Газетный заголовок, который появился 24 апреля 1933 года в крупнейшей нью-йоркской газете World Telegram, был набран огромными буквами. Мальчишки-газетчики, размахивая свежими выпусками газет, кричали: «Коммунистическая пропаганда в Рокфеллер-центре, Диего Ривера рисует Ленина, Рокфеллер-младший платит!» Эта новость немедленно стала центральной во всех газетах. Вождь мирового пролетариата нарисован на стене RCA – Рокфеллеровского центра, который является символом капитализма. Неужели подобное возможно? Журналисты, городские служащие, зеваки – все спешили посмотреть собственными глазами, убедиться в том, что написанное – не просто газетная сенсация.

В вестибюле Рокфеллер-центра было многолюдно, пол закапан свежей масляной краской, леса не убраны, художник Диего Ривера и его помощники продолжали работать. Архитектор Рэймонд Худ, который настаивал на том, чтобы интерьер был решен в серо-черных тонах, был возмущен своеволием мексиканского художника-монументалиста. Увидев на фреске некую фигуру человека, призывающего толпу к бунту, он спросил Риверу: «Уж не Троцкий ли это?»

– Нет, – спокойно ответил Ривера, – это Ленин.

Нельсон Рокфеллер, который пригласил знаменитого мексиканского художника-монументалиста расписывать стены только что возведенного небоскреба, долгое время был его самым яростным защитником. Он оберегал Диего от всех нападок, разрешил взять в напарники американского художника Бена Шана, которого неоднократно подозревали в симпатиях к коммунистическому движению.

Скандал вокруг RCA разгорался нешуточный. Нельсон Рокфеллер написал Ривере письмо, в котором деликатно просил убрать изображение Ленина. «Вы создали великолепный портрет, но мне кажется, что вас не поймут, это оскорбит многих людей. Если бы это было в частном доме, это было бы понятно, но в общественном здании, куда приходит масса людей, ситуация меняется». Продолжая письмо в извиняющемся тоне, Нельсон Рокфеллер пишет: «Буду крайне обязан, если вы поймете меня и измените свое отношение к создавшейся ситуации».

Однако Ривера и Бен Шан, который поддерживал его во всем, не согласились, и Ривера отослал Рокфеллеру длинное письмо, в котором он отстаивал свою точку зрения, соглашаясь, скорее, на уничтожение фрески, чем на изменение ее концепции.

Компромисс также не был приемлем для Бена Шана, который написал ноту протеста, поставив свое имя первым. Что и говорить – это был не очень политичный шаг с его стороны – ведь его карьера художника в середине 30-х годов только начиналась.

Самым ярким впечатлением его детства было мороженое. Он его ел только один раз в родном литовском городке Ковно, но вкус и даже запах остались в памяти на всю жизнь. «Потом, прожив в Америке долгую жизнь, я пытался найти это лакомство моего детства, но, увы, ничего подобного мне не встречалось», – скажет Бен Шан в одном из интервью. Каким ветром занесло торговца мороженым в литовское местечко – неизвестно, однако он появлялся раз в году, в жаркий летний день с огромным деревянным ящиком. Он его торжественно нес по единственной улице Ковно, скликая гортанными звуками то ли армянского, то ли турецкого языка все местное население. Мальчишки бежали за ним, поднимая пыль босыми ногами, взрослые толпились на обочине, а продавец сладкого десерта торжественно вынимал из горы льда вкуснейшее лакомство.

Семья у Шанов была большая, детей много – на всех мороженого не напасешься, вот и ели его по очереди.

Хэссел Шан был отличным ремесленником, у него были золотые руки, в Ковно его уважали, работы всегда было много. Он не гнушался ничем – любая работа хороша, когда она приносит достаток. Они оба – Хэссел и его жена Гиттел – родились в Литве. Они были очень разными – молчаливый, мягкий Хэссел и громкая, даже скандальная, Гиттел. Она всегда затевала ссоры с соседями, любила громкие выяснения отношений, детей не баловала, да и Хэсселу частенько доставалось от сварливой супруги.

Хэссел был ниавным идеалистом, который верил в справедливость, и этими идеями он как-то поделился со своим другом. Произошел этот разговор вечером, а утром следующего дня к ним в дом пришли полицейские и забрали Хэссела Шана на допрос. Как оказалось впоследствии, в Ковно нашли листовки революционного содержания с надписями: «Долой царя!» Произошли аресты, взяли и Хэссела. После суда его сослали на поселение в Сибирь. Гиттел осталась с четырьмя детьми. Долее находиться в Ковно она не могла и не хотела, и переехала в соседнее местечко Вилькомир, где родились они оба – Хэссел и Гиттел.

Произошло это в 1902 году, накануне известных событий в России, когда начались массовые погромы. Несмотря на кажущуюся скромность, Хэссел оказался мужественным и сильным человеком. Ему вскоре удалось бежать из сибирской ссылки и сложными путями оказаться в Швеции. Оттуда он перебрался в Англию и в Южную Африку. Там ему улыбнулась удача, он нашел работу плотника и за несколько лет работы скопил приличную сумму денег.

Наступил 1906 год. Хэссел не собирался возвращаться в Россию, где обстановка становилась все более опасной для таких людей, как Хэссел Шан.

Тогда-то родители Бена решили, что настало время объединиться и сделать это лучше всего в Нью-Йорке. Хэссел выслал денег на дорогу, и Гиттел начала долгие сборы. Бен Шан вспоминает, как мать укладывала огромные пуховые подушки в большие мешки, как варила бесконечное варенье, перекладывала его в банки. Помнит, как рыдала Гиттел, обнаружив, что банки с вареньем украдены, как платила за них выкуп – десять рублей, как погружались на корабль, который привез их в Англию. Затем они пересели на другой корабль и после долгих изнурительных дней и ночей прибыли в Нью-Йорк.

Тут их ожидал Хэссел. Однако ни Гиттел, ни дети не узнали его. Когда к ним подошел красивый, элегантный господин в отлично сидящем костюме, с тростью в руке и золотой цепью на жилетке, они даже не обратили на него внимания. Дела у Хэссела шли отлично, он вполне мог оплатить длительное путешествие своей большой семьи и поселить их в большом доме в Бруклине, где жило большинство иммигрантов из Восточной Европы.

Однако мостовые в Америке не были вымощены золотом, как ожидали вновь прибывшие, жизнь в Новом Свете оказалась очень несладкой. Долгая цепь неудач преследовала родителей Бен Шана. Они потеряли большую часть состояния, неудачно инвестировав деньги в риелторский бизнес, затем шайка мошенников из Польши обманула Хэссела, выманив у него большую сумму денег. Оставшиеся 500 долларов супруги тщательно берегли, однако американские родственники уговорили их вложить последние деньги в бизнес, который был связан с химическим производством.

Семья Шанов переехала из большого дома в скромные апартаменты, которые находились рядом с фабрикой. Ядовитые испарения проникали в их жилье. Однажды в жаркий летний вечер, когда дети остались одни дома, в апартаментах возник пожар. Спящие дети, а их было к тому времени пятеро, страшно испугались, языки пламени охватили все небольшое здание, но им удалось все-таки выбраться, получив страшные ожоги и ранения.

Семья осталась без гроша, без жилья. Пришлось собирать по крохам все самое необходимое, переезжать в более бедную часть Бруклина, начать все сначала. Бен недолго учился в школе – мать настояла на том, чтобы он пошел работать, нужно было поддерживать семью. Хэссел не хотел, чтобы сын прервал образование, у Бена были способности к рисованию, его хвалили в школе, его рисунки брали на выставки. Особенно красиво Бен рисовал буквы, он создавал из них затейливые орнаменты.

Знакомые помогли ему устроиться в типографию учеником литографа. Бену нравилась его новая работа, его увлекало все, он с волнением наблюдал как из-под огромных катков выходят свеженапечатанные книги и газеты. Там, в типографии, он пробовал напечатать и свои первые рисунки.

Шли годы, Бен работал в типографии, учился в Национальной академии дизайна и много рисовал. Там же, в Академии, он познакомился с двумя девушками, которые явно ему симпатизировали. Он был хорош собой, высокий, неистощимый на выдумки, Бен был душой компании. Одна из девушек по имени Тилли Гольдштейн ему особенно нравилась. В скором времени они поженились. Семья Шанов тепло приняла Тилли. Бен и Тилли сняли небольшую квартирку, где каждую пятницу собирались их друзья. Бен развлекал друзей всевозможными историями. Он вообще любил поговорить, часто импровизируя на ходу. Хозяйство Тилли вести не умела, часто в доме не было куска хлеба, однако это их не огорчало, оба были молоды и полны надежд.

Оба, Бен и Тилли, мечтали путешествовать, увидеть европейские столицы, и осенью 1924 года они собрали достаточно денег, чтобы осуществить свои планы.

В этот период своей жизни Бен, как и большинство американских художников, чувствовал потребность увидеть работы великих мастеров, побывать в Венеции, Флоренции, Риме.

Супруги провели месяц в Италии, посещая Флоренцию и Венецию. Бен часами изучал работы Беллини, Тинторетто, открывая для себя красоту и неповторимость флорентийской художественной школы. «Посмотри, – говорил он Тилли, – какие яркие цвета у флорентийцев. Желтый у них всегда радостный, голубой – как яркое флорентийское небо. Они радовались жизни и выражали эту радость на полотне».

В Париж молодые супруги прибыли в июне. В то время Париж, как писала Гертруда Стайн, был «столицей двадцатого столетия, настоящей Меккой для всех, кто делал и любил искусство».

Писатели, среди которых были Стайн, Джойс, Хемингуэй, приехали в Париж «надышаться воздухом свободы, выразить себя в творчестве», – писал Бен Шан в письмах домой.

Художественная среда была особенно интересной. Париж притягивал к себе художников со всего мира: Пикассо и Миро из Испании, Шагал из России, Бранкузи из Румынии, Модильяни из Италии, Ривера из Мексики. «Тут были тысячи художников, каждый из нас хотел прикоснуться к великому искусству, каждый мечтал о славе», – писал Бен Шан. Ну что же, некоторым это удалось.

Конечно же, Бен был аутсайдером, пришлым. Он чувствовал себя несколько неуютно в шумной компании художников. К тому же он не знал французского языка, что делало общение очень сложным. В течение четырех месяцев пребывания в Париже Бен посещал Academie Julian, где преподавали Матисс, Леже и Дерен.

Оставаться дольше в Академии Бен не мог – обучение стоило огромных денег. Однако сам город был прекрасной школой для художника: Париж манил красотой улиц, яркой толпой, маленькими уютными кафе, замечательными музеями, где Бен проводил долгие часы.

Он повсюду ходил с небольшим альбомом, делая бесчисленные зарисовки. Сидя в кафе, он рисовал портреты посетителей и мечтал встретиться с Пикассо или Модильяни. Так оно и случилось однажды. В кафе «Куполь» зашел Пикассо с приятелем. Бен издалека следил за своим кумиром. Однако ничего экстраординарного не произошло: Пикассо заказал две чашечки кофе, они с приятелем молча выпили их и, расплатившись, ушли.

Пребывание в Париже многое изменило в натуре и характере молодого художника. Он убедился в правильности выбора, решив посвятить жизнь живописи.

Они возвращались в Америку втроем – в Париже у них родилась дочь. Ей дали имя Джудит. Бен вез с собой более двухсот рисунков, множество набросков, эскизов. Они стали основой для его первой персональной выставки.

Им повезло: они вернулись домой за несколько недель до печально знаменитого краха биржы. Бен успел найти работу литографа, однако вскоре типография закрылась, и он просто должен был обеспечивать свою семью трудом художника. Однако найти галерею, которая бы согласилась его представлять, выставлять его работы, было очень сложно.

Тогда, в 1929 году, художественная жизнь Нью-Йорка была довольно однообразна и бедна. Галереи не выставляли современных художников, поэтому их никто не знал, и не было спроса на их работы. Бен был в отчаянии – ему нужно было кормить жену, маленькую дочь. Попытки заработать были тщетны.

И вдруг судьба подарила ему неожиданную встречу с мисс Эдит Хэлперт. Это событие изменило его жизнь.

Эту миниатюрную женщину с пронзительными темными глазами отличал необычайно сильный характер. Она была из тех, о которых говорят «крепкий орешек». Необыкновенно энергичная, ловкая и оборотистая, Эдит заняла прочное место в мире, где господствовали мужчины арт-дилеры. Кем она была? Откуда появилась в нью-йоркском художественном мире? Для многих это было тайной. Одно было очевидно: Эдит родилась в России, ее выдавал явный акцент.

Биография Эдит Григорьевны Фивусович, таково ее подлинное имя, схожа с биографией Бен Шана. Семьи обоих прибыли в Америку в 1906 году. Мать Эдит к тому времени овдовела и решила перебраться поближе к своим братьям, у которых в Нью-Йорке был небольшой бизнес.

С ранних лет Эдит помогала матери в ее кондитерской лавке. Эдит быстро постигла законы бизнеса, самостоятельно делала заказы, распоряжалась деньгами, мать ей во всем доверяла. Она предполагала, что со временем они расширят бизнес, приобретут настоящий большой магазин. Однако Эдит уже с 16 лет проявляла большой интерес к живописи, мечтала стать художницей. Прибавив себе несколько лет, она пошла учиться в Национальную академию дизайна, – туда же, где учился одно время Бен Шан. Она исправно посещала классы рисунка, однако успехи ее не радовали. Эдит поняла, что художницей ей быть не суждено. Она решает избрать карьеру, в которой бы сочетались ее любовь к искусству и умение вести бизнесс.

Ей удалось устроиться рекламным агентом в крупнейший нью-йоркский магазин Macy’s. Тут она себя чувствовала на месте. Приходилось иметь дело с художниками, заказывать им рекламу, вокруг нее шумел-кипел крупный бизнес. Ей было всего восемнадцать, когда она вышла замуж за Сэмюэла Хэлперта, художника, который был старше ее на шестнадцать лет.

Летом 1925 года они провели несколько месяцев в Париже. Атмосфера парижской богемы, посещения ателье художников, свобода нравов буквально потрясли Эдит. Она твердо решила по возвращении в Нью-Йорк открыть художественную галерею и выставлять современных американских художников.

Эдит так и поступила. Она открыла галерею в самом сердце Гринвич Уиллидж – своеобразном нью-йоркском Монмартре, где собирались представители художественной богемы. На первой же выставке, которая открылась 26 ноября 1926 года, Эдит выставила работы молодых тогда художников, среди которых были, ставшие впоследствии знаменитыми, Уильям Зорач, Макс Вебер, Джон Слоэн.

Слухи о новой художественной галерее быстро распространились в художественной среде. Бен Шан тоже решил попытать счастья, и в конце 1929 года отправился в галерею, прихватив с собой папку с несколькими работами. Эдит встретила его довольно холодно, сказав, что она смотрит работы новых художников только по пятницам, а сегодня, сказала она довольно язвительно, всего лишь вторник. Так что ему придется прийти в следующую пятницу. Когда Бен появился в галерее в назначенное время, Эдит сказала, что у нее не было возможности посмотреть его работы. Этот холодный прием несколько обескуражил Бена, однако он решил продолжать поиски галереи, которая согласится выставить его работы.

Тем более неожиданной была телеграмма, которая пришла буквально через несколько дней после его второго визита в галерею Эдит. В ней она просила Бена принести еще несколько своих работ. Как оказалось впоследствии, работы Бена Шана увидела высокопоставленная подруга и покровительница Эдит – миссис Эбби Олдрич Рокфеллер.

Очаровательная, остроумная супруга Джона Рокфел-лера-младшего Эбби обладала безукоризненным вкусом, прекрасно разбиралась в живописи и была основательницей знаменитого МоМА – Museum of Modern Art.

Миссис Рокфеллер купила одну из работ Бена Шана «Девушка в кимоно». Мнение Эбби Рокфеллер было решающим для Эдит. Она решила сделать персональную выставку Бена Шана, более того, стараниями обеих дам его работы были включены в одну из самых престижных выставок в МоМА.

«Появление никому не известного художника на выставке в Музее современного искусства среди громких имен было подобно чуду», – признал впоследствии сам художник. Его первая персональная выставка в галерее Эдит Хэлперт прошла триумфально – все работы были проданы. Среди покупателей были друзья семьи Рокфеллеров, представители богатых и знатных семей Нью-Йорка. Появилось несколько статей в New York Times, в которых критики весьма благосклонно отзывались о работах молодого, ранее никому не известного художника.

Миссис Рокфеллер высоко оценила работы молодого художника. Она купила несколько его акварелей и в 1931 году пригласила его провести месяц в ее имении.

Эбби Рокфеллер была весьма экстравагантной особой, ее пристрастия в живописи были тоже несколько необычны. Ей очень нравился коричневый цвет, она считала, что никто из современных молодых художников не может передать все богатство и глубину этого, весьма непростого цвета. У миссис Рокфеллер была любимая лошадь, она заказала художнику портрет любимого арабского скакуна, который, как утверждала хозяйка, был коричневой масти.

Пребывание в имении экстравагантной поклонницы было не из легких. Основные усилия Бен Шан затрачивал на поиски еды, Эбби славилась своей скупостью. В письме к брату Филиппу Бен писал, что поездка в имение была совершенно ненужной. К тому же, как оказалось, масть у лошади была иной – ее шерсть была серого цвета.

Финансовая ситуация Бена и Тилли была безнадежной. Хотя Эбби Рокфеллер и уплатила пятьсот долларов, по тем временам немалые деньги, за портрет лошади, 150 из них забрала Эдит Хэлперт за посредничество.

Несмотря на крайнюю бедность, Бен продолжал работать, воплощая свои замыслы. Он задумал проиллюстрировать Хаггаду – книгу правил проведения еврейского религиозного праздника Passover – Пасхи. В широком смысле это была религиозная сказка о том, как евреи освободились от рабства, вышли из Египта и обрели свободу.

Он не только иллюстрировал историю, но и писал текст от руки. У Бена было особое отношение к буквам. Он видел в необычных буквах иврита нечто мистическое: сплетал их в удивительные узоры, располагал их на листе в разных направлениях, создавал необычные орнаменты. Эту любовь к шрифтам он пронес через всю жизнь.

Много позднее, когда Бен побывает в Японии, он будет поражен красотой японской каллиграфии, тем, как тщательно и элегантно работают японские мастера-каллиграфы.

Получилась необычная книга, в которой художник тщательно прорисовал все детали религиозного обряда. Все было праздничным: яркие акварельные краски, красивые буквы. В этой работе чувствовалось влияние Шагала, Гогена, Сезанна и африканского примитивного искусства. Однако ярко проявились и черты, свойственные Бену Шану: четкость и красота исполнения.

Лето 1931 года увенчала еще одна крупная работа Бена Шана – серия рисунков, посвященная казни двух итальянских рабочих – Никколо Сакко и Бартоломео Ванцетти. Арест и последующая казнь на электрическом стуле всколыхнули весь мир. Им предъявили обвинения в убийстве кассира и охранника обувной фабрики в небольшом городке South Braintree в штате Массачуссетс. Их арест, суд и обвинения были явно сфабрикованы. В своих письмах из тюрьмы Никколо Сакко раскрыл всю изнанку проводимого следствия. Приговор был суров: электрический стул.

Казнь Сакко и Ванцетти стала причиной грандиозного протеста сотен тысяч людей в Европе и Америке, среди которых были интеллектуалы, простые рабочие, молодежь, люди зрелого возраста.

Бен внимательно следил за ходом процесса, видел демонстрации, в которых участвовало более двадцати тысяч человек.

В день казни Сакко и Ванцетти Бен видел. как люди плакали, возмущаясь несправедливостью свершившегося. «Я – художник, сын простого ремесленника, поэтому мне близки страдания простых людей. Я не могу следовать традициям французской живописи – это слишком изысканно для меня. Я рассказываю о том, что мне близко», – говорил он впоследствии в интервью одной из газет.

Бен жил очень напряженной жизнью. Он нашел ночную работу в одной из типографий, работал там с шести вечера до двух часов утра, затем ехал домой, спал четыре часа и работал над серией «Сакко и Ванцетти».

К несчастью, его отец попал в больницу, и Бен приезжал к нему ежедневно. Однако, несмотря на столь трудный график работы, Бен чувствовал себя отлично: он делал то, что было ему по душе.

Наконец, наступил день, когда работа была завершена. Бен пригласил нескольких друзей к себе домой и показал рисунки. Реакция была восторженной. Теперь Бен знал: он может выставить свою работу, которую он назвал «Страсти по Сакко и Ванцетти» для широкой публики.

Двадцать три листа гуашей, объединенных названием «Страсти по Сакко и Ванцетти», были разделены на три части: перед судом, во время суда и после суда.

Бен Шан запечатлел не только самих заключенных, но также и их близких родственников, написал он и портрет Сакко с женой и сыном. Выставленные в галерее Эдит Хэлперт работы Бена Шана произвели эффект разорвавшейся бомбы. Критика дала восторженные рецензии, сравнивая Бена Шана с Пикассо, Домье, Паскиным и Кокто. Его будущее виделось в самых радужных тонах. «Бен Шан потряс художественные круги Нью-Йорка, наступила эра настоящей живописи», – писали газеты.

Эдит Хэлперт назвала выставку «феноменальным успехом». «Люди толпились в галерее в течение двух недель. Они стояли перед рисунками, как перед изображениями святых, – молча и сосредоточенно», – написал один из посетителей. Какова была реакция самого Бен Шана? Конечно, он был счастлив. Он впервые почувствовал вкус славы. Выставка длилась две недели, Бен не пропустил ни одного дня, приходил на выставку, общался с людьми. Там он познакомился с одним из крупных художников, которому суждено было сыграть значительную роль в судьбе Бена Шана – с Диего Риверой.

Знаменитый мексиканский художник долго стоял перед серией «Страсти по Сакко и Ванцетти» и, обращаясь к Бену Шану, сказал: «А почему бы нам не работать вместе? Мне кажется, ваши работы просто созданы для настенных фресок. Я вскоре начну работать над росписью стен в Рокфеллеровском центре. Как только я приеду в Нью-Йорк, я вас разыщу». Эти слова прозвучали музыкой для Бена Шана. Работать с таким мастером – об этом можно только мечтать!

Вскоре Ривера назначил встречу Бену в Barbizon Plaza Hotel, где он обычно останавливался по приезде в Нью-Йорк. Непонятно почему, но он назначил встречу на четыре часа утра. Бен прибыл пунктуально, но Ривера появился лишь в одиннадцать часов утра. Он не объяснил причину опоздания, не извинился, они сразу же приступили к обсуждению проекта.

Диего Ривера рассказал, что он не сразу согласился работать над оформлением Центра. Нельсон Рокфеллер объявил конкурс на создание огромной фрески. Он и главный архитектор проекта Рэймон Худ выбирали между Матиссом, Пикассо и Ривера. Диего сразу предупредил, что он не участвует в конкурсах, и, если Рокфеллер хочет, чтобы он работал, то просто должен подписать с ним контракт.

Мягкий и деликатный по натуре, Нельсон Рокфеллер уступил Ривере. На протяжении работ так случалось несколько раз – упрямый мексиканец всегда достигал своей цели.

Бен Шан был преданным помощником, выполнял все, что говорил Ривера, и был одним из первых защитников проекта, когда Диего Ривера изобразил Ленина на фреске Рокфеллеровского центра.

Фреска была огромного размера, ее ширина составляла около 20 метров, а высота приближалась к шести метрам. Для выполнения этой работы Ривера, кроме Бена Шана, пригласил еще нескольких художников: француза Люсьена Блока, болгарина Стефена Димитрова, японского студента Хидео Нода, все работали дружно, полностью подчиняясь командам Диего Ривера. Работать нужно было быстро – обязывала специфика работы in fresco. В холле всегда было многолюдно – сотни людей приходили посмотреть, как работают художники. А после разразившегося скандала по поводу изображения Ленина, протиснуться в Центр стало довольно сложно.

Вдруг атмосфера резко изменилась. Появившиеся крепкие ребята в велюровых шляпах и плащах просили людей освободить помещение. Они подошли к Ривере, который вместе с Шаном стоял на лесах, попросили их сойти вниз, отодвинуть леса от стены, и сказали, что на этом работы над фреской прекращены.

Вестибюль заполнили полицейские, к Ривере подошел представитель дирекции, вручил ему чек на четырнадцать тысяч долларов, сказав, что это – окончательный расчет, и распорядился убрать строительные леса от стены.

Как только это было сделано, в холл вбежало человек сорок в униформах и стали строить ограждения вокруг стены. Все это было подготовлено заранее. Вокруг Рокфеллер-центра была выставлена вооруженная охрана, фреску закрыли фанерными щитами.

Весть о случившемся облетела Нью-Йорк. Стихийно возникли многочисленные акты протеста. Более ста человек организовали круглосуточное пикетирование Рокфеллер-центра, и это было только начало.

В течение нескольких дней закрытие фрески стало главной новостью центральных американских газет. Письма в поддержку Диего Риверы писали известные политические и гражданские деятели, писатели. Они возмущались своеволием властей, сравнивая их действия с нацистской цензурой.

В состоявшихся позднее переговорах с официальными представителями было принято решение, в котором Рокфеллер-центр обязался не уничтожать фреску, а просто закрыть ее основную часть. Бен Шан принимал самое активное участие в борьбе за сохранение фрески. Однако власти не сдержали слова – ночью, четвертого февраля 1934 года ограждение было снято, фреска варварским способом при помощи молотков и зубил была уничтожена, куски были выброшены на помойку, а стена заново оштукатурена.

Бен услышал эту новость в два часа утра, когда ему позвонил репортер одной из газет с просьбой прокомментировать случившееся. «Вот тогда я по-настоящему открыл рот и сказал все, что я думаю по этому поводу. – говорил позднее Бен Шан, – Я сказал, что это – типичный рокфеллеровский вандализм».

Бена Шана и Диего Риверу связывали дружеские узы в течение всей жизни.

Бен всегда признавал, что Диего – не только интересный художник, но также и широко образованный человек. Его познания в естественных науках, религии были поистине энциклопедичны. Закончив несколько договорных работ, Диего вернулся в Мексику, а Бен Шан оказался в той же ситуации, в которой находились многие американские художники того времени.

Найти работу во время Великой Депрессии было практически невозможно – более шести миллионов человек потеряли рабочие места. Особенно тяжело приходилось людям творческих профессий: художественные галереи закрывались одна за другой, никто не покупал картин. На улицах стояли длинные очереди за бесплатным супом, многие семьи отказывали себе в самом элементарном.

Бен Шан, как и многие его сотоварищи, опять был без работы. Он отчаянно пытался получить хоть какой-нибудь заказ – тщетно. Неожиданной радостью для него было письмо из Федерального художественного бюро, которое находилось в Вашингтоне. Ему предложили работу в только что созданном отделе, который изучал жизнь, нужды, потребности людей, живших в южных штатах. Нужен был человек, который бы согласился поехать в трехмесячную командировку, фотографировать, зарисовывать наиболее интересные моменты. По материалам этой поездки планировалось впоследствии создать большую документальную фотовыставку, помочь этим людям.

После множества переговоров, встреч Бен Шан оказался наиболее подходящей кандидатурой. Нечего и говорить о том, как был счастлив Бен, подписав двухлетний контракт. Его не смущала весьма скромная оплата – всего три тысячи долларов в год. Главное, что это была постоянная работа.

Он тщательно готовился к поездке: изучал историю, социальные и экономические проблемы штатов, думал над возможными разрешениями этих проблем.

Совершил Бен Шан еще один, очень важный шаг: пригласил Бернарду Брайсон присоединиться к нему в этой поездке. Делая это, он практически завершил свой брак с Тилли и начал новую жизнь с другой женщиной, которой было суждено стать его женой, спутницей на все оставшиеся годы.

Бернарда Брайсон принадлежала к совершенно другому кругу людей, чем те, с которыми общался Бен Шан. Сильная, независимая, образованная молодая женщина, Бернарда родилась в обеспеченной семье. Ее родители, все ближайшее окружение принадлежало к университетской элите. Более того, родители матери были основателями нескольких колледжей в штате Огайо.

Вся семья исповедывала либеральные политические взгляды. Ее отец – Чарльз X. Брайсон, был горячим поклонником президента Теодора Рузвельта, был издателем Athens Morning Journal.

Бернарда жила в мире книг, свободолюбивых идей. Закончив специальную школу для девочек, где она получила академическое образование, Бернарда поступила в университет. Там она вышла замуж, однако брак просуществовал недолго – они расстались через полтора года. Бернарда всегда тепло вспоминала первого мужа, но он был хроническим алкоголиком, и жизнь с ним была невозможна.

Воспринявшая свободолюбивые идеи, Бернарда всегда сочувствовала людям, чье материальное положение оставляло желать много лучшего. Она готовила себя к политической карьере, намереваясь отстаивать интересы малообеспеченных людей. Работая в одной из нью-йоркских газет, Бернарда по заданию редакции сделала интервью с Диего Риверой, подробно освещала скандал с уничтожением фрески в Рокфеллер-центре и познакомилась с Беном Шаном.

Она стала горячей поклонницей его художественного таланта. Они несколько раз встречались на собраниях, которые проводились в Союзе художников, вместе работали над статьями в журнале Art Front Каждая новая встреча сближала их все больше. Бен тянулся к Бернарде, ему было интересно с ней, брак с Тилли не выдержал испытания временем. Они стали чужими друг другу. Поэтому предложение присоединиться к нему для поездки по южным штатам звучало вполне логично.

Бен не таил от своих друзей увлечения Бернардой. Тилли обо всем узнала от него самого. Для нее это был страшный удар. Бен оставил ее с двумя прелестными детьми: второй ребенок – мальчик Эзра родился всего за полтора года до их внезапного развода.

Уход Бена от Тилли знаменовал собой не просто разлад в семейной жизни, Бен решительно порвал со всем прежним окружением. Он ушел из иммигрантской среды, в которой он находился всю жизнь. Этот семейный разлад был весьма болезненным. Мать Бена любила Тилли, она была для нее как дочь. Теперь, когда Бен уходил к «шиксе» из совершенно иного, чужого мира, это явилось страшным ударом для родителей Бена. Хоть они и не соблюдали строго все традиции, однако уход Бена был равнозначен его смерти. После того как Бен ушел от Тилли, мать, согласно еврейской традиции, соблюдала семидневный траур. До конца своих дней Гиттел, мать Бена, следила за его карьерой, однако они больше не виделись и не общались.

Судьба Тилли Голдстайн сложилась весьма трагично. Оставшись одна с двумя детьми, она долго не могла найти работу. Суд обязал Бена платить сто долларов ежемесячно. Этих денег, которые прибывали весьма нерегулярно, не хватало на то, чтобы прокормить подрастающих детей и дать им образование. Тем не менее Джуди поступила в колледж, и Тилли нашла работу, которая позволила ей оплачивать жилье и содержать себя и детей.

Джуди с улыбкой вспоминала, как в честь окончания колледжа, отец отослал ей чек на двадцать пять долларов, присовокупив маленькую записку: «Купи себе что-нибудь из предметов роскоши». Джуди заметила, что в то время даже лишний тюбик зубной пасты был для нее предметом роскоши. Тилли проработала десять лет в организации, которая издавала и редактировала журнал Pacific Affairs. На свое жалование менеджера Тилли смогла оплачивать небольшие апартаменты в Манхеттене.

Однако в 1951 году там начались перестановки, нужно было найти место для чьего-то протеже, и Тилли предложили уйти. Правда, ей дали возможность поработать еще некоторое время на полставки, пока она не найдет работу, однако это было весьма сложно, и Тилли долгое время была безработной. В результате пережитого она получила страшное нервное расстройство и в сентябре 1951-го года умерла в больнице для малоимущих.

Узнав о смерти матери, Джуди позвонила другим родственникам, но Бену она не сообщила о случившемся. Ему позвонил старший брат, Филип Шан. Бен немедленно приехал, организовал похороны, оплатил все полученные счета, впервые проявив себя заботливым отцом. Однако впоследствии Джудит, ставшая хорошим художником, редко встречалась с Беном. Его младший сын Эзра, единственный из детей, кто не избрал карьеру художника, совершенно не помнил отца, ведь он его оставил, когда сыну было всего полтора года, и никогда больше не появлялся в его жизни. Эзра стал ученым, преподавателем. Никаких контактов с Бернардой никто из детей от первого брака не поддерживал.

…Трехмесячная поездка по южным штатам была не только интересной и поучительной, она сыграла огромную роль в становлении Бена Шана как художника с острым социальным видением. Он работал неустанно, снимая на простейшую 35-миллимитеровую фотокамеру сцены из жизни рабочих, простых фермеров. Это было неоценимой помощью в его дальнейшей работе, когда он создавал свои знаменитые фрески.

Именно фрески принесли Бену Шану столь давно ожидаемую славу. Он работал самоотверженно, часто закупая на собственные деньги материалы, не надеясь на их возврат. Они с Бернардой пережили трудные годы Депрессии, войны, часто отказывая себе в минимальном, но его фрески в Вашингтоне и Нью-Йорке принесли ему то, о чем мечтают все художники – ИМЯ.

Работая над фресками, Бен готовился к персональной выставке. Он не знал, где и когда она состоится, но верил в то, что это обязательно произойдет. Героями его небольших по формату живописных работ были простые люди. Он не относился к тем художникам, рисунки которых радуют глаз. Бен Шан не рисовал цветы или красивые пейзажи. «Живопись есть отражение состояния души», – говорил он и запечатлевал то, что окружало его: вернувшихся с фронта инвалидов, безработных шахтеров, в глазах которых застыло отчаяние, покосившиеся старые дома, – он рисовал саму Жизнь.

30 сентября 1947 года открылась ретроспективная выставка Бена Шана в нью-йоркском Музее современного искусства (МоМА). Это было самое счастливое событие доя 49-летнего художника. Выставка была признанием его популярности, принятием его стиля, его художественного видения. Огромную помощь в создании выставки оказала также поддержка Эдит Хэлперт. Она всегда верила в него, пропагандировала его работы, отсылая их в крупнейшие музеи Америки.

У Бена Шана появились новые могущественные друзья, которые поддержали его и устроили ему эту грандиозную ретроспективу. На почетном месте была размещена серия его работ: «Страсти по Сакко и Ванцетти». Выставка была блестяще организована, присутствовали почетные гости – меценаты, известные искусствоведы, критики крупных газет. Это была заслуга Альфреда Барра, директора МоМА, и Джеймса Соби, партнера, мецената.

Мистер Соби – изящный молодой человек, выпускник Йельского университета, блестяще разбирался в живописи и был горячим поклонником Бена Шана.

Влиятельная газета New York Times вышла с благосклонным обзором выставки. Казалось, у художника начался долгожданный период творческого подъема. Период, когда можно заниматься любимым делом. Однако все было далеко не столь радужно…

Изучая пристально биографию Бена Шана, время, в которое он творил, находишь, к своему удивлению, много общего с обстановкой и нетерпимым отношением к авангардному искусству в Советском Союзе. Оказывается, у Никиты Сергеевича Хрущева и его присных были предшественники в Америке, стране, которая нам, тогдашним гражданам Советского Союза, казалась цитаделью творческой свободы. Художников-модернистов преследовали, их картины уничтожали, их лишали возможности работать. Просто началось это несколько раньше.

Бен Шан, за развитием творчества которого следили не только дружеские глаза, оказался в списке «нежелательных художников» с точки зрения представителей официальных кругов Америки.

Это началось в 1947 году, когда Госдеп в ответ на просьбу правительств нескольких государств организовал передвижную выставку современного американского искусства. Экспозиция была разделена на две части – одна направилась в Европу, другая – в Латинскую Америку. Было отобрано семьдесят девять работ, среди которых были также произведения Бена Шана. Однако этот тур, который был широко разрекламирован с целью показать, как американское правительство заботится об искусстве, был неожиданно прерван с самого начала. Республиканцы правого крыла вместе с представителями прессы заявили, что это искусство лишь выставляет Америку в неверном свете, позорит ее.

Президент Трумен сказал: «Если это искусство, тогда я – представитель племени мумбо-юмбо». Он убедил госсекретаря Джорджа Маршалла отозвать эту выставку. Картины, таким образом, были показаны лишь на Гаити и в Чехословакии.

Шестого мая 1947 года Маршалл объявил, что ни один цент налогоплательщиков не будет потрачен на приобретение этих работ. Это заявление госсекретаря вызвало бурную реакцию в обществе, поднялась волна протеста, вся коллекция картин была продана за смешную сумму пять тысяч долларов.

Спустя два года атака на современное искусство усилилась. Она была возобновлена конгрессменом от республиканской партии из Мичигана неким Джорджем А. Дондеро. Он в своих пламенных речах утверждал, что это все – «коммунистическое влияние с целью расколоть здоровое американское общество».

Он говорил, что «коммунисты хотят контролировать искусство в Америке, что термин «современное искусство» является синонимом коммунистического.

Его речи содержали прямые обвинения в адрес европейских стран, откуда пришла эта «красная зараза». Он сказал, что инструментами разрушения являются все «измы», включая футуризм, кубизм, дадаизм, экспрессионизм, абстракционизм и сюрреализм. Указывая на Музей современного искусства как на рассадник зла, он говорил: «Одним из доказательств этого является издание книги о художниках Бене Шане, Диего Ривере и Давиде Сикейросе». Конгрессмен Дондеро утверждал без обиняков, что «красные микробы» проникли в американское искусство, что в этом он видит руку Москвы.

Следует отметить, что в это время в Советском Союзе официально существовало только искусство соцреализма. Первая выставка, на которой экспонировались в Москве художники авангардного направления, состоялась в 1962 году. Это была выставка работ студии «Новая реальность», возглавляемой художником Юлием Билютиным. Хрущевская «оттепель» давала надежду на развитие новых направлений в современном искусстве.

Однако последовавшая вслед за этим выставка в Манеже, посвященная 30-летию образования Московского союза художников, свела на нет все надежды. Выставку посетил Никита Хрущев. Посмотрев работы, он пришел в ярость и выкрикивал свои исторические фразы, в которых называл выставленную живопись «мазней», а авторов – «педерасами». На этом новаторство официальной советской живописи закончилось. Авангардная живопись ушла в подполье. Следующая попытка художников-новаторов показать свои работы была предпринята через двенадцать лет выставкой в Измайловском парке. Закончилась она еще более трагично: на площадку пригнали бульдозеры, которые уничтожали картины и разгоняли художников.

Пародоксально то, что в Америке во всем искали «руку Москвы», а в Москве обвиняли новаторов в тлетворном влиянии Запада.

Итак, Бен Шан попал в немилость официальных кругов и находился в черном списке подозреваемых в симпатиях к коммунистам. Его широкий круг общения, участие во многих политических организациях, поиск социальной справедливости вызывали подозрение у агентов службы Федерального Бюро Расследований. В отчете за сентябрь 1952 года деятельности Бена Шана отводится несколько страниц, которые подытоживаются следующими словами: «Долгое наблюдение за объектом отражает его связи с Коммунистической партией. Он активно участвует в демонстрациях, митингах, является активным участником и даже руководителем следующих организаций (приводятся наименования более двадцати прогрессивных организаций).

Спустя несколько месяцев, в конце февраля 1953 года, специальные агенты ФБР посетили дом Шана. Бен принял их весьма любезно. Когда пришел его младший сын из школы, Бен представил гостей, сказав при этом: «Это агенты ФБР. Они настоящие, не такие как по телевизору». Затем он предложил им что-нибудь выпить, но они отказались.

Наблюдение за Шаном велось постоянно. Это привело к тому, что его вызвали в Комитет по расследованию антиамериканской деятельности. Поводом к этому послужило включение одной из его работ в экспозицию американской живописи, которую отправляли в Москву. Вызов в пресловутый Комитет означал конец профессиональной деятельности. Недаром этот период получил красноречивое название «охоты на ведьм».

Образованный сенатором из Висконсина Джозефом МакКарти Комитет по расследованию антиамериканской деятельности преследовал каждого, кто был не только членом Коммунистической партии, но высказывал малейшее неудовольствие или несогласие с существующим строем. Не было ничего более страшного для представителя творческой профессии – актера, кинорежиссера, художника, писателя, сценариста, чем вызов на допрос в Комитет. Ломались судьбы тысяч людей, бывшие друзья становились врагами, предателями, далеко не каждый выдерживал давление. Это было тяжким моральным испытанием.

Против Шана были выдвинуты серьезные обвинения. Поводом к этому послужили его журнальные иллюстрации, атакующие отказ правительства выдать паспорта прогрессивным деятелям искусства – певцу Полю Робсону и писателю Говарду Фасту. Бен Шан иллюстрировал статью в журнале The Nation, в которой говорилось, что этот поступок – всего лишь один шаг от фашизма.

Бен Шан сделал несколько плакатов на эту тему, высмеивая обе партии – Республиканскую и Демократическую. Его обвиняли даже в том, что в своих работах он использует слишком много красного цвета, это считалось символом коммунизма.

Однако в это, казалось, беспросветное время, когда у Шана не было работы и они с Бернардой и тремя детьми буквально считали гроши, пришло предложение от его старинного друга Мака Джорджа Банди, декана факультета искусства и науки в Гарвардском университете. Он предлагал Бену преподавать на кафедре искусства. Шан с радостью и благодарностью принял это предложение.

В начале 60-х годов Бен и Бернарда получили предложение от близких друзей Дороти и Сиднея Спивак совершить вместе с ними кругосветное путешествие. Предложение было слишком заманчивым, чтобы его отвергнуть. Они планировали выехать в январе из Нью-Йорка в Сан-Франциско, из Калифорнии отправиться в Австралию и Новую Зеландию, посетить страны Азии, Советский Союз, страны Восточной Европы и вернуться домой в середине июля.

Путешествие превзошло все ожидания, но больше всего путешественников поразила Япония, особенно древний город Киото, где они остались на десять дней. Для Бена этот город был музеем японского искусства под открытым небом с его великолепными парками, старинными буддистскими храмами. Они восхищались всем: японскими жилищами, экзотическими растениями, старинными стенами с бойницами, витринами магазинов, в которых были выставлены кимоно, женские украшения, прозрачные акварели. Искусство стало составной частью жизни японцев.

Бен Шан не расставался с фотоаппаратом. Впервые он фотографировал для себя, снимая на пленку то, что ему хотелось, что казалось ему интересным. Впечатления его переполняли. Наверное, переутомление и эмоциональные перегрузки стали причиной того, что в Бангкоке в гостинице у Бена случился сильный сердечный приступ. Он почувствовал резкую боль в области сердца. Казалось, на несколько секунд он потерял способность дышать. Они с Бернардой решили немедленно отправиться домой, сократив путешествие, отменив поездку в Индию и Советский Союз. Кроме того, ему не терпелось приехать домой, начать работать.

Бен Шан был художником, политическим борцом. Он говорил, что его оружие – это его палитра, кисть, карандаш. Эта позиция принесла ему известность в широких кругах общественности, творческой интеллигенции. Именно поэтому популярный журнал «Harper’s» заказал Шану серию иллюстраций к статье физика-атомщика Ральфа Лэппа «Путешествие Lucky Dragon» где он рассказывал о трагической судьбе экипажа небольшого рыбацкого судна, носившем, по иронии судьбы, имя Lucky Dragon – Счастливый Дракон.

В марте 1954 года американцы проводили испытания водородной бомбы у атолла Бикини в Тихом океане, на расстоянии около восьмидесяти пяти миль от места нахождения этого рыбацкого судна. По возвращении в Японию двадцать три члена экипажа были госпитализированы с диагнозом радиоактивное отравление. Один из них, Айкичи Кубояма, радист, умер после долгой мучительной болезни. Эта история была напечатана во всех крупных газетах мира. Паника охватила Японию: стране, ее экономике, был нанесен огромный урон. Кроме того, была отравлена рыба, основной продукт потребления.

Физик-атомщик Лэпп провел более года в Японии. Он записал несколько интервью с членами семей экипажа рыбацкого судна, с докторами, учеными, которые подтвердили, что причиной заболевания стали испытания водородной бомбы. Бен Шан был потрясен прочитанным. Он был глубоко убежден в том, что водородные бомбы – страшное зло, они должны быть уничтожены.

Он заявил в прессе, что создаст серию рисунков на эту тему, будет бороться доступными ему, художнику, средствами. Он выполнил свое обещание – создал одиннадцать картин и большое количество рисунков.

В 1961 году эти работы были выставлены в нью-йоркской Downtown Gallery. Картины последовательно рассказывали историю рыбацкого судна, каждая имела свое название. В картине под названием «Мы не знали, что нас ожидает», Бен запечатлел страшный взрыв, в виде головы чудовища, возникающего из окружающей стихии. Картина под нзаванием «Бесполезно что-либо делать» запечатлела умирающего Кубояму в белой больничной постели, изолированного от всех и страшно одинокого. Заключает драматическую серию картина «Почему?» Она очень лаконична и композиционно выразительна: на урне с прахом Кубоямы лежит одна белая хризантема – национальный японский цветок.

Выставка была принята с огромным энтузиазмом. «Старый Мастер великолепен, – писал критик Брайан О’Доэрти в газете New York Times, – посмотреть выставку – долг каждого гражданина. Он взорвал наше сознание, как всегда, пробудив нацию от летаргического сна и покоя».

На выставку приехала вдова Сузуки Кубояма. Она долго стояла перед каждым рисунком. Затем подошла к Мастеру и, сложив руки, несколько раз глубоко поклонилась ему.

После закрытия выставки работы были собраны вместе и изданы книгой под названием «Кубояма и «Сага о Счастливом Драконе». Текст писал Бен Шан вместе с писателем Ричардом Хадсоном. Книга была опубликована в 1965 году. Издано несколько книг и альбомов с рисунками Бена Шана, но ни одна из них не может сравниться с глубиной и драматизмом «Саги о «Счастливом Драконе».

Каждое путешествие для истинного художника является источником вдохновения и ведет к созданию новых работ. Так случилось и после путешествия во Францию, которое Бен с женой Бернардой и тремя детьми совершил в 1958 году.

Будучи в Бургундии, все пятеро остановились в небольшой гостинице неподалеку от Дижона. Во время обеда в малолюдном местном ресторанчике они обратили внимание на пару, которая внешне отличалась от местных обитателей. Это был артистического вида мужчина с небольшой бородкой и привлекательная молодая женщина. Они говорили по-английски. Закончив обедать, мужчина подошел к Бену Шану и представился. Он назвал свое имя – Арнольд Фокес. У него был явный британский акцент, однако он сказал, что живет в Америке, а здесь, в Бургундии, купил небольшой старинный замок XII века и приглашает семью Шана посетить его новое жилище.

Когда на следующее утро Шаны прибыли в роскошный, только что отреставрированный замок, Фокес сказал, что он является издателем книг по искусству, в частности, факсимильных изданий.

Заинтригованный, Шан пообещал, что по приезде в Париж непременно придет в издательство «Трианон» и ознакомится с книгами, которые издает Арнольд Фокес.

Первый же визит в издательство «Трианон», которое находилось неподалеку от Монпарнаса, привел Бена Шана в восторг. Он был поражен качеством репродукций. Фокес издавал альбомы Марка Шагала, гравюры Пиранези, акварели Сезана. Было ясно, что никто в издательском мире еще не достиг такого качества исполнения. Каждый альбом был не просто отлично напечатан – все было продумано до мелочей, отличалось высоким вкусом. Бен был в восторге – наконец-то он нашел человека, с которым можно будет издать книгу Haggadah, над которой он начал работать еще в 30-е годы.

Разговорившись, Фокес рассказал о себе. Он родился в 1917 году в Индии, был единственным сыном богатого англичанина и американки. В детстве жил с матерью в Сан-Франциско, учился в частной школе в Англии, затем поступил в Кембридж. Арнольд Фокес увлекался горнолыжным спортом, много путешествовал, и, наконец, увлекся издательским делом. После войны он вернулся в Париж, где выпустил роскошно изданный сборник стихов Поля Элюара с иллюстрациями Шагала.

Зимой 1959 года Фокес приехал в Америку и навестил Бена Шана. Они провели целый день, обсуждая будущую совместную работу по изданию Haggadah. Оба надеялись на блестящий результат. Бен рассчитывал, что Фокес, будучи широко известным в Европе издателем, поможет и ему, Шану, приобрести известность. Фокес же, в свою очередь, надеялся завоевать Америку. Кроме того, Бен Шан надеялся поправить свое материальное положение, рассчитывая на солидный гонорар. Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Несмотря на престижное издательство, два старинных замка (после встречи с Бен Шаном он купил еще один, в Швейцарии), недвижимость в Париже, Фокес не располагал большими суммами денег. Все уходило на оплату недвижимости, обучение детей в дорогих школах и поддержание соответствующего имиджа.

Тем не менее они начали работать вместе с большим энтузиазмом, и в апреле 1959 года иллюстрации Haggadah прибыли в Париж. Спустя два месяца была заказана специальная бумага, выбраны шрифты, цвета, сделана большая подготовительная работа, и в начале 1960 года первые шесть эскизов будущей книги были готовы.

Результат был потрясающим. Под пристальным наблюдением Арнольда было совершено чудо: факсимильные репродукции были напечатаны так, что их практически невозможно было отличить от подлинников. Для достижения этого эффекта применялась сложнейшая техника печати, на репродукциях были даже видны мельчайшие мазки кисти. Это чудо совершил мастер по имени Кремп, которого Арнольд называл «мой гений». «Книга Haggadah будет лучшей книгой столетия», – писал Арнольд Фокес Бену Шану.

Задолго до окончания выпуска в свет этой «книги столетия» Арнольд строил планы на будущее, он хотел издать наиболее значительные работы Бена Шана. Однако все эти пожелания и разговоры между ним и художником носили весьма отвлеченный характер. Они не заключили контракт, вместо этого писали друг другу длинные письма, в которых ничего не было оговорено. В результате недомолвок возникали бесконечные конфликты. Дело дошло до того, что Бен Шан, в конце концов, обратился к помощи адвоката.

Правда, это был сын его приятеля, начинающий юрист, который не мог правильно составить контракт, упомянув массу деталей, имеющих огромное значение. Отношения между Арнольдом и Беном окончательно испортились. Не помогла даже присланная Фокесом книга, первый экземпляр Haggadah.

Это была великолепная книга, отпечатанная на прекрасной бумаге, заключенная в футляр из пергамента с серебряной позолоченной застежкой. Художник был потрясен, чрезвычайно тронут. Он написал благодарственное письмо, в котором были строки: «Что бы ни происходило между нами, какие бы недоразумения ни возникали, ничто не сможет омрачить радость от великолепной книги. Огромное спасибо!»

Однако борьба между ними продолжалась. Когда она достигла высшей, опасной точки, помирить их взялся общий друг. Встреча состоялась в престижном Yake Club в Нью-Йорке.

Было тихое утро, в клубе было пустынно. Как только все уселись за стол переговоров, сразу же началась словесная дуэль между двумя партнерами. Бен владел собой, говорил медленно, обдуманно. Предметом спора были, разумеется, деньги. Арнольд, как всегда, взрывной, темпераментный, не выдерживал спокойного тона Бена. Его лицо покраснело, он вскочил со своего стула и закричал, что Бен только лишь претендует быть защитником бедных, а на самом деле он алчный и жадный человек, который не понимает, что у издателя масса проблем, обязательств, и главное – это не деньги, а прекрасно изданная книга. «И вообще, Бен – это…»

Тут он внезапно упал на пол, раздирая туго повязанный галстук, и пробормотал: «Воды, воды…» Испуганный медиатор, взявший на себя роль третейского судьи, ринулся в бар, чтобы принести воды. Но тут его остановил спокойный Бен Шан, который хотел ему изложить свои обиды на Арнольда.

К середине 60-х годов Бен создал большое количество мозаичных фресок: в синагоге в Нэшвилле, Буффало и Нью-Хэвене, для нескольких колледжей и других общественных зданий. Также он закончил две большие важные работы. Одна из них была фреска, которую заказала крупная навигационная компания. Она была предназначена для роскошного океанского лайнера. Впоследствии фреска была передана в Национальный Музей Нью-Джерси. Университет в Сиракузах заказал ему фрески, основанные на серии работ «Сага о Сакко и Ванцетти». Это была великолепная работа, которую Бен Шан выполнил вместе с помощниками – так велики были площади, так сложно было ему, уже весьма немолодому мастеру, работать в одиночку.

В последние годы жизни Бен Шан обратился к печатному станку, создал множество серографий, но они так и не появились в галерее Эдит Хэлперт.

Деловые партнеры в течение десятков лет, они полностью прервали отношения. Собственно, разрыв назревал довольно давно. Дело в том, что Эдит требовала, чтобы Бен платил ей комиссионные за любой вид выполненных работ вне зависимости от того – получил он заказ благодаря ей или нет. Шан, естественно, возражал. Более того, Эдит взяла на себя право протестовать против того, чтобы Бен выполнял другие работы, не связанные непосредственно с живописью. К началу 60-х его популярность была огромна, Шана приглашали на всевозможные телешоу, он стал звездой телеэкрана. Он умел говорить, прекрасно знал живопись, был желанным гостем в телестудии.

Хэлперт требовала проценты и с этого вида деятельности. Она обвинила Бена в нарушении прав и закона, напомнила ему, как отчаянно она сражалась за его репутацию, как много сделала для популяризации его творчества. «Да, это так, – говорил Бен, – но это не означает, что я должен стать твоим пожизненным рабом!»

В результате после многих ссор, гневных писем в оба адреса, Бен Шан нашел другого агента, который представлял его интересы.

…Встреча с Эдит Хэлперт в присутствии адвокатов была трудной. Она, уже весьма немолодая женщина, страдала физическим и психическим расстройством.

Во время затянувшейся деловой встречи она очень много курила, несмотря на эмфизему легких, пила много кофе с коньяком. Адвокаты боялись, что она не будет в состоянии закончить встречу – у нее случился припадок со слезами, кашлем, тяжелыми хрипами.

Одиночество и болезни стали ее уделом. В последние годы жизни она увлеклась алкоголем, страшно кашляла, затягиваясь сигаретой. В ней невозможно было узнать эффектную, полную жизни и очарования женщину, которая помогла встать на ноги многим талантливым художникам.

Каким человеком был Бен Шан? «Нелегким», в этой оценке сходятся все те, кто его знал, с кем он прожил трудную большую жизнь. Он рано оставил дом, не знал родительской ласки, не чувствовал тепла семейного очага.

Тяжким горем легла на плечи Бена и Бернарды смерть их дочери Сюзанны. Она родилась с большими физическими дефектами: ее подбородок резко выступал вперед, одна нога была наполовину тоньше другой. Хуже всего было то, что она родилась с одной почкой, и врачи не гарантировали долгой жизни.

Сьюзен рано покинула родительский дом. Она чувствовала себя крайне неуютно и стесненно в городке, где жили родители, – ведь все знали ее, ей казалось, что над ней смеются, жалеют. Она уехала туда, где никто ее не знал, где она могла спрятаться от недобрых людских взглядов – в Англию. Болезнь прогрессировала, девушка попала в больницу, оттуда позвонили родителям, и Бернарда полетела к дочери. Мать делала все возможное, чтобы спасти дочь. Однако медицина была бессильна. Сьюзен умерла в мае 1967 года. На похоронах дочери на Бена было страшно смотреть. Он понимал, что не дал того, что должен был дать своим детям: тепла и заботы, он был плохим отцом и сознавал это.

«Каждый человек, который занимается творчеством, является пленником той работы, которую он выполняет, – говорил Шан в одном из интервью. – Все остальное – неважно: семья, дети. Я чувствую, что я не уделял им должного внимания. Что ж, зато я делал то, что я сделал».

Отношения с Бернардой, его преданным спутником, женой, тоже были не из легких… Бен был крайне вспыльчив, его голос грохотал подобно раскатам грома. «Зевс в гневе», – пыталась шутить Бернарда. Но порой ей было не до шуток…

Вспышки гнева, тяжелая физическая работа, моральные нагрузки – все это повлияло на здоровье. «Сердце требует покоя», – так сказал ему один из видных хирургов. В 1968 году Бен Шан чувствовал себя особенно плохо. «Он напоминал раненую умирающую птицу», – так сказал один из посещавших его друзей.

Операция на сердце прошла успешно. Постоянная боль в сердце прошла. Бернарда и Бен были счастливы. Через несколько дней после операции Бен вместе с женой гуляли по аллеям парка. Начался март, в воздухе пахло весной…

На следующий день лечащий врач сказал, что необходима еще одна операция. Она прошла удачно, но Бен не выдержал нагрузки – через два дня, 14 марта 1968 года он ушел из жизни.

После его смерти Бернарда получила огромное количество писем, телеграмм из многих стран мира, в которых авторы говорили об огромном значении творчества Бена Шана, о том месте, которое он занял в истории современного искусства.

«С уходом Мастера исчезла огромная часть нашего мира, который мы любили, с которым мы выросли. Его творчество нельзя переоценить – в нем яркий свет, звонкие ноты, тонкий юмор и страсть», – так написал Russell Lynes, один из его друзей, издатель, человек, с которым Бен Шан был связан в течение долгих лет своей жизни.

«Русская муза парижской богемы. Маревна»

«La Divina – Божественная. Мария Каллас»

«Виртуоз от Бога. Исаак Стерн»

«Загадка доктора Барнса. Доктор Альберт Барнс»

«История великих коллекций. Пегги Гуггенхейм»

«Династия филантропов. Мозес и Уолтер Анненберг»

«Творец за дирижерским пультом. Леонард Бернстайн»

«Его называли «живой легендой». Владимир Горовиц»

«Еврейский певец негритянского народа. Джордж Гершвин»

«Он песней восславил Америку. Ирвинг Берлин»

«Его скрипка плакала и пела. Иегуди Менухин»

«Король джаза. Бенни Гудмен»

«Великий скиталец – покоритель звуков. Артур Рубинштейн»

«Еврей из Витебска – гордость Франции. Марк Шагал»

«Из Смиловичей в парижские салоны. Хаим Сутин»

«В граните и в бронзе. Яков Эпштейн»

«Прометей, убивающий коршуна. Жак Липшиц»

«Первая леди американской скульптуры. Луис Невелсон»

«Пластика ожившего дерева. Леонард Баскин»

«Путь к славе и гибели. Марк Роцко»

«Из туземных хижин в музеи мира. Морис Стерн»

«Певец земли израильской. Рейвен Рубин»

«Мастер пластики и его Маргарита. Уильям Зорач»

«Великий портретист из Ливорно. Амадео Модильяни»

«Музыка, воплощенная в камне. Эрик Мендельсон»

«Последний импрессарио. Сол Юрок»

«Великий шоумен из маленького штеттл. Эл Джолсон»

«Шоу, любовь и… сигары. Джордж Барнс»

«И жизнь, и песни, и любовь… Эдди Фишер»

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.