легкая наша сделка, — проговорил Аполлон, уняв судороги веселья. — На сей раз тебе даже не придется улепетывать.

— Я упакую все ваши вещи, чтобы ваше путешествие в Европу было приятным! — снова зашелся Купидон.

— Я надеялся взять за тебя две тысячи, как в прошлый раз, да цены с тех пор упали.

— Наверное, стоило поспать недельку с этим подонком, прежде чем сделать ноги.

— Завтра банк открывается в восемь утра. Я зайду, обналичу чек, потом загляну к мистеру Гудвину и подтвержу, что он получит тебя к шести вечера. Увидев меня снова, он забудет про последние подозрения. К десяти утра я буду готов к отъезду с денежками в кармане. В одиннадцать отбывает дилижанс на Баратарию. Проедем немного, слезем у озера, купим или украдем пирогу и поплывем вниз по Дельте. В Ле-Шен мы будем уже на следующий день. У меня созрел еще один план.

— Какой, Плон?

— На эти денежки мы преобразимся: купим новую одежду, карету — и вперед, в Алабаму! Не знаю, куда точно, но я намерен стать мужем богатейшей женщины на всем Юге. Она немного полновата и, кажется, косит, но чутье подсказывает мне, что ей позарез необходим мужчина. Я — как раз тот, кого ей недостает.

— Надеюсь, что на этот раз тебе не придется меня продавать. Устал я от этого занятия!

— Как только денежки Фалконхерста станут моими, я дам тебе свободу. Погоди, Кьюп, а где мы проведем эту ночь?

— Сегодня утром ты приглянулся Клотильде, Аполлон.

— Ты все равно нравишься ей больше, чем я. Я же собираюсь посвятить ночь сну. Хватит с меня одной бессонной ночи. Так что занимайся Клотильдой сам.

Они зашагали к дому мадам Ламартин по улицам, погружающимся во тьму, больше не стараясь изображать господина и раба.

— Аполлон! — обратился Купидон к брату.

— Что, Кьюп?

— Знаешь, Аполлон, сдается мне, ты был бы гораздо счастливее, если бы стал таким же ниггером, как я, а не корчил из себя белого.

Аполлон ничего не ответил, но про себя подумал: «Я и есть белый, черт возьми! Я белый!»

Узкая пирога бесшумно скользила по маслянисточерной водной поверхности. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мох на ветвях столетних деревьев, сами приобретали изумрудный оттенок. Глубокую тишину нарушали только неясные птичьи выкрики да тихий плеск, издаваемый мокасиновой змеей, извивающейся на воде. Кьюп занес шест, метя змее в голову, но промахнулся. Аполлон осторожно переменил позу и с улыбкой сказал брату:

— Мы почти дома, Кьюп. Как это здорово — возвратиться домой!

— Было бы еще лучше остаться здесь навсегда. Охотились бы, рыбачили, ловили зверье в силки, меняли девок! Жили бы под материнским крылышком. Славное у нас здесь местечко, и еды хватает. Почему бы нам не остаться в Ле-Шен, Аполлон?

— Если все пойдет хорошо, а другого я и не мыслю, то я никогда больше тебя не продам, Кьюп. Мы будем вести роскошную жизнь. Когда окончится война, переберемся в Нью-Йорк, устанем от Нью-Йорка — подадимся в Лондон, Париж, Рим. Мы еще поглядим на мир, Кьюп! Причем, — он понизил голос, — как джентльмены.

— Это ты будешь джентльменом, Аполлон, а я навсегда останусь чернокожим.

— Лучше быть богатым чернокожим, Кьюп, чем белым оборванцем. К тому же ходят слухи, что француженки без ума от таких цветных парней, как ты.

— Но мне все равно суждено оставаться твоим слугой. — Кьюп хорошенько оттолкнулся шестом и присел. — А я устал называть тебя то «массой Аполлоном», то «массой Антуаном», то «массой Гиацинтом», то «массой Шарлем». У тебя такая уйма имен, что в них немудрено запутаться. Какое ты выберешь в следующий раз?

— В следующий раз я буду самим собой — Аполлоном Бошером с плантации Ле-Шен. В конце концов, Бошеры — звонкая фамилия, почтенное креольское семейство.

— А мне, значит, оставаться у тебя в услужении?

— Как же иначе, Кьюп? Тебе на роду написано быть слугой. В этом нет ни моей, ни твоей вины. Разве я виноват, что наш отец сделал меня белым, а тебя черным? И ты в этом не виноват. Выше голову, mon frere[8], разве так уж противно быть моим слугой? Бывают гораздо худшие хозяева. Разве я хоть раз ударил тебя плеткой? Ты живешь в свое удовольствие.

— Служить тебе еще куда ни шло, но спать с черномазыми, довольствоваться негритянками, объедками с господского стола, кланяться белым — вот что невмоготу!

— Возможно, кое-что удастся изменить. Там, куда я собираюсь отправиться, я предоставлю тебе отдельную комнату и обеспечу нормальную еду. Вот только белой женщины ты не дождешься. А вообще-то ты счастливчик: забавляешься с женщинами, когда тебе этого хочется. Не забывай, что для меня это — труд, почти лишенный радости. Это тяжкая работа — спать с женщиной, которая тебе не нравится, даже если она белая.

— Этого я никогда не пытался делать, да и не хочу. — Кьюп воткнул шест в дно и, проведя пирогу мимо песчаной отмели, свернул в узкую протоку. — Вода поднялась высоко, поэтому можно проплыть коротким путем.

Отсюда до обоих берегов было рукой подать, мох свисал с ветвей так низко, что братьям постоянно приходилось отводить его от лица. Пройдя за четверть часа узкую протоку, они оказались в широком русле, золотящемся в лучах предзакатного солнца. Здесь, на глубоком месте, Кьюпу пришлось отложить шест и взяться за весла: от его мощных гребков пирога стремительно заскользила поперек речного русла к пристани на противоположном берегу. Из-за дубов и раскидистых магнолий проглядывал кирпичный дом с поднимающейся в алеющее небо струйкой дыма из трубы. Кьюп стал грести с удвоенной энергией. Несколько минут — и пирога ткнулась в подгнившие опоры пристани. Выбрав местечко попрочнее, он взобрался на дощатый настил, подтянул пирогу и, не давая ей раскачиваться, помог Аполлону перейти на сушу, после чего перенес на настил саквояж, картонный ящик и несколько небольших узлов. Здесь Аполлону незачем было корчить из себя хозяина: он сам потащил на берег свои узлы.

Сейчас, без рубах, в одних штанах из грубой мешковины, братья были еще больше похожи друг на друга. Конечно, Купидон был крестьянином, а Аполлон аристократом, Купидон негром, а Аполлон белым человеком. Однако, торопясь по тропинке к дому, они перестали быть хозяином и слугой, а снова превратились в братьев, радующихся возвращению домой.

Поворот тропинки — и деревья расступились, открыв взорам дом. Постройка было скромной, не чета величественным усадьбам плантаторов-южан, однако архитектор, возводя ее, помнил о пропорциях. Дом имел высокий цоколь и полтора этажа; покатая крыша образовывала козырек над верандой, протянувшейся вдоль всего фасада. На веранду выходили высокие французские окна, под крышей располагались помещения мансарды. В период процветания к дому был пристроен ряд ионических колонн, давно нуждающихся в покраске. Вместо одной колонны у самого крыльца красовалось бревно с обвислой корой. Перила веранды напоминали теперь обломанные зубья на расческе. Некоторые стекла в окнах были заменены тканью или бумагой. Недавний ураган выворотил с корнем дерево, которое по счастливой случайности не проломило крышу, а уцепилось ветвями за одно из мансардных окошек и так и осталось в подвешенном положении. У прогнившего крыльца расхаживали куры, разбежавшиеся, стоило братьям приблизиться, в разные стороны.

— Здравствуй, мама! — еще издали крикнул Аполлон. — Вот и мы!

— Мы здесь, мама! — подхватил Купидон.

Опустив ношу на пол веранды, братья замерли у распахнутой двери. Первой появилась женщина благородной наружности, с высоко уложенными седыми волосами, поддерживаемыми черепаховым гребнем. На ней было опрятное, но ношеное платье из тонкой белой материи, подпоясанное синей лентой. Ее лицо цвета чайной розы вспыхнуло, темные глаза впились в Аполлона.

— Сынок, сынок! — крикнула она и заключила сына в объятия, преградив путь темнокожей женщине, появившейся в двери следом за ней.

Негритянка, тоже красивая женщина, к тому же на несколько лет моложе первой, протиснулась в дверь и обняла Купидона, прижав его к своей могучей груди.

— Они вернулись, Жанна-Мари! Какая неожиданность, какое счастье! — причитала седовласая на прекрасном французском, разве что с едва заметным акцентом.

— Да, мадам Беатрис, но им давно пора было возвращаться. — Негритянка отвечала ей по-английски, но они, судя по всему, отлично понимали друг друга. — Где вы были, мальчики? Чем занимались? Почему не предупредили о своем приезде? Мне нечем вас угостить. Ну, ничего, сейчас что-нибудь соображу. У нас есть креветки, курятина, стручковый суп на ужин. Как-нибудь перебьемся. — Она все не отпускала Купидона, гладя его по взмокшей спине.

— Как тебе не стыдно, Аполлон! — Мадам Беатрис сделала шаг назад, чтобы полюбоваться сыном. — Явился домой полуголым! Где все твои наряды? Сейчас велю Жанне-Мари согреть воды и подать тебе в комнату, чтобы ты спустился к ужину как следует вымытым и одетым.

— Всему свое время, maman, — с улыбкой ответил Аполлон. — Зачем наряжаться, когда предстоит заниматься греблей? Хорошую одежду надо беречь. Мы пробудем тут с месяц, так что тебе придется привыкнуть к нашему с Кьюпом простецкому виду. Мы будем охотиться, плавать, рыбачить, стрелять, вообще отдыхать. А потом снова уедем. Ты не забыла мое обещание, мама? Настанет день, когда я одену тебя в шелка и атлас; на шее у тебя будет тесно от бриллиантов; вы с Жанной-Мари еще заживете в Новом Орлеане, в Понталба-Билдинг.

— Нам и здесь хорошо. — Она дотронулась пальцем до его губ. — Мы бы предпочли, чтобы вы с Кьюпом жили здесь, с нами. К чему нам королевская жизнь в Новом Орлеане? Останься, Аполлон, не пропадай больше!

Он тоже прикоснулся пальцем к ее губам, а потом махнул рукой, напоминая Кьюпу, чтобы тот подал ему один из узлов, который он вручил матери. Пока та развязывала веревку, он подтолкнул Кьюпа босой ногой, и тот, спохватившись, подал своей матери второй такой же узел. Некоторое время женщины были заняты веревками, потом они дружно всплеснули руками. Мадам Беатрис досталась черная расшитая шаль с бахромой, Жанне-Мари — фуксиновый головной платок с блестками.

— Кьюп сам выбрал подарок для тебя, — сказал Аполлон, чтобы сделать Жанне-Мари приятное. — А теперь мы достанем свою одежду.

Женщины понесли обновки в дом, сыновья последовали за ними. Жанна-Мари зажгла свечные огарки в гостиной. Здесь тоже хватало признаков былого благополучия. Аполлон осторожно опустился на позолоченный шезлонг, памятуя о сломанной ножке, Купидон развалился в кресле, тут же прилипнув потным телом к темному атласу спинки. Присели и женщины. Какое-то время все молча разглядывали друг друга, блаженно улыбаясь. Первым нарушил молчание Аполлон:

— Я собираюсь жениться. — Он произнес это небрежно, желая увидеть, как подействует сообщение на мать. Та не стала скрывать удивления, но ее улыбка не пропала.

— Давно пора, Аполлон. Кто же та счастливица, которой достанется мой красавчик сын?

— Я еще не просил ее руки, maman. Вдруг она не согласится? К тому же она далеко не девица. По-моему, она старше меня лет на пять, а то и больше. Полновата, — он раскинул руки и повел плечами, — и косовата в придачу.

— Аполлон, mon fils, перестань дразнить свою бедную мать! Если ты в нее влюблен, то она должна быть красавицей из красавиц, потому что только такая достойна красивейшего из мужчин.

— Кто говорит о любви, матушка? Любовь здесь ни при чем. Зато, по слухам, она — богатейшая женщина Юга. Пока она даже не знает о моем намерении на ней жениться. Она ни разу меня не видела, но это не важно: я собираюсь жениться, а знает ли она об этом — дело десятое.

— Ты привезешь ее сюда? — в нетерпении спросила Жанна-Мари.

Аполлон покачал головой.

— Нет, жить мы будем у нее. Слыхали когда-нибудь о Фалконхерсте? Это в Алабаме.

Мать неторопливо кивнула, пытаясь вспомнить, с чем у нее ассоциируется это знакомое название.

— Фалконхерст, Фалконхерст… Кажется, знаю. — Она повернулась к негритянке. — Помнишь, Жанна-Мари, как месье Бошер привез из Нового Орлеана негра Вермийона?

— Как же мне не помнить! Вермийон был таким красавчиком! Масса Бошер дал ему Моргану, и у них родился Кловис. Хозяин продал их всех одному приезжему из Арканзаса.

Мадам Беатрис кивнула и опять перевела взгляд на Аполлона.

— Твой отец всегда хотел купить негра из Фалконхерста, а купив, вечно хвастался приобретением, называя эту породу лучшей на всем Юге. Обладание негром из Фалконхерста воодушевляло его. А как он баловал этого парня: особая еда, лучшая одежда, все что угодно! И повсюду таскал его с собой, хвалился им. Я всегда твердила, что бедняге Вермийону больше приходится щеголять без своих нарядов, чем в них. Да, Фалконхерст мне знаком: он не сходил у твоего отца с языка, когда он купил этого негра и даже когда продал. Уж как он гордился, что у него был раб из Фалконхерста!

— Так вот, женщина, на которой я собираюсь жениться, — владелица Фалконхерста.

— В таком случае она сказочно богата!

— Знающие люди говорят, что так оно и есть.

— Но ведь ты ее не любишь, Аполлон! — Мадам Беатрис встала, подошла к сыну, положила руку на его голое плечо. — Во что превратится твоя жизнь с нелюбимой женщиной? О, как я любила твоего отца!

— А он тебя, maman?

— И он меня сильно любил, — твердо ответила она. — И взять Жанну-Мари предложила ему я. В ту зиму я сильно хворала, ты был совсем мал, и я была ему ни к чему. Он не мог жениться на мне и сделать тебя законным сыном, зато отправил тебя учиться на Север, где цвет кожи не имеет такого значения. Он освободил меня и тебя, чтобы ни я, ни ты не оказались на аукционном помосте. Да, твой отец меня любил. И я любила его.

— Он был добрым человеком, Аполлон, — вставила Жанна-Мари.

— А на меня он почти не обращал внимания, — проворчал Купидон.

— Зато он не стал тебя продавать! — сказала его мать с упреком. — Он всех продал, кроме меня, старого Джейсона и тебя. Он позволил мадам Беатрис растить тебя в господском доме. С тобой обращались не как со слугой, а как с родным сыном.

Купидон кротко кивнул, не желая спорить. Аполлон встал и направился в свою комнату, Купидон поспешил следом за ним.

Наверху, в спальне, было жарко. Наглухо закрытое окно заросло паутиной, на которой висели засохшие мухи и осы. Почти всю комнату занимала двуспальная кровать с пологом. На вбитых в стену гвоздях висела старая одежда, которую братья носили, когда навещали родной дом прежде.

— Мне спать здесь, с тобой, как всегда? — осведомился Купидон.

— Другого места все равно нет, разве что на полу, — усмехнулся Аполлон. — К тому же это огромное облегчение — спать рядом с человеком, который не станет донимать меня ночь напролет. Но если ты намерен спать здесь, тебе придется вымыться. Я не терплю, когда от тебя несет потом.

— Почему бы нам не искупаться в реке? Если принять ванну здесь, то пот очень скоро снова будет сбегать по телу в три ручья. А в реке вода приятная, прохладная; солнце уже садится, так что твоя драгоценная кожа не потемнеет.

— Отличная мысль! — Аполлону удалось распахнуть окно, однако в комнате не стало прохладнее. — Пускай твоя мать выдаст нам склянку жидкого мыла. Держи!

Он открыл дверцу высокого шкафа в стиле «ампир» и, найдя два старых полотенца, швырнул одно Купидону, после чего расстегнул свои неопрятные штаны, уронил их на пол и переступил через них.

— Погоди, я тоже раздеваюсь. — Расстегивая штаны, Купидон вспомнил, как часто делал это, чтобы предстать обнаженным перед любопытствующими белыми или перед потенциальным покупателем. К счастью, тут, дома, ему ничто не угрожало.

Обернувшись полотенцами, братья покинули раскаленную мансарду, сбежали вниз по голым ступенькам и оказались на крыльце. К воде они понеслись что было мочи и бултыхнулись в воду с гнилой пристани вниз головой. Сначала они резвились в воде, как два дельфина, потом принялись мылить друг друга с ног до головы и нырять, оставляя на воде переливающиеся мыльные пузыри. Солнце готовилось скрыться за горизонтом, воздух стал свежим. Они выбрались на пристань, растерли друг друга полотенцами и сели на провисающие доски, болтая в воде ногами.

— Давай-ка сядем после ужина в пирогу и сплаваем в Лендинг, Аполлон! Там полно креолок для тебя и цветных женщин для меня. — Видя нерешительное выражение на лице брата, Купидон стал рисовать радужные перспективы: — Помнишь Мадлен? Она тебе нравилась. Наверное, она до сих пор там.

Аполлон покачал головой.

— Я никуда не поплыву. И ты тоже. Первый вечер надо посвятить матерям и рано лечь спать. И потом, я не чета тебе. Я же говорил: спать с женщинами — моя работа. Сейчас я в отпуске. А в отпуске я не работаю, Кьюп.

— Ты хочешь сказать, что… — От разочарования у Купидона отвисла челюсть.

— Я хочу сказать, что, пока мы дома, о женщинах придется забыть даже тебе, Кьюп. Мы станем охотиться, удить рыбу, бороться, чтобы не потерять форму, и подолгу дрыхнуть. Я не хочу заявиться в Фалконхерст в образе старого распутника, утратившего былую прыть. Мне надо остаться свежим и привлекательным. А если так поступлю я, то и тебе не пристало от меня отставать.

— Ничего, пройдет неделя — и ты передумаешь.

— Не передумаю. Тебе меня не переубедить, так что не старайся. — Теперь он говорил серьезно. — Заруби себе на носу: если ты отправишься по бабам, я найду отцовский хлыст и велю сделать из тебя решето. Джейсон, возможно, стар, но силенки у него еще есть, так что с ним на пару мы оставим от тебя мокрое место. Не забывай, mon frere, что ты — моя собственность и я могу поступить с тобой так, как мне заблагорассудится.

— Как скажете, масса Плон, сэр. — Купидон мигом преобразился в услужливого, льстивого раба. — Если вы уже высохли, масса Плон, сэр, то лучше пойдемте домой, масса Плон, сэр.

— Брось! — Аполлон встал и обмотал бедра полотенцем. — Оставь свои глупости! Ни моей, ни твоей вины в этом нет. Вини Бога за то, что Он создал негров черными. Вини папашу Бошера за то, что он обрюхатил твою мать. Вини этих твердолобых белых недоумков, которые все это придумали. Я ненавижу их, Кьюп, ненавижу всех до одного, и всех их обведу вокруг пальца. Я выужу у них все деньги, до последнего цента, я буду грабить их мужчин, бесчестить их женщин, надувать их, лгать им, делать все, что в моих силах, чтобы оставить их ни с чем. А потом, когда я добьюсь своего, когда мы разбогатеем, мы захватим наших матерей и уберемся из этой чертовой страны туда, где замухрышка-белый не станет приглядываться ко мне, чтобы сообразить, есть ли во мне частица негритянской крови.

— И я тоже стану свободным? — спросил Купидон.

— Ты станешь таким же свободным человеком, как и я. Белым я тебя сделать не могу, но, клянусь Богом, я тебя освобожу! — Он погрозил Купидону кулаком. — А пока что, парень, ты — мой раб, так что изволь вести себя соответствующим образом. Я — твой хозяин и не собираюсь пренебрегать своей ролью. Помни одно: ты должен делать все, что я велю, потому что… — Тут он разжал кулак и положил ладонь Купидону на плечо. — Потому что я только и думаю, как нам получше выбраться из этой каши, и мне необходима твоя помощь.

— Побежали наперегонки, Плон! — предложил Купидон и намеренно шлепнул брата по бедру в том самом месте, где у того был кусочек темной кожи размером с чернильную кляксу, резко выделявшийся на фоне остального тела цвета слоновой кости.

Аполлон сдержал слово: он целый месяц не покидал Ле-Шен, если не считать наездов в большой магазин в Лендинге, который выписывал товары из магазинов и мастерских Нового Орлеана. Снабдив Ле-Клэра, владельца магазина, своими и Купидона размерами, Аполлон заказал новый гардероб для себя и брата, который должен был быть отражением хозяйского великолепия. В нарушение требований моды Аполлон решил облачиться сам и облачить слугу исключительно в черное: его костюм из иссиня-черного сукна прекрасно смотрелся на фоне белоснежной сорочки, черную шерсть на Купидоне оживляли белые манжеты и воротничок, замечательно контрастирующие с его коричневой кожей. В вопросах собственной внешности Аполлон Бошер был истинным художником: черный цвет он избрал по той причине, что при такой цветовой гамме его кожа казалась еще светлее.

В Ле-Шен он и Купидон не отступали от режима, согласно которому из их рациона были исключены спиртное и женщины, зато в изобилии присутствовали сон и сытная кормежка. Ежеутренне Аполлон на протяжении часа умащивал лицо, шею и руки особой мазью, изготовляемой мадам Беатрис. То был старинный рецепт, которым долгие годы успешно пользовалась одна квартеронка из Нового Орлеана для того, чтобы сделать кожу еще белее. В состав мази входили листья пижмы, каломель, глицерин, льняное семя и много чего еще. Впрочем, на кожу Аполлона мазь почти не действовала, разве что делала ее еще мягче и шелковистее.

Каждое утро братья боролись на травке, под огромным дубом, поднимали тяжелую наковальню, таскали огромные камни и друг друга. Их мышцы ныли, но наливались силой. Не проходило дня, чтобы они не удили рыбу в протоке — причем Аполлон надевал на рыбалку широкополую шляпу и перчатки — и не охотились в прибрежном тростнике. С охоты они приносили кроликов, птицу, белок. Добыча шла на приготовление вкусных мясных блюд. После захода солнца они плавали в реке, плотно ужинали, болтали с матерями на подгнившем крылечке и рано ложились спать.

Весь этот месяц мадам Беатрис и Жанна-Мари сбивались с ног. Главная их задача состояла в том, чтобы нашить для Аполлона тончайших батистовых рубашек. Это был тяжелейший труд, тем более что в рубашки приходилось вшивать кружева, оторванные от нижних юбок Беатрис. Женщины шили рубашки и для Купидона — аккуратные, но проще покроем. Предстояло изготовить также домашнюю одежду для обоих сыновей, в частности, длиннополые халаты для Аполлона и расшитые жилеты из черного атласа (для этого пришлось испортить старый халат мадам Беатрис) с золотыми пуговицами, споротыми с одежды отца братьев.

Один безмятежный день следовал за другим, стирая с лиц братьев следы суетности и разврата. Аполлон был вполне доволен отдыхом, зато Купидону очень недоставало любовных утех. Он знал немало соседок, которые наверняка отнеслись бы к нему благосклонно. Однако слово Аполлона было законом, и Купидон, даже не веря до конца, что брат способен его выпороть, был достаточно хорошо знаком с его вспыльчивой натурой, чтобы понимать, что лучше его не дразнить. Их взаимная привязанность была сильнее, чем тот и другой были готовы в этом сознаться, однако ей на смену по прихоти Аполлона могли прийти отношения хозяина и раба, где не имели значения ни родство, ни братская любовь, ни давняя близкая дружба.

В один прекрасный день Аполлон объявил, что скоро начнется новое путешествие, но уже не на нищей пироге и не в рванье, как в Ле-Шен, а в кокетливом черном фаэтоне с белыми колесами, запряженном парой высоких гнедых, которых он уже успел приобрести. Покупка проделала изрядную дыру в его банковском счете, однако необходимость произвести в Фалконхерсте фурор была превыше всего. Аполлон надеялся, что, оказавшись там, он забудет о трудностях с деньгами. Богатейшая женщина Юга! Каждый грош, вложенный в этот проект, должен был дать стократную отдачу, случись все согласно плану. А так все и случится! Аполлон не хотел и помыслить об ином.

Братья отправились в Лендинг, чтобы забрать одежду, прибывшую из Нового Орлеана. Для этой поездки Жанна-Мари привела в порядок костюм, в котором Аполлон щеголял в Новом Орлеане, выведя пятна и как следует его отутюжив. Теперь, в приличном одеянии и в начищенной касторовой шляпе он выглядел как раз таким молодым денди, на которого хотел походить. Черный конь, привычный как к седлу, так и к хомуту, добавлял его облику блеска. Конь под Купидоном был не хуже, зато его наряд оставлял желать лучшего. Впрочем, для Кьюпа одежда не имела большого значения. Он мечтал о том, чтобы вообще избавиться от одежды как можно быстрее: женщины предпочитали его в натуральном виде.

Городок Лендинг был неказист. У длинного гнилого причала покачивались утлые лодчонки. Раз в неделю сюда приходило из Нового Орлеана ржавое паровое судно. Улица, если ее можно было так назвать, шла параллельно речному руслу; в сухой сезон здесь можно было утонуть в пыли, после дождя улица превращалась в топкое болото. На ней теснились обычные для маленького городка заведения. Магазин Ле-Клэра был больше остальных, так как обслуживал не только городок, но и окрестные крупные плантации, а также участвовал в речной торговле. Он стоял не на самой улице, а чуть в глубине, и был окружен крытой верандой, к которой вела дощатая лестница. Помимо магазина здесь имелся извозчичий двор с неизменными бездельниками, посиживающими у дверей; кузница, где в полутьме стоял звон и разлетались снопы искр; пошивочная, о хозяине которой поговаривали, что он устраивает по вечерам сомнительные развлечения для заезжих торговцев; шляпная лавка с выставкой пыльных головных уборов за засиженным мухами стеклом. Вторым по значению городским заведением была таверна с закусочной, где кормили, поили и предоставляли места для ночлега.

Все в городке, за исключением магазина, было покосившимся, некрашеным, готовым вот-вот обрушиться. Однако при всей обветшалости сельским жителям городок казался занятным местечком. Мужчины обменивались здесь мнениями, женщины покупали то, чего не могли вырастить, к тому же в городке ощущалось подобие экзотической атмосферы. Словом, для сельских жителей это был Город. Аполлон вполне обошелся бы без этой поездки, поскольку с белыми не связывался, а черных избегал. Зато для Купидона это была Эльдорадо: ведь в квартале, где обитали цветные, на улочках, разбегающихся в стороны от главной артерии, он был желанным гостем; черные жительницы многих лачуг еще не успели его забыть.

Братья оставили коней у коновязи под большим дубом, где животным не грозил солнцепек, и зашагали по шаткому дощатому тротуару в сторону магазина. Внезапно внимание Аполлона привлек изящный открытый возок. В Лендинге редко можно было встретить подобный экипаж, и Аполлон знал, что прикатить он мог из одного-единственного места — из зажиточной усадьбы плантации Сен-Дени, раскинувшейся милях в десяти к северу. Еще больше он удивился — даже разинул рот — при виде молодой дамы, восседавшей в возке под черным шелковым зонтиком, который держала у нее над головой чернокожая служанка. Таких красоток ему доводилось встречать нечасто; он не дал бы ей больше восемнадцати лет. Он решил, что перед ним дочь владельца плантации, Дениза Сен-Дени, которую он потерял из виду еще ребенком. Mon Dieu, как она изменилась! Кто мог предположить, что этот голенастый жеребенок с вьющейся копной черных волос превратится в такую красавицу? Спать с такой было бы не работой, а наслаждением: ее красота была под стать его. Из них получилась бы недурная парочка.

Аполлон мгновенно пересмотрел прежние планы. Конечно, богатством владения Сен-Дени в подметки не годились Фалконхерсту, зато пышнотелая особа из Фалконхерста не шла ни в какое сравнение с очаровательной наследницей Сен-Дени. Кажется, Господь снизошел к его мольбам. Необходимость дальнего вояжа в Алабаму отпадала, раз прямо под носом обнаружился такой лакомый кусочек. Удача, да и только! Он проводил возок горящим взглядом, отряхивая с себя пыль и полируя башмаки о штанины Купидона. Гордо расправив плечи и велев Купидону следовать за ним на положенной дистанции в несколько шагов, он двинулся дальше фланирующей походкой. Тем временем Дениза — а он уже не сомневался, что это была именно она, — вышла из возка, опершись на руку лакея, по-прежнему оставаясь в тени зонтика.

Аполлон не отдавал себе отчета в том, насколько бесцеремонно рассматривает девушку, пока не встретился с ней взглядом; оказалось, он вызвал у нее не меньший интерес. Его заворожили черные локоны, выглядывающие из-под ее шляпки из итальянской соломки, украшенной розочкой, ее — его глянцево-черная шевелюра и бакенбарды, словно нарисованные на щеках. Он узрел синие глазки под черными ресницами, она — глубоко посаженные карие очи под ресницами, еще более длинными, чем ее собственные. Он уже мечтал о ее крепких молодых грудках, спрятанных под тугой тафтой корсажа, она — о двух медных монетках-сосках под тонкой тканью его рубашки. Для его взгляда не были препятствием ее юбки, для ее — его брюки лимонного цвета: оба умели смотреть в корень и заранее предвкушать неописуемый восторг. Итак, их глаза встретились, и она смущенно опустила голову, так что он видел теперь только верх ее шляпки; впрочем, она тут же подняла голову и одарила его улыбкой. Последовал властный жест, призывающий рабыню следовать за госпожой. Пригвожденный к месту Аполлон наблюдал, как она поднимается по деревянной лестнице, ведущей к дверям магазина.

В эпоху, когда мужчине и женщине не полагалось открыто признаваться в обуревающем их желании физической близости, произошедшее только что называлось любовью с первого взгляда. В этом понятии черпалось поэтическое вдохновение для меланхолических взглядов, дарения идиллических букетов, серенад под распахнутым окном и прочих романтических атрибутов. Однако в желании, мгновенно захлестнувшем Аполлона Бошера и Денизу Сен-Дени, не было ни капли романтики. Это было горячее, властное телесное влечение. Их тянуло друг к другу, как магнитом.

Аполлон не спускал к Денизы взгляда, пока она не исчезла за дверью. Потом он повернулся к Купидону.

— Я пробуду здесь около получаса. Тебе незачем туда идти, Кьюп.

— Полчаса — это маловато, масса Плон, сэр, — отозвался Кьюп, вспомнив о своей роли. — За это время я едва успею нажать на курок.

— Ты всегда был шустрым в таких делах, — сказал Аполлон. Впрочем, одного взгляда на Денизу оказалось достаточно, чтобы он понял остроту потребностей Купидона. — У тебя есть полчаса, так что не тяни резину. И не опаздывай! Я прожду тебя не больше десяти минут. Не успеешь — я уеду один, и тебе придется возвращаться пешком. Так что времени на промедление у тебя нет.

Купидон пустился бежать, мелькая пятками в пыли, прежде чем брат закончил свою тираду. Аполлон с достоинством поднялся по ступеням и очутился в полутьме магазина. Как только его глаза привыкли к скудному освещению, резко контрастирующему с ярким солнцем на улице, он приметил девушку: она беседовала с владельцем магазина, который, облокотившись на прилавок, ловил каждое ее слово. Аполлону тоже был нужен Ле-Клэр, поэтому он подошел и встал так близко к Денизе, что мог бы тронуть ее за локоток, всего лишь приподняв руку. Ее духи — она пользовалась французскими духами с резким ароматом — сразу вскружили ему голову; он не сомневался, что она ощущает его присутствие в неменьшей степени, чем он — ее, хоть и делает вид, что увлечена разговором с Ле-Клэром. Она изъяснялась на хорошем английском, но с легким французским акцентом.

— О, месье Ле-Клэр! — Она покосилась на прилавок, в край которого отчаянно впились сильные пальцы Аполлона с безукоризненным маникюром. — Я в таком затруднении! Очень надеюсь, что вы сможете мне помочь…

— Всегда к вашим услугам, мадемуазель Сен-Дени, всегда! — Ле-Клэр широко раскинул руки, словно был готов отдать молодой покупательнице весь товар с полок.

— Сегодня вечером мы устраиваем в Сен-Дени прием для моих новоорлеанских друзей. И вот в самый последний момент, — она всплеснула руками, — maman обнаружила, что у нас не хватает свечей, восковых свечей. Не можем жы мы опозориться, прибегнув к маканым!

Она вскинула голову, едва не задев розочкой на шляпке нос Аполлона, и, потеряв при этом равновесие, на какую-то долю секунды оперлась на его руку. Он с готовностью поддержал ее за локоток, она подарила его благодарным взглядом. Ни она, ни он не заметили, как нахмурился Ле-Клэр.

— Прошу прощения, месье, — с улыбкой прощебетала она. — Я такая неловкая!

Он, заметив наконец недовольство Ле-Клэра, выпустил ее локоть и поклонился.

— Pardon, mademoiselle. Это мне, неуклюжему, не надо было подходить так близко. — Он снова поклонился и сделал шаг назад.

Но стоило Ле-Клэру уйти из-за прилавка, чтобы, забравшись на лесенку, снять с верхней полки несколько коробок, как она сократила расстояние между ними.

— Я — Дениза Сен-Дени с плантации Сен-Дени, — прошептала она и со смехом добавила: — Как видите, мой отец страшно горд нашей фамилией, и мне вечно приходится из-за этого краснеть.

— А я — Аполлон Бошер из Ле-Шен.

Он решился на риск. Если она отвергнет его, ему придется о ней забыть. Он надеялся, что название «Ле-Шен» покажется ей незнакомым. Плантация Ле-Шен была такой крошечной по сравнению с Сен-Дени, что она вполне могла ничего не знать ни о ней, ни о нем самом: ведь он провел много времени на Севере, пока учился, да и вернувшись на Юг, редко бывал дома.

Она не отвернулась, более того, поощрила его улыбкой.

Ле-Клэр возвратился, нагруженный картонными коробками.

— У нас осталось всего двадцать дюжин свечей, мадемуазель. Больше нам ни за что не раздобыть. Если вам не хватит этого, я, возможно, смогу стянуть четыре-пять коробок у собственной супруги.

— Как вы добры, cher[9] месье Ле-Клэр! — воскликнула благодарная Дениза. — Позвольте Гуго, нашему кучеру, зайти и перенести коробки в возок.

— Certainement, mademoiselle[10].

Ле-Клэр заметил, что Аполлон заинтересовался пузырьками с маслом для волос в стеклянном ящике. Он открыл дверь, за которой оказалась ведущая наверх лестница, и исчез. Когда раздались его шаги вверх по ступенькам, Аполлон огляделся. Кроме него и Денизы, в магазине не было ни души. Два шага — и он уже вплотную приблизился к ней. Ее рука нашла его руку, и он поднес к губам ее пальчики и крепко сжал их, получив в ответ столь же пылкое пожатие. Она была теперь так близко, что он слышал, как шуршит ткань на ее тугом корсаже, касающемся его лацкана. Тепло ее упругих грудей прожигало его рубашку. Она подняла на него глаза.

— Аполлон! — Ее губы дрожали.

— Дениза!

Он обнял ее за талию, она прижалась к нему всем телом. Стоит ли рисковать и дальше? Наверное, стоит: ведь его не отвергли. Он заглянул ей в глаза и прочел в них страстный призыв. Их губы встретились, и он больше не ставил под сомнение ее готовность отдаться ему: ее рот искал поцелуя так же жадно, как и его. Они надолго застыли. Наконец он нехотя разжал объятия.

— Вы сочтете меня наглой и бесстыдной, месье, — молвила она с улыбкой, — и будете правы. Сама не знаю, что на меня нашло. Поверьте, я никогда прежде не поступала подобным образом. Это оказалось сильнее меня.

— И меня!

Он снова пылко привлек ее к себе. Но в этот момент на лестнице опять послышались шаги Ле-Клэра, и он поспешно выпустил ее и притворился, что по-прежнему поглощен изучением ярлычков. Ле-Клэр спустился, неся в охапке несколько картонок, и вышел на веранду.

— Меня так радует собственное бесстыдство, топ Apollon! — Она придвинулась к нему, якобы чтобы бросить взгляд на масло для волос. — Стоило мне увидеть вас на улице, как мне захотелось, чтобы вы меня поцеловали. А теперь, пока он не вернулся, — она указала на Ле-Клэра, занятого на веранде, — обещайте мне, что будете сегодня у нас в Сен-Дени на балу.

Аполлон заколебался. Эта девушка вызывала у него куда более острое желание, чем все ее предшественницы. Он и она были буквально созданы друг для друга. Однако он сознавал, что одно дело — случайная встреча в пустом магазине и совсем другое — его появление в усадьбе Сен-Дени, при скоплении гостей.

Она заметила его колебание и сжала ему руку.

— Пообещайте, что придете, Аполлон!

— Приду, Дениза.

— Первый мой вальс — ваш. Мы вместе откроем бал. Будьте ровно в девять! Я буду ждать вас на галерее.

Она сунула ему в руку свой надушенный платок и побежала к двери.

Вскоре возвратился Ле-Клэр. Не глядя на Аполлона, он достал из-под прилавка несколько больших коробок, связанных одной веревкой. Ловко разрезав веревку ножом, он по очереди выставил коробки на прилавок, откидывая крышки.

— Костюм черного сукна, Аполлон.

Аполлон поморщился: Ле-Клэр не мог заставить себя обратиться к нему «месье Бошер». Он провел пальцем по атласной подкладке.

— Второй костюм. — Ле-Клэр вскрыл следующую коробку. — В точности как первый.

Аполлон приподнял пиджак, восторгаясь безупречностью покроя.

— Костюм для Кьюпа.

Аполлон одобрил черный мохер.

— А также шляпа, перчатки, галстуки, платки, — перечислил Ле-Клэр. — А вот часы и кольцо. — Он подал клиенту часы на тяжелой цепочке и широкое золотое кольцо с мерцающим красным камнем, вполне заменяющим настоящий рубин. — Если хочешь примерить, прежде чем забрать все это домой, парень, то можешь воспользоваться кладовой. Постели на пол газету, чтобы не испачкать брюки.

Аполлон знал, что белым покупателям Ле-Клэр предлагает использовать в качестве примерочной собственную спальню на втором этаже. Впрочем, он давно привык к таким мелочам и предпочитал не обращать на них внимания.

— Примерю дома, месье Ле-Клэр. Позвольте счет.

Он дождался, пока хозяин напишет столбик цифр и произведет сложение.

— Двести пятьдесят семь, Аполлон. Это золотыми. Если бумажными, то триста пятьдесят семь.

— У меня как раз столько и есть. — Аполлон отсчитал купюры. — А что, деньги Конфедерации падают в цене?

— День ото дня, — сумрачно ответил Ле-Клэр, снова закрывая коробки.

— Пожалуйста, свяжите коробки так, чтобы мы с Кьюпом могли их донести.

Аполлон подождал, пока будет выполнена его просьба, и сам донес покупки до двери, собираясь ждать Кьюпа на лестнице. Но тот уже был на месте: сидел на коновязи и скалил зубы.

— Я застал Люсинду дома, — объяснил он. — Как только я вошел, она сказала: «Ты вернулся, Кьюпи?» А я говорю: «Как видишь. Только я страшно спешу». Она умница: сразу разделась. Я тоже разделся и полез на нее. На все про все у меня ушла ровно минута. Уже десять минут я дожидаюсь тебя здесь и жалею, что поторопился.

— Возможно, сегодня вечером тебе удастся попробовать кого-нибудь еще. Ты когда-нибудь имел дело с женщинами из Сен-Дени?

— Никогда там не бывал, Аполлон.

— А сегодня побываешь.

— А я думал, что тебе не нравятся негритянки.

— Разве я что-то говорил о негритянках? Я приглашен на бал самой Денизой Сен-Дени!

— И ты, конечно, отказался! — покачал головой Купидон.

— Наоборот, согласился, и охотно. Если все пойдет так, как мне хотелось бы, нам не придется тащиться в Алабаму. К черту косоглазую Максвелл! Возможно, старикан Сен-Дени не очень богат, зато дочка у него очень красива. Наконец-то появилась женщина, с которой мне захотелось переспать!

— Но, Аполлон…

— Садись на коня. Мы едем домой. Нам предстоит преодолеть тридцать миль: десять верхом до дому и еще двадцать — в фаэтоне до Сен-Дени. А на часах уже три.

Купидон по-прежнему качал головой.

— Да ты спятил, Аполлон!

— Из-за такой девчонки немудрено спятить.

— Что ж, Аполлон, тебе и карты в руки.

— Не беспокойся, Кьюп. Ты сможешь забавляться с негритянками в невольничьем поселке, а я тем временем уведу мадемуазель Сен-Дени из-под самого носа ее папаши. Надеюсь, что он знать не знает Аполлона Бошера из нашей забытой Богом дыры.

— А если знает? Не ждет ли тебя тогда заряд свинца в брюхо?

Аполлон усмехнулся и запрыгнул в седло. Пощекотав себе нос, он заговорщически подмигнул Купидону.

— Я надеюсь на удачу, Кьюп. На всякий случай мы попросим Жанну-Мари немного поколдовать для нашей пользы.

Он хлестнул коня и поскакал вперед.

Новые часы Аполлона показывали восемь вечера с минутами, когда они с Купидоном подъехали к высоким чугунным воротам усадьбы Сен-Дени, освещенным факелами по случаю торжества. Аполлон, помня о встрече на галерее, назначенной ему Денизой на девять часов, проехал мимо ворот и остановил лошадей в густой тени. Там он снял новоорлеанский костюм и натянул новую черную пару. Он примерял этот костюм дома и знал, что он сидит на нем как влитой. Кьюп смахнул тряпочкой пыль, покрывшую ботинки брата в дороге, развернул фаэтон и вернулся к воротам. Подождав немного, они торжественно въехали и медленно покатили на свет, льющийся из многочисленных окон усадьбы.

В темноте все здесь казалось величественнее, чем было на самом деле. Даже свет множества факелов не давал полного представления о том, насколько зарос сад, как рьяно лезет трава из всех трещин на аллее, как катастрофически провисли ставни на окнах, как безобразно облупилась краска на колоннах.

Из темноты возник слуга в ношеной ливрее, взявший лошадей под уздцы. Кьюп спрыгнул с козел, чтобы помочь хозяину. Слуга направил Кьюпа к левому крылу усадьбы, где помещалась коновязь. Аполлон немного постоял на ступеньках, наблюдая за отъезжающим фаэтоном и запоминая, где его искать. К огорчению Кьюпа, Аполлон отменил выданное ему ранее разрешение порезвиться в невольничьем поселке, приказав вместо этого никуда не отходить от фаэтона.

Аполлон знал, что пускается в рискованное предприятие, рискованнее всего, что он предпринимал прежде. Прежние его проделки сперва тщательно продумывались, и он никогда не выпускал события из-под своего контроля. На сей же раз рассудок почти не участвовал в замысле: его подталкивало нечто совершенно иного свойства. Желание, которым он воспылал к Денизе, было настолько всепоглощающим, что он забыл про осторожность.

Двери дома были распахнуты настежь. Свет изнутри отбрасывал желтое пятно на каменные ступени, освещая заодно и галерею. В доме было полным-полно народу. Аполлон едва не зажмурился от калейдоскопа разноцветных дамских платьев, блеска драгоценностей, лоснящейся черноты мужских фраков и серых мундиров с желтыми ремнями, указывающих на обилие военных. По сравнению с гостиной на галерее было темно. Вдруг от одной из белеющих колонн отделилось бледное пятно. За долю секунды Аполлон взбежал по ступенькам и увидел Денизу. Она была во всем белом, отчего казалась прозрачной; в волосах у нее белели майские розы, гирлянда из таких же цветов свисала с шеи до самого подола. Она тихонько вскрикнула и прижалась к нему, сунув свою влажную ладошку в его ладонь. Прижав палец к губам, она повела его прочь с галереи, к подстриженному кусту самшита, казавшемуся в темноте черным. Там, за кустом, она без слов бросилась к нему в объятия.

— За эти несколько минут я словно побывала в аду, — выговорила она, ненадолго оторвавшись от его губ.

— А я блаженствовал в раю, — отвечал он, — зная, что скоро буду с вами.

— Я сомневалась, придете ли вы, — прошептала она. — Я так неприлично набросилась на вас в магазине, что потом испугалась, что приличный мужчина не захочет после этого со мной знаться.

Он засмеялся, проведя кончиком пальца сначала по ее губам, потом по щеке.

— А я неприличный, Дениза. К тому же вы на меня не набрасывались. Просто мы оба поняли, что такого момента может больше никогда не представиться. Нет такой силы, которая теперь оторвала бы нас друг от друга. Я вас люблю.

— Наверное, чувство, испытанное мною, тоже называется любовью: ведь, расставшись с вами сегодня днем, я могла думать только о вас.

Она отстранилась, поправила на себе платье и провела пальцами по его волосам. Через секунду они снова обнялись. Через некоторое время ей пришлось перехватить инициативу: удерживая его на расстоянии вытянутой руки, она сказала:

— Пойдемте, Аполлон, через минуту начнутся танцы. Я слышу, как настраивают скрипки. Давайте дождемся первых тактов и ворвемся туда вместе.

— Вместе!.. — повторил он.

Заиграли скрипки, за высокими французскими окнами поплыли пары. Держась за руки, влюбленные вышли из тени, поднялись на галерею и вошли в парадную дверь. Присутствующие образовали для них проход; военные в мундирах и штатские во фраках приветствовали их поклонами. Пара задержалась у двери, ведущей в зал, откуда в преддверии танцев вынесли мебель. Чувствуя на себе множество взглядов, Аполлон положил руку партнерше на талию. Поймав ритм вальса, пара заскользила по сверкающему паркету. Танцуя, они описывали широкий круг, обходя других танцующих по периметру. Проплывая мимо дам преклонных лет, сидящих на золоченых кушетках вдоль стен, они слышали восторженные вздохи. Все знали Денизу Сен-Дени, но никто не узнавал красавца, избранного ею в партнеры. Mon Dieu, что за чудесная пара!

Аполлон и Дениза прижались друг к другу так тесно, что он чувствовал, как трепещет ее сердечко. Его сердце отвечало ей в том же сумасшедшем ритме. Он сходил с ума от запаха ее духов, от близости ее великолепного тела. Жаться к стене было бы слишком подозрительно, поэтому он провел ее сквозь большое скопление пар в центр зала, под огромную люстру. Пары одну за другой относило прочь, и кончилось тем, что Аполлон и Дениза остались в центре зала совершенно одни. Зрители в разноцветных платьях и серых мундирах встали кругом и взирали на них в восхищении. Одна из женщин тихонько зааплодировала. К ней охотно присоединились остальные. Вальс тем временем достиг коды. Однако оркестр, вместо того чтобы затихнуть, продолжал играть. Гордясь тем, что оказался в центре всеобщего внимания, Аполлон одновременно пытался прийти в себя, побороть волшебное действие, которое оказывала на него близость его партнерши. Полностью сосредоточившись на танце, он стал выделывать с Денизой еще более замысловатые па, наслаждаясь аплодисментами и криками «браво!».

Вдруг атмосфера в зале резко изменилась. Вызвано это было сухим звуком, похожим на пистолетный выстрел. Оркестр от неожиданности сфальшивил и перестал играть. Аполлон, все еще сжимая Денизу в объятиях, увидел, как еще по инерции аплодирующие мужчины и женщины расступились. В распахнутой двери стоял мужчина, сжимающий в руке длинный черный хлыст. Он взмахнул рукой и снова щелкнул хлыстом по полу, повторно издав сухой пистолетный звук. Он был худощав, одет во фрак сливового цвета, подбородок его был украшен заостренной бородкой, усиливающей его сходство с французским императором. Его гнев, сверкающие глаза, жесткая складка у рта многократно повторялись в облике еще нескольких мужчин, преимущественно в воинских мундирах, которые вошли за ним следом. Он подошел вплотную к паре и впился взглядом в Аполлона.

— Убери свои грязные черные лапы от моей дочери!

Аполлон отпустил Денизу и низко поклонился.

— Я имею честь говорить с месье Сен-Дени? — осведомился он.

— Да, я — Сен-Дени, а вы кто такой?

— Аполлон Бошер. К вашему сведению, месье, руки у меня чистые и, как видите, вовсе не черные. — И он протянул ладони Сен-Дени под нос.

— Руки черномазого всегда грязны.

— Helas[11], месье, я должен опровергнуть ваши слова: я не черномазый.

— Я же говорил, что это Аполлон Бошер! Так оно и есть, — молвил молодой блондин в лейтенантской форме, стоявший рядом с хозяином дома. — Значит, ты не черномазый, Плон?

— Нет, — спокойно и с достоинством ответствовал Аполлон.

— Нет? — переспросил Сен-Дени. — А я другого мнения. — Он повернулся к молодому спутнику, призывая его в свидетели. — Ваша мать была рабыней Отона Бошера из Ле-Шен.

— Вы неверно информированы, месье. Моя мать — дочь виконта де Ноай, офицера штаба его императорского величества Наполеона Первого. — Аполлон быстро соображал, речь его была бойкой и внушала доверие. — Мой отец — Аполлон Бошер, магистрат французского города Монпелье.

От изумления у Сен-Дени отвисла челюсть.

— Ничего не понимаю… — Он помялся и нехотя добавил: — Месье.

— Я тоже в недоумении, месье. Ваша прелестная дочь пригласила меня в ваш дом на бал. Я явился сюда с добрыми намерениями, но получил в лицо оскорбление от хозяина дома. — Он стянул с руки белоснежную перчатку и шагнул к Сен-Дени, делая вид, что сейчас замахнется. Потом, словно заставив себя проглотить обиду, он опустил руку. — Нет, я не стану требовать у вас удовлетворения, господин Сен-Дени, ибо намерен просить руки вашей дочери. Вряд ли годится сперва убить вас, а потом обратиться за благословением.

— Произошла ошибка. Примите мои извинения. — Сен-Дени пребывал в сильном замешательстве. Свой хлыст он отдал молодому лейтенанту. — Я подумал, что вы…

— Аполлон Бошер, мулат, прижитый моим дядюшкой? — Аполлон с улыбкой натянул снятую перчатку и не спеша застегнул на ней жемчужную пуговку. — Действительно, мне доставляет массу неудобств то обстоятельство, что дядя решил назвать этого субъекта в честь моего отца, а также то, что мы с мулатом одногодки. Я понятия не имею, где он находится сейчас. Я никогда его не видел, потому что недавно прибыл из Франции. Будучи единственным оставшимся в живых родственником дяди, я получил в наследство плантацию Ле-Шен. Если бы я заранее знал, что она может приносить только убытки, то не совершил бы это путешествие, тем более в условиях военного времени, чтобы вступить в права владения. Прибыв сюда, я выяснил, что покупателя на плантацию мне не найти. Оказалось, что ни мой тезка Аполлон, ни его матушка не являются моей собственностью, так как дядя перед смертью дал им вольную. Так что я возвращаюсь во Францию, месье Сен-Дени, и, — он взял за руку Денизу, — надеюсь, не в одиночестве.

— Я еду с ним, отец, — вымолвила Дениза, обретя дар речи.

— И вы принимаете на веру его выдумки, мистер Сен-Дени? — Молодой лейтенант подошел к Аполлону. — Я утверждаю, что этот человек — Аполлон Бошер, сын владельца Ле-Шен и женщины, которую там называют мадам Беатрис, — цветной рабыни. Я знаю, что говорю! Мне ли не знать его: ведь я знаком с ним с детских лет. Наши плантации примыкали друг к другу. Мы вместе играли: он, я, его чернокожий братец Кьюп, мой бой Каско. Мы охотились, рыбачили, почти ежедневно купались вместе. — Он осекся, прищелкнул пальцами и воскликнул: — Господи, конечно! Совместные купания! Я могу доказать, что он — именно тот самый Аполлон Бошер! Да, джентльмены, с виду он такой же белый, как и мы. Но приглядитесь к нему внимательнее! Всмотритесь! Сперва вы не обнаружите примеси негритянской крови, но постепенно в вас будут крепнуть подозрения. Обратите внимание на губы — не полноваты ли они? На ноздри — не широковаты ли? На волосы — не больно ли курчавы, несмотря на масло, которого он на них не жалеет? Право, господа! Впрочем, если все это не убедило вас окончательно, то послушайте меня еще. Негритянское происхождение всегда так или иначе выплывает наружу, поэтому если этот человек — тот самый известный мне Аполлон Бошер, то мы найдем темное пятно размером с мою руку у него на… — Он смутился и прошептал на ухо Сен-Дени: — Прямиком на заднем месте.

У Аполлона кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, что Дениза больше не сжимает его руку. Внутри у него все дрожало, ибо он узнал молодого лейтенанта: это был Джефф Фарнхэм — сосед, владевший его тайной. Он понимал, что потребуется все его самообладание, чтобы с честью выйти из столь затруднительной ситуации. Он и думать забыл про Денизу: теперь речь шла единственно о спасении собственной шкуры.

— Что вы мне предлагаете, господа? — Он изобразил улыбку, которой полагалось свидетельствовать о его уверенности в себе. — Не желаете ли, чтобы я разделся у вас на глазах догола, как раб на аукционном помосте, чтобы вы смогли подробно изучить мое телосложение, вплоть до самых интимных подробностей? Или вы поверите слову французского дворянина, утверждающего, что является тем, за кого себя выдает?

Слово взял Сен-Дени:

— Полагаю, что, будучи дворянином, вы не станете противиться нашей попытке удостовериться, что вы — не тот Аполлон Бошер, за которого мы вас по ошибке приняли. Здесь, в Луизиане, к негритянской крови относятся серьезно. Если вы — действительно Аполлон де Ноай из Франции, то не только я, но и все здесь собравшиеся принесем вам свои нижайшие извинения, а я к тому же с готовностью рассмотрю вашу претензию на руку моей дочери. Если же это не подтвердится… — Сен-Дени снова вооружился хлыстом, отданным несколько минут тому назад лейтенанту.

— Я отказываюсь подвергаться подобному унижению. — Аполлон низко поклонился Денизе, поцеловал ее руку и обернулся к своим обвинителям. — Позвольте мне покинуть вас, господа. Завтра вы получите бумаги, исчерпывающе удостоверяющие мою личность. Я не захватил их с собой сюда, так как мне и в голову не могло прийти, что в цивилизованном обществе у человека могут потребовать carte d’identite[12]. Завтра вы получите как его, так и бумаги от моего новоорлеанского поверенного и письма от моей французской родни. Их доставит вам мой посланник. А пока прошу вашего разрешения удалиться. Пускай ваши слуги вызовут моего кучера.

— Не так быстро! — Фарнхэм схватил Аполлона за руку. — Зачем ждать до завтра, если вы способны развеять наши сомнения прямо сейчас? Мы настаиваем! Вы явились сюда, танцевали с мисс Сен-Дени, обнимали ее, ваши губы касались ее руки. Мы отказываемся ждать до завтра.

Гости загалдели, выражая одобрение. Из толпы вышло еще несколько человек. Аполлон оказался в окружении. Повинуясь жесту Сен-Дени, мужчины оттеснили Аполлона из зала в просторное помещение с книжными полками. Однако стоило Сен-Дени захлопнуть дверь, как снаружи в дверь настойчиво забарабанили. Сен-Дени распахнул дверь; Дениза ворвалась бы в библиотеку, если бы отец не преградил ей путь, раскинув руки.

— Ступай к матери! — распорядился он.

— Но, папа…

— Ты уже достаточно опозорила себя и меня. Только представь себе: вдруг твой партнер по танцу — черномазый? Нет, в этом необходимо разобраться.

— Аполлон не черномазый, — всхлипнула она. — А пусть бы и черномазый, все равно…

— Что?! — Ее отец замер.

— Я люблю его.

Он вытолкал ее из библиотеки, запер дверь и обернулся к мужчинам, сурово разглядывающим Аполлона.

— Придется вам пойти нам навстречу, сударь. В данном случае сомнение толкуется не в пользу обвиняемого, который вынужден сам предоставить доказательства своей невиновности.

— А я отказываюсь раздеваться в присутствии чужих людей! Это худшее унижение, которому только могут подвергнуть человека. Я предложил вам исчерпывающие доказательства, что оказались бы у вас в руках уже завтра. Почему вы не можете потерпеть несколько часов?

— У нас на Юге не принято ждать, когда задета честь наших женщин, — ответил кто-то.

— Да чего ты боишься, французик? — подхватил другой голос. — В армии голый мужской зад — привычное зрелище. Уж мы на это добро насмотрелись!

Аполлон испугался не на шутку. Самообладание покинуло его. Он знал, что в одиночку ему не одолеть двух десятков враждебно настроенных людей. Слова были уже бесполезны, но он не владел собой.

— Прошу вас, господа! — Он уже умолял своих мучителей о снисхождении. — Позвольте мне мирно уйти.

Произнося эти слова, он понимал, что его ничто не спасет. Сильные люди схватили его за руки. Сен-Дени собственноручно сорвал с него галстук, другие сняли с него пиджак, расстегнули рубашку. Он почувствовал, что ремень больше не удерживает на нем брюки; в следующее мгновение они сползли на пол. Аполлона принудили нагнуться, и его оглушил торжествующий вопль Фарнхэма, за которым последовал звучный хлопок по ягодице.

— Полюбуйтесь! Я же говорил, что это черномазый! Ну, теперь вы мне верите?

Аполлон знал, что все взгляды прикованы сейчас к черному родимому пятну, расплывшемуся, как чернильная клякса, по его коже. Как он всегда проклинал эту отметину! Ложась в постель с женщиной, он всегда настаивал, чтобы сперва были задуты свечи; по утрам он всегда покидал ложе раньше, чем партнерша по ночным утехам, чтобы она не увидела, чего доброго, пресловутое родимое пятно. На Севере оно вызывало всего лишь незлобивые шутки, но здесь, на Юге, оно было печатью, подтверждавшей его незавидное происхождение.

— Проклятый ниггер!

— Наглый сукин сын! Как он смел затесаться в наше общество?

— И расфуфырился, как негр! Белые одеваются гораздо скромнее.

— Черномазое отродье!

— Давайте проучим его, чтобы он впредь не посягал на белых женщин.

— Повесить его!

— Вздернуть!

— Нет, господа! — раздался голос Сен-Дени. — Убийства я здесь не допущу.

— С каких пор вы стали покровителем негров, Сен-Дени? Он едва не изнасиловал вашу дочь! Мулаты очень шустры по этой части.

— Уверяю вас, моей дочери ничего не угрожает. Она была введена в заблуждение, как и все мы. Однако я не позволю совершить убийство.

Аполлона по-прежнему сжимали, как в тисках, он не мог даже выпрямиться. Перед его глазами мелькнули начищенные башмаки Сен-Дени; в следующее мгновение раздался свист хлыста, и его пронзила нечеловеческая боль. Он взвыл, отдавая себе отчет, что точно так же завывает любой чернокожий раб, подвергаемый бичеванию. Впрочем, боль была настолько нестерпима, что все его притворство сняло как рукой. Он извивался, визжал и молил о пощаде, как его африканские предки, пока его плоть терзал хлыст. По его ногам уже бежали теплые струйки крови, а ударам все не было конца. Наконец он погрузился в спасительное беспамятство и перестал чувствовать что-либо вообще.

Тряска в фаэтоне привела его в чувство. Сперва он не мог сообразить, где находится и почему, но скоро жгучая боль заставила его вспомнить случившееся в мельчайших подробностях. Он стоял на коленях на полу фаэтона, опираясь локтями о сиденье. Собравшись с силами, он поднял голову и увидел на козлах Кьюпа. Тот, услышав стоны, оглянулся.

— Тебе лучше, Аполлон? — осведомился Кьюп с неподдельным участием.

— Нет, нет, нет! Мне отвратительно! Будь они все прокляты! Где мы, Кьюп? Нас преследуют?

— Мы уже милях в пяти к северу от Лендинга. Никто из этих сорвиголов не посмел за нами увязаться. Им очень хотелось за нами погнаться, но мистер Сен-Дени сказал, что лично разделается со всяким, кто ослушается его и помешает нам убраться подобру-поздорову. Он был сам не свой от злости, но твердил, что никогда не убивал ни негров, ни белых, и не желает, чтобы у него на совести повисло убийство. Скоро мы будем дома, Аполлон. Хочешь, я остановлюсь, чтобы ты натянул штаны? Они валяются тут, в фаэтоне.

— Только не это! Лучше поезжай быстрее. Кровь еще идет?

— Кажется, уже нет. Но из тебя хлестало вовсю, когда они бросили тебя в фаэтон. Мне они тоже всыпали, прежде чем позволили уехать. Знаешь, как больно заехали хлыстом по руке!

— Белые сволочи думают, что они боги…

— Им уже недолго осталось своевольничать, Аполлон. Скоро наступит наше время. Слуги в кухне наперебой твердят, что корабли янки уже поднимаются вверх по реке. Скоро они возьмут Новый Орлеан. Нам, ниггерам, вот-вот подарят свободу.

Аполлон попробовал переменить позу и громко застонал.

— «Нам, ниггерам!» Вот я и побывал в твоей шкуре, Кьюп! Теперь я знаю, каково это, когда тебя раздевают и ощупывают с ног до головы. — Он уронил голову брату на колени и разрыдался.

Кьюп погладил Аполлона по волосам.

— Ты никогда меня не обижал, Аполлон. Я тебя жалею. Знаешь, как жалею? Ты гордый, ты никогда не хотел быть в роли черномазого. Что тут поделаешь? Я как был чернокожим, так чернокожим и останусь. Но ты — мой брат, Аполлон. Когда тебе больно, я тоже испытываю боль.

— Все бы прошло без сучка без задоринки, не появись этот чертов Джефф Фарнхэм. Я думал, что он в армии. Кто же знал, что этот сукин сын приехал в отпуск?

— Он — дрянь, ничтожество. Он тебе в подметки не годится, Аполлон.

Аполлон дотянулся до руки Кьюпа. Они скакали в темноте, напрягая слух в ожидании стука копыт за спиной. К счастью, никто не пустился за ними вдогонку. Неожиданно Кьюп натянул поводья. Аполлон приготовился к худшему, но Кьюп вытащил из-за пазухи какой-то предмет, который сунул Аполлону в руку. Ночной воздух пропитался запахом знакомых духов. При свете трутника Аполлон развернул шелковый платок, вынул из него клочок бумаги и, напрягая зрение, прочитал:

«Прощайте, Аполлон. — Буквы расплывались у него перед глазами. — Я думала, что влюбилась в вас. Я вас никогда не забуду. Но теперь это невозможно».

— Напрасно она так думает. Нет ничего невозможного. — Аполлон выбросил записку, но оставил себе платок: несмотря на страдания, запах ее духов пьянил его. — Настанет день, Кьюп, когда она получит от меня то, чего так хочет.

— Собираешься взять ее насильно? — усмехнулся Кьюп.

— Зачем насиловать, когда тебе отдаются по доброй воле? Так ты говоришь, что янки вот-вот возьмут Новый Орлеан?

— Ходят такие разговоры.

— В таком случае, нам остается только ждать, Кьюп. Скоро придет наш день. А пока поспешим домой. Твоя мать знает, как быстро поставить меня на ноги. А потом мы поедем в Алабаму, чтобы заставить белых негодяев сполна расплатиться за причиненное нам зло.

Мадам Беатрис владела секретами красоты, как и подобает от природы прелестным женщинам с небольшой примесью негритянской крови, а Жанна-Мари обладала более насущными знаниями: как при помощи кореньев и трав излечить страдающую плоть. Из пахучих сухих пучков, подвешенных под крышей чердака, она изготовила зловонную припарку, быстро поставившую Аполлона на ноги. Он больше не испытывал боли, но в его памяти навсегда остался глубокий рубец. Прежде его самолюбие страдало от мелких посягательств: то от него, как от прокаженного, шарахался сосед по бару, то торговец не мог заставить себя вымолвить слово «мистер» перед его фамилией, то первый встречный начинал бесстыдно изучать его внешность. Белые жители Лендинга знали его с детства и относились к нему с пренебрежением. На все это он научился не обращать внимания, хотя не мог не чувствовать себя оскорбленным. Теперь же было подвергнуто публичному надругательству его тело, над которым он так трясся; оскорбительное словечко «черномазый» все еще звенело у него в ушах.

Он отлично знал, что родился рабом, поскольку в его жилах бежала то ли одна шестнадцатая, то ли одна тридцать вторая негритянской крови (сама мадам Беатрис была негритянкой меньше чем на одну восьмую). Отец проявлял к нему внимание и снисходительность; затем, подростком, он был отправлен на Север, в частную школу в Коннектикуте, где к нему относились точно так же, как ко всем остальным. Его темные волосы и некоторую смуглость объясняли французским происхождением; никому в школе было невдомек, что в нем течет некая доля негритянской крови. Для преподавателей и учеников он был законным сыном состоятельного плантатора-южанина, представителем луизианской аристократии. Он пользовался популярностью среди одноклассников — отпрысков зажиточных старожилов Новой Англии, приглашался к ним на Рождество и весенние каникулы и видел только радушие по отношению к себе со стороны их родителей. Манеры его были безупречны, культуру он впитал с младенчества, она вошла в его плоть и кровь; он стремился произвести хорошее впечатление и всегда был желанным гостем.

После школы он провел один год дома, коротая время с Кьюпом за охотой и рыбалкой. Ввиду недомогания отца братья могли пренебрегать общением с соседями и наслаждаться неприхотливой жизнью на приходящей в упадок плантации. Потом, уступив настоянию отца, Аполлон вновь уехал на Север, теперь в аболиционистский Бостон, где поступил в Гарвардский колледж, восстановил прежние связи и завел новые, Особым прилежанием он не отличался, но обладал цепкой памятью и обаянием, что позволяло ему сносно успевать. Еще на первом курсе он получил весть о кончине отца и уведомление из новоорлеанской адвокатской конторы, что расходы по его образованию будут возмещаться до завершения учебы, однако на это уйдет все отцовское состояние. Вместе с этим уведомлением пришел другой документ — освобождение от рабской зависимости. Последнюю бумагу он хорошенько припрятал, чтобы сохранить прежнюю популярность среди однокашников, бывать у них в гостях и соблазнять сестер. Впрочем, вряд ли кто-то из них поверил бы, что несравненный Аполлон Бошер совсем недавно был рабом. К тому же в Бостоне, этом оплоте аболиционизма, недавнее рабское состояние вряд ли кого-либо отпугнуло бы.

Он рано понял, что неотразим для женщин и сам не может перед ними устоять. Он нисколько не сомневался, что любая женщина готова пасть к его ногам. Победы над женским полом давались ему с такой легкостью, что он самоуверенно вообразил, что нет такой женщины, которая могла бы ему отказать. Особенно пылко реагировали на него женщины более зрелого возраста, и последние два года, проведенные в пуританском Бостоне, познакомили его со многими супружескими спальнями на неприступной Бекон-стрит и на Луисбург-сквер. Благодаря этим знакомствам он приоделся, не испытывал недостатка в средствах на расходы и еще более уверился в своей неотразимости. Неудивительно, что соблазнение женщин стало его ремеслом.

Однажды ему все же пришлось поблагодарить судьбу за смуглость своей кожи: благодаря этой едва заметной особенности он был освобожден от службы в армии южан. Он не питал симпатии к целям Юга и поддерживал северян. Останься он рабом, он бы, возможно, добровольно вступил в армию северян, чтобы добиться таким образом свободы. Однако он не был больше пожизненным слугой, то есть рабом, а то обстоятельство, что Кьюп, его единокровный брат, был теперь его собственностью, даже оправдывало рабство в его глазах.

Собственно, Аполлона никогда не интересовал кто-либо или что-либо, кроме него самого. Он привык удовлетворять свои прихоти; до поры до времени он ни в чем не знал отказа. Ему нравилось выбирать жертвы среди белых: это давало ему чувство власти и превосходства. До встречи с Денизой Сен-Дени он не знал провалов, и невозможность добиться своего и на этот раз глубоко его уязвила. Впервые в жизни ему встретилась женщина, тем более белая, которую он действительно возжелал, а может, даже полюбил, — и надо же было так случиться, чтобы как раз в ее доме он подвергся страшнейшему унижению! Мысль об этом разъедала ему душу: ведь он не только лишился любимой, но впервые, и самым жесточайшим образом, был поставлен на принадлежащее ему незавидное место.

Первые дни, проведенные им ничком на кровати в маленькой мансардной комнате в Ле-Шен, он так мучился от телесной боли, что почти не мог шевелиться, поэтому ему оставалось только бредить и горько рыдать от невозможности что-либо изменить. Однако впоследствии, когда к нему вернулась способность сидеть, унижение сменилось стальной решимостью отомстить. Владелица Фалконхерста снабдит его деньгами, которых ему не хватало, чтобы занять желаемое положение. Тогда он и возместит свой долг в Сен-Дени.

Кьюп был посвящен в намерения брата, и они часами разрабатывали план кампании. Аполлон открыл в брате кое-что новое для себя: парень был вовсе не глуп, а просто необразован и необучен; зато он обладал острым умом и способностью ухватить самую суть раньше высокообразованного братца. В их отношениях тоже произошла перемена: Кьюп стал еще более предан Аполлону, а тот его еще больше полюбил и зауважал. Оба сознавали, что за пределами родной плантации им опять придется разыгрывать хозяина и слугу, иначе провалится их план. Однако это будет лишь видимость: от прежнего различия господина и слуги теперь не осталось и следа.

И вот наступил день отъезда. Аполлон был опять одет с иголочки, восседал в удобном сверкающем фаэтоне, запряженном гнедой парой. Кьюп был наряжен не хуже его; к Аполлону вернулась былая самоуверенность. Проблемы, как миновать боевые порядки конфедератов, больше не существовало: после взятия Нового Орлеана войсками северян им принадлежала вся Дельта. Аполлон заготовил легенду: он будет отвечать, что едет предложить свои услуги генералу Батлеру, командиру новоорлеанского гарнизона, причем при необходимости сможет подкрепить свои слова документально: он запасся гарвардским дипломом, письмами от соучеников-северян, образцами переписки с видными семьями Новой Англии, включая клан Самнеров — убежденных аболиционистов, в чьем массачусетском доме он провел каникулы несколько лет назад.

Однако это должно было стать лишь первой частью путешествия. После территории, занятой северянами, ему предстояло снова оказаться на территории Конфедерации, которой пока что принадлежала Алабама. Здесь ему снова пришло на помощь богатое воображение. Среди отцовских бумаг он нашел фалконхерстский счет на продажу раба по имени Вермийон; умело подделав корявую подпись Хаммонда Максвелла, он изготовил документ, согласно которому позаимствовал в Фалконхерсте раба Кьюпа на годичный период в качестве производителя, после чего, по букве договора, должен был лично возвратить его владельцам. Дата смерти хозяина Фалконхерста вызывала у него сомнение, однако здесь он был вынужден рисковать. Согласно договору, Аполлон честно выполнял зафиксированные условия: возвращал имущество хозяину, неся при этом расходы. Проклятые южане превыше всего ставили честь джентльмена, идущего на все ради выполнения данного им слова. По этой причине они должны были пропустить Аполлона на свою территорию, даже если вокруг будет бушевать наводнение или пожар.

Он без труда добрался от Ле-Шен до Нового Орлеана. В Бель-Шасс, на паромной переправе через Миссисипи, он повстречал знакомого северянина, лейтенанта Ченнинга, который теперь распоряжался паромом. Приняв приглашение лейтенанта поужинать вместе и переночевать в приличных условиях, в бывшей плантаторской усадьбе, Аполлон, предавшись с приятелем воспоминаниям о старых друзьях, узнал, что другой его давний знакомый, Боб Бредфорд, служит в Новом Орлеане начальником военной полиции. Судьба снова начала поворачиваться к Аполлону лицом.

Еще день — и он достиг города. Имея на руках пропуск на беспрепятственный проезд, выписанный Ченнингом, и рекомендательное письмо от лейтенанта к начальнику военной полиции, он велел Кьюпу скакать прямиком в отель «Сент-Луис». Он предпочел бы «Сент-Чарлз», однако этот отель генерал Батлер реквизировал в качестве штаба. Впрочем, обслуживание в «Сент-Луисе» ничуть не ухудшилось. Аполлон не сомневался, что не повстречает здесь прежних знакомых-южан, поскольку Новый Орлеан, попавший в руки юнионистов, не жаловал конфедератов. Он оказался прав: в отеле кишмя кишели синие мундиры.

Аполлон собирался пробыть в городе всего один день, а потом побыстрее проникнуть на территорию Конфедерации: сначала в Миссисипи, потом в Алабаму. Он имел смутное представление о том, где расположен Фалконхерст. Город, указанный на счете, именовался Бенсоном, однако для Аполлона оставалось загадкой, где искать это захолустное селение. В отеле он навел необходимые справки: ему предстояло отправиться на юго-запад Алабамы, на реку Томбигби. Это был приметный ориентир, и Аполлон решил, что найдет плантацию.

Однако удобства, которыми встретил его отель — предупредительное обслуживание, комфортабельный номер, безупречные блюда, — настолько покорили его после месяца, проведенного в Ле-Шен, что он решил пробыть здесь еще несколько дней, побывать у капитана Бредфорда ради восстановления знакомства и повидаться кое с кем из друзей.

Кьюп, располагая неограниченным свободным временем, нанес визиты женщинам, которые всегда жаждали его благосклонности. В квартале Vieux Carre для него с радостью распахивали задние двери. От слуг, осведомленных о происходящем лучше хозяев, он узнал много полезного для Аполлона, в частности, невероятное известие: Дениза Сен-Дени оказалась в Новом Орлеане, да еще на положении пленницы в штабе юнионистов!

— Дениза — пленница? — Аполлону это сообщение показалось фантастическим и совершенно невероятным. — Не может быть! Она не могла очутиться в Новом Орлеане!

— А вот и могла! — Кьюп не сомневался в надежности своих источников. — Сегодня я прохлаждался у Сью-Берри. Она — служанка Демуленов, а это в двух шагах от новоорлеанского дома Сен-Дени. К тому же она дружит со служанкой мисс Денизы — Глориан. Вчера мисс Дениза пошла вместе с Глориан в гости к подружке, какой-то Бабетте, которая живет в Понталба-Билдинг. По дороге мисс Денизу задержали и отвели к начальнику военной полиции, а тот отправил ее ночевать в тюрьму. В доме Сен-Дени не находили себе места: там боялись, что ее уже нет в живых. Сегодня утром старый Сен-Дени нашел ее в тюрьме и взбесился. Сперва он бросился к начальнику военной полиции, но его выпроводили. Тогда он побежал к самому генералу Батлеру, но и там ничего не добился: он вызвал генерала на дуэль и опять оказался на улице.

Аполлон все еще не верил до конца этому рассказу. Зачем арестовывать Денизу? Она не шпионка, да и вообще не представляет опасности. Тем не менее он решил побывать у Боба Бредфорда и оказать девушке посильную помощь. Чем черт не шутит, может быть, он еще заставит семейку Сен-Дени ходить перед ним, ниггером, на задних лапках!

Пока он спускался по лестнице в гостиничный вестибюль, его наперебой окликали знакомые офицеры-северяне. У парадного входа его поджидал фаэтон с Кьюпом на козлах. До штаба командира военной полиции оказалось всего несколько минут езды. Сержант, несший караул, тоже узнал Аполлона и пропустил к командиру.

— Аполлон! Как я рад с тобой встретиться! — воскликнул Бредфорд, вскакивая из-за стола и протягивая посетителю руку. — Как насчет того, чтобы поужинать со мной сегодня вечером в «Сент-Чарлз»? Угощение будет отменным.

— Я бы мог поймать тебя на слове, Боб, но, откровенно говоря, я пришел по делу. Я хочу навести справки об одном из задержанных.

— Чего-чего, а этого добра у нас навалом, — засмеялся Бредфорд. — Можешь выбирать: черные, белые, мужчины, женщины. Кого конкретно ты имеешь в виду?

— Мисс Денизу Сен-Дени.

— Маленькую злючку?

— Не за вспыльчивость же ты ее арестовал?

— Как раз за это. — Капитан Бредфорд порылся в ворохе бумаг у себя на столе и протянул Аполлону листок. — Наверное, ты в отличие от остальных жителей Нового Орлеана не знаком с этим распоряжением. Идет война, Аполлон, а она часто бывает несправедлива, хотя без несправедливости порой не обойтись. Так вот, со вчерашнего дня это распоряжение вступило в силу, а справедливо оно или нет — зависит от угла зрения.

Аполлон взглянул на текст. Он был набран крупными буквами на плотной бумаге, что говорило о том, что это было объявление, предназначенное для развешивания по всему городу. Содержание сначала поразило его, а потом позабавило. Батлер умел привести в чувство задравших нос южан.

Аполлон поспешно вернулся в кабинет Бредфорда и предложил довольно бессвязное объяснение, почему ему не удалось освободить Денизу. По его словам, она предпочла славу мученицы за правое дело южан. Между ним и ею все кончено! Она всячески оскорбляла его: самыми приличными эпитетами были «сторонник северян», «проклятый янки» и «заступник черномазых». Она договорилась до того, что и его обозвала негром! Бредфорд признал это обвинение смехотворным, а ее назвал истеричкой, свихнувшейся на почве недоброкачественного патриотизма. Такой пойдет на пользу немного поостыть в обществе ее товарок в тюрьме «Пэриш». Не желает ли Аполлон отужинать в компании офицеров? Аполлон отклонил предложение. Сейчас ему больше всего хотелось бежать из Нового Орлеана сломя голову. Мало ли, какие слухи начнет распускать проклятое семейство Сен-Дени! Конечно, ни Бредфорд, ни остальные его знакомые им не поверят, но Аполлон предпочитал убраться подальше, чтобы его не заставили опровергать очевидное.

С помощью Купидона он быстро собрал вещи и покинул город. Как и ожидалось, он без труда преодолел границу Конфедерации. Кажется, о Фалконхерсте и тамошних чистопородных неграх был наслышан весь Юг: молодой лейтенант, проверявший документы Аполлона, больше заинтересовался Кьюпом, чем его хозяином. По его словам, он никогда прежде не видел рабов из Фалконхерста, хотя всю жизнь слышал рассказы об их достоинствах. Не удовлетворит ли Аполлон его любопытство и не позволит ли осмотреть негра? Вот бы поглядеть на негра раздетым, чтобы убедиться, правдивы ли рассказы. Аполлон согласился, согласия Кьюпа не требовалось. Лейтенант остался доволен. На него произвели сильное впечатление слова Аполлона, будто за год, что Кьюп находился у него, он сделал беременными больше тридцати негритянок. Лейтенант созвал троих дружков-офицеров, чтобы полюбоваться великолепием Кьюпа; все четверо поздравили Аполлона с будущим богатым урожаем и с огромной выручкой, которую принесут рабы после войны, когда цена на них взлетит. Несмотря на то что северяне уже заняли Новый Орлеан и большую часть штата Миссисипи, все четверо не сомневались, что победоносного завершения войны осталось ждать всего несколько месяцев. Французская фамилия Аполлона, его манеры и внешность не вызвали у офицеров-конфедератов ни малейшего подозрения: они были выходцами из Южной Каролины и имели о креолах самое смутное представление, считая их главным отличием оливковый оттенок кожи.

Впрочем, Аполлон не посмел просить о гостеприимстве владельцев крупных плантаций, которые встречались ему на пути через Миссисипи и Алабаму. Он предпочитал останавливаться на постоялых дворах, где царствовали грязь и клопы, зато никто не интересовался его происхождением. Аполлон решил, что правильнее будет выдавать себя за иностранца, подданного Франции. Даже безграмотной деревенщине, к каковой относились владельцы постоялых дворов, он назывался виконтом де Ноай, чем вызывал у них почтение и трепет. Это объясняло его штатский наряд и снимало подозрения по части родословной. Он не сомневался, что таким же способом будет проще всего втереться в доверие к хозяйке Фалконхерста.

Городка под названием Бенсон путники достигли в сумерках. Аполлон решил воздержаться от сомнительного удовольствия утолить голод в тамошней жалкой таверне, единственной на весь городок. Он остался в фаэтоне, Кьюп же заглянул в таверну, чтобы узнать дорогу на Фалконхерст, после чего путешествие продолжилось. Теперь, когда до цели было рукой подать, Аполлон нервничал, что отражалось и на Кьюпе. Все должно было решиться в течение ближайших часов. За столь короткий срок могли произойти самые разнообразные события. Дамы могло не оказаться на плантации; за истекшие недели она могла успеть выйти замуж, а то и отдать Богу душу. Аполлон истратил почти все деньги; если нужда заставит его снова торговать Кьюпом, то кто станет покупателем? Ведь штат, судя по всему, полностью обнищал.

Он, скрывая дрожь в руках, провел с Кьюпом генеральную репетицию. Оба придерживались мнения, что их план не только безупречен, но и стопроцентно надежен — при том, конечно, условии, что хозяйка Фалконхерста жива, не замужем и не сумеет устоять перед чарами Аполлона.

От ворот Фалконхерста были заметны освещенные окна Большого дома, мерцающие в конце длинной аллеи, усаженной деревьями. Это говорило о том, что дом населен не одними слугами. Дом оказался больше, чем предполагал Аполлон, и выглядел в темноте не менее внушительно, чем усадьбы крупнейших плантаций, которые они миновали по пути. Такие дома обычно возводились на деньги, заработанные многими поколениями; семья продавала тысячи рабов по высоким ценам, а это означало, что деньги еще не могли иссякнуть. Во всяком случае, Аполлон уповал именно на это.

Кьюп остановил фаэтон неподалеку от ворот. Аполлон снял шляпу, ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки, сполз с сиденья и для вящей драматичности перекинул руку через борт фаэтона. Подмигнув Кьюпу, он спросил:

— Ты знаешь, что делать?

— Отлично знаю, Аполлон.

— Тогда начнем. — Аполлон уронил голову на сиденье и зажмурился. — Хлещи лошадей что есть силы: ведь у тебя на руках умирающий!

Кьюп послушался, и они помчались по аллее, разбрасывая гравий. Перед домом Кьюп остановил лошадей, оставил Аполлона лежать с закрытыми глазами и разинутым ртом, как будто без сознания, преодолел ступеньки и забарабанил в парадную дверь. Ждать пришлось недолго: перед ним предстал молодой негр примерно его возраста. От внимания Кьюпа не укрылись его красивое лицо и грязная, в пятнах, одежда.

— Скорее помогите! — крикнул Кьюп, задыхаясь. — Мой хозяин при смерти! — Он показал на фаэтон. — Ему совсем худо.

Парень, ответивший на стук, не знал, что предпринять.

— Что, в доме нет белых? — скороговоркой осведомился Кьюп.

— Мисс Софи ужинает.

— Это твоя хозяйка?

Парень кивнул.

— Тогда беги за ней, если не хочешь, чтобы тебе попало. Мой хозяин сейчас умрет!

Он подождал, пока Драмжер — а это был он — скроется за дверью, и метнулся назад к фаэтону.

— Она здесь, Аполлон, — прошептал он, наклонившись к неподвижному страдальцу. — Сейчас слуга приведет ее. Вот, кажется, и она.

Кьюп ринулся к двери, к которой направлялась по холлу белая женщина. Он успел заметить, что это — полноватая блондинка в неопрятном платье. Дождавшись ее, он склонился в низком поклоне.

— Слуга виконта, миссис, мэм. Мой хозяин заболел. Как бы не умер! Мы просим вас о помощи. Уж и не знаю, что делать, миссис, мэм. Увидел в окнах огни и свернул сюда.

Софи встрепенулась.

— Где он?

— В коляске, миссис, мэм.

Софи сбежала со ступенек. Дверь осталась распахнутой, и из нее лился яркий свет, освещавший красавца Аполлона. Софи остановилась в восхищении. Его лицо, даже с закрытыми глазами и разинутым ртом, было красивее всех мужских лиц, которые ей доводилось видеть; она обратила внимание на его длинные сильные ноги, могучую грудь, мощную шею, выигрышно смотревшуюся именно при откинутой на сиденье голове. Она схватила его безжизненную руку.

— Он жив! — Она повернулась и крикнула слуге, оставшемуся у двери: — Драмжер, сбегай за Брутом, а потом приведи из конюшни Занзибара! Пускай поторопятся! Не знаю, кто этот человек, но ему совсем плохо. Придется внести его в дом. — Она все еще терла руку Аполлона. — Кто он? — спросила она безутешного Кьюпа.

— Мой хозяин, миссис, мэм, виконт де Ноай, из Франции, мэм. А я — Кьюп, его слуга. Мы с ним ехали себе, и вдруг ему стало очень плохо. Он не умер, мэм? — Кьюп всхлипнул; он был так взволнован, что ему удалось выжать настоящие слезы. — Он — самый лучший хозяин на свете. Не дайте ему умереть!

У дома появились тени. Первым подбежал Драмжер, за ним — два негра: мужчина средних лет и парень одного с Кьюпом возраста. Софи бросила руку Аполлона и заломила свои.

— Тащите стул, посадите его и поднимите наверх. Где Кэнди? Пусть застелит отцовскую кровать. Где Лукреция Борджиа? Пусть согреет воды. Надо будет приложить к его ногам грелки. Пусть согреется. Нельзя дать ему умереть.

Драмжер прибежал из холла с креслом. Кьюп забрался в фаэтон и передал Аполлона в заботливые руки. Потом он спрыгнул и обнял спинку кресла вместе с хозяином; слуги осторожно понесли мнимого больного в дом. Аполлону хотелось открыть глаза, чтобы увидеть, куда он попал, но он знал, что не должен торопиться. Кьюп все ему расскажет. Его медленно подняли по широкой лестнице, внесли в холл, потом еще в одну дверь, уложили на кровать.

Софи раздавала распоряжения:

— Можете идти. Отведи коней гостя в конюшню, Занзибар. Его слуга и Драмжер помогут ему устроиться. Я пойду к Лукреции Борджиа. Надо согреть ему ноги, чтобы отхлынула кровь от головы. — Шарканье шлепанцев оповестило об ее уходе.

Аполлон слушал беседу Кьюпа с другим негром.

— Тебя зовут Драмжер? — спросил Кьюп.

— А тебя — Кьюп?

— Вообще-то меня зовут Купидон, но все кличут меня Кьюпом.

— А меня зовут Драм Мейджор, но все кличут меня Драмжером. — Он покосился на Аполлона. — Твой хозяин — красавец. Вы с ним похожи, только он белый, а ты черный.

— Он француз, а я родился в Луизиане. Он виконт. — Говоря, Кьюп стаскивал с Аполлона сапоги.

— А что это такое? — Драмжер снимал с Аполлона пиджак, приподнимая его за плечи, чтобы стянуть рукава.

— Невежда! — фыркнул Кьюп. — Это то же самое, что король во Франции или наш президент Джефф Дейвис. Мой хозяин — важная персона. Он собирался жениться на королеве Франции и взять меня с собой. Я стану королем всех французских негров, буду наряжаться франтом и кататься в золотой карете. Только он болен, того и гляди умрет. Тогда мы никуда не поедем. — Кьюп поставил хозяйские сапоги на пол. — Раздевай его, а я схожу к коляске, возьму чемодан. Где у вас конюшня?

Драмжер указал на дверь.

— Вниз по лестнице, в кухню, наружу через заднюю дверь — и увидишь конюшню. А я пока сниму с него одежду.

После ухода Кьюпа Драмжер продолжил прерванное занятие: он снял с Аполлона рубашку, расстегнул пуговицы на брюках и, приподняв сначала одну ногу, потом другую, стянул с него брючины, заметив попутно, из какого отменного материала они сшиты и как ладно скроены. Он едва успел сложить брюки и повесить их на спинку стула, как дверь распахнулась и в спальню вошла Софи с глиняным кувшином, обернутым полотенцем. Она задержалась на пороге, увидев, что Аполлон валяется на кровати в одном нижнем белье. Драмжер перехватил ее взгляд.

— Он пришел в себя?

— Так и не открыл глаз.

Софи подошла к кровати и положила ладонь Аполлону на лоб, откинув прядь его черных волос.

— Где его бой? — спросила она.

— Пошел в конюшню за чемоданом.

— Чего же ты ждешь? — нетерпеливо спросила она. — Его надо раздеть и уложить в постель.

— Я жду чемодан — там его ночная рубашка.

— Человек умирает, а тебе понадобилась какая-то ночная рубашка? Снимешь с него подштанники и укроешь одеялом. Его необходимо срочно согреть, иначе он простудится.

Драмжер догадался, что у хозяйки на уме, и осклабился с непочтительностью, какой ни за что не позволил бы себе во времена, когда Фалконхерстом заправляли Хаммонд Максвелл, а потом Августа.

— Если я сниму с него подштанники, то он останется голым, миссис Софи. — Не хотите же вы увидеть мужчину в чем мать родила? Разве это прилично?

Не будь между ними кровати, она бы отвесила ему оплеуху. Она попробовала до него дотянуться, но он отскочил, скаля зубы. С той же непристойной улыбочкой он расстегнул пуговицы на пресловутых подштанниках и снял их с неподвижного тела. В следующую секунду он присвистнул и посмотрел на Софи, которая приросла взглядом к достоянию Аполлона. Драмжер слишком хорошо знал свою теперешнюю хозяйку. Для него не было тайной, чем она занимается во время своих частых конных прогулок с Занзибаром, и он жил в постоянном страхе, что ее благосклонный взгляд остановится на нем. Она неоднократно намекала, что была бы не прочь, но пока что ему удавалось избегать нежелательного развития событий. Все белые женщины, а особенно Софи, вызывали у него отвращение. Не переставая усмехаться, он накрыл Аполлона простыней, а сверху одеялом.

Она засунула под одеяло кувшин с горячей водой. Ей хватило секунды, чтобы пощупать гладкие бедра больного. Потом она поправила простыню и подушки.

Аполлон с усилием приподнял веки и уставился в пространство бессмысленным взглядом. Через некоторое время он опять закатил глаза.

— Ему лучше, миссис Софи, — молвил Драмжер, наклоняясь к больному. — Горячая грелка мигом его оживила.

Софи покачала головой, прислушиваясь к медленным шагам на лестнице. В спальню ввалилась Лукреция Борджиа, горестно причитая:

— Бедненький, бедненький, он умирает!

— Он только что открывал глаза, — обнадежила ее Софи.

— Вдруг он уже умер? — Упрямая Лукреция Борджиа дотащилась до кровати и приложила ухо к груди Аполлона. — Нет, сердце пока что бьется. Может, дать ему немножко бренди? В этом доме никто ничего не смыслит! Драмжер, сбегай в кладовку за бренди. Сделаешь ему пунш, только не слишком горячий и не слишком сладкий. А ты кто? — грозно спросила она Кьюпа, появившегося с чемоданом.

— Кьюп, — ответил тот. — Слуга. — Он положил чемодан на пол и стал рыться в нем, пока не нашел длинную белую сорочку. — Надо бы надеть на него вот это. — Он покосился на Лукрецию Борджиа и на Софи, надеясь, что они удалятся, но женщины не сходили с места и не сводили глаз с Аполлона.

Лукреция Борджиа отняла у Кьюпа сорочку и, осторожно приподняв Аполлона, надела ему ее через голову.

— Теперь этим несчастным займусь я, — объявила она. — У меня он быстро встанет на ноги. Я тут единственный врач. Я его вылечу! — Она вынула из кармана черный пузырек. — Сперва отпоим его бренди, а потом дадим вот этого снотворного. Где лентяй Драмжер?

— Уже иду, Лукреция Борджиа. — Драмжер вбежал с бокалом на серебряном подносе. Лукреция Борджиа сняла пробу и решила, что пунш не слишком горяч. Приоткрыв пальцем рот Аполлона, она не спеша влила в него пунш, заметив, что он с готовностью глотает крепкое снадобье. Бренди обжег ему глотку, он подавился и поневоле открыл глаза. На сей раз он позволил себе оглядеть помещение. Первой в поле его зрения оказалась Лукреция Борджиа, второй — Софи.

Больной, борясь со слабостью, еле слышно спросил:

— Где я?..

— Все в порядке. Вы в надежных руках. — Софи наклонилась к нему. — Ни о чем не беспокойтесь. Мы вас выходим.

— Спасибо. — Голос Аполлона крепчал с каждой секундой. — Простите, что я доставил вам столько хлопот.

— Какие там хлопоты! — Лукреция Борджиа насильно опрокинула его на подушки. — В Фалконхерсте всегда готовы помочь тому, кто попал в беду.

— Фалконхерст? — переспросил Аполлон.

Просвещать его взялась Софи.

— Я — миссис Софи Чарнвуд, владелица плантации Фалконхерст. Они — мои слуги: Лукреция Борджиа и Драмжер. Вы были совсем плохи, когда вас привез сюда ваш бой. Сейчас вам полегчало?

Аполлон оторвал затылок от подушки.

— Я… Я — виконт де Ноай.

— Кто? — повернулась Лукреция Борджиа к Софи.

— Кажется, француз. Французский виконт — это примерно то же самое, что Дадли у себя в Англии. Лорд, что ли…

— Я так благодарен вам за заботу обо мне, мадам! — Аполлон усиленно разглядывал Софи. — Могу ли я попросить вас накормить Кьюпа, моего слугу, и устроить его на ночлег? Боюсь, мне придется еще некоторое время злоупотреблять вашим гостеприимством. Я пока слишком слаб, чтобы продолжать путь.

— Фалконхерст будет вашим домом, сэр, столько времени, сколько вы пожелаете здесь задержаться. — Софи была воплощением любезности. — Мы позаботимся о вашем слуге. Им займется Драмжер. Теперь у нас немного слуг, сэр.

— Наверное, вы проголодались, — вставила Лукреция Борджиа. — Схожу в кухню, налью вам куриного супу, который мы ели на ужин. Вам полезно поесть горячего. Кажись, снотворное вам теперь ни к чему. Вы уже не такой бледный. — Она заботливо взбила ему подушки.

— Oui, oui[14], мне уже лучше, — признался Аполлон. — Кьюп пойдет с вами и принесет мне суп.

— Суп принесет Драмжер, — сказала Софи.

— Я сама его принесу, — решила Лукреция Борджиа.

Софи пододвинула к кровати стул и села.

— Драмжер, ступай с Кьюпом, покажи ему, где поужинать и где устроиться на ночь. Я пригляжу за больным до твоего возвращения. — Аполлону она сказала: — Я не запомнила, как вас зовут, сэр.

— Зовите меня Аполлоном.

— Аполлон? Какое милое имя!

Кьюп вышел из спальни следом за Драмжером, оглядев напоследок хозяина. Пока все шло как по маслу. Они проникли в Фалконхерст, заручились разрешением оставаться столько времени, сколько им заблагорассудится. Кьюп знал, что ничто не будит в женщине инстинкт обладания с такой силой, как вид страдающего мужчины. Софи уже была счастлива, как лисица, забравшаяся в курятник.

После ухода слуг Софи водрузила ладонь Аполлону на лоб.

— Жара у вас нет.

Он благодарно стиснул ее руку. Большой красный камень на его кольце вспыхнул в свете масляной лампы, как раскаленный уголек.

— Мадам, вы спасли мне жизнь! Я вам искренне благодарен.

— Какие пустяки! — Софи не стала отнимать у него руку. — Мы не могли поступить иначе. Я рада, что вам лучше.

— Наверное, это сердце. — Аполлон вздохнул. Он уже гладил ее руку. — Врачи в Париже предупреждали меня об осторожности. У меня и раньше случались приступы. Боюсь, мне придется досаждать вам своим присутствием еще несколько дней, разве что поблизости найдется постоялый двор или гостиница.

— В Бенсоне есть таверна, но я не поселила бы там даже собаку, не говоря о негре. Нет, вы останетесь здесь. Мы с Лукрецией Борджиа позаботимся о вас. Не смейте вставать с постели! В Фалконхерсте стало так одиноко! Отец умер, миссис Августа умерла, мои дети уехали в Англию. Я совсем одна, не считая слуг. Я очень рада вашему обществу.

Аполлон попытался сесть, но в изнеможении рухнул на подушки, судорожно ловя ртом воздух.

— Что это вы задумали, сэр? — спросила Софи, обеспокоенная не на шутку.

— Я должен ехать, мадам. Оставшись, я скомпрометирую вас.

Софи со смехом поправила на нем одеяло.

— Бросьте! Меня невозможно скомпрометировать, мистер Аполлон. Я была замужем, родила двоих детей, развелась. Какая еще компрометация? Я — Софи Максвелл, владелица Фалконхерста. Мне нет дела до пересудов. — Она бросила на него многозначительный взгляд.

В дверях появился Кьюп с миской супа, и Софи нехотя поднялась. Аполлон поймал ее руку, поднес к губам и поцеловал.

— Увижу ли я вас утром, мадам?

— Обязательно! — Софи улыбнулась. — Я сплю в соседней комнате. Если ночью вам что-то понадобится, просто окликните меня. Я сплю чутко и непременно вас услышу. Пускай ваш слуга перед уходом погасит лампу. — Она неспешно высвободила руку и подобрала свои неряшливые юбки, чтобы встать. В дверях она задержалась и улыбнулась Аполлону, который еще не забыл про свой приступ и поэтому изобразил страдальческую гримасу.

— Доброй ночи, мадам. Ваше милосердие не уступает вашей красоте.

Она нехотя затворила за собой дверь. Кьюп застыл с миской супа в руках. Аполлон пружинисто сел, свесив ноги с кровати. Подмигнув Кьюпу, он прошептал:

— Ну, вот мы и на месте, дружище. Пока все идет превосходно. Давай суп, я проголодался.

Кьюп обескураженно покачал головой.

— И ты собираешься любить эту женщину, Аполлон? Неужели у тебя получится?

— Дело есть дело, Кьюп. Она богата, а мы бедны. Ей нужна любовь, мне — деньги. Мы совершим справедливый обмен. Она будет расплачиваться за то, что получит. Я буду работать за плату. Уверяю тебя, это будет нелегким делом.

Кьюп все еще недоверчиво качал головой.

— Я встретил в кухне настоящую красотку по имени Кэнди. Она — женщина слуги Драмжера: она показала мне их двуспальную кровать в комнате по соседству с моей. Вот бы переспать с ней! Уж больно она красивая, Аполлон.

— Вот стану здесь хозяином — и ты ее получишь. Расскажи мне, что это за местечко.

Аполлон оглядел комнату, обставленную тяжелой дорогой мебелью из красного дерева. По углам кровати высились резные стойки, в углу поблескивал зеркалом величественный шкаф, на полу лежал дорогой ковер, окно было занавешено пышными гардинами. Все, несмотря на пыль и неопрятность, свидетельствовало о богатстве.

— Дом большой, — начал отчет Кьюп. — Красивый дом! Большое стойло, большая карета. Но в доме грязновато. Правда, в кухне чистота. С этой толстухой, Лукрецией Борджиа, тебе надо быть настороже. Она не такая безмозглая, как белая хозяйка. Можешь соблазнить белую, но и о цветной не забывай. Помяни мое слово: она здесь заправляет, а миссис Софи поступает так, как она скажет.

В дверь постучали. Аполлон поспешно принял лежачее положение, жестом попросил Кьюпа не торопиться и закрыл глаза. Кьюп открыл дверь и увидел Софи. Она переоделась в более приличное и опрятное платье и сделала прическу.

— Я хотела удостовериться, что вам ничего не нужно. — Она замялась, не смея переступить порог.

Кьюп приложил палец к губам и прошептал:

— Спасибо, миссис, мэм. Хозяин уснул. Ему гораздо лучше. Можно мне прикорнуть на полу рядом с ним? Я могу понадобиться ему среди ночи.

— Я не позволяю слугам ночевать в этих комнатах. — Софи отошла от двери. — Моя комната — соседняя, я услышу, если он позовет.

— Премного вам благодарен, миссис, мэм. — Кьюп погасил свет и вышел за ней следом. — Как же захворал мой хозяин!

— Утром ему полегчает, но ему придется соблюдать постельный режим не меньше недели. Сходи-ка на кухню и передай Кэнди, чтобы поднялась помочь мне. А сам ступай спать. Драмжер объяснил тебе, где твое место?

— Да, мэм, миссис, мэм.

— Ну, так ступай. — Она подождала, пока он спустится и скроется в кухне, после чего неслышно отворила дверь в комнату Аполлона и подошла к его кровати. Он притворился крепко спящим. Она долго стояла над ним, пожирая его глазами, а потом с проворством, неожиданным для такой полной особы, нагнулась и прикоснулась губами к его лбу. После этого она попятилась к двери, не в силах отвести от него взгляд.

«Он гораздо красивее Занзибара, — сказала она себе, — и не уступает ему силой и ростом. Никогда в жизни я не видела таких красивых мужчин! Жаль, что он болен. Нет, наоборот, хорошо! Надеюсь, что он никогда не поправится. Как мне хочется за ним ухаживать и не позволять покидать отцовскую постель!»

На протяжении следующей недели Аполлон страдал не меньше, чем если бы был взаправду болен. Здоровому мужчине неделя в постели на положении тяжелобольного грозит нешуточным упадком сил. Его оставляли одного только тогда, когда он делал вид, что вот-вот провалится в сон. Тогда он заставлял Кьюпа караулить дверь, сам же вскакивал и начинал расхаживать по спальне, как зверь по клетке. При этом он не мог чувствовать себя в полной безопасности: в любую минуту в дверь могли постучать, что возвещало о появлении Софи с кастрюлькой тошнотворной кашицы или блюда повкуснее, над которым она колдовала вместе с Лукрецией Борджиа. Последняя проявляла не меньше усердия, чем Софи, и тоже почти не отходила от пациента.

Его комната содержалась в образцовом порядке. Пыль и запущенность остались в прошлом. Под надзором Лукреции Борджиа Кэнди драила пол, а Драмжер, выполняя распоряжение Софи, ежедневно натирал мебель лимонным маслом и скипидаром, доводя поверхности до зеркального блеска. Лукреция Борджиа постоянно меняла простыни и наволочки, Софи расставляла всюду вазы со свежими розами и цветами олеандра. Аполлон подозревал, что был бы больше предоставлен самому себе, если бы разбил лагерь в холле отеля «Сент-Луис» — так назойливо сновали взад-вперед его доброхоты.

Ему редко предоставлялся случай побеседовать с Кьюпом, а в счастливые минуты уединения им приходилось заговорщически шептаться. Аполлону не терпелось побольше выведать о Фалконхерсте и его богатствах. Окно спальни выходило на заросший сад и на лужайку, на которой росли одни сорняки; этим вид исчерпывался. Пока Аполлон не увидел ничего, что свидетельствовало бы о том, что он попал в чертог богатейшей женщины американского Юга. Впрочем, самые внушительные имения на Юге являли теперь картину упадка, что объяснялось нехваткой рабов и дефицитом материалов. До войны в хозяйстве масштаба Фалконхерста трудилось несколько сот рабов. Кьюп докладывал, что дом велик и богато обставлен, что в столовой можно ослепнуть от блеска серебра, а в гостиной — от сверкания драгоценных хрустальных канделябров. Добротными были также конюшни, амбары, мастерские и невольничий поселок неподалеку от Большого дома.

— А как насчет знаменитых фалконхерстских рабов? — допытывался Аполлон.

На этот вопрос Кьюп затруднялся ответить. Кое-кто остался, уверял он Аполлона. Примерно — тут он прибегал к вычислению на пальцах — два десятка хижин были заняты; в каждой обитали мужчина, женщина и выводок ребятишек. Однако длинные бараки для несемейных мужчин и женщин пустовали, как и родильное отделение. Жители невольничьих хижин возделывали всего несколько клочков земли. В конюшне орудовал некто Большой Ренди, которому помогал другой негр по имени Сэмпсон. Однако, по наблюдениям Кьюпа главным в конюшне был некто Занзибар, конюх миссис Софи, который почти каждый день совершал с ней конные прогулки. Помимо этой публики Кьюп обнаружил трех-четырех чернокожих женщин, трудившихся в прядильне, некоего Малахию, плотника, и Джуда, присматривавшего за птицей. Все они слушались Брута — седеющего негра средних лет. Полная миловидная особа по имени Жемчужина, мамаша Драмжера, жила в отдельной хижине с другим своим сынком, братом Драмжера, по имени Олли. Кьюп докладывал, что эта хижина выгодно отличается от прочих, поскольку Драмжер украшал ее рухлядью, не находившей применения в господском доме.

Однако оставался вопрос, куда подевались настоящие фалконхерстские рабы, те, которых ежегодно продавали на новоорлеанском аукционе по баснословной цене?

Кьюп брался ответить и на это: чуть дальше по дороге возникло поселение под названием Новый Поселок. Хижины в нем Кьюп не смог сосчитать; все населяющие его мужчины, женщины, даже дети трудились на фалконхерстских землях. Аполлон решил, что это и есть фалконхерстские рабы. Как видно, Софи собиралась пустить их на продажу после войны, а пока позволяла кормиться самостоятельно. Замысел был совсем неплох; из этого следовало, что Софи куда умнее, чем казалась на первый взгляд. Ведь таким образом она могла не тратиться на содержание поголовья; после завершения войны она сможет сбыть их по самым высоким ценам, какие только можно будет за них запросить.

Так была решена проблема рабов, не занятых в Большом доме. Непосредственно в доме трудились Лукреция Борджиа, Драмжер, паренек по имени Пип, Кэнди — все они были Аполлону известны, а также, по сведениям Кьюпа, кухонная прислуга Маргарита, оскорблявшая своей неприглядной внешностью зрение домочадцев. Драмжер рассказывал, что от нее пытались избавиться, но из этого ничего не вышло; он лично отвез ее как-то раз в Бенсон и оставил там, но она сама нашла дорогу обратно. Пересказывая эту историю, Кьюп печально качал головой. Таких уродин и ему никогда не приходилось встречать; заячья губа даже не позволяла ей внятно говорить. К тому же несчастная прониклась симпатией к Кьюпу, он же положил глаз на Кэнди, жившую с Драмжером. Та давала ему понять, что не отвергла бы его ухаживания, не будь рядом Драмжера.

Все свои сведения о Фалконхерсте Аполлон почерпнул у Кьюпа. Он не сомневался, что владелица плантации богата: она ежедневно вертелась перед ним в новых дорогих туалетах, меняла украшения, в которых наметанный взгляд Аполлона усмотрел настоящие драгоценности. Она больше не выглядела грязнулей, как в ночь их встречи. Теперь она представала перед ним затянутой в корсет, аккуратно причесанной, в безупречных туалетах. Кьюп сообщал, что она даже прекратила ежедневные конные прогулки с Занзибаром.

Даже для менее умудренного знатока сердец, чем Аполлон, не составило бы труда понять, что Софи потеряла от него голову. Впрочем, пока она не предпринимала попыток открыть свои чувства. В этом и не было нужды. Аполлон, однако, не хотел торопить события. Он еще не забыл поцелуев Денизы и немного опасался, как бы не оплошать в объятиях особы более зрелого возраста. Дурнушкой ее нельзя было назвать; Аполлон не испытывал к ней отвращения и был более-менее уверен в себе. В ее облике присутствовал намек на аристократизм, что всегда его подстегивало.

Через несколько дней, пресытившись заварными кремами, супами и овсянкой, он испытал острую потребность в стручках бамии, плове и прочих креольских блюдах; на худой конец, сошли бы вареные бобы и бостонская рыбная похлебка. Его спасительницей стала Лукреция Борджиа, вовремя заявившая, что он нуждается в более питательном рационе, чтобы набраться сил. Он благословил ее и с этого дня стал объедаться свининой, курятиной, овощными блюдами, пирожками и знаменитыми кексами Лукреции Борджиа. В Фалконхерсте определенно не наблюдалось нехватки съестного, от которой уже страдал почти весь Юг.

Как-то вечером добровольные няньки, осмотрев его, пришли к заключению, что ему можно спуститься вниз, чтобы отужинать. Поддерживаемый Кьюпом и Драмжером, он медленно сошел по широкой лестнице, передохнул в холле в кресле с высокой спинкой и был препровожден в столовую, к огромному столу из красного дерева, накрытому на две персоны.

Наконец-то он получил возможность увидеть все великолепие Фалконхерста собственными глазами. Памятуя первое впечатление Кьюпа, жаловавшегося на пыль и запустение, он был приятно удивлен встретившим его сиянием. Он понял, что поступил благоразумно, не поддавшись соблазну купить себе в Новом Орлеане роскошный домашний халат, так как здесь для него нашли еще более представительную вещь, принадлежавшую Хаммонду Максвеллу, но ни разу им не надетую. Рукава были ему коротковаты, зато он наслаждался прикосновением атласной подкладки к коже.

Софи нарядилась в великолепное платье, в котором было впору появиться в новоорлеанской опере: сочетание оранжевой тафты и черных кружев мантильи резало глаз, зато представляло собой эффектный контраст с ее светлыми волосами. Ансамбль дополняли серьги и ожерелье с бриллиантами и топазами. Даже грязноватый костюм Драмжера был по такому случаю вычищен и отутюжен, и парень смотрелся не хуже щеголя Кьюпа. Аполлон был вынужден признать про себя, что фалконхерстский негр Драмжер выигрышно смотрится даже по сравнению с Кьюпом, его гордостью: он был и выше, и сильнее, и смазливее, а волосы его немного вились, тогда как у Кьюпа они были по-настоящему курчавы.

Лукреция Борджиа приготовила с помощью неряхи Маргариты вполне съедобное угощение, однако Аполлон больше заинтересовался увесистыми серебряными приборами. Огромная ваза из серебра и хрусталя на середине стола была полна роз, кофейник источал упоительный аромат, в каждом из канделябров потрескивало по дюжине свечей. Все свидетельствовало о достатке, средоточием которого стала пытающаяся скрыть волнение дама в кресле напротив, которая изо всех сил стремилась произвести на него впечатление. Она была плодом, созревшим для того, чтобы его сорвать, даже несколько перезревшим, и он не собирался от него отказываться.

После ужина его усадили в кресло на колесиках и вывезли на веранду. Софи разместилась с ним рядом. Драмжер подал ей рюмку ликера, поблескивающую, как драгоценность; Аполлону вручили горячий пунш. Он не имел привычки к горячим напиткам, но пригубил его, когда Софи сообщила, что пить горячий пунш было незыблемой традицией у ее отца и деда, и был вынужден согласиться, что напиток вкусен, придает сил и, несмотря на температуру, приятно холодит.

— Управлять таким хозяйством — тяжелая ноша для одинокой женщины. — Софи величественно обвела рукой заросший сад и раскинувшиеся дальше поля. — Здесь требуется мужчина. При отце все содержалось в порядке, а Августа следила за домом. А теперь и то, и другое — на мне. К тому же сейчас все изменилось. У нас нет стольких слуг, сколько было раньше, да и от этих не добьешься толку. Лукреция Борджиа стареет, Драмжер — славный парень, но его больше всего интересует блуд. Брут справляется с полевыми работами, но скор на руку. Он твердит, что от негров ничего не добьешься, пока не огреешь их бичом, но они теперь стали своевольными, стоит их наказать — норовят сбежать. По части бича у нас главный мастер — Олли. Наверное, иногда он перебарщивает. Одного негра он так выпорол, что тот испустил дух. — Она грустно покачала головой. — Не знаю, сколько еще продлится эта война… И как взяться за дело, когда она наконец закончится? — Она просияла. — А я и не буду ни за что браться! Мне это ни к чему: отец оставил мне целое состояние. — Она взглянула на Аполлона, чтобы убедиться, что ее признание произвело на него должное впечатление.

— Да, мадам, это огромная ответственность, — подтвердил он. — Разве поднять такое вашими изящными ручками!

Софи посмотрела на свои грубые пальцы с кое-как обрезанными ногтями. Изящные ручки! Никто еще не говорил ей таких комплиментов.

— Ваш отец убит на войне? — спросил Аполлон.

— Нет. — Софи отложила веер и промокнула глаза платком. — Он заболел. С этой новостью к нам приехал его бой Аякс. Августа села в поезд и поехала к нему. Она застала его живым, но скоро он умер. Она заразилась и тоже умерла. Я осталась одна с детьми. Потом их отец приехал за ними и отвез их к себе в Англию. По его словам, в военное время в Англии им будет лучше. Он умолял меня поехать с ними, но я никогда не любила Дадли, вот и решила остаться. Дадли развелся со мной, чему я только рада. Он не мужчина, а слабак! Но он честный человек: заплатил мне десять тысяч фунтов — это английские деньги, только я не могу ими воспользоваться, потому что они лежат в английском банке вместе с частью отцовских денег. Перед уходом на войну отец продал в Новом Орлеане партию рабов и перевел почти все вырученные деньги в Англию. Он говорил, что там они будут в безопасности. Но остальные его деньги хранятся в банках Нового Орлеана и Мобила.

Аполлон мысленно произвел сложение десяти тысяч английских фунтов стерлингов с неизвестным количеством папашиных капиталов, после чего погладил Софи по руке.

— Сейчас, в военное время, вам было бы лучше в Англии.

— Мне страшно плыть одной. — Софи вынула из уха тяжелую серьгу. — Уж очень оттягивает, — объяснила она.

— Позвольте? — Аполлон протянул ладонь, и она положила на нее серьгу. Он одобрительно рассматривал вещицу, отметив про себя размер бриллиантов и качество топаза, а потом молча вернул ее Софи, легонько стиснув при этом ее руку.

— Я скоро уеду во Францию, — молвил он. — Пора домой, там у меня много дел. Сюда я приехал, чтобы уладить дело о наследстве. Мне досталась плантация в Дельте, но она мало чего стоит. Из негров теперь никудышные работники.

Софи кивнула.

— А до чего нахальные! Взять хотя бы моего Драмжера: придется его выпороть. Совершенно потерял стыд!

— Бедная, бедная! — Он снова стиснул ее руку. — Диву даюсь, как вы со всем этим справляетесь.

— Да, это непросто, — согласилась Софи, наслаждаясь прикосновением сильных пальцев Аполлона к ее руке; ей стало очень одиноко, как только он убрал руку.

— Возможно, то недолгое время, что я пробуду здесь, пользуясь вашим бесценным гостеприимством, я смогу оказаться вам полезным. Мужчине обычно легче привести слуг к повиновению, чем женщине. Я уже рад, что оказался здесь. Силы юнионистов заняли Новый Орлеан, и я решил, что лучше будет сесть на корабль в Мобиле — знаете, на один из тех, которые, прорывая блокаду, доплывают до Гаваны или Порт-о-Пренса. Оттуда я бы смог отплыть домой. Так чем бы я мог вам помочь, пока я здесь?

— К примеру, вы могли бы сбить спесь с Драмжера и напомнить ему, что в Фалконхерсте не он главный. Недавно я недосчиталась в отцовском кабинете стула. В доме его не оказалось: Драмжер утащил его в мамочкину хижину, чтобы ей было на чем сидеть.

— С Драмжером я, наверное, справлюсь, — заверил ее Аполлон. — Конечно, я больше привык расправляться с крестьянами в наших французских поместьях, чем со здешними черномазыми, но одно мало отличается от другого.

— Ваши крестьяне — белые люди? — поинтересовалась Софи.

Аполлон кивнул.

— В таком случае они не похожи на наших черномазых. Черномазые — не люди, даже если в них есть человеческая кровь, как хотя бы в Драмжере. Животные они, вот кто! Как бы мне хотелось никогда больше не видеть черных физиономий! Я прожила в их окружении всю жизнь, меня от них уже тошнит. Как бы мне хотелось очутиться во Франции!

Аполлон поежился. Значит, в нем тоже течет человеческая кровь, но при этом он остается животным? Что ж, рано или поздно Софи в этом убедится. Чувства не повлияли, впрочем, на его утонченную светскость, и он сумел поддержать разговор без дрожи в голосе.

— Ах, дорогая, Франция — чудеснейшая страна, совершенно не похожая на эту… А Париж… — И он, зажмурившись, принялся фантазировать. Он никогда не видел Парижа, однако надеялся на живость своего воображения. Он живописал огромный дворец Ноай, в котором живет, когда судьба заносит его в Париж, великолепие балов, сияние королевского двора, в который вхож и он. Наполеона III он называл своим близким другом, а императрицу Евгению — старой знакомой. Он как бы невзначай ронял громкие имена, заставляя Софи трепетать при описании интимных сторон жизни двора Тюильри. Из Парижа он перенес ее в несуществующий замок Ноай на юге Франции и повел рассказ о fetes champetres[15], на которые съезжается вся французская знать. Дальше речь зашла о великолепных драгоценностях его матушки, которые теперь дожидаются новой владелицы, о его престарелом отце и княжеском титуле, который перейдет к нему после смерти отца. Вдохновившись, он представил свое существование во Франции сплошной стеной бьющих в потолок пробок от шампанского, беспорядочной тратой денег и светскими раутами, в коих главную роль играет, разумеется, он сам.

Софи была покорена: она упивалась каждым словом, представляя себе Аполлона в центре стайки расфуфыренных дамочек, среди которых, захоти она этого, могла очутиться и она. Ей смерть как хотелось задать ему один вопрос, но от его ответа так много зависело, что она боялась открыть рот. Наконец она набралась отваги и проговорила:

— А ваша жена, Аполлон? Почему вы ничего не говорите о ней?

Он снова взял ее за руку.

— Виконтессы де Ноай не существует в природе, мадам. Я никогда не был женат.

Софи ответила на его пожатие.

— Отчего же?

— А оттого, наверное, что я пока не нашел женщину, которой бы по-настоящему увлекся. Oui, француженки красивы. Oui, они очаровательны. Oui, они непревзойденные спутницы мужчины. Но женитьба… — Он вздохнул. — Женитьба — это нечто иное. Для брака требуется женщина не только прекрасная, но и умная, даже мудрая; спутница не на время, а на всю жизнь. Такой я пока не нашел.

— Неужели?

— Нет, мадам. Но я по-прежнему в поиске. Я никогда не забываю, что женщина, на которой я женюсь, станет в один прекрасный день княгиней де Ноай, поэтому мой выбор не должен оказаться случайным. — Он выпустил ее руку и выпрямился в кресле-каталке. — Но я найду ее, моя дорогая, обязательно найду. — Он улыбнулся ей. В саду стемнело. — Я устал, позвольте мне удалиться. Жду не дождусь того дня, когда я смогу увидеть вашу плантацию. Как хорошо будет снова выйти на свежий воздух! Боюсь, впрочем, что пока я не в силах забраться в седло.

Софи снисходительно улыбнулась, вспоминая одно любопытное приспособление, уже несколько лет подряд зараставшее паутиной в конюшне.

— Завтра я преподнесу вам сюрприз, Аполлон.

— Ваша доброта день ото дня удивляет меня все больше… — Он выдержал паузу и ласково улыбнулся. — Могу я называть вас просто Софи?

Она опустила голову, как будто ее смутила его дерзость.

— Можете, — прошептала она. — Сейчас я позову вашего боя и Драмжера, чтобы они помогли вам.

Он самостоятельно поднялся и дождался, пока встанет она.

— В этом нет необходимости, Софи. Мне достаточно будет опереться на вас. Давайте обойдемся без слуг!

Он обхватил ее за плечо, прикасаясь к ее груди чуть повыше декольте. Она, осмелев, обняла его за талию, чувствуя через тонкую ткань отцовского халата, как могучи его мышцы. В холле они появились вместе. Там ровно горела всего одна свеча, защищенная стеклом фонаря. Свободной рукой Аполлон приподнял ее подбородок и припал губами к ее губам. Поцелуй был недолог. Он вздохнул.

— Как жаль, что недомогание вынуждает меня пожелать вам доброй ночи, дорогая Софи!

— Вы выздоравливаете, Аполлон. Скоро вы опять будете молодцом.

У Софи кружилась голова: все шло именно так, как она надеялась.

— Лучше позовите-ка слуг, Софи, дорогая. — Аполлон осторожно снял ее руку со своей талии. — Ваша близость — это соблазн, которому нельзя подвергать больного. Да, я выздоравливаю, однако есть действия, какие мне пока рановато предпринимать.

Он опустился в одно из кресел. Она дернула шнур звонка и поспешно наклонилась к нему. На этот раз она взяла инициативу в свои руки и не смогла оторваться от его губ, даже когда в холле появились Кьюп с Драмжером.

Оба замерли. Они по-разному относились к этой сцене, хотя ее важность была понятна обоим. Кьюп усмехнулся: Аполлон делал успехи! Драмжер нахмурился: чужак был опасен для его благополучия. Ему совершенно не хотелось заполучить такого на роль хозяина. В нем и в его слуге Кьюпе было нечто, что вызывало у него смутное недоверие.

На следующее утро Аполлон, прибегнув к помощи Кьюпа, оделся к завтраку. Черт возьми! Он чувствовал себя таким слабым, словно его болезнь не была выдумкой. Он испытывал срочную необходимость покинуть помещение; ему требовался солнечный свет. О, если бы он мог пройтись по мягкой земле, промчаться верхом! Он до смерти умаялся в бескрайней кровати, из которой его не выпускали две хлопотливые сиделки; он устал притворяться инвалидом, ему наскучила спальня, где нечего было почитать, кроме приторных дамских журнальчиков. Однако он признавал, что скука была не слишком серьезной расплатой за то, что он надеялся приобрести. С выздоровлением пока не следовало торопиться. Софи была готова исполнить отведенную ей роль, зато сам он находился еще в процессе подготовки. Прежде чем отрезать пути к отступлению, ему хотелось убедиться в надежности своих боевых порядков.

Он снова спустился по лестнице, на сей раз ограничившись помощью Кьюпа. Его ожидал сюрприз: Софи уже сидела в столовой, одетая в костюм для верховой езды из зеленого бархата, в шляпке с пером. В это утро она вся светилась и была совершенно не похожа на неряху в несвежей одежде, какой он впервые ее увидел.

— Я услышала, как вы встали, и решила, что вы, возможно, спуститесь к завтраку. — Она улыбнулась ему из-за величественного кофейника. — Помните, я говорила, что преподнесу вам сюрприз? После завтрака вас ждет прогулка. Только ни о чем меня не спрашивайте. — Она шутливо погрозила ему пальцем.

Он церемонно обошел стол, поцеловал ей руку и вернулся на свое место. Драмжер подал завтрак — нежные ломтики поджаренной свинины, вареные яйца с частично снятой скорлупой, пышные бисквиты, которые полагалось обмакивать в масло или в патоку, и кофе с большим количеством сливок. Аполлон набросился на еду, а когда насытился, попросил Драмжера вызвать Лукрецию Борджиа. Та вошла и с улыбкой встала позади Софи, вытирая о передник свои большие натруженные руки.

— Завтрак восхитителен, Лукреция Борджиа. — Аполлон слегка наклонил голову. — Ты выше всяких похвал. Я бы с радостью увез тебя с собой во Францию. Хотелось бы тебе пожить в Париже, Лукреция Борджиа?

Та решительно помотала головой.

— Благодарю вас, масса Аполлон, сэр, благодарю, только никуда я не поеду. Не могу я оставить миссис Софи и Фалконхерст. Я умру здесь. Отец миссис Софи однажды продал меня в Новом Орлеане, а я взяла и вернулась. Я отсюда ни ногой, сэр.

Отвечая Лукреции Борджиа, Аполлон поглядывал на Софи.

— А если бы миссис Софи отправилась в Париж, ты бы стала ее сопровождать?

Седая голова снова пришла в движение.

— Никуда я отсюда не уеду, масса Аполлон, сэр, если только меня не продаст миссис Софи, но я и тогда не сдвинусь с места. Да и не станет она меня продавать. И ни в какой Париж я не поеду. Что это еще за Париж?

— Это очень далеко отсюда, — с улыбкой ответил Аполлон. — Да ты не волнуйся, Лукреция Борджиа, миссис Софи и не думает продавать тебя мне. Хочешь остаться — оставайся.

— Мы выйдем через парадную дверь. — Софи встала из-за стола и подала Аполлону руку. — Сейчас вы увидите, что за сюрприз я вам приготовила.

Они медленно покинули столовую, миновали холл и вышли на веранду. Аполлон увидел Занзибара, державшего под уздцы кобылу госпожи. Дальше обнаружилось самое странное приспособление, какое когда-либо доводилось видеть Аполлону: гамак, подвешенный на длинном шесте, который держали на плечах двое крепких негров. Гамак был защищен от солнца зонтиком. Все это напоминало языческий Рим.

— Гордость старого Максвелла, моего деда! — провозгласила Софи. — Много лет им никто не пользовался. Вчера вечером слуги почистили гамак, натянули новые веревки. Теперь он опять как новенький. Наконец-то вы сможете подышать свежим воздухом. Эти негры, Большой Ренди и Сэмпсон, — сильные парни. Кьюп, помоги хозяину лечь в гамак. А куда подевался Драмжер? Вечно его нет, когда он нужен.

— Хватит одного Кьюпа, Софи. — Аполлон неуверенно спустился по ступенькам и лег в гамак, поддерживаемый под локоток Кьюпом. Наслаждаясь нежданным комфортом, он блаженно вытянулся, дожидаясь, пока Софи сядет в седло. Носильщики заторопились за хозяйкой. Аполлон плавно покачивался, вполне одобряя невиданное транспортное средство.

Судя по всему, Софи решила показать ему плантацию. Она пустила свою лошадь медленным шагом, за ней следовал Занзибар, тоже верхом. Всматриваясь в грубую африканскую физиономию конюха с плоским носом и толстыми губами, Аполлон недоумевал, почему выбор Софи пал именно на него. По сравнению с Кьюпом или Драмжером он выглядел дикарем и грубияном. Софи то и дело останавливалась, чтобы познакомить гостя с достопримечательностями: конюшней, беседкой, речкой. Речку они преодолели вброд, хотя рядом красовался резной горбатый мостик. Следующая остановка была сделана у семейного кладбища, где Софи указала Аполлону на могилу своей матери и на небольшой мраморный обелиск с надписью «Драмсон».

— Здесь похоронен негр, отец Драмжера. Но это был особенный негр: он спас жизнь моему отцу, поэтому Августа решила зарыть его здесь. Отец и Августа похоронены в другом месте, где-то в Северной Каролине. Я так и не видела отцовской могилы.

Чуть дальше она привлекла внимание гостя к заросшим развалинам.

— Здесь стоял старый дом, — объяснила она, водя из стороны в сторону хлыстом, как указкой. — В нем я родилась и жила.

Судя по всему, старый дом представлял собой центр плантации. Софи останавливалась почти у каждой постройки, которых было множество вокруг, отвечая на приветствия работников. Дальнейший путь лежал по улице невольничьего поселка, образованной крепкими бревенчатыми хижинами, когда-то выбеленными, но изрядно облинявшими. Многие жилища пустовали, о чем свидетельствовали запертые двери и закрытые ставнями окна, но кое-где еще теплилась жизнь. При каждой остановке их брали в кольцо ребятишки; Софи здоровалась с женщинами, выходившими на порог. Отсутствие мужчин Софи объясняла тем, что они работают в поле.

Следы запустения бросались в глаза повсюду. Улица заросла травой, крыши хижин обветшали, а местами провалились. Печные трубы грозили рухнуть, придавив обитателей. Негритянки были одеты из рук вон плохо — в балахоны из мешковины, латаные и совершенно выгоревшие. Дети и даже подростки не стыдились своей наготы. Двери некоторых брошенных хижин были распахнуты настежь, из них тянуло тошнотворным запахом, а дворики были завалены нечистотами.

В конце улицы Софи снова остановилась. Последняя хижина поселка выгодно отличалась от остальных: она была чисто выбелена и удивляла грубой имитацией колонн, срубленных человеком, наделенным воображением, но не имеющим необходимых навыков. На крохотной веранде красовались кресла-качалки, совсем как в Большом доме, на лужайке цвели розы. Софи дождалась, чтобы носильщики поравнялись с ней, и спросила Аполлона:

— Вы когда-нибудь видели чистокровного мандинго?

Аполлон отрицательно покачал головой. Он знал, что мандинго — одно из африканских племен, и подозревал, что Софи имеет в виду его потомка. В дверях показался огромный детина одних лет с Аполлоном. Детина пробасил:

— Мать, к нам пожаловала миссис Софи.

К детине присоединилась женщина, не уступавшая в размерах детине. В отличие от прочих жительниц поселка, одетых в тряпье, на этой был чистенький ситцевый халатик и белоснежный чепец.

— Познакомьтесь, это Жемчужина. — Софи определенно доставляло удовольствие демонстрировать гостю эту особу. — А это ее сынок Олли. Драмжер — ее младший сын. Она и Олли — чистокровные мандинго, а Драмжер — нет: в нем есть кровь хауса и человеческая.

Аполлон никогда не был любителем «негритянского тела», но сейчас он понял, что ему показывают нечто необычное. Женщина, несмотря на свой рост, была великолепно сложена. Трудно было поверить, что стоящий рядом взрослый мужчина — ее сын: ее возраст почти не был заметен, она легко могла сойти за его сестру.

Аполлон впервые в жизни понял, что значат величие и красота Африки. На лице женщины не было ни единой морщинки, она была прекрасна, как царица. Походка ее была царственной, она напоминала бронзовую статую богини-воительницы. Ее огромная грудь не висела, а выпирала, как у кормящей матери, живот был плоским, бедра восхитительно круглы, ноги стройны и длинны. Карие телячьи глаза с поволокой походили на таинственные омуты. Ее сын, если только Аполлону сказали правду и у такой молодой женщины действительно мог вырасти взрослый сын, был самым восхитительным образчиком мужской стати, какой ему доводилось видеть. Он был обнажен по пояс, и его сильные и одновременно гладкие руки и торс казались бронзовыми. Это было олицетворение грубой силы, монументальное и героическое; впрочем, его лицо со столь же безупречными чертами, как у его матери, было напрочь лишено выражения, словно его обладатель вообще не отдавал себе отчета в происходящем.

Жемчужина сошла со ступеньки и, подойдя к лошади Софи почти вплотную, неожиданно для Аполлона сделала книксен.

— Давненько мы вас не видели, миссис Софи, мэм. Мы по вас соскучились. Уж не прихворнули ли вы? Не пожалуете ли в дом?

Софи поздоровалась с ней, но осталась в седле. Она указала хлыстом на Олли.

— Каков верзила! У отца он был бойцовым негром, но это в прошлом. Теперь он стегает провинившихся рабов. Это занятие ему тоже по нраву. Отец предупреждал, что Жемчужину, Олли и Драмжера нельзя продавать. Я и не собираюсь. Загляните в дом Жемчужины, если хотите, Аполлон. Она гордится порядком, который навел там Драмжер. Если бы я не глядела в оба, он бы перетащил сюда весь Большой дом.

Аполлона нисколько не интересовало невольничье жилище, зато от женщины он не мог отвести глаз. Ему трудно было себе представить, как можно делить ложе с такой великаншей. Это было бы неповторимым приключением, пищей для воспоминаний на всю последующую жизнь!

— Если пожелаете, то добро пожаловать, — сказала Жемчужина, подходя к носилкам Аполлона.

— Вам придется ему помочь: он нездоров. Возьми его под одну руку, Жемчужина, а ты, Олли, под другую, — распорядилась Софи, оставаясь верхом. — Я подожду вас, Аполлон. Она будет горда, если вы нанесете ей визит.

Мать и сын подняли Аполлона, как пушинку, и внесли в дом. Гость был поражен его чистотой и порядком. Подметенный пол блистал, широкая кровать была накрыта пестрым покрывалом, наволочки на подушках скрипели от крахмала. Мебель из Большого дома, попавшая сюда в виде рухляди, была отремонтирована и теперь сверкала лаком. Однако самым незабываемым зрелищем стал белый ухмыляющийся человеческий череп над очагом, дополненный двумя бедренными костями. Аполлон хотел было выяснить, что это за невидаль, но близость Жемчужины и исходящий от нее аромат заставили его обо всем забыть. Он приобнял ее за талию, словно иначе не удержался бы на ослабших ногах, и восхитился про себя тем, какое налитое тело скрывается под тонким ситцем.

— Приятный у тебя дом, Жемчужина, — молвил он. — Когда мне полегчает, я посещу тебя еще разок.

— Милости просим, масса, сэр. Вы всегда будете дорогим гостем. Жемчужина всегда рада приходу белого господина.

По ее тону Аполлон понял, что для нее не составили секрета его чувства по отношению к ней. Ему показалось странным, что он возжелал ее: ведь раньше его никогда не влекло к цветным женщинам. Впрочем, она отличалась от других. Такую он запомнит на всю жизнь. Он направился к выходу. Жемчужина и Олли пронесли его через лужайку и уложили обратно в гамак. На протяжении оставшегося отрезка пути Жемчужина не выходила у него из головы.

После дома Жемчужины они посетили поля. Софи показывала гостю пастбища, коров, посевы, где чернели спины рабов. Он проявлял любопытство разве что из вежливости, так как мысленно не покидал чистенькой хижины. Заметив его равнодушие, Софи поскакала назад к реке, где остановилась, поджидая его.

— Мне не хочется вас утомлять. Ведь сегодня вы впервые покинули дом. — Она улыбнулась. — Кажется, вы немного осунулись. Вам лучше будет вернуться и прилечь. Пускай Драмжер приготовит вам пунш и уложит вас в отцовском кабинете. Там есть кушетка. А я немного прогуляюсь, если не возражаете. Мне надоело сидеть в четырех стенах.

Аполлон согласился, и она пришпорила кобылу. Занзибар поскакал за ней. Большой Ренди и Сэмпсон, тащившие носилки, обливались потом, рубахи прилипли к их спинам, но они мужественно дотащили Аполлона до Большого дома, к самой парадной двери.

Там его дожидался Кьюп. Вместо того чтобы помочь ему подняться на галерею, он предложил посидеть на мраморной скамеечке, почти незаметной из-за разросшихся кустов.

— Мне давно пора с тобой поговорить, Аполлон. В этом чертовом доме нельзя сказать ни словечка: там повсюду уши.

На случай, если за ними подглядывают, он взял Аполлона под руку. Усевшись на скамейку, они оказались совершенно укрыты листвой и облегченно перевели дух.

— Что тебя беспокоит, Кьюп?

— Если мы пробудем здесь хотя бы еще немного, то мне придется убить проклятого Драмжера!

— Чем тебе не угодил Драмжер? Он кажется таким приятным пареньком!

— Приятный-то он приятный, но мерзавец, каких мало. Сам посуди: у него есть Кэнди, с которой он спит каждую ночь, три бабы в прядильне, к которым он все время таскается, еще одна в Новом поселке, которую он навещает, когда ее негр уходит работать в поле. Вон сколько их у него, а мне он не дает ни одной! Знаешь, что он говорит?

— Что же?

— Чтобы я переспал с чертовой Маргаритой, у которой заячья губа и сопливый нос. Мол, если мне нужна женщина, то и она сойдет. А меня от нее тошнит! Женщина-то мне нужна, но не такая же!

— Придется тебе застегнуть ширинку и подарить жизнь Драмжеру. — Аполлон покосился на подозрительно оттопыренную штанину брата. — Что это там у тебя? — Он бесцеремонно залез Кьюпу в карман и вытащил оттуда маленький револьвер.

— Где ты это взял?

— Нашел в кабинете старого хозяина, как раз под твоей комнатой.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Попугаю Драмжера, чтобы он уступил мне одну из своих девок.

Аполлон со всей силы треснул Кьюпа по затылку. Тот поморщился, но сдачи не дал. Аполлон отвесил ему еще один подзатыльник.

— Что за безмозглый ниггер! Ты настоящий тупица, Кьюп! Только и думаешь, что о бабах. Изволь выслушать меня: у меня и так хватает забот, чтобы отвлекаться на твои глупости. Мне совершенно наплевать, что тебе не с кем забавляться. Обходись! И чтоб не смел устраивать здесь скандал. Слишком многое поставлено на карту. Если ты не возьмешь себя в руки, то я вызову ветеринара и велю тебя кастрировать, а потом заброшу твою проклятую штуковину подальше, если она у тебя так чешется. Поверь, Кьюп, я не шучу!

— Возьмешь и кастрируешь?

— Обязательно, если ты не образумишься. Потерпи немного, и я куплю любую женщину, какая тебе приглянется, — черную, бурую, желтую. — С этими словами Аполлон спрятал револьвер к себе в карман.

— Такую, как Кэнди?

— Хоть ее саму, если тебе так хочется. А пока будь паинькой, чтобы я не слышал о твоих выкрутасах, иначе, — Аполлон рубанул ладонью воздух, — чик — и готово! Ты понял?

Зная, что Аполлон говорит серьезно, Кьюп принял покаянный вид.

— Понял, Аполлон. Я тебя не подведу. Только я еще не все сказал.

— Что еще за напасти?

— Я о миссис Софи. Знаешь, зачем она таскает с собой на прогулки этого Занзибара? До нашего приезда без этого дня не проходило. Знаешь, чем они занимаются, когда остаются наедине? Она отдается этому верзиле! Мне рассказал об этом Большой Ренди. По его словам, здесь любой об этом знает. Еще он сказал, что Занзибар страшно трусит: он совсем не хочет этим заниматься, но она его заставляет.

Аполлон улыбнулся, а потом поджал губы.

— Я тоже заподозрил неладное. То-то ей не терпелось улизнуть от меня на прогулке! Хорошо, что ты поставил меня в известность, Кьюп. Это может нам пригодиться. — Он похлопал брата по ноге. — Прости, что я тебя ударил. Иногда на меня находит… А теперь слушай: сегодня я познакомился с одной негритянкой. Никогда таких не видывал! Что-то в ней есть, недаром мне захотелось с ней переспать. Ведь ты знаешь, что я равнодушен к негритянкам. Но она самая здоровенная из всех, кого ты видел, и, клянусь, стоит того, чтобы ею заняться. Не женщина, а чистый восторг! Почему бы тебе с ней не познакомиться? Она — мать Драмжера, так что тут вы не будете соперниками.

— Ты говоришь о Жемчужине, которая живет в кокетливом домишке с сыном Олли? Это не приходило мне в голову! — Кьюп усмехнулся. — Лечь с ней — все равно что запрыгнуть на кобылицу. А что, можно попробовать!

Аполлон встал.

— Очень советую. Иначе тебе ничего не остается, пока я не разберусь здесь до конца, кроме как… — Он сделал выразительный жест.

— Я пробовал, Аполлон, но какая от этого радость?

— Еще порадуемся, Кьюп, даю тебе слово. А пока придется потерпеть.

Кьюп вскочил, чтобы помочь хворому.

— Ты оставишь револьвер себе, Аполлон?

— Мне он тоже может пригодиться.

Они вместе поднялись по ступенькам и исчезли за дверью.

Ухаживая за Софи, Аполлон проявлял выдержку, предпочитая отдавать инициативу ей. Таким образом он лишал ее оснований обвинить его впоследствии в корыстных намерениях. Не надеясь на свои женские чары, Софи вовсю хвасталась своим богатством. Для его слуха это хвастовство было чистейшим бальзамом. Под предлогом, что она якобы никак не сообразит, какое из двух ожерелий подходит к ее платью, она как-то раз зазвала его к себе в комнату и предложила самому принять столь ответственное решение. При этом она подсунула ему не только собственную, но и мачехину шкатулку с драгоценностями.

Он обнаружил, что драгоценности Софи, производя сильное впечатление с виду, на самом деле не представляют большой ценности: здесь были брошки с камеями, полудрагоценные камни, даже откровенные подделки. Вещицы Августы, подобранные с большим вкусом, напротив, стоили немалых денег. По всей видимости, Максвеллу нравилось баловать жену: ее бриллианты заставляли затаить дыхание, а на днищах бархатных коробочек стояли имена самых почтенных новоорлеанских ювелиров. В общей сложности фалконхерстские драгоценности тянули больше чем на двадцать пять тысяч долларов — приличная сумма, потраченная всего лишь на прихоти женской части плантаторского семейства.

Софи охотно спрашивала у Аполлона совета по поводу ведения дел. У нее скопилась груда конвертов с финансовыми документами, в которых ей было не под силу разобраться и которые она с готовностью передала Аполлону. Банковские документы свидетельствовали, что она — женщина состоятельная, однако за исключением десяти тысяч фунтов Дадли, положенных вместе с отцовским счетом на пятьдесят тысяч фунтов в лондонский «Браун-Бэнк», все ее средства представляли собой деньги Конфедерации, о чем можно было лишь пожалеть: эти деньги ежедневно падали в цене. Какая досада, что сотни тысяч долларов превратились в бросовые бумажки! Он не стал окончательно разочаровывать Софи, а попытался убедить ее, что полезно было бы перевести эти средства во что-либо более реальное — скажем, в недвижимость. Софи фыркнула: какая приятная, кругленькая сумма! Чем она рискует? Ведь деньги лежат в крупнейших банках, куда их поместил сам отец.

Впрочем, и за вычетом денег Конфедерации средств оказалось более чем достаточно, чтобы Аполлон смог обеспечить себе на них полную финансовую независимость. Наложив лапу на деньги Софи, он сумеет избавиться от нее самой. Он уже считал, что достаточно выждал. Дальнейшее разыгрывание из себя инвалида ничего не давало. Софи, лишенная услуг Занзибара, станет легкой добычей. Аполлон решил, что ему следует заменить Занзибара на конных прогулках. Он раскидывал карты так же умело, как шулер с парохода, плывущего вниз по Миссисипи.

Он видел, что Софи живет на плантации совершенно изолированно. За несколько недель, что он пробыл ее гостем, она никого не приняла и нигде не побывала. Она не присоединялась к женщинам городка, щипавшим корпию и сворачивавшим бинты, и не испытывала тяги к посещению церкви. Тем проще была задача Аполлона. Ему не с кем было соперничать, так как в Фалконхерст не совались мужчины, привлеченные богатством плантаторши. Впрочем, он никого не боялся: он знал, насколько неотразимы его внешность и обаяние. Тем не менее шли дни, а он все блаженствовал, оттягивая развязку.

Наступил июнь, потом июль, южная жара лишала сил. От нее не было спасения даже за тяжелыми гардинами и толстыми каменными стенами усадьбы. Большой вентилятор, крутившийся над обеденным столом благодаря шнуру, привязанному к большому пальцу ноги боя, специально для этого посаженного в кухне, позволял находиться в столовой, но в остальных комнатах было слишком жарко и душно. Даже слуги не расставались с широкими веерами из пальмовых листьев: черные потели не меньше белых. Спальни, расположенные на втором этаже, были самыми жаркими помещениями в доме, поэтому Аполлон и Софи завели привычку до полуночи просиживать на веранде, пока прохладный вечерний ветерок не остудит дом.

Эти посиделки были для Аполлона сущим мучением, так как Софи являлась неважной собеседницей. Он знал, что она получила образование, но, как видно, в специфическом женском учебном заведении, где не слишком настаивали на овладении науками. Он сомневался, прочла ли она хотя бы одну книжку — во всяком случае, в доме он не заметил ни одной. Она не побывала дальше Нового Орлеана, где тоже не знала ни души. У нее не было ни любимых занятий, ни каких-либо интересов. Говорить приходилось в основном Аполлону, однако, как он ни эксплуатировал свое богатое воображение, его уже утомлял звук собственного голоса.

Скуку развеивали разве что звуки музыки, доносившиеся из Нового поселка. Кто-то наигрывал на гитаре, кто-то пиликал на скрипке, сочные негритянские голоса чудесно гармонировали с трепетным ночным воздухом и с серебристым звучанием струн, доносившимся из темноты. По просьбе Аполлона Брут однажды пригласил музыкантов и певцов в Большой дом, куда они стали наведываться ежевечерне, польстившись на приготовляемый Лукрецией Борджиа напиток, в состав которого входила в основном вода, а также патока, уксус, имбирь и добавляемый лично Аполлоном виски. Под покровом темноты они собирались под верандой и усаживались кружком. Аполлон и Софи занимали кресла-качалки, слуги образовывали задний ряд, восседая верхом на табуретах.

Песни возникали спонтанно, иногда после долгого безмолвия, когда кто-нибудь, задев гитарные струны, побуждал мужской или женский голос затянуть новую мелодию. Скоро солисту начинал подпевать хор, и ночь наполнялась первобытной музыкой, уносившейся в темноту, но неизменно возвращавшейся назад. Зачастую слова песен, представлявшие собой пересказ невольничьих пересудов, оказывались неприличными, так как речь в них обязательно заходила о любовных утехах. Героем песен зачастую становился Драмжер и его многочисленные подружки, но он не возражал, а, наоборот, гордился своей репутацией. Брут и Олли осуждались певцами за жестокость. Видимо, все считали естественным, что в песне можно высказать то, что совершенно недопустимо в обычном разговоре. Софи восхваляли без удержу, получал свою долю лести и Аполлон, фигурировавший как «красавчик господин». Исполнители отдавали должное напитку Лукреции Борджиа и потребляли его кружками.

Так продолжалось до тех пор, пока жара не сменялась ночной свежестью. После этого рабы возвращались в свои тесные хижины, а белые господа ложились спать. Томительные вечера превратились в приятное развлечение.

Со временем Аполлон сам стал брать в руки гитару, чтобы исполнить несколько французских песенок и баллад, заученных на Севере в ученические годы. Его исполнение быстро превратилось в кульминацию концертов; особенно воодушевленно относилась к его выступлениям Софи, чувствовавшая, что, воспевая любовь, певец обращается к ней. Именно на это Аполлон и рассчитывал.

Наконец наступил вечер, когда, возвратившись из занявшей весь день поездки на соседнюю плантацию, где проводился аукцион, Аполлон решил, что настал момент объясниться. Он истратил последние деньги и купил в подарок Софи цветастый веер с жемчужными украшениями. Он и так долго откладывал решающий шаг; дальше тянуть было невозможно.

Он подвинул свое кресло поближе к креслу Софи и подарил ей страстную любовную серенаду. Допев, он отдал гитару хозяину, нашарил в темноте ее пальцы и не удивился их судорожной хватке, разве что испугался, что она никогда его не отпустит. После концерта он помог ей подняться и надежно завладел ее рукой. Поднимаясь по лестнице, он обнял ее за талию, напоролся на пластинки из китового уса в корсете и с тоской вспомнил, как воспламенило его прикосновение к роскошному телу Жемчужины. В двери своей спальни она задержалась, чтобы нежно проститься на ночь, красноречиво взирая на спутника, но не решаясь вымолвить слова, которые заставили бы его переступить ее порог.

Оказавшись у себя в спальне, Аполлон поспешно разделся и отослал Кьюпа, не преминув нарочито громко напомнить ему о необходимости оставить дверь нараспашку ввиду жары. Халат ему не понадобился: он растянулся на простыне обнаженным. Вместо того чтобы потушить свет, он только прикрутил лампу, чтобы его тело цвета слоновой кости приобрело золотистый оттенок. Он твердо намеревался бодрствовать. Вскоре им против его воли завладели мечты о Жемчужине; он уже видел себя в ее постели, под белым черепом, скалящимся в ночи. Из соседней комнаты доносились звуки, подробно рассказывающие ему о состоянии Софи: она отпустила Кэнди, которая быстро спустилась по лестнице, после чего ее дыхание участилось. Она металась по постели и скрипела матрасом, ворочаясь с боку на бок. Он знал, что она вожделеет его так же сильно, как он — чернокожую Жемчужину.

Постепенно Софи успокоилась. Фантазии с Жемчужиной в главной роли возымели на Аполлона желаемое действие, и он решил, что настал решающий миг, кульминация долгих месяцев тщательной подготовки. Он стал издавать стоны — сначала еле слышные, потом все более громкие. До его слуха донесся неясный звук — видимо, Софи села на кровати. Стоны Аполлона перешли в протяжный вой. Его уловка принесла результат: в двери возник силуэт Софи. Глаза его были зажмурены, но он увидел сквозь длинные ресницы, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки. Он продолжал притворяться спящим. Она подошла к его кровати, долго напрягала зрение, а потом присела на самый край, чтобы, схватив его за плечи, тряхнуть и привести в чувство.

— Вам снова плохо, Аполлон? — встревоженно спросила она.

Он распахнул глаза и, словно спросонья, затряс головой, обнял ее и прижался к ней всем телом.

— Мне приснился cauchemar, — с содроганием произнес он.

— Что вы говорите, Аполлон?

— Кошмар, страшный сон! Я рад, что вы меня разбудили, но как досадно, что я вас побеспокоил! — Тут он, будто устыдившись своей наготы, натянул на себя простыню.

— Что вы, Аполлон! Я так за вас перепугалась! Значит, вам не плохо?

— Нет, дорогая, это просто дурной сон. Мне приснилось, что с вами происходит что-то страшное, я пытался до вас дотянуться, но все тщетно! — Он сжал ее руку. — Какая я для вас обуза, и как вы добры ко мне! Мне не следовало бы дальше злоупотреблять вашим гостеприимством, но как мне не хочется вас покидать! Фалконхерст уже кажется мне родным домом. Как трудно будет уезжать, зная, что нам больше не суждено свидеться!

— Не говорите о разлуке, Аполлон. Я тоже не могу себе представить, как это я останусь без вас.

Медленно, как черепаха, его рука подползла по простыне к ее бедру и забралась под сорочку. Там она не остановилась, а женщина не попыталась преградить ей путь. Не меньшую любознательность проявила и ее рука. Они долго ощупывали друг друга, а потом, воодушевленные результатами, накинулись друг на друга. Он прижал ее к себе и забросил полу сорочки ей на голову.

Мечты о Жемчужине привели его в состояние полной боевой готовности, а благодаря воздержанию длительностью в несколько недель он весь был как взведенный курок. Он изготовился овладеть ею с животной страстью, как того требовало его тело, однако разум сохранял трезвость, управляя привычным к любовным упражнениям, послушным телом.

Бедняжка Софи не ведала различия между страстью и любовью и была вполне удовлетворена его представлением, продлившимся, впрочем, совсем недолго. Он высвободился из ее объятий и упал с ней рядом, как бревно, обдуваемый ветерком из окна. Она тоже притихла, не понимая, в чем причина его внезапной холодности, но не смея спрашивать. Только что он весь горел, теперь же стал совершенно безразличен — как это понять? Она всхлипнула от беспомощности. Этого он и дожидался. Его рука сострадательно дотронулась до ее руки.

— Сможете ли вы простить меня, дорогая Софи? Я так злодейски злоупотребил вашим доверием! — Он изогнулся в притворном страдании. — О Боже! Что я наделал, Софи? Какой ужас! Вы были так добры ко мне, а я… Что мне совершить, чтобы стереть пятно бесчестия?

— Ничего страшного не случилось, Аполлон. К тому же вам не в чем себя винить.

— Я достоин порки! Кричите, Софи! Зовите слуг! Велите меня высечь! Пускай Брут отделает меня своим бичом. Я не стану сопротивляться, дорогая Софи! Я пренебрег вашим благородством и заслуживаю наказания. — Он сделал огонек лампы повыше.

Она глазела на него, не находя слов, с выражением бесконечного сожаления на лице.

— Я виновата не меньше, чем вы. Наверное, мое желание было больше вашего.

Настала его очередь разрыдаться, и он сделал это мастерски, зная, что ничто так не волнует женщину, как мужские слезы.

— Это не меняет дела, Софи, дорогая! Я проник к вам в дом, будучи больным; вы приютили меня, выходили, окружили вниманием — и вот чем я вам отплатил! Но я еще могу воздать вам должное, Софи, это в моих силах. Кое-что я могу сделать…

— Что именно? — Она испугалась, что он собрался объявить, что покидает ее навсегда.

— Жениться на вас, если вы согласны взять меня в мужья. Это единственный способ исправить содеянное мною зло. Если мы станем мужем и женой, мой ужасный поступок будет искуплен. Умоляю вас, Софи, станьте моей женой!

Она была совершенно ошеломлена. О такой развязке она не могла и мечтать. Заиметь такого мужа? Как ни в чем не бывало делить с ним ложе, ни от кого не прячась? Сжимать в объятиях его великолепное тело, превратиться в пылкую жертву его прихотей? Перед ней распахнулись врата рая. Она беспомощно взирала на него — всхлипывающего, предлагающего ей всего себя, и не могла поверить, что с ней происходит такое чудо — с ней, простодушной, обрюзгшей, косоглазой Софи Максвелл, которая всю жизнь только и сталкивалась, что с пренебрежением и нелюбовью… Она знала, что ей почти нечего предложить такому мужчине, как Аполлон. Он был моложе ее годами, гораздо красивее, чем любой известный ей мужчина, и все же — о, чудо из чудес! — он просил ее руки. Тут она вспомнила Занзибара и пожалела, что у нее был он и еще целый легион его предшественников.

Ее молчание встревожило Аполлона. Не переборщил ли он? Он полагал, что после его монолога она, признательная и сгорающая от желания, бросится ему в объятия. Он решил поднажать.

— Софи! Я предложил вам стать моей женой. Неужели вы так гневаетесь на меня за содеянное мной, что не можете позволить мне исправиться? О Софи, дорогая, ответьте!

Она села, отбросила волосы с лица. Ее рука опасливо потянулась к нему, словно она была ребенком, получившим наконец то, что прежде находилось под строжайшим запретом.

— Вы серьезно, Аполлон? Вы действительно хотите на мне жениться?

— Я джентльмен, Софи. Это — единственный достойный поступок, который я могу сейчас совершить.

Она-то ожидала, что он признается ей в любви. Наверное, это было слишком самонадеянно. Хватит с нее и его решимости жениться.

— Да, я выйду за вас, Аполлон. Выйду и буду любить вас и гордиться, что я — ваша жена.

Теперь от него требовалось нечто большее, чем громкие слова. Он привлек ее к себе и поцеловал — пока что не в губы, а только в щеку — и поспешно выпустил. Сняв с пальца перстень с красным камнем, он надел его ей на палец. Пока она любовалась этой безделушкой, переливающейся при свете масляной лампы, он перелез через нее и выпрямился рядом с кроватью, чтобы снова надеть ей через голову недавно отброшенную в сторону ночную рубашку.

— Мы не должны поддаваться соблазну, пока не поженимся, — шепотом объяснил он.

— Когда же это произойдет? — спросила она.

— Как только мы найдем священника.

— Священников в округе нет, одни пасторы. Здесь сплошь протестанты.

— Но в Бенсоне есть церковь, я сам видел.

— Баптистская.

— Значит, нас обвенчает баптистский пастор.

— Как ты пожелаешь, Аполлон.

— Какая разница, кто это сделает, — главное, что мы поженимся, Софи! — Обхватив ее за талию и неся в другой руке лампу, он довел ее до двери.

— Ты подарила мне счастье, Софи. — Он опять чмокнул ее в щеку. — Я так счастлив, что теперь ни за что не усну. Сейчас надену брюки и рубашку и немного посижу на крыльце.

— И я с тобой!

— Нет, дорогая Софи, иди спать. Мое кольцо у тебя на пальце сделает твои сны счастливыми. А мне надо многое обдумать. Придется внести изменения в планы: ведь теперь надо включить в них тебя. Мне надо поразмыслить в одиночестве. Мужчина не может размышлять спокойно, когда рядом сидит женщина, на которой он намерен жениться.

— Да благословит тебя Господь, Аполлон!

Он вернулся к себе и при свете лампы натянул брюки и обулся. Потом, прикрутив лампу, он на цыпочках вышел в коридор и спустился по лестнице. Кресла на веранде его не соблазнили. Вместо этого он поспешил по заросшей тропинке на зады, спустился к речке и пробежал по мостику. На другой стороне высился холм со зловеще белеющими в лунном свете могильными обелисками. Он торопливо миновал это невеселое место и почти что бегом устремился к невольничьему поселку. Все до одного окна в хижинах по обеим сторонам пыльной улицы были темны. Остановился Аполлон у крайнего дома, принадлежавшего Жемчужине. Дверь на крошечной веранде позади игрушечных колонн была распахнута, изнутри доносилось мерное дыхание.

— Жемчужина! — В ночной тиши его голос прозвучал непозволительно громко.

Раздался хруст тюфяка, набитого кукурузной шелухой, и мужской бас ответил:

— Кто здесь?

Аполлон узнал голос Кьюпа.

— Это я, Аполлон.

— Кто это, Кьюп? — спросила сонная Жемчужина.

— Мой хозяин.

— Зачем я тебе понадобился, Аполлон? — осведомился Кьюп, высовываясь в дверь.

— Убирайся отсюда к черту, Кьюп! Мне нужна Жемчужина. Позарез!

— Бери, коли нужна. Ты был прав, это не женщина, а восторг. Я так намаялся с ней, что уснул без задних ног. — Кьюп подошел ближе и шепотом добавил: — Тебе понравится, вот увидишь! Блеск! — Он исчез в темноте, но через несколько секунд вышел, застегивая штаны. — Она ждет.

Он бодро зашагал прочь. Аполлон нырнул в душную темень.

Луна заглядывала в окно и освещала кусочек кровати и часть пола. Жемчужина лежала на боку, разглядывая посетителя.

— Что вы от меня хотите, масса, сэр?

— Я хочу тебя с тех пор, как увидел.

— Значит, хотите меня побаловать, масса, сэр?

— Значит, хочу побаловать самого себя, — ответил Аполлон помимо своей воли невнятно, в тон ей.

— У меня давно не было белых мужчин, с тех пор как я родила ребенка от массы Хаммонда. Я готова. Кьюп ушел?

— Да.

— Почему он не остался? Мог бы скоротать остаток ночи с Олли. Он славный паренек, ваш Кьюп.

С чердака пробасили:

— С кем это ты болтаешь, мать?

— Спи, Олли.

Аполлон подошел к темной фигуре на кровати. Она взяла его за руку, чтобы он не тратил времени понапрасну в потемках. Он поспешно сбросил брюки — единственную одежду, бывшую на нем, и разулся. Его ждала гора податливой плоти, в которую он блаженно погрузился, как в зыбучий песок. Его руки, уже не подчинявшиеся рассудку, в упоении нащупывали холмы и долины, отданные ему во власть. Тело внизу прогнулось и вобрало его в себя. Прежде агрессором приходилось быть ему, теперь же ему пришлось сопротивляться первобытной силе, с которой он не умел совладать. Мельчайшая частица Африки, всегда присутствовавшая в нем, мигом выросла, заслонив все остальное и развеяв налет цивилизованности, которым он так кичился. Он был уже не Аполлоном Бошером, а безымянным воином из племени ибо, урывающим плотское удовольствие в шалаше из травы рядом с черной, как смоль, рекой, в которой дремлют крокодилы. В нем проснулась сила, о существовании которой он прежде не подозревал и которая помогла ему обуздать вздымавшееся под ним неистовое черное тело. Закончилась эта борьба взрывом, оставившим его совершенно бездыханным. Он замер без движения на этой горе разгоряченной плоти, не в состоянии шевельнуть даже пальцем и помышляя лишь об отдыхе, который грозил перерасти в бесконечность.

Страсть к Денизе, не принесшая ему ничего, кроме горечи, прошла; страсть к Софи, к которой он себя безжалостно принудил, забылась. Только что он познал ни с чем не сравнимое плотское насыщение. Ему не пришлось напрягать волю, чтобы удовлетворить партнершу, заигрывать с ней, шептать глупости и ласкать. Теперь, когда блаженство осталось позади, все это казалось недостойной суетой. Он скатился с нее на тюфяк, потратил несколько минут на то, чтобы отдышаться, а потом встал, нащупывая ногой брюки и башмаки.

— Смотри, никому не проговорись, Жемчужина.

— Не проговорюсь, масса, сэр.

— А Олли?

— Он спит. Он решил, что я с Кьюпом.

— Можно мне прийти еще?

— Зачем спрашивать? Приходите, когда захотите, масса, сэр. Мне ни с кем не было так хорошо, как с вами, разве что с Мидом.

— Кто такой Мид?

— Вот он. — И Жемчужина показала посеребренной от лунного света рукой на череп над очагом. — Он был мандинго.

Аполлон поежился от вида черепа и поспешно вышел в распахнутую дверь. Ночной воздух был насыщен одуряющим ароматом отцветающих роз и сочным духом земли. Аполлон почувствовал себя как никогда сильным. Он испытал соблазн вернуться в гостеприимную хижину, но заставил себя продолжить путь. Он знал, что Софи ждет его возвращения, и не хотел отвечать на каверзные вопросы. Теперь он мог думать о Софи отстраненно. Женитьба, к тому же согласно плану мимолетная, больше не казалась ему тягостной повинностью. Только что, побывав в крепких объятиях Жемчужины, он обрел себя; впервые он не винил своего отца за связь с его матерью и Жанной-Мари. Теперь он понимал Кьюпа, Драмжера, всю их темнокожую братию. Неудивительно, что у них вечно одно на уме, если то, что их влечет, хоть немного похоже на пережитое только что им. Крохотная доля негритянской крови, присутствующая в его жилах, одержала победу. На несколько мгновений — да, всего на секунды, такие мимолетные! — он позволил себе гордиться своим негритянским происхождением. Ведь благодаря этому он нашел себя и испытал от находки громадное наслаждение.

Аполлон и Софи ждали на безжалостном солнцепеке, пока дверь в дом баптистского пастора бенсонского прихода отопрут изнутри. Ключ без толку ворочался в проржавевшем замке. Наконец перед посетителями предстала молодая женщина, высокая и худая, с так сильно зачесанными назад паклевидными волосами, что ее брови изогнулись, придавая лицу выражение непреходящего изумления. Одной рукой она прижимала к себе надрывающегося младенца, другой не пропускала в дверь целый выводок молодняка с головками цвета пакли, норовивший проскочить мимо ее мятых юбок. Вид фалконхерстской коляски с кучером и лакеями на запятках произвел на нее столь сильное впечатление, что она сумела лишь невнятно пролепетать:

— Входите…

Посетители оказались в темном, затхлом помещении, где пахло пылью, овощами и малыми детьми. Женщина исчезла за дверью, на мгновение продемонстрировав кухню с грудами немытой посуды.

Молодожены опустились на просиженный диван с торчащим наружу колким конским волосом, прислушиваясь к шепоту и беготне за дверью. Отшлепанный ребенок задумчиво завыл, хлопнула дверь, и на несколько минут воцарилась тишина. Они постепенно привыкли к полутьме, и их глазам предстал стол с мраморной крышкой, на котором красовалась толстая Библия с золотым обрезом. Со стены на посетителей неодобрительно взирал святой с суровым выражением лица.

Наконец дверь распахнулась, и жених с невестой увидели преподобного Сайласа Хаззарда, тщедушного моложавого человечка с поникшими плечами, чья густая рыжая борода и многочисленное потомство свидетельствовали о более значительной мужской силе, чем об этом можно было судить по его невзрачной внешности. Штаны из мешковины отчасти скрывал длинный черный сюртук, но вызывало сомнения, имеется ли под ним рубаха, поскольку грудь закрывала борода. Зеленые глазки преподобного по-кошачьи горели в потемках, выдавая предвкушение предстоящей просьбы хозяйки Фалконхерста. Аполлона он совершенно игнорировал как слишком видного мужчину, в сравнении с которым сам преподобный выглядел слишком невзрачным, и обращался исключительно к Софи.

— Да пребудет на вас благодать всемогущего Господа нашего и сына Его Иисуса Христа, миссис Чарнвуд! Ваш визит для меня — большая честь. Любой бедный пилигрим, алчущий Господа, должен знать, что здесь его ждут благодать и прощение грехов. Добро пожаловать, во имя Творца.

— Благодарю вас, мистер Хаззард. — Отвечать взялся Аполлон, хотя приветствие было обращено явно не к нему. — Мы явились, чтобы просить вас о церемонии.

— Вы хотите принять крещение? — Хаззард едва не подпрыгивал от воодушевления. — Вы почувствовали, как вездесущий Иисус входит в ваши сердца? Да благословит вас Бог! Прекрасный Иисус неустанно ищет покорных агнцев, дабы ввести их в царствие свое.

Аполлон ответил, что цель их визита состоит не в принятии крещения. Преподобный опечалился. Такая богатая прихожанка, как Софи, поспособствовала бы разнообразию его рациона, в котором преобладало свиное сало и брюква. Он со вздохом опустился в кресло, не в силах скрыть разочарование.

— Мы хотим пожениться, — объяснила Софи, указывая на перья шляпы, лежащей у нее на коленях. — Обвенчайте нас! Вот это — мой суженый, виконт де Ноай из Франции.

Преподобный Хаззард воинственно уставился на Аполлона, словно ему представили самого Вельзевула.

— Так вы — папист, приверженец продажного Рима?

Аполлон стал бойко врать. На самом деле он не имел ни малейшего представления о своем вероисповедании. Родившись в рабстве, он не был окрещен, хотя потом хаживал с матерью к мессе. Во время учебы на Севере посещение конгрегационалистской церкви было обязательным, однако он проводил там положенные полчаса, не обращая внимания на извергаемые учителем бессмысленные словеса. В Гарварде он несколько раз наведывался в унитарианскую церковь, однако с вполне мирской целью — проводить после службы домой некую особу. Ему было совершенно все равно, кем назваться.

— Принимали ли вы крещение? — спросил Хаззард, обводя взглядом посетителей. Те дружно помотали головами.

— Вступление в брак — священная церемония, — заговорил Хаззард тоном, не допускающим противоречий. — Я могу венчать только тех, кто окрещен. Для крещения вам надо погрузиться в воду. Одними брызгами тут не обойдешься. Сам Иисус принимал крещение в водах Иордана. Если вы хотите стать членами бенсонской паствы, то это можно устроить. Больше я не стану говорить. Давайте вознесем молитву! Опустимся на колени и помолимся о возвращении блудных овец в лоно Христово. Милостивый Иисус стоит у распахнутых врат и предлагает вам: входите! — Пастор рухнул на колени и воздел руки в черных рукавах к потолку. — О Боже всемогущий, прими грешников сих, алчущих Твоего благословения! Они — бедные путники, погрязшие во грехе, но они ищут Тебя, так яви им благодать Твою! Загляни им в сердца, излечи их от черного греха, отмой до снежной белизны! Усади их за стол Твой, дабы они возликовали об уготованном Тобой спасении! Дай им увидеть свет, дай им познать прекрасного Иисуса, принявшего ради них смерть. Омой их целебными водами, впусти в церковь Твою, где они станут возносить к небесам молитвы и чтить Слово Твое. Просвети их, сделай верными слугами Церкви Твоей! Бедные грешники, погрязшие во грехе, они потянулись к свету и пришли к слуге Твоему, дабы он вывел их из долины теней…

Он никак не мог остановиться, рисуя все более беспросветную картину всех вавилонских грехов, вместилищем коих якобы были двое его слушателей. Покончив с обличением их порочности, он стал требовать благословения для своей церкви и ее прихожан, расписывая их праведность и счастье в Божьей благодати. Не забыл он и о потребности его церкви в органе. Далее были заклеймлены проклятием все человеческие пороки и страсти, для живописания коих преподобный не жалел желчи. Перейдя к политике, он выразил уверенность, что Всевышний поддерживает правое дело южан, и не поскупился на советы, касающиеся способов выиграть войну, к которым следовало бы при активной Божьей помощи прибегнуть армии конфедератов. Затем он страстно призвал Аполлона и Софи довериться милости Божьей и закончил громогласным «аминь».

Аполлон измаялся стоять на коленях, от грубых досок ему было нестерпимо больно и тоскливо. Он неуклюже поднялся и помог подняться Софи. У той тоже затекли ноги, и она деловито потопала, а потом полезла в сумочку, откуда извлекла хрустящую купюру Конфедерации достоинством в пятьдесят долларов.

— Придется, наверное, обратиться к мировому судье. А я собиралась заплатить за венчание… — Она сложила купюру вдвое. — И не только заплатить, но и делать взносы на церковь — скажем, долларов по сто в год. Что с того, что мы не члены прихода?

Хаззард пожирал деньги жадными глазами. Он никогда в жизни не получал единовременно столь крупных сумм. Пятьдесят долларов сейчас и обещание ста долларов в год! Это гораздо щедрее, чем обычные пожертвования — свиной окорок или бушель кукурузной муки. Он заколебался.

— В глазах Господа брак, заключенный у мирового судьи, не Значит ровным счетом ничего. — Он нахмурился. — Насколько я понимаю, миссис Чарнвуд, вы разведены?

— Законным образом, — ответила Софи. — У меня дома есть все бумаги. Я имею право снова выйти замуж. Можете ознакомиться с документами, если пожелаете.

— А вы вправе жениться? — спросил Хаззард Аполлона с петушиной воинственностью, вызванной завистью к мужчине, оснащенному гораздо лучше его по всем статьям.

— Естественно, раз я никогда не был женат.

Хаззард подошел к Аполлону вплотную и долго изучал его.

— Вы белый? Закон требует, чтобы я задал вам этот вопрос. Я не могу обвенчать женщину с негром или с человеком, в жилах которого течет негритянская кровь.

— Если бы я не знал, что задавать такие вопросы вас вынуждает закон, то счел бы это оскорблением как для себя, так и для миссис Чарнвуд. Я — Аполлон Бошер, виконт де Ноай, сын князя де Ноай, адъютанта его императорского величества Наполеона Третьего, императора Франции!

Даже преподобный Хаззард слыхал о Наполеоне III. Перечисление титулов произвело на него впечатление.

— Святой Павел учил, что лучше жениться, чем сгореть в аду. — Он протянул руку и схватил деньги. — Кажется, мой долг заключается в том, чтобы обвенчать вас, даже если вы не принимали крещения. Не могу же я обречь вас на вечные адские муки! — Он натужно улыбнулся собственной шутке. Пятидесятидолларовая купюра исчезла у него в кармане. — Хотите обвенчаться прямо сегодня?

— Хотим, — подтвердил Аполлон.

— Тогда нам нужны двое свидетелей. — Хаззард заглянул в кухню. — Миссис Хаззард! — позвал он. — Сбегай за миссис Баллард и попроси ее зайти к нам на пару минут.

Послышались поспешные шаги. После недолгого ожидания, за время которого не было произнесено ни слова, а улыбкам недоставало искренности, снова раздались шаги, и появилась миссис Хаззард в сопровождении соседки, вытирающей о фартук обсыпанные мукой руки. Хаззард попытался скатать бумажную штору на окне, но она обрушилась на пол, подняв облако пыли. Другой на его месте разразился бы проклятиями, он же спокойно подобрал штору, свернул и поставил к стене. Комнату залило солнечным светом, и ее убожество еще пуще бросилось в глаза. Обе женщины уставились на Аполлона и Софи, отдавая должное богатому туалету невесты и запоминающейся внешности жениха. Сравнив его мысленно с собственными неказистыми мужьями, они скорчились от зависти.

Хаззард встал перед мраморным столом с Библией и подозвал Аполлона и Софи. Жена пастора встала рядом с Софи, миссис Баллард — рядом с Аполлоном. Софи воспользовалась обручальным кольцом, подаренным ей еще Дадли, — на приобретение нового не хватило времени; кольцо Аполлона лежало у него в кармане. Хаззард извлек из кармана маленькую книжицу и забубнил слова венчального церемониала. Текст оказался на диво коротким, однако, отбубнив, он поставил всех на колени и снова завел нескончаемую молитву. Она в общих чертах повторяла первую, однако Хаззард воспользовался ею как еще одной возможностью посоветовать Богу, каким образом вершить мирские дела. Только когда он исчерпал весь свой запас красноречия, паства с кряхтением приняла вертикальное положение. Миссис Хаззард подставила Аполлону для поцелуя свою шершавую щеку, сам Хаззард оцарапал бородой щеку Софи. Миссис Хаззард хотела было чмокнуть Аполлона, однако муж насупился, и она отступила. Зато миссис Баллард не упустила шанса и поцеловала красавчика прямо в губы, причем тому показалось, что она не собирается от него отлипать; потом кумушка разразилась слезами и сгребла Аполлона и Софи в охапку, после чего покинула дом, утирая фартуком глаза.

Хаззард долго прощался с обвенчанными, призывая Господа не обойти их благодатью, и даже проводил их по пыльной дорожке до коляски, где передоверил заботам Драмжера и Кьюпа. Большой Ренди взмахнул хлыстом, и лошади, невзирая на жару, бойко поскакали домой. Всю поездку Софи не выпускала руку Аполлона, утомив его своим потным пожатием.

В Фалконхерст они возвратились как раз к ужину. Лукреция Борджиа накрыла праздничный стол; Аполлон запивал вкусные кушанья горячим пуншем.

Нескончаемые молитвы и тягостная церемония лишили его сил, и он поторопился бы в постель, однако мысль о том, что душной ночью, под раскаленной крышей ему придется делить ложе с Софи, наполняла его ужасом. Он понимал, что в брачную ночь от него потребуют чего-то выдающегося, и уповал на то, что правда, то есть сообщение, что ничего подобного ее не ожидает, не вызовет сильного скандала. Он собирался раз и навсегда урегулировать свои брачные отношения, исходя из того, что время, которое ему осталось пробыть в Фалконхерсте, не будет посвящено усердным попыткам удовлетворить Софи. Для этого Аполлон избрал дипломатическую тактику увиливания, стремясь предотвратить взаимные упреки и безумные рыдания. Время поджимало: выяснение отношений следовало завершить до традиционной вечерней спевки. Цель заключалась в том, чтобы взор Софи утратил тревожащую его выжидательность.

Аполлон посмотрел на нее через стол, смягчая готовящийся удар обворожительной улыбкой.

— Госпожа виконтесса! — начал он. — Софи, жена моя! Сознаете ли вы, что стали не только французской виконтессой, но и миссис Аполлон Бошер?

— Выходит, у меня теперь две фамилии, Аполлон?

— Одна, Софи. Меня зовут Аполлоном Бошером, виконт де Ноай — мой титул. Скажем, твоего отца звали Хаммонд Максвелл, верно? Это его имя и фамилия. Но при этом он был хозяином Фалконхерста — таков был его титул, звание. Понимаешь? «Фалконхерст» вовсе не был его фамилией, так и «Ноай» — не фамилия. Итак, твоя фамилия — Бошер, хотя ты — виконтесса и в один прекрасный день станешь княгиней. — Он перевел дух: первый барьер был взят. Впредь он сможет выправлять все документы на свое настоящее имя.

Поглощенная непосредственно Аполлоном, Софи обратила мало внимания на то обстоятельство, что стала — во всяком случае, так ей казалось — титулованной дворянкой. Титул значил для нее и очень мало, и бесконечно много. Мало — потому, что она не понимала толком, что означает титул; много — потому, что даже невежество не препятствовало усматривать в нем величие.

— Как скажешь, Аполлон. Какая мне разница, как я называюсь? Главное, что я — твоя жена!

— Благодарю, Софи. — Чары Аполлона сработали. — Но теперь, когда мы стали мужем и женой, следует кое-что прояснить. Как тебе известно, я не отличаюсь крепким здоровьем. Человеку со слабым сердцем следует избегать перевозбуждения. Это накладывает на меня кое-какие ограничения. Ты меня понимаешь, дорогая?

— Но ведь я с тобой, Аполлон! Я всегда смогу о тебе позаботиться.

— Именно твое присутствие, Софи, и сулит осложнения. Софи, дорогая, нам придется соблюдать осторожность. Мы не сможем вести себя так, как обычно ведут себя муж и жена.

— Ты хочешь сказать… — Взор ее потускнел.

— Я хочу сказать, дорогая женушка, что даже при ограниченных аппетитах наша любовь не станет слабее.

Она отказывалась понимать его слова, что вынудило его отбросить иносказание.

— Речь о любви, Софи. Конечно, вполне естественно, если муж и жена спят в одной постели…

В ее глазах снова загорелось вожделение.

— Но в нашем случае это означает, что ты скоро станешь вдовой. Ведь твоя близость обязательно приведет меня в возбуждение и принудит к поступкам, которые повредят моему здоровью. Нет ничего опаснее для сердца, чем неистовства любви. Наверное, поэтому, любовь моя, сердце всегда считалось вместилищем любви. Однажды ночью, одаривая тебя любовью, я могу скончаться в твоих объятиях.

— О нет, Аполлон!

— Увы, это так, Софи. Поэтому, как бы мне ни хотелось быть с тобой, это небезопасно. Для меня и для тебя, если ты не торопишься стать вдовой, будет лучше, если мы будем по-прежнему занимать отдельные комнаты.

— И мы никогда-никогда…

— Почему же, глупышка: раз в неделю мы будем посвящать этому ночь. Обоим будет что предвкушать, а мое здоровье не окажется под угрозой. Мы будем счастливы, вот увидишь!

— Как скажешь, Аполлон, — повторила она, не скрывая разочарования. — Конечно, я не стану делать ничего, что могло бы представлять для тебя опасность. Мой долг — дать тебе счастье. Но для меня это будет непросто, Аполлон.

— А для меня вдвое труднее, Софи. — Он встал, обошел стол и чмокнул ее в лоб. — В конце концов, дорогая Софи, в браке есть много такого, что не имеет отношения к постели. Занимаясь любовью раз в неделю, мы будем наслаждаться супружеским счастьем. Хорошая еда и отдых позволят мне накопить сил, чтобы сделать одну ночь в неделю истинным праздником. Как тебе ночь с субботы на воскресенье?

Она произвела мысленный подсчет. Они обвенчались в понедельник. Значит, ей предстояло поститься еще пять ночей. Что ж, она соберется с силами и дождется субботы, а уж тогда… Пока же было необходимо спасать репутацию.

— Вы правы, Аполлон. Очень разумное предложение. По правде говоря, только негритянки желают иметь мужчину каждую ночь. Белые дамы — совсем другое дело: они устроены более тонко. Наверное, потому в неграх и течет теперь сплошь и рядом человеческая кровь. Сколько раз я слышала: поселите в доме хорошенькую негритянку — и у хозяйки гора свалится с плеч. Я рада, что вы не относитесь к числу докучливых мужей. Но, — она подняла глаза и ободряюще улыбнулась, — вечером в субботу я вас приму. — Ей помогло примириться со своей незавидной участью то обстоятельство, что больное сердце не позволит мужу домогаться не только ее, но и негритянок.

— Благодарю за понимание, Софи, дорогая.

Снаружи донеслось треньканье струн: гитарист уже настраивал инструмент. Взяв Софи под руку, Аполлон вывел ее к людям, которые, не очень-то взяв в толк, что это за штука — замужество хозяйки, воспользовались событием как дополнительным поводом к веселью. Все пришли нарядные; при появлении на веранде Аполлона и Софи одна из жительниц Нового поселка, похрустывая тугим крахмалом, вышла вперед с охапкой полевых лилий и папоротника — подарком для Софи. Раздались поздравительные возгласы, хлопанье в ладоши, крики: «Миссис Софи, миссис Софи!»

Не выпуская руки Аполлона, она подошла к ступенькам, ведущим на лужайку, подняла руку, призывая к тишине, и обвела собравшихся взглядом.

— Познакомьтесь с вашим новым хозяином. — Она поставила Аполлона перед собой. — Все вы помните массу Максвелла. Вы любили его и слушались. Теперь у вас новый хозяин, вы будете называть его «масса Аполлон». Вы должны слушаться его так же, как слушались массу Максвелла.

В ответных приветственных возгласах Аполлон услышал рядом с именем Софи свое имя. Звучало это совсем неплохо и еще больше убеждало его, что он превратился в хозяина Фалконхерста, а эти люди — в его собственность. Жаль, что нельзя продать их всех скопом, превратив в живые деньги. Конечно, даже если бы на них нашлись покупатели сейчас, то он выручил бы только никуда не годные бумажки Конфедерации. Он опоздал на несколько лет. Впрочем, он не собирался складывать оружия.

Помахав собравшимся в знак благодарности, он усадил Софи в кресло. В этот вечер он не пел, а беспокойно ерзал на сиденье, пока все не разошлись. После этого он отвел Софи наверх, поцеловал на сон грядущий на пороге ее спальни, прошептал: «До субботы…» — и был таков.

Кьюп дожидался Аполлона у него в комнате, чтобы помочь раздеться. Разоблачившись, Аполлон поманил брата и шепотом приказал:

— Сегодня не смей трогать Жемчужину, понял?

— Ты сам туда пойдешь, Аполлон?

— Как только она уснет, — ответил Аполлон, кивком указывая на спальню Софи.

— Раз ты забрал Жемчужину, то позволь мне заняться Кэнди.

— Ты давно этого ждал, верно, Кьюп? Что ж, валяй! Теперь я здесь хозяин, мое слово — закон. Бери ее, если тебе так невтерпеж.

— А как же Драмжер? Знаешь, как он взбеленится!

— Взбеленится? — Аполлон приподнял бровь. — Ты, кажется, кое о чем запамятовал. Какая мне разница, взбеленится он или нет? Драмжер — пожизненный слуга, раб, ниггер. Отныне Драмжер будет исполнять мои приказания. Бери Кэнди себе, если хочешь, и скажи ей, что так повелел хозяин. А Драмжеру скажи, чтобы ступал к черту. Но прежде чем уйти, Кьюп, достань-ка мне старые штаны. Негоже портить новые, болтаясь по этакой пылище.

Кьюп указал на вторую дверь в комнате брата и подмигнул.

— Советую тебе улизнуть по задней лестнице. На парадной очень скрипучие ступеньки.

Аполлон довольно осклабился.

— Софи поступила предусмотрительно, поселив меня в комнате с задней дверью, верно, Кьюп?

— Еще бы! — сказал Кьюп.

На следующее утро, позавтракав, Аполлон, войдя в роль хозяина, приказал оседлать лошадь, намереваясь совершить в сопровождении Кьюпа объезд своих владений. Он уже собирался выйти, когда перед ним появился Драмжер с понурым лицом. Аполлон видел, что парень делает над собой усилие, чтобы скрыть бешенство, но без особого успеха. Он определенно переступал границу рабской покорности. Аполлон вспомнил жалобы Софи. К выражениям, в которых обратился к нему Драмжер, нельзя было придраться, однако его угрюмый вид свидетельствовал об отсутствии трепета перед новым хозяином.

— Масса Аполлон, сэр, позвольте с вами поговорить.

— Разумеется, Драмжер. Ты можешь обращаться ко мне, когда пожелаешь, испросив предварительно дозволения. Будем говорить прямо сейчас? — Жестом приказав Кьюпу повременить и не подводить лошадь, он уселся в кресло-качалку. Повинуясь указующему персту, Драмжер вытянулся перед ним. — Ну, Драмжер, выкладывай, что у тебя на уме.

Получив разрешение высказаться, Драмжер не сразу сумел выразить свои мысли словами. Он долго водил носком ноги по полу, сжимал и разжимал кулаки, оглядывался, чтобы убедиться, что их не подслушает Кьюп. Наконец, набравшись храбрости, он начал:

— Я насчет Кэнди…

— Так ко мне обращаться не годится, — оборвал его Аполлон. Его резкость не произвела, впрочем, никакого впечатления на Драмжера. — На первый раз я тебя прощаю, потому что совсем недавно стал твоим хозяином. Но если ты проявишь неуважение и в следующий раз, то будешь наказан.

— Слушаюсь, сэр, масса Аполлон, сэр. — Драмжер допустил невежливость непреднамеренно: просто он поторопился и впопыхах переставил слова. — Я насчет Кэнди. Она — моя женщина, масса Аполлон, сэр! Она — моя женщина, а вчера к нам поднялся ваш бой Кьюп и сказал, что она больше не моя и что теперь она спит с ним. Вчера я ничего вам не сказал, масса Аполлон, сэр, потому что вы уже легли спать. Но Кэнди — моя женщина, масса Аполлон, сэр, а ваш бой…

Аполлон поднял руку, приказывая Драмжеру умолкнуть.

— Давай-ка разберемся, Драмжер. Вот ты говоришь, что Кьюп — мой бой. Это верно. Но ты забываешь о другом: ты — тоже мой бой.

— Я — бой миссис Софи, масса Аполлон, сэр. После смерти массы Хаммонда я стал боем миссис Софи.

— А после моей вчерашней женитьбы на миссис Софи ты превратился в моего боя. — Аполлон вскочил, глядя Драмжеру в глаза. — Заруби себе на носу, Драмжер: ты теперь служишь не миссис Софи, а мне. Чем скорее это дойдет до твоей тупой башки, тем лучше! Отныне ты подчиняешься мне, нравится это тебе или нет.

Драмжер выдержал его взгляд.

— Масса Хаммонд купил для меня Кэнди задолго до вашего приезда. Масса Хаммонд сказал, что она — моя женщина. Масса Хаммонд никогда не отнимал ее у меня. Кэнди была моей женщиной, моей и останется.

— Теперь она стала женщиной Кьюпа. На этом наш спор прекращается, Драмжер.

— Вы не имеете права, масса Аполлон, сэр! Ее отдал мне сам масса Хаммонд! Вы здесь не хозяин. Миссис Софи сама скажет мне, как быть.

Аполлон размахнулся. Резкий звук, с которым он отвесил пощечину Драмжеру, удивил его самого. Драмжер сжал кулаки и замахнулся в ответ.

— Если ты меня ударишь, Драмжер, то тебе конец. — Аполлон понимал, что впервые подвергается проверке его авторитет, и не желал, чтобы такие проверки повторялись. — За одну мысль ударить своего хозяина тебе положено наказание.

— Вам меня не отхлестать! Вы здесь не хозяин!

Драмжер сбежал со ступенек и помчался по аллее, то и дело оглядываясь через плечо. Он не имел ни малейшего представления, куда бежать и что предпринять. Одно он знал твердо: бить себя он не даст.

Аполлон спрыгнул с крыльца и вскочил в седло.

— Вперед, Кьюп, давай-ка поймаем его. Этого ниггера надо проучить!

Убежать от лошадей Драмжер не смог. Всадники настигли его и взяли в клещи, но он не сбавил скорость. Аполлон подал Кьюпу знак, и они сжали его лошадиными крупами, после чего дружно ухватили за шиворот и приподняли над землей.

— Захотелось пробежаться? — Аполлон пришпорил лошадь, не ослабляя хватки. — Ну, так беги, черт бы тебя побрал! Давай научим этого мерзавца бегать, Кьюп.

Удерживая Драмжера в воздухе, они пустили лошадей галопом. Ноги Драмжера едва касались земли, но ему приходилось отчаянно перебирать ими, чтобы его не поволокли по камням. Он уже задыхался.

— Остановитесь, масса Аполлон, остановитесь! Я больше не могу!

— Можешь, можешь, Драмжер! Раз любишь бегать, то должен распробовать, с чем это едят.

У ворот они выпустили жертву. Драмжер мешком свалился наземь. Всадники проехали немного вперед на разогнавшихся лошадях, потом развернулись и возвратились к Драмжеру. Тот так и не поднял головы.

— Вот пробежишься назад — и отучишься бегать. — Аполлон свесился и огрел его плеткой. — Вставай, парень, ты же любишь бегать! Давай пробежимся еще разок. Живо на ноги!

Но Драмжер не пошевелился. Он совершенно выдохся. Аполлон огрел его сильнее.

— Ты что, оглох? Вставай, тебе говорят!

Драмжер с трудом поднялся, уцепившись за стремя Кьюпа, и повис на нем, ловя ртом воздух. Всадники опять подхватили его за плечи и пришпорили лошадей, но на этот раз Драмжер не пытался перебирать ногами, а позволил им волочить его по земле. Туфли свалились у него с ног и остались лежать на аллее. Беднягу проволокли вокруг дома и бросили на задах.

Из конюшни как раз выезжал на утренний осмотр Брут. В дверях конюшни стояли Большой Ренди и Занзибар.

— Прежде чем ты уедешь, Брут, я задам тебе работенку. Выпори-ка вот этого негодника.

— Драмжера, масса Аполлон, сэр? — Брут не верил собственным глазам.

— Его самого. Он хотел меня ударить.

Брут спешился и подошел к Драмжеру. С его лица не сходило недоверчивое выражение. Фигура, беспомощно барахтающаяся в пыли, не имела ничего общего с прежним молодцом Драмжером, гордостью Фалконхерста. Теперь это был просто испуганный до смерти мальчишка; впрочем, страх, который он испытывал, не шел ни в какое сравнение с наполнившей его сердце горечью. Этот рослый, уверенный в себе человек, отменно держащийся в седле, был его новым хозяином, но у него не было ни малейшего шанса выдержать сравнение с Хаммондом Максвеллом. Массу Хаммонда Драмжер обожал, нового же хозяина люто ненавидел.

— Где вы тут стегаете рабов, Брут? И кто этим занимается? — спросил Аполлон, постукивая себя плеткой по сапогу.

— В другом сарае, масса Аполлон, сэр. Это работа Олли. Только у нас вместо бича наказывают палкой, вернее, кнутом.

— Ну, так тащите его туда и пошлите за Олли. Всыпьте ему пятьдесят ударов. — Аполлон спрыгнул на землю и направился к задней двери в дом.

— Пятьдесят — это верная смерть, масса Аполлон, сэр. — Брут знал, какая тяжелая у Олли рука.

— Ну и пусть сдохнет!

Аполлон стал дубасить в дверь. В кухне не оказалось никого, кроме Маргариты с заячьей губой, которая в ужасе отшатнулась от него. Он взбежал по лестнице и нашарил в ящике шкафа револьвер. Внутренний голос подсказывал ему, что лучше, вооружиться. Черномазые, не привыкшие к его власти, вполне могли взбунтоваться.

Снова оказавшись в седле, с заряженным револьвером в кармане, он почувствовал себя в безопасности и возглавил неторопливую процессию, участники которой то волокли Драмжера по земле, то несли его на руках. Недовольное выражение на их лицах подсказывало Аполлону, что они негодуют на него и не хотят, чтобы Драмжер был наказан. Однако его собственное будущее в качестве хозяина Фалконхерста, даже временного, зависели от того, насколько тверд он будет сейчас. Если не считать власти над Кьюпом, который всегда по-братски охотно подчинялся ему, Аполлон не имел опыта управления рабами и знал лишь, что для этого требуются тяжелая рука и строжайшая дисциплина. Где ему было понять, что фалконхерстские рабы, вкусившие расхлябанности, уже распробовали свободу.

Они пересекли мост и, поднявшись на противоположный берег, двинулись к старому сараю. Там Брут указал на веревки и блоки, с помощью которых подвешивали провинившегося. По мановению плети Аполлона с Драмжера сдернули одежду, обвязали ноги веревками, но оставили стоять. Аполлон заколебался: его глазам предстало подлинное физическое совершенство, портить которое было преступлением. Однако он быстро опомнился: милосердие неминуемо будет воспринято как слабость. Путь к отступлению был отрезан.

— Почему не вздергиваете? — крикнул он. — Чего ждете?

— Олли, — ответил Брут, пытавшийся выиграть время. — Это его работа. За ним послали, но он еще не пришел. Зачем вздергивать, если Олли еще нет?

— Ждать тоже незачем! — отрезал Аполлон. — Вздерните его, пускай повисит. Куда запропастился ваш Олли?

Ответом на его вопрос было появление Олли, бегом преодолевшего расстояние между хижиной Жемчужины и старым сараем.

— Чего ты ждешь, Брут? Наказывать? А кого? — Его широкая улыбка свидетельствовала, что предстоящее событие его весьма радует.

Брут указал на фигуру, висящую в дверном проеме. Драмжера успели поднять, и теперь он болтался с широко разведенными ногами и безвольно свисающими руками, едва не достающими пола. Он тихонько раскачивался и пытался приподнять голову. Он висел спиной к свету, и Олли сперва не узнал его.

— Это кто? — Он прищурился. — Здоровенный, как Драмжер. Неужто Драмжер и есть?

— Он самый, — отозвался Брут.

— За что ж его бить? — Олли подошел к брату и опустился на колени, чтобы заглянуть ему в лицо. — Драмжер ни разу не сделал ничего дурного. За что ты его наказываешь, Брут?

— Это не я. Его приказал наказать масса Аполлон. Говорит, что Драмжер сначала хотел его ударить, а потом попробовал убежать.

Олли покачал тяжелой головой, как будто собираясь с мыслями. Медленно, словно ему было нелегко посылать импульсы к конечностям, приводя их в движение, он побрел в угол, где висел затвердевший кнут, обшитый бычьей кожей, снял его с гвоздя и рубанул воздух. Потом, все еще колеблясь, что делать дальше, он провел ладонями по телу Драмжера с нежностью, которой трудно было ожидать от такого детины. Нерешительность его длилась недолго: он двинулся к Аполлону, восседавшему на лошади.

— Не стану я его бить. Он мой брат. Я не стану бить Драмжера.

— Станешь! Раз я приказываю, тебе придется подчиниться.

— Не буду его бить. — Олли бросил кнут себе под ноги и медленно повернулся, чтобы зашагать прочь.

— Олли! — крикнул Аполлон фальцетом. Детина остановился и повернулся к хозяину. Его ничего не понимающий взгляд наблюдал за Аполлоном, который, вытащив из кармана маленький револьвер, уже целился в него.

— Подбери кнут и начинай.

Олли медленно покачал головой и повторил:

— Не стану я бить Драмжера.

— Тогда тебе крышка.

Крохотная железка в хозяйской руке не могла напугать Олли. Он имел самое смутное представление о том, что это за штука, а ее смехотворный размер казался несоразмерным с его гигантской фигурой.

— Не стану бить, — пробубнил он, как заведенный.

В гробовой тишине выстрел маленького револьвера прогремел, как взрыв. Сначала никто не понял, что произошло, потом на рубахе Олли, на левом плече, стало расплываться красное пятно. Олли все так же стоял столбом и пялился на Аполлона, словно пытаясь нащупать связь между болью и странным звуком. Пятно, сначала едва заметное, расплылось на глазах, кровь пропитала всю рубашку, и Олли рухнул лицом в пыль, как башня, у которой подорвали фундамент.

Аполлон спрыгнул с лошади, подбежал к неуклюжей фигуре на земле и попытался перевернуть Олли носком сапога. Из этого ничего не вышло: Олли был слишком тяжел. Аполлон подозвал Брута и Занзибара. Вместе они перевернули Олли на спину. Глаза его остались открыты, но грудь не вздымалась, дыхания не было слышно. От переворачивания тела из раны брызнул фонтанчик крови. Олли был мертв.

Аполлон обвел глазами враждебные лица и испугался угрожающих жестов рабов. В револьвере помещалась всего одна пуля, запасных патронов Аполлон с собой не захватил. Теперь все зависело от того, многие ли знают о том, что у него за револьвер, и испугаются ли остальные вида незаряженного оружия. Обнадеживающим признаком было то, что никто не сдвинулся с места.

Из-за спины раздался крик. Аполлон обернулся и увидел бегущую по пыльной улице Жемчужину. Ропщущие рабы расступились, пропуская ее к телу Олли. Она рухнула на землю и приподняла бездыханного сына за плечи.

— Умер! — взвизгнула она. — Старина Уилсон умер! Кто это сделал?

Ей никто не ответил, но все посмотрели на Аполлона.

— Это вы убили его, масса, сэр? — Она смахнула слезы с лица, нежно опустила огромное тело сына на землю и встала. — Зачем вы убили Олли, масса, сэр? Ведь он хороший! Не больно умный, но хороший!

Ее безумный вид и движение в толпе рабов, обступавших его все плотнее, подсказали ему, что не в его интересах отвечать Жемчужине. Вместо этого он протолкался к лошади, не спуская глаз с грозной толпы, и схватился за седло. Кьюп помог ему сесть на лошадь. Негры прожигали его взглядами.

Тут Жемчужина впервые увидела подвешенного за ноги Драмжера и подбежала к нему, обливаясь слезами.

— Опустите его!

На ее крик отозвались двое. Не спуская глаз с хозяина, но повинуясь Жемчужине, они вышли из толпы, отвязали веревки и медленно опустили Драмжера. У того все еще были связаны ноги, потому он прошелся на руках до угла сарая и там растянулся на животе. Доброхоты развязали узлы у него на ногах. Он с трудом сел. Жемчужина помогла ему встать, и он выпрямился, не обращая внимания на свою наготу.

— Что здесь происходит? — раздался властный голос.

Все обернулись, узнав Софи. За ней торопилась задыхающаяся Лукреция Борджиа. В первый раз за все время пребывания в Фалконхерсте Аполлон обрадовался появлению Софи. Он сполз с лошади и встал с ней рядом, сам удивляясь чувству безопасности, которое охватило его близ жены.

— Твои рабы не слишком уважают дисциплину, Софи, — пожаловался он.

— Что случилось, Аполлон?

— Драмжер хотел меня ударить, а потом бросился бежать. Мы с Кьюпом поймали его, и я велел его наказать. Олли отказался выполнить приказание, чем тоже проявил неповиновение. Я был вынужден застрелить его. — Он указал на неподвижное тело. — Им следует уяснить, кто теперь здесь хозяин, Софи.

Она кивнула.

— Теперь ваш хозяин — масса Аполлон, — значительно произнесла она. — Вы должны подчиняться ему.

Люди недовольно заворчали. Из хижин высыпали женщины, благодаря которым толпа разбухала на глазах. Тогда вперед выступила Лукреция Борджиа. Быстро оценив ситуацию, она заслонила собой Аполлона, чтобы озлобленная толпа не набросилась на него.

— Вы что, с ума посходили, негры? У вас полно работы, а вы прохлаждаетесь у сарая! Отправляй их на работу, Брут! А его, — она указала на Олли, — забрать и зарыть, если не дышит. Еще не хватало, чтобы тут валялись и привлекали мух зловонные трупы! Эй, Малахия, ступай к себе в мастерскую. Кьюп, слезь с лошади и проводи миссис Софи и массу Аполлона обратно в Большой дом. Ты, Жемчужина, пошевели своей толстой задницей: марш в хижину и не высовывать оттуда носа. Позже я приду к тебе и помогу обмыть и обрядить Олли. Расходитесь, живо! Здесь пока еще Фалконхерст, а не неизвестно что! Олли получил по заслугам. Масса Аполлон — ваш хозяин, миссис Софи — хозяйка, вот и делайте, как они вам велят. А не станете — я сама с вами разберусь. Я с вас всю шкуру спущу, все мясо выдеру и отдам свиньям! Расходитесь! А ты, Драмжер, надень-ка штаны, ишь, красуется с голой задницей перед миссис Софи! В Большом доме работы невпроворот, мне одной не управиться. Так что надевай штаны и марш со мной.

Она подождала, пока Драмжер натянет штаны, и схватила его за руку. Почтительно пропустив вперед Аполлона и Софи, она заковыляла за ними следом, опираясь о руку Драмжера.

Рабы все еще стояли, глазея на нее. Не пройдя и нескольких шагов, она обернулась и прикрикнула:

— Вы что, оглохли, чертовы черномазые? Я сказала разойтись! Чего ждете?

Люди стали медленно разбредаться. Насупленные лица разгладились, ропот сменился шутками. Кризис миновал. Люди охотно возвращались на работу. Одна лишь Жемчужина задержалась у сарая: она стояла на коленях над мертвым телом и безутешно рыдала.

То ли твердость Аполлона, то ли отповедь Лукреции Борджиа сделали свое дело: рабы стали относиться к новому хозяину с почтением. Конечно, о любви или преданности не могло идти и речи, но они повиновались ему, если не охотно, то по крайней мере резво. Драмжер по-прежнему исполнял свои обязанности по дому и не забывал о вежливости и покорности при разговорах с хозяином. По ночам ему было одиноко и тоскливо: он представлял себе, чем занимаются Кэнди и Кьюп по другую сторону перегородки под скрип пружин, и пытался обуздать обиду, утешаясь мыслями о девушках в прядильне и своем очередном завоевании в Новом поселке. Однако ни одна из его женщин не могла сравниться с Кэнди, к которой он испытывал не только плотскую страсть, но и любовь: они отдавались ему, но заменить ее не могли. Впрочем, рисковать из-за нее жизнью ему не хотелось. Судьба Олли стала для него уроком. Жизнь была дорога Драмжеру, даже если в ней не стало Кэнди, и он не испытывал ни малейшего желания заглядывать в дуло Аполлонова револьвера.

В Большом доме никто — ни Софи, ни Аполлон, ни тем более Лукреция Борджиа — не упоминал о происшествии. Единственный, кто мог бы затаить против Аполлона настоящую злобу, — Жемчужина; но и она проявляла снисходительность, во всяком случае, с виду. Он сомневался, годится ли ему продолжать наведываться к ней в хижину, и несколько ночей воздерживался от посещений, пока Кьюп не передал ему, что она спрашивает, почему он пропал. Поспешив на зов, он удостоверился, что чувства Жемчужины в связи с утратой сына существуют отдельно от зова ее плоти. Она приняла Аполлона так же охотно, как обычно, и так же самозабвенно ему отдалась. Они и прежде почти не разговаривали, поэтому сейчас тоже не возникало нужды в словах, Аполлон твердил себе, что она является его собственностью и обязана удовлетворять его желания. Чувствуя ее пыл и зная ее непосредственность, он решил, что она не винит его в смерти Олли. Он — белый хозяин, и его право даровать жизнь и обрекать на смерть не подвергалось сомнению. Аполлон стал регулярно появляться в ее хижине по ночам, залезать к ней в постель и уходить, как обычно, не удостоив словечком и оставляя горевать. По субботам он исполнял супружеский долг перед Софи, точно так же не находя слов и действуя еще более механически, чем с Жемчужиной. Ночи с Софи не доставляли ему ни малейшего удовольствия, и он уже страшился их, тогда как Софи с понятным вожделением ждала заветного субботнего вечера.

По его предложению она возобновила поездки с Занзибаром, хотя уже не столь регулярные. Он неизменно выходил ее проводить и махал на прощание рукой, желая приятной прогулки. Она не настаивала, чтобы он сопровождал ее, и он отлично понимал, в чем тут дело. Все это было элементами его плана, который выполнялся даже лучше, чем он предполагал, если не считать неприятности с Драмжером и Олли. Недоразумение с фалконхерстскими неграми почти не занимало его мысли: ведь он собирался пробыть на плантации строгий минимум времени и поэтому не беспокоился из-за никчемных черномазых, за которых он сможет выручить разве что сущую ерунду, да и то в долларах Конфедерации, если подвернется аукцион. Постоянное падение цены на рабов сильно его расстраивало — ведь он сознавал, сколько сот тысяч мог бы взять за них до войны. Но его настроение сразу улучшалось, стоило ему вспомнить надежный вклад в английских фунтах в лондонском банке.

Время позаботиться об английских фунтах и впрямь приближалось: ему все больше хотелось до них дотронуться, чтобы почерпнуть сил. Препятствия, существовавшие на этом пути, не казались ему непреодолимыми. Сопротивление Софи он сумеет сломить. Он знал, что для этого требуется.

Дело было во вторник, но он решил преподнести ей сюрприз. Сюрприз ждал ее уже за завтраком, на который она явилась в костюме из зеленого бархата, предназначенном для прогулок верхом.

— Едешь кататься, дорогая? — спросил Аполлон, прибегнув к своему непобедимому обаянию и повергнув бедняжку Софи в трепет.

— Мне необходимо выбраться из дому, Аполлон. Я не могу сидеть сиднем.

— Как и я, дорогая. Сегодня я превосходно себя чувствую, я силен, полон жизни. Съезжу-ка я сегодня с тобой. Я только этим утром сообразил, что еще ни разу не целовал свою милую женушку на солнышке. Отправь-ка Занзибара восвояси, подожди, пока я переоденусь, и мы поскачем вдвоем. Ведь у нас пока не было lune de miel — медового месяца, по-вашему. Давай устроим его сегодня!

Софи загорелась энтузиазмом. Сразу после завтрака супруги выехали на прогулку вдвоем. Она показала ему дорогу мимо полей в уединенный уголок, облюбованный для забав с Занзибаром. Там они спешились и сели под сосной, на мягкий покров из опавших иголок. Место было милое, безмятежное; для Софи оно было связано с бурными воспоминаниями, но никогда не казалось таким райским, как сейчас. Аполлон растянулся на земле и предложил ей последовать его примеру, устроив ее голову на своей согнутой руке. Его пальцы сперва легонько поглаживали ей шею, потом взялись за пуговицы корсажа.

— Какая мы счастливая пара, верно, Аполлон? — пролепетала она, желая, чтобы он подтвердил, что ее счастье не лишено оснований.

— Эти дни — счастливейшие в моей жизни, Софи. — Он так поднаторел в искусстве лжи, что самый бесстыдный обман казался в его устах истиной. — Я счастлив с тобой в Фалконхерсте. Надеюсь, что ты будешь так же счастлива со мной во Франции.

Она в тревоге приподняла голову, но ее беспокойство тут же улеглось: ведь он сказал «со мной». Значит, он не собирается уезжать один. Она поерзала, высвобождая из расстегнутого корсажа обнаженную грудь.

— Мы поедем во Францию? — Радость, вызванная этой новостью, и экстаз, в который приводили ее его умелые пальцы, были невыносимы. Она стала осыпать его руки безумными поцелуями.

— Разумеется, дорогая! Там и начнется настоящий медовый месяц! — Его пальцы продолжили изыскания. — Франция — мой дом, а теперь, когда ты стала моей женой, она будет и твоим домом. Мы поедем во Францию, но сначала нам придется побывать в Англии. А это значит, милая Софи, что нам необходимо кое-что обсудить. Когда же это сделать, если не сейчас, когда мы блаженствуем одни? Мне неприятно говорить о презренном металле, но… — Он поцеловал ее, опрокинув наземь, действуя со знанием дела и прислушиваясь к стонам, свидетельствующим о ее неуемном желании. Он не откроет ей, что за трудности имеет в виду, пока не убедится, что она занята только им и не собирается придираться к его словам. Медленно, подолгу возясь с каждой пуговкой, он до конца расстегнул ее корсаж, после чего, завладев ее рукой, вложил в нее доказательство собственного пыла и серьезности своих намерений доставить ей небывалое удовольствие.

— Итак, дорогая моя Софи, — продолжил он, — главная из наших трудностей — это деньги. Давай покончим с ней, чтобы эта ничтожная тучка не заслоняла небосвод нашего счастья.

— Деньги у нас есть, Аполлон. Видимо-невидимо денег! Не надо сейчас о деньгах.

— Весь ужас как раз в том, Софи, дорогая, что денег у нас в обрез. Да, у нас с тобой целые вороха денег Конфедерации, но они нам не помогут. Если мы захотим погрузиться в Мобиле на судно, которое, невзирая на блокаду, доставит нас в Гавану или на Ямайку, то платить за это придется золотом. Ни один капитан, если он в своем уме, не примет оплату в бумажках Конфедерации, а кроме них, у нас с тобой денег нет. Итак, главная трудность, которую нам надо устранить, — это где раздобыть золота для путешествия. В Лондоне мы воспользуемся твоим счетом, во Франции у меня нет проблем с деньгами, но сейчас, дорогая, мы настоящие бедняки с горой ненужных бумажек.

Софи имела достаточное представление о падающей цене денег Конфедерации, чтобы признать, что в его словах есть резон. Деньги Конфедерации обесценились, но золото по-прежнему отпирало все замки. Главное — чтобы оно было.

— Вот я и думаю, дорогая Софи, — проговорил Аполлон, расстегивая на себе одежду, чтобы облегчить задачу ее горячим пальцам, — что твои многочисленные драгоценности — твои собственные и мачехины, вернее, их часть — можно было бы превратить в золото и таким образом оплатить плавание в Европу, где мы забудем, что такое нужда.

— Я не могу продать свои побрякушки, Аполлон. Они еще пригодятся мне во Франции.

— Но, Софи, там тебя дожидаются драгоценности моей матушки, которые перейдут к тебе! Скажем, бриллиантовая диадема…

— Что это такое? — Жадные пальцы замерли при одном упоминании о бриллиантах.

— Небольшая корона, которую ты наденешь, чтобы быть представленной во дворце Тюильри императору и императрице.

Картина была столь упоительна — Софи Максвелл в бриллиантовой короне, подающая руку императору и императрице, — что она некоторое время пролежала без движения, осваиваясь со своим счастьем.

— Но, Аполлон, зачем же продавать мои драгоценности, если нам понадобилось золото? Золота хватает и здесь, в Фалконхерсте.

Он решил, что она несет чушь, но не стал спешить с отповедью, а дал ей высказаться.

— Прямо здесь, в Фалконхерсте, зарыто два, три, а может, и четыре чайника, набитых золотом. Их закопал в землю мой дед. Я не знаю, где они лежат, зато знает Лукреция Борджиа. Перед отъездом на войну отец выкопал один и вооружил целый эскадрон. Так что, Аполлон, мои драгоценности останутся в сохранности: деньги у нас будут и так.

Вдруг это не чушь? Аполлон знал, что кое-кто из старых плантаторов доверял деньги не банкам, а сырой земле.

— Ты уверена в том, что говоришь, дорогая?

— Еще как! Пока что я тебе ни разу не солгала, и впредь не собираюсь.

Он поверил ей и, добившись своего, посвятил несколько минут любовным играм, разжигая в ней страсть. Удовольствия этого утра были подарены ей без предупреждения и оказались поэтому куда слаще, чем субботние упражнения, хотя их она ожидала, затаив дыхание. Однако ее забытье было омрачено деловым настроением Аполлона.

— Этим трудности не исчерпываются, — гнул он свое, удерживая ее шаловливые руки. — Впрочем, не сомневаюсь, что мы устраним их с такой же легкостью, как и проблему золота. Конечно, первым делом надо будет разыскать деньги. Следующая задача — найти корабль. Ты понимаешь, что суда, прорывающиеся сквозь блокаду, не выходят из порта по расписанию. Возможно, мне повезет, и я управлюсь за день, но не исключено, что ожидание растянется на недели. Мне бы не хотелось, чтобы ты томилась в Мобиле в такую жару, скучая в тесном гостиничном номере. Там полным-полно солдат, в отелях кишмя кишит самый разный люд, с едой перебои. В общем, Мобил военной поры — не место для женщины. Я не могу позволить, чтобы моя жена попала в такую атмосферу, пока я буду пропадать на пристани, карауля подходящее судно.

Невзирая на тяжесть придавившего ее мужского тела, Софи села.

— Я не останусь здесь одна, без тебя, Аполлон! Я не усижу в Фалконхерсте, когда тебя может свалить болезнь. Если поедешь ты, поеду и я. — Это прозвучало окончательным приговором: он понял, что ее не переубедить.

— Но тебе там будет в высшей степени неудобно, дорогая! Повсюду солдатня, духота в номере, безделье весь день, пока я отсутствую, — пробубнил он скорее для порядка, зная, что ничего не добьется.

— Это меня не пугает, Аполлон. Подумаешь! Мне как раз хочется побывать в Мобиле. После последней поездки в Новый Орлеан я никуда не высовывала носа. Я еду с тобой!

Решение было принято.

Он уже изучил ее упрямство и знал, что с ним не совладать, но отказывался признавать себя побежденным. Он твердо намеревался уехать с деньгами, но без нее. Будучи умудренным стратегом, он приготовил для лука не одну сменную тетиву, однако спор сейчас только навредил бы его планам. Оставалось еще одно дело.

— И последняя трудность: твои деньги в лондонском банке. — Он отпустил ее руки. — Их следует перевести в Париж. Зачем тебе деньги в Англии, раз мы собираемся жить во Франции? Мы поженились, и я возьму на себя распоряжение твоими капиталами. Во Франции капиталами жены распоряжается муж.

Ограниченный умишко Софи отказывался воспринимать столь сложные материи. Деньги на счету в Англии никогда не казались ей реальностью. Фунты, по ее понятиям, отличались от долларов, но насколько и в какую сторону, ей было невдомек. Она никогда не держала их в руках и вообще не понимала, с чем их едят.

— Как скажешь, Аполлон. — Она умирала от желания обладать им и утратила всякий интерес к разговору.

— Раз таково твое желание, дорогая Софи, — проговорил он, избегая ее губ, — то мы побываем у бенсонского юриста и составим бумагу, по которой я смогу снять деньги с твоего лондонского счета и перевести их в свой парижский банк. Тебе это будет только удобно: не придется бегать по Лондону, занимаясь бумагами там. Лучше покончить с этим перед отъездом — вдруг мы выйдем в море в тот же день, когда прибудем в Мобил?

Софи так не терпелось покончить со скучными делами, что она согласилась и на это, тем более что мало во всем этом смыслила. Заручившись согласием Аполлона на совместную поездку в Мобил, она сосредоточилась на поцелуе. Здесь, в благодатной тени сосен, на том самом месте, где разыгрывались несчетные эпизоды ее страсти без любви, она впервые очутилась в объятиях мужчины, любившего, как ей верилось, ее, — ее возлюбленного мужа по имени Аполлон. Он пообещал переправить ее во Францию, сделать княгиней и водрузить ей на голову диадему, в которой она выйдет к императору. Никогда прежде она не знала подобного счастья, подобного экстаза. Губы Аполлона грозили превратить ее рот в месиво, его сильное тело вдавливало ее в землю; когда, истратив остаток сил на последний, самый яростный толчок, он скатился с нее, она едва не лишилась рассудка от избытка чувств.

Он помог ей застегнуться, встать с земли и сесть на лошадь. Прежде чем самому запрыгнуть в седло, он прижался щекой к ее бархатному бедру.

— Давай прямо сегодня съездим в Бенсон, к юристу! — предложил он и добавил, словно предыдущие слова мало что значили: — Сегодня утром ты подарила мне подлинное счастье, Софи! При свете дня, под голубым небом любовь несравненно сладостнее. Но мы вспомним о ней и вечером и посмотрим, не лучше ли заниматься этим под покровом ночи, в твоей постели.

Для бедной Софи это было даже слишком. Она получила свою Эльдорадо. Ее хватило только на то, чтобы запустить пальцы ему в волосы, скрестить их там на счастье и зажмуриться от вожделения.

После обеда они отправились в Бенсон, где посетили юриста и составили законный с виду документ, согласно которому Софи передавала своему супругу, некоему Аполлону Бошеру, все средства, имеющиеся в лондонском банке «Браун» на счету Софи Максвелл Чарнвуд, в замужестве миссис Аполлон Бошер. Софи поспешно поставила округлым детским почерком свою подпись, радуясь, что с ее плеч свалилась эта ноша, и гордясь новым именем, которое она только что научилась выводить на бумаге.

По возвращении домой, не дав Софи доказать ему, что любовь в темноте, в темной спальне, гораздо экзотичнее, чем днем, под соснами, Аполлон настоял, чтобы она выведала у Лукреции Борджиа, где зарыты чайники с золотом. Лукреция Борджиа вовсе не желала открывать секрет и даже утверждала, что все позабыла. Она упрямо отказывалась вспоминать, отговариваясь преклонным возрастом и тем, что все время обо всем забывает. Софи, которой было отлично известно, что старуха обладает безупречной памятью, умоляла, умасливала, угрожала — все без толку. Наконец она вспомнила, что в ночь, когда из земли был добыт один из чайников с монетами, отцу помогал в раскопках Драмжер, и немедленно вызвала слугу. Тот, испугавшись бича, обещанного на случай запирательства, рассказал, что тайник расположен у большого камня, лежащего рядом с хижиной Жемчужины. Видя, что тайна раскрыта, Лукреция Борджиа, желая сохранить свой вес, мигом все вспомнила и сообщила, что число закопанных чайников равнялось четырем и что они были опущены в ямы к северу, югу, западу и востоку от камня.

Аполлон и Кьюп отправились на раскопки. Софи с радостью присоединилась бы к ним, однако заботливый Аполлон сказал, что ей не следует мерзнуть в темноте, пока они будут рыться в земле, и посоветовал провести время с большей пользой, прихорашиваясь перед ночным экспериментом.

Землекопов сопровождал Драмжер, изо всех сил скрывавший свою горечь, так как Аполлон внушал ему теперь нешуточный страх. Однажды он уже попробовал перечить новому хозяину и больше не хотел рисковать. В другой раз ему, возможно, не удастся отделаться испугом.

Раскопки продолжались около двух часов, но из земли были извлечены только два чайника. Впрочем, их содержимое, блеснувшее в свете фонаря, обещало куда более крупный куш, чем тот, что удалось бы выручить продажей всех драгоценностей Софи. Аполлон намеревался завладеть и ими, однако сейчас с него хватало радости от этой нечаянной удачи. Золотые, настоящие золотые монеты с орлами! Теперь они стоили в несколько раз больше номинала. Аполлон не знал, сколько монет помещается в каждом чайнике, однако они были настолько тяжелы, что их с трудом удалось дотащить до дому втроем и поднять в спальню Аполлона.

Аполлон не смог тут же заняться подсчетом своего состояния, так как Софи, нарядившаяся в батистовую сорочку, давно ждала его и уже проявляла нетерпение. Зато он сделал все, чтобы ввести ее в заблуждение относительно подлинной ценности клада. Зная, как глубоко ее невежество по части денег, он, продемонстрировав ей выбитые на монете годы, относившиеся к началу века, втолковал ей, что монеты старые и, значит, сильно обесценились. Возможно, этого хватит, чтобы оплатить плавание, да и то в обрез, тем более что капитаны, рискующие прорывать блокаду, могут запросить столько, сколько им вздумается. Так что еще неизвестно, во сколько им обойдется плавание только до Гаваны или Нассау, а ведь оттуда надо еще добраться до Англии! Возможно, им все-таки придется пожертвовать частью ее драгоценностей, но из-за этого не стоит горевать: во Франции она возместит утраченное сторицей.

Невзирая на свое обещание и ее легкомысленное одеяние, он с сожалением уведомил ее, прикусив губу, как заправский лицедей, что не сможет порадовать ее на этот раз. Он слишком утомился, добывая из земли клад, и теперь опасается нового приступа. Разумеется, он находится в полной готовности — он сделал выразительный жест и подмигнул, — но…

Отделаться от Софи оказалось не так просто.

— Как же твое обещание, Аполлон? Утром ты сказал мне, что вечером мы проверим, что лучше — ночь или день. Разве ты не помнишь, Аполлон?

— Да, я обещал. — Сейчас ему хотелось избавиться от нее любым способом — мирным, если получится, или любым другим. — Но если я снова свалюсь, то это разрушит все наши планы. Потерпи, Софи! Эта ночь не последняя, к тому же я стараюсь не только для себя, но и для тебя. Ты сама потом будешь меня благодарить. Ступай же к себе в комнату, иначе я не устою перед соблазном, и мы потом оба будем об этом сожалеть. Больше меня не беспокой: мне необходимо выспаться. Не тревожься за меня и не буди.

Она вняла его доводам и нехотя разжала объятия. Мысль об одиночестве в собственной спальне внушала ей отвращение, тем более что она возлагала на мужа такие большие надежды. Разумеется, он прав. Аполлон прав всегда.

Он дожидался, пока она уйдет, стараясь сохранить виноватое выражение на лице. Когда же она оставит его в покое? Дел у него невпроворот. Теперь у него в руках живые деньги, а также документ, по которому ее капитал, хранящийся в Англии, переходит ему. Настало время убираться. Он не хотел делать ей больно, но обстоятельства заставляли. Думая об этом, он поцеловал ее.

— Спокойной ночи, Софи. Встретимся за завтраком.

Видя, что просить его бесполезно, она тоже поцеловала его с похоронной миной на лице.

— Спокойной ночи, Аполлон.

Он проводил ее до спальни, после чего возвратился к себе, где его ждал Кьюп.

Аполлон затворил дверь, приложив палец к губам, и указал на стену, давая понять, что Софи может подслушивать. Разговаривать пришлось шепотом.

— Ты пойдешь к Жемчужине? — спросил Кьюп, ставший свидетелем унизительной для Софи сцены. — Здорово к тебе прикипела эта Софи! Занзибару она тоже не дает спуску: он говорит, что она совсем его заездила.

— Сейчас мне не до Жемчужины. У нас есть более важные дела. Завтра я хочу отсюда убраться. Кажется, здесь достаточно денег, — он указал на тяжелые чайники, — чтобы добраться до Нового Орлеана и продержаться еще какое-то время. Мы заберем мать, Жанну-Мари и навсегда распрощаемся с этой страной. В Англии мы возьмем еще денег, переберемся во Францию и уж там заживем! Деньги сочтем позже, но и так видно, что это чистое золото и что его много. Я хотел удрать с тобой вдвоем, но за мной увязалась Софи. Это создает сложности.

— Мне самому хочется отсюда смыться, Аполлон. Только бы захватить Кэнди! Уж больно она мне по сердцу! — Он со значением подмигнул. — Если тебе нравится Жемчужина, то Кэнди понравится еще больше. Да, Жемчужина хороша, но Кэнди, — он закатил глаза, — Кэнди еще лучше! Она моложе, красивее. Я был бы рад поделиться ею с тобой. К тому же это очень удобно, когда в дороге есть цветная прислуга. Очень!

Аполлон его почти не слушал. Он напряженно размышлял, взвешивая различные варианты. Один из них состоял в том, чтобы сбежать немедленно вдвоем с Кьюпом, прихватив золото. Но в таком случае их хватятся уже утром. Он достаточно хорошо изучил Софи, чтобы не сомневаться, что она устроит громкий скандал и кинется за ними в погоню. Их выследят, и он не сможет ее убедить, что вовсе не хотел ее бросить. Софи захочет ему отомстить и упрячет его за решетку. Нет, надо искать другой способ. Но какой? Он разулся и заходил по спальне взад-вперед, пока не замер рядом с неподъемными чайниками. Встав на колени и запустив в них руки, он удостоверился, что они и впрямь набиты двадцатидолларовыми монетами с орлами. Перебирая желтые кружочки, он клял Софи за упрямство. Внезапно он вскочил и прищелкнул пальцами.

— Кажется, придумал, Кьюп! Есть идея! Не знаю, сработает ли она, но пока нам сопутствовала удача. Может быть, нам и на этот раз улыбнется счастье. Слушай! Только подойди поближе, иначе не расслышишь моего шепота.

Кьюп опустился рядом с ним на колени.

— Завтра утром Софи поедет кататься с Занзибаром. Она еще сама об этом не знает, но я все знаю заранее.

— Откуда?

— Потому что я знаю Софи. Сегодня вечером я ее разочаровал, и она будет переживать это всю ночь. Утром ей сгодится и Занзибар, раз не удалось затащить в постель меня. Она с радостью уедет, особенно если я сам предложу ей так поступить. Теперь внимание. Как только они с Занзибаром отъедут, я бегу к тебе. Ты уже ждешь меня с оседланной лошадью. Понял?

— Что тут не понять? Дело-то простое!

— Увидишь меня — вели Большому Ренди запрягать моих коней в большой фургон с рессорами и жди у конюшни. — Он вытащил из шкафа два саквояжа. — Сюда мы пересыплем золото.

— Как быть с твоей одеждой, Аполлон?

— К черту одежду! Ради этого, — он указал на деньги, — ею можно пожертвовать. Поставь саквояжи в фургон и жди меня уже на козлах. Как только я вернусь, мы выезжаем. К моему возвращению все должно быть готово.

— А как насчет Кэнди?

Аполлон немного поразмыслил. Присутствие девчонки создаст сложности, но Кьюп был прав, говоря, что она может оказаться полезной. Аполлон знал, что между ним и Кьюпом не возникнет ревности: они поделят ее по-братски.

— Думаешь, она поедет добровольно? Я не собираюсь увозить ее насильно. Только женского визгу нам недоставало!

— Она мечтает о бегстве с тех пор, как оказалась здесь. Она говорит, что я нравлюсь ей больше, чем Драмжер. Ей надоели и Фалконхерст, и он.

— Тогда передай ей, что мы берем ее с собой. Пускай сядет в фургон вместе с тобой. В доме скажи, что таков приказ Софи.

— А что ты собираешься делать, пока я буду тебя дожидаться?

— Все в руках Божьих, но если дела пойдут так, как я наметил, то мы уже завтра покинем это место, а Софи не только не поедет с нами, но даже не пошлет за нами погоню. Она будет только рада нашему отъезду. Ну-ка… — Он встал и, порывшись в ящике, нашел маленький револьвер. — Заряди-ка мне вот это. Завтра он мне пригодится.

Кьюп никогда прежде не заряжал револьверов, но видел, как этим занимается Аполлон. Пока Аполлон пересыпал золотые монеты из ржавых чайников в саквояжи, Кьюп заряжал оружие, прислушиваясь к шепоту Аполлона, считавшего монеты. Покончив с половиной клада, он с трудом приподнял саквояж. Ручка натянулась, но выдержала. Кьюп подал Аполлону заряженный револьвер, который тот сунул в карман.

— Запомнил, что тебе делать завтра?

Кьюп повторил поручения. Аполлон довольно кивнул и выпустил его в заднюю дверь. Прежде чем исчезнуть, Кьюп нерешительно спросил:

— Спасибо тебе за Кэнди. Она тебе понравится. Слушай, а почему бы тебе не заглянуть ко мне? Ты найдешь там Кэнди, вот и познакомитесь. Ведь никогда не знаешь, годится ли одежка, пока не примеришь ее на себя.

Теперь заколебался Аполлон.

— Даже не знаю, Кьюп… А впрочем, почему бы и нет? Мне все равно не уснуть. Слишком много всякой всячины в голове.

Они вместе спустились на цыпочках по задней лестнице, прошли через кухню и поднялись по узкой лесенке на чердак. В конце коридора было окошко, в которое проникал тусклый свет снаружи. Кьюп указал на закрытую дверь.

— Тут дрыхнет Драмжер, — прошептал он.

Они дошли до следующей двери, Кьюп осторожно ее приоткрыл, а потом так же осторожно затворил изнутри. Здесь было жарче, чем в господских спальнях, несмотря на распахнутое окошко, и резко пахло мускусом и потом. С кровати поднялась темная фигура.

— Кто здесь? — спросила Кэнди, различив два мужских силуэта.

— Я. Молчи! — Кьюп подошел к ней и облапил.

— А кто это с тобой?

— Мой хозяин. Сегодня с тобой будет спать он. Тебе с ним понравится. Он даже лучше меня.

— Мне он давно нравится. Я рада, что он пришел ко мне. А куда пойдешь ты, Кьюп?

— Никуда не пойду. Я останусь здесь.

— Вы ему позволите, масса Аполлон?

Аполлон усмехнулся.

— Я здесь по приглашению Кьюпа, Кэнди. Отныне нам предстоит всегда быть втроем. Надо привыкать.

— Вам виднее, масса Аполлон, сэр, только двое — компания, трое — уже толпа.

— Со мной и Аполлоном — это даже не толпа, крошка Кэнди, — хвастливо заявил Кьюп, — а целая армия.

Она успела убедиться чуть позже, что если Кьюп и преувеличил, то лишь самую малость.

Аполлон дрожащими пальцами поставил чашку на блюдце. Ночь вылилась в настоящую оргию, и сейчас, глядя через стол на Софи, он сожалел, что польстился на приглашение Кьюпа. Наступил решающий день, и он предпочел бы встретить его со светлой головой. Успех всех его планов зависел от того, как все обернется в течение ближайших часов. Софи обратила внимание на его нервозность и на то, что он едва прикоснулся к завтраку. В некотором смысле это ей даже понравилось, так как доказывало, что накануне он действительно чувствовал недомогание. Убедившись, что его бессилие вызвано чисто телесными причинами, она успокоилась и превратилась в воплощение заботливости. Видя, что она пребывает в добром расположении, он решил этим воспользоваться.

— Боюсь, дорогая, что мне и сегодня придется вернуться в постель. Вчерашняя суета плохо на меня подействовала. — Он поднял на нее глаза и слабо улыбнулся. — Сначала то, что было под соснами, потом поездка в Бенсон, раскопки… Одним словом, я не выспался и, с твоего разрешения, сейчас поднимусь наверх.

Она всполошилась. Он — ее бесценное сокровище, его здоровье для нее важнее всего остального. Она пойдет с ним и просидит рядом с ним все утро; она станет обмахивать его веером, велит Лукреции Борджиа приготовить ему заварного крема, она на все готова…

Но он отрицательно покачал головой.

— Дорогая моя Софи, ты слишком добра ко мне. Мне больше всего необходим покой, а тебе совершенно ни к чему сидеть рядом со мной в потемках и губить утро. Взгляни, какая чудесная погода! Я посплю, а ты лучше прогуляйся. Соверши свою обычную конную прогулку.

— Не могу же я оставить тебя одного, Аполлон!

— В одиночестве я лучше отдохну. И не будем больше спорить. — Он посмотрел на Драмжера, стоявшего у Софи за спиной. — Ступай в конюшню и скажи Занзибару, чтобы седлал лошадь миссис Софи и свою. Пускай подведет их к парадной двери. — Выпроводив Драмжера, он встал и подошел к Софи. — Я поднимусь с тобой и подожду, пока ты переоденешься, а потом посплю. Договорились?

— Ты так добр ко мне, Аполлон, так обо мне заботишься! А о себе забываешь. Что ж, поеду, раз ты так просишь.

Он побыл в ее комнате, пока она переодевалась для верховой езды. Выждав несколько минут после ее отъезда, он поспешно оделся сам, сунул в карман револьвер, сбежал по лестнице, выскочил из дома через кухню и достиг конюшни. Кьюп ждал его с оседланным конем. Большой Ренди возился в противоположном конце конюшни, и Аполлон повысил голос, чтобы его было слышно и там.

— Когда миссис Софи вернется с прогулки, мы с ней отправимся в Бенсон. Запрягай фургон, Кьюп. Скажи служанке миссис Софи, Кэнди, что она поедет с нами.

— Слушаюсь, сэр, масса Аполлон, сэр. — Кьюп с ухмылкой подошел к всаднику, поправил пряжку на уздечке и шепнул Аполлону: — Я так и думал, что ты захочешь захватить Кэнди. Разве она не лучше, чем Жемчужина? Скажи, разве не лучше?

— Лучше, лучше, Кьюп. На этот раз я с тобой согласен. Не забудь про саквояжи. Вы с Кэнди должны быть готовы сматываться в ту же минуту, когда я вернусь.

Вместо ответа Кьюп подмигнул и отошел к воротам. Аполлон поскакал той же дорогой, что и Софи с Занзибаром за несколько минут до этого. Догадавшись, куда они едут, он пустился за ними следом и скоро увидел впереди столб пыли. Тогда он поехал шагом, держась ближе к деревьям, вдоль которых вилась тропа, а потом вообще устремился через рощу, наискось, нацелившись на сосны у реки. Потом он привязал коня к елке и остальной путь проделал пешком. Под соснами он увидел двух коней с пустыми седлами и лег на землю. Используя в качестве заслона кусты, он подполз как можно ближе к знакомому местечку, усыпанному опавшими иголками.

Как он и предполагал, парочка сидела там же, где расположились они с Софи накануне. Однако зрелище, открывшееся его взору, застало его врасплох. Соединение черной и белой плоти всегда вызывало у него брезгливость, пока он не оказался в Фалконхерсте. Здесь он сначала не устоял перед Жемчужиной, а вчера и вовсе принял участие в оргии совместно с Кьюпом и Кэнди, но в свое оправдание мысленно приводил тот довод, что, будучи белым мужчиной, имеет право сожительствовать с цветными женщинами. Однако мысль о том, что белая женщина способна сознательно использовать для совокупления черного мужчину, тем более такого урода, как Занзибар, была ему отвратительна. Еще большее отвращение вызвало у него то явное наслаждение, с которым Софи пыталась привести партнера в необходимое для совокупления состояние. Партнер совершенно не реагировал на ее усилия, пока она не отвесила ему звонкую оплеуху.

— Эй, Зан, что это ты сегодня такой дохлый? Того и гляди помрешь, — донесся до Аполлона ее голос.

— Ничего не поделаешь, миссис Софи, мэм. Вы правильно сказали — что-то я сегодня дохлый.

— Немедленно оживай! Не то продам тебя первому попавшемуся работорговцу. Небось лазил к девкам в Новом поселке, потому такой полумертвый?

— Я стараюсь, миссис Софи, мэм. Честное слово, стараюсь!

— Так-то лучше, — молвила Софи, видя, что ее усилия не проходят даром.

Аполлон наблюдал за происходящим со все большим омерзением. Белая женщина, хозяйка огромного Фалконхерста, у него на глазах унижалась до того, что домогалась черного самца, который вовсе ее не хотел! Страшно себе представить, что произошло бы, если бы он действительно любил особу, которую застал за подобным занятием. Он уничтожил бы ее вместе с ее чернокожим любовником одной пулей, и на всем Юге не нашлось бы судьи или присяжных, посмевших бы вынести ему обвинительный приговор! Глядя на эту отвратительную сцену, он проникался уверенностью, что никогда больше не сможет притронуться к Софи. Воспоминаний о том, как ее тело извивалось в объятиях негра, будет более чем достаточно, чтобы он не сумел изобразить впредь даже подобие страсти. Он был рад тому, что наблюдал, так как это отвечало его планам, и при этом благодарил Создателя за то, что истекал последний день его присутствия в Фалконхерсте в роли участника этого постыдного фарса.

Впрочем, низменная сцена не могла не заворожить его. Он доглядел представление до самого конца, и только потом, когда Занзибар потянулся за грязной тряпкой — своими штанами, а Софи занялась пуговицами на корсаже, соизволил подняться, обнаружив свое присутствие немилосердным треском сучьев. Совершенно голый Занзибар, черный, как смола, уставился на него полными ужаса глазами, ибо сразу смекнул, что револьвер в руке Аполлона грозит ему смертью. Софи впала в страшное замешательство и не знала, на кого смотреть. Потом она тоже заметила револьвер и крикнула:

— Убей его, Аполлон, убей! Он надругался надо мной. Он принудил меня к этому! О Аполлон, как я рада, что ты здесь! Защити меня от насильника, Аполлон! — Она неуверенно шагнула в его сторону, поддерживая юбку.

— Не двигайся, Занзибар! — предупредил негра Аполлон. — И ты, Софи, стой там, где стоишь. Я пристрелю этого парня, Софи, но учти, он ни в чем не виноват. Не он насиловал тебя, а ты его, причем не в первый раз. Я ухожу от тебя, Софи. Ни один уважающий себя мужчина не останется с женщиной, которую застал за таким делом.

— Не убивайте меня, масса Аполлон, сэр! — Физиономия Занзибара стала пепельной. — Я не хотел! Меня заставила миссис Софи! И всегда заставляла. Я никогда не хотел.

— Знаю, Занзибар. Я наблюдал все, что происходило здесь этим утром, но тебе все равно не уйти живым. Мне следовало бы прикончить жену, но этого я сделать не могу, поэтому вместо нее я стреляю в тебя.

Он навел револьвер на Занзибара, метя в его просторную черную грудь, вздымающуюся, как кузнечные мехи. Он с радостью пощадил бы невиновного, однако, не спустив курок, не смог бы должным образом проявить свое отвращение к Софи и оправдать свой отъезд.

— Убей его, Аполлон! — кричала Софи, подбираясь к нему. — Да, сегодня он меня не насиловал, зато раньше насиловал, и еще как! Убей его! Клянусь, больше этого не повторится, ни с кем! Ни с кем, кроме тебя!

Аполлон избегал смотреть на нее. Дрожащий чернокожий вызывал у него только жалость. Преодолевая сострадание, он нажал на курок, но вместо ожидаемого выстрела раздался всего лишь металлический щелчок. Он уставился на давшее осечку оружие. Заряжая револьвер, Кьюп забыл про капсюль!

Занзибар, прекрасно разбиравшийся в огнестрельном оружии, понял, что благодаря счастливой случайности ему дарована жизнь. Но ненадолго: стоит ему возвратиться в Большой дом, как его запорют до смерти или пристрелят. Пригнувшись, он метнулся к коням. Софи, почуяв, видимо, что он задумал, взвизгнула, не остановив этим Занзибара, но насторожив Аполлона. Однако Занзибар был стремителен. Он подскочил к своей лошади и выхватил из чехла длинноствольное ружье, с помощью которого он исправно снабжал Фалконхерст дичью и которое всегда прихватывал с собой, надеясь подстрелить по дороге кролика.

Ружье выстрелило, прежде чем Аполлон успел осознать опасность. Визг Софи донесся до его слуха одновременно с выстрелом. Пуля поразила его в голову. Ему показалось, что его огрели дубинкой — это было последнее, что он почувствовал. Его колени подогнулись, и он рухнул на землю, ломая кусты. Софи тщетно пыталась удержать в поле зрения и простертого Аполлона, и голого Занзибара, вскочившего на коня и молотившего его пятками. Уже мало что соображая, она подобрала штаны Занзибара и бросилась к безжизненному телу Аполлона, чтобы стереть этой пропитанной потом тряпкой кровь с его головы. Она увидела аккуратную дырочку в черепе. Ее стоны больше напоминали звериный вой, ибо в горе она забыла человеческий язык. Она положила его голову себе на колени, отказываясь верить, что его больше нет в живых, и вытирала кровь, пока кровотечение не остановилось. Она вообразила, что вернула его к жизни, и от воодушевления вспомнила английский.

— Аполлон, Аполлон, я не хотела! Ведь я люблю тебя. О Аполлон, я одна во всем виновата. Это все дурная мамашина кровь. Она тоже любила негров. Отец убил ее, а теперь из-за меня едва не погиб ты. Ответь же мне, Аполлон! Скажи, что не оставишь меня…

Она все бормотала, уже зная, что обращается к мертвецу. Что бы она ни сделала, вернуть его к жизни было свыше ее сил. Его рот был приоткрыт, и она, увидев белоснежные зубы, припала губами к его губам. Он еще не успел остыть, и она не могла от него оторваться, остервенело гладя неподвижное тело. Она не знала, сколько времени рыдала и одаривала его посмертными ласками. Постепенно безумие горя утихло, и она сумела взглянуть на вещи более трезво. Оставить труп здесь она не могла: ведь вокруг уже начали виться мухи. Кто же станет их отгонять, если не она?..

Все еще плохо соображая, она дотащилась до своего коня и забралась в седло. Так и не приведя в порядок платье, даже не застегнув крючки на юбке, она огрела коня плетью, пустив его отчаянным галопом. У конюшни она увидела Драмжера, Кьюпа и Кэнди, которые были поглощены каким-то срочным делом и в спешке кричали друг на друга, но смысл их действий остался ей неведом. Конь Софи остановился у ворот конюшни, перегороженных запряженным фургоном. В чем бы ни заключалась причина ссоры рабов, при появлении хозяйки крик мигом стих. Состояние ее одежды и всклокоченные волосы не оставляли сомнений, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Все трое ошеломленно наблюдали, как она сползает с коня.

— Что случилось, миссис Софи? — спросил опомнившийся раньше других Драмжер, подбегая к хозяйке, чтобы не дать ей упасть.

— Аполлон мертв, — прохрипела она. — Занзибар убил его. Тело там, у реки.

Дело было сделано. Она упала на руки Драмжера и лишилась чувств. Он поволок ее к дому, выкликая Лукрецию Борджиа. Та вывалилась из двери и подхватила Софи.

— Что за беда, Драмжер?

— Не знаю. Миссис Софи сказала, что Занзибар убил массу Аполлона. Он лежит у реки мертвый. Мы с Брутом едем туда.

— Нет, дождитесь меня. Я сейчас, только внесу миссис Софи в дом.

Лукреция Борджиа и Драмжер унесли Софи. Драмжер бегом возвратился в конюшню, где застал Кьюпа и Кэнди сидящими на козлах фургона.

— Вылезай из фургона, Кэнди, и возвращайся в дом. Ты никуда не поедешь. Ты слышала? Живо! Миссис Софи сказала, что масса Аполлон мертв. Раз мертв, значит, он мне больше не хозяин, а ты опять моя. — Драмжер рассвирепел. — А тебя, Кьюп, я сейчас прибью! — И он пружинисто прыгнул на Кьюпа.

Кьюп увернулся и оказался на другом краю фургона.

— Погоняй лошадей, Кэнди! — крикнул он. — Сматываемся!

Кэнди повиновалась: она хлестнула лошадей вожжами и размахнулась кнутом. Драмжер едва не упал, но в последнюю секунду успел ухватиться за борт фургона. Кьюп стал молотить его по рукам, но Драмжер был цепок: невзирая на удары, он ухитрился перебросить через борт ногу и перевалился в фургон. Там он завязал с Кьюпом возню. Фургон тем временем описал дугу вокруг Большого дома. Драчуны не устояли на ногах и покатились по полу. Кьюпу удалось встать на колени, что дало ему преимущество над противником. Драмжер, шаря рукой в поисках опоры, нащупал кожаную ручку саквояжа и попробовал подняться, но под градом ударов окончательно вывалился из фургона, утащив за собой тяжелый саквояж. Ударившись о землю, саквояж развалился. Золотые монеты резво покатились во все стороны. Кьюп тем временем занял свое место на козлах и вырвал у Кэнди вожжи. Мгновение — и фургон, миновав ворота, запылил по дороге.

Драмжер с трудом встал с земли, глядя на столб пыли, поднятый фургоном. Он мог бы поспешить в конюшню, вскочить верхом на коня и догнать беглецов, но никто не дал ему такого приказа, а он так привык повиноваться приказам, что сейчас не знал, надо ли пускаться вдогонку за шустрой парочкой. Теперь, когда не стало массы Аполлона, а также, как он надеялся, миссис Софи, он полагал, что ему выгоднее остаться. Пускай Кэнди убирается на все четыре стороны, раз ей так хочется. Теперь он все равно побрезговал бы ею: ведь он слышал, что она вытворяла ночью с Кьюпом и его хозяином. Ну ее к черту!

Он опустился на колени и собрал все до одного золотые в рваный саквояж. До него дошло, что он может присвоить это сокровище. Об этом никто не узнает. Деньги как таковые почти ничего для него не значили, однако он понимал, что может благодаря им заиметь многое из того, чего бы ему хотелось. Он схватил расползающийся саквояж в охапку и, сгибаясь, дотащил до густого куста, где до поры до времени припрятал.

Подойдя к задней двери дома, он застал Лукрецию Борджиа на ступеньках, откуда она отдавала распоряжения. Большой Ренди и Сэмпсон запрягали лошадь в телегу, Брут уже сидел на коне Софи. Лукреция Борджиа заметила появившегося из-за угла Драмжера.

— Вот и ты, Драмжер! Иди-ка сюда! Помоги мне сесть в телегу и бери вожжи. Надо поспешить туда. Миссис Софи говорит, что Занзибар застрелил массу Аполлона и сбежал.

— Кьюп и Кэнди тоже дали деру.

— Тем лучше. — Лукреция Борджиа поставила одно колено на телегу и теперь ждала, чтобы Драмжер подсадил ее. Он помог ей и поехал за Брутом по узкой колее через поля, а потом без всякой колеи, пока они не достигли места, где разыгралась трагедия. Тело Аполлона они заметили издали. Лукреция Борджиа заранее заголосила. Когда телега остановилась, она первая очутилась на земле, проявив несвойственную для ее возраста прыть. Для того чтобы удостовериться, что Аполлон мертв, ей не пришлось до него дотрагиваться: вьющиеся вокруг раны в голове мухи были достаточно красноречивым свидетельством.

Она подозвала Брута и Драмжера, которые погрузили труп на телегу. Внезапно она замерла и указала на окровавленную тряпку.

— Что это, Драмжер?

Он подобрал предмет, покрой которого не оставлял сомнений по части его назначения.

— Кажется, это штаны Занзибара, — молвил Брут, качая головой.

— Значит, ты знаешь, чем занимались миссис Софи и Занзибар?

— Мы все знали, мисс Лукреция Борджиа, мэм. Вся плантация.

— Знали, да забыли! Понял, Драмжер? И ты, Брут! Вы ничего не знаете. Ничего! Занзибар хотел сбежать, масса Аполлон думал его остановить, и тот его застрелил. Вот и вся история. Мы не станем возвращать Занзибара. И Кэнди с Кьюпом не будем ловить. Не нужны они нам! Вы все поняли? Масса Аполлон погиб, потому что хотел поймать беглого Занзибара.

— Но… — возразил было Драмжер.

— Никаких «но»! Зарубите себе это на носу!

— Я о другом, мисс Лукреция Борджиа, мэм: Кьюп ускакал с двумя сумками золота!

— Это не наша забота. Мы все равно не помчимся за ним вдогонку. Доброе имя миссис Софи дороже всего золота на свете.

Когда телега остановилась у задней двери, Лукреция Борджиа велела занести тело в дом и положить на кушетку в бывшем кабинете Хаммонда.

— Оставьте его здесь. Я сама его обмою и обряжу. Миссис Софи захочет, видать, положить его в черный гроб с серебряными ручками, какие есть у бенсонского гробовщика. Нельзя же хоронить белого в ящике из сосновых досок! Марш отсюда, все! Мужчинам нечего глазеть, как обмывают труп. Это женское дело. Миссис Софи не сможет этим заняться: она убивается наверху.

Пока Лукреция Борджиа и Маргарита метались по кухне, подогревая воду и раздирая на лоскуты старые простыни, Софи спустилась по служебной лестнице с лучшим из костюмов Аполлона, его накрахмаленной белой рубашкой и черным галстуком. Все это она принесла в кухню. Брюки положила на сиденье стула, пиджак повесила на спинку.

— Я хочу, чтобы на нем была его лучшая одежда, Лукреция Борджиа. Сними с него все и надень вот это.

— Все будет хорошо, миссис Софи. Вам надо лечь. Попробуйте уснуть.

Софи покачала головой.

— Он лежит здесь мертвый, и все из-за меня. Я знаю, что он погиб по моей вине, и ты тоже это знаешь. Я хочу тебе помочь. Хочется хоть что-то для него сделать. Ведь я любила его, Лукреция Борджиа, и он меня любил. Только утром он сам сказал мне об этом.

— Это все материнская кровь. Кровь Максвеллов здесь ни при чем. Этим вы пошли в мать. Она так же домогалась Мида, как вы — Занзибара. Но не бойтесь, об этом никто не узнает. Слушайте меня: масса Аполлон поймал Занзибара у реки, когда тот пытался убежать, вот Занзибар и всадил в него пулю. Запомните: так все и было!

Лукреция Борджиа подняла обеими руками большую кастрюлю с горячей водой, принесла ее в кабинет и поставила на пол рядом с кушеткой. Однако Софи не позволила ей прикоснуться к телу Аполлона. Она сама с нежностью расстегнула пуговицы и сняла с него верхнюю одежду и белье, удивляясь, как быстро окоченело тело. Зрелище обнаженного трупа заставило ее упасть рядом с кушеткой и разрыдаться.

— Да, красивый был мужчина! Кто ж вас осудит за любовь к нему? — Лукреция Борджиа отжала тряпку, провела ею по телу, потом вытерла его сухим полотенцем и попыталась перевернуть, однако это оказалось ей не под силу.

— Помогите мне, — обратилась она к Софи. — Уж больно тяжел.

Вдвоем они перевернули тело на живот. Лукреция Борджиа вскрикнула и показала на черное пятно на бедре Аполлона.

— Раньше вы этого не видели?

— Не видела. — Софи вытаращила глаза на пятно, похожее на отпечаток черной пятерни.

— Знаете, что это такое, миссис Софи?

Она покачала головой, хотя ей были отлично известны пересуды кумушек насчет черных родимых пятен.

— Это значит, что он черномазый! В нем текла негритянская кровь. Такой же ниггер, как я, поэтому такой могучий. Не нужен ему черный гроб с серебряными ручками. Обойдется и сосновым, как все негры.

Софи выпрямилась и аккуратно вытерла слезы. Она нежно прикоснулась к черной отметине, которую Аполлон при жизни так тщательно скрывал. Когда она повернулась к Лукреции Борджиа, та увидела на ее лице ярость.

— Запри свой лживый рот на замок! Не ты здесь распоряжаешься, Лукреция Борджиа. Он — мой муж, он меня нежно любил. Он боготворил землю, на которую ступала моя нога! Ты забыла? Подумаешь, черное пятно! Из-за него человек еще не становится ниггером. Он был французом, он приплыл из Франции и собирался забрать меня туда. Он сделал бы меня княгиней, надел бы на меня бриллиантовую корону, представил бы императору. Если ты еще раз скажешь, что он был черномазым, я тебя вздерну и велю высечь, помяни мое слово! Одень его и пошли Брута в Бенсон за самым лучшим гробом, сколько бы он ни стоил. Из чистого золота, если только у них такой найдется, — для него и этого мало! Драмжера пошлешь к преподобному Хаззарду, чтобы тот приехал на похороны. Он — мой муж, Лукреция Борджиа, а никакой не черномазый. Делай, как тебе говорят, и держи язык за зубами. Гляди мне!

Она с рыданием побежала наверх, в комнату Аполлона, и упала на его незастеленную постель, зарывшись лицом в его ночную рубашку, которую он бросил второпях. Рубашка сохранила его запах, и ей показалось, что он снова с ней.

Войне конец! Генерал Ли сдался в Аппоматтоксе генералу Гранту; рабству в Соединенных Штатах тоже пришел конец. Через несколько недель после подписания перемирия слухи о нем достигли сонной фалконхерстской заводи. Драмжер сообщил эту новость Софи — единственной помимо его самого и Маргариты обитательнице Большого дома, а также населению Нового поселка, разросшегося в крупную деревню.

Софи отнеслась к событию с тем же безразличием, с каким встречала после смерти Аполлона все известия, даже собственную беременность, совершенно неожиданную, учитывая ее возраст, которая причиняла ей теперь столько неудобств. Зато в Новом поселке сообщение Драмжера стало поводом для праздника: в центре деревни был устроен огромный костер, из укромного места извлечено несколько кувшинов кукурузной водки. Ведь жители Нового поселка отныне перестали быть рабами! Они превратились в свободных людей, их дети не изведают неволи. Теперь никому не заставить их стоять на аукционном помосте; никто не будет сдергивать с них одежду, их тела не станут ощупывать ни приценивающиеся к живому товару покупатели, ни любопытные. Им не придется больше называть белых «хозяевами». По словам Драмжера, они были теперь ничуть не хуже белых, они перестали считаться животными. Они — люди! Столь грандиозное событие нельзя было не отпраздновать. Жители Нового поселка, прыгая вокруг жаркого костра, во всю глотку вопили: «Свободны! Свободны!»

Утратив белых господ, они признали своим предводителем Драмжера. Ведь он жил в Большом доме, который, несмотря на их новый статус свободных людей, по-прежнему казался им белоколонным символом власти и порядка. Однако от горделивого прежде Фалконхерста теперь осталось одно воспоминание. Его былое могущество перешло в область преданий. Битком набитые невольничьи бараки теперь пустовали, лишь в хижине на краю бывшего невольничьего поселка по-прежнему жила Жемчужина. Даже немногие рабы, сохранившие верность хозяевам и жившие здесь, пока шла война, теперь разбрелись. Одни ушли куда глаза глядят, другие перебрались в Новый поселок, где каждый сколотил себе из чего попало хижину, и разделили между собой фалконхерстские поля на участки по нескольку акров в каждом, чтобы, обрабатывая их, добывать себе пропитание.

Мужчины Нового поселка согласились на лидерство Драмжера, несмотря на его молодость. Ведь его одежда, доставшаяся ему после Хаммонда и Аполлона, была лучше, чем их, он ходил обутым, тогда как они были босы, он владел грамотой, бывал в Новом Орлеане. Все это, вместе взятое, давало ему неоспоримое преимущество. Однако было еще одно обстоятельство, перевешивающее все остальные: он был единственным негром (кроме Маргариты, которой можно было пренебречь), жившим в Большом доме.

Лукреция Борджиа, закулисная властительница, сошла в могилу. Она сдержала обещание и скончалась в Большом доме. Как-то промозглым зимним утром она встала, оделась и спустилась в кухню, чтобы разжечь огонь в плите. На плите стояла большая сковорода с кукурузными лепешками, пузырился суррогатный кофе из лущеной кукурузы и патоки. Стол был накрыт на четверых, так как Софи теперь ела в кухне вместе с Лукрецией Борджиа, Драмжером и стариком садовником Мерком. Но Лукреции Борджиа в это утро уже не довелось позавтракать. Драмжер, спустившись по задней лестнице из спальни, в которой раньше почивал Хаммонд, а потом Аполлон Бошер и где теперь разместился он, нашел ее на кухонном полу бездыханной. Она была последним осколком прежнего Фалконхерста. Теперь от него не осталось ровно ничего.

Софи настояла, чтобы Лукрецию Борджиа похоронили на семейном кладбище. Драмжер, переполненный жизненными силами, совершенно не думал о смерти. Он и представить себе не мог, что смерти под силу обуздать его могучее тело. Однако он знал, что конец неизбежен, и очень хотел, чтобы в свой срок его мать, а потом и он сам легли в ту же землю, где покоился его отец.

Брут не жил больше в Большом доме и совершенно устранился от управления тем, что было некогда плантацией Фалконхерст. Еще до окончания войны он выстроил себе в Новом поселке удобную хижину и без труда подыскал сожительницу. Он отрезал себе несколько акров лучших земель на плантации и возделывал их даже прилежнее, чем трудился прежде. Теперь ему было нужно одно — чтобы его оставили в покое и не покушались на его коня, двух коров, мулов и стадо свиней, которых он прихватил с собой, покидая Большой дом. Софи не возражала: все вокруг рушилось с такой стремительностью, что утрата еще нескольких голов скота казалась ей мелочью.

Впрочем, теперь, когда не стало Аполлона, ей уже ничто не казалось существенным. Она перестала обращать внимание на свою внешность и день-деньской не снимала ношеный ситцевый халат, не заботясь даже о прическе. Почувствовав голод, она набрасывалась на еду, пила, когда испытывала жажду, спала, сморенная усталостью. Когда ей требовался мужчина, под боком всегда был Драмжер. После гибели Аполлона ей одно время — казалось, что она никогда больше не захочет близости с мужчиной, однако быстро выяснилось, что ей достаточно только о нем подумать, чтобы ее охватила похоть. Кроме Драмжера, рядом не было ни одного пригодного существа мужского пола, и его нежелание было преодолено подкупом. Отцом ребенка, которого она нехотя вынашивала, был Драмжер.

Как личность Драмжер интересовал ее ничуть не больше, чем прежде Занзибар. Однако он был животным мужского пола, способным удовлетворить ее чувственность, и, покупая его услуги, она на время отвлекалась от преследующих ее мыслей об Аполлоне. То, что ей приходилось дорого платить за милости Драмжера, мало ее беспокоило. Когда он потребовал оставшиеся от Августы золотые серьги, она охотно отдала ему их в качестве платы за месяц еженощного обслуживания. Она не только отдавала ему драгоценности, но и позволяла их носить — в частности, проколола ему мочки ушей иглой, в которую вдела белую шелковую нитку. При всей своей неуместности в его черных ушах, эти сверкающие камешки служили постоянным напоминанием об удовольствиях, какими он ее одаривал. За серьгами последовали и другие ценности, доставлявшие Драмжеру огромную радость, хотя он и не мог их носить. Он не знал недостатка в женщинах и был избавлен от необходимости расплачиваться за их благосклонность, поэтому прятал драгоценности Софи в коробку из-под конфет, зарытую в землю вместе с рваным саквояжем, набитым золотыми монетами.

Сперва Софи предпринимала попытки торговать своими побрякушками, для чего списалась с ювелирами Монтгомери и Мобила, однако затем выяснилось, что рынок затоварен драгоценностями, а на потерявшие цену бумажные купюры, которые она выручала, почти ничего нельзя было приобрести. Она рассудила, что лучше будет отдавать драгоценности Драмжеру — он по крайней мере обладал ценным для нее товаром, куда более привлекательным, чем бесполезные бумажки. Что касается беременности, то раньше она отказывалась верить, что в ее возрасте еще возможно зачатие, однако теперь вынашивала дитя, которому предстояло стать единокровным братом или сестрой (это ее мало занимало) ораве голых негритят, носившейся по пыльным улочкам Нового поселка.

Если Софи проявляла полнейшее безразличие к зародившейся в ее утробе новой жизни, то этого никак нельзя было сказать о Драмжере. От одной мысли о его ребенке, вынашиваемом Софи, в нем загорались неуемная гордость и тщеславие. При этом он забывал о том, что его либо принуждали к отцовству, либо покупали его благосклонность. Ведь Софи оставалась белой дамой, дочерью Хаммонда Максвелла, по-прежнему владевшей Фалконхерстом, принадлежностью мира, в который он и не надеялся проникнуть, — мира белых людей, находившегося в такой же дали от него, как земная твердь от небесного свода. Он был всего лишь Драмжером, она же — Софи Максвелл, в ее жилах текла кровь Максвеллов и Хаммондов! В ребенке, вынашиваемом ею, будет бежать не только его кровь, но и эта, благородная. Этот ребенок родится свободным и в один прекрасный день вступит во владение Фалконхерстом. Драмжер ни на минуту не сомневался, что это будет мальчик, как почти все его остальное потомство.

Правда, Фалконхерст уже не был таким заманчивым владением, как с десяток лет назад, когда в длинных спальных бараках и в невольничьих хижинах было тесно от первосортных чернокожих, за каждого из которых на аукционах Нового Орлеана, Мобила и Натчеза можно было выручить по нескольку тысяч долларов. Однако для Драмжера Фалконхерст оставался прежним Фалконхерстом — центром мироздания.

На правах отца будущего хозяина плантации Драмжер перетащил свои пожитки из комнатушки на чердаке, которую всегда занимал, в большую комнату на втором этаже, в которой раньше спали Хаммонд и Августа, а потом помещался Аполлон Бошер. Он не спросил у Софи разрешения на переезд и ухом не повел бы, ответь она ему отказом. Он уже давно махнул рукой на еще сохранившиеся у нее остатки власти.

Однако тот факт, что Софи носила его сына, заставлял его относиться к ней несколько иначе — с некоторым уважением. В его действиях даже прослеживалось нечто, что можно было бы назвать привязанностью. Его забота о ее благополучии распространялась даже на ее внешний облик: уговорами и лестью он принудил ее вспомнить о своей внешности и даже гордиться собой. Теперь она заставляла Маргариту греть воду себе для ванны, расчесывала свои всклокоченные космы и укладывала их в стиле «водопад», модном во времена, когда она ежегодно наведывалась в Новый Орлеан. Из-за беременности она уже не помещалась в приталенных платьях, однако грязному ситцевому халату была дана отставка: вместо него она носила теперь вполне приличные платья мачехи.

Драмжер решил, что им теперь не годится есть на кухне. Поскольку от Маргариты нельзя было требовать, чтобы она не только стряпала, но и подавала еду, он взял в дом паренька из Нового поселка и стал учить его лакейской премудрости. Парень был одним из пары близнецов, приобретенной Хаммондом Максвеллом у бродячего работорговца лет десять назад в возрасте шести-семи лет. Кастор умер, а Поллукс выжил благодаря тому, что оказывал мелкие услуги то одному, то другому обитателю Нового поселка, которые едва терпели его, но не прогоняли, соглашаясь на работу, какую могло выполнять это недокормленное существо. Бедняга пришел в восторг, когда ему посулили жизнь в Большом доме, обноски, предложенные Драмжером, — в частности, старый костюм Джубала, на котором почти не осталось медных пуговиц, а главное — трехразовое, хоть и скудное, питание, а также двадцать центов в день, обещанные, но вечно зажимаемые работодателем.

Поллукс выглядел нескладным подростком с большими руками и ногами, однако был мил на лицо и походил сразу на негра и на индейца — последние определенно затесались в число его предков. У него были прямые черные волосы, высокие скулы, орлиный нос, медная кожа, но при этом толстые губы, широкие ноздри и мощный негритянский костяк. Благодаря грубому, зато регулярному питанию он стал наливаться силой и обещал превратиться в молодца.

Итак, Драмжер и Софи питались теперь в столовой, обслуживаемые Поллуксом. Несмотря на то что обеденный стол был выпачкан свечным воском и остатками еды, большой вентилятор висел безжизненно, опасно накренившись, а серебряные приборы изрядно потускнели, Драмжер чувствовал, что пребывание здесь работает на его престиж. Он уже занимал комнату старого хозяина и его место за столом, спал с его дочерью, должен был вот-вот стать отцом его внука. Все это постепенно превращало его в хозяина Фалконхерста.

— Скоро в Бенсоне будет много солдат из армии северян, — уведомил он Софи как-то вечером, когда они пили чай из треснутых севрских чашек, заедая его кукурузными лепешками. — Так сказал один человек, вернувшийся из Селмы. Я только сегодня с ним разговаривал. В Бенсоне будто бы будет Бюро для освобожденных. Цветные будут ничуть не хуже белых, им даже дадут право голоса. — Он посмотрел на нее из-под своих длинных ресниц, чтобы проверить, какое впечатление произвели его слова.

— Не могут они быть одинаковыми! — отрезала она свысока, собрав крошки кукурузной лепешки на тарелку и приминая их пальцем, прежде чем отправить в рот. — Не могут, и точка. Негр черный, а люди — белые. Какое же тут сходство? Никакого!

— Какая разница, какого цвета кожа? Черная кожа не хуже белой, а может, даже лучше. Так сказал этот человек, мистер Кендалл. Теперь цветные — американские граждане. Их будут избирать в Конгресс. Еще будет цветной президент, как Линкольн.

— Держи карман шире! Линкольн — черная бестия, но не ниггер же!

Драмжер не собирался отступать.

— Мистер Кендалл сказал не только это. Например, теперь цветной может жениться на белой. — Он снова покосился на Софи.

— Ни одна белая не выйдет за черномазого! Это просто стыд! — ощетинилась Софи.

— Если белая спит с цветным, то запросто может выйти за него замуж. — Драмжер привстал и погрозил Софи пальцем. — Ты много с кем спала, я обо всем знаю. Знаю, что ты вытворяла с Занзибаром и с теми, что были до него. Знаю, что рядом с телом массы Аполлона нашли портки Занзибара. А что это значит? Очень просто: что Занзибар был без порток, когда вас застукал масса Аполлон. Когда ниггера застают с белой без порток, то что между ними происходит? Ясно, что. Занзибар все мне рассказывал! Да что ты вообще знаешь? Занзибар живет себе в Новом поселке с тех самых пор, как пристрелил массу Аполлона! Хочешь, покажу? Только это лишнее. Ты не забыла, как я заработал вот это? — Он указал на сверкающие бриллианты у себя в ушах.

— Белые мужчины спят с негритянками, почему бы и белой женщине не переспать с черномазым? — Софи разбирал праведный гнев. — Занзибар был моей собственностью, как, между прочим, и ты, Драмжер! Захочу, так завтра же тебя продам. Наверное, я так и поступлю. Пора от тебя избавляться.

— А я думаю, что у тебя ничего не выйдет! — С этими словами он так сильно стукнул кулаком по столу, что задребезжали тарелки. — Свободного человека нельзя продать, а я свободен! Война кончилась, торговля рабами — тоже. Они теперь не чья-то собственность, их больше нельзя пороть. Я такой же, как и ты, гражданин Соединенных Штатов этой самой Америки. — Он вскочил и снова пригрозил ей пальцем. — Ты носишь моего ребенка и выйдешь за меня замуж. Так и знай, миссис Софи: быть тебе моей женой. Это я тебе говорю.

Софи широко раскрыла глаза, едва понимая, что он говорит. Никогда еще негры не обращались к ней с такими наглыми речами. Это было немыслимым преступлением, однако, как ни сильны были ее ужас и страх, она испытывала гордость из-за того, что Драмжер хочет взять ее в жены. Она всегда восхищалась им, всегда его вожделела. Но при этом он оставался всего-навсего черномазым. Она могла наслаждаться им в постели, но ей и в голову не приходило выйти за него замуж. Придется его проучить. Она велит как следует выпороть его, едва не вышибить из него дух, чтобы он приполз к ней на коленях, моля о прощении. Вот только кто будет его пороть? В былые времена было достаточно дернуть за шнур — и на ее зов сбежались бы Брут, Большой Ренди, Сэмпсон с Занзибаром; из сада притащились бы Мерк и Юп. Довольно было бы одного ее слова, чтобы они, забыв про свою дружбу с Драмжером, схватили его — и он не посмел бы сопротивляться. Его уволокли бы в старый сарай, вздернули бы вниз головой и наградили бы столькими ударами бича, сколькими она бы велела. По ее приказу они бы забили его насмерть. Ей трудно было смириться с мыслью, что все это теперь уже не в ее власти.

Одного никто не мог у нее отнять. Она — белая женщина, дочь Хаммонда Максвелла. Невзирая на речи мистера Эйба Линкольна, невзирая на новые законы, новые правила и взгляды, Драмжер оставался чернокожим рабом, низшим существом. Таких, как он, продавали и покупали, его тело принадлежало ей, она была вправе поступить с ним по своему усмотрению. Она медленно поднялась из-за стола и впилась в него негодующим взглядом.

— Не смей грозить мне своим поганым пальцем, грязный ниггер! Не смей рассказывать мне, что собираешься сделать, а что нет. Ты будешь делать то, что я скажу. И забудь свои бредни насчет женитьбы негра и белой женщины. Понял?

Драмжер, приученный подчиняться властному голосу белого человека, машинально опустил руку. Но уже через мгновение он опомнился, встал и подошел к ней так близко, что их тела соприкоснулись.

— Это ты не смей говорить мне, что мне делать, а что нет! Я делаю то, что хочу. Мы еще поговорим о женитьбе. Когда я говорю о женитьбе цветного и белой, то цветной — это я, а белая — ты. Вот что я задумал: ты выйдешь за меня замуж. Если я подхожу, чтобы тебя ублажать, то и как муж сгожусь. Если я сподобился тебя обрюхатить, то и как муж не оплошаю, не сомневайся.

Глядя ему прямо в глаза, Софи размахнулась и влепила ему пощечину.

— Закрой свою зловонную пасть! Я никогда за тебя не выйду. Ты будешь меня ублажать, если я этого захочу. Если я захочу, то рожу твоего младенца. Велика важность! Мало ли ублюдков нарожали в Фалконхерсте, подумаешь, одним больше! Может, я его оставлю, чтобы с ним забавляться, а то и утоплю, если мне придет такая блажь. Но выйти за тебя или за любого другого чернокожего самца я никогда не соглашусь! — И она наградила его второй пощечиной.

Как ни странно, но он не поднял на нее руку, хотя его глаза налились яростью.

— А ты подумай. Я все равно стану здесь хозяином! Выйдешь за меня — будешь хозяйкой, а нет — пожалеешь. Думаешь, я по тебе сохну? Нет, ты старая и жирная, да и не по нутру мне белые бабы. Просто если ты выйдешь за меня, тебе же самой будет легче. Если захочешь, можешь подыскать себе самого здоровенного самца во всей Алабаме — я тебе не помешаю. Ты останешься здесь как хозяйка. Что скажешь, Софи?

Вместо ответа она подобрала свои видавшие виды юбки и выбежала вон из столовой. Остановившись между высоких белых колонн у входа в гостиную, она обернулась к Драмжеру, оглядела его с ног до головы и расхохоталась.

— Чтобы мне быть твоей женой? — Смех все больше походил на истерику. — Да ты свихнулся! Женой какого-то черномазого! У тебя и фамилии-то нет! Кто ты? Драмжер, и все. Драмжер — это кличка.

Покатываясь со смеху, она миновала загроможденную рухлядью гостиную с вылинявшими шторами и висящими клочьями обоями и стала подниматься по лестнице. Эхо ее презрения докатилось до обеденного стола, у которого стоял повесив голову Драмжер. Он с горечью думал, что она права. У него не было ни фамилии, ни даже настоящего имени: он был всего-навсего Драмжером, одним из полчища безымянных чернокожих.

После бегства Софи Драмжер постоял некоторое время один среди потускневшего великолепия фалконхерстской столовой. Ее выходка и полные яда слова поставили его на место. Слухи, просачивающиеся с Севера, вскружили ему голову, и он уже вообразил себя свободным человеком, под стать белому господину. Ему льстило подобострастие обитателей Нового поселка, но объяснялось оно тем, что его одежда была лучше их, что он владел грамотой, носил обувь и жил в Большом доме. Его вес еще увеличивался из-за того, что он спал с миссис Софи и сделал ей ребенка.

Только какой от всего этого толк? То-то и оно, что никакого. Он все равно оставался чернокожим. Белые с Севера с их баснями о равенстве в подметки не годились Хаммонду Максвеллу или Льюису Гейзавею, а те никогда не говорили ему, что он свободен и так же хорош, как белые господа. Их мнение было для него куда важнее, им бы он поверил. А лесть невежественных черномазых из Нового поселка не стоила выеденного яйца. Им только и надо, что добиться его расположения, потому что каждому придется вскоре просить его о поблажках. Что же касается его сожительства с Софи, то… Черт, разве он что-нибудь от этого выигрывает? Раньше эта сомнительная честь предоставлялась Занзибару и полудюжине его предшественников.

Софи права: в глазах белых южанок он, Драмжер, навсегда останется двуногим животным, наделенным даром речи, чуть разумнее собаки, недостойным именоваться человеком. Подумаешь, Драмжер, сын Драмсона, внук Драма! Его мать — негритянка из племени мандинго по кличке Жемчужина, не знавшая собственного отца. Раньше у него были братья — одного звали Стариной Уилсоном, другого — Бенони. Ни у кого из них не было фамилии, как и у всех злосчастных негров из Нового поселка. Белые называют пса Цезарем, коня — Ураганом, корову — Бесси, быка — Чемпионом с одной целью — различать особи, когда о них заходит разговор. Точно так же они давали одному негру кличку Драмжер, другому — Джубал, чтобы те откликались и прибегали на зов. Это страшно далеко от настоящего имени-фамилии, вроде Хаммонда Максвелла или Аполлона как там его. Кличка «Драмжер» не делала из него человека, так же как кличка «Чемпион» не превращала в человека быка. Когда у него родится сын, ему дадут имя Том, Лютик или вообще Рожа, то есть первую пришедшую в голову кличку, словно он щенок или котенок.

Нет! Проклятье, он не позволит, чтобы такая участь ждала его сына!

Он взял с середины стола стеклянную лампу, с которой давно пропали почти все хрустальные подвески, и отправился в кухню. Сколько раз он проходил вот в эту дверь с грудой подносов, как резво здесь сновали взад-вперед расторопные слуги, подчиняясь окрикам белых! Теперь он мог сидеть за господским столом и вызывать Поллукса, чтобы тот сам протискивался с подносами в дверь, но то, что он сидел в кресле Хаммонда Максвелла, еще не делало его Хаммондом Максвеллом. Между ними зияла пропасть: Хаммонд Максвелл был белым, он же черен… возможно, не так, как африканцы, но все равно он коричневый, а это то же самое, что черный. У матери Бенони вообще была белая кожа, но при этом она оставалась черномазой.

Маргарита и Поллукс сидели за кухонным столом и доедали ужин. Любопытно, слышали ли они его разговор с Софи? Не исключено. Когда он сам был слугой, то подслушивал все без исключения разговоры в столовой. Впрочем, какая разница? Они слишком глупы, чтобы понять, о чем шла речь у него с Софи. Он поставил свою лампу рядом с их маканой свечой в железном подсвечнике и уселся с ними за стол. Они насыщались дрянной едой, предназначенной для рабов, однако ту же самую пищу ел только что в господской столовой и он. Румяная ветчина, с любовью поджаренные цыплята и другие деликатесы, которыми баловала массу Хаммонда и миссис Августу Лукреция Борджиа, отошли в область преданий. Драмжер с отвращением наблюдал, как Маргарита, чавкая, запихивает еду в рот обеими руками. Даже Поллукс ел, как животное, — растопырив на столе локти, наклонившись к самой тарелке, заталкивая еду в рот жирными пальцами.

Неудивительно, что белые относятся к ним, как к животным! Они жрут, как свиньи, совокупляются, как козлы. Только этому и посвящены их мысли — как бы набить брюхо и где бы свалиться, чтобы веселее прошла случка. Он, Драмжер, ровно ничем от них не отличался. Он не знал точно, сколько ему лет, но всю жизнь, сколько себя помнил, стремился только нажраться от пуза и завалить смазливую бабенку. От голода он никогда не страдал, редко ночевал один, но теперь ему требовалось нечто иное, находящееся за пределами удовлетворения двух этих животных потребностей. Ему хотелось перестать быть животным, превратиться в человека.

Но раз так, то перво-наперво ему потребуется имя. Не кличка, на которую он отзывается, — она у него уже была, а настоящая фамилия, перед которой можно смело ставить словечко «мистер». Раз Эйб Линкольн освободил его и он теперь не хуже любого белого, то у него есть право носить фамилию и именоваться «мистером». Когда белый человек женится, жена берет себе его фамилию. Почему бы темнокожему, берущему в жены белую, не назваться ее фамилией, тем более если прежде у него ее не было вовсе? Так ли уж это невыполнимо? В том случае, конечно, если ему подвернется белая. Единственной известной Драмжеру белой женщиной была Софи, и она была теперь даже жирнее, чем раньше, потому что носила его щенка. Нет, черт возьми, щенки родятся у сук и у черномазых, а у белых появляются дети! Пускай Софи — старая толстая ведьма, но она белая, и у нее родится ребенок. Его ребенок.

Проклятая Софи! Не хочет, видите ли, выходить за него замуж, но охотно сует ему серьги, лишь бы он с ней спал. Это дело ей ох как по нутру! Ничего удивительного: многие негритянки, с которыми он спал, рассказывали ему, что у них бывали белые мужчины и что те не умеют доставить женщине удовольствие. Только негры знают, как это делается, потому что они лучше приспособлены к этому занятию, чем белые хлюпики. А Драмжер — и подавно! А раз он ей по нутру, то почему бы ей не стать его женой? Почему?! Ничего, он ее принудит! Он больше не будет ублажать ее в постели, даже если она посулит ему все свои побрякушки, пока она не приползет к нему на коленях. Тогда он скажет, что путь к его благосклонности — замужество. Он ей покажет!

Ему требовался собеседник, советчик. Его самостоятельности хватало только на то, чтобы удовлетворять зов плоти, в остальном же он неизменно подчинялся чужим приказам. Теперь этому наступил конец. Надоумить его, как поступить, было некому, настало время самому отвечать за себя. Впрочем, одна голова — хорошо, а две — лучше, даже если вторая башка такая же курчавая, как и его. Он пойдет к Бруту — вот кто его вразумит! Велика важность — фамилия! Два негра покумекают и найдут решение этой проблемы.

— Ну, набил брюхо, Поллукс?

— Я бы еще поел, Драмжер, да нечего. — Поллукс нагнулся к тарелке и вылизал ее языком.

Драмжер вырвал тарелку у него из-под носа.

— Жрешь, как последний пес! Ты забыл, что я запретил тебе называть меня просто «Драмжер»? Не заставляй меня повторять! В старом сарае еще осталось, чем высечь негра. Гляди, я с тобой расправлюсь!

— Да, сэр, масса Драмжер, сэр! — осклабился Поллукс.

— Так-то лучше. — Драмжеру вспомнилась такая же, почти слово в слово, отповедь, которую он некогда получил от Хаммонда. — Теперь ступай в конюшню, оседлай мою лошадь.

— Слушаюсь, сэр, масса Драмжер, сэр. — Поллукс отодвинул табурет, поднялся и хотел было выйти, но замер, глядя на дверь, ведущую в кабинет Хаммонда. В двери стояла Софи.

— Ты куда, Драмжер? Ты не ложишься?

— Я не обязан отчитываться, — огрызнулся Драмжер, подталкивая Поллукса к выходу. — Массу Хаммонда никто не спрашивал, куда он идет, и меня не надо: все равно не скажу.

Он выскочил наружу и поспешил за Поллуксом. В конюшне было темно, но Драмжер, лучше Поллукса знакомый с этим помещением, похлопал свою лошадь по крупу и объяснил слуге, где найти седло и уздечку.

— Мы теперь свободны, масса Драмжер, сэр? — спросил Поллукс, затягивая уздечку.

— Я — да, — ответил Драмжер, ставя ногу в стремя, — потому что я здесь главный. Ты тоже свободен, но не так, как я. Я делаю то, что захочу; ты делаешь то, что тебе скажут. Понял?

— Да, сэр, масса Драмжер, сэр.

— Оставь в кухне лампу.

Драмжер обогнул дом и поскакал по широкой аллее, обсаженной деревьями, в сторону главной дороги. Деревня под названием Новый поселок, основанная бывшими фалконхерстскими рабами, находилась примерно в миле от усадьбы. Сначала, когда здесь вырастали первые хибары, деревня располагалась не на дороге, а в стороне от нее, но потом, когда с плантации потянулись рабы, она разрослась и теперь тянулась по обеим сторонам дороги. Все необходимое жители деревни привозили из Бенсона. Здесь еще не обзавелись тремя присущими любому поселению заведениями — лавками, конюшнями, тавернами, зато выросло одно бревенчатое здание — повнушительнее, чем остальные, возведенное совместными усилиями и служившее центром притяжения. Здесь останавливались и обращались к жителям бродячие проповедники, здесь иногда пели и танцевали, здесь собирались по вечерам мужчины. Торговать в деревне было нечем, однако дом именовался «лавкой». Сюда приходили те, кому были нужны помощники, здесь обменивались сплетнями и заводили дружбу. Это было единственное место, где мужчина мог укрыться от женского ворчания и приставания детей.

Драмжер надеялся найти Брута именно здесь, но, проезжая мимо его хижины, выгодно отличавшейся от остальных основательностью, белой штукатуркой и наличием крыльца, задержался, чтобы поздороваться с его хозяйкой, сплетничающей на крыльце с другими кумушками.

— Где Брут?

— Там, в лавке, — ответила Белла-Анни, избранница Брута. — Притащились новые бродяги-негры, и он подыскивает им ночлег.

— И щупает мулаточку, что пришла с ними! — смеясь, подхватила другая женщина.

— Не нужны Бруту мулатки! — возмутилась Белла-Анни. — Пусть только попробует, я ему башку разобью! Зачем болтаешь, Белль? Брут никогда не замечал других женщин, ему подавай одну меня. Не то что Драмжеру: этот, что ни ночь, крадется в Новый поселок. — Она забыла про свой гнев и прыснула.

— Сегодня у меня не то на уме, Белла-Анни. А вообще-то, если кому-нибудь из вас, леди, — он впервые произнес такое слово, изрядно польстив кумушкам, — захочется принять меня, когда я покончу с делами, то я не стану возражать. Одна беда, после меня вы не захотите глядеть на собственного мужчину.

— Снова ты за свое, Драмжер! Важничаешь, потому что обрюхатил миссис Софи. Что, захотел белого щенка?

— А что, и захотел. И получу! Только это будет не щенок, а ребенок.

И Драмжер поскакал дальше, сопровождаемый улюлюканьем. Он знал, что популярен в Новом поселке, где к нему с почтением относились все мужчины, кроме разве что Брута, и где любая женщина была готова посмеяться и пошутить с ним за компанию, надеясь стать его следующей жертвой. Молва о его удали только укрепляла его репутацию.

Он в хорошем настроении подъехал к «лавке» и обнаружил у двери кучку мужчин. Они расступились перед ним, подобострастно приветствуя. Войдя, он обнаружил за щербатым столом Брута, Большого Ренди и парня по имени Лот. Вокруг сидели — кто прямо на замусоренном полу, кто на старых мешках — человек десять. Внимание Драмжера первым делом привлекла светлокожая девица, стоявшая рядом с седым негром средних лет. Все остальные были старше ее, и их усталый вид только подчеркивал ее свежесть.

— Привет, Драмжер! — сказал Брут и жестом приказал Лоту уступить место гостю, что тот охотно сделал. — Ты явился кстати. Эти бродяги пришли к нам уже в сумерках. Им негде ночевать и нечего есть. Вот мы и размышляем, как им помочь. Они жили севернее, под Демополисом. Господский дом и все хижины у них на плантации спалили солдаты-северяне. Там не осталось ни души, даже хозяйка сбежала. Не осесть ли им здесь? Народ приличный, не в пример другим бродягам.

— Пускай остаются, — сказал Драмжер, одобрительно разглядывая светлокожую девицу. — Только растолкуй им, Брут, что, если они останутся, им придется выстроить себе хижины. У нас никто не бездельничает.

— Мы как раз хотим работать, — отозвался седовласый, бывший у новичков за главного. — Только у нас ничего нет: и строиться не из чего, и голод утолить нечем. Зато в воскресенье я прочту вам проповедь. Я методистский проповедник.

— У нас у самих всего в обрез, но за проповедь спасибо. Проповедника у нас нет. Зато есть деревья, топоры, есть мужчины, знакомые с плотницким делом. Вам помогут. А вы помогите нам. — Драмжер опустился на табурет и обратился к Бруту: — Можно расселить их по хижинам, пока не построятся. — Драмжер ткнул пальцем в девушку, которая во время разговора не сводила с него глаз. — Ты кто?

— Это Памела, — ответил за нее проповедник. — Моя родня. Она — дочь моей женщины, но я ей не отец. Ее отец — масса Снодграсс, он сожительствовал с моей женщиной до войны. Она прислуживала миссис Миранде в Большом доме, пока его не уничтожил пожар.

Драмжер все приглядывался к новенькой. Что-то в ее облике напоминало ему Кэнди. Именно благодаря ее красоте он согласился принять беженцев. Обычно он не больно привечал бродяг — чаще всего это были негры, воспользовавшиеся свалившейся на них свободой, чтобы разнюхать, что находится за поворотом, за пределами их плантации. На сей раз приблудные (семеро мужчин и четыре женщины — он успел их пересчитать) казались приличными, деятельными людьми, в опрятной одежде, с хорошими манерами. От таких, тем более от девчонки по имени Пам, не следовало отворачиваться. Драмжер решил, что девчонкой стоит заняться. Впрочем, сейчас было уже поздно, чтобы приступать к соблазнению. Новенькая слишком утомилась, а у него было совсем другое на уме.

Мужчины Нового поселка добровольно разобрали новичков. Драмжер остался доволен тем, что девушка и седовласый проповедник достались Сэмпсону: женщина Сэмпсона была так ревнива, что бедняга и глаз не мог поднять на другую; в таком доме Памела будет в безопасности. Вскоре новички удалились вместе с хозяевами, и Драмжер остался наедине с Брутом и Большим Ренди. Брут собрался было задуть лампу и отправиться домой, но Драмжер задержал его.

— Я прискакал, чтобы поговорить с тобой, Брут. Ты тоже не уходи, Ренди.

Брут оставил в лампе малюсенький огонек и сел. Они вместе с Драмжером съели не один пуд соли в Большом доме. Их не связывала дружба, существовавшая у Брута с отцом Драмжера, но они уважали друг друга.

— Что тебе понадобилось, Драмжер?

— Мы теперь свободные люди, Брут…

— Болтают, что так. Мы больше не слуги. Покончено с куплей-продажей и поркой, хотя, — Брут поджал губы, — я не знаю, как удерживать некоторых из здешних негодников в узде, если с них нельзя спустить шкуру.

— Это и привело меня к тебе, — сказал Драмжер, подавшись вперед. — Не порка, а свобода. Какие мы к черту свободные люди, если у нас нет настоящих имен, если мы не женаты? Мы не лучше скота, Брут! Жеребец завидит кобылу — и прыг на нее. Бык покрывает корову, петух топчет курицу, негр спит с негритянкой. Мы животные, Брут! Ни фамилий, ни супружества, ни толковых имен для детей…

— Чья бы корова мычала, Драмжер! Не ты ли переспал тут едва ли не с каждой? У тебя в Новом поселке уже голов двадцать потомства.

— Это точно. Я всегда был охоч до этого дела. Но ты слушай дальше, Брут. Скажем, твоего мула зовут Бенни…

— При чем тут наша свобода? — вмешался Большой Ренди. — Какая разница, как кличет Брут своего мула?

— Никакой. Бенни — это Бенни, Брут — это Брут, а ты — Большой Ренди, только и всего. Чем мы лучше Бенни? То ли дело белые: у них у всех есть имя-фамилия, а не клички, как у собак или лошадей. Скажем, я — какой-то Драмжер. Где же нам взять настоящие имена, Брут?

Брут неспешно кивал в знак согласия. Сам он прежде не думал об этом, но сейчас слова Драмжера падали на благодатную почву. Им дают клички, как зверям; они совокупляются и размножаются, как звери. Как и его мул Бенни, они не носят фамилий. Раз они теперь свободны, то без фамилий им никак нельзя.

— Сами подберем, какие понравятся. Кто нам помешает? — Брут уставился в потолок. — Вот, скажем, я. Все «Брут» да «Брут», а ведь меня зовут Брутус.

— Брутус ничуть не лучше Брута. У человека должны быть имя и фамилия. Значит, ты — Брут… как дальше?

Брут замотал головой, не находя ответа, но Драмжер видел, что он напряженно размышляет. Внезапно Брут хлопнул ладонью по столу.

— Вспомнил! Теперь я знаю, какая у меня будет фамилия. Был я как-то раз с массой Хаммондом в Новом Орлеане. И завел там себе бабу, а она жила в семье, которая звалась Родни. Уже не помню, как звали бабу, но массу Родни до смерти не забуду. Баба впускала меня в заднюю дверь и заводила к себе в комнатушку. Хороша же она была — что грудь, что зад!.. И вот как-то ночью работаю я изо всех сил, а ей это так нравится, что она возьми да заверещи. Я еще поднажал и не заметил, как открылась дверь. Потом гляжу — чего это она притихла? А это старый масса Родни явился — вот-вот удар его хватит. Моя милашка так перепугалась, что сбросила меня на пол. Старый масса Родни и говорит: не знаю, мол, кто ты такой, но твоему хозяину скажу, чтобы он велел высечь тебя на городской площади. Я отвечаю: Брут я, с плантации Фалконхерст массы Хаммонда Максвелла, приехал с хозяином в Новый Орлеан продавать рабов. Старик чуть с ума не спятил. «Из Фалконхерста, говоришь? Неужто?» — «Да, сэр, — говорю, — прямо оттуда». И знаете, что он тогда сделал?

Завороженные рассказом Драмжер и Большой Ренди дружно покачали головами.

— Протянул мне руку, помог встать, разулыбался и сказал: «Продолжай свое дело, парень, а я посмотрю. Обработай ее как следует, а если она забеременеет, то я заплачу тебе два серебряных доллара. Заходи еще. Кроме этой, у меня есть еще три рабыни. Хорошо бы ты оприходовал их всех и всех обрюхатил. Тогда у меня бесплатно появится четверо фалконхерстских сосунков. Если обрюхатишь всех до одной, заработаешь пятерку».

— И как, получилось? — Драмжер обожал подобные истории. Ему достаточно было представить себе нарисованную Брутом картину, чтобы самому почувствовать вожделение.

— Я наведывался туда каждую ночь недели три подряд, пока масса Хаммонд не сказал, что пора домой. Отделывал всех четырех, и почти всегда — в присутствии старика Родни. Я не знал, что у меня получилось, пока не оказался в Новом Орлеане на следующий год. Прихожу к Родни и вижу: у двух малыши — мальчик и девочка. Уж как рад был меня видеть старый масса Родни! Уж как он гордился пополнением! Он захотел, чтобы я снова занялся его рабынями, и сказал, что у его соседа припасена для меня молодуха. Да еще заплатил пять долларов! Старый масса Родни — лучший белый, какого я когда-либо встречал, кроме массы Хаммонда, конечно. Назовусь-ка я его фамилией! Как тебе нравится: мистер Брут Родни!

— Звучит неплохо, мистер Родни. — Драмжер поклонился, словно перед ним был белый. — Рад с вами познакомиться, мистер Брут Родни. Что до меня, то тут не надо далеко ходить: я уже решил, как мне назваться. Буду Максвеллом! Это фамилия массы Хаммонда и девичья фамилия миссис Софи. Теперешнюю ее фамилию я не припомню — как была фамилия этого проклятого Аполлона? Я собираюсь жениться на миссис Софи. Тогда я стану настоящим Максвеллом. Мистером Драмжером Максвеллом из Фалконхерста!

— Еще чего — жениться на миссис Софи! — Брут не поверил своим ушам. — На настоящей белой? Никогда она не выйдет за черномазого. И думать забудь.

— Зато ей нравится со мной спать. Сейчас нравится со мной, раньше нравилось с Занзибаром. Если она может родить моего ребенка, то пускай выходит за меня замуж. Ничего, я ее заставлю!

— Раз она носит твоего щенка, то это другое дело, — согласился Брут. — Тогда конечно… Вот кто будет настоящим Максвеллом!

— Мне это тоже нравится, — высказался Большой Ренди. — Назовусь-ка и я Максвеллом.

— Не смей! — рассердился Драмжер. — Здесь есть всего один Максвелл — я! — Он угрожающе приподнялся. — Не хватало наплодить целую свору Максвеллов!

— Тогда как же? — Большой Ренди поскреб в голове. — Мне-то никто не совал в Новом Орлеане серебряных долларов! Придется назваться Ренди Бигом.

— Тоже мне фамилия! — Глупость Ренди не знала пределов. — Фамилия должна быть настоящей! Если мы возьмем себе такие дурацкие фамилии, то так и останемся для всех невежественными черномазыми.

— Он почти у цели, — сказал Брут, которому не нравились пререкания. — Было дело, мы с массой Хаммондом продавали в Билокси двух рабов и рабыню массе Биггсу. «Биг», «Биггс» — звучит похоже. Пускай назовется Биггсом. Мистер Ренди Биггс — разве плохо?

Драмжер довольно кивнул и протянул Большому Ренди пятерню.

— Рад с вами познакомиться, мистер Биггс. Разрешите представиться: мистер Драмжер Максвелл с плантации Фалконхерст, к вашим услугам, мистер Ренди Биггс.

— Вспомнил! — воскликнул Ренди, который все это время напряженно чесал в голове. — Я забыл свое настоящее имя! Меня на самом деле зовут не Ренди, а Рендолф! Меня так никогда не звали, а ведь я Рендолф.

— Еще лучше. — Драмжер с удвоенной силой потряс ему руку. — Рад встрече с вами, мистер Рендолф Биггс. Что ж, мистер Родни, мистер Биггс, нас ждут дела. Завтра утром, Брут, собери здесь, в лавке, всех до одного. Пускай каждый подберет себе фамилию — любую, только не «Максвелл». Так будем зваться только я да Жемчужина. Ты их выстроишь, а я перепишу. Чтобы у каждого мужчины была фамилия! Женщины берут фамилии своих мужчин, дети тоже. Так они станут настоящими людьми, а деревня — настоящей деревней. Когда все получат фамилии, новый проповедник обвенчает пары. Пускай заключат брак, как белые. Завтра у нас важный день: у всех появятся фамилии и супруги.

— А как насчет всех твоих здешних ребятишек? — осведомился Большой Ренди. — Они назовутся твоей фамилией? Все как один станут Максвеллами?

Драмжер отрицательно покачал головой.

— Нет, им надо дать фамилии мужчин, с которыми живут их матери. Максвелл будет один — тот, которого вынашивает миссис Софи.

— Ты тоже завтра обвенчаешься с миссис Софи?

— Нет, чернокожий проповедник не может венчать белую даму. Белую должен венчать белый священник. Мы с миссис Софи поженимся в Бенсоне.

— Не задирал бы ты нос, — посоветовал ему Брут. — Раз черный проповедник может венчать нас, чем же он плох тебе?

— Погоди, сам увидишь! — отрезал Драмжер. Чтобы не упасть в грязь лицом, он должен был теперь поступить так, как обещал. Ничего, он найдет способ заставить Софи выйти за него замуж, тем более что долго искать не придется, так как способ был как на ладони — лишить ее своей благосклонности. Тогда она волей-неволей пойдет с ним под венец. В противном случае он ее убьет, но только после того, как родится ребенок. — Белой даме нужно время, чтобы подготовиться к свадьбе, навести красоту и все такое… — Это уже был компромисс. — Помяни мое слово, быть ей миссис Драмжер Максвелл, а моему ребенку… — Он выдержал паузу, чтобы донести до них весь смысл этого слова: пускай усвоят, что у него будет не безродный щенок, а РЕБЕНОК. — Он будет мистером Драмом Максвеллом с плантации Фалконхерст. Погодите — сами увидите.

Пока Драмжер беседовал с Брутом и Большим Ренди, взошла полная луна, посеребрившая стены хижин. Все окна, кроме окна в доме Брута, были темны. Драмжер, оставшийся наедине со своими мыслями, чувствовал себя по-особенному счастливым. Свет, пролившийся в его душу, не приносил физического насыщения, в отличие от единственной доселе знакомой ему разновидности счастья — расслабленности после совокупления, но удовлетворял гораздо полнее. Что и говорить, было бы чудесно приступить к соблазнению новой девчонки, предвкушая наслаждение, напрягая мышцы живота и слыша, как стучит в висках кровь. Но порой, когда он, добившись своего, застегивал штаны, в голову закрадывался вопрос: почему все получилось будничнее, чем он надеялся? Зато теперь он чувствовал, что совершил нечто несравненно более значительное, нежели просто завалить девку на траву. Он сделал огромный шаг вперед и увлек за собой население Нового поселка. Это целиком было его собственным замыслом, он самостоятельно выпестовал его от начала до конца и обошелся без помощи Брута. Возможно, Брут знает, как засеять поле и принудить лентяя к работе, но разве додумался бы он до того, чтобы дать людям нормальные имена и переженить их, как белых?

Нет, такое было под силу только Драмжеру.

Чувствуя свое могущество, он понимал, что быть вожаком не составляет для него никакого труда. Достаточно родить идею и заразить ею других. Это мало чем отличалось от охоты на девок. Возжелав какую-нибудь из них, он ласковыми речами уговаривал ее отдаться — и она его с потрохами. Убедить людей действовать согласно его намерениям оказалось, ненамного труднее. Несколько слов, произнесенных с умом, и готово! Только что он был главным человеком, совсем как масса Хаммонд когда-то. Он приказал — и они поспешили выполнить приказание. Его распирало от вновь обретенного могущества. Он привык к роли мужчины среди женщин, теперь же стал первым среди мужчин.

— Масса Драмжер Максвелл с плантации Фалконхерст, леди и джентльмены! Дамы выстраиваются справа, джентльмены — слева.

Охваченный небывалой эйфорией, он захотел продемонстрировать свою новую мощь, и непременно на женщине. Ему снова была необходима женщина, и звалась она, разумеется, Памелой. Любую новую женщину Драмжер воспринимал как брошенный ему вызов. Несмотря на охватившее его нетерпение, он придержал коня и задумался. Этот проповедник определенно был одним из крикунов, влюбленных в Иисуса, которому не понравится, что какой-то негр взгромоздился на его овечку. Ничего, Драмжер и его уговорит. Этой ночью Драмжер чувствовал в себе способность принудить к сожительству даже мраморную статую с могилы Аполлона. Он развернул коня и поскакал к хижине Сэмпсона. У него все горит в руках, так неужели он не добьется какой-то Памелы?

В хижине Сэмпсона было темно, но в свете луны Драмжер увидел на скамейке у двери две мужские фигуры. При приближении Драмжера один из мужчин поднялся, и Драмжер определил по его росту, что это не Сэмпсон, а проповедник. Вторая фигура вытянулась рядом с первой.

— Добрый вечер, Драмжер, — тихо сказал Сэмпсон. — Ты еще не уехал домой?

— У меня дело к преподобному, — ответил Драмжер, спешиваясь. — Вы понадобитесь мне завтра, мистер проповедник — как вас звать?

— Меня называют Дэниелом.

— Завтра вы станете не просто Дэниелом. Завтра у вас будет целых два имени — такой уж завтра день для всего поселка. А потом устроим день свадеб. Мы теперь люди. У нас будут фамилии, мы будем женатыми, как белые. А вы будете нас венчать, если согласитесь. Платить нам нечем, зато мужчины соберутся и выстроят вам дом, а женщины надают вам одежды и посуды.

— Сам Господь привел нас сюда, сын мой. Господь заботится о заблудших овцах, да будет благословенно имя Его! — сказал Дэниел и молитвенно склонил голову.

Драмжер подумал, что об одной из заблудших овечек позаботится в эту ночь он сам, однако, прежде чем ответить, ханжески потупил взор, подражая проповеднику.

— Я хотел поговорить с вами о девушке, которую вы привели. Говорите, она прислуживала хозяйке в Большом доме там, откуда вы пришли?

— Хозяйка сама ее учила.

— Миссис Софи, хозяйка Фалконхерста — это тут, рядом, — как раз ищет девушку в прислуги и просила меня привести ей кого-нибудь. Верно, Сэмпсон?

— У миссис Софи никого не осталось после смерти бедной Лукреции Борджиа, — поддакнул Сэмпсон, догадываясь, что у Драмжера на уме, но полагая, что ему следует быть лояльнее к Драмжеру, чем к скитальцу.

— Вот я и подумал: если ваша девушка захочет, я мог бы прямо сейчас отвезти ее в Большой дом. Это всего-то в миле отсюда. Вот обрадуется миссис Софи! У девушки будет крыша над головой, одежда, даже деньжата. Миссис Софи очень щедрая, верно, Сэмпсон?

— Миссис Софи — женщина добрая, проповедник, — не подкачал Сэмпсон. Он сам положил глаз на Памелу, но знал, что жена не даст ему позабавиться. Сэмпсон, детина устрашающего вида, до смерти боялся своей сожительницы. — Фалконхерст — славное местечко. Я сам долго там жил. Миссис Софи будет добра к новенькой.

Дэниел понимал, какое хорошее место предлагают Памеле. К тому же его собственный авторитет от этого только вырастет.

— Сейчас она спит, мистер Драмжер. Утром я ее обязательно пришлю.

— Миссис Софи будет рада принять ее прямо сейчас. Девушка поможет ей приготовиться ко сну. Миссис Софи будет очень благодарна! Утром я сам привезу Памелу, чтобы она не брела пешком. Вы не бойтесь, я в Фалконхерсте за главного. Спросите хоть Сэмпсона, хоть Брута, да любого здесь. У жены Сэмпсона можете спросить. На меня можно положиться.

— Драмжер не врет, — с готовностью подтвердил Сэмпсон. — С ним девчонка как за каменной стеной. А там о ней позаботится миссис Софи.

Старик Дэниел сдался. Он радовался мысли, что сможет поселиться здесь, в Новом поселке, обрести паству и молитвенный дом, а Памелу пристроить в усадьбе. После нескольких недель скитаний это было просто чудом. Он ушел в хижину.

— С тобой девчонке будет так же спокойно, как с гремучей змеей. Держу пари, что ты не поторопишься везти ее в Большой дом, — зашептал Сэмпсон Драмжеру, давясь от смеха. — Вот бы мне оказаться на твоем месте! Мне бы тоже не помешало побаловаться.

В хижине зажгли свечу. Вскоре из домика вышла Памела. Она прекрасно понимала, что прислуживать в Большом доме для нее большая честь, и торопилась туда попасть. Старый Дэниел помог ей залезть на скамеечку, Драмжер сел в седло и подъехал к ней. Сэмпсон посадил Памелу на конский круп боком, и она ухватилась за седло.

Драмжер терпеливо ждал, пока Дэниел бормотал на прощание молитву, но все же тронул лошадь пятками, прежде чем прозвучало последнее благословение.

— Здесь недалеко, — заверил он Памелу. — Мы поедем шагом.

Стоило им выехать на дорогу, как он повернулся к девушке.

— Лучше обними меня, не то, чего доброго, свалишься и сломаешь ногу. — Он похлопал ее по бедру и сам положил ее руку себе на талию. — Ты такая хорошенькая, Памела! У тебя кожа цвета тигровой лилии.

— Вы так добры к нам, мистер Драмжер, сэр! Отец сказал, что мы останемся здесь жить, а я буду прислуживать в Большом доме.

— А все потому, что ты мне приглянулась, тигровая лилия. Я тут самый главный. Мне подчиняются и негры, и белые. Тебе любой скажет, что мистер Драмжер Максвелл здесь за главного. Тебе у нас понравится, да и я тебя не оставлю.

И он, преодолевая ее сопротивление, положил ее руку себе между ног.

— В чем дело, тигровая лилия? Тебе не нравится то, что ты там нащупала? — Он не позволил ей отдернуть руку. — Разве не хороша игрушка?

Она разрыдалась, но он придавил к себе ее ладошку, сжавшуюся в кулак.

— Почему моя детка плачет? Ее никто не обидит!

— Однажды меня обидел белый, — проговорила Памела, всхлипывая и пытаясь убрать руку. — Хозяин велел мне спать с белым гостем. Как мне было больно!

— А все потому, что белый не знает, как ублажить такую маленькую тигровую лилию, как ты. Тут нужен цветной парень, и не всякий, а такой, как я. Медленно, легонько, чтоб не было больно — вот как я это делаю. Тебе еще никогда не было так хорошо.

— Отец говорит, что спать с цветным дурно, потому что удовольствие — это грех. С белым еще туда-сюда, потому что боль искупает грех. Если я пересплю с белым, то Бог мне это простит, потому что меня принудили, а если лягу с цветным, то это проделки дьявола и большой грех, за который мне не будет прощения. Да, сэр, блуд — это страшный грех.

Несмотря на эти суровые речи, ее кулачок разжался, и Драмжер уже жмурился от нежного тепла ее ладони. Ее пальцы определенно не подчинялись ее словам.

— Ничего, вот приедем в Фалконхерст, и ты иначе запоешь. Миссис Софи ничего о тебе не знает. Она ляжет сама, а мы порезвимся в сарае.

— Жалко, что ты не белый. Мне не хочется грешить. — Рыдания прекратились, и Драмжеру больше не приходилось держать ее за руку.

— Вот приедем в Фалконхерст, и ты еще порадуешься, что с тобой не белый, — сказал Драмжер, уже шаривший по ее телу.

Дорога протянулась вперед яркой серебряной полосой. Драмжер пустил лошадь шагом, завороженный нежностью ее пальцев и собственными фантазиями; его тело ритмично покачивалось взад-вперед в такт шагам лошади. Так продолжалось до тех пор, пока его дыхание не участилось. Только что он насильно завладел ее рукой, теперь ему пришлось приложить силу, чтобы от нее избавиться. Но было уже поздно.

— Боюсь, мы кончили, еще не начав, — вздохнул он. — С мужчиной надо осторожнее, не то придется пожалеть. Теперь сарай нам ни к чему. В другой раз.

Он глубоко вздохнул. Интерес к Памеле временно угас, мысли уже не вертелись вокруг нее. Он стал фантазировать, будто не трясется по проселку с цветной девчонкой за спиной, а катит в сверкающей карете по широкой улице, запруженной белыми и черными вперемешку, которые в восхищении кричат ему: «Майор Драмжер Максвелл! Конгрессмен Максвелл!» Какой, к черту, конгрессмен — «президент Соединенных Штатов Америки Драмжер Максвелл!» Рядом с ним восседала его белая супруга — старая миссис Софи, напротив — мальчик с кожей цвета слоновой кости, его сын — с черными вьющимися волосами до плеч, почему-то вылитый Бенони…

Ночную тишину, в которой убаюкивающе стрекотали насекомые да мягко шлепали по пыльной дороге лошадиные копыта, внезапно нарушили мужские голоса. Драмжер натянул поводья и шепотом приказал Памеле помалкивать. Стараясь не дышать, он напряг слух. Голоса были сердитые, нетерпеливые. Он не слишком испугался, но на всякий случай нащупал в кармане знаменитый в Фалконхерсте однозарядный револьвер. Он таскал его с собой скорее из зазнайства, чем для обороны: ведь положение старшего слуги в Фалконхерсте обеспечивало ему уважение окрестных жителей независимо от цвета кожи. Впрочем, среди возвращающихся с войны ветеранов находились и такие, кто завидовал его справной одежде, лошади, серебряной инкрустации на седле, даже камушкам в мочках ушей. Настали времена, когда следовало быть настороже. По дорогам слонялись чужаки всех цветов радуги: рабы, весившие свободы, дезертиры из обеих армий, разношерстный сброд, порождаемый смутой.

— Не знаю, что там творится. Схожу-ка взгляну.

Он слез с лошади и отвел ее в дубовую рощу, в густую тень, где привязал к ветке. Памелу он спустил на землю, усадив в траву. Медленно, стараясь не шуметь, он заскользил между стволов, шарахаясь от мшистых ветвей, прикосновение которых было похоже на прикосновение паутины.

Добравшись до края перелеска, он различил на дороге четверых всадников, залитых лунным светом. Двоих из них он узнал — одного по широкополой соломенной шляпе с индюшачьим пером, другого по голосу. Это были Лизер и Джулиан Джонстоны — двое из пяти братьев, вернувшиеся с войны живыми. Остальные трое гнили в земле: один в Шило, другой в Виксбурге, третий под Атлантой. Свою плантацию, лежавшую между Фалконхерстом и Бенсоном, они нашли во власти сорняков. Трудиться на ней не было никакого смысла: негров они лишились, денег, чтобы нанять батраков, — тоже, поэтому два брата занялись безобразиями: пьянством, драками из-за кабацких шлюх и просто так, а также запугиванием негров. Они проявляли недружелюбие даже к Драмжеру, которого знали с детских лет, и часто грозили ему, что стащат с лошади и изваляют в грязи за то, что он задирает нос.

Другие двое были Драмжеру незнакомы, но благодаря лунному свету, отражающемуся от пуговиц на мундирах, и маленьким фуражкам он распознал военных из армии северян. Значит, эти двое принадлежали к тем, кто сражался за его свободу! Пока он рассматривал их, в его ушах звучали прежние насмешки Джонстонов: «Сбросим-ка этого проклятого фалконхерстского ниггера с лошади, Джулиан! Ишь, как зазнался: гарцует себе и в ус не дует! Научим его хорошим манерам!»

Впрочем, границу между словом и делом они еще не переступали. Возможно, Это случится в следующий раз. Драмжер не только боялся братьев, но и ненавидел их. Он подобрался к ним так близко, что мог различить пакостное выражение на их физиономиях.

Старший, Лизер, спросил:

— Крепкие у тебя узлы, Джул?

Драмжер пригляделся и остолбенел: оба военных были привязаны за шеи к суку ближайшего дерева.

— Нашел, о чем спрашивать! Уж я-то знаю, как сделать скользящую петлю и как завести за ухо узелок. Крепче не придумаешь! А чего это ты слезаешь с лошади, Лизер?

— Сейчас хлестну их лошадок. То-то они у нас повисят! Двумя мерзавцами станет меньше: один, капитан, за Бенедикта, другой, капрал, за Томми Джо.

— Жаль, что нет третьего, чтобы отомстить за Скотта, но двое — это все же лучше, чем ни одного. Только слезать-то зачем? Их лошадки у нас и так поскачут, как миленькие.

— Ты прав, Джул. Ты такой лентяй, что только и думаешь, как бы поменьше шевелить задницей.

Лизер хлестнул своего коня и подъехал к приговоренным сзади.

— Утром вас найдут на ветке уже остывшими и спросят: а что вообще делают синие солдатики у нас в Алабаме? — проговорил Лизер, тыкая одного револьвером под ребра.

Драмжер нащупал курок своего игрушечного оружия. Он и помыслить не мог о том, чтобы лишить жизни белого человека, пока едва не был доведен до крайности любовником Софи, Аполлоном. Даже тогда он не посмел что-либо предпринять и вот сейчас решился на месть. Лизер с Джулианом не знали, что он наблюдает за ними, потому что ночь была надежнейшим из укрытий. Убив одного из братьев, он спасет солдат. Он не подумал, что врагов двое против него одного и что его револьвер заряжен всего одной пулей. Триумф в Новом поселке и победа над Памелой превратили его в гордеца, уверовавшего в свою непобедимость. Он хорошенько прицелился и выстрелил. В ушах у него зазвенело. Один из братьев — кажется, Лизер — вскрикнул.

— В меня попали, Джул! Кто стрелял?

— Кто бы это ни был, — крикнул Джул, разворачивая свою лошадь и хватая лошадь брата за уздечку, — нам лучше сматываться! Это засада!

Они припали к лошадиным гривам и галопом понеслись прочь. Драмжер дождался, пока утихнет топот копыт, а потом выскочил из зарослей и подбежал к двум людям с петлями на шеях.

— Благослови вас Бог, кем бы вы ни были! — воскликнул один из спасенных. — Вы поспели как раз вовремя. Еще немного — и мы болтались бы в воздухе. Осторожно, — спохватился он, — не спугните лошадей. Мы все еще на эшафоте.

— Как же мне отвязать петли? — спросил Драмжер. — Если я полезу на дерево, то лошади могут испугаться. Схожу-ка я за своей. Из седла мне будет сподручнее дотянуться до петель.

— А нам здесь сидеть в петлях? Попробуйте лучше развязать нам руки. — У сказавшего это сверкнули на плечах золотые эполеты. — Только не торопясь, спокойно… Если лошадь понесет, мне крышка.

Драмжер поступил, как ему велели, и ослабил путы у офицера на запястьях. Тот мигом сорвал с шеи петлю, после чего развязал руки своему товарищу и снял петлю с него. Только после этого он позволил себе вздох облегчения.

— Кажется, твои молитвы спасли нас, Хоббс. — Он растирал кисти, чтобы восстановить кровообращение, и поглядывал из седла на Драмжера. — Уж и не знаю, как вас благодарить. Вы спасли нам жизнь! Никакими словами этого не выразить…

— Вы тоже спасли и меня, и многих других. Вы сделали меня свободным. Я только возвратил долг.

— А мы обязаны вам жизнями. Вы подоспели в самый решающий момент.

— Я ехал из Нового поселка домой, в Большой дом. Мой конь рядом, за поворотом.

— Я — капитан Кристофер Холбрук, командир кавалерийского эскадрона, стоящего в Демополисе. — С этими словами офицер протянул Драмжеру руку.

Драмжер уставился на белую ладонь. Впервые в жизни белый человек предлагал ему руку в качестве дружеского жеста. Он не осмелился до нее дотронуться. Ему очень хотелось пожать руку, но ему было страшно: вдруг в ответ его настигнет смерть?

— Возможно, вы не заметили, сэр, что я чернокожий. Я не белый, сэр.

— Заметил, заметил, только какое это имеет значение? — Капитан по-прежнему протягивал ему руку.

— Вы действительно хотите пожать мне руку?

— Господи, да вы — наш спаситель! Хотите, я вас расцелую? Руку я пожал бы и самому дьяволу, если бы он так же меня облагодетельствовал. В конце концов, я три года подряд сражался за вашу свободу, так отчего же мне не пожать вашу руку?

Медленно, еще не до конца поверив, что это не ловушка, Драмжер подал ему руку. Офицер крепко сжал ее своей теплой ладонью. Осмелев, Драмжер ответил ему могучим пожатием.

— Я — мистер Драмжер Максвелл с плантации Фалконхерст. Добро пожаловать к нам, господин капитан!

— А это — капрал Хоббс, мой ординарец.

Капрал с готовностью протянул Драмжеру руку и прочувственно сказал:

— Спасибо, если бы не вы, нас уже не было бы в живых.

Драмжер проводил их до того места, где его дожидались привязанная лошадь и испуганная Памела. Он успел лучше разглядеть капитана: тот оказался крупным молодым человеком примерно одного с Драмжером возраста, с золотыми, под стать пуговицам на мундире, волосами, выбивающимися из-под фуражки. Второй был постарше, помельче, потемнее и казался в отличие от капитана вполне заурядным субъектом. Драмжер почувствовал родство с человеком, которого только что спас и чью руку пожал. Примерно такое же чувство он испытывал когда-то к Хаммонду Максвеллу.

— Мы едем в Бенсон, мистер Максвелл. Не скажете, далеко ли это?

— Не так, чтобы очень, но куда это годится — скакать в Бенсон на ночь глядя? Вам придётся проезжать ферму Джонстонов — тех самых головорезов, что накинули на вас петлю. Никчемный народец, хоть и белые! Только и знают, что ошиваться по округе и бесчинствовать. Вам лучше переночевать в Фалконхерсте, а в Бенсон отправиться поутру.

— Фалконхерст — это плантация?

— Да, господин капитан. Вы никогда не слыхали о Фалконхерсте? До него рукой подать. Скоро будут его ворота. А в Бенсоне и остановиться-то толком негде. В тамошней таверне и собаку не поселишь. — Он крикнул в темноту: — Памела, можешь выходить! Все в порядке. Веди лошадь.

Она вышла из тени, ведя под уздцы лошадь. Холбрук уставился на девушку, замершую на посеребренной луной дороге, словно вспоминая, не видел ли он ее прежде.

— Ее зовут Памела, — сказал Драмжер. — Она будет жить в Большом доме и прислуживать миссис Софи. — Он велел ей подвинуться и прыгнул в седло. — Сюда, господа!

Капитан поехал рядом с Драмжером, но чуть отступив, чтобы оказаться бок о бок с Памелой.

— Какую хорошенькую юную особу вы везете, мистер Максвелл! — сказал капитан и улыбнулся девушке. — Она ваша подружка?

— Не совсем. Она новенькая, только появилась. Будет жить у нас. А вы здесь задержитесь, господин капитан?

— Мы едем в Бенсон, чтобы выставить там постоянный пост. Во всем штате учреждено военное командование. Здесь будет моя территория. Мы с капралом Хоббсом поскакали туда, чтобы найти место для лагеря, подыскать дом для штаба и жилище для офицеров. В пути вышла заминка: лошадь Хоббса потеряла подкову, мы долго искали кузнеца, а когда нашли, то кузнец отказался подковывать лошадь юниониста. Пришлось прибегнуть вот к этому, — капитан похлопал себя по пустой кобуре, — чтобы вправить ему мозги. Те двое как раз были в кузнице, пока мы препирались с кузнецом. Они попытались вмешаться, но мы велели им заткнуться, и они ускакали.

— Как же они вас подстерегли, капитан?

— Древний, как мир, фокус! А я, дурак, купился. — Холбрук покачал головой, дивясь собственной недогадливости. — Подъезжаем к тому проклятому месту и видим: валяется поперек дороги человек. Ну, думаем, ушибся или вообще убился. Слезаем. Только я наклонился к телу — чувствую, мне в лицо тычут дулом. Из кустов кто-то выскакивает и приставляет револьвер Хоббсу промеж лопаток. Потом уж им ничего не стоило нас разоружить, связать и… дальше вы сами видели. Уж и не знаю, как вас благодарить!

— Я был рад вам помочь, господин капитан. Вот мы и в Фалконхерсте.

Драмжер въехал в ворота. Военные последовали за ним по обсаженной деревьями аллее и подъехали к дому, белеющему в лунном свете монументальными колоннами. Все окна в доме были темны.

На задах Памела спустилась на землю. Капитан Холбрук наклонился к Драмжеру и шепотом спросил:

— Так вы говорите, эта девушка не ваша?

— До сегодняшнего вечера я ее никогда не видел, господин капитан. Но вообще-то я задумал сделать ее своей.

Драмжер помолчал, обдумывая важнейшее решение в своей жизни, знаменовавшее решающий шаг на пути от неволи к свободе, от животного к человеку. Он хотел заполучить эту девчонку, он применил хитрость, чтобы добиться своего. Прелюдия на дороге только на время затушила его похоть, теперь же она вернулась, и ему не терпелось получить удовлетворение. Однако… Он чувствовал, что капитан задает свой вопрос неспроста. Ему хотелось того же, чего и Драмжеру. Никакой необходимости уступать девушку белому пришельцу не существовало; он вполне мог не обращать внимания на его прихоти, но именно это и привело к тому, что мысли Драмжера побежали по новому руслу. Раз его никто не собирался принуждать, у него возникло самостоятельное желание сделать новому знакомому приятное. Этот человек протянул ему руку в знак дружбы, что значило для Драмжера несравнимо больше, чем часок возни с новой девчонкой. Впервые в жизни он решил проявить щедрость и отдать другому то, что пригодилось бы ему самому. Он указал на Памелу.

— Хороша, верно?

— Не то слово, — ответил спешившийся Холбрук.

— Она вам как будто нравится, господин капитан?

— Даже не знаю… — нерешительно протянул капитан. — Я…

Драмжер понял причину его колебаний.

— Вы хотите сказать, господин капитан, что ни разу не спали с цветными девушками?

Холбрук растерянно кивнул.

— Тогда вот что я вам скажу, господин капитан: я тоже до сегодняшнего дня никогда не пожимал руку белого человека. Оказалось, что у белого точно такая же рука, как у черномазого. Так и цветная девчонка ничем не хуже белой, надо только задуть лампу. Все говорят, что даже лучше, — добавил Драмжер, прищуривая один глаз с видом знатока.

— А вдруг я ей не понравлюсь? — спросил Холбрук, не сводя глаз с Памелы в надежде на ее собственный приговор.

— Вот уж не важно, нравитесь вы ей или нет! — Драмжер подтолкнул ее к Холбруку. — Если хотите, то берите, и дело с концом. Когда в Фалконхерст приезжал белый гость, масса Хаммонд всегда предлагал ему негритянку. Теперь массы Хаммонда нет, поэтому я делаю это вместо него. И потом, — Драмжер смерил Холбрука взглядом, — ей хочется белого. Ты ведь сама это говорила, пока мы ехали, а, Памела?

Памелу отделял от капитана всего один шаг, и она его сделала.

— Спать с белым не грешно, — молвила она. — Не грешно и приятно. — Она обняла Холбрука.

Драмжер открыл дверь на кухню. Там все еще горела лампа, за столом сидел Поллукс.

— Добро пожаловать в Фалконхерст! — сказал Драмжер, пропуская вперед капитана с Памелой. — Конечно, не дело заводить вас через заднюю дверь, но, надеюсь, вы не станете возражать, господин капитан. — И, желая продемонстрировать своим гостям, сколь высок его авторитет, он гаркнул на Поллукса: — Убирайся отсюда! Поможешь солдату поставить в конюшню лошадей. Пошевеливайся, лентяй, когда я тебе приказываю!

— Вы голодны? — спросил Драмжер, предлагая Холбруку табурет и садясь рядом.

Холбрук опустился на табурет, не зная, следует ли усадить свою новую даму; впрочем, Драмжер и не подумал предложить ей сесть, и капитан воздержался от самодеятельности.

— Вообще-то да, мистер Максвелл, — ответил он. — Чертовски голодны! — В дверях как раз показались Хоббс с Поллуксом, и капитан спросил ординарца: — Как насчет того, чтобы заморить червячка, Хоббс?

— Очень даже не мешает, сэр. — Хоббс с облегчением плюхнулся на табурет, небрежно выдвинутый для него Драмжером.

— Разносолов мы вам не предложим, — с сожалением сказал Драмжер. — С едой прямо беда. Но сладкое молоко, холодные кукурузные лепешки, простокваша, дынные корки найдутся. Так вы хотя бы не умрете с голоду. В Бенсоне и этого не наскребли бы.

Он велел Поллуксу принести из ледника молоко и простоквашу, сам же начал накрывать стол на две персоны. Поллукс задерживался, и Драмжер сам отправился в кладовку за дынными цукатами, приготовленными еще Лукрецией Борджиа и припасенными на крайний случай. Пока он искал кувшин с цукатами, Поллукс успел вернуться и порезать кукурузную лепешку. Драмжер уселся рядом с гостями, но есть не стал. Извинившись за скудное угощение, он сказал:

— Не хотите ли пожить здесь, в Фалконхерсте, господин капитан? Я скоро налажу здесь прежнюю жизнь: будут и слуги в доме, и работники в конюшне, и садовники. Пускай выращивают овощи! Заведу свиней, птицу. Все будет как до войны. Раздобыл бы краски, так и фасад привел бы в порядок. Почему бы вам не пожить у нас? Разве такому джентльмену, как вы, найдется место в Бенсоне? А она? — Он подмигнул и указал подбородком на Памелу. — Она все время будет при вас, ведь она останется здесь, чтобы прислуживать миссис Софи.

— Ваша миссис Софи не будет возражать?

— Ха! Миссис Софи здесь больше не хозяйка. — Он выразительно посмотрел на Холбрука. — Она не может возражать.

Драмжер заметил, что его гость замер с поднесенной ко рту лепешкой, не сводя глаз с кого-то у него за спиной.

— Это кто здесь больше не хозяйка? — Голос Софи застал Драмжера врасплох. — Сейчас я тебя проучу, Драмжер. Кто эти люди? Солдаты-северяне?

Драмжер развернулся и уставился на нее. Она стояла в двери, ведущей в кабинет. У Драмжера отлегло от сердца: она успела позаботиться о своей внешности. Ее домашний халат из бледно-розового атласа был достаточно чист, волосы причесаны, она выглядела вполне достойно, как и подобает дочери Хаммонда Максвелла.

Холбрук вскочил, Хоббс последовал примеру командира.

— Капитан Холбрук, мадам, двадцать пятый массачусетский кавалерийский эскадрон, и капрал Хоббс, к вашим услугам!

Софи смягчилась при виде столь приятного мужчины, однако стоило ей перевести взгляд с него на злосчастную Памелу, как ее снова охватила злоба.

— А это что за черномазая? Ты притащил ее сюда, чтобы тискать, Драмжер? Не выйдет! Пускай убирается! Я ее здесь не потерплю. И этих солдафонов не потерплю — пускай тоже убираются! Ты не забыл, что это пока что мой дом?

— Она не моя, — пробурчал Драмжер, не соизволив встать. — Она пришла с капитаном Холбруком. А привез ее, между прочим, я для вас, миссис Софи. Она прислуживала прежней хозяйке, вот я и подумал, что она вам пригодится. Здорово же вы меня отблагодарили!

— Наплевать! — Софи ожесточенно затрясла головой. — Пускай убираются все! Северянам здесь делать нечего! Не желаю видеть у себя ни их, ни их черномазых девок. Вон!

Капитан Холбрук взял со стола фуражку и шагнул к двери, готовый подчиниться, но Драмжер схватил его за рукав, негодующе глядя на Софи.

— Лучше замолчите, миссис Софи. Капитан останется здесь. И Памела останется, потому что я так говорю! — Он ударил по столу кулаком.

— Кто ты такой? — Осадить Софи оказалось нелегким делом. — Черномазый, и только! Это мой дом, и я не потерплю, чтобы какой-то ниггер приказывал мне молчать!

Холбрук решил ретироваться, чтобы положить конец сваре. На самом деле он с удовольствием остался бы хоть на одну ночь, так как Памела выглядела очень соблазнительно, а у него уже три месяца не было женщины. Светлые цветные девушки, подобные Памеле, и прежде привлекали его внимание, однако он никогда не смел к ним приблизиться. Эта же была готова отдаться ему без всяких усилий с его стороны, и мысль о том, что он ее потеряет, была для него невыносима. Подобной возможности, вероятно, больше вообще не представится. Но воспитание пересилило тягу к Памеле. Он учтиво поклонился.

— Я вижу, что наше присутствие нежелательно, миссис… — Он вопросительно посмотрел на Софи.

— Бошер. — Софи разыгрывала из себя светскую даму. Если бы она не запамятовала дворянский титул, который присвоил себе Аполлон, то обязательно назвалась бы виконтессой.

— Миссис Бошер? — опешил Холбрук. — Бошер? Какая необычная фамилия! Я знавал некогда одного Бошера — его звали Аполлоном. Он, кстати, был из этих краев. Мы были однокашниками и дружили.

Софи бегом пересекла кухню, забыв на бегу про полы халата, и схватила капитана за руки.

— Вы знали моего мужа? Вы знали Аполлона? Да, он учился в северных штатах и часто рассказывал мне об этом. В Бостоне, кажется, в Гарвардском колледже, что ли. Так вы его знали?

— Высокий брюнет, писаный красавец! По-моему, он приехал из Нового Орлеана. Да, я знал его, миссис Бошер. Вот это совпадение! Я очутился в доме Аполлона! Он здесь, миссис Бошер?

Не выпуская его рук, он усадила его, налила ему молока и прикрикнула на Драмжера:

— Подними лентяйку Маргариту и вели спуститься! В коптильне остался один окорок. Пускай отрежет кусок и зажарит для наших гостей. И яйца найдутся. Я не могу морить голодом друзей моего мужа! Я вдова, капитан. Аполлона застрелил беглый негр. Но я счастлива оказать гостеприимство его другу, пускай вы — офицер юнионистской армии. Будьте у нас в Фалконхерсте как дома. Оставайтесь, сколько захотите. Конечно, теперь здесь уже далеко не так, как было при Аполлоне, но все равно, милости прошу! И девушку оставляйте, если вам этого хочется. — Она наконец-то выпустила его руки.

— Благодарю, миссис Бошер. — Он придвинул табурет к столу. — Только не надо возиться с готовкой на ночь глядя. Нам и этого, — он обвел рукой стол, — вполне достаточно. Спасибо, что разрешили нам переночевать в вашем доме. Завтра мы съездим в Бенсон, но мне бы хотелось вернуться и остановиться у вас, если вы, конечно, не станете возражать. Хоббс может остаться в Бенсоне, но я в доме Аполлона чувствую себя как нельзя лучше.

Софи превратилась в воплощение заботливости. Даже ее обращение с Драмжером стало более ласковым. Она успокоилась, узнав, что Памела предназначается не для него, почувствовала признательность к нему за то, что он привез ей горничную, и расплылась в улыбке. Подобрав полы халата, она уселась за стол вместе с мужчинами, и те подробно рассказали ей, как Драмжер спас им жизнь. Она любовно потрепала Драмжера по щеке.

— Славный паренек! — Она улыбнулась сначала Драмжеру, потом капитану. — Он — единственный из фалконхерстских слуг, кто меня не оставил. Все разбежались, а он остался. Иногда я теряю с ним терпение, но вообще-то он ничего. Его отец спас жизнь моему отцу, а теперь он вызволил вас. Он необычный негр. В нем течет кровь мандинго и хауса, это самая лучшая порода. Дед Драмжера был африканским царьком — так говорил мне отец. Видите эту штучку у него на шее? — По ее кивку Драмжер показал гостям серебряный талисман. — Это из самой Африки. Так что он сам — царь. Нет, господа, Драмжер не просто черномазый. — Она со значением сжала его руку.

— Мы уже убедились в этом, миссис Бошер. — Холбрук собирался вознести похвалу Драмжеру, но его остановило зрелище нежного прикосновения белой женской руки к коричневой коже. От него не укрылась и беременность Софи. Теперь ее ласковое отношение к этому видному негру и выражение ее глаз лучше всяких слов объяснили ему, чьего ребенка она вынашивает. Он сам удивился, до чего спокойно принял эту новость. Такой великолепный молодой мужчина не мог не покорить женщину вроде Софи, — увядающую и полнеющую, лишившуюся надежды на мужское внимание. Ей повезло, что ей достался этот негр, который чем-то напоминал Холбруку Аполлона Бошера. Тот тоже был красавцем, каких поискать. Как он умудрился жениться на такой особе? Желая скрыть свое замешательство, Холбрук раскрошил лепешку и принялся сгребать крошки.

— У нас выдался нелегкий денек, миссис Бошер. Не каждый день приходится вынимать голову из петли, а потом встречаться с очаровательной супругой старого друга. Мы переполнены впечатлениями. Завтра нам вставать ни свет ни заря, так что позвольте нам удалиться.

— Разумеется. — Софи поднялась. Ей на глаза попалась Памела, стоявшая у Холбрука за спиной.

— Как тебя зовут?

— Памела. Все называют меня Памми.

— Ладно, Памми, ты пойдешь со мной наверх. Я покажу тебе, где лежит постельное белье. Постелишь капитану в комнате для гостей. Он, — она указала на Хоббса, — может переночевать в кабинете на кушетке.

Ее уход, как и появление, был наполнен величием. За ней последовали Драмжер, капитан Холбрук и Памела. Наверху из шкафов были извлечены пахнущие лавандой простыни и наволочки, и скоро для всех были готовы спальные места. Софи, чувствуя себя хозяйкой положения, пожелала Холбруку доброй ночи и проводила до двери его комнаты. Дождавшись, пока Драмжер уйдет к себе, она поманила к себе Памелу.

Девушка помогла ей снять халат, вытащила заколки у нее из прически и отвернула пододеяльник, после чего выпрямилась, ожидая дальнейших приказаний.

— Так ты — девушка капитана? — спросила Софи. — Ты точно не полезешь в постель к Драмжеру?

— Нет, мэм. Со мной уже договорился капитан. Да и не хочу я спать с негром, мэм! Мой отец, священник, говорит, что спать с негром — грех. А с белым — нет, потому что от него я не могу отказаться, а от черного — могу. Получается, что спать с черным грешно.

— Это точно, — подтвердила безгрешная Софи. — Вот и ступай к своему капитану, пока он не уснул. Если ты останешься здесь, то и думать забудь о Драмжере. По нему сохнут все негритянки, а ты не смей. Если я застану тебя с ним, то велю высечь. У нас в Фалконхерсте негров по-прежнему секут. Черномазые у нас как были, так и остались черномазыми. Драмжер не в счет: он мандинго.

Софи открыла для Памелы дверь и проследила, чтобы она скрылась в комнате капитана. Оставшись одна, она взволнованно заходила взад-вперед по спальне. Встреча с другом Аполлона разбудила воспоминания о нем. Софи было одиноко, она чувствовала себя всеми покинутой, ей требовалось общество.

Драмжер, оставшись один, тоже страдал от одиночества. Он подслушивал у замочной скважины и знал, что Памела ушла к капитану. Теперь он проклинал себя за неуместную щедрость. Какого он свалял дурака, что уступил девку белому! Он окончательно оправился после того, что случилось, пока они ехали с Памелой на лошади, представлял себе, что происходит в спальне капитана, и изнывал от желания. В том, что он остался один, некого было винить, кроме самого себя. Ведь она уже была у него в руках, вернее — он горестно усмехнулся — это он был у нее в руках. А теперь ему предстоит ночевать одному! Черт возьми, этой ночью ему нужна женщина, если не эта, то любая другая. Ему было противно подумать о сне. Перед глазами стояло светло-желтое тело, которое в эту самую минуту ласкал Холбрук. Как ни нравился ему Холбрук, эти мысли приводили Драмжера в неистовство.

Он дошел до того, что начал мечтать о Маргарите. Черт, до нее он не дотронется и под страхом смерти! Кем бы еще заняться? Может, кем-нибудь из Нового поселка? Он бы с радостью оседлал коня и помчался туда, но его останавливало то, что если он попробует пробраться к какой-нибудь своей тамошней подружке, то переполошит всю ее хижину. От отчаяния он даже забегал взад-вперед по комнате. Это же надо — остаться одному, когда все шло как по маслу! Рядом не было ни одной женщины, кроме уродины Маргариты с заячьей губой и старухи Софи.

А что?! Почему он забыл о Софи? Она ведь рядом, только протяни руку. И не так уж она плоха. Она всегда жаждала его. На нее ему не приходилось расходовать ласковых речей.

Он снял рубаху, разулся, спустил штаны и остался в одних подштанниках. Верно, Софи — это все-таки лучше, чем ничего. После нее он спокойно уснет. Но если этой ночью он снизойдет до Софи, то ей придется за это заплатить. Ох, и дорого она ему заплатит!

Он осторожно откинул задвижку и проскользнул в коридор. Там было темно, но мимо выкрашенной белой краской двери нельзя было промахнуться. Он прошелся по коридору на цыпочках, поборов соблазн припасть ухом к двери, за которой находились капитан и Памела. В спальню Софи он проник так же бесшумно. Она уже легла и собиралась прикрутить лампу. Появление Драмжера обнадежило ее, но в то же время немного испугало. Раньше он никогда не приходил к ней по собственной воле. Ей приходилось всячески умасливать и подкупать его, чтобы затащить к себе. И вот он заявился сам! Возможно, он польщен похвалой, на которую она не поскупилась в кухне. Что ж, все в ее словах было правдой! Он и сейчас походил на бронзовую статую, отражающую свет. Она знала, что хочет его больше, чем любого другого мужчину, даже больше, чем белого, занятого другой в комнате напротив. С этим негром не сравнился бы ни один белый. Его белые подштанники почти не скрывали того, что больше всего ее притягивало. Он заговорил, почти не поднимая век и с трудом ворочая языком:

— Я пришел пожелать тебе спокойной ночи.

— И это все? — Она подвинулась, освобождая для него место на кровати. — Неужели все? — Голос выдавал нетерпение.

— Все, Софи, если только ты не согласишься выйти за меня замуж. — Он как бы машинально повозился с пуговицей на подштанниках, которые сначала съехали ему на колени, а потом вообще оказались на полу. — Хочу пожелать тебе спокойной ночи и еще раз предложить выйти за меня замуж. Завтра все жители Нового поселка берут себе фамилии и женятся. Там теперь есть настоящий проповедник. Я тоже взял себе фамилию и хочу жениться по всем правилам. А уж если жениться, то только на тебе.

— И думать об этом забудь! Я не собираюсь выходить за негра, и проповедник-негр для меня — пустое место. Что за болтовня про фамилию? Какая же у тебя теперь фамилия?

— Максвелл! Я теперь Драмжер Максвелл.

Софи села в кровати и внятно проговорила:

— Эта фамилия тебе не годится. Не бывать этому!

— Это не твоего ума дело. Какую хочу, такую и беру. Мне хочется стать Максвеллом, и я им стану. Мой отец спас твоего. Я имею право взять вашу фамилию. Так ты говоришь, что не выйдешь за меня?

Она решительно покрутила головой.

— И не подумаю!

Он нагнулся, чтобы подобрать с пола подштанники.

— Я уже пожелал тебе спокойной ночи.

— Погоди, Драмжер! Не уходи.

Он обернулся.

— Ладно, гляди хорошенько, Софи, больше тебе этого не видать.

— Куда ты?

— Оденусь, пожалуй, и подамся в Новый поселок. Туда вместе с толпой бродяг пришли новые женщины. Одна милашка так на меня и прыгала. Сама предлагала мне с ней лечь. Спокойной ночи!

Он уже приоткрыл дверь, но тут Софи взмолилась:

— Останься, Драмжер! Все равно ехать в Новый поселок уже поздно. Ты там всех перебудишь.

— А мне какое дело? Она ночует у Элканы и Мини. Мини — моя подружка: она меня впустит, потому что решит, что я пришел к ней. А Элкана дрыхнет, как сурок. Сколько раз я к ней лазил! — Он еще шире распахнул дверь.

— Драмжер! — Софи неуклюже выбралась из постели и зашлепала к нему. — Драмжер, останься со мной этой ночью, хоть ненадолго! Я только и думаю, что об этом капитане и его желтой девчонке. Я хочу, чтобы ты остался, Драмжер! Я дам тебе чего-нибудь из драгоценностей, если ты останешься.

— Не нужны мне ни твои безделушки, ни ты сама! Никогда больше к тебе не приду. Что ты можешь мне предложить? Завтра же возьму и женюсь на ком-нибудь. Пускай другая получит то, чего тебе не видать. Уйду из этого дома! Ноги моей больше здесь не будет! Лучше выстрою себе дом в Новом поселке. Ну тебя к чертям! На, погляди напоследок на то, чего тебе теперь будет так не хватать! — Драмжер врал без зазрения совести, но знал, что его слова производят должное впечатление на простодушную Софи. — Уж я позабочусь, чтобы ты не смогла завести себе другого негра из Нового поселка. К тебе ни один не подойдет, если будет знать, что я запретил, а белый на тебя и подавно не позарится — ведь у тебя скоро родится негритенок! Вот закрою за собой дверь — и у тебя никогда больше не будет мужчины, ни черного, ни белого.

Она боялась, что он выбежит, захлопнув дверь, но он все еще стоял рядом: сначала натягивал подштанники, потом долго застегивался. От одного его вида ее захлестывало неуемное желание. Что ее ждет, если она его лишится? Белый к ней действительно не прикоснется; влияние Драмжера на негров так велико, что и они к ней не подойдут, если он им запретит. Ее жизнь станет совершенно пустой. Она шагнула к нему и упала перед ним на колени, обхватив руками его ноги и прижимаясь щекой к его сильному, гладкому телу.

— Не бросай меня, Драмжер, — всхлипывала она, — не оставляй меня!

— Не хочу иметь ничего общего с женщиной, которая отказывается стать моей женой, — произнес Драмжер голосом, полным праведного гнева, забыв, что только что грозился набезобразничать в Новом поселке. — Фамилия у меня уже есть, а завтра появится и жена. Нас обвенчает по всем правилам священник. Я буду жить как белый, — с фамилией, с женой, в собственном доме, со своими детьми. Надоело быть черномазым и слугой, хочу стать… — он поискал подходящее слово, — уважаемым человеком.

Она еще сильнее прижалась к нему, обслюнявив ему бедро.

— А если я соглашусь выйти за тебя? Если назовусь твоей женой? Если скажу, что Фалконхерст — твой дом, а мой будущий ребенок будет твоим? Если я все это скажу, что будет, Драмжер?

— Все «если» да «если»… — Он оттолкнул ее голову.

— Тогда я говорю это прямо сейчас: завтра я выйду за тебя замуж, если ты пообещаешь, что никогда от меня не уйдешь.

Он заглянул ей в лицо.

— Ты позволишь черному проповеднику обвенчать нас? — Ему было трудно поверить, что она способна пасть так низко.

— Белый нас все равно не обвенчает. Либо венчаться у черного священника, либо вообще никак. И потом, что за важность? Я всю жизнь прожила с черномазыми, так и остаток жизни проведу с ними. Наверное, я сама больше черная, чем белая. Если хочешь знать, мне не впервой выходить за негра: Аполлон Бошер тоже был черномазым. — Она прикусила губу, жалея, что выболтала тайну.

— Так он был цветной, миссис Софи? — Драмжер не поверил собственным ушам.

Она покорно уронила голову.

— Так сказала Лукреция Борджиа, а ей виднее. Раньше я держала это в секрете, но раз уж я выхожу за тебя замуж…

— Мы сделаем это прямо завтра, Софи. — Драмжер решил проявить нежность и прижал к себе ее лицо, ощущая помимо собственной воли блаженство от прикосновения ее губ.

— Мы поженимся завтра, если сегодня ты останешься со мной. — Она подняла на него глаза, увидела, что его губы сжаты, а глаза блестят, и твердо добавила: — На всю ночь.

Он еще сильнее прижал ее к себе.

— Хорошо, Софи, на всю ночь, только давай ляжем. Что-то я притомился.

Позже, когда Драмжер уснул, Софи еще долго размышляла, лежа рядом с ним. В темноте ее рука гладила его теплое тело. Она думала о своей матери, которую никогда не видела. Ее мать любила негра по имени Мид. Что ж, по крайней мере она ничем не хуже матери. Потом она вспомнила белый череп, красующийся в кухне Жемчужины, — все, что осталось от Мида. Она знала, как поступил с Мидом ее отец, и радовалась, что отец сошел в могилу. С Драмжером ему не разделаться. Она не могла оставить его в покое даже спящего. Ее пальцы нащупали его серебряную цепочку, немного потеребили ее, потом заскользили по его лицу. Тепло его кожи действовало на нее умиротворяюще. Нет, это был не безжизненный череп, а лицо человека, переполненного жизненными силами. Ребенок в ее чреве шевельнулся, и мысль о том, что это ребенок Драмжера, доставила ей радость.

Грохот посуды в кухне разбудил Драмжера. Он не сразу вспомнил, где находится. Повернув голову, он уперся взглядом в спящее лицо Софи. Стараясь ее не разбудить, он вылез из постели, как можно тише справил малую нужду в ночной горшок и, натянув подштанники, бросился к себе в комнату, где вымылся с ног до головы и насухо вытерся. Вместо теплой одежды, бывшей на нем накануне, он отдал предпочтение белым брюкам, оставшимся от Аполлона, и старой белой рубашке. В кабинет он спустился босиком. Хоббс еще спал, и Драмжер не стал его будить.

Маргарита уже приготовила завтрак. С помощью Поллукса Драмжер накрыл большой поднос: белая скатерть, лучшая фарфоровая посуда, какая только уцелела, серебряные приборы. Налив в потускневший кофейник суррогатный напиток и разломив на части кукурузную лепешку, он прихватил кувшин с горячим молоком и вазочку с патокой и понес все это Холбруку. На стук в дверь ответил сонный голос капитана. Мельком оглядев кровать, Драмжер поставил тяжелый поднос на стол и раздвинул шторы, отчего комнату залил яркий свет.

— Надеюсь, вы выспались, господин капитан. — Драмжер подскочил к кровати и, вытащив у Памелы из-под головы подушку, заботливо подложил ее под плечи капитану, чтобы тот мог расположиться полусидя. Пристроив поднос у капитана на коленях, он налил ему кофе, добавил молока и патоки и подал гостю чашку. Этого белого он совершенно не боялся. Раньше Драмжер любил и уважал Хаммонда Максвелла и чувствовал, что тот отвечает ему заботой, однако то было не дружеское чувство, а привязанность, какую человек питает к лошади или собаке. С капитаном дело обстояло совсем по-другому, хотя Драмжер не сумел бы сформулировать, в чем заключается разница. Он просто чувствовал, что Холбрук отвечает взаимностью на дружелюбие и уважение, которое он к нему проявляет. Он испытывал потребность в поддержке и доверии со стороны белого, но то обстоятельство, что перед ним друг, а не хозяин, трогало Драмжера чуть ли не до слез.

Холбрук попробовал кофе и скривился.

— Ну и варево! Я прослежу, чтобы нам доставили настоящий кофе, как только подойдут фургоны с провиантом. Однако, как ни плох кофе, почему ты не подумал о Памми? — Он прижал девушку к себе. — У бедняжки была нелегкая ночь.

— Она позавтракает в кухне, капитан. Для нее я не собираюсь накрывать поднос. Вставай, девка! Одевайся и марш в кухню. Ты скоро понадобишься миссис Софи.

— Полегче! — сказал Холбрук, крепче обнимая Памелу за шею. — Я думал, что она моя.

— Ваша, чья же еще, господин капитан! Но только ночью. Днем у нее будут дела по дому. Она теперь горничная миссис Софи. Но если вы хотите побаловаться с ней с утра, я не стану ее торопить. Я загляну позже.

— У вас тут все запросто! Нет, если Памеле надо спешить, я не буду ее задерживать. В конце концов, я здесь всего лишь гость.

— Нет, не только, господин капитан. Вы здесь живете, здесь теперь ваш дом. Если пожелаете, Памела будет приходить к вам каждую ночь.

Он подождал, пока Памела смущенно выберется из кровати и поспешно оденется, повернувшись к Драмжеру спиной. Одевшись, она осмелела, наклонилась к Холбруку, легонько чмокнула его в лоб и выбежала вон. Когда дверь за ней закрылась, Драмжер молвил:

— Вообще-то я не должен был ее прогонять, господин капитан, но уж больно мне захотелось поговорить с вами с глазу на глаз. Хочу попросить вас об одной услуге.

Холбрук поставил чашку на поднос, поднос же отдал Драмжеру, который опустил его на пол.

— Слушай внимательно, Драмжер, — сказал капитан, откидывая простыню и садясь. — Если я чем-то могу тебе помочь, то ты должен сообщить мне об этом без всякого стеснения. Ведь ты спас мне жизнь, приютил меня в своем гостеприимном доме, устроил самую запоминающуюся ночь в моей жизни. Господи, никто еще так обо мне не заботился! Проси!

— Тут вот какое дело, господин капитан. Сегодня я решил полностью изменить свою жизнь. Новая жизнь будет гораздо лучше старой. Мне хочется быть как вы! Я знаю, что белым мне не стать, но все равно хочу жить, как белый, поступать, говорить, как белые люди. Кем я был раньше? Бессловесной скотиной! Вот я и подумал: может быть, вы поможете мне превратиться в человека? Научите, как это делается! Раз вы тут живете, то можете мной руководить.

— Раз тебе этого хочется, Драмжер, я с радостью пойду тебе навстречу. Конечно, диплома гарвардского выпускника я тебе не обещаю, но могу придать тебе лоску, чтобы тебе не стыдно было появиться в лучшей гостиной на Бекон-стрит. Мы добьемся успеха, вот увидишь! Но тебе придется немного поднатаскаться. Такие вещи не происходят сами собой. Придется потрудиться.

— Я с радостью, капитан! Я на все готов. К примеру, сегодня я женюсь. Это будет первый шаг.

— Кто же эта счастливая девушка?

— Какая там девушка, капитан! Жаль, конечно, но что поделаешь! Я женюсь на миссис Софи.

Холбрук откинулся на подушку и долго не отрывал от Драмжера взгляда. Это продолжалось столько времени, что Драмжер испугался, что сейчас испустит дух. Все его надежды и стремления обращались в прах, не выдерживая неодобрения, которое он читал во взгляде новоиспеченного наставника. Конечно, он слишком лихо размахнулся. Черномазым никогда не сравняться с белыми. Даже этот человек, сражавшийся за свободу Драмжера и таких, как он, и теперь согласившийся ему помогать, не верил в его успех. Драмжер ясно видел это по его лицу.

— Но ведь она белая… — заикаясь, выдавил Холбрук.

— Да, белая, кому знать это, как не мне! Она — хозяйка Фалконхерста, дочь моего покойного хозяина. Вот поэтому я и решил на ней жениться.

— Но она гораздо старше тебя, Драмжер! Опомнись: ты очень красивый парень. Таких, как ты, я никогда раньше не встречал ни среди белых, ни среди цветных. Зачем же тебе связывать свою жизнь с такой старухой? То ли дело — молоденькая пташка, как Памела! С такой ты скорее обрел бы счастье. А женитьба на белой создаст трудности для вас обоих. Даже на Севере ты попал бы после такой женитьбы в сложное положение, а ведь мы не там, а здесь, на Юге…

— Разве это запрещено законом?

— Нет, — покачал головой Холбрук. — В штате Алабама сейчас вообще нет законов, есть только военное правление, которое в данном случае представляю я. Но ты подумай хорошенько, Драмжер! Предположим, у вас родятся дети…

— Об этом я уже подумал. Миссис Софи как раз вынашивает моего ребенка. За то, что я с ней сплю, она мне платит. — Он потрогал бриллианты у себя в ушах. — Я пару раз с ней переспал, и она подарила мне вот это.

Холбрук снова надолго умолк. Теперь он понимал, почему Аполлон Бошер женился на Софи. Если она была готова оплачивать услуги Драмжера, то и Аполлона она, должно быть, купила с потрохами; Холбрук хорошо знал Аполлона и догадывался, что он был не прочь продаться за хорошую цену. Он разглядывал Драмжера, напряженно морща лоб. Он явился в Алабаму с праведным намерением даровать чернокожим — статус свободных граждан. Ему нравилась мысль, что он будет помогать этим славным малым совершенствоваться ради того, чтобы они побыстрее заняли почетное место в обществе, в штате, в стране. Но чем больше он узнавал Юг, тем большим презрением проникался к белым южанам, находя их жестокими, заносчивыми и бездушными. Они поработили негров, низвели их до скотского состояния и пользовались ими, как хотели. Теперь выяснялось, что в этом преуспели не только южане, но и южанки. Например, безмозглая хозяйка Фалконхерста, притворяющаяся белой костью, охотно отдавалась смазливому чернокожему. Хуже того, она домогалась его, платила ему, покупала его услуги с такой же непосредственностью, с какой мужчина оплачивает работу уличной шлюхи!

Сначала мысль о брачном союзе между чернокожим и белой казалась ему неприемлемой. Каким бы искренним ни было его желание видеть в неграх равных ему людей, он оказался не готов к такой степени равноправия. Черные — это черные, а белые — это белые. Однако… Он вспомнил, что только что провел целую ночь в пылких объятиях цветной. Какое право он имеет ужасаться намерению черного жениться на белой? Разве так уж важна формальная скороговорка, освящающая брачный союз и делающая его законным? Боже правый, разве белые не измывались над черными с незапамятных времен? Почему бы теперь им не поменяться ролями? Пускай черные отыграются, пускай отомстят белым — он с радостью поможет им в этом справедливом деле. Если Софи так хочется черного мужчину, то пускай удовлетворяет свою похоть открыто, на глазах у всех, а не в тиши своей спальни, за плотно запертыми дверями. Пускай на всем пространстве от Нового Орлеана до Ричмонда узнают, что хотя бы одна плотская связь черного и белой вышла наружу и признана законной. Пускай на глазах у Севера и Юга рожденный этой женщиной ребенок станет первым полукровкой, появившимся на свет от законного брака, а не презренным выродком.

— Хорошо, Драмжер, — нарушил молчание Холбрук, — раз ты хочешь на ней жениться, то валяй, женись. Но как насчет ее согласия? Тебе известно, что ты не вправе принудить ее к вступлению в брак?

— Она согласна. Она только вчера сама мне об этом сказала.

— А кто будет вас венчать?

— Негр-священник в Новом поселке. Он за сегодняшний день переженит всех тамошних жителей. Лучше бы, конечно, доверить это дело белому, но никакой белый священник не согласится обвенчать меня и миссис Софи.

— А как ты посмотришь, если это сделаю я?

— То есть как?

— Очень просто: в качестве представителя военной власти в округе я являюсь здесь единственным носителем законности. Сейчас гражданские законы не действуют, их заменили военные. Я могу сочетать вас не религиозным, а гражданским браком, но сделаю это при одном условии: если ты признаешься, зачем это тебе понадобилось. Зачем тебе связывать свою жизнь с ее? Разве ты ее любишь? Никогда не поверю!

Драмжеру очень хотелось удовлетворить любопытство капитана, однако ему было нелегко выразить собственные чувства. Почему он решил жениться на Софи? О любви не могло быть и речи. По любви он скорее женился бы на Кэнди. Тогда в чем же тут дело? Почему для него так важно стать ее мужем?

— Даже не знаю, как объяснить, капитан. Любить-то я ее не люблю. Спать с ней для меня — тяжелый труд. Мне вообще не по нутру белые женщины. Стоит мне взглянуть на голую белую — и у меня мурашки бегут по коже. Просто мне хочется стать человеком. Мне нужна фамилия. Я хочу чувствовать себя человеком. Ну, женюсь на негритянке, наделаю ей кучу ребятишек — и кем я при этом буду? Никем, каким-то Драмжером. Уйду в Новый поселок, построю себе хижину, заведу мула, свинью. И кто я такой после этого? Не лучше остальных. Все равно что Брут, Сэмпсон или Большой Ренди. Такой же ниггер, как все прочие черномазые. Работать с утра до ночи, чтобы под конец года получить тюк хлопка? Блудить по ночам, заваливать новых девок, заделывать все новых сосунков своей? Тогда я буду таким же ниггером, как все остальные. А если женюсь на Софи, то останусь жить здесь, снова сделаю Фалконхерст богатым, верну в Большой дом слуг, заживу в нем, как полагается. Буду выращивать хлопок, продавать, выращивать еще больше. Покрашу дом, сменю мебель, в Новом Орлеане буду останавливаться в отеле «Сент-Луис». Может, и на Север подамся. Вместо того чтобы наплодить выводок негритят, буду растить светлокожего сына Софи. Пошлю его учиться на Север. Буду его хорошо одевать. Он станет хозяином Фалконхерста. Может, он тоже женится на белой. Вот уж кто не будет ниггером с мулом и тюком хлопка!

— Но учти, Драмжер, твой ребенок не будет белым.

— Ну и не надо! Но он будет хотя бы наполовину белым. Наполовину Максвеллом, наполовину мной. Ведь я тоже отчасти белый: мой отец был мулатом. Брут говорит, что мой дед был из племени хауса, да еще царских кровей. Брут говорит, что это еще лучше, чем мандинго, а по матери я мандинго. Мать, Жемчужина, — чистокровная мандинго. Еще мальчишкой я подслушал, как масса Хаммонд говорил, что за меня можно получить пять тысяч долларов, только он меня не продаст, потому что на всем Юге не сыщется такого породистого негра, как я.

— Происхождение действительно кое-что значит, Драмжер. Я сразу догадался, что ты не такой, как другие. Ладно, я распишу тебя с твоей Софи, раз тебе этого так хочется. Сейчас мне придется съездить в Бенсон, но к вечеру, еще до ужина, я вернусь, и мы займемся свадьбой. Мне еще надо узнать, как проводить церемонию на правах мирового судьи. А потом мы начнем тебя тренировать. Чутье подсказывает мне, что мы с тобой будем дружить. Хочешь, прямо сейчас проведем первый урок?

— Да, сэр, господин капитан. Большое спасибо, сэр.

— Вот тебе и первый урок: брось ты свое «господин капитан» и «сэр»! Чтобы я больше этого не слышал! Здесь, в Фалконхерсте, я буду называть тебя «Драмжер», а ты меня — «Крис». При других я буду называть тебя «мистер Максвелл», а ты меня «капитан Холбрук». Ты не услышишь от меня «Драмжер, сэр», а я чтобы не слышал от тебя «капитан, сэр»!

— Не услышите, господин капитан, сэр.

— Ну и ученик попался! Что, не можешь усвоить самый первый урок?

Драмжер удрученно покачал головой.

— Трудно это! Мне вбили в голову: «хозяин, сэр», «мистер, сэр», «капитан, сэр», вот я и обращаюсь так ко всем белым. Когда я забывался, меня наказывали кнутом. У меня на глазах негров раздевали и били только за то, что они забывали о словечке «сэр». Мне положено вас бояться, потому что вы — белый человек, но я вас не боюсь. Как это здорово — быть вашим другом, Крис!

Драмжер победно ухмыльнулся.

— И быть твоим другом здорово, Драмжер! — повторил за ним Холбрук, выговаривая слова точно так же, как собеседник. — Кажется, мне будет здесь хорошо.

— Послушать вас — так вы не белый, а негр негром, Крис! Только не надо говорить, как я, лучше я попробую говорить, как вы.

— Ничего, научишься, Драмжер. Я тебя кое-чему научу, но и ты наверняка сможешь преподать мне пару уроков.

— Каких таких уроков, Крис?

Холбрук шлепнул его по спине.

— Понимаешь, парень, я всегда считал, что умею обращаться с женщинами, но еще ни одна не приползала ко мне на четвереньках и не предлагала мне бриллианты, лишь бы я с ней лег. У тебя что, есть особый секрет? Может, поделишься?

— А что, попробовать можно, господин капитан, с… То есть я хотел сказать, Крис. Попытка не пытка. Только… — Он смерил Холбрука взглядом и фыркнул. — Только ни один белый не сможет удовлетворить женщину так, как это делает черномазый. Ясное дело, у белого есть много такого, чего нет у ниггера: светлые волосы, белая кожа, голубые глаза, образование, деньги — в общем, мало ли что! Но что у него, не в обиду будет сказано, между ног? То-то и оно: Господь всем обделил негра, дал ему черную шкуру, шерсть вместо волос, заставил прислуживать белому, а потом сжалился над бедными неграми и сказал, что наградит их кое-чем, чтобы им было чем радовать женщин. По этой части белые неграм в подметки не годятся!

И Драмжер шлепнул Холбрука по спине, прежде чем оставить его одного.

Проснувшись, Софи хватилась Драмжера, но в следующую минуту порадовалась, что может побыть несколько минут в одиночестве и обдумать свое положение. Она находилась в тех самых четырех стенах, где беспокойно проворочалась на огромной кровати из красного дерева столько пустых ночей. Ей припомнилось все, что случилось минувшей ночью. Мысль о том, что она пообещала Драмжеру выйти за него замуж, одновременно ужасала ее и делала счастливой. Она всегда чувствовала себя былинкой без корней и втайне жаждала покориться мужской воле. То, что мужчиной, взявшим ее в кулак, оказался негр, ее не тревожило, даже напротив. Тревогу вызывало другое: как отнесутся к этому окружающие?

Софи ненапрасно прожила всю жизнь среди негров: теперь она чувствовала себя с ними спокойнее, чем в обществе белых. Кроме отца, мачехи и редких гостей, наведывавшихся в Фалконхерст, она почти не видела белых лиц. Даже во время нечастых выездов в Новый Орлеан их сопровождали негры, и они большую часть времени проводили в их обществе. Возвращение в Фалконхерст означало погружение в черную пучину. Слуги в доме, работники на плантациях, в полях, мастера, конюхи были исключительно неграми. Особенности их спаривания никогда не составляли для Софи секрета, так как при всей нелюбви к этой теме Августы Хаммонд обожал отпускать замечания на сей счет, и Софи только и слышала, что такого-то самца следует случить с такой-то девкой и так далее.

Иногда под вечер, когда мужчины возвращались с полей, она прохаживалась по пыльной улочке невольничьего поселка и, высмотрев какого-нибудь привлекательного молодца, которому, как ей было известно, приказали покрыть определенную женщину, мысленно следовала за ним в хижину и в самых живописных деталях представляла себе развертывающиеся там события. Даже когда у нее появился свой конюх, она все еще завидовала негритянкам, которым подсовывал сожителей ее отец.

С первого дня, когда в Большом доме появился Драмжер, она жаждала его сильнее, чем всех остальных. Он был настолько красивее других негров, настолько сообразительнее и привлекательнее, что она неоднократно пыталась его соблазнить, но всякий раз безуспешно. Чем больше он ее отвергал, тем сильнее становилась ее страсть; исключением был только недолгий период, когда в Фалконхерсте объявился Аполлон. Когда Аполлона не стало, а Фалконхерст превратился в обыкновенную запущенную плантацию, рядом с ней не осталось никого, кроме Драмжера. В конце концов ей удалось поймать его в силки. Он не обманул ее ожиданий, хотя она всегда чувствовала, что он не вкладывает в отношения с ней души, и не сомневалась, что он приберегает пыл для негритянок, проходивших через его руки непрерывной чередой.

И вот теперь этот самый Драмжер, тело которого было ею куплено, настаивал, чтобы они поженились! Разумеется, внешне замысел представлялся неосуществимым. Белые никогда не выходили замуж за черных — своих слуг, рабов, недочеловеков. Она с содроганием думала о том, какой была бы судьба такой невесты в былые времена, до войны, даже если бы таковая отыскалась. Негра непременно убили бы, подобно тому как был убит мандинго Мид, посмевший переспать с ее матерью. А ведь ее мать и не помышляла о браке с Мидом! Если бы подобное произошло, родственники женщины убили бы не только чернокожего мужа, но и ее саму. Даже если бы ей сохранили жизнь, она была бы подвергнута остракизму: с ней никогда не заговорил бы другой белый человек, да и уважающий себя негр — тоже. Нет, сама мысль о браке с Драмжером казалась безумной. Однако, сколько она ни пыталась убедить себя, что о подобном не может быть и речи, она не забывала, что уже дала свое согласие, и даже получала от этой мысли немалое удовольствие.

Война все изменила. Конечно, женитьба белой и черного не стала более обыденным делом. Однако негров более не считали животными. В глазах северян они были точно такими же людьми, как белые. Скажем, с точки зрения капитана-северянина, заявившегося к ним накануне вечером, Драмжер был ровней любому белому.

Предположим, она выйдет за Драмжера, вернее, позволит ему на ней жениться. Каким станет после этого ее положение? Во-первых, он будет принадлежать ей: что бы он ни затеял и какую бы негритянку ни возжелал, она останется первой претенденткой на его внимание. Что касается ее положения в округе, то какое это имеет значение? В Бенсоне и на окружающих плантациях не было ни одного человека, чье мнение что-либо значило бы для нее и кто хоть немного беспокоился бы о ее престиже. Пусть болтают, что им вздумается, она и ухом не поведет. У нее будет ее Драмжер, а это было важнее, чем что-либо еще в целом свете.

Но вот вопрос: может ли она, Софи Максвелл, дочь Хаммонда Максвелла, сочетаться браком с чернокожим рабом? Его мать — Жемчужина, негритянка из племени мандинго, отец — Драмсон; ей вспомнилось далекое время, когда Драмсон стал объектом ее посягательств. Как-то раз, оказавшись вместе с ним в кладовой дворецкого, она не удержалась и занялась исследованием его тела на ощупь, едва не падая в обморок от вожделения. Потом Драмсон расстался с жизнью, спасая ее отца, он покоится на семейном кладбище, под мраморным обелиском. Выходит, отца Драмжера никак нельзя считать рабом, иначе он не удостоился бы столь почетного захоронения, рядом с могилами белых.

Драмжер тоже отличался от других рабов. Он был полной противоположностью Занзибару, который имел внешность животного, ревел, как животное, и, как животное, отправлял половую потребность. Разве таков Драмжер? Нет, в нем присутствовала некая утонченность. Ему случалось проявлять к ней доброту — ласку, предупредительность, заботу; ему хотелось, чтобы она заботилась о себе, нарядно одевалась, наводила красоту. И наконец, самое главное: ребенок, копошившийся в ее чреве, был плотью от плоти Драмжера!

Ребенок! Как она поступит с ним, когда он появится на свет? Утопить беспомощного малютку она не сумеет. Но что с ним станет, если она сохранит ему жизнь? Он не будет ни белым, ни черным, от него все отвернутся. А разве от нее самой не отворачивались, пока она была ребенком? Ее захлестнула волна жалости к себе, а через минуту кольнула жалость к неродившемуся младенцу. Вряд ли Драмжер станет заботливым отцом: черные самцы не обращают внимания на молодняк. Впрочем, и в этом Драмжер был не таким, как остальные. Судя по всему, этот ребенок был для него желанным. Он будет его любить, особенно если его признают родным отцом.

И все-таки, все-таки… Мыслимое ли дело — выйти замуж за Драмжера? Неслыханное падение! Однако мысль о том, что она может его лишиться, была еще более невыносимой. Она одна-одинешенька, в мире некому о ней позаботиться, не считая Драмжера.

Ей стало нехорошо от мысли об одиноком прозябании в Большом доме, в окружении теней прошлого — отца, Августы, Лукреции Борджиа, Аполлона, Кьюпа, Кэнди, Драмсона, Регины, Бенони, Мида, Жемчужины, Старины Уилсона, Дадли и произведенных ею самой на свет двоих детей, а также всех несчетных чернокожих обоих полов, когда-то считавших Фалконхерст своим домом, а теперь разбежавшихся в разные стороны.

Ее охватила паника. Она поспешно встала, наскоро причесалась, надела давешний розовый атласный халат. Комната Драмжера была пуста; Софи спустилась в кабинет. Драмжер оказался в кухне, и при виде его Софи облегченно перевела дух.

— У меня для вас хорошая новость, миссис Софи. Нам не придется венчаться у чернокожего проповедника. Капитан сказал, что сам объявит нас мужем и женой. Вот вернется из Бенсона и поженит нас. Для вас это лучше, чем стоять среди черномазых, ждущих венчания.

Она поблагодарила его взглядом.

— Уже сегодня?

— Да, вечером. Наверное, мне не надо больше называть вас «миссис Софи».

— Это событие надо отпраздновать. У нас осталось немного муки, сахару, изюму. Я велю Маргарите испечь свадебный пирог. Поллукс начистит серебро, а новая служанка приберется и вытрет пыль. К вечеру все будет сверкать, как новенькое!

— Большое спасибо, Софи! У меня есть дела в Новом поселке, но к женитьбе я поспею. Я буду в черном костюме Аполлона.

— А я — в белом платье, если только оно на мне застегнется. За фату сойдет Августина мантилья. У нас получится пышная свадьба, да, Драмжер?

— Фалконхерст снова станет плантацией семейства Максвеллов! Ты будешь миссис Драмжер Максвелл из Фалконхерста, а я — мистером Драмжером Максвеллом. Я теперь свободный человек, но нам-то с тобой известно, что я — всего-навсего невежественный ниггер. Капитан обещал научить меня уму-разуму, но и тебе останется работа, Софи.

— Я сама-то мало что знаю, Драмжер. Одно мне известно: мне не заказано выйти за тебя замуж. Ни одна белая женщина еще не становилась женой негра, значит, я буду первой. Я помогу тебе, если сумею.

Она неуверенно протянула руку и дотронулась до его руки. Он с улыбкой принял ее ласку.

— Какая у тебя приятная, прохладная рука, Софи! — Он довел ее до кухонной двери. — Мне пора. Но я скоро вернусь. Так и знай, миссис Софи: я обязательно вернусь!

— Эй, Маргарита! — зычно позвала она. — Веди сюда новую служанку! И лентяя Поллукса живо сюда! Сегодня у нас много дел!

Она отдавала приказания, совсем как в прежние времена. Предстояло испечь пироги, нажарить свинины, привести в порядок дом.

Драмжер надел белый пиджак Хаммонда, словно на него сшитый, и хорошо отстиранные белые брюки, принадлежавшие раньше Аполлону, которые облегали его ноги еще туже, чем ноги первоначального владельца. Сверкающие камушки в мочках ушей, хрустящая льняная рубашка, тщательно повязанный галстук, надраенные башмаки (тоже Аполлоновы) и широкополая панама того же происхождения с широкой черной лентой — все это превращало Драмжера в образцового щеголя, способного заткнуть за пояс любого окрестного белого. Он обильно полил волосы маслом, начистил зубы древесной золой, привел в порядок ногти. Ухоженностью и элегантностью этот жених ничем не отличался от плантатора довоенной поры. Гарцуя на вороном коне, в седле с серебряной инкрустацией, с черным кожаным хлыстом на запястье, он вызывал зависть у простаков в грубых штанах и домотканых рубахах, зато женщины взирали на него в немом обожании.

Драмжер оценил предусмотрительность Брута: тот велел вытащить из лавки стол и поставить его в тени развесистой лещины. Брут восседал за столом, наряженный в старый черный костюм, сохранившийся у него с фалконхерстских времен; рядом сидели новый проповедник и Большой Ренди. Посредине пустовал стул, предназначенный для Драмжера. Услужливые руки придержали его коня, толпа расступилась, пропуская его к столу. Он корректно поклонился Бруту, прежде чем сесть.

— Приветствую вас, мистер Родни, — проговорил он. — И вас, мистер Биггс, — добавил он, вспомнив про Большого Ренди.

— Добро пожаловать, мистер Максвелл, — важно, в тон Драмжеру откликнулся Брут. — Все ждут вас одного. Проповедник говорит, что можно переженить всех пара за парой, а можно и по шесть пар сразу — как захотите. Он уже взял себе фамилию — преподобный Джордан.

— Река, в которой был окрещен наш Господь, именуется Иорданом, — с поклоном пояснил священник.

— Тогда мы со священником пойдем первыми. Вписывайте ваше имя, преподобный. Как вас зовут?

— Преподобный Дэниел Джордан. Дэниелом меня и так называли, фамилию «Джордан» я взял себе сам.

— Тогда и у Памелы будет эта фамилия. Запишите ее, потому что она все равно не придет. Она ведь не выходит замуж, а остается в Большом доме, чтобы прислуживать миссис Софи, моей жене.

Брут в изумлении воззрился на Драмжера.

— Как ты назвал миссис Софи? Она — твоя жена?

— Мы с ней поженимся сегодня вечером. Нас распишет честь по чести капитан армии Соединенных Штатов. Приглашаю на свадьбу тебя с Беллой-Анни, мистера и миссис Рендолф Биггс, а также вас, преподобный отец. Приходите в Большой дом к семи часам; мы заключим брак, а потом отпразднуем это дело.

Затем Драмжер рассказал им о своем ночном приключении и спасении капитана и Хоббса. Слушатели качали головами — сначала недоверчиво, потом восхищенно. Их не удивило сообщение, что братья Джонстоны чуть не стали убийцами; они похвалили Драмжера за то, что он обратил их в бегство.

— Теперь капитан будет нашим другом, — сказал Брут, полностью одобрявший все действия Драмжера, кроме его намерения жениться на Софи. Он и Большой Ренди отдавали должное ловкости и хитроумию Драмжера, однако его предстоящий брак они благословить не могли. Начать с того, что белой не годится выходить за черномазого. Такого в жизни не бывало! Во-вторых, женившись, Драмжер вознесется над остальными на недосягаемую высоту. Он не просто будет главным, не только станет опираться на поддержку белого капитана, но и приобретет благодаря браку непререкаемый авторитет.

— Давайте сперва раздадим людям фамилии, а уж потом начнем их венчать, — предложил Драмжер. — Но прежде чем мы начнем, я хочу послать кого-нибудь в Фалконхерст. Позовите молодого парня, который сегодня не женится. Кого ты выберешь, Брут?

— Валентина, что ли. Это сын Еноха, смышленый парнишка. — Брут привстал и, оглядев гроздья черных лиц, высмотрел высокого стройного юношу табачного цвета, которого поманил к себе пальцем.

— Подойди, Валентин! Мистер Максвелл хочет поручить тебе одно дельце.

Юноша протолкался вперед, гордый тем, что выбор пал на него, и вытянулся перед столом.

Драмжер одобрил выбор Брута: парень был видный и разумный.

— Умеешь ездить верхом?

Валентин утвердительно кивнул, слишком смущенный, чтобы открыть рот.

— Тогда садись на моего коня и скачи в Большой дом. В конюшне найдешь телегу. Запряги в нее гнедую кобылу и езжай к дому Жемчужины. Знаешь, где это?

Валентин снова кивнул.

— Скажешь ей, чтобы собралась и ехала сюда. Не забудь сказать моей матери насчет фамилий. Передай, что если она хочет выйти замуж, то пускай выходит. Моего коня приведешь вместе с телегой. Все запомнил?

Валентин кивнул в третий раз и поспешно удалился выполнять поручение, гордый тем, что к нему обращался сам Драмжер — весьма важная персона.

Драмжер встал, чтобы все не только услышали его, но и признали его авторитет. Прежде чем заговорить, он выдержал паузу и обвел собравшихся взглядом.

— Мужчины! Идите за своими семьями. Соберите женщин и детей и ведите их сюда. Все семьи получат фамилии. Надеюсь, вы уже подобрали себе фамилии. Если нет, мы вам поможем. Берите любую, кроме «Максвелл», — теперь эта фамилия моя.

Поднялась суматоха: мужчины торопили женщин, те выгоняли из домов детей. Наконец к столу приблизилось первое по очереди семейство.

— Доброе утро, Яффет и Эсси, — молвил Драмжер. — Это все ваша детвора?

Эсси кивнула и указала на приземистое создание лет четырех, абсолютно голое.

— Вот этот, со здоровенной штуковиной, видать, твой, Драмжер.

— Никакой он не мой! Никогда его не видел и видеть не хочу. Это ваш сын, Яффет и Эсси. — На самом деле мальчуган был как две капли воды похож на Драмжера. — Ну, Яффет, какую ты выбрал фамилию?

— Скотт, что ли. Как ты считаешь, Драмжер?

— «Драмжера» ты забудь, Яффет. Я теперь мистер Максвелл.

— Слушаюсь, сэр, мистер Максвелл, сэр, — ухмыльнулся Яффет, не зная, шутит Драмжер или говорит серьезно. — В общем, мы будем Скоттами. Мой отец — масса Хаммонд его продал — звался Скоттом. Возьмем-ка мы это имя.

Драмжер тщательно вывел «Яффет Скотт» под строками «преподобный Дэниел Джордан» и «Памела Джордан» и добавил: «Жена, Эсси Скотт».

— Как зовут ваших детей, мистер Скотт?

Яффет стал по очереди демонстрировать Драмжеру своих отпрысков.

— Сьюзи-Руби, Сом…

— Какой еще Сом? — Драмжер уставился на голого мальчика лет восьми. — Ничего себе имя! Мы теперь люди, а не звери, тем более не рыбы. Придется тебе назвать его по-другому.

— Может, Джоном? — предложила Эсси.

— Пожалуйста.

Драмжер записал: «Джон». Яффет продолжил:

— Мафусаил, Дженни-Мэй, твой Джок.

— Я же сказал: не мой, а твой.

Драмжер зачитал список:

— Яффет и Эсси Скотт, дети: Сьюзи-Руби, Джон, Мафусаил, Дженни-Мэй, Джок.

Он отпустил новоокрещенный клан Скоттов и вызвал следующую семью из очереди.

Процедура оказалась длительной, так как в Новом поселке насчитывалось с полсотни семей. Имелись также холостые мужчины, одинокие женщины в брачном возрасте и многочисленная детвора, которую никто не признавал своей и которая слонялась от хижины к хижине. Этих детей Драмжер распределил по семьям, раздав всем фамилии.

Люди подходили к выбору фамилий вполне сознательно. Одни брали фамилии, что-то им говорившие, — Линкольн, Вашингтон, Джексон, Монтгомери, Демополис, Виксбург, Ли; другие увековечивали в фамилиях подвластные им ремесла и становились Виверами, Карпентарами, Спиннерами и Фармерами[16]. Кое-кто делал свое первое имя фамилией и нарекался по-новому; так появились Наполеоны, Цезари, Кинги, Клоды, Бенджамины и Иеремии. Обделенные воображением становились Вудами, Стоунами, Оуками, Хаузами[17]. Драмжер отметал излишества — всяческие Жимолости, Жеребцы, Угольки и Молотки, но соглашался на чудные фамилии типа Коттон, Плау, Кочмен и Брайтдей[18]. Один холостой парень, пришедший к столу в одиночестве, настаивал, чтобы его записали под фамилией «Любовничек», так как под этой кличкой он известен всем девчонкам, однако Драмжер, убоявшийся конкуренции со стороны подрастающего поколения, принудил балбеса примириться с прозаическим «Браун». Память о Лукреции Борджиа была увековечена фамилией «Борджиа», которой назвал себя, жену и потомство некий Турк, а близкий друг единоутробного брата Драмжера Старины Уилсона взял фамилию «Уилсон».

Наконец подъехала телега с Валентином и Жемчужиной, нарядившейся в белое накрахмаленное платье; на голове у нее был вишневый чепец, на плечах — черный платок, позаимствованный Драмжером в Большом доме. Несколько мужчин бросились помочь ей сойти на землю. Дождавшись мать, Драмжер поднялся и приветствовал ее коротким поклоном, подсмотренным у белых.

— Славный сегодня денек, матушка, — начал он. — Все берут себе фамилии и женятся. Если ты не присмотрела себе мужа, то можешь взять фамилию «Максвелл», как я. Если хочешь выйти замуж, то бери фамилию мужа. — Дальнейшее было произнесено шепотом, только для ее ушей: — Кто ходит к тебе по ночам, мать? Если хочешь, то можешь выйти за него, пускай его здесь нет.

— Какие еще хождения, сынок! — возмутилась Жемчужина, укоризненно тряся головой. — Зачем срамишь меня при честном народе?

Драмжер понимающе усмехнулся.

— Значит, я ошибся. Но все равно, если есть мужчина, которого ты хотела бы взять в мужья и которого еще никто не прибрал к рукам, ты только назови его — и можешь жить с ним, сколько влезет.

— Наверное, Занзибара еще не называли. — Жемчужина застенчиво потупила взор. — Вот кто мне подходит! Мы с ним хорошо ладим. Он ничем не хуже твоего отца Драмсона. Если его еще не забрали, то я бы вышла за него.

— Сколько угодно! — Тут Драмжер приметил проталкивающегося через толпу Занзибара. — Эй, Зан, у тебя есть женщина?

Черный, как смола, гигант встал рядом с Жемчужиной.

— Женщины нет, но мне никто не нужен, кроме вот ее, Жемчужины.

— Учти, она моя мать. Если ты на ней женишься, то будь к ней добр.

— Я с радостью на ней женюсь, если только она согласится.

— Тогда тебе нужна фамилия. Назову-ка я тебя Аполлоном — за то, что ты избавил меня и всех нас от него. Быть тебе Занзибаром Аполлоном, а моей матушке — миссис Жемчужиной Аполлон, когда подойдет время венчаться.

Раздача фамилий продолжалась до самого обеда. Женщины принесли из хижин кукурузные лепешки, молоко, простоквашу, холодное мясо. Белла-Анни, ставшая миссис Родни, пригласила Драмжера, Жемчужину и Занзибара на горячее в дом Брута. Насытившись, все возвратились в тень орехового дерева.

Настала очередь для священнодействия. По предложению Драмжера преподобный венчал по пять пар сразу. Первую пятерку составили Брут с Беллой-Анни, Большой Ренди со своей Селиной, Занзибар с Жемчужиной и Сэмпсон со своей ревнивой половиной. Церемония проходила при почтительном молчании, никто не смел шутить, тем более гоготать. Каждый понимал, что обретает некий статус, делающий его равным белому человеку. Никто не сомневался, что блуд в Новом поселке будет процветать и впредь, но мужчинам нравилась мысль, что отныне у них будут свои женщины, так же как и женщинам льстило обладание мужчинами. Теперь белые не смогут разлучить их, продав разным владельцам, а дети будут принадлежать родителям, а не хозяевам. Никто уже не будет гонять в Новый Орлеан невольничьи караваны, знакомые лица не будут исчезать, чтобы никогда больше не появиться. Они будут людьми, а не бессловесным скотом, дающим потомство ради господской наживы. Людьми, имеющими фамилии, семейными людьми с законным потомством!

Когда церемония бракосочетания была наконец завершена и каждый произнес свое «согласен», Драмжер встал, оглядел всех и разрешил сесть.

— Теперь все мы имеем фамилии и семьи. Мы ничуть не хуже белых! Одного нам недостает — работы. Мужчина должен трудиться, чтобы на заработанные деньги содержать семью. Пока что мы живем впроголодь: сажаем ямс, потом с голодухи выкапываем и съедаем; поросенка мы закалываем до того, как получим от него потомство, потому что иначе опухнем от голода. В хорошие времена мы едим досыта, в плохие сидим без крошки. Теперь не будет белого господина, который кормил бы нас и зимой, и летом, каким бы ни выдался год. Кормиться придется самим. Вырастить можно многое, да не все; кое-что надо покупать. Для этого подавай денег. Вам нужны деньги — я предлагаю вам работу. Брут будет главным в Новом поселке. Он будет следить, чтобы все вы выходили на работу в Фалконхерст. Ты сам будешь работать, Брут?

— А ты будешь платить наличными, Драмжер? Откуда ты возьмешь столько денег?

— Это мое дело. Но вы будете получать обещанное. Тебе, как надсмотрщику, я кладу десять долларов в месяц, Брут. Большому Ренди и Сэмпсону я предлагаю быть десятниками за семь долларов в месяц. Каждый работник будет получать по доллару в неделю, женщина — по сорок центов в неделю, если понадобятся ее руки. Работающие дети станут получать по двадцать центов в неделю. И все наличными! Ты, Брут, будешь следить, чтобы никто не отлынивал.

— Не будут, если я за это возьмусь. Только что за работа их ждет?

— Фалконхерст уже четыре года лежит под паром. Хлопок здесь не выращивают уже лет десять. Земля отдохнула, на ней снова можно возделывать хлопок. Как твое мнение, Брут?

— Думаю, ты говоришь дело, Драмжер. Если кто и способен заставить эту землю родить хлопок, то только я. Но сперва надо ее вспахать.

— В Фалконхерсте еще остались мулы, у здешних жителей они тоже есть. За мула я буду платить по двадцать центов в неделю. Пускай мужчины трудятся в Фалконхерсте, а женщины занимаются огородом в Новом поселке, пока не настанет время собирать хлопок — тогда в поле выйдут все. Платить буду каждую неделю, вечером в субботу. — Он встал и оглядел толпу. — Как ваше мнение? Каждый желающий работать в Фалконхерсте поднимает руку. Те, кто не желает, пускай готовятся к отъезду. Эта земля принадлежит Фалконхерсту. Работник бесплатно получает хижину и участок под огород, бездельник уходит куда глаза глядят.

Ответом ему был лес взметнувшихся рук. Драмжер сел. Обсудив с Брутом и своими будущими десятниками кое-какие детали, он снова встал и жестом призвал людей к молчанию.

— Фалконхерст станет таким же, каким был в былые времена. Через год-другой вы все будете им гордиться. Вы еще порадуетесь, что родились в Фалконхерсте. Фалконхерстским неграм всегда не было равных. За нас всегда давали самую большую цену. Сейчас людьми больше не торгуют, но я все равно хочу, чтобы фалконхерстские негры заткнули за пояс всех остальных. Мне хочется, чтобы вы гордились своим Фалконхерстом. Мы покажем белым забулдыгам и чернокожим бродягам, что мы — лучшие во всей Алабаме. Мы выстроим церковь, откроем лавку. Бенсон будет завидовать Новому поселку. Мы докажем всему миру, что черная кожа ничуть не хуже белой. Вы согласны?

Ему ответил дружный хор. Он подождал, пока уляжется воодушевление, и продолжал:

— Раз мы хотим гордиться Фалконхерстом, то надо позаботиться и о Большом доме. Для Большого дома понадобятся слуги. Сегодня вечером я женюсь на миссис Софи. Слуга в Большом доме будет получать не больше, чем работник в поле, зато работа там тоньше. Тех, кто сегодня поженился, я не могу забрать в Большой дом: слуги должны жить в доме, они не могут возвращаться по вечерам в Новый поселок. А молодежь, живущая с родителями, — шаг вперед.

Он дождался, пока молодежь выстроится полукругом у стола. Каждому хотелось, чтобы на него пал выбор: магия Большого дома и престиж службы в нем еще сохранились.

Драмжер оглядел всех, отметив про себя самых видных юношей и приятных на вид девушек.

— Перво-наперво нам нужна кухонная прислуга. Кухарка у нас есть, но ей необходима помощница. Как насчет тебя, Ева? — обратился он к свежей девушке лет пятнадцати.

— Очень хотела бы служить в Большом доме, мистер Драмжер! — Она вышла вперед, вертя юбкой.

— Теперь я не Драмжер. Запомни: я — мистер Максвелл.

— Да, сэр, мистер Максвелл.

— Официант у нас тоже есть — известный всем вам Поллукс. Дочь преподобного Джордана, Памела, будет прислуживать миссис Софи, моей жене. Но нам нужны еще две служанки: одна для первого, другая для второго этажа. Хотите, Дульси и Мадильда?

Он указал на двух хихикающих девчонок, доказательства зрелости которых с трудом помещались в платьях. Они были одних лет с Евой; Дульси темнее, с короткими курчавыми волосами, Мадильда — светлее, с длинными вьющимися локонами.

— Рады вам служить, мистер Максвелл, — ответила за обеих Дульси, успевшая отведать Драмжеровой любви.

— Теперь перейдем к парням. Во-первых, требуется сильный юноша для дома. Он будет там главным. — Драмжер оглядел кандидатов и выбрал рослого негра, совсем черного, но с классическими чертами лица. — Как тебя зовут?

— Онан, — ответил тот.

— У тебя теперь и фамилия есть, не забывай!

— Я живу с Бартом и его женщиной. Они назвались Джонатанами. Наверное, и я теперь Онан Джонатан.

— Хотите работать в Большом доме, мистер Онан Джонатан?

— Еще как, мистер Максвелл!

— Значит, будете.

Дальше дело пошло быстрее. Драмжер выбрал еще нескольких: садовника по имени Джуд в помощь старенькому Мерку, кучера Годфри и паренька Зебеди — в конюшню. Светлокожих Драмжер умышленно пропускал, хотя многие из них были красивее его избранников. Объяснялось это просто: он не хотел, чтобы в доме завелись мужчины с более светлой кожей, чем его бледно-коричневая.

— Как только окажетесь в Большом доме, приучитесь ежедневно мыться с ног до головы, иначе весь дом провоняет неграми. Следите за своей одеждой; скоро тетушка Эмми сошьет вам новую. Из окон не мочиться, под кустами не приседать! Знаю, что вы не привыкли к жизни в Большом доме, вас еще придется учить. Но сегодня сгодитесь и вы, невежды. — Он обернулся к матери и ее новому супругу. — Ты будешь жить с Жемчужиной, Занзибар. Ты умеешь обращаться с лошадьми, поэтому я назначу тебя главным по конюшне. Но поездкам с миссис Софи больше не бывать. Если хочешь, можешь ходить на охоту — свежее мясцо всегда пригодится. Я не испугаюсь тебя с ружьем: не станешь же ты в меня целиться, раз стал мне за отца!

— Ни в кого больше не буду стрелять! — заверил его Занзибар. — И других женщин мне не надо. Ведь я женился на Жемчужине!

Драмжер долго рассматривал преданно глазеющих на него людей.

— В Фалконхерсте забудут про бич. Мы теперь люди, а люди друг друга не секут. Тот, кто плохо себя поведет, просто уйдет. Пускай забирает жену и детей — и скатертью дорога. — Он резко повернулся к группе, отобранной для службы в Большом доме. — И чтобы не лазить из комнаты в комнату! Никаких безобразий в Большом доме без моего разрешения! Парни спят отдельно, девушки отдельно. Если кому-то станет особенно невтерпеж, пусть приходит ко мне — я скажу ему, как поступить. Если девушка забеременеет, ее выгонят из Большого дома. Никакого размножения!

Повторив сидящим за столом приглашение на свадьбу, Драмжер встал, чтобы уйти. Тут к нему подбежал Валентин — тот самый парень, которого посылали за Жемчужиной.

— Мистер Максвелл, сэр, можно задать вам один вопрос?

— Это ты привез мою мать?

— Я, сэр, мистер Максвелл, сэр. Меня зовут Валентин Джонатан, я из семьи Барта Джонатана.

— Чего тебе, Валентин Джонатан?

— Я хотел спросить вас, мистер Максвелл, нельзя ли и мне служить в Большом доме?

Драмжер поразмыслил.

— Вообще-то я уже набрал парней для Большого дома: Поллукс, Онан. Я вполне обойдусь и ими. — Он заметил слезы у паренька на глазах. — Ты что, родственник Онана?

— Не родственник, но мы спим с ним вместе, сколько я себя помню. Мне не хочется с ним расставаться. И Онан, думаю, не захочет расставаться со мной.

Драмжер помедлил. Паренек вызывал симпатию. Он походил на прежнего Драмжера, впервые оказавшегося в Большом доме милостью Хаммонда Максвелла. Оглянувшись на Онана, он увидел, что и тот не спускает глаз с Валентина. Драмжеру вспомнился Джубал — его собственная подростковая привязанность, и он понял, какие узы связывают эту пару. Они по крайней мере не станут волочиться за девчонками.

— Значит, так, Валентин… Лично мне не помешает слуга. Хочешь им стать?

— Больше всего на свете, мистер Максвелл, сэр!

— Тогда ступай к остальным.

Драмжер помахал на прощание обитателям Нового поселка и сел на коня. Занзибар и Жемчужина поехали за ним следом на телеге; дальше растянулась неторопливая жизнерадостная процессия: Ева, Дульси, Мадильда взяли друг дружку под руки; Онан, Годфри и Зебеди чуть отстали. Валентин бросился догонять друзей.

— Я буду прислуживать самому мистеру Максвеллу! — сообщил он им. — Значит, я самый главный. Дальше идет Онан, старший по дому, а потом все остальные.

Бракосочетание самого Драмжера, состоявшееся в большой фалконхерстской гостиной, отличалось от массового действа в Новом поселке не только большим изяществом, но и меньшей оживленностью. Несмотря на превосходный наряд, Драмжер заметно нервничал: у него дрожали руки, по лбу стекал пот. Они с Холбруком долго дожидались Софи; наконец она появилась и медленно спустилась по лестнице в лучшем Августином оперном платье с множеством кружев. Она не сумела застегнуть его на раздавшейся талии и скрывала этот изъян шалью, закрывавшей всю спину. Ее светлые волосы были тщательно причесаны, на шее сверкало ожерелье из жемчугов и топазов, в руках она держала букет дамасских роз из сада. Встав рядом с Драмжером под люстрой, она сразу почувствовала, как он волнуется, и попыталась его успокоить, стиснув его руку.

Все, к чему он так стремился, должно было вот-вот превратиться в его достояние. Значение этого шага было столь велико, что он никак не мог унять дрожь. Ему предстояло заменить Хаммонда Максвелла в роли хозяина Фалконхерста; это казалось совершенно нереальным, невозможным делом, он не мог поверить, что такое может произойти. Он, негр, вступал в брак с белой женщиной! Это было такое же чудо, как остановка солнца на небе или мгновенное превращение его коричневой кожи в белую.

Волновался не он один. Рука Криса Холбрука, сжимавшая черную книжицу, по которой он произносил слова гражданской брачной церемонии, тоже дрожала. Немногочисленные приглашенные, среди которых был всего один белый — Хоббс, чувствовали себя не в своей тарелке и смущенно ерзали на жестких стульях. Из всех негров только Брут бывал раньше в Большом доме, но и он, даже не смущаясь поблекшего великолепия, взирал на происходящее с разинутым от изумления ртом. Преподобный Дэниел Джордан, Большой Ренди и Сэмпсон, а также их жены и подавно угодили в чуждый им мир, где им казалось святотатством даже дышать. Все понимали, какое важное событие происходит у них на глазах.

После завершения церемонии капитан Холбрук оказался единственным, в ком сохранился здравый смысл: он взял бразды правления в свои руки и повел супругов и гостей в столовую. Несмотря на аппетитные яства (бедная Маргарита сотворила чудо, если учесть, какими скудными продуктами она располагала) и на неумелые, зато ревностные действия Поллукса, Онана и Валентина, трапеза не удалась. Чернокожие, испуганные кружевной скатертью, фарфором и серебром на ней, а также резным кувшином в центре стола, не столько ели, сколько таращили глаза. Драмжеру кусок не лез в горло, Софи только размазывала еду по тарелке. Зато капитан с Хоббсом отдали должное угощению. Только когда появился свадебный пирог, увенчанный двумя куколками из кукурузных початков, одна из которых изображала невесту, другая — жениха, лед немного растаял и гости изобразили подобие веселья. Главную роль сыграл в этом огромный графин с кукурузной водкой, которую Поллукс разливал в бокалы для вина. Пирог оценили все; когда Поллукс вторично обнес гостей водкой, черные лица расплылись в улыбке, что приободрило даже Софи. Когда подъедались последние крошки от пирога, снаружи донеслись звуки музыки: впервые после гибели Аполлона перед верандой Большого дома собрались чернокожие музыканты и певцы из Нового поселка. Новобрачные и гости встали из-за стола и с удовольствием послушали пение, за которым последовали поздравления и пожелания счастья. Драмжер и Софи выступили вперед и произнесли благодарственные слова. Приветствия адресовались также капитану Холбруку и Хоббсу, не говоря уже о Бруте, Большом Ренди и Сэмпсоне. Свадебный день в Фалконхерсте завершился произнесенной преподобным Джорданом молитвой. За сим последовало длительное прощание. Гости из Нового поселка отправились по домам, чтобы приступить к настоящему веселью. На аллее постепенно стихли их голоса.

Хоббс вернулся на свою кушетку в кабинете, Холбрук — в комнату, где он ночевал накануне и где его уже дожидалась Памела. Драмжер, чувствуя неожиданное смущение в присутствии Софи, проводил ее наверх.

— Эту ночь я проведу здесь, — сказал он гораздо более нежным и почтительным тоном, чем когда-либо прежде. — Это не значит, что так будет каждую ночь. Иногда я буду уходить, чтобы позабавиться с цветными женщинами. Мне трудно это объяснить, Софи, но, наверное, в них есть что-то такое, чего нет в белых. Не я один такой! Белые мужчины тоже их любят. Возьми капитана Холбрука и Памелу: он говорит, что ему ни с кем не было так хорошо, как с ней. Не твоя вина, Софи, что мне не всегда хочется с тобой спать. Так-то ты мне нравишься… Я буду тебя уважать и не стану больше водить сюда цветных женщин. И слугам не разрешу блудить. Мы больше не племенной завод. Фалконхерст станет достойным местом.

Дверь спальни затворилась.

Это стало символом завершения одной фазы в жизни Драмжера и начала другой. Он уже не был прежним ветреным мальчишкой, довольным жизнью, в которой не было серьезных обязанностей, а все заботы сводились к тому, как бы раздобыть партнершу на вечер. Он предупреждал Софи, что не сможет окончательно отбросить прежние пристрастия, однако теперь они отошли на задний план, в область удовлетворения чисто плотской потребности. Движущей силой была теперь его роль владельца Фалконхерста и страстное желание восстановить хозяйство.

Драмжер во всем добивался совершенства. Он принуждал Софи дрессировать домашних слуг, но не получал удовлетворения от результатов их труда, так как наблюдала за ними халатная Софи. Со слугами он был крут до безжалостности, оставляя далеко позади суровую Лукрецию Борджиа. Невзирая на предстоящее в послеобеденное время свидание, он мог надрать Дульси или Мадильде уши, если находил в их работе изъян. Он требовал, чтобы все в доме сверкало чистотой.

Служанки одевались в темно-серый ситец, большой рулон которого обнаружила в чулане Софи. Ситец стоил теперь дороже, чем до войны камчатная ткань, поэтому фалконхерстские служанки были одеты лучше, чем белые жительницы Бенсона. Тоскливость их монашеских одеяний преодолевалась благодаря ярчайшим чепцам, на которые пошли старые платья Августы и Софи. Сперва не из чего было скроить ливреи для слуг мужского пола, поэтому им были выданы обноски Аполлона и Хаммонда, причем Драмжер настоял, чтобы эта одежда подвергалась регулярной стирке и утюжке. Всем слугам предписывалось ежедневно принимать ванну: мужчины делали это ранним утром, женщины после обеда; местом омовения служил участок речки между старым невольничьим поселком и новым домом.

Фалконхерст постепенно поднимался из запустения, в какое погрузился за военные годы. Старый Мерк с помощью проворного Джуда бился над садом, пока не привел его в прежний упорядоченный вид; в огороде снова поспевали овощи для кухни. В поле властвовал Брут: он поставил работников за плуги и бороны, одолел сорняки и провел пахоту. Раздобыть семена хлопка было почти неосуществимой задачей, но в богатых закромах американской армии нашлись и они: капитан Холбрук привез на плантацию посевной материал лучшего сорта. Холбрук вообще был основным поставщиком всего, что исчезло за время войны: белой муки, сахара, черного сукна для одежды слуг, кофе, заморских вин, даже краски для колонн. За считанные месяцы Фалконхерст возродился, тогда как большинство южных усадеб превратилось в руины, плантации покрывались бурьяном, работники разбежались, а белые господа стеснялись заплат на ситцевых платьях и домотканых штанах.

Золотые монеты, припрятанные в свое время Драмжером, теперь работали на него. Работники получали наличные каждую неделю и постепенно облагораживали Новый поселок. У Драмжера не было недостатка ни в чем — ни в деньгах, ни в рабочей силе, ни в лошадях, ни в домашней прислуге; он опирался на поддержку армии — недаром в Фалконхерсте расположился капитан Холбрук.

Благосостояние придавало Драмжеру еще больше веса. Его безупречный костюм, сверкающие башмаки, осанка и живость ума возносили его над остальными чернокожими. Союз с Крисом Холбруком благотворно влиял на его манеры и речь. Новое он перенимал стремительно. Он прислушивался к произношению Холбрука, подражал его движениям, старался есть, ходить, сидеть, обращаться к людям точно так же, как хорошо воспитанный капитан. В свободные минуты он тренировал свою грамотность, понимая, что обладает лишь зачатками знаний. Холбрук снабдил его книгами, и Драмжер засел за чтение. Сначала дело шло со скрипом, потом ученик разогнался. Письмо оказалось более сложной премудростью, но в конце концов у Драмжера выработался приличный почерк, хотя он так и не избавился от орфографических ошибок.

По мере того как у Софи увеличивался живот, Драмжер все больше избегал ее спальни, твердя, что так будет лучше для ее состояния. Это позволяло ему назначать свидания Дульси, Мадильде или какой-нибудь негритянке из Нового поселка. Местом встреч стала пустая невольничья хижина по соседству с жилищем Жемчужины, обставленная мебелью с чердака Большого дома. Заманить в это гнездышко Памелу было несколько труднее, поскольку днем она не отходила от Софи, а ночи проводила с Крисом, но Драмжер все же переспал несколько раз и с ней, пользуясь обычным для Большого дома послеобеденным отдыхом.

Впрочем, эти проказы утратили для него былую сладость, и он уже тревожился, не пошел ли на убыль его любовный пыл. Его подружки, правда, неизменно просили еще, чем подкрепляли его уверенность в своих возможностях. Где им было знать, что, даже изображая приступы блаженства, мысленно он находился в поле, где шла уборка хлопка.

Успехи Драмжера не могли не вызвать враждебного отношения у белых жителей Бенсона и окрестностей. Блеск побеленных колонн, тучные хлопковые плантации, подстриженные лужайки у Большого дома представляли собой слишком резкий контраст с царящей вокруг разрухой. От враждебности один шаг до зависти, а от зависти — до ненависти, которую стал вызывать не только «задающийся фалконхерстский ниггер, смеющий называть себя мистером Максвеллом», но и белая, вышедшая за него замуж. Софи больше не решалась появляться в Бенсоне в лакированной коляске — слишком злые высказывания раздавались в ее адрес. Сам Драмжер тоже редко отваживался на самостоятельные выезды, предпочитая совершать поездки в компании капитана Холбрука и кавалерийского эскорта. После покушения на Холбрука братья Джонстоны старались держаться подальше, но до Фалконхерста доходили сведения об их проделках. Они рыскали по окрестностям, сколачивая новое тайное общество под названием Ку-Клукс-Клан, одно упоминание о котором нагоняло ужас не только на черных, но и на многих белых. К счастью, Бенсон эта зараза до поры до времени обходила стороной.

Зато здесь активно действовала «Союзная Лига», внушающая страх и ненависть местным белым. Сперва в Лиге состояли одни «саквояжники» — истовые миссионеры и самозваные благодетели, наехавшие с Севера кто с мыслью о быстром обогащении, кто в фанатическом раже поднять чернокожий люд из грязи.

Как-то раз Холбрук привез в Фалконхерст из Бенсона незнакомца, которого представил Драмжеру как полковника Бингема. Бингем попросился на ночлег, и Драмжер оказал ему гостеприимство. В тот вечер ужин был подан даже с большими церемониями, чем обычно. Судя по всему, на полковника Бингема произвело впечатление возрожденное великолепие Фалконхерста. После еды все перешли на веранду, куда было подано вино. Бингем долго не переходил к делу. Он оказался любителем помпезности, любая его реплика была образцом сомнительного ораторского искусства, словно он обращался к целой толпе.

— Мистер Максвелл, я должен поздравить вас с вашими достижениями. Сожалею лишь, что не имел удовольствия познакомиться с вашей прелестной супругой, которая, насколько я понимаю, ждет появления на свет наследника этих богатых угодий.

— Миссис Максвелл просит ее извинить, полковник. — Драмжер тщательно подбирал слова, которые благодаря настойчивости Холбрука выговаривал с легким бостонским акцентом. — Она предпочла отужинать у себя в комнате. Возможно, когда вы окажетесь в наших краях в следующий раз, мы будем иметь удовольствие принять вас вместе.

Бингем пригубил вино и разгладил бакенбарды.

— Безусловно, это и мне доставит огромное удовольствие, мистер Максвелл, но, боюсь, я окажусь здесь еще не скоро. Я труженик, сэр, моя цель — будущее нашей великой страны и благоденствие наших обделенных чернокожих братьев. Я являюсь представителем славной республиканской партии — соратницы угнетенных, созидательницы нации, единственной партии, которая принимает близко к сердцу подлинные чаяния негритянского населения. Я явился к вам, мистер Максвелл, чтобы просить об огромной услуге.

— Разумеется, полковник! — Драмжер был рад услужить столь крупному деятелю.

— Я задал нашему искреннему другу Крису Холбруку вопрос, кто в этих краях наиболее видный представитель цветного населения. Естественно, — тут подбородок оратора утонул в складках его жирной шеи, — он назвал ваше имя, мистер Максвелл. Теперь, встретившись с вами, я могу лишь подивиться его проницательности. Для меня огромная честь познакомиться с настоящим цветным джентльменом, высокообразованным и культурным. По словам Криса, ваши родители, мистер Максвелл, были рабами, но мне остается только верить ему на слово. Если судить по вашей речи, то вы окончили один из наших крупнейших университетов.

Льстивые слова растопили сердце Драмжера.

— И тем не менее, полковник, я родился здесь, в Фалконхерсте, и родился в неволе. Однако моего отца можно называть рабом только с оговорками, поскольку он являлся доверенным лицом и помощником мистера Хаммонда Максвелла, владельца плантации. Я бы назвал их скорее друзьями, нежели хозяином и слугой, ибо мой отец отдал жизнь, спасая мистера Хаммонда, и был похоронен на семейном кладбище Максвеллов — честь, которой никогда не удостоился бы простой раб. Насколько я знаю, в жилах моего отца текла благородная кровь царей племени хауса и белых людей. Будучи северянином, вы, возможно, не знаете, что у нас, негров, принято гордиться своим происхождением. Цари хауса превосходят всех остальных африканцев, но мало кто может похвастаться, что ведет свой род от них. Возможно, многие негры имеют основание заявить, что являются потомками племени хауса, но потомки царей хауса буквально наперечет, поскольку вожди племени имели совсем другое происхождение, нежели их подданные. Кроме того, моя мать — чистокровная мандинго, а такая кровь встречается почти так же редко, как царский род хауса. Видимо, по отцу я являюсь потомком могущественного африканского царя.

— Происхождение не скроешь, верно, полковник Бингем? — вмешался Холбрук, поднимая бокал в честь Драмжера. — Чем больше я узнаю Драмжера, тем больше восхищаюсь его достоинствами.

— Да, этим нельзя не восхищаться, — подтвердил Бингем. — Именно поэтому, мистер Максвелл, я собираюсь сделать вам заманчивое предложение. Негры вашего суверенного штата освобождены от оков рабства; скоро они обретут права полноценных граждан Соединенных Штатов. Следовательно, вам, цветным, приличествует обзавестись собственным представителем в правительстве. Сделать это можно только путем поддержки республиканской партии — истинной соратницы темнокожего гражданина. Только эта партия предоставит вам всю полноту прав и выведет ваш народ из темноты невежества и отчаяния, в которую его погрузили белые господа и в которой его готовы оставить проклятые демократы. Демократы снова отдадут вас в рабство, мистер Максвелл! Республиканцы же предлагают вам свободу и честное представительство ваших интересов. Однако, мистер Максвелл, — он поднял для убедительности толстый палец, — добиться этого можно одним-единственным способом.

— Каким же?

— Организовавшись, сэр! Организовавшись в союз, то есть в «Союзную Лигу»…

— Членство в которой закрыто для людей моего цвета кожи.

— Теперь все изменилось. — Голос Бингема стал елейным, словно изменения были плодом его деятельности. Он налил себе еще вина и привстал, чтобы наполнить рюмку Драмжера. — Верховный Совет «Союзной Лиги» распахнул свои двери для наших возлюбленных темнокожих братьев! Я здесь для того и нахожусь, чтобы передать вам личное приглашение стать членом Совета в Бенсоне. Мы хотим посвятить вас во все наши секреты и принести вместе с вами торжественную клятву. Потом, надеюсь, вы в качестве члена Лиги организуете здесь, в деревне Новый поселок, свой Совет и станете его президентом.

Драмжер был польщен. Цветным никогда прежде не предлагали посвящение в устрашающие тайны «Союзной Лиги». Он поклонился Бингему и Крису.

— Вы оказываете мне большую честь, господа.

— В недалеком будущем мы созываем в Мобиле съезд всех негров штата. — Бингем растопырил руки, словно намереваясь обнять всю чернокожую расу. — Надеюсь, что вы еще раньше создадите в Новом поселке Совет и в качестве его президента обеспечите свое избрание почетным делегатом съезда. Вы станете, естественно, делегатом от республиканской партии и в этом качестве сможете оказывать влияние на судьбы нашей суверенной Алабамы.

От избытка чувств Драмжер не нашелся, что ответить, а лишь согласно кивнул.

— В таком случае, мы можем рассчитывать на ваше присутствие на завтрашнем заседании бенсонского совета «Союзной Лиги», где вас посвятят в таинство?

— Рассчитывайте, — торжественно молвил Драмжер.

Все надолго умолкли. Несмотря на расстояние, отделявшее Фалконхерст от Нового поселка, до них донеслось пение. Троица прислушалась. Казалось, поющие призывают Драмжера бросить компанию белых и поспешить в Новый поселок, где он обретет подлинную свободу и снова станет самим собой. Он очень надеялся, что его собеседники скоро попросятся спать. Он велел Мадильде дожидаться его в хижине для свиданий и не сомневался, что она не ослушается. Ему уже не терпелось оказаться в ее объятиях. Побыстрее бы сбросить кокон цивилизованности и приступить к радостному совокуплению по примеру африканских предков! Мадильда охотно подыграет ему: ведь в последний раз она обвинила его в холодности. Существовал лишь один способ положить конец словоблудию.

— У нас на Юге есть правило, — с улыбкой обратился Драмжер к полковнику Бингему, — делать все для того, чтобы наш гость почувствовал себя, как дома.

— Право слово, на этом поприще вы превзошли себя, мистер Максвелл! Прекрасный ужин, восхитительный вечер, интересная беседа…

— Видимо, Драмжер желает предложить вам кое-что сверх того, полковник, — загадочно молвил Крис.

— Вот именно, полковник. Видите ли, в Фалконхерсте всегда существовала традиция предоставлять джентльмену, явившемуся к нам без сопровождения супруги, партнершу на ночь. У нас есть очаровательная девушка по имени Дульси…

Полковник тяжело задышал и едва не свалился с кресла.

— Негритяночка, мистер Максвелл?

— Цветная, — уточнил Драмжер.

— И прехорошенькая, — добавил Крис.

— Вы хотите сказать, мистер Максвелл… — Бингем поспешно вытер губы тыльной стороной руки.

— Что если вы пожелаете, Дульси будет ждать вас, когда вы соблаговолите подняться в отведенную вам комнату.

— Боже правый!

— Замечательная традиция, которую я испытал на собственном опыте, — сказал Крис, вставая.

— Что ж, если вы советуете, дружище, то мне придется отведать этого блюда. Цветная девушка! Вот это да! Говорят, они горячее, чем крюки в аду! Благодарю вас, мистер Максвелл, благодарю, сэр! Я, конечно, уже не молод, но и я сумею оценить вашу традицию по достоинству. Черные груди! В жизни такого не видывал! Вот что значит настоящее гостеприимство, мистер Максвелл!

— В таком случае, полковник, я оставляю при вас Криса на правах хозяина. Он проводит вас в вашу комнату, а я схожу за Дульси. Доброй ночи, полковник, доброй ночи, Крис!

Драмжер пропустил их вперед и подождал, пока они поднимутся наверх. Полковник едва не подпрыгивал от нетерпения, и Драмжер испытал отвращение от зрелища разыгравшейся старческой похоти. Потом он поспешил в кухню, где застал Дульси за столом в обществе Онана, Валентина и Джуда.

— Живо наверх, в комнату полковника, Дульси! Ишь, расселась! — Драмжеру доставляла наслаждение простецкая речь. — Развлечешь белого старичка. И смотри мне, не отлынивай!

Она скривилась.

— Толстый, старый, ни на что не годный! Где Мадильда? Почему не она? Я бы предпочла тебя. — Она призывно улыбнулась.

— Мадильда занята. Что еще за вопросы? Делай, что я тебе говорю. Со стариком будет немного хлопот. Пошевеливайся!

Он стащил ее с табурета и обернулся к Валентину со словами:

— Ты мне сегодня не понадобишься. Я разденусь сам.

Он вышел во двор, освещенный луной, и бодро зашагал в сторону поселка. Скоро он перешел на бег. Он мчался, как ветер, подражая предкам-хауса, торопившимся в заросли тамариска, окружавшие их африканскую деревню. В этот раз он не разочарует Мадильду! Черт, только бы утерпеть! Он припустился еще быстрее и остановился, чтобы отдышаться, только один раз — на холме, неподалеку от торчащего, как грозящий палец или символ ночных утех, отцовского обелиска. Пробегая мимо материнской хижины, он заметил Занзибара.

— Ждет, ждет! — Занзибар прищелкнул языком. — Уже час, как она там. Заждалась тебя, Драмжер. Тебе осталось поднести спичку — и знаешь, как бабахнет!

Драмжер ответил ему стоном. Роль хозяина Фалконхерста имела свои преимущества, но в этот вечер ему хотелось снова превратиться в прежнего Драмжера. В неистового Драмжера!

Миновала полночь. По небу неслись тучи, то и дело закрывающие тонкий лунный серп. Драмжер ежился перед закрытой дверью бывшего бенсонского извозчичьего двора. Он остался один — Крис и Бингем вошли внутрь, — однако его не покидало чувство, будто за ним наблюдают чужие глаза. Подчиняясь наставлениям Бингема, он трижды постучался в дверь, помедлил, постучал еще четыре раза. Из-за двери спросили замогильным голосом:

— Кто там?

На короткое мгновение Драмжера парализовал страх. Что, если его ждет смерть? Что, если это ловушка, подстроенная для того, чтобы отнять у него Фалконхерст? Но нет, разве Крис Холбрук не его друг? С другой стороны, почему он так уверен в его дружбе? Ведь Крис Холбрук — белый, а разве белый способен на искреннюю дружбу с черномазым? А белая женщина? Софи — его жена, но можно ли назвать ее его подругой? Или взять Бингема: что ему известно об этом пройдохе, кроме того, что он горазд болтать? Драмжеру захотелось сбежать, спрятаться, оставить белым всю свою недавно обретенную цивилизованность, найти убежище среди людей своей расы. Никогда еще он не был так одинок, так напуган. Ему следовало внятно ответить на прозвучавший из-за двери вопрос, но он сумел лишь прохрипеть:

— Друг и соратник Союза.

До его ушей долетели грубый хохот и слова:

— Чертов ниггер сейчас обделается от страха!

Затем снова раздался замогильный голос:

— Входи, друг.

Дверь распахнулась, невидимые руки втянули Драмжера в помещение, дверь захлопнулась. Внутри было почти так же сумеречно, как снаружи. Горела всего одна свечка, и то такая тусклая, что Драмжер почти ничего не сумел разглядеть. В бывшей конюшне все еще сильно пахло конской мочой; к этому запаху примешивался запах попротивнее: белые обильно потели. Чьи-то пальцы ухватили Драмжера за локоть, и знакомый голос прошептал ему в самое ухо, заставив воспрянуть духом:

— Не бойся, Драмжер, мы все через это прошли.

Напутствие Холбрука несколько успокоило его. Дальше путь лежал мимо людей, присутствие которых выдавало только дыхание. Света стало больше, и взору Драмжера предстал накрытый черной скатертью стол с множеством различных предметов. За столом сидел мужчина в маске. Неуклюжая фигура и седые бакенбарды помогли Драмжеру узнать в нем давешнего гостя, полковника Бингема.

— Ты пришел, чтобы быть принятым в «Союзную Лигу», незнакомец?

— Да, за этим, — ответил Драмжер более членораздельно, недоумевая, почему Бингем называет его незнакомцем, раз они провели вместе целый вечер.

Бингем произнес торжественную цветистую речь, как того требовал ритуал посвящения. Вещая, он брал со стола то один, то другой предмет. Сперва он потряс перед Драмжером Библией, потом листом бумаги, который назвал Декларацией независимости; всякий раз он зачитывал по отрывку. Далее последовали знамя, кадило, шпага, аукционный молоток, избирательная урна, серп, челнок от ткацкого станка и наковальня. По поводу каждого предмета Бингем разражался нескончаемыми словесами, расписывая его символический смысл, разъясняя, как тот или иной предмет поможет сохранению свободы, возвеличиванию труда, укреплению Союза, поддержанию законности и увековечиванию американских ценностей. Покончив с предметами, он перешел к провозглашению целей «Союзной Лиги» применительно к ее членам, защите их лично и их имущества, а также цели Союза, состоящей в том, чтобы дать трудящемуся образование и научить его исполнению обязанностей американского гражданина. Далее пошли слова об освобождении негров, об их роли в судьбах страны, о новой свободной жизни, обретенной только благодаря Союзу.

Драмжер был согласен со всем, что слышал, хотя длинная речь совершенно его вымотала. В ответ на многословный призыв принести клятву в соблюдении тайны он послушно возложил руку на Библию и поклялся, что все, чему он станет здесь свидетелем, может быть разглашено им только в священных пределах данного или другого помещения Совета Лиги. Затем его заставили поклясться в вечной преданности принципам Декларации независимости, в намерении сопротивляться любым попыткам причинить ущерб Соединенным Штатам, бороться за свободу, возвеличивание труда, разъяснение всем людям их гражданских обязанностей, в дружбе и великодушии ко всем членам ордена и поддержке избрания или назначения всех, кто разделяет эти принципы, а именно сторонников республиканской партии.

Драмжер повторил все это за Бингемом, после чего загорелось еще несколько свечей, и он узнал других присутствующих. Всего в конюшне собралось человек тридцать. Кое-кого он встречал и раньше — например, директора местного Бюро Свободы, школьного учителя из Огайо, офицеров и солдат — подчиненных Криса, а также субъекта из Вермонта, недавно открывшего в Бенсоне банк. Драмжер был здесь единственным чернокожим; ни один из присутствующих не был уроженцем Бенсона — все либо приехали сюда по собственной воле, либо находились здесь по долгу воинской службы.

Раздались пронзительные звуки дудки, чей-то голос затянул «Звездно-полосатый флаг». Учитель торжественно взошел на помост, воздвигнутый позади стола, и обратился к Драмжеру с прочувствованной речью насчет посрамления предателей и необходимости упорной борьбы за торжество истинных принципов народовластия, равенства, просвещения и за свержение путем всеобщего тайного голосования старой политической олигархии.

Все это время Драмжер переминался с ноги на ногу, мало что понимая в напыщенных гиперболах, которыми насытил свою речь оратор. Он припомнил, как в былые времена захаживал сюда с Хаммондом Максвеллом, чтобы ждать на скамеечке в глубине конюшни, в обществе других негров, пока хозяин пообщается с белыми приятелями. Ему вспомнились грубая речь чернокожих слуг, хвастанье силой мышц и победами над женщинами. К действительности его вернули незнакомые люди, схватившие его за руки. Узнав среди этих людей Криса, Драмжер было успокоился. Но потом ему завязали глаза черным платком, руки спутали веревкой, и он снова задрожал от страха. Ослепленного и беспомощного, его повели по помещению, неоднократно останавливая, чтобы собравшиеся подтвердили, что ему разрешается принять на себя обет, делающий его полноправным членом Лиги. Ответ всякий раз был утвердительным. Когда его в очередной раз остановили, чьи-то руки неожиданно принудили его опуститься на колени, после чего над ним была прочитана молитва, просящая у Господа благословения для нового соратника. Потом надолго воцарилась тишина, нарушаемая шарканьем ног, передвиганием тяжелой мебели и скрежетом металла по металлу. Чиркнула серная спичка — на плечо Драмжера снова легла чужая рука, и голос полковника Бингема сказал:

— Драмжер Максвелл, ты снова превратился в раба-африканца, в жалкое создание, опутанное цепями неволи. Ты — вещь, которую можно купить и продать. Твое тело принадлежит не тебе, а безжалостному владельцу, который младенцем отнял тебя у матери и продал, который вырвет тебя из объятий возлюбленной и продаст, который заберет на продажу твоих детей. Ты — самая униженная из всех Божьих тварей, ты слеп и не видишь свободы, которой обладают все остальные люди с той минуты, когда они появляются на свет из материнской утробы. Итак, Драмжер Максвелл, желаешь ли ты освободиться от пут, открыть очи, обрести священный огонь свободы? Я спрашиваю тебя, Драмжер Максвелл, алчешь ли ты свободы?

— Да, — ответил он, мучаясь от боли в связанных запястьях.

— Где же ты станешь искать ее, эту свободу?

Прежде чем ответить, Драмжер хорошо поразмыслил. Откуда пришла свобода? С Севера, разумеется. Он догадался, что набрел на верный ответ.

— В Союзе.

— Отличный ответ, Драмжер Максвелл! Союз, один лишь Союз штатов способен дать человеку свободу и сохранить ее.

Драмжер почувствовал, что его руки освобождают от пут. Кто-то поднял его правую ладонь и водрузил на какую-то книгу. В следующее мгновение с его глаз сорвали повязку, и он увидел, что стоит на коленях перед странным огнем, озаряющим сине-зеленым светом окружающие лица. Присутствующие походили на мертвецов, впившихся в него тяжелыми взглядами. Ему в третий раз велели повторить клятву, что он и сделал, подхватывая слова Бингема:

— Клянусь неизменно защищать свободу и единство. Ради этого я не пожалею своей жизни, состояния, даже чести. И да поможет мне Господь!

При этих словах раздалось дружное чирканье, и в руках у каждого загорелось по свече. В конюшне сделалось светло.

Драмжеру помогли подняться. Каждый из присутствующих подал ему руку, поздравил и пожелал успехов. После этого учитель, которого представили Драмжеру как главного церемониймейстера, познакомил его с тайными символами ордена — знаменитыми четырьмя «L». Сначала следовало поднять правую руку со сведенными большим и указательным пальцами и произнести «Liberty» — «свобода». Потом вытянуть руку на уровне плеча и сказать «Линкольн». Потом уронить руку и сказать «Loyal» — «верен». Наконец, засунуть большой палец за ремень и сказать «Лига».

Проделав все это, он превратился в действительного члена «Союзной Лиги», что было отпраздновано совместным возлиянием. Кукурузная водка лилась рекой. Когда пришло время отправляться восвояси в сопровождении Холбрука и Бингема, Драмжер уже с трудом держался в седле. Его спутники были немногим трезвее его. Громко пожелав соратникам спокойной ночи, они поскакали назад в Фалконхерст.

— Завтра вечером, Драмжер, дружище, — бубнил Бингем, — мы устроим массовое посвящение в Новом поселке. Я помогу тебе провести ритуал. Мы затащим чертовых черномазых в Лигу и заставим голосовать за республиканцев. Разве не так?

Он опасно раскачивался в седле и хватался за Драмжера, ехавшего между двумя белыми.

— Еще как! — Из-за выпитого Драмжер позабыл культурную речь. — Свободу ниггерам, черт их побери! Только не пойму, как нам зажечь такой огонь, как там, у вас. Такой зелененький, голубенький…

Крис запрокинул голову и рассмеялся хмельным смехом.

— Мы так и думали, что ты из-за этого перетрухнешь! В первый раз это всех пугает. Видел бы ты свою физиономию! Словно лет десять провалялся в могиле, прежде чем тебя откопали. Что скажут, по-твоему, твои черномазые завтра, когда с них снимут повязки? — Он доверительно наклонился к Драмжеру. — Хочешь знать, откуда берется такой огонь? Очень просто: посыпь дровишки солью и прысни спирта. Огонек получается почище, чем в преисподней!

— Да, тебе надо этому научиться, — рассудительно проговорил Бингем, выпрямляясь в седле. — Будешь проводить такое собрание раз в неделю. Кроме жителей Нового поселка, тебе придется завербовать еще много новых членов. Мы хотим, чтобы все негры в округе вступили в Лигу и голосовали за республиканцев. Так что готовься! Я оставлю тебе книгу, там все написано. Только не отдавай ее проклятым южанам! Они смерть как хотят перенять наш ритуал.

— А если они вступят в Лигу и сами все узнают?

— Мы их не принимаем, так что ничего они не узнают! «Союзная Лига» — самое могучее общество во всем мире! — Бингем помолчал, мотая головой в такт лошадиному шагу, а потом в хмельном дружелюбии приобнял Драмжера за талию. — Как я рад, что мы возвращаемся к тебе, Драмжер, дружок! Сможешь еще разок уступить мне эту Дульси?

— Дульси — девчонка горячая! — Драмжеру хотелось проявить щедрость. — Она вам понравилась? Да ей только дай побарахтаться в постели, как утке в воде!

— Да, с ней не сравнится ни одна девка в целом штате Мэн! А это что такое? — Бингем придержал лошадь и указал на зарево в небе.

Они как раз въехали в Новый поселок. Все окна в поселке были темны, но зарево было таким ярким, что, казалось, преждевременно загорелась заря.

Драмжер мигом протрезвел и привстал в стременах.

— Это на нижнем поле… Там девять акров, самый лучший хлопок, тюков десять, а то и больше. На две тысячи долларов!

Он хлестнул коня. До дома Брута оставалось всего несколько ярдов. Он подъехал к темным окнам и драл глотку до тех пор, пока из распахнувшихся ставен не высунулись головы Брута и Беллы-Анни.

— Живее собирай людей, Брут! — крикнул Драмжер. — Пускай бегут, кто в чем есть. Горит поле в девять акров! Пожар только начался.

— Лучше сам скачи и поднимай их, Драмжер! Пускай тащат заступы, мотыги, лопаты. Надо вырыть ров, иначе все сгорит.

Крис и Бингем, слышавшие разговор, поскакали в разные стороны, созывая людей и давая указания. Одни выбегали из дверей одетыми, другие в чем мать родила, третьи — прихватив штаны и рубаху; у каждого в руках был, впрочем, какой-нибудь инструмент. Все устремились за Брутом. К счастью, до поля было рукой подать. Один его край уже занялся, но всех остановило зрелище огромного, футов шесть в высоту, креста, полыхавшего на пригорке, на фоне черного неба.

— Чертов Клан! — схватился за голову Бингем. — Я думал, что они еще не добрались до Бенсона!

Ответом ему были выстрелы, конский топот и белые всадники, мелькнувшие за деревьями. Поджигатели ускакали, оставив после себя только треск пожара. Крест начал разваливаться, поднимая снопы искр.

Все вместе с Брутом взялись за дело. Драмжер, Крис и Бингем поспешили им на подмогу. Траншею рыли как можно ближе к полосе огня, швыряя землю в пламя. Траншея получилась мелкая, зато в три фута шириной. Огонь так и не вырвался из угла поля и вскоре совсем утих. Снова сделалось темно. Люди следили, как пожарище заволакивается пеплом. Теперь можно передохнуть. Ночь была совершенно безветренная, поэтому пожар вряд ли мог разгореться снова.

— Кому-то придется сторожить здесь до утра, — сказал Брут.

— Тем, кто останется, я плачу по сорок центов, — объявил Драмжер, после чего все тушившие пожар работники изъявили желание побыть сторожами, даже те, кто прибежал сюда голышом. Драмжер понял, что опасность миновала. Он и двое белых, лица которых были покрыты гарью, так что их трудно было отличить от чернокожих, сели на коней и поскакали к Большому дому.

— Чертов Клан! — твердил Бингем. — Сначала «Черные всадники», потом «Рыцари белой камелии», теперь Ку-Клукс-Клан! Проклятые южане, и когда они уймутся? Стреляешь в них, моришь голодом, а эти сукины дети никак не согласятся, что потерпели поражение. Теперь ты видишь, — он повернулся к Драмжеру, — в чем важность «Союзной Лиги»? Этим белым мерзавцам нужно одно: снова превратить вас в рабов, и, если мы не будем давать им отпор, они добьются своего. Так и скажи своим друзьям из Нового поселка. Пускай знают, что если им хочется остаться свободными, то придется вступить в Лигу и заделаться республиканцами. Объясни им, что это — их единственная надежда.

— Что же они натворят еще? — Драмжер нахмурился. — Сегодня они подожгли хлопок, а завтра? Спалят Фалконхерст?

— Не выйдет! — вмешался Крис. — Я объявлю в Фалконхерсте комендантский час и выставлю часовых.

— Лучше раз и навсегда избавиться от Клана! — крикнул полковник. — Вырубить под корень!

— Пока вы этого не добились, мне придется охранять Фалконхерст. Не хочу, чтобы меня сожгли заживо прямо в постели.

— У нас один путь, господа. — Бингем понизил голос. — Либо мы, либо они. Лига или Клан, демократы или республиканцы. Для тебя, Драмжер, это означает: свобода или рабство. Вот почему нам необходим твой голос. Если белые и черные сплотятся, то мы выиграем. Мы посадим негра в губернаторское кресло, пошлем в вашингтонский сенат, черные будут заседать в палате представителей. Мы раздавим проклятых южан! Вот когда все перестанут замечать разницу, черный ты или белый.

Они свернули на аллею, ведущую к Большому дому. Человек, дежуривший на веранде, при виде всадников отделился от колонны и побежал к ним со всех ног, крича на бегу:

— Мистер Максвелл, мистер Максвелл! — Это был Валентин. От волнения он размахивал руками. — Миссис Софи совсем плоха! Скачите-ка вы в Новый поселок за мамашей Хестер и тетушкой Клини. Миссис Софи нужна повитуха. Ей совсем худо, мистер Максвелл!

— Я поеду с тобой, — сказал Крис. — Мы пошлем сюда женщин из Нового поселка, а потом я поскачу в Бенсон за нашим врачом. Не знаю, приходилось ли ему принимать роды, но по крайней мере у него есть лекарства и хлороформ.

— В конюшне стоит запряженная телега, — доложил Валентин. — Я сам поеду за мамашей Хестер и тетушкой Клини.

— Скорее!

Драмжер развернул лошадь. Крис поскакал за ним, крикнув через плечо:

— Идите в дом, полковник! Не знаю, чем вы можете помочь, но, кажется, при таких делах всегда нужно много горячей воды. Не пойму, как можно извести столько воды на одного малыша, но так уж повелось.

Драмжер и Крис помчались обратно, Валентин загрохотал за ними следом на телеге. Полковник Бингем медленно поднялся на веранду и немного постоял, оттирая сажу с ладоней. Потом он задрал голову и восхищенно оглядел могучие ионические капители, венчающие колонны.

— Обязательно обзаведусь такой же резиденцией, — произнес он вслух. — Куплю большую плантацию с неграми-работниками и негритянкой для постели. Это куда лучше, чем ферма в Мэне и Эммелина под боком. Если эти глупые ниггеры окажут мне помощь, я стану губернатором штата!

Излив душу, он величественно внес в дом свое тучное тело.

Когда Драмжер и Крис возвратились из второй за этот вечер поездки в Бенсон, на этот раз прихватив с собой врача, до них еще на аллее донеслись крики Софи. Роженица помещалась в спальне, у распахнутого окна. Полковник Бингем ждал на веранде, рядом с ним стояла тетушка Клини, одна из негритянок-повитух. Из темноты вынырнул Валентин, чтобы увести лошадей. Трое мужчин поторопились в дом.

— Слава Богу, что вы вернулись, — пыхтел им вслед Бингем. — Бедняжка так надрывается, что ей, видать, совсем худо. Это вы врач? — Он вгляделся в высокого, тощего незнакомца.

— Доктор Гейл, — представился тот. — Говорите, женщина плоха? Я уже года четыре не принимал родов, но, надеюсь, не утратил былых навыков. Полагаю, цветная рожает точно так же, как белая.

— Учтите, доктор, миссис Максвелл не негритянка, а белая, — предупредил Крис.

Гейл вытаращил глаза и в замешательстве оглянулся на Драмжера. Старая тетушка Клини заковыляла к ним, намереваясь доказать, что она не теряла времени даром.

— Плоха, совсем плоха, господин доктор, сэр! Упала с лестницы, когда сюда заявились белые, замотанные в простыни! Ребенок вот-вот выйдет, но он идет ножками вперед, а это плохо. Мы с мамашей Хестер пытались его перевернуть, но где нам! Уж и не знаю, чем все это кончится, господин доктор, сэр. Вся надежда на вас. А как она кричит!

— Где она? — рявкнул Гейл, выхватывая у Драмжера свой чемоданчик.

— Наверху, сэр. — Тетушка Клини собиралась и дальше владеть их вниманием. — Как же ей худо! Мы с мамашей Хестер никогда раньше не принимали роды у белой. Уж и не знаем, как за это приняться.

— Наверное, придется повозиться, — сказал доктор, торопливо преодолевая ступеньки. — Похоже на ягодичные роды, а у меня нет акушерских инструментов. В армии они как-то ни к чему. Что ж, попытаюсь сделать все, что смогу.

Он исчез из виду. До Драмжера донеслись его поспешные шаги по коридору второго этажа.

Драмжер маялся у лестницы, недоумевая, почему Софи так кричит. Видимо, решил он, белые женщины более деликатно устроены, чем цветные. Он несколько раз помогал роженицам-негритянкам и знал, что разрешение от бремени сопровождается болями, однако никогда не размышлял на эту тему; появление ребенка на свет казалось ему стихийным явлением. К тому же роженица уже на следующий день стояла на ногах. Когда схватки заставали негритянку на хлопковом поле, она ложилась в борозду и изгибалась изо всех сил, выталкивая из себя младенца. Рядом невозмутимо стояла подруга, готовая обрезать серпом пуповину. Эти воспоминания помогали ему спокойно относиться к беременности Софи. Когда крики сменились хрипом, а потом захлебнулись, он решил, что худшее осталось позади.

— Наверное, доктор дал ей нюхнуть хлороформу. — С этими словами Крис взял Драмжера под руку и увел в гостиную, где топтался Бингем. — Сядь! Водка, выпитая в Бенсоне, давно выветрилась. Я знаю одно: пока женщины греют воду, мужчинам лучше быстренько напиться.

Из столовой были принесены графин с водкой и поднос с тремя бокалами.

— Сегодня мы уже раз были под хмельком, поэтому не мешает повторить. — Наполнив бокалы, Крис направился за стулом, но по пути зацепил носком сапога какой-то предмет, валявшийся на полу. — Что это?! — Нагнувшись, он поднял камень, обернутый бумагой.

Он развязал шнурок и разгладил листок. Потом, недоумевая, передал его Крису, который, быстро пробежав глазами написанное, сунул письмо Бингему.

Полковник поднес письмо к лампе и торжественно, как клятву вступающего в Лигу, зачитал:

«Чертова Дыра, Берлога Черепов,

Штаб Окровавленных Костей,

Великий Ку-Клукс-Клан-1000,

Месяц ветров, Новолуние,

Облачная ночь после полуночи.

Будь ты проклят, Драмжер, грязный черномазый! Наконец-то пришла замогильная ночь, встала окровавленная луна. Сегодня ты еще жив, но уже завтра подохнешь, подохнешь, подохнешь! Болтаться тебе в петле, если только попробуешь завести у нас «Союзную Лигу»! Хочешь жить — убирайся подобру-поздорову, да прихвати с собой эту белую стерву, свою жену.

А если не уберешься, будешь кастрирован и принесен в жертву Великому Циклопу вместо валуха. Великанше нужен для жертвы боров — им станешь ты. Мы оскопим тебя и скормим твою гордость псам! Тебя ожидает Дыра Преисподней, где тебя попотчуют раскаленными кочергами. Нож для оскопления остро наточен. Тебе уготованы пламень и сера. Сам ад содрогнется при виде твоих мук! Лучше уйди, покинь нас. Таково повеление Великого Людоеда.

Великий Блуфустин

К.К.К.»

Следующие несколько недель Драмжер был слишком занят, чтобы размышлять о прошлом или будущем. Он похоронил Софи с помощью Криса и полковника Бингема — они были единственными белыми на похоронах, не считая ротного капеллана. Ему тяжело далась дорога до семейного кладбища, которую он преодолел, плетясь за инкрустированным гробом. Потом он в оцепенении наблюдал, как гроб опускали в могилу, вырытую в рыжей земле, между могилами Аполлона и его собственного отца. После смерти Софи попала в положение, ставшее ей привычным при жизни, — в общество негров. Даже в могиле ее матери лежали кости младенца-мулата. Возможно, Софи сама распорядилась бы похоронить ее среди негров… Бросив на гроб несколько комков земли, Драмжер побрел от мертвых к живым, оживая с каждым шагом.

Маленький Драм напоминал о себе, только когда требовал еды. Джеральдина всегда готова была сунуть ему свою разбухшую от избытка молока грудь. Кормилицу вместе с ее мужем Марлоу и многочисленными чадами переселили в брошенную невольничью хижину. Ночи она коротала в кухне, прямо на полу, на соломенном тюфяке, чтобы быть рядом, если Драм заплачет.

Маргарита, добившаяся статуса домоправительницы, затмевала придирчивостью даже Лукрецию Борджиа. Пользуясь своим авторитетом, она пыталась подкупом разлучить Онана и Валентина и принудить кого-нибудь из них делить с ней ложе, но все напрасно — ни тот, ни другой не поддавались на посулы и не боялись угроз. Тогда она взяла себе в любовники неуклюжего паренька по имени Руф из Нового поселка. Не спросив разрешения у Драмжера, она нахально поселила его в Большом доме, найдя для него работу по кухне. Обзаведясь мужчиной, она настолько изменилась, что Драмжер нехотя примирился с присутствием Руфа. Дела в Большом доме шли ни шатко ни валко: кормили домочадцев сытно и вовремя, в углах почти не скапливалась пыль, в доме сновали опрятно одетые, усердные слуги, беспрекословно повинующиеся Маргарите.

Бингем все не покидал Фалконхерст: он хотел помочь Драмжеру в организации в Новом поселке совета «Союзной Лиги», кроме того, ему трудно было расстаться с вкусной кормежкой, уютом и обществом Дульси.

Имелась еще одна веская причина, препятствующая его отъезду: новый бенсонский банк ссужал деньгами обнищавших плантаторов под залог имущества, якобы помогая расплатиться с накопившимися за время войны налогами. Потом неминуемо следовало лишение прав на выкуп, вследствие чего многие плантаторские семьи теряли и скудный домашний скарб, и земли. Драмжер прибрал к рукам плантацию Джонстонов, граничившую с его угодьями, а Бингем положил глаз на плантацию Койна, превосходившую площадью даже Фалконхерст. Он терпеливо ждал, пока банк лишит ее владельцев права на выкуп, твердо зная, что это вот-вот случится, и надеясь победить на торгах и стать — землевладельцем. Он уже строил планы, в которых фигурировала и Дульси, пока же посвящал свое время укреплению Лиги.

Он взял на себя хлопоты по учреждению Совета в Новом поселке, научил Драмжера церемониалу принятия новых членов и сам открыл первое собрание, на котором Драмжер был избран президентом Совета. Далее пошли еженедельные собрания, на которых в Совет Нового поселка принимали негров с других плантаций; постепенно Совет Нового поселка стал наиболее многочисленным и влиятельным среди советов, состоящих из цветных. Бингем присматривал за его деятельностью, кое-что подсказывая, выступая на каждом собрании и внушая людям гордость за их свободу и предстоящее обретение избирательного права, а также уча их гражданским обязанностям, особенно по отношению к республиканской партии. Драмжеру настолько вбили в голову словосочетание «республиканская партия», что она превратилась для него почти что в божество. Республиканцы клялись, что будут гарантами свободы для негров, что предоставят каждому из них по сорок акров земли и по мулу. Заботами республиканцев негры взберутся на одну ступеньку с белыми и станут настоящими гражданами. Разумеется, только республиканцам, а никак не грязным, косным демократам было под силу превратить Алабаму в настоящий райский сад, принадлежащий неграм.

Когда настало время избрать представителя на негритянский съезд в Мобиле, Драмжер стал кандидатом и единогласным избранником. Другие члены Лиги понимали, что этот грамотный, хорошо одетый, цивилизованный человек сможет представлять их куда успешнее, чем кто-либо другой. Драмжер гордился оказанным ему доверием. Мистер Максвелл, делегат съезда! Мистер Максвелл, президент «Союзной Лиги»! Мистер Драмжер Максвелл из Фалконхерста! Наконец-то он стал видной фигурой!

От былого авторитета истинных Максвеллов не осталось и следа. Софи и все, что она олицетворяла, принадлежало теперь прошлому. Среди негров он пользовался высочайшим уважением. Крис и Бингем ходили у него в друзьях, американская армия выступала его защитницей. Стремясь гарантировать переход всего того, чего он добился, его сыну, он обратился к армейскому юристу и составил завещание, оставляя все сыну, как единственному наследнику, и назначая ему в опекуны Криса. Настанет день, когда сын станет такой же крупной персоной, как его отец.

Однако, несмотря на все успехи, Драмжера преследовал страх. Страх не покидал его, когда он уезжал из Фалконхерста, когда садился на поезд в Вестминстере, когда прибыл в Мобил и очутился совсем один на городской улице.

Однако боялся он только до тех пор, пока не добрался до дома майора Аллисона, друга Криса, согласившегося приютить Драмжера. Майор Аллисон и его жена, родом, как Крис, из Бостона, являли собой мирную супружескую пару средних лет. Они были давними сторонниками освобождения рабов, яростно боролись за это еще до войны, а теперь, вдохновляемые фанатической верой в свой идеал, переехали на Юг, к новому месту службы майора. Они и их дочь Мэри, лишенная подобно родителям всякого предубеждения к цвету кожи, приняли гостя с большим воодушевлением, чем если бы к ним явился белый. Никогда прежде Драмжеру не приходилось так близко сходиться с белой семьей. Их чуткость помогла ему отбросить всякое смущение.

Мэри Аллисон пришлась Драмжеру особенно по душе. Крис намекал, что намерен в один прекрасный день назвать ее миссис Холбрук, и Драмжер полностью одобрил его выбор. Мэри не отвечала принятым на Юге стандартам красоты, но в ее пользу говорили молодость, привлекательность и, главное, ум. Драмжеру было стыдно даже прикоснуться к ней, а если обстоятельства заставляли его брать ее за руку, то он испытывал сильнейшее смущение.

Темнокожие делегаты съезда в большинстве своем щеголяли хозяйскими обносками, некоторые и вовсе являлись на заседания в тех же штанах из мешковины, в каких гнулись на плантациях. Драмжер резко выделялся на их фоне своим костюмом с иголочки, белоснежной рубашкой, надраенными туфлями. Никто не сомневался, что именно он станет конгрессменом от округа. Когда были оглашены кандидатуры, он не удивился, услышав свою фамилию, хотя поежился от страха оказаться в Вашингтоне, где его способности подвергнутся куда более строгой проверке, чем в Мобиле. Его избрание считалось решенным делом, поскольку негров в округе было гораздо больше, чем белых, и они должны были дружно проголосовать за такого видного кандидата.

Однако, как он ни блистал на съезде, долгие недели в Мобиле были лишены для него интереса. Он заранее боялся Вашингтона, полагая, что там окажется так же скучно, как в Мобиле. Проведя три недели без женщины, Драмжер вконец изнервничался. Правда, в городе имелись чернокожие проститутки, сотнями слонявшиеся по улицам, но ему хватило одной вылазки в квартал грязных притонов, чтобы с омерзением отказаться от такого варианта. Он был наслышан о косящей жриц любви чудовищной болезни и боялся ее подцепить. К тому же мысль о том, чтобы платить женщине, которая облегчит его плоть, была ему совершенно чужда. Он мечтал о девушке, подобной Кэнди.

И настал-таки день, когда он встретил ее!

Драмжер как раз выходил из зала заседаний вместе с делегатом от Мобила по имени Уильям Груби, когда заметил ее неподалеку. Сперва его внимание привлекла изящная коляска, влекомая двумя лошадьми, потом он заинтересовался сидящей в ней женщиной. Она покачивалась на подушках, пряча лицо под широкими полями соломенной шляпки. Однако ему показались знакомыми наклон головы, руки, форма плеч. Он шагнул к коляске и, рассмотрев одну щеку, удостоверился, что перед ним Кэнди. На короткое мгновение их глаза встретились, но она не показала виду, что узнала его. Вместо этого намеренно перевела взгляд на высокого, поразительно смазливого мулата, шествовавшего по тротуару в направлении коляски. Мулат уселся с ней рядом, всем своим видом показывая, что он тут хозяин.

— Бун Фримен из Селмы, — подсказал Груби. — Напрасно он вяжется к мисс Кандейс. Он воображает, что ему повезло, но домой он вернется ощипанным цыпленком. Да, уж мисс Кандейс вывернет ему карманы! Она — самая дорогая шлюха во всем Мобиле.

— Вы с ней знакомы? — спросил Драмжер своего спутника, провожая взглядом коляску, в которой делегат из Селмы уже обнимал за плечи Кэнди, на шляпке которой в такт движению покачивались два белых пера. — Где она живет?

— Она не из притона. У нее собственный дом на Магазин-стрит. Она появилась здесь два-три года назад, с мужем по имени Купидон Бошер. Они назвались свободными неграми из Нового Орлеана. Бошер сорил деньгами и ни в чем себе не отказывал: купил богатый дом, завел экипаж, одел жену, эту самую Кандейс, с головы до ног. Но в один прекрасный день Бошера нашли с перерезанным горлом. Его жена рассказала, что мужа убили грабители, ворвавшиеся в дом, но ей мало кто поверил, потому что не прошло и недели, а она уже появилась в обществе одного свободного негра, владельца дровяного склада. Ее никак нельзя было назвать безутешной вдовой. Скоро она вытянула из разини все денежки и отправила его на все четыре стороны. После этого она уже никем не брезговала — ни неграми, ни мулатами, ни белыми, лишь бы у них водились деньжата. Болтают, что она очень богата. Якобы за одну ночь берет двадцать пять долларов, но клиенты говорят, что она того стоит. Сам я могу только гадать, так ли это, — у меня никогда не было лишних двадцати пяти долларов, чтобы потратить их на баловство. Предпочитаю заниматься этим делом бесплатно.

Однако Драмжер мог пожертвовать этой суммой, он вожделел Кэнди, совсем как после первой ночи, проведенной с ней в доме Мастерсона в Новом Орлеане. Деньги, которыми швырялись она и Кьюп, наверняка были теми самыми золотыми, которые хранились прежде в железном чайнике в фалконхерстской земле. Драмжер уже почти истратил свою долю, чего, судя по всему, нельзя было сказать о Кэнди.

На следующий день он вооружился туго набитым бумажником и нанял экипаж. Путь его лежал вокруг гавани, на Магазин-стрит — короткую улицу, застроенную кокетливыми домиками, опрятность которых резко контрастировала с окружающими кварталами, потонувшими в нечистотах. Кучер, по-видимому, отлично знал этот адрес и лихо подкатил к белому заборчику, огораживающему дом. Считая Драмжера не последним смертным — мисс Кандейс посещали только господа, не знающие нужды, — он сам распахнул для него калитку. Тропинка, ведущая к домику с белыми оконными ставнями, заросла сорняками, и Драмжеру приходилось пригибаться, чтобы не получить по лицу веткой мирта, остролиста или жасмина. Впрочем, сам дом содержался в полном порядке. Драмжер постучал в дверь медным кольцом. На стук вышла негритянка в черном ситцевом платье, в белоснежной шляпке без полей. Она загородила дверь, чтобы гость не мог проникнуть внутрь.

— Кто вы такой? — спросила она. — Мисс Кандейс назначила вам прием?

— Мне это ни к чему, — отмахнулся Драмжер. — Если она дома, она захочет меня повидать.

— Мисс Кандейс дома, но она очень разборчива с посетителями. — Женщина по-прежнему загораживала дверь. Она была более ярко выраженной представительницей негроидной расы, чем Драмжер, поэтому он решил, что с ней можно не церемониться.

— Прочь с дороги, черномазая! Как ты смеешь меня останавливать? Иди, передай мисс Кандейс или как ты там ее величаешь, что явился Драмжер, то есть мистер Максвелл с плантации Фалконхерст, и что я желаю ее видеть. Я с ней щедро расплачусь. Шевелись, толстозадая!

Она попятилась, пропуская его в хорошо обставленное помещение. К его изумлению, Кэнди восседала в кресле и смотрела на него, не мигая. Видимо, она слышала разговор в дверях.

— Чего тебе, Драмжер? — небрежно спросила она, не вставая, а лишь с деланным изяществом поводя плечами.

— Того же, чего любому, кто переступает твой порог. Я слыхал, что ты теперь берешь за это дело по двадцать пять долларов? У меня есть с собой эти деньги, я их тебе заплачу. Чем мои деньги хуже любых других? Наверняка не хуже, чем деньги Буна Фримена. — Он вынул из внутреннего кармана бумажник и помахал у нее перед носом всем своим состоянием, сократившимся до нескольких сот долларов. Потом он неторопливо отсчитал две десятки и одну пятерку и бросил их на столик, заставленный безделушками. — На тебя мне не жалко денег, Кэнди. А вообще это тебе следует заплатить. Помнится, раньше я тебе сильно нравился.

Она не могла отвести взгляда от купюр, которые он клал обратно в бумажник. Мелочь на столике ее не заинтересовала. Отбросив притворство, она встала и, расправив тонкое белое платье, заскользила к нему по натертому полу. Просунув руки ему под пиджак, она обняла его и потянулась к нему губами.

— Как я могла тебя забыть, Драмжер? Никто не умеет доставить девушке удовольствие так, как это делаешь ты. Я ждала тебя, Драмжер, с тех пор, как сбежала. С тобой никто не сравнится. — Она сделала шаг назад и оглядела его с головы до ног — хороший черный костюм, атласный пояс с Хаммондовыми золотыми часами на цепочке, рубашка безупречной белизны, атласный галстук с золотой булавкой. — Ты выглядишь щеголем! Кажется, ты назвался Сьюзабелль мистером Максвеллом из Фалконхерста? Что ты имел в виду, Драмжер, миленький?

— А то, что Фалконхерст перешел мне. — Она была так близко, что он с трудом ворочал языком. — Что я теперь Максвелл. Я женился на Софи, а после ее смерти Фалконхерст стал моим. Большой дом теперь такой же, каким он был при массе Хаммонде. У меня полон дом слуг. Брут служит моим управляющим и добивается хороших урожаев. В этом году я думаю заработать на хлопке тысяч двадцать-тридцать. Я теперь большой человек, Кэнди: президент «Союзной Лиги», делегат здешнего съезда, да что там говорить — меня только что выдвинули кандидатом в Конгресс от республиканцев! Вот изберут меня — и перееду в Вашингтон, заделаюсь достопочтенным Драмжером Максвеллом, представителем суверенного штата Алабама в Конгрессе Соединенных Штатов Америки, Вашингтон, округ Колумбия.

О том, что все это произвело на нее сильное впечатление, говорили ее действия. Она не теряла времени: вынув из его галстука золотую булавку, она воткнула ее в лацкан, развязала галстук, потом расстегнула его пояс, отправив часы с цепочкой ему в карман. Сняв с него пиджак, она принялась по одной расстегивать жемчужные пуговки на его рубашке. Вскоре рубашка оказалась там же, где уже валялись пиджак и пояс с галстуком, — на полу. Она уже с нежностью целовала его соски, ее пальцы расстегивали его брючный ремень.

— Разве можно забыть такого мужчину, как ты, Драмжер? — шептала она, поворачивая его лицом к двери спальни. Распахнув дверь, она продемонстрировала ему огромную белую кровать под шелковым пологом. Показав на стул рядом с кроватью, она хрипло добавила: — Разувайся! — Когда он нагнулся, окончательно разоблачаясь, она погладила его по голове. — Так ты говоришь, что был женат на Софи?

— Да, Кэнди, малютка. — Он уже терся щекой об ее гладкое бедро.

— А теперь она умерла?

— Ага. — Он уже плохо ее слышал.

— Фалконхерст теперь твой?

— С потрохами!

— Ты не собираешься снова жениться? Такому мужчине, как ты, постоянно нужна женщина. Для этого надо быть женатым.

— Собираюсь, как же иначе! — Он вскочил, сгреб ее в охапку и потащил к кровати. Она приподняла полог, он уронил ее и плюхнулся сверху.

— Кого жы ты приглядел?

Но Драмжер не расслышал последнего вопроса. Он не собирался тратить время на болтовню.

Съезд, затянувшийся, казалось, до бесконечности, все же подходил к концу, но Драмжер, найдя Кэнди, уже не торопился домой. В Фалконхерсте не было ничего, что обладало бы для него такой же притягательной силой, как близость Кэнди. А она жила в Мобиле. Теперь он почти не бывал в доме Аллисонов, отговариваясь тем, что в завершающие дни съезда ему надо многое успеть. На самом деле он проводил дневные и вечерние часы не на съезде, а в домике на Магазин-стрит. Там он поглощал в обществе Кэнди восхитительный ужин, приготовленный Сьюзабелль, которая нисколько не смущалась, обслуживая их в постели. Возвращаясь к Аллисонам, Драмжер обычно заставал их спящими и поднимался к себе на второй этаж на цыпочках. Однако как-то раз, несмотря на поздний час, он, подходя к дому, увидел на веранде дамские силуэты и был вынужден ответить на воодушевленное, по обыкновению, приветствие миссис Аллисон.

— О, мистер Максвелл! — Дама резво вскочила и подбежала к ступенькам, чтобы встретить его. — У нас восхитительная новость! Крис Холбрук прислал письмо с приглашением мне и Мэри посетить его в Бенсоне! — Она провела сложенным письмом по рукаву Драмжера. — Он полагает — но это зависит только от вас, — что мы могли бы погостить в вашем чудесном Фалконхерсте. Мы далеки от того, чтобы вам навязываться, и наверняка смогли бы разместиться в Бенсоне, но… — Она покосилась на него, ожидая ответа и заранее уверенная, что он будет благоприятным.

Драмжер низко поклонился.

— Для Фалконхерста большая честь — оказать гостеприимство вам, миссис Аллисон, и мисс Мэри. Чувствуйте себя как дома и живите, сколько захотите. Мне было хорошо у вас, так пусть и вам будет не хуже у меня. — Он посмотрел на Мэри, оставшуюся в тени. — Полагаю, из этого следует, что в Фалконхерсте будет сыграна свадьба?

— О, мистер Максвелл! — Мэри застенчиво потупилась. — Мы с Крисом дружим с детства…

Однако миссис Аллисон не стала жеманиться.

— Видимо, теперь вы больше, чем просто друзья? Он — замечательный молодой человек, не правда ли, мистер Максвелл?

— Крис выше всяких похвал, — согласился Драмжер. — И Фалконхерст для него — все равно что дом родной.

— Не сомневаюсь, что нам там тоже понравится. Как вы любезны, что приглашаете нас! Крис пишет, что нам следует поехать вместе с вами на поезде, Он встретит нас на станции Вестминстер с военным эскортом. Неужели сейчас так опасно путешествовать — для нас, приверженцев Соединенных Штатов?

Драмжер покачал головой.

— Нет, просто Крис хочет устроить вам пышный прием и еще раз показать, что он человек военный. — Ему в голову закралась мысль, что эскорт высылается для его охраны, но он отмел ее. Здесь, в Мобиле, он и думать забыл о Клане, уверовав в собственную важность и неприкасаемость. — Съезд кончится дня через два, от силы через три-четыре. Тогда и поедем. Конечно, я буду скучать по Мобилу… — Он спохватился: разве можно расстаться с Кэнди? Он оставил ее каких-то полчаса назад, но ему опять хотелось бежать к ней сломя голову.

Пожелав миссис Аллисон и Мэри доброй ночи, он поднялся к себе. Комната встретила его духотой. Снежная белизна кровати нисколько не манила. Он зажмурился и представил себе другую комнату, с огромной белой кроватью посередине… Он машинально плеснул себе в лицо воды из фарфорового тазика, вытерся и опустился в кресло у окна, надеясь хотя бы на слабое дуновение ветерка. Зачем он здесь сидит, почему не торопится к ней? Хорошо бы провести с Кэнди лишнюю ночь: таких ночей осталось наперечет.

Он привел в порядок галстук и причесался, но потом решил сменить черный костюм на белый, более легкий. Не забыть бы бумажник! При посещении Кэнди бумажник был необходимой принадлежностью, так как она не делала скидки на давнее знакомство и настаивала на плате по таксе. Ей Драмжер не отказывался платить. Он долго смотрелся в зеркало, улыбаясь самому себе. Чертов Бун Фримен не годится ему в подметки!

Дамы по-прежнему сидели на веранде. По их тону и нервному трепетанию вееров он понял, что они удивлены его поздним появлением.

— Пойду пройдусь, загляну к мистеру Груберу, — соврал он, полагая, что должен предложить им хоть какое-то объяснение. — Нам надо обсудить одно важное дело. Визит будет, конечно, поздним, но Грубер предложил мне переночевать у него, если я слишком задержусь. — Он виновато улыбнулся. — Если будете писать Крису, то предложите ему встретить нас в Вестминстере в следующий понедельник. Надеюсь, что к тому времени здешняя канитель завершится.

Миссис Аллисон кивнула.

— Так и напишу ему, мистер Максвелл. Как чудесно! Мы поедем вместе! Я захвачу с собой ленч. Крис нас обязательно встретит. Это будет восхитительное путешествие.

— Мы сгораем от нетерпения побывать в Фалконхерсте! — подхватила Мэри. — Мы слышали о нем много интересного от вас и от Криса и заранее чувствуем себя там как дома.

— Мы оставим входную дверь открытой на случай вашего позднего возвращения! — крикнула миссис Аллисон Драмжеру в спину. Он покинул пятно света, отбрасываемое окном, и растворился в темноте.

Он был рад выбраться из этого дома со всеми его церемониями и ограничениями. Торопясь побыстрее оказаться на Магазин-стрит, он ускорил шаг и почти бегом достиг угла, где почти всегда можно было нанять экипаж. Так было и сейчас. Хотя лошадь устала за день и брела немногим скорее, чем Драмжер, он с наслаждением откинулся на мягкую спинку и закрыл глаза. Всего несколько часов назад он был с Кэнди, но страсть, с которой ему хотелось снова очутиться в ее объятиях, удивляла его самого. Черт возьми, на этот раз он проведет с ней всю ночь! Не станет он возвращаться к Аллисонам! Ночуя с Кэнди, он как бы вернется в былое: ведь утром он проснется и почувствует на своем локте тяжесть ее головы!

— Подхлестнул бы свою клячу! — проворчал он, обращаясь к вознице. — А то она того и гляди завалится на бок.

— Старушка старается изо всех сил, — услыхал он в ответ. — Можете начать расстегивать штаны: скоро вы доберетесь до мисс Кандейс. Ясное дело, вам не терпится! Был бы я лет на двадцать моложе да имел бы денежки в кармане — я бы сам с вами потягался. Желаете, чтобы я подождал и отвез вас обратно?

— Нет, я останусь.

Возница присвистнул.

— Да вы счастливчик! Представляю, во что обходится целая ночь!

Словно поняв, что случай незаурядный, он все же вытянул свою кобылу кнутом. Это нисколько не прибавило ей прыти, но до дома Кэнди действительно было уже рукой подать. Расплатившись, Драмжер бегом достиг двери и стал гулко колотить в нее увесистым кольцом. Дверь открыла Сьюзабелль. Отпихнув ее, Драмжер ворвался в будуар Кэнди.

— Где она? — крикнул он, найдя комнатушку пустой.

— Тут, тут, прихорашивается в спальне. Что это вы задумали, мистер Максвелл? Вам туда нельзя. Мисс Кандейс одевается.

— Я сто раз видел, как она одевается. Только тогда на это уходили секунды: долго ли натянуть платье из мешковины?

Драмжер шагнул к двери спальни, но Сьюзабелль загородила ее собой.

— Обождите, дайте хотя бы предупредить ее! Мало ли чем может заниматься женщина? Случается, что мужчинам нельзя глядеть.

Она проскользнула в щелку.

— Передай ей, что я хочу увидеть ее немедленно!

Сьюзабелль захлопнула дверь. Драмжер прождал минут пять, после чего притулился на краешке стула. Из спальни доносились невнятные голоса. Потом раздались шаги, принадлежавшие, по всей видимости, Сьюзабелль. Еще через некоторое время горничная позвала Драмжера:

— Мисс Кандейс просит вас войти, сэр.

Она широко распахнула перед Драмжером дверь. Кэнди нежилась в кровати, прикрыв плечи шелковым пеньюаром. В руках она держала книжку с изображениями модных нарядов.

— Драмжер, милый! — Она томно улыбнулась. — Вот не ждала тебя снова! Думала, что ты уже спишь без задних ног. Но я тебя не забывала. А знаешь почему?

Он с улыбкой показал себе ниже пояса.

Она покачала головой, отлично поняв смысл жеста, но давая знать улыбкой, что его догадка верна лишь отчасти.

— Возможно, и из-за этого, но не только. Мне напомнил о тебе вот этот журнал. — Она сунула ему под нос иллюстрацию — невеста во всем белом, в фате, с оранжевыми цветочками на голове. — Мне захотелось побыть невестой. Твоей невестой. Прежде чем стать твоей женой.

Теперь он сообразил, почему его так тянуло к ней. Он тоже хочет на ней жениться! Тогда им больше не придется разлучаться. Как это не приходило в голову ему самому? Нет, он ей не уступит. Она не узнает, какой он недотепа.

— А для чего, по-твоему, я сюда примчался? Как раз за этим, Кэнди! Вернулся я к Аллисонам и задумался. А думал я о том, что не смогу оставить тебя здесь и вернуться в Фалконхерст. Без тебя мне никак нельзя. Вот я и решил прихватить тебя с собой. Знаешь, какую свадьбу сыграем!

Она выпятила губы, не без основания полагая, что это делает ее еще более соблазнительной.

— Не больно-то мне хочется в Фалконхерст, Драмжер, хотя быть там хозяйкой все-таки лучше, чем служанкой. Но ведь это глухая дыра! Там совершенно нечем заняться. Мобил — другое дело. Надо бы сохранить за собой этот дом, чтобы иногда сюда приезжать. Потом я бы продала его и купила дом в Новом Орлеане. Новый Орлеан лучше Мобила. Там можно вращаться в хорошем обществе.

— Скоро я вообще переберусь в Вашингтон. Вот где тебе понравится, Кэнди! Я буду конгрессменом, нас будут приглашать к самому президенту! В Вашингтоне у нас будет свой дом. Оставляй этот, если хочешь. Мы сможем иногда приезжать сюда, а если захотим, то поедем в Новый Орлеан и остановимся в отеле «Сент-Луис». — Он уже начал раздеваться.

Она видела, что он собирается лечь с ней рядом. Ей хотелось этого больше всего на свете, но она и не думала продаваться так задешево. Если он ее так хочет, то ему придется потратиться.

— Вашингтон — дело, конечно, хорошее, миленький Драмжер, но, может, проведем медовый месяц в Новом Орлеане, в отеле «Сент-Луис»? Представляешь, ведь там мы с тобой встретились! — Она позволила себе сентиментальный вздох. — Да, но перво-наперво надо пожениться, правда? — Кэнди не желала рисковать.

— Пожениться лучше в Фалконхерсте. Миссис Аллисон и мисс Мэри поедут туда в понедельник, чтобы навестить Криса. Мы поедем с ними и поженимся по первому классу в Фалконхерсте. Там будут капитан Холбрук, полковник Бингем, миссис Аллисон, мисс Мэри — вон сколько белых! Нас обвенчает белый священник — ротный капеллан Криса. Не свадьба, а чистый блеск! А если венчаться здесь, в Мобиле, то придется довольствоваться проповедником-негром.

Он скинул туфли, швырнул на пол одежду и улегся рядом с Кэнди.

— Ну, как хочешь… Мне все равно, где жениться — в Фалконхерсте или еще где. Только понедельник — это рановато. Так быстро мне не собраться. Мне нужна еще неделя, и потом, не хочу я ехать с какими-то заносчивыми белыми! Если мы поедем с ними, то все подумают, что мы их слуги. Пускай уезжают сами, а мы явимся через несколько дней — ты и я. — Она схватила журнал, нашла заветную картинку с невестой и ткнула в нее пальцем. — Вот какое платье я хочу! Такой плотный белый атлас, чтобы стоял сам по себе. На шитье уйдет как раз неделя. И еще много платьев… А ты ничего не забыл? Если ты вернулся, чтобы предложить мне выйти за тебя замуж, то ты точно кое о чем забыл!

— Что это я забыл? — Драмжер слишком торопился ею овладеть, чтобы обращать внимание на ее болтовню.

— Если девушка выходит замуж, то мужчина дарит ей бриллиантовое колечко. Позаботься об этом. Если не подаришь, я за тебя не пойду.

— Подарю, подарю, Кэнди, милашка, а пока молчи. Потом поговорим. — Он потянулся к лампе, но она перехватила его руку.

— И про свадебный наряд не забудь! Куда это годится, чтобы невеста сама покупала себе платье!

— Ты получишь все, что захочешь! Тем более что мне не придется тратиться на кольцо с бриллиантом: у Софи было кольцо с камнем, что куриное яйцо. Можешь взять его себе. У нее было полно камушков — теперь они твои. О Кэнди, как я тебя хочу! Ты хоть чувствуешь?

Как она могла не чувствовать этого? Но она не торопилась сдаваться.

— Мне надо сто долларов, чтобы пойти завтра за покупками. — Она сбросила с себя его руку. — Ты меня слышишь, Драмжер? Мне нужны деньги на одежду, если потом мы уедем.

— Я дам тебе двести, только заткнись. — Он почувствовал, что она готова уступить, и впился губами в ее рот. Его серебряный амулет коснулся ее груди.

— Ты все еще носишь на себе эту гадость? Помню-помню, она вечно болталась у тебя на шее. Что там внутри, Драмжер? Дал бы взглянуть!

— Ничего особенного. Я получил это от миссис Августы. Она велела мне никогда не снимать амулет, потому что его носил мой отец Драмсон и его отец Драм. Там всего лишь старая тряпица. Но сила у нее будь здоров какая! Миссис Августа предупреждала, чтобы я всегда ее носил, тогда со мной ничего не случится.

Она расстегнула цепочку у него на шее. В прежние времена ей страшно хотелось присвоить эту драгоценность, однако, сколько она ни умоляла его, он неизменно отвергал ее мольбы. Сейчас в ней снова разгорелась алчность. Если он отдаст ей свое сокровище, это станет лишним доказательством ее власти над ним. На условии помыкания мужем она согласится стать женой.

— Я тебя не поцелую, если ты не отдашь мне это. — Она загородила свои губы крохотной резной шкатулкой.

— Бери, черт бы тебя побрал! — Драмжер изнывал от желания и был готов расстаться хоть с правой рукой, если бы она этого потребовала. — Бери и гаси свет!

Она прикрутила фитиль и положила серебряный амулет на столик. Он обхватил ее руками, они слились в поцелуе, и через несколько мгновений она совершенно забылась. Но внезапно она оттолкнула его и прошипела:

— А кольцо Софи? Говоришь, здоровенное?

— Еще какое! Чего это тебе не дают покоя бриллианты? Давай вообще прекратим болтовню.

Она умолкла и изогнулась, чтобы принять его в себя. Она повиновалась ему, но мысли ее были далеко. Она представляла себя стоящей в центре стайки увешанных бриллиантами женщин. На ней было надето нечто изысканное, из красного атласа, на голове колыхались перья, уши оттягивали драгоценные серьги, шеи не было видно из-под ожерелий. Рядом топтался Драмжер. Обмахиваясь цветастым веером, она верещала: «Да, господин президент, мы с радостью примем вас у себя в Фалконхерсте, если вы пожалуете в Алабаму. Обязательно, господин президент, сэр!»

Стон Драмжера вернул ее к действительности. Он пробормотал что-то невразумительное.

— Что ты сказал, Драмжер?

— Я говорю, давай спать. Я устал.

Он отвернулся. Вскоре до нее донеслось его ровное дыхание. Долго, лежа с ним рядом, она предавалась мечтам, представляя себя гостьей то президента США, то английского короля, то французского императора, то генерала Ли. О, она еще заставит кланяться ей всех белых господ, даже самого доктора Мастерсона!

Неделя, понадобившаяся Кэнди на сбор приданого, превратилась в две, а с делами так и не было покончено. Свадебное платье было скопировано с картинки, плотный белый атлас не обманул ожиданий заказчицы — платье стояло само по себе. Были пошиты также шелковый серовато-розовый дорожный костюм, к которому прилагался усыпанный бусинами головной убор с вишневыми и фиолетовыми перьями, бальное платье из бархата цвета «электрик» с обильными кружевными оборками, удерживаемыми булавками в виде розочек, и пара сногсшибательных пеньюаров, представлявших собой водопады кисеи и кружев. Кэнди твердила, что прежние ее наряды никуда не годятся и что ей необходимо полностью обновить гардероб. И без того похудевший бумажник Драмжера неуклонно тощал, и он в конце концов испугался, что ему нечем будет заплатить за билеты на поезд «Мобил-Вестминстер».

От требований накупить драгоценностей ему удалось отбиться: он обещал отдать Кэнди все шкатулки с драгоценностями, оставшиеся от Августы и Софи, чем утихомирил ее, — она отлично помнила хозяйское великолепие. Сама она располагала набором позолоченной мишуры, однако хвасталась, что это куда лучше сокровищ Фалконхерста, чему невежда Драмжер охотно верил. Однако в одном он остался непреклонен. Он отдал ей свой серебряный талисман, но категорически отказался расстаться с бриллиантовыми сережками, которые носил с тех пор, как ими украсила мочки его ушей Софи. Как Кэнди ни умоляла его, в итоге ей пришлось смириться с поражением.

Лошади и экипаж Кэнди были проданы, Сьюзабелль получила указание присматривать за заколоченным домиком на Магазин-стрит. Настал день отъезда в Фалконхерст. Драмжер собирался письменно уведомить Криса о дне своего прибытия в Вестминстер, чтобы из Фалконхерста туда послали коляску, однако оттягивал момент, так как никогда прежде не писал писем, и в конце концов опоздал. Это его не слишком расстроило, поскольку он не сомневался, что сумеет нанять в Вестминстере фургон, который и доставит в Фалконхерст его и его невесту с бесчисленными чемоданами и коробками. Поезд прибывал в Вестминстер ранним вечером, когда извозчичий двор еще не был закрыт. В Фалконхерсте они окажутся на рассвете. Чем меньше оставалось времени до отъезда, тем больше ему не терпелось вернуться домой.

На вокзал Мобила их с горой скарба привез извозчик, которому пришлось самому сдавать багаж, поскольку Драмжер не имел ни малейшего понятия, как это делается. Это вызвало презрение у Кэнди, которая не постеснялась закатить скандал: сперва она кричала, что все ее имущество должно путешествовать вместе с ней, чтобы она могла за ним приглядывать в пути, когда же ей было сказано, что это невозможно, она прилюдно напустилась на Драмжера, упрекая его в невежестве и требуя, чтобы он нанял целый вагон, как это, по его же рассказам, происходило, когда Хаммонд совершал свои вояжи в Новый Орлеан. Раз это было по карману Хаммонду, то чем хуже он, Драмжер? Разве он не такой же владелец Фалконхерста, каким прежде был Хаммонд Максвелл? Разве он не без пяти минут конгрессмен? Хаммонду Максвеллу такое и не снилось! Или он собирается и впредь оставаться невежественным ниггером? Уж не воображает ли он, что она согласится трястись в одном вагоне с черномазыми и белой рванью? Если так, то она никуда не поедет. Лучше вернуться на Магазин-стрит!

Ее крики собрали толпу, и Драмжер, видя, что народ все прибывает, и устав от оскорблений, отвесил ей оплеуху. Мигом присмирев, она приняла у проводника пачку квитанций, в глубине души уверенная, что никогда не получит назад свои сокровища в обмен на какие-то бумажки.

Вследствие вокзальной сцены первая часть путешествия, которого с таким нетерпением ждал Драмжер, прошла в напряженном молчании: Кэнди, надувшись и поджав губы, изображая всем своим видом праведную мученицу, отвернулась к окну, а Драмжер напряженно размышлял, как бы установить мир. Ему был известен лишь один способ заставить Кэнди сменить гнев на милость, однако прибегнуть к нему в поезде не было никакой возможности. Пришлось ограничиться пожатием ее руки. Сперва она пыталась выдернуть руку, но он не сдавался и в конце концов добился, чтобы она перестала упираться, отвлеклась от заоконных пейзажей и улыбнулась ему. Кризис миновал, они снова могли общаться.

Драмжер был полон планов на будущее, но даже его необузданные амбиции меркли в сравнении с полетом фантазии Кэнди. Она намеревалась вознестись гораздо выше, чем он. В ее намерения входило превратиться в главную цветную женщину страны, да что там цветную — в самую знаменитую женщину страны вообще, которой все будут кланяться, на которую все будут почтительно показывать пальцем, имя которой будет у всех на устах. Драмжер довольствовался узурпацией роли Хаммонда Максвелла как хозяина Фалконхерста и недолгим приятным пребыванием в Вашингтоне, для Кэнди же плантация заранее превращалась в ничто, в болото, где она увязла бы, не находя возможности продемонстрировать, на что в самом деле горазда. Она соглашалась, что плантация сгодится как удобный тыл. Мистер и миссис Драмжер Максвелл, плантация Фалконхерст! Она отводила Фалконхерсту роль отправного пункта. Ей было противно даже подумать о том, чтобы всю жизнь помыкать стадом безмозглых ниггеров, сгрудившихся в каком-то захолустном Новом поселке. Вот уж дудки! Мир слишком велик, а ее амбиции не имеют пределов!

В поезде Драмжер впервые поведал ей о своем сыне, рожденном Софи. Кэнди приняла эту новость с полнейшим безразличием. Сын-полукровка значил для нее ничуть не больше, чем выводок негритят из Нового поселка, также родившихся при его участии. Пусть болтает о своем Драме, если хочет! Она была заранее уверена, что этот Драм, независимо от цвета его кожи, нисколько не помешает ее планам. Какое ей дело до ребенка светлее ее, блондина? Драмжер расписывал, какое будущее он готовит своему Драму, Кэнди же в это время говорила себе, что Драм будет обречен на безвестное прозябание в Фалконхерсте. Сопливому щенку не будет места ни в Вашингтоне, ни в других великолепных местах, нарисованных ее разгулявшимся воображением. Впрочем, ей хватило ума утаить свои мысли от Драмжера. Она успеет расставить все по местам, когда возьмет в свои руки бразды правления, что она предполагала сделать в самое ближайшее время. Драмжер будет у нее как шелковый! Она знала, что он будет полностью в ее власти, и собиралась хладнокровно помыкать им.

Все эти белые стервы — миссис Аллисон, зазнайка Мэри — будут бегать взапуски, готовя ее к свадьбе. А заодно с ними — этот Крис, что не сходит у Драмжера с языка. Белые ничем не отличаются от цветных! Она не сомневалась, что у Криса в Фалконхерсте была черная девка, с которой он забавлялся по ночам. Любопытно, как он выпутается из щекотливой ситуации, когда нагрянут его белые друзья? Все мужчины одинаковые! Независимо от цвета кожи все они стремятся к одному и тому же, и она всегда могла удовлетворить их нехитрое стремление. Порой она задавалась вопросом, почему это для них так важно. Для нее, скажем, это было сущей ерундой. Конечно, и она получала от этой безделицы удовольствие, но никогда не придавала ей столько значения, сколько они. Драмжер, впрочем, стоял особняком. С ним ей необыкновенно повезло! У всех ее знакомых в Мобиле было по мужчине, который им платил, и еще по одному, на которого они тратили эти денежки. Драмжер был как раз тем мужчиной, на которого и она согласилась бы поиздержаться, но, к счастью, в этом не было необходимости. Он сам был готов обеспечить ее всем на свете: деньгами, положением, удовольствием.

Она покосилась на него, восхищаясь его внешностью и еще раз поздравляя себя с таким приобретением. Она не только заложила фундамент блестящего будущего, но и заарканила того единственного мужчину, с которым ей хотелось находиться. Он один совершенно ее удовлетворял. Купидону это было не под силу. Он был так же хорош собой и в постели действовал с не меньшим пылом, но до Драмжера ему все равно было далеко. С еще большим основанием она могла сказать это обо всех, кто был у нее после Купидона. У некоторых водились деньжата, но не в таких количествах, как у Драмжера, и ни у кого не было его других многочисленных достоинств. Они с Драмжером очень похожи друг на друга! Ведь в их жилах течет родственная кровь: у них общая бабка — Калинда. Конечно, он темнее ее, потому что наполовину мандинго, но это и к лучшему, ведь благодаря этому с ним так легко ладить. Все мандинго — здоровенные добродушные увальни; только когда он сердится, проявляется бабкина наследственность — ведь Калинда принадлежала к племени ялофф. Хорошо, что мандинго в нем подавляет ялофф. С Драмжером она всегда сможет справиться. Уж ей-то известно, что для этого требуется! Желая лишний раз проверить свою власть над ним, она положила руку ему на бедро и победно улыбнулась, увидев его мгновенную реакцию. Нет, с ним она не будет знать хлопот!

Он тоже был полностью удовлетворен происходящим. С того первого дня, когда он впервые увидел Кэнди, занятую мытьем тротуара в Новом Орлеане, он стремился к ней одной. Теперь она всегда будет с ним — во всяком случае, начиная с завтрашнего дня, после того как они поженятся. Они больше не были собственностью Хаммонда Максвелла, им больше не приходилось опасаться, что суровый хозяин по своей прихоти продаст его или ее, разлучив их навечно. Теперь они были сами себе хозяева. Ничто их не разлучит, разве что смерть. Однако Драмжер был так переполнен жизнью, что не мог себе представить, что смерть способна разрушить его плоть.

В поезде было грязно и жарко, копоть, залетавшая в открытое окно, испачкала рубашку Драмжера и лицо Кэнди, так что она казалась теперь такой же темнокожей, как и он. Поезд часто останавливался, стоянки длились томительно долго, на крохотных станциях грузили и разгружали чужой багаж. Всякий раз, уступая близкой к истерике Кэнди, Драмжер бежал к багажному вагону и следил, чтобы по ошибке не выгрузили их вещи.

Только после заката, в сумерках, когда в хижинах и фермерских домах, мимо которых тащился состав, уже зажигались огни, они доехали до Вестминстера. Утомительное путешествие по железной дороге кончилось.

Они вышли на перрон, в кромешную тьму. Начальник станции, подняв тусклый фонарь, следил за разгрузкой багажа. Кэнди несколько раз пересчитала свои чемоданы и коробки, прежде чем удостоверилась, что ничего не пропало. После этого ее оказалось невозможно увести с платформы, и Драмжер прибег к помощи цветного паренька, пообещавшего стеречь багаж, пока они сходят за фургоном и подкрепятся в местной таверне.

Однако то и другое вопреки ожиданиям Драмжера оказалось сопряжено с трудностями. Привыкнув к почтительному отношению к себе в доме Аллисонов и на съезде, он забыл, что в маленьких городках нравы почти не изменились с довоенных времен. Ниггер здесь оставался ниггером — всего лишь двуногим животным. Хорошо одетый негр, в кармане у которого водились деньги, становился объектом враждебного внимания. Стоило Драмжеру и Кэнди, разодетой в пух и прах, не в пример белым женщинам Вестминстера, появиться в дверях извозчичьего двора, где, как обычно, ошивались местные бездельники, как на них устремились полные злобы взгляды, в их адрес раздались зловещие высказывания.

— Ниггер не получит у меня фургона. Ни за что! — Владелец извозчичьего двора откинулся на стуле и выплюнул соломинку Драмжеру под ноги. — И своих лошадей я никогда не доверю какому-то черномазому. Откуда мне знать, вернешь ли ты их мне? Ниггеры сейчас только и делают, что воруют. Вам, мерзавцам, нельзя доверять. Ишь, размечтались!

— Они никогда не хотели знать своего места! — прошамкал другой белый и рассмеялся.

— Черномазый — он черномазый и есть! — добавил третий.

Драмжер дождался, пока они умолкнут, и заговорил спокойно и почтительно, вспомнив рабский тон.

— Я — мистер Драмжер Максвелл с плантации Фалконхерст. Надеюсь, вы слыхали о Фалконхерсте?

— Слыхать-то слыхали, — огрызнулся владелец, — да и о Максвеллах тоже. Только Максвеллы были белыми, а ты черный. Слушай! — Он выпрямился на стуле и внимательно посмотрел на Драмжера. — Не тот ли ты ниггер, который женился на дочери Максвелла? Ниггер, женившийся на белой?

— Да, я женился на миссис Софи.

— Тогда я тем более не дам тебе лошадей! Чтобы ниггеры брали в жены белых женщин! Не бывать этому! Спасай-ка лучше свою черную шкуру! Нечего болтаться здесь со своей черной шлюхой!

Он вскочил и погрозил Драмжеру кулаком. Остальные заворчали, но тут в глубине конюшни раздался чей-то голос:

— Эй, Лем, пойди-ка сюда на минутку! А негру скажи, чтобы обождал. Я его знаю.

Драмжер стал удивленно вглядываться в потемки. Он так и не рассмотрел говорившего и не узнал его голос, а только различил высокого мужчину в шляпе с широкими полями, украшенной индюшачьим пером. Шляпа и перо показались ему смутно знакомыми, и он задумался, кто бы это мог быть. Имя никак не шло ему на ум, и он уже забеспокоился, но от тревожных мыслей его отвлекло появление владельца конюшни, который теперь кивал и улыбался посетителю. Его услужливость так расходилась с недавней воинственностью, что Драмжер понял: ему нельзя доверять.

— Мне сказали, что тебя того и гляди изберут конгрессменом от нашего округа! Что о тебе надо позаботиться — ведь ты будешь нашим представителем в Вашингтоне! Тот человек говорит, что тебе можно доверять, хотя я бы не стал доверять черномазому. Он якобы тебя знает как хорошего негра. Вот как я поступлю: я дам тебе фургон, но плату возьму двойную. Сможешь заплатить — бери фургон и езжай себе в Бенсон. Там поручишь какому-нибудь негру доставить его обратно. Это обойдется тебе в двадцать долларов, причем не бумажками Конфедерации. Есть у тебя двадцать долларов?

У Драмжера таких денег уже не было, и он обернулся к Кэнди. Та, желая сберечь свой туалет, проявила готовность расплатиться. Она открыла сумочку и вытащила пачку денег, заставив присутствующих удивленно разинуть рты. Отделив от пачки две десятидолларовые купюры, она вручила их владельцу конюшни.

— Мы вернемся через полчаса, — сказал Драмжер, который был не меньше других удивлен богатством Кэнди. — Нам надо поесть. Мы с самого утра ничего не ели. Зайдем в таверну и попросим накормить нас ужином, а потом вернемся и заберем фургон, если вы его запряжете.

— Запряжем. — Владелец покачал головой. — Только в таверне вам делать нечего. Старый Джордж Спуннер не станет кормить негров. Он их ненавидит. Лучше ступайте к Джону Лайтфуту. Он сам черный, и его женщина иногда кормит негров. Фургон будет вас ждать.

Приподняв юбки, чтобы не выпачкать полы в пыли, Кэнди засеменила вслед за Драмжером. Она снова задыхалась от негодования. Сначала нескончаемая дорога, потом враждебный прием, а теперь им, придется утолять голод в хижине какого-то негра. Она была близка к слезам. Она посылала в спину Драмжера проклятье за проклятьем, но он, преодолевая усталость, твердил себе, что до Фалконхерста уже рукой подать, и не обращал на нее внимания. Он хотел одного: побыстрее добраться до Фалконхерста. К черту Вашингтон! Он никогда больше не высунет носа из Фалконхерста. Он обнимет дома всех, даже Маргариту, повариху с заячьей губой! Ему снова будет прислуживать Валентин, Онан подаст ему горячий пунш… Интересно, куда переехала Памела? Ведь при Аллисонах ей надо искать другое место для ночлега… Он отдал бы все на свете, лишь бы снова встретить в кухне хлопотунью Лукрецию Борджиа. От Фалконхерста его отделяло теперь совсем немного, и он рвался туда всей душой. Его будут ждать Жемчужина с Занзибаром, его станет приветствовать все население Нового поселка. Как ему хотелось увидеть их всех! Его напугала враждебность, встреченная в Вестминстере, и он уже жалел, что не послал Крису письмо с просьбой встретить его и Кэнди. Увидев на станции фалконхерстскую коляску, он сразу почувствовал бы себя как дома. Ничего, скоро он все равно там окажется.

— Видать, здесь меня тоже знают, — похвастался он Кэнди, надеясь, что это ее успокоит. — До них дошло, какой я важный человек. Такому лучше потрафить. Видала?

— А как насчет того, чтобы как следует перекусить в таверне? — взвилась она. — Где там! Хижина черномазых — вот где твое место! Собачья конура! Вот и думайте, какая вы важная шишка, мистер Драмжер Максвелл из Фалконхерста. Можешь воображать себя важной персоной, но здесь ты всего-навсего ниггер, куриный помет! И почему я не осталась в Мобиле? Вот бы туда вернуться! — В следующее мгновение ее покинула злость, и она испуганно ухватилась за руку Драмжера, ища поддержки. Голос ее дрожал. — Мне страшно, Драмжер! Давай уедем отсюда! Лучше вернемся в Мобил. Оттуда поедем в Новый Орлеан. Там цивилизованнее, там к нам хорошо относятся.

— Что тебя так напугало? Нам ведь дают лошадь. А поесть и впрямь лучше у Лайтфута, чем в таверне. Масса Хаммонд всегда говорил, что это помойка. А Лайтфута я знаю. Он — член «Союзной Лиги», у него нам самое место.

— У грязных, вонючих негров?

— Ты тоже цветная, но не грязная и не вонючая. Пошли, я умираю от голода.

Хижина Лайтфута стояла на заросшей травой улочке, отходившей в сторону от главной дороги. Снаружи хижина выглядела непритязательно, но внутри оказалось чистенько, жена Лайтфута угостила гостей яичницей с беконом, которую положила на чистые тарелки. Кэнди задрала нос и едва прикоснулась к еде, зато Драмжер уплетал за обе щеки. Еда была вкусная, ее аромат напоминал ему Фалконхерст. Он в который раз поймал себя на том, как ему не терпится снова оказаться дома, отведать Маргаритиной стряпни, так похожей на стряпню Лукреции Борджиа. Стоит Кэнди вернуться в Фалконхерст, как она забудет про свою заносчивость. Фалконхерст все равно лучше, чем ее обожаемый Мобил.

Накормив гостей, Лайтфут согласился проводить их обратно, забрать лошадь с фургоном и съездить с ними к платформе, чтобы погрузить имущество Кэнди. Фургон оказался с рессорами, зато чалая лошадка едва держалась на ногах. Вызывало сомнение, осилит ли она дорогу, но Драмжеру слишком хотелось уехать, чтобы обращать внимание на мелочи. Он и так потерял добрых два часа, а путь был неблизкий. Владелец конюшни еще раз напомнил о необходимости вернуть фургон и клячу на следующий день.

— Обязательно вернем, если только лошадь не падет по пути, — отозвался Драмжер.

— Она стоит немалых денег, — ощетинился владелец. — Если вы ее загоните, то будете платить.

— Разве мы уже не заплатили? За двадцать долларов можно купить дюжину таких кляч. — Он спохватился. — Ладно, я не спорю, мистер. Мне хочется одного: побыстрее уехать. Дорога-то длинная.

Он помог Кэнди залезть в фургон и сам взгромоздился на козлы. Лайтфут сел сзади. Драмжер взял в руки поводья и уже прищелкнул языком, но владелец схватил лошадь под уздцы.

— Хочу задать тебе один вопрос, негр, — проговорил он, злобно косясь на Драмжера. — Насчет белой, которая за тебя вышла. Она так поступила по своей воле или ты ее заставил?

Драмжер с трудом удержался, чтобы не послать его подальше, но вовремя вспомнил, что в трудных ситуациях всегда помогает дипломатия. Он был готов лизать этому негодяю сапоги, лишь бы побыстрее убраться отсюда.

— Если вы знакомы с семейством Максвеллов, мистер, — ответил он, стремясь превратить все в шутку и ни в коем случае не оскорбить белого, — то вам известно, что заставить их невозможно. Миссис Софи вышла за меня замуж по своей воле. — В подтверждение своих слов он указал на бриллиантовые сережки у себя в ушах, поблескивавшие в свете фонарей. — Вот ее свадебный подарок.

Белый разжал руку и подошел к Кэнди. Его пальцы, ущипнув ее за икру, забрались ей под юбку.

— Ну и хороша у тебя девка, негр! Никогда еще не спал с черномазой, на которой были бы шелковые чулочки. Вот бы затащить ее в конюшню, пока ты не уехал! Сено там мягкое, пахучее… — Его рука забралась повыше. — Ты сама как?

Драмжер огрел лошадь сломанным хлыстом. Древнее создание припустилось скорее, чем можно было ожидать. Владелец конюшни едва успел отскочить, чтобы не угодить под колесо. Сопровождаемый проклятиями белого, фургон с трясущимся сзади Лайтфутом покатил прочь по изрытой колеями улице.

Спустя примерно час после отъезда Драмжера и Кэнди из Вестминстера луна, прежде скрывавшаяся за облаками, осветила серебристым светом дорогу. В просветах между облаками загорелись звезды. Всплеск энергии, выказанный клячей при отъезде из Вестминстера, стал, видимо, ее лебединой песней: теперь она плелась, как улитка. Мерный перебор копыт по пыльной дороге, скрип несмазанных рессор, теплая ночь — все это подействовало на Драмжера и Кэнди убаюкивающе, и они пребывали на грани между бодрствованием и дремотой.

Кэнди улеглась, пристроив голову у Драмжера на коленях и привольно вытянув свои длинные ноги; голова ее болталась, когда фургон подпрыгивал на ухабах. Оба молчали. В том месте, где когда-то был вздернут Нерон, убийца Регины и Бенони, Драмжер поежился, словно ему по хребту провели ледяными пальцами. Перед его мысленным взором появились неестественно изогнувшиеся мертвые тела Регины и Бенони и раскачивающийся в петле Нерон. За полем мерцал огонек — это была ферма Гетти. Знают ли там, что их Джубал пересек океан и прохлаждается теперь в Англии?

Будь сейчас день, он бы задержался, чтобы передать им эту новость. Может, свернуть с дороги и попроситься на ночлег? Нет, Кэнди взбесится. Чтобы она ночевала на сеновале? А ведь это было бы куда лучше, чем бесконечная ночь в тряском фургоне. Насколько лучше все покажется поутру! И какой же он дурень, что не написал письмо Крису! Сейчас они скакали бы во весь опор, развалясь в старой удобной коляске…

Он приподнял голову Кэнди и устроил ее поудобнее у себя на коленях. Она подняла на него глаза.

— Где мы, Драмжер? Скоро приедем?

— Ох, нескоро, Кэнди! Ты бы поспала. А ты помнишь Джубала? Вон его дом! — Он махнул рукой.

— Это тот, кто был с тобой в Новом Орлеане, когда меня купил твой хозяин Хаммонд?

— Он самый! Джубал был славный малый, только немного странный. Теперь он уехал в Англию с детьми Софи. Интересно, что он сейчас поделывает? Вот бы снова с ним увидеться! Уж как масса Хаммонд старался получить от него потомство, а Джубал ни в какую. Этот парень боялся женщин, вот в чем дело! Увидит женщину — и стоит столбом. Масса Хаммонд все грозился его продать, потому что в Джубале не было ни капли соку, но маленький масса Уоррен так к нему привязался, что Джубала не продали, хотя он так и не заделал ни одного ребенка.

— Мне он никогда не нравился, — отозвалась Кэнди, вертя головой у Драмжера на коленях. — Он был какой-то… не такой.

— Потому он тебе и не нравился, что ты не нравилась ему. — Драмжер зевнул. — Зато кто тебе нравился — так это Кьюп, тот, что приехал с Аполлоном. А ты знаешь, Кэнди, что этот Аполлон тоже был черномазым?

— Знаю, от Кьюпа.

— Ты любила Кьюпа, Кэнди?

Она покрутила головой.

— Просто мне смерть как хотелось сбежать из Фалконхерста. Ох, как мне там надоело! Я мечтала вернуться в Новый Орлеан, а Аполлон с Кьюпом обещали мне, что я попаду туда с ними. Аполлон нравился мне больше, чем Кьюп. Вот кто был красавчик! — Она погладила бедро Драмжера. — Но до тебя ему далеко! — Она зевнула. — Я посплю, пожалуй. Разбуди меня, когда приедем в Фалконхерст.

Он сам с трудом боролся с дремотой. Поводья выпали у него из рук, глаза закрылись, и он задремал. Лошадь сама побрела дальше по залитой лунным светом дороге, с трудом переставляя копыта.

Драмжера посещали странные видения. Он Видел Нерона, мертвых Регину и Бенони. Нерон сначала покачивался в петле, потом оказался в песчаной могиле на берегу реки. Смазливый Бенони с кудрявой головой. Застенчивый Джубал, обожавший Драмжера. Аполлон, Кьюп, спящая рядом с ним Кэнди… Масса Хаммонд, миссис Августа, Софи, маленький метис, оставшийся в Фалконхерсте… Мать, Жемчужина, белый череп Мида на очаге. Верзила Олли с нежными руками. А теперь Крис — добрый, надежный, верный Крис, миссис Аллисон, Мэри… Брут, Большой Ренди, Сэмпсон, старая Лукреция Борджиа. Ничего, скоро он возвратится домой, Валентин сбежит по ступенькам ему навстречу, Онан распахнет перед ним двери…

Фалконхерст! Сколько всего там произошло, как он любил перебирать в памяти все эти события, начиная со дня, когда они вернулись из Нового Орлеана и узнали о подвиге Лукреции Борджиа, изловившей аболициониста. Как он гордился поручением массы Хаммонда съездить в Бенсон! По дороге он заглянул на ферму Джонстонов. Разве тогда он мог подумать, что когда-нибудь станет ее хозяином! Ферма Джонстонов!.. Господи! Теперь он вспомнил, кто такой высокий человек в шляпе с индюшачьим пером. Лизер Джонстон!

Да, на извозчичьем дворе в Вестминстере он столкнулся с Лизером Джонстоном. Драмжер выпрямился и растолкал Кэнди. Она вцепилась в сиденье, чтобы не свалиться, и уставилась на него ничего не понимающими со сна глазами. Он заработал хлыстом, подгоняя лошаденку, которая перешла на галоп, но норовила встать как вкопанная всякий раз, когда ее переставали нахлестывать. Лизер Джонстон! Это имя звенело у Драмжера в голове, словно кто-то повторял его в самое ухо. Лизер Джонстон был одним из местных заправил Ку-Клукс-Клана. Драмжеру было известно как это, так и то, что Лизер Джонстон ненавидит его лютой ненавистью с тех пор, как он купил его ферму.

Они переехали через Томбигби по длинному мосту, ежась от гулкого стука лошадиных копыт по шатким доскам. На другой стороне реки Драмжер облегченно перевел дух. Половина пути осталась позади. Он был спокоен, пока фургон не выкатился после виража на прямой отрезок дороги.

Тут он и увидел их.

Они поджидали его, безмолвные, неподвижные, сидящие на одетых в балахоны конях. Врагов было трое. На одном был белый, на другом красный, на третьем черный балахон. Они перегородили дорогу. Драмжер натянул поводья, схватил Кэнди за руку, попытался спрыгнуть с фургона… Он знал, что все это бесполезно. Из-под деревьев выехали несколько всадников в белых капюшонах и серебрящихся в лунном свете белых плащах и взяли фургон в тиски. Лошаденка Драмжера медленно доковыляла до зловещей троицы и встала.

На Драмжера смотрели из черных дыр в капюшонах невидимые глаза. Кэнди взвизгнула и впилась ногтями Драмжеру в ладонь. Он был не в силах ее защитить, как она ни рыдала, как ни цеплялась за него. Всадники с обеих сторон вплотную приблизились к фургону. Драмжер слышал, как поскрипывают их седла. Один из троицы, перегородившей дорогу, выехал вперед.

— Ты — негр Драмжер? — Голос из-под капюшона звучал, как из подземелья. — Отвечай! Ты — негр Драмжер, живший прежде на плантации Фалконхерст?

— Я и сейчас там живу, — выдавил Драмжер.

— Отвечай на вопрос. — В голосе слышалась угроза. — Ты — негр Драмжер?

— Драмжер.

Голова в капюшоне величественно кивнула. Второй из троих всадников, весь в черном, спешился, подошел к фургону, залез на козлы, спихнув оттуда Драмжера, и взял из его онемевших пальцев поводья.

— Прочь, черномазые, — скомандовал он, — вам нельзя сидеть рядом с белым.

Двое всадников неторопливо развернулись; третья лошадь, лишившаяся седока, последовала за ними. Человек на козлах хлестнул клячу поводьями, и фургон пришел в движение. Теперь Драмжер разглядел фигуры всадников в белом, которые прежде стояли по обеим сторонам дороги, а теперь по двое пристраивались в хвост процессии.

— Куда вы нас везете? — пролепетал Драмжер, обнимавший перепуганную Кэнди у ног человека в черном.

— Не твое собачье дело, ниггер. — Тот сбросил со своего колена его руку. — Никаких вопросов! Ответов все равно не будет. Еще раз разинешь пасть — отведаешь кулака.

Драмжер прикусил язык. Преодолев примерно четверть мили, процессия свернула с главной дороги на проселочную, представлявшую собой скорее избитую колею, вьющуюся по полю. Драмжер узнал черный силуэт старой развалюхи, приютившейся под соснами. До войны здесь иногда занимались очисткой и тюкованием хлопка. Отсюда до Фалконхерста было еще миль десять-двенадцать. Хаммонд Максвелл отдавал предпочтение хлопкоочистительной машине-джину поближе к плантации, в Бенсоне, но иногда отправлял фургон-другой собранного хлопка и сюда. Драмжер припомнил, что однажды побывал здесь вместе с Хаммондом, который договаривался об очистке партии своего урожая.

— Зачем они нас сюда привезли? — шепотом спросила Кэнди. — Чтобы убить?

— Брось! — Драмжер старался придать своему тону убедительности, однако сам был слишком напуган, чтобы суметь успокоить Кэнди. — Небось просто решили припугнуть.

Возле джина их поджидала еще одна группа людей; под деревьями стояло несколько лошадей. Эти люди тоже были облачены в белое и тоже хранили молчание. Как только фургон остановился, Драмжера схватило сразу несколько рук. Он стал отбиваться с неожиданной для недругов силой и даже на какое-то мгновение одолел их; он так отчаянно размахивал руками и лягался, что угодил каблуком кому-то прямо в глаз — во всяком случае, крик задетого говорил о сильной боли. Однако ничего, кроме проклятий, он этим не добился. Сила была на другой стороне: его вытащили из фургона и куда-то поволокли. В ту же сторону потащили брыкающуюся и визжащую Кэнди. Обоих бросили к стене. Сразу несколько человек зачиркали спичками, трутами, загорелось несколько фонарей, и серебряный свет луны померк, уступив место желтому пламени свечей и масляных фитилей. За верстаком, положенным на козлы, сидела, как за столом, все та же зловещая троица в капюшонах — один в белом, другой в черном, третий в красном балахоне. В центре сидел человек в белом. Он заговорил первым. Прозвучал тот же вопрос, что и на дороге:

— Ты — негр Драмжер из Фалконхерста?

Драмжер растерянно кивнул. От ужаса он лишился дара речи.

— Отвечай!

С трудом ворочая пересохшим языком, он выдавил:

— Да.

— Кто это с тобой?

Драмжер проглотил слюну и хрипло ответил:

— Кэнди. У нас завтра свадьба.

— Ниггеры не женятся, — раздалось из-под красного капюшона.

— Тебя привели сюда, чтобы ты ответил на предъявляемые тебе обвинения, — провозгласил черный.

— Что я сделал? — взмолился Драмжер. — Я никому не причинил вреда. Я гражданин Соединенных Штатов. У меня есть права. Я ни против кого ничего не замышляю, зачем же меня трогать?

Белый капюшон не удостоил его ответом.

— Разве ты не получил от Ку-Клукс-Клана предупреждение и приказ убраться отсюда подальше?

— В ночь, когда был подожжен мой хлопок, мне в дом подкинули письмо.

— Почему же ты не убежал, а остался?

— Фалконхерст — мой родной дом. Я прожил там всю жизнь. Никуда я не уеду.

— Помнишь, о чем говорилось в письме? — спросил черный.

— Там было много всего непонятного.

— Что такое боров?

— Кастрированный хряк.

— Нам нужен черный боров! — провозгласил красный, указывая на Драмжера.

— Что такое валух? — спросил черный.

— То же самое, что боров, только это баран.

— Нам нужен черный валух! — рявкнул красный.

— Так вы хотите?.. — Догадка была столь ужасна, что у Драмжера подкосились колени. Он рухнул наземь и распластался, но нисколько не пронял троицу за столом. Сильные руки подхватили его под мышки и поставили на ноги.

— Ты заставил белую женщину стать твоей женой?

— Я ее не заставлял! Миссис Софи сама захотела за меня выйти.

— Ты украл ферму у одного из соседей?

— Я купил ферму Джонстона у бенсонского банка. Я заплатил за нее деньги.

— Раз в десять дешевле, чем она стоит! — Черный треснул кулаком по верстаку.

— Ты плел в «Союзной Лиге» заговоры с целью ограбления местных жителей?

— Никого я не собирался грабить! Занимался своим делом, только и всего. Я никогда не держал зла против белых. Никогда! Мистер Хаммонд Максвелл всегда меня хвалил. Мой отец Драмсон погиб, спасая жизнь массе Хаммонду. Масса Хаммонд похоронил моего отца вместе с белыми.

— Хаммонд Максвелл всегда баловал своих черномазых. Он относился к ним так, словно они люди. Неудивительно, что у них завелись такие мыслишки, как у этого мерзавца. — Красный капюшон взглянул на белого. — Пора преподать ниггеру урок. Пора вселить в его черное сердце трепет перед Господом. Это послужит остальным ниггерам напоминанием, что они не белые. Что думаете об этом все вы?

— Смерть черномазому! — дружно крикнула дюжина глоток.

— Надо проголосовать. — Человек в белом капюшоне поднял руку, усмиряя самых неистовых. — Чтобы все было по закону. Клан заботится о законности и порядке на Юге. Этот ниггер не может сказать, что мы его не предупреждали. Мы советовали ему убраться подобру-поздорову. Проваливай, и тебе ничего не будет. А как поступил он? Помчался в Мобил, чтобы подбить других черномазых на бунт! Школы для негров! Законы, по которым неграм позволено вступать в брак с белыми! Право голоса! Он, видите ли, заделается конгрессменом и отправится в Вашингтон! Организатор «Союзной Лиги»! Смутьян!

— А после всего этого он еще посмел вернуться сюда, притащить с собой свою девку! — Черный погрозил Драмжеру кулаком. — Жениться собрался? Ишь, расфуфырились! Он уже прибрал к рукам ферму Джонстонов, теперь начнет скупать и остальные окрестные фермы. За свой доллар вы будете получать от него не больше десяти центов. Наступит день, когда он придет к вам и скажет: «Живее в Фалконхерст, будете собирать для меня хлопок, а то мои черномазые устали от этой нудной работы». Хотите, чтобы так было? А так и будет, если мы не проучим этих черномазых скотов. Разве можно простить все эти подлости проклятым ниггерам?

Ответом было дружное, гневное «нет!».

— Так давайте проголосуем. Пускай каждый подойдет и скажет, за он или против. Решение принимается большинством голосов. Главный Гоблин записывает все «да», Главный Циклоп — все «нет», Великий Орел Клана считает голоса.

Красный сел, черный и белый последовали его примеру.

К правому краю верстака потянулась вереница людей в капюшонах и простынях. На месте остались только те, кто держал Драмжера и Кэнди. Все проходили мимо черного, останавливались перед красным и громко произносили «да». Ни один не задержался перед черным, чтобы сказать «нет». После голосования белый встал и обратился к мужчинам, державшим пленников:

— Остаетесь только вы. Ваше решение?

Они хором сказали «да».

Белый подождал, пока утихнет шум, вышел из-за верстака и подошел к Драмжеру.

— Черномазый! Ты осужден по закону и единогласно приговорен к смерти. Хочешь перед смертью сказать что-нибудь в свое оправдание?

Драмжер узнал этот голос. Он уже давно пытался вспомнить, кому принадлежат эти интонации, и теперь его осенило: к нему обращался Льюис Гейзавей, старый приятель Хаммонда. Сколько раз ему доводилось внимать этому голосу в Фалконхерсте! Сколько порций пунша он для него приготовил и подал на серебряном подносе! Сколько раз держал для него стремя!

— За что вы меня так, мистер Гейзавей? — Драмжеру было трудно говорить, его душили рыдания. — Разве я делал вам что-нибудь плохое? Никогда! Вы были другом массы Хаммонда. Вы знаете, что масса Хаммонд всегда был мной доволен. Масса Хаммонд не хотел меня продавать. Он всегда говорил, что в Алабаме не хватит денег, чтобы за меня заплатить. Масса Хаммонд меня любил. О, мистер Гейзавей, пожалуйста, не убивайте меня!

— Придется! Сам Хаммонд Максвелл убил бы тебя, как убил много лет назад ниггера Мида, если бы узнал, что ты балуешься с его дочерью. Он и Мида любил, но все равно убил его. Окажись он здесь в эту ночь, он проголосовал бы за казнь. Да, ты умрешь, Драмжер, хотя лично мне тебя жаль. — Белый вернулся на свое место за верстаком. — Прежде ты был хорошим негром, а потом испортился.

Льюис Гейзавей обернулся к собранию белых капюшонов. Голос его звучал печально, он внимательно смотрел на Драмжера.

— Этот черномазый осужден по справедливости на праведном суде Ку-Клукс-Клана. Все вы, присутствующие здесь члены Клана, вынесли ему свой приговор. Негр должен умереть. Теперь я вас покину. Кончайте с ним без меня.

Он отошел в тень, к своей лошади, привязанной к елке. Сняв через голову белый балахон, он сел в седло и ускакал, ни разу не обернувшись.

На некоторое время воцарилась тишина; потом поднялась суматоха.

— Хватит путаться в этих ночных рубашках! — С этими словами красный избавился от своих простыней, оказавшись Лизером Джонстоном. Черный тоже сбросил маскарад и оказался священником из Бенсона, тем самым, который венчал Софи и Аполлона.

— За дело, братцы, — крикнул Лизер, — скоро станет одним ниггером меньше, так давайте сперва с ним позабавимся!

Он обошел верстак и оказался перед Драмжером, которого все еще держали несколько рук. Взмах руки — и Драмжер зажмурился, ожидая оплеухи, но вместо этого Джонстон схватил его за мочку уха, где поблескивал драгоценный камень, и с силой дернул. Драмжер вскрикнул, расставаясь с мочкой и серьгой. Та же рука, уже сжимавшая одну драгоценность вместе с кусочком окровавленного мяса, вцепилась в другое ухо. Новый рывок, крик — и у Лизера оказались обе серьги.

— Вот чего мне хотелось, ребята! Забирайте остальное. У этого ниггера неплохая одежонка. Налетай!

— А чего он только не вез в фургоне! — крикнули из толпы. — У его девки платье тоже что надо.

— И сама девка хороша! — Лизер вытер с серег кровь и сунул их в карман, после чего обтер ладони о штаны. — Я бы не прочь попробовать эту негритяночку. Давайте-ка снимем с нее все эти модные тряпки и немножко с ней развлечемся. Пускай этот сукин сын посмотрит, как это делают белые господа. Только его надо связать, не то он забегает, как обезглавленный петух.

— Оставьте веревки! — подал голос преподобный Хаззард. Его глаза горели фанатичным огнем. — Возлюбленный наш Иисус был распят, несмотря на невиновность. Так давайте распнем приговоренного! Приколотим его гвоздями к кресту!

Нестерпимая боль в ушах не помешала Драмжеру расслышать его слова. Он имел лишь начатки религиозных представлений, но ему доводилось видеть изображения распятого Иисуса, и он всегда обращал внимание на гвозди у него в ладонях и ступнях. Неужели с ним поступят так же? Не может этого быть!

Он подобострастно рухнул перед преподобным Хаззардом на колени, повалив державших его мужчин.

— За что вы меня убиваете, господин священник? Что я вам сделал? Отпустите меня, господин священник! Отпустите меня, и я заберу Кэнди и уеду навсегда. Забирайте все из фургона. Мы уедем и никогда больше не вернемся. Только отпустите! — Он оглянулся на Кэнди, которая голосила, катаясь по земле. — Забирайте ее, если хотите, только меня отпустите! Поступайте с ней, как вам нравится, только меня не трогайте! Прошу вас, господин священник, пожалуйста, отпустите меня!

— Не бросай меня, Драмжер! Не оставляй меня с этими людьми! — взвизгнула Кэнди, протягивая к нему руки.

— Никуда он не пойдет, разве что в ад, — отозвался преподобный Хаззард, приплясывая от воодушевления. — Он грешник! Черный грешник, черная душа. Настала расплата за грехи. Он подражал белым, а это грех. Библия говорит, что проклято все племя Хама. Проклятому черномазому не подобает подражать белым, совокупляться с белыми женщинами, одеваться в одежды белого, мнить себя лучше белого человека. Это есть нарушение библейского завета, это есть грех. Библия учит, что чернокожие должны быть рабами белых людей, а все, что говорится в Библии, — святая правда. — Он указал на простертые тела Драмжера и Кэнди. — Братья по Клану! В эту ночь нам предстоит исполнить священный долг. Мы распнем этого черномазого, мы приколотим его к кресту! Крест будет подожжен, языки пламени взметнутся к небесам. Эта ночь озарится огнем горящего креста, но к кресту будет прибит негр. Мы научим проклятых ниггеров бояться гнева Господня. Что скажете, братья?

— Прибьем!

— Из него получится славный костерок!

— Начинаем! Гвозди есть?

— Есть!

— А молоток?

— Вот он!

— Приступим!

— А другие тем временем займутся девкой. — С этими словами Лизер Джонстон схватил рыдающую Кэнди за волосы и поволок по земле. — У меня уже целую неделю не было негритянок. После меня можете заняться ею по очереди. Все, кто хочет ее попробовать, выстраивайтесь за мной.

— Сперва прибьем его к кресту! — не унимался преподобный. — А ее держите, чтобы не удрала. После распятия на нее еще останется уйма времени. Снимайте с него одежду. Одежду возлюбленного нашего Иисуса разыгрывали по жребию. Снимите с черномазого его щегольской наряд и разделите между собой.

Драмжера подняли с земли. Сперва его разули. У него на глазах Лизер Джонстон претворял в жизнь свою угрозу в отношении Кэнди. Кто-то потряс сапогами Драмжера.

— Кому сапоги черномазого? Отменная обувка!

— Мне! Мне всю жизнь хотелось иметь модельные сапожки. Что с того, что раньше их таскал черномазый? Давай их сюда!

Заскорузлые красные лапы завладели сапогами.

— А вот пиджачок! Великолепное сукно! Негр — парень рослый. Кажется, тебе подойдет, Раф.

Пиджак Драмжера поймал на лету здоровенный детина.

— А мне нравятся его штанишки. — С этими словами рыжебородый субъект стянул с Драмжера брюки. — Конечно, от них воняет негром, но все равно они лучше моих. Нет, вы только взгляните! На этом сукином сыне еще и подштанники! А их кому?

— Мне! Подарю их своей старухе. У нее никогда в жизни не было такого бельишка.

— Рубашка! Ишь, какая тонкая! И шейный платок! Настоящий черный атлас! Кажется, их хотелось заиметь преподобному. Он среди нас единственный, кто носит белую рубаху. Такую чистенькую он может не снимать и в следующее воскресенье, когда будет расписывать пастве, как отправил черномазого в ад.

Голый Драмжер плюхнулся на землю — слишком ослабленный, чтобы стоять, слишком напуганный, чтобы говорить, слишком хорошо понимающий всю бесполезность любой мольбы о пощаде. Ужас притупил его чувства, все происходящее было столь нереально, что у него готова была лопнуть голова. Такое просто не могло с ним произойти! Масса Хаммонд не дал бы этому осуществиться. Миссис Августа, Крис спасли бы его! Он слышал собственный крик, но как бы издалека, словно надрывался кто-то другой. Его воплям стали вторить вопли Кэнди; вскоре в поле его зрения появился Лизер Джонстон: он поправлял штаны и застегивал широкий ремень. Впрочем, участь Кэнди меркла по сравнению с тем, что было уготовано для него. Он машинально провел рукой по горлу, ожидая нащупать серебряный талисман. Но его там не было. Внезапно в голове у него просветлело. Он понял, что надежд на спасение нет, и лишился чувств.

Однако забытье длилось недолго. Его вернули к действительности жестокие руки, оторвавшие его от земли. Сопротивляться не было смысла, и он просто повис на плечах у мучителей, которые подтащили его к грубо сколоченному из подвернувшихся под руку балок кресту. Он почувствовал, как его опускают спиной на неструганые доски; руки его были разведены в стороны.

Страшная боль неожиданно пронзила его ладонь и все тело. Он снова закричал и услышал, как его передразнивает безжалостная толпа. Он попытался пошевелить пробитой ладонью, но боль только усилилась, и он оставил попытки. Палачи занялись другой ладонью, и не успел он оправиться после первого шока, как последовал второй; молоток бодро вколачивал штырь ему в кисть, превращая в труху кости. Он орал во всю мочь, молил о пощаде и все это время слышал, как бормочет молитвы преподобный Хаззард, обрекая его душу на вечные адские муки.

Палачи перешли от рук к ногам и пробили обе, сведенные вместе, одним длинным штырем. Тяжелый молоток не всегда попадал по шляпке и тогда ломал ему пальцы, лодыжки, превращая его ноги в кровавое месиво.

Наконец его оставили в покое. Руки, только что прижимавшие его к кресту, отпрянули. Крест стал медленно подниматься; Драмжеру было очень больно висеть на руках, ему казалось, что он вот-вот упадет на землю, оставив руки на перекладинах креста. Он ежесекундно терял сознание, но оно неизменно возвращалось, а вместе с ним — нечеловеческие мучения. Он смутно видел происходящее внизу и знал, что готовится новая пытка: люди подтаскивали к подножию креста сосновые ветки. Боль в руках и ногах была нестерпимой, но страх перед огнем затмевал боль. До него дошло, что из его глотки уже не вырывается крик. Значит, кричал кто-то другой. Внизу, в свете фонаря, по-зверски овладевал Кэнди очередной белый. Другие в нетерпении дожидались своей очереди. До Драмжера доносились их скабрезные выкрики и уханье усердных тружеников, подтаскивающих ветки.

Лизер Джонстон стоял под самым крестом, так близко к Драмжеру, что он мог бы дотронуться до его груди, если бы сумел шевельнуть ногой. Некто с ухмылкой протянул Лизеру нож. Лизер попробовал пальцем, хорошо ли наточено лезвие. Послышались голоса:

— Кажется, ты говорил, что мы получим сегодня черного валуха? Черного борова? Может, сперва оскопить его, а уж потом подпалить?

— Так и сделаем. — Лизер поднял глаза на истерзанное тело Драмжера. — Я жду, пока освободятся ребята, которые еще не попробовали его девку. Им тоже охота поглазеть, но девка сейчас для них важнее. Куда торопиться? Вся ночь впереди!

— А здоровенная у этого ниггера штуковина!

— Ничего, сейчас он ее лишится.

— Признайся, Лизер, тебе бы хотелось, чтобы и у тебя болталась такая же?

— Моя лучше, потому что белая. К тому же белому такая пушка ни к чему. Черномазые все такие, а все потому, что они звери, что твой бык или жеребец. Слава Богу, мы, белые мужчины, на них не похожи!

— А вот мне завидно! Вот бы я порадовал свою старуху! — До Драмжера дотронулась мозолистая рука. — Давай, Лизер, не томи!

— А что, можно! — Лизер ухмыльнулся и занес нож. — Буду рубить по кусочку. По чуть-чуть, чтоб и другим досталось.

И тут пришло избавление.

Драмжер услышал ружейный выстрел, заглушивший голоса, и получил сокрушительный удар в грудь. Молоток не мог бы ударить его с такой силой. У него еще мелькнула мысль, что за новую пытку для него придумали; боль оказалась мучительнее, чем все, что ему уже довелось испытать. Он не смог ее вынести, да и не должен был выносить: его сознание угасло, боль стихла. Смерть расслабила напряжение мышц, тело обмякло. Сперва с перекладины сорвалась одна рука, потом другая — слишком велик стал вес, пришедшийся на единственную кисть. Тело рухнуло головой вниз; ноги тоже сорвались с креста, и труп ничком плюхнулся на землю.

Все в суеверном ужасе уставились на мертвеца. Даже те, кто стоял в очереди к только что извивавшемуся телу Кэнди, задрали головы, взирая на опустевший крест.

— Кто это сделал? — гаркнул Лизер Джонстон, размахивая ножом. — Какой сукин сын посмел застрелить негра?

Из темноты появилась фигура. В руках стрелявший сжимал длинноствольное ружье.

— Я.

Лизер отбросил нож и воинственно подскочил к стрелявшему, оттолкнув двоих, загородивших ему дорогу.

— Зачем ты так поступил, Льюис Гейзавей? — Он размахивал кулаками перед лицом у Гейзавея. — Ты сам сказал, чтобы мы поступали по своему усмотрению. Делайте с ним, что хотите, — так ты сказал. Мы собирались кастрировать его, а потом сжечь. А ты его застрелил. Мы хотели, чтобы это стало примером для остальных. Какой же пример из дохлого негра?

— Дело и так сделано, — медленно проговорил Льюис Гейзавей, которого тошнило от похоти и жестокости, пылавших в глазах окруживших его людей. — Он мертв, чего вам еще? — Он долго смотрел на труп Драмжера, а потом перевел взгляд на тело Кэнди, распростертое на окровавленной траве, вытоптанной десятками каблуков.

— С ней тоже кончено?

— Подохла, — ответил здоровенный детина, поддевая тело носком сапога. — Как раз перед тем, как подошла моя очередь. Черт бы ее побрал! Подохла под Енохом.

Избегая смотреть в его сторону, Льюис Гейзавей вгляделся в толпу и нашел там несколько лиц, к которым и обратился:

— Этан Беллингем! Флойд Колтон! Зак Грандин! Герб Атертон! Это я привел вас сюда. Теперь вам, как и мне, здесь нечего делать. Мы — приличные люди. Что мы тут забыли? Я вступил в Клан потому, что думал: это поможет спасти белых. Я надеялся, что Клан поможет навести здесь порядок. Я не возражал против убийства Драмжера, потому что думал, что оно послужит примером для других черномазых, чтобы они не заносились, не женились на белых, не становились собственниками, не лезли в Конгресс. Да, я дал согласие на убийство Драмжера. Но разве я велел вам мучить его? Я не выношу зрелища истязаемого животного, будь то собака, лошадь или негр. Я догадывался, что найдутся желающие над ним поиздеваться, поэтому поспешил уехать, но по пути мне стало так тошно, что я решил вернуться. Не терплю, когда мучают животных! Драмжер мертв. Будь у него душа, я бы сказал: прими его душу, Господи! Но он — всего лишь животное, у него, ниггера, не было души. Я рад, что он мертв, — он заслужил смерти. Но при чем тут мучительство? Ты как считаешь, Этан? Ты останешься с этими живодерами?

— Мне самому все это гадко, Льюис. Я чуть не хлопнулся в обморок, когда смотрел, как они издеваются над негром. Я тоже ухожу.

— И я с тобой, Льюис! Мы, Колтоны, и лошадей-то никогда не стегали. И собак не били. Если лошадь ломала ногу, мы пристреливали ее из жалости. Дряхлого пса — тоже, чтобы не мучился. Я не выношу мучений животных, а негр все же ближе к человеку, чем собака.

— Клан начинался как доброе дело, — молвил Льюис Гейзавей, — но теперь он превратился в сборище громил. Мы были достойными людьми, некоторые ими и остались, и такие дела нам не по душе. Я выхожу из Клана. Кто со мной?

Грандин и Атертон вышли из толпы и встали рядом с Гейзавеем. Другие тоже стали по одному покидать толпу и присоединяться к сторонникам Гейзавея. Потом все они, молча развернувшись, подошли к своим коням, сели в седла и поскакали в темноту. Оставшиеся смущенно молчали и в смущении отворачивались друг от друга, как мальчишки, которых застали за непотребным занятием. Даже Лизер Джонстон утратил недавнюю воинственность и, запрыгнув в седло, ускакал.

Погас последний фонарь, унеслась по тропе последняя лошадь. Там, где недавно стояли крик и суета, воцарилась тишина. На место беспорядочного перемигивания фонарей опять пришла луна, равнодушно озарив своим холодным светом бездыханные тела Драмжера и Кэнди.