— Ганнон! — эхом отдался от штукатуренных крашеных стен голос отца. — Пора идти.

Осторожно перешагнув через желоб, выводивший нечистоты на улицу, к сливу, Ганнон оглянулся. Обязанность перед отцом и страстные призывы его приятеля Суниатона разрывали его на части. Политические собрания, на которые отец с недавних пор стал брать его с собой, утомляли почти что до слез. Все они проходили абсолютно одинаково. Толпа самодовольных бородатых старейшин, явно наслаждаясь звуками собственной речи, раз за разом ругалась на то, что Ганнибал Барка, находящийся в Иберии, превысил данные ему полномочия. Малх, отец Ганнона, и его ближайшие соратники обычно выступали последними. Они поддерживали Ганнибала, но молчали, пока у седобородых старцев не иссякал запал. А Малх выступал последним из сторонников Ганнибала. Его слова были почти всегда одинаковы. Ганнибал, меньше трех лет возглавляющий войска в Иберии, выполнил огромную работу, укрепив власть Карфагена над местными дикими племенами, создав дисциплинированную и боеспособную армию и, что самое важное, установив контроль над серебряными рудниками. Деньги в казну текли рекой. Кому еще удавалось достичь столь благородных целей, одновременно обогатив Карфаген? Защитив племена, на которые напали жители Сагунта, города, заключившего союз с Римом, он укрепил власть Карфагена на землях Иберии. В таких делах молодому Барке следовало предоставить всю полноту власти.

Ганнон понимал, что единственным мотивом остальных политиков был страх. Страх перед армией, собранной Ганнибалом, и зависть, лишь отчасти утоляемая привозимым из Иберии на кораблях серебром. Обычно умело подобранных Малхом слов хватало, чтобы вновь склонить мнение Совета на сторону Ганнибала, но на это требовались многие часы уговоров. От бесконечных политических игр Ганнону хотелось завопить в голос, сказать старым идиотам, что он на самом деле о них думает. Конечно, он никогда не опозорит отца, сделав это, но и провести еще один день среди них он тоже был не в состоянии. Да и идея отправиться порыбачить выглядела так привлекательно…

Кто-нибудь из посланцев Ганнибала регулярно доставлял его отцу отчет о состоянии дел в Иберии. Последний побывал у них меньше недели назад. Эти ночные встречи, по идее, должны были быть тайными, но Ганнон уже запомнил в лицо приходящего к ним воина с желтоватой кожей, скрывавшего себя плащом. Сафону и Бостару, его старшим братьям, было дозволено присутствовать на этих встречах. Взяв с Ганнона клятву хранить молчание, Бостар обычно все ему рассказывал. А при возможности Ганнон был не прочь и подслушать. Итак, если коротко, то Ганнибал поручил Малху и другим своим союзникам обеспечить дальнейшую поддержку со стороны старейшин. В Сагунте скоро — и неизбежно — начнется представление, но открытым конфликтом с Римом, старым врагом Карфагена, пока еще не пахло.

Снова прозвучал звучный и недовольный голос отца, отразившийся от стен коридора, ведшего во внутренний двор. Голос с оттенком раздражения:

— Ганнон! Мы так опоздаем.

Ганнон замер. Он боялся не того, что отец его отругает, а, скорее, разочарования, которое будет при этом у него в глазах. Отпрыск одного из старейших родов Карфагена, Малх являл пример верности традициям и ожидал того же от своих трех сыновей. В свои семнадцать Ганнон был младшим. А еще тем, кто чаще всего не соответствовал идеалам отца. По какой-то причине Малх ждал от него даже большего, чем от Сафона и Бостара. По крайней мере, так казалось самому Ганнону. Сельское хозяйство, основной источник дохода их семьи, мало интересовало его. Воинское же искусство, любимое дело отца, приводило Ганнона в восторг, но именно оно было под строжайшим запретом в силу его молодости. Братья могли отправиться в Иберию в любой момент. Без сомнения, там они покроют себя славой, приняв участие во взятии Сагунта. Горечь и разочарование наполнили Ганнона. Ему оставалось лишь продолжать упражняться в верховой езде и владении оружием. «Распорядок, устроенный для меня отцом, столь скучен», — подумал он, позабыв слова, часто повторяемые Малхом: «Будь терпелив. Все приходит к тем, кто ждет».

— Пошли! — сказал Суниатон, хлопая Ганнона по руке, дернул головой в сторону бухты, и золотые серьги в его ушах зазвенели. — Рыбаки наткнулись на огромные косяки тунца, на рассвете. Мелькарт в помощь, рыба еще не ушла далеко. Наловим не одну дюжину! Подумай только, сколько денег за них выручим! — Он перешел на шепот. — А еще я взял амфору вина из отцовского погреба. Выпьем, когда будем в лодке.

Окончательно потеряв способность сопротивляться, Ганнон выкинул из головы голос Малха, с каждой секундой становившийся все громче. Тунец был одной из самых ценных рыб в Средиземном море. Нельзя упускать возможность, если уж косяк подошел близко к берегу. Выйдя на прорезанную глубокой колеей улицу, Ганнон глянул на высеченный символ на плоском камне у входа в их дом с плоской крышей. Перевернутый треугольник с чертой сверху и круг, символ богини, покровительствующей их народу. Мало было домов, на которых не стоял бы такой символ. Ганнон попросил у Танит прощения за неповиновение отцу, но возбуждение, охватившее его при мысли о предстоящей рыбалке, было так велико, что он забыл попросить богиню-мать о защите.

— Ганнон!

Судя по голосу, отец был уже совсем близко.

Не выказывая суеты, двое юношей быстро смешались с толпой. Их семьи жили поблизости от холма Бирсы. На его вершине располагался храм Эшмуна, бога плодородия, здоровья и благосостояния. К нему вела величественная лестница из шестидесяти ступеней. Суниатон жил с семьей в огромной постройке рядом с храмом, в котором служил жрецом его отец. Названный в честь бога Эшмуниатоном, что, впрочем, часто сокращали до Суниатона и даже Суни, он был самым близким другом Ганнона. Редкий день они проводили врозь с тех пор, как научились ходить.

Остальные дома вокруг тоже были весьма солидны. Бирса была одним из самых богатых районов города, что можно было понять по ее широким улицам, пересекавшимся под прямыми углами. Большинство извилистых улиц города были не больше десяти шагов в ширину, но здесь они были прямыми и вдвое шире. Тут жили богатые купцы, старейшины и военачальники. Поэтому Ганнон бежал вперед, опустив взгляд к утоптанной земле и сливным отверстиям по сторонам, располагавшимся через равные промежутки. Слишком много людей могли узнать его, и последнее, что ему хотелось, — это чтобы его остановил и принялся расспрашивать кто-нибудь из оппонентов Малха в Совете старейшин. Если его поймают и за ухо приведут обратно домой, это будет не только обидно, но и повредит репутации семьи.

Но пока что никто не обращал на них внимания. С непокрытыми головами, одетые в облегающие рубахи длиной по колено, из красной шерстяной ткани с белой полосой посередине и высоким горлом, они ничем не отличались от остальной молодежи из богатых семей. Такая одежда была куда практичнее, чем прямые длинные туники из шерстяной ткани и конические войлочные шапки, которые носили большинство взрослых, и удобнее, чем вышитые куртки и складчатые юбки тех, кто вел свой род с Кипра. На простых кожаных ремешках, перекинутых через плечо, висели в ножнах кинжалы. У Суниатона еще был заплечный мешок.

Хотя многие говорили, что они похожи, как братья, Ганнон не мог понять таких слов. Сам он был рослым и поджарым, Суниатон же — невысоким и коренастым. Конечно же, у обоих была темная кожа и курчавые черные волосы, но на этом сходство заканчивалось. У Ганнона было узкое лицо с прямым носом и высокими скулами, у Суниатона же оно было округлое, с вздернутым носом и выдающейся вперед челюстью. Конечно, подумал Ганнон, глаза-то у обоих зеленые. Необычная черта среди темноглазых карфагенян — видимо, поэтому их и считали родственниками.

Бежавший в шаге впереди Ганнона Суниатон едва не столкнулся с плотником, несшим несколько длинных кипарисовых досок. Вместо извинений он лишь задрал нос и двинулся дальше, к крепостной стене, до которой оставалась сотня шагов. Сдержав желание завершить дело, подтолкнув разозленного мастерового, чтобы тот упал, Ганнон тоже пробежал мимо, уворачиваясь и ухмыляясь во весь рот. Это было еще одно сходство, его и Суниатона, — дерзкое поведение, совершенно не похожее на обычную серьезную манеру держать себя, свойственную большинству их соплеменников. Часто это приводило к неприятностям, а еще это постоянно раздражало их отцов.

Спустя мгновение они оказались под огромным крепостным валом — тридцать шагов в ширину и столько же в высоту. Как и внешняя, стена на валу была сложена из огромных четырехугольных глыб песчаника. Множество слоев побелки отражали солнечный свет от стен, отчего те казались еще больше. Наверху был сделана широкая дорога, через равные промежутки располагались башни, и все сооружение внушало благоговейный ужас. Хотя внутренняя крепость на самом деле являлась лишь малой частью всей системы обороны города, Ганнон всегда любил глядеть на внешнюю стену, идущую вдоль моря, каждый раз, как ему доводилось выходить из ворот внутренней крепости. Шедшая с севера, от сухопутной границы города, она загибалась к юго-востоку, примыкая к двум гаваням, окаймляя их и уходя на запад. На крутых склонах севернее и восточнее и на юге, где море закрывало подход, сочли достаточным одной стены, но в западной части полуострова, примыкающей к материку, соорудили три рубежа обороны: широкий ров, высокий вал и огромную стену. Стены, общая длина которых превышала сто восемьдесят стадиев, были огромны, и в некоторых местах внутри них были оборудованы двухъярусные казармы. Там могли разместиться тысячи пехотинцев, кавалеристов с лошадьми и сотни боевых слонов.

Город, в котором жило больше четверти миллиона человек, тоже притягивал взгляд. Прямо перед ними располагалась Агора, большая площадь, по краям которой разместились здания государственных служб и бесчисленные лавки. Здесь жители города встречались, чтобы вести дела, показать себя, прогуляться вечером или проголосовать на народном собрании. Дальше располагался порт, уникальный в своем роде. Огромный внешний порт — торговый, прямоугольной формы, и внутренний — округлый, где стояли военные корабли. В торговом порту имелись сотни причалов, а военный был способен вместить больше двух сотен трирем и квинквирем в специально построенных для них укрытиях. К западу от порта располагался старый храм Баал Хаммона, уже не такой почитаемый, как прежде, но все еще сохранивший авторитет среди остальных. На востоке находилась Хома, огромный рукотворный полуостров, где причаливали рыболовецкие лодки и небольшие суда. Туда-то они и направлялись.

Ганнон безмерно гордился родным городом. Он понятия не имел, как выглядит Рим, главный и старейший враг Карфагена, но сомневался, что Рим смог бы соперничать с его родным городом в величии. Да и желания сравнивать Карфаген со столицей Республики у него не было. Он хотел увидеть Рим лишь единожды — тогда, когда тот падет, завоеванный армией Карфагена, прежде чем его сожгут дотла. Гамилькар Барка, отец Ганнибала, взрастил в своих сыновьях ненависть ко всему римскому, и Малх поступил точно так же. Как и Гамилькар, отец больше десяти лет воевал в Сицилии, в первой войне против Республики. Бесплодной и оскорбительной в итоге.

Ничего странного не было в том, что Ганнон и его братья в деталях знали подробности всех битв на суше и на море, длившихся на памяти целого поколения. Эта война стоила Карфагену жизней людей, территорий и огромных денег, но истинные раны залегли куда глубже. Гордость Карфагена втоптали в грязь, победив его на полях сражений, а всего спустя три года по завершении войны карфагенян оскорбили еще раз. Римляне вынудили Карфаген оставить Сардинию и увеличили контрибуцию. Это, как постоянно говорил Малх, еще раз доказало, что все римляне — лживые псы, лишенные чести. Ганнон был согласен с ним и ждал, когда же снова начнется война. Недовольство Римом среди карфагенян было столь велико, что начало военных действий было лишь вопросом времени. И скорее всего, они начнутся в Иберии. Очень скоро.

— Ты ел? — спросил Суниатон, повернувшись к Ганнону.

— Немного хлеба с медом, когда встал, — пожав плечами, ответил Ганнон.

— Я тоже. Уже несколько часов прошло. — Суниатон ухмыльнулся и похлопал себя по животу. — Надо бы что-нибудь еще с собой захватить.

— Хорошая мысль, — ответил Ганнон.

У них в лодке были глиняные бутыли с водой, вместе с рыболовной снастью, но еды там не было. А до заката, когда они вернутся, еще очень долго.

Сбегающие с Бирсы улицы не были прямыми и четкими, как наверху; они, скорее, напоминали многочисленные рукава в дельте реки, извилистые и узкие. Тут было очень много лавок с выпечкой, мясом, свежевыловленной рыбой, овощами и фруктами. Поодаль располагались лавки с серебряными и медными изделиями, благовониями, мастерские стеклодувов. У дверей сидели женщины, работая за ткацкими станками и болтая о недавних покупках. Рабы носили богатых граждан в носилках и подметали улицы перед входами. На каждом шагу были видны лавки красильщиков. Карфаген славился во всем мире искусством ловли пурпурных улиток и изготовления пурпура — краски, высоко ценившейся по всему Средиземноморью. Туда-сюда бегали дети, играя в салочки, гоняясь друг за другом по расположившимся через равные промежутки лестницам, прерывавшим идущую вниз, к морю, улицу. Навстречу попались трое оживленно беседующих, хорошо одетых взрослых мужчин. Узнав в них членов Совета старейшин — они, очевидно, спешили на то самое собрание, на котором должен был присутствовать и Ганнон, — юноша внезапно принялся с интересом разглядывать поделки из терракоты, выставленные в гончарной лавке.

На низеньких столиках стояли десятки фигурок, больших и маленьких. Ганнон переводил взгляд с одного изображения божества на другое. Царственный Баал Хаммон, сидящий на троне, увенчанный короной, защитник Карфагена. Рядом — Танит, вылепленная так, как это делали в Египте, — женщина с головой львицы, наряженная в великолепное платье. Улыбающаяся Астарта с тамбурином в руке. Ее супруг, Мелькарт, также именуемый Царем Города, бог моря. Здесь было несколько статуэток, ярко раскрашенных, изображавших Мелькарта верхом на страшном морском чудовище появлявшимся из бушующих волн с трезубцем в руке. Баал Сафон, бог бури и войны, сидящий на прекрасном скакуне, на его голове — шлем с длинным развевающимся навершием. Целый набор ужасных оскаленных масок, ярко раскрашенных, — демоны и духи подземного мира. Их обычно помещали в усыпальницах, для защиты от зла.

Ганнон вздрогнул, вспомнив, как три года назад похоронили мать. С тех пор как она умерла от лихорадки, отец, и раньше бывший не самым сердечным из людей, превратился в мрачное неприветливое существо, живущее лишь мечтой о мести Риму. Несмотря на молодость, Ганнон прекрасно понимал, что Малх тщательно сдерживает себя, общаясь с внешним миром. На самом деле горе в его душе так и не утихло, точно так же как у Ганнона и братьев. Аришат, мать Ганнона, была лучом света во тьме Малха, смехом посреди его торжественности, мягкостью в противовес его силе. Она была сердцевиной семьи — и ее забрали у них так быстро, за два ужасных дня и две ночи… Понукаемые безутешным Малхом, лучшие лекари Карфагена бились за ее жизнь, но безуспешно. Последние несколько часов отпечатались в памяти Ганнона, подобно каменному барельефу. Чаши крови, бесконечные кровопускания в надежде унять жар. Исхудавшее, горящее лицо матери. Промокшие насквозь простыни. Братья пытались сдерживать слезы, но не смогли. И конец — ее неподвижное тело, еще более крохотное, чем при жизни. Малх, стоящий у ложа на коленях, его могучий торс, сотрясающийся от рыданий. Единственный раз Ганнон видел, чтобы отец плакал. Они никогда не говорили об этом, как и не упоминали о матери. Юноша сглотнул. Оглянувшись, убедился, что старейшины прошли мимо, и пошел дальше. Не стоит слишком долго о таком думать, очень уж это больно.

Суниатон, не заметивший переживаний друга, приостановился, чтобы купить хлеба, миндаля и инжира. Пытаясь развеять невеселые мысли, Ганнон поглядел на кузницу на другой стороне улицы. Из грубо сложенной печи подымались клубы дыма, пахло древесным углем, горящим деревом и маслом. До его ушей донесся резкий звон металла. В проеме он увидел кузнеца в кожаном переднике, держащего щипцами кусок светящегося металла над наковальней. Раздалось громкое шипение, когда он опустил откованное лезвие меча в кадку с холодной водой. Ноги Ганнона сами собой двинулись дальше.

Суниатон загородил ему дорогу.

— Нам лучше заняться делами. Например, денег заработать, — сказал он, выставляя вперед мешок с миндалем. — Бери, понесешь.

— Нет, все равно ты всё съешь, — с ухмылкой ответил Ганнон, отталкивая друга.

Это был обычный их обмен шутками — насчет того, что Ганнон был всегда готов извозиться в саже и грязи, а Суниатон только и думал, что бы еще поесть вкусненького. Рассмеявшись, они не заметили идущую навстречу группу воинов, дюжину ливийцев-копейщиков. Ганнон с грохотом стукнулся о большой круглый щит воина, шедшего в первом ряду. Он не был похож на уличного сорванца, так что воин сдержался и не выругался.

— Гляди, куда идешь! — лишь крикнул он.

Увидев двух офицеров-карфагенян, Ганнон едва слышно чертыхнулся. Сафон и Бостар, в парадной форме и высоких шлемах с толстым ободом и навершием из желтых перьев. Ниже полированных блестящих бронзовых нагрудников тело закрывали многослойные птериги из льняной ткани, а ноги ниже колена защищали фигурные поножи. Без сомнения, они тоже направлялись на собрание. Бормоча извинения, адресованные копейщику, Ганнон отшатнулся в сторону, опустив взгляд в надежде, что его не узнают.

Еще не поняв, что здесь Сафон и Бостар, Суниатон хрюкнул от смеха, глядя на спотыкнувшегося Ганнона.

— Пойдем, — сказал он. — Мы же не хотим опоздать.

— Ганнон! — раздался добродушный голос Бостара.

Тот сделал вид, что не расслышал.

— Ганнон! Иди сюда!

Второй голос был грубее и требовательнее. Сафон.

Юноша нехотя поднял взгляд. Суниатон попытался ускользнуть, но его тоже заметили.

— Эшмуниатон! Иди сюда! — приказал Сафон.

Суниатон покорно поплелся обратно и стал рядом с другом.

Братья Ганнона раздвинули в стороны солдат и встали перед ними.

— Сафон. Бостар. Вот так сюрприз! — делано улыбнувшись, сказал Ганнон.

— Да ну? — переспросил Сафон, сводя густые брови. Невысокий, коренастый, во всем похожий на Малха. Ему было двадцать два. Слишком молодой, чтобы стать командиром среднего звена, но, как и у Бостара, его умение, выработанное долгим обучением, читалось во всех его движениях. — Мы все должны были отправиться на собрание, выслушать старейшин. Почему ты не с отцом?

Краснея, Ганнон опустил взгляд. Будь оно проклято, подумал он. Для Сафона обязанности перед Карфагеном — всё. В одно мгновение их шанс провести день на лодке в море испарился.

Сафон жестко глянул на Суниатона и увидел мешок и еду в его руках.

— Потому, что вы оба улизнули, вот почему! Наверняка на рыбалку, так?

Суниатон принялся ковырять землю пальцем ноги.

— Язык проглотил? — язвительно спросил Сафон.

— Да, мы собирались наловить немного тунца, — сказал Ганнон, выходя вперед и загораживая собой друга.

Лицо Сафона стало еще мрачнее.

— И это, конечно же, куда важнее, чем слушать, что говорят на заседании Совета старейшин?

Как обычно, властная манера брата задела юношу за живое. Слишком часто ему приходилось такое выслушивать. Чаще всего Сафон вел себя так, будто он им отец. Неудивительно, что Ганнона это раздражало.

— Можно подумать, эти седобородые скажут что-нибудь новое, а не то, что уже талдычили тысячу раз, — возразил он. — Все из себя важные и надутые.

— Как и кое-кто еще, кто стоит сейчас с нами рядом, — сдавленно хихикнув, сказал Суниатон, но заметив предостерегающий взгляд товарища, умолк.

Сафон выставил челюсть.

— Вы, два нахальных… — начал он.

Губы Бостара дернулись, и он положил руку на плечо Сафону.

— Успокойся, — проговорил он. — Ганнон в чем-то прав. Старейшины действительно самодовольны и не желают слышать других голосов, кроме своих.

Ганнон и Суниатон с трудом скрыли улыбки.

Сафон не разделял чувства юмора Бостара, но на время умолк. Офицер четко осознавал, и безо всякого удовольствия, что он здесь не старший по званию. Хоть он и был на год старше Бостара, брата повысили в звании раньше.

— Вряд ли на этом собрании будут решаться жизненно важные вопросы, — спокойно продолжил Бостар и едва заметно — так, чтобы не видел Сафон, — подмигнул Ганнону.

«Не все потеряно», — понял младший брат и осторожно подмигнул в ответ.

Как и Ганнон, Бостар был больше похож на Аришат, их мать. Узкое лицо и пронзительный взгляд зеленых глаз. У Сафона нос широкий, у Бостара — узкий и прямой. Рослый, тренированный, с длинными черными волосами, забранными в «конский хвост», свисавший из-под шлема, мягкий и вежливый Бостар был куда ближе Ганнону, чем Сафон. А к старшему брату он сейчас ощущал изрядную неприязнь.

— Отец знает, где ты?

— Нет, — признался Ганнон.

Бостар поглядел на Суниатона.

— Могу предположить, что почтенный Бодешмун тоже ничего не знает?

— Еще бы! — выпалил Сафон, пытаясь перехватить инициативу. — Как всегда, когда дело касается этих двоих.

Бостар проигнорировал слова брата.

— Ну? — спросил он.

— Отец думает, что я дома, учебой занят, — признался Суниатон.

Лицо Сафона еще больше наполнилось выражением праведного гнева.

— Поглядим, что скажут отец и почтенный Бодешмун, когда узнают, чем вы на самом деле собрались заняться. У нас достаточно времени до начала собрания Совета. — Он выставил большой палец, делая знак копейщикам. — Под конвой их.

Ганнон скорчил мину, но спорить смысла не было. Сейчас Сафон был особенно суров и непоколебим.

— Пошли, — буркнул он Суниатону. — Может, рыба до завтра и не уйдет.

Они не успели сделать и шага, когда заговорил Бостар.

— Не вижу причины, почему бы им не отправиться порыбачить, — сказал он.

Ганнон и Суниатон в изумлении поглядели друг на друга.

— Что ты хочешь сказать? — приподняв брови, спросил Сафон.

— Такое времяпровождение очень скоро станет недоступно для нас, и мы будем скучать по нему, — со странным выражением лица продолжил Бостар. — А там и черед Ганнона недалек. Пусть повеселится, пока есть у него такая возможность.

У юноши радостно екнуло в груди, и он пропустил мимо ушей затаенную горечь в словах Бостара.

Лицо Сафона сделалось задумчивым. Но очень быстро это выражение сменилось хмурым и настороженным.

— Долг есть долг, — заявил он.

— Успокойся, Сафон. Тебе же двадцать два, а не пятьдесят два! — ответил Бостар, глянув на копейщиков, которые дружно заулыбались. — Разве кто заметит отсутствие Ганнона, кроме нас и отца? А приглядывать за Суни у тебя права не больше, чем у меня.

Сафон сжал губы, готовый уже улыбнуться, но мысль о том, что Бостар возьмет верх в споре, была для него нестерпима.

— Отец не обрадуется, — угрюмо сказал он. — Но, думаю, ты прав.

Ганнон не верил своим ушам.

— Благодарю! — радостно крикнул он. Ему вторил и Суниатон.

— Идите, пока я не передумал, — строго сказал Сафон.

Друзей не надо было уговаривать. С благодарностью глянув на Бостара, который снова им подмигнул, они быстро растворились в толпе, не скрывая широких улыбок. Им придется за это ответить, подумал Ганнон, но это будет только вечером. Перед его глазами снова предстала картина лодки, наполненной выловленным тунцом.

— Сафон серьезный парень, а? — сказал Суниатон.

— Сам знаешь, — ответил Ганнон. — Для него такие вещи, как рыбалка, — пустая трата времени.

Суниатон толкнул его локтем.

— Хорошо, что я не сказал ему всего, что думаю, — проговорил он.

Ганнон вопросительно поглядел на товарища.

— Ему самому хорошо бы расслабиться. Ну, например, сходить на рыбалку! — с ухмылкой добавил Суниатон.

Ганнон открыл от удивления рот, но затем рассмеялся.

— Хвала богам, что ты этого так и не сказал! Тогда бы он нас точно не отпустил.

С облегчением улыбнувшись, друзья пошли дальше и вскоре добрались до Агоры. Ее четыре стороны, каждая длиной в стадий, были обрамлены величественными портиками и крытыми тротуарами. Место, где ощущался пульс города, где находилось здание, в котором собирался Совет старейшин и другие государственные учреждения, библиотека, множество храмов и лавок. А еще здесь летними вечерами гуляли юноши и девушки из богатых семей. Они собирались группами, держа между собой подобающую дистанцию, и тайком поглядывали друг на друга. Свободное общение между полами не приветствовалось, и девушки всегда были под присмотром сопровождающих. Но, несмотря на это, изобретательная молодежь находила способы подобраться поближе друг к другу. За последние месяцы это времяпрепровождение стало у двух друзей любимым делом. Хотя рыбалка пока что и оставалась на первом месте, размышлял Ганнон, оглядывая толпу в поисках привлекательных женских лиц.

Но сейчас Агору не оглашали смех и шутки молодых красоток. Тут было полно ходящих с серьезным видом политиков, купцов и высокопоставленных военных. Все они шли в одном направлении: к величественному сооружению, в священных стенах которого регулярно собирались более трехсот старейшин. Эта традиция длилась уже более полутысячи лет. Руководили собраниями двое суффетов — правителей, избираемых ежегодно. Старейшины были самыми главными людьми в Карфагене, решающими все вопросы, от торговли до взаимоотношений с другими государствами. Они обладали правом объявлять войну и заключать мир, хотя и не могли назначать командующих армиями. Со времени войны с Римом это право было отдано народному собранию. Для вступления в Совет старейшин необходимо было быть гражданином Карфагена старше тридцати лет, обладать определенным достатком и являться деятельным членом общества, проявив себя в сельском хозяйстве, торговле или военном деле.

Обычные люди могли принимать участие в управлении государством через Народное собрание, которое созывалось раз в год по приказу суффетов здесь же, на Агоре. В кризисных ситуациях гражданам дозволялось самим собираться на Агоре и обсуждать насущные проблемы. Хотя власть Собрания и была ограниченной, но именно оно избирало суффетов и командующих войсками. Ганнон с нетерпением ждал следующего созыва, первого, на котором он будет присутствовать как настоящий гражданин, имеющий право голоса. Хотя безграничная популярность Ганнибала в народе гарантировала ему переизбрание на пост главнокомандующего войском в Иберии, Ганнону хотелось лично поддержать семью Барки. Это единственное, что он пока мог сделать. Несмотря на его просьбы, Малх не позволит ему вступить в войско Ганнибала, как сделали это Сафон и Бостар после смерти матери. Сначала надо закончить учебу. Спорить с отцом по этому поводу не было смысла. Раз что-то решив, Малх никогда не менял своего решения.

С четырнадцатилетнего возраста, по карфагенской традиции, Ганнон во многом был предоставлен самому себе, хотя и продолжал ночевать дома. Он работал в кузне и других местах, и это позволяло ему зарабатывать себе на жизнь, не совершая ничего противозаконного или предосудительного. Почти так же, как в Спарте, пусть, может, и не настолько жестко. Также он обучался греческому, иберийскому и латыни. Ганнону не особо нравилось учить языки, но это было суровой необходимостью, учитывая, что войско Карфагена состояло из людей многих национальностей. Сами коренные карфагеняне не особенно тяготели к воинской службе, поэтому они создавали войско из наемников и подвластных им народов. Ливийцы, иберы, галлы и балеарцы служили в армии Карфагена, составляя различные части, обладающие специфическими умениями.

Любимым предметом в учебе у Ганнона было военное дело. Малх лично излагал ему военную историю, начиная с Ксенофонта и Фермопильской битвы и заканчивая победами Александра Македонского. Главным в его уроках были тонкости тактики и стратегии. Также он уделял особое внимание поражениям, которые Карфаген потерпел от римлян, подробно объясняя их причины.

— Мы проиграли потому, что нашим лидерам не хватило решительности. Они думали лишь о том, как сдержать войну, а не как ее выиграть. Как свести к минимуму потери, вместо того чтобы забыть о них, отдавая все ради победы, — громогласно заявил Малх во время одного из таких уроков. — Римляне — безродные псы, но, во имя богов, у них есть упорство. Проиграв битву, они снова набирали войско, снова строили корабли. Никогда не сдавались. Когда в казне было пусто, их лидеры с готовностью отдавали свои личные деньги. Эта клятая Республика для них — всё. А кто в Карфагене предложил нам деньги и воинов, когда они были так нужны в Сицилии? Мой отец, семья Барки, немногие другие, по пальцам перечесть. И всё.

Малх коротко зло усмехнулся.

— И почему меня это не удивляет? Наши предки всегда были торговцами, а не воинами. Сейчас, чтобы должным образом отомстить Риму, мы должны идти за Ганнибалом. Он прирожденный военачальник и прирожденный лидер, каким был и его отец. Карфаген не дал Гамилькару шанса разгромить Рим, но мы дадим этот шанс его сыну. Когда придет время.

Мимо них сквозь толпу с руганью протиснулся толстый краснолицый мужчина. Ганнон с испугом узнал в нем Госта, одного из наиболее непримиримых противников отца. Самодовольный политик так спешил, что даже не понял, на кого натолкнулся. Ганнон кашлянул и плюнул, правда, с осторожностью, чтобы не сделать это в сторону Госта. Этот человек и его болтуны-друзья без конца жаловались на Ганнибала, хотя и не отказывались от своей доли, когда суда привозили серебро с рудников Иберии, завоеванных знаменитым военачальником. Набивая карманы долей от добытых им богатств, они тем не менее вовсе не хотели новой войны с Римом. Ганнон, напротив, был более чем готов сложить голову в битве со старинным врагом Карфагена, но плоды их мести еще не созрели. Пока что Ганнибал готовился к войне в Иберии. Уже хорошо. Оставалось только ждать.

Друзья прошли по краю Агоры, в обход толпы. Дома, стоящие за зданием Совета, были уже не столь величественны, а те, что находились подалее, были еще невзрачнее и беднее, что неудивительно, с учетом близости порта. Тем ярче был контраст с роскошью в двух шагах от них. Здесь было мало торговых помещений, только небольшие домишки на одну или две комнаты, из глинобитного кирпича, едва не разваливающиеся. Жесткие, как железо, колеи на дороге были глубиной больше ладони; в них, споткнувшись, было легко сломать лодыжку. «Никаких рабочих, засыпающих эти ямы песком», — подумал Ганнон, вспомнив Бирсу. Хорошо, что ему от рождения досталось высокое положение в обществе.

Сопливые тощие дети, одетые в лохмотья, окружили их, выпрашивая монетку или хотя бы корочку хлеба. Их матери, с жидкими волосами, вечно беременные, глядели на юношей безжизненными глазами, убитыми жизнью в нищете. В некоторых дверных проемах, призывно улыбаясь, стояли полуодетые девочки. Даже нарумяненные щеки и накрашенные губы не могли скрыть того, что они еще почти дети. Повсюду сидели небритые, нездорового вида мужчины, играя в кости, сделанные из овечьих хвостов, в надежде выиграть пару потертых монет. На двух друзей глядели с подозрением, но никто не осмелился преградить им путь. Ночью — совсем другое дело, но сейчас, под сенью городской стены, на которой расхаживали часовые, друзья ничем не рисковали. Беззаконие процветало, пусть и наказуемое властью, где это было возможно, но днем достаточно было позвать на помощь, чтобы по лестнице, топоча, сбежал вниз кто-нибудь из часовых.

В воздухе повис острый запах соли. Над головой кричали чайки, из порта доносились крики моряков. Все более распаляясь, Ганнон пронесся по узкому переулку, а затем взбежал по каменной лестнице. Суниатон не отставал от него ни на шаг. Подъем крут, но они были хорошо тренированы и забрались наверх, даже не вспотев. По верху стены, шириной в тридцать шагов, шла красная бетонированная дорожка. Она протянулась по всему периметру внешней стены города. Через каждые полсотни шагов на стене стояла каменная башня. Воины, охраняющие стену, жили здесь же, в казармах, устроенных внутри стены.

Ближайшие к ним часовые, четверо ливийцев-копейщиков, лениво глянули на двоих юношей, но, не найдя повода для беспокойства, отвернулись. В мирное время гражданам города дозволялось подыматься на стену в светлое время суток. Небрежно оглядев лазурное море, простирающееся под стеной, командир снова начал болтать со своими воинами. Ганнон оглядел их, пробегая мимо и восхищаясь. Огромные круглые щиты, наверное, даже больше греческих. Хотя они и были сделаны из дерева, но их обтягивали козьими шкурами и оковывали по краю бронзой. На каждом щите было изображено лицо демона, знак принадлежности к воинской части.

Из военного порта донеслись звуки труб. Суниатон обернулся.

— Быстрее! — крикнул он. — Они, похоже, квинквирему на воду спускают!

Ганнон с готовностью побежал следом за другом. Со стены вид на круглый военный порт был просто великолепен. Мастерство строителей было высочайшим. Боевые корабли Карфагена было невозможно увидеть ни с одной другой позиции. Закрытые от вражеских глаз городской стеной, они были незаметны с торговых судов, стоящих в порту, за счет узкого входа в военный порт — такого узкого, что через него едва могла выйти квинквирема, самый большой военный корабль флота.

Когда юноши подбежали к удобному для наблюдения месту, Ганнон скривился. Вместо величественного зрелища выходящего из порта огромного корабля они увидели лишь командующего флотом в пурпурном плаще, шагающего по мостику, ведущему от кольцевого причала к центральному островку, где находился штаб военного флота. Снова заревели трубы, оповещая всех о прибытии важной персоны.

— И чего только он там шатается? — пробормотал Ганнон.

Малх не раз нелестно высказывался о некомпетентном командовании карфагенского флота, и Ганнон разделял его мнение. Времена, когда Карфаген был морской сверхдержавой, остались в прошлом. Большую часть флота превратили в щепки римляне во время войны на Сицилии. Что самое главное, римляне никогда не были опытными мореплавателями, особенно до этой войны. Но, не обескураженные первыми неудачами, они быстро научились вести морскую войну, а еще придумали кое-какие собственные хитрости. И со времени того разгрома Карфаген так и не восстановил свою власть на море.

Ганнон вздохнул. Что ж, значит, все должно решиться на суше, под командованием Ганнибала.

Но вскоре он забыл обо всех своих тревогах. Юноши на полмили отошли от берега, и их небольшая лодка оказалась прямо над косяком тунца. Его местонахождение было нетрудно определить — вода бурлила, большие серебристые рыбины то и дело выскакивали из воды, охотясь на сардин. Вокруг было множество лодок, над головами летали тучи морских птиц, крича и ныряя в воду, чтобы поймать мелкую рыбешку. Суниатону сказали правду, и теперь друзья не переставали улыбаться. Задача проста: один гребет, другой закидывает сети. Хотя сети у них и были не самые новые, но их вполне хватало, чтобы ловить крупную рыбу. Привязанные к верхнему краю куски дерева держали сети на плаву, а небольшие свинцовые грузила оттягивали их нижний край. С первого же раза они достали дюжину тунцов, каждый из которых был длиной по локоть, не меньше. Следующие попытки были почти столь же успешны, и вскоре лодка наполнилась рыбой так, что улов достигал икр молодых людей. Еще немного, и лодка просто утонет.

— Хорошо сделано, и всего-то за одно за утро, — заявил Суниатон.

— За утро? — переспросил Ганнон, щурясь и глядя на солнце. — Мы тут еще меньше часа. Легче не бывает, а?

Суниатон торжественно поглядел на него.

— Не скромничай. Думаю, мы хорошо поработали и заслужили, чтобы выпить за наши достижения. — Улыбаясь до ушей, он достал из мешка небольшую амфору.

Ганнон засмеялся. Суниатон неисправим.

Воодушевившись, тот принялся говорить так, будто принимает за ужином особо почетных гостей.

— Не самое дорогое из коллекции отца, насколько я помню, но вполне приличное, — сказал он, срезал ножом восковую заливку, открыл крышку и, поднеся амфору к губам, сделал хороший глоток. — Приемлемо, — заявил он, отдавая Ганнону глиняный сосуд. — Филистинское. Пей понемногу.

Ганнон последовал совету друга, потом покатал вино во рту, как учил его отец. Красное вино, с легким фруктовым вкусом, но без богатых оттенков.

— Думаю, ему стоило еще пару лет постоять.

— Кто это у нас такой напыщенный, а? — спросил Суниатон, пнув ногой пойманного тунца в его сторону. — Заткнись и пей!

Ухмыляясь, Ганнон послушно отпил еще, теперь уже побольше.

— Только не допивай сразу! — вскричал Суниатон.

Несмотря на его протесты, с амфорой было быстро покончено. Оба приятеля, изрядно проголодавшиеся, набросились на хлеб и фрукты, купленные Суниатоном. Покончив с работой и наполнив желудки, самым естественным в этом мире было прилечь и закрыть глаза. Не привычные к такому количеству вина, друзья очень быстро захрапели.

Ганнон проснулся от обдувающего лицо холодного ветра. «Почему лодку так качает», — подумал он. Вздрогнул, почувствовав, что изрядно замерз. Открыв слипшиеся веки, он увидел напротив скрючившегося друга, все еще сжимавшего в руках амфору. У ног лежала куча окоченевшей рыбы, с уже побелевшими глазами. Оглядевшись, Ганнон почувствовал укол страха. Вместо чистого неба он увидел гряды сине-черных туч, надвигающиеся с северо-запада. Юноша моргнул, отказываясь верить глазам. Как погода могла так быстро поменяться? Словно издеваясь, в следующее мгновение на его щеки упали первые капли дождя. Оглядев море, на котором уже поднялась легкая волна, он не увидел ни одной рыбацкой лодки, которых было полно вокруг перед тем, как они уснули. И земли не было видно. Тут он уже встревожился не на шутку, наклонился и принялся трясти Суниатона.

— Просыпайся!

Ответом было лишь раздраженное ворчание.

— Суни! — вскричал Ганнон, залепив другу пощечину.

— Эй! — вскрикнул Суниатон, садясь. — За что?

Ганнон не ответил на вопрос.

— Где мы, во имя богов?

Суниатон повертел головой, и последние остатки хмеля улетучились.

— Священная Танит в небесах, — выдохнул он. — Сколько же мы проспали?

— Не знаю, — буркнул Ганнон. — Долго.

Он показал на запад, где солнце едва проглядывало сквозь штормовые облака. Было понятно, что дело близится к вечеру. Ганнон аккуратно встал, так, чтобы не опрокинуть лодку. Пригляделся к горизонту, туда, где небо смыкалось с покрытым волнами морем. Долго глядел, пытаясь найти стены Карфагена или скалистый мыс к северу от города.

— Ну? — спросил Суниатон, не в силах скрыть страх.

Ганнон удрученно сел.

— Ничего не вижу. Мы в пятнадцати-двадцати стадиях от берега. Или еще дальше.

Последние остатки румянца схлынули с лица Суниатона. Он инстинктивно вцепился рукой в полую золотую трубку, висящую на ремешке у него на шее. Украшенная головой льва, она хранила внутри крохотные куски пергамента с охранными заклинаниями и молитвами богам. У Ганнона была такая же. Он с трудом удержался от того, чтобы не повторить жест друга.

— Надо грести обратно, — заявил он.

— По такому морю? — переходя на визг, крикнул Суниатон. — Ты с ума сошел?

Ганнон жестко глянул на него.

— У нас есть выбор? Может, из лодки выпрыгнуть?

Друг опустил взгляд. Оба они держались в воде достаточно хорошо, но им никогда не приходилось плавать на большие расстояния, особенно в сильную волну, как сейчас.

Схватив весла, Ганнон вставил их в железные уключины, развернул лодку носом на запад и принялся грести. И тут же понял, что его усилия тщетны. Встречный ветер был такой силы, какой он еще в жизни не встречал. На них будто накинулся взбешенный зверь, а голосом ему служили завывания ветра. Не обращая внимания на предчувствия, Ганнон продолжил грести, вкладывая всю силу в каждый гребок. Наклон назад. Весла сквозь воду. Поднять. Наклон вперед. Рукояти весел у коленей. Снова и снова он повторял эти действия, не обращая внимания на пульсирующую головную боль и сухость во рту, проклиная их глупость. Нельзя было пить все вино. «А если бы я послушался отца, то сейчас был бы дома, — с горечью подумал он. — В безопасности, на суше…»

Наконец, когда его руки начали дрожать от усталости, Ганнон перестал грести. Даже не глядя по сторонам, он понимал, что их положение мало изменилось. Из каждых трех гребков течение сносило их назад в море минимум на два.

— Ну?! — крикнул он. — Ничего не видишь?

— Нет, — мрачно ответил Суниатон. — Подвинься. Моя очередь. Делать больше нечего.

«Совсем нечего», — подумал Ганнон, глядя в темнеющее небо.

Они осторожно поменялись местами на небольших деревянных банках, служивших внутри лодки сиденьями. Из-за кучи скользкой рыбы под ногами это оказалось особенно сложно. Пока его друг греб, Ганнон пристально вглядывался в горизонт, пытаясь увидеть землю. Они не разговаривали — смысла не было. Дождь барабанил по их спинам, и в сочетании с завыванием ветра это создавало отвратительную какофонию звуков, так что нормально вести разговор было невозможно. Лишь прочная и грубая конструкция лодки спасала их от того, чтобы не оказаться в холодной воде.

Когда силы закончились и у него, Суниатон убрал весла и с надеждой поглядел на друга. Ганнон лишь качнул головой.

— Ведь сейчас лето! — вскричал Суниатон. — Такой шторм не мог начаться так быстро и неожиданно.

— Наверняка признаки шторма были, — резко ответил Ганнон. — Как думаешь, почему вокруг нет других лодок? Они все пошли к берегу, когда ветер начал крепчать.

Покраснев, Суниатон склонил голову.

— Прости, — пробормотал он. — Это я виноват. Не надо было брать отцовское вино.

Ганнон взял его за колено.

— Не вини себя. Ты же не заставлял меня пить. Я сам согласился.

Суниатон слегка улыбнулся, но улыбка сразу пропала с его лица, когда он поглядел под ноги.

— Нет! — вскрикнул он.

Ганнон тоже поглядел вниз и увидел, что тушки тунца плавают в воде. Лодка дала течь, и надо было немедленно что-то делать. Стараясь не впадать в панику, Ганнон начал выкидывать рыбу за борт. Выжить важнее, чем заработать денег. Освободив дно лодки, он вскоре нашел гвоздь, вылезший из одной из досок, и, сняв с ноги сандалию, принялся колотить по нему подбитой гвоздями подметкой. Течь ослабла. К счастью, в лодке было небольшое ведро, в котором хранились запасные грузила для сети. Схватив его, Ганнон принялся вычерпывать воду. И вскоре с облегчением понял, что вычерпал достаточно.

Загрохотавший над их головами гром едва не оглушил его. Суниатон застонал от страха, а Ганнон резко выпрямился.

Небо над головой уже было зловещего черного цвета, и сквозь тучи мелькали желто-белые сполохи молний. Ветер поднял сильную волну и становился все сильнее. Шторм набирал силу. Лодку захлестывали волны, и Ганнон удвоил усилия, продолжая вычерпывать воду. Теперь шансы дойти до Карфагена на веслах окончательно пропали. Их несло на восток, прямо в Средиземное море. Ганнон постарался не выказать паники, постепенно охватывающей его.

— Что же с нами будет? — жалобно спросил Суниатон.

Поняв, что друг нуждается в утешении, Ганнон попытался найти хоть какой-то оптимистичный ответ, но не смог. Единственным возможным исходом была преждевременная встреча с Мелькартом, богом моря. Во дворце на дне морском.

Квинт проснулся вскоре после рассвета, когда первые лучи солнца проникли в окно спальни. Не имея привычки валяться в постели, шестнадцатилетний юноша рывком сбросил одеяло. Одетый лишь в лиций, льняную набедренную повязку, он босиком подошел к небольшому святилищу в дальнем углу комнаты. Его переполняло возбуждение. Сегодня он впервые в жизни возглавит охоту на медведя. Уже скоро его день рождения, и Фабриций, его отец, хотел, чтобы сын ознаменовал переход в статус взрослого мужчины соответствующим образом.

— Надеть тогу, конечно, хорошо, — сказал он вчера вечером. — Но в твоих жилах течет и кровь осканцев. Что может быть лучше в качестве доказательства отваги, как не убийство самого крупного в Италии хищника?

Квинт преклонил колени перед алтарем. Закрыв глаза, вознес привычные молитвы, прося о здоровье и процветании, своем и всех близких. Потом помолился о другом: чтобы ему удалось найти след медведя и не потерять его; чтобы ему хватило отваги, когда дело дойдет до схватки со зверем; чтобы удар его копья был быстр и точен.

— Не беспокойся, брат, — раздался голос позади него. — Сегодня все будет хорошо.

С удивлением Квинт обернулся и поглядел на сестру, наблюдающую за ним через приоткрытую дверь. Аврелия была почти на три года младше и всегда любила поспать.

— Рановато встала, — сказал он, снисходительно улыбнувшись.

Аврелия зевнула, провела пальцами сквозь длинные густые черные волосы, такие же, как у него. У них обоих были прямые носы, слегка заостренные подбородки и серые глаза. С первого взгляда было понятно, что они родные брат и сестра.

— Не могла долго спать, думая о том, что тебе на охоту.

— Беспокоишься за меня? — попытался подшутить Квинт, довольный, что сестра отвлекла от его собственных волнений.

Аврелия переступила порог комнаты.

— Конечно, нет… ну, немного. Но я помолилась Диане. Она будет направлять тебя, — заявила она серьезным тоном.

— Знаю, — твердо ответил Квинт, хотя внутри себя не ощущал и доли той уверенности, какой пытался вложить в ответ.

Он встал, поклонившись стоящим на алтаре фигуркам, окунул голову в бронзовый кувшин-умывальник, стоящий рядом с ложем, стер воду с лица и плеч куском льняной ткани.

— Расскажу тебе обо всем сегодня же вечером, — проговорил юноша, влезая в тунику с коротким рукавом, а затем присел и принялся завязывать сандалии.

Аврелия нахмурилась.

— Хочу сама увидеть.

— Женщины не ходят на охоту.

— Так нечестно, — сказала Аврелия, обиженно сжав губы.

— В мире много нечестного, — ответил Квинт. — С этим приходится мириться.

— Но ты же научил меня обращаться с пращой.

— Может, и не стоило этого делать, — пробормотал Квинт.

К его удивлению, Аврелия отлично научилась метать камни из пращи, и это, естественно, удвоило ее желание предаваться запретным для девочек развлечениям.

— Пока что нам удавалось хранить это в тайне, но представь, что будет, если об этом узнает мама.

— «Ты уже почти женщина… — проговорила Аврелия, подражая манере речи Атии, их матери, — такое поведение не подобает молодой девушке. Ты должна немедленно прекратить все это!»

— Точно так, — согласился Квинт, игнорируя горькую усмешку сестры. — А что она скажет, если узнает, что ты умеешь скакать на лошадях, вообще себе не представляю.

Ему очень не хотелось терять лучшего товарища в верховой езде, но тут он был не в силах что-то изменить.

— Такова уж женская доля.

— Готовить. Ткать. Ухаживать за садом. Присматривать за рабами. Какая скука — с жаром проговорила Аврелия. — Не то что охотиться или учиться владению мечом.

— Не настолько, если у тебя не хватит сил, к примеру, орудовать копьем.

— Да ну? — спросила Аврелия, приподымая рукав туники и напрягая мускулы. Улыбнулась, заметив на лице Квинта неприкрытое удивление. — Я тоже, как и ты, поднимаю камни.

— А? — переспросил юноша, уронив челюсть. Стараясь достичь успехов в тренировках, он дополнительно занимался в роще рядом с виллой. Но ему явно не удалось сохранить это в тайне. — Ты за мной шпионила? И подражала мне?

— Конечно, — довольно ухмыльнувшись, ответила Аврелия. — Как только заканчивала с учебой и обязанностями, я, незамеченная, без труда сбегала из дома.

Квинт покачал головой:

— Упорная ты, да?

Убедить ее бросить все это будет еще труднее, чем он думал. Хорошо хоть, что это не его дело. Квинт с чувством вины вспомнил, как услышал разговор родителей о том, что пора подыскивать Аврелии мужа. И хорошо представлял себе, как воспримет его сестра это известие. Хуже некуда.

— Я знаю, что так не может продолжаться вечно, — мрачно сказала Аврелия. — Не сомневаюсь, что они очень скоро захотят выдать меня замуж.

Квинт с трудом скрыл изумление. Даже если Аврелия и не слышала того разговора, неудивительно, что она догадывается о том, что произойдет. Может, он сможет чем-то помочь ей, а не делать вид, что этого никогда не случится?

— О женитьбах по договоренности говорят многие, — осторожно начал он. Это было чистой правдой: большинство родителей из благородных семей договаривались между собой, женя своих детей так, чтобы это было выгодно обеим сторонам. Так уж повелось в их стране. — Но люди в таких семьях вполне могут жить счастливо.

Аврелия презрительно поглядела на брата:

— Думаешь, я поверю в это? В конце концов, ведь наши родители женились по любви, так? Почему я не могу поступить так же?

— У них была особая ситуация. С тобой такое вряд ли случится, — возразил Квинт. — Кроме того, отец близко к сердцу принимает наши желания, наравне с благом для всей семьи.

— Но стану ли я счастлива?

— Если будет на то воля богов — да. Со мной тоже может случиться что угодно, — добавил он, пытаясь развеселить сестру. — Я могу окончить свои дни в компании старой ведьмы, которая испортит мне всю жизнь!

Но Квинт был рад тому, что он мужчина. Конечно, когда-нибудь ему придется жениться, но с этим, по крайней мере, можно не спешить. А пока что его подростковую страсть вполне удовлетворяла Элира, красавица-рабыня родом из Иллирии. Она работала по дому и спала на полу в атриуме, поэтому прокрасться к нему в комнату ночью для нее не составляло особого труда. Квинт спал с ней уже пару месяцев, с того момента как осознал смысл страстных взглядов, которые она на него бросала. Насколько он знал, пока что никто не догадывался об их отношениях.

Аврелия улыбнулась.

— Ты слишком красивый, чтобы с тобой такое случилось.

Квинт рассмеялся, чтобы скрыть смущение.

— Пора завтракать, — заявил он, стараясь отвлечь сестру от неприятной темы замужества.

К его облегчению, Аврелия кивнула:

— Да, тебе надо хорошо поесть, чтобы хватило сил на охоту.

У Квинта подвело живот, и аппетит сразу куда-то исчез. Но все-таки надо что-то съесть, хотя бы для виду.

Оставив Аврелию болтать с Юлием, пожилым рабом, главным по кухне, юноша выскользнул за дверь. Он съел совсем немного и надеялся, что Аврелия этого не заметила. Выйдя в перистиль, внутренний двор, Квинт столкнулся с Элирой. Она несла корзину с овощами и травами из сада. Как обычно, девушка одарила его взором, полным желания. Но этим утром такие взгляды были пустой тратой времени. Он инстинктивно улыбнулся в ответ и ринулся дальше.

— Квинт!

Он едва не подпрыгнул. Этот голос знали во всей округе. Голос Атии, его матери. Квинт не видел ее, значит, она в атриуме, главном жилом помещении. Он спешно обошел украшенный мозаикой фонтан в центре обрамленного колоннами внутреннего двора и вошел в прохладный таблинум, прихожую, из которой коридор вел в атриум.

— Она хорошенькая девочка.

Квинт крутанулся на месте и увидел мать, стоящую у дверей. Хороший сторожевой пост, чтобы наблюдать за происходящим в перистиле.

— Ч-что? — заикаясь, переспросил он.

— Естественно, нет ничего постыдного в том, чтобы спать с рабыней, — сказала мать, подходя к нему.

Квинт, как обычно, поразился ее красоте и осанке. Атия происходила из благородного осканского рода. Она была невысокой и худощавой и очень тщательно за собой следила. Высокие скулы были слегка нарумянены охрой, а брови и края век очень искусно подкрашены сажей. Темно-красная стола, длинная женская туника, стянутая поясом; поверх всего этого накинута сливочного цвета шаль. Длинные волосы, черные, как вороново крыло, заколоты шпильками из слоновой кости и увенчаны диадемой.

— Не делай этого слишком часто. Иначе у рабыни возникнут мысли насчет ее особого положения.

Квинт густо покраснел. Он никогда не обсуждал с матерью вопросы секса, не говоря уже о том, о чем она завела речь. Но почему-то не удивился, что именно она первой завела разговор, а не отец. Фабриций был воином, но, как он часто говаривал, мама не стала воином только потому, что родилась женщиной. Обычно Атия вела себя жестче его.

— Откуда ты знаешь?

Взгляд серых глаз пригвоздил его к месту.

— Я слышала вас ночью. Надо было быть глухой и глупой, чтобы ничего не понять.

— Ой, — тихонько прошептал Квинт, не зная, куда деть глаза.

Замерев, он принялся разглядывать мозаику на полу под ногами, будто надеясь, что пол разверзнется и он провалится в преисподнюю. Ему казалось, что они вели себя очень осторожно.

— Не смущайся. Ты не первый юноша из благородной семьи, который вспахал первую борозду в жизни с хорошенькой рабыней.

— Нет, мама.

Она небрежно махнула рукой.

— Твой отец делал то же самое, когда был молодым. Все так делают.

Квинта ошеломила неожиданная откровенность матери. Видимо, это часть того, чтобы стать взрослым мужчиной.

— Понимаю.

— С Элирой у тебя не будет проблем. Она чистая, — бодрым голосом сказала Атия. — Но впредь выбирай себе девушек аккуратно. Если пойдешь в бордель, иди в дорогой. Иначе очень легко подхватить заразу.

Квинт лишь открыл и закрыл рот. Он даже не стал спрашивать, откуда мать знает, что Элира чистая. Иллирийка была у Атии орнатрисой, служанкой, каждое утро помогающей ей одеваться и краситься. Без сомнения, как только Атия узнала об их связи, она допросила ее со всей тщательностью.

— Да, мама.

— Готов к охоте?

Квинт дернулся. Ему было неуютно от дотошности матери. Интересно, догадывается ли она о его страхах?

— Думаю, да.

К счастью, мать не стала сомневаться в его словах.

— Богам молился? — спросила она.

— Да.

— Тогда давай помолимся еще раз.

Они вошли в атриум, освещаемый дневным светом через прямоугольное отверстие в крыше. Скат крыши здесь шел внутрь, и дождевая вода лилась в центр, в специально устроенный для нее бассейн. Стены были богато украшены и обрамлены колоннами, образовывавшими проходы в другие комнаты, которых на самом деле не было. За этот счет атриум казался больше, чем есть. Он являлся главным помещением дома, из него вели проходы в спальни, кабинет Фабриция и четыре кладовые. В ближайшем к выходу в сад углу было устроено святилище.

На небольшом каменном алтаре стояли статуи Юпитера, Марса — или Мамерса, как его называли осканцы, — и Дианы. В плоских низеньких каменных светильниках, стоящих перед каждой статуей, горели фитили, пропитанные маслом. На задней стене размещались портреты предков. Большинство — предки Фабриция, римляне, воинственный народ, завоевавший Кампанию всего столетие назад. И в знак истинного уважения отца к его супруге здесь были и портреты предков Атии. Представители знатных родов осканцев, многие поколения правивших в этих землях. Квинт очень гордился и теми, и другими.

Они встали на колени рядом в слабом свете светильников и принялись безмолвно молиться богам.

Квинт повторил те же молитвы, что вознес утром у себя в спальне. Страху поубавилось, но окончательно он так и не исчез. К тому времени, когда юноша закончил молитву, смущение, вызванное разговором об Элире, почти прошло. Но тем не менее он чувствовал себя неловко под взглядом матери, когда вставал с колен.

— Твои предки будут хранить тебя, — тихо сказала Атия. — Помогут на охоте. Направят твое копье. Помни об этом.

Она видит, что он боится. Квинт поспешно кивнул, пытаясь скрыть смущение и стыд.

— Вот ты где! А я искал тебя, — проговорил Фабриций, выходя из коридора. Невысокий, крепко сложенный, с коротко стриженными волосами, уже больше седыми, чем каштановыми. Чисто выбритый, яркий здоровый румянец, такой же прямой нос и крепкий подбородок, как и у сына. Отец уже оделся для охоты в старую тунику, которую он подвязал поясом, и прочные сандалии. На поясе висел кинжал с рукояткой из слоновой кости. Даже в обычной одежде он выглядел воином.

— Помолился богам?

Квинт опять кивнул.

— Тогда пошли собираться.

— Да, отец, — ответил юноша, глянув на мать.

— Давайте, — подбодрила его Атия. — До скорой встречи.

Квинт собрался с духом. Ему показалось, мать уверена в том, что у него все должно получиться.

— Пошли, выберешь копье, — приказал Фабриций, и они направились в одну из кладовых, где хранились оружие и доспехи. Квинт всего несколько раз сюда заходил, но это место успело стать его любимым в доме. Его охватило радостное возбуждение, когда отец достал небольшой ключ и вставил его в замок. Замок открылся с тихим щелчком. Сдвинув засов, Фабриций распахнул дверь, чтобы внутрь проник дневной свет.

В комнате все равно было темновато, но взгляд Квинта сразу же оказался прикован к деревянной стойке. На ней был прикреплен беотийский шлем с широким оголовьем, украшенный прекрасным алым навершием из конского волоса. Хоть цвет и поблек со временем, но все равно шлем производил впечатление. Квинт ухмыльнулся, вспоминая, как когда-то отец оставил дверь приоткрытой и он тщетно пытался надеть шлем, представляя себя взрослым мужчиной и воином, римским всадником. Как ему хотелось когда-нибудь получить такой же!

На полу рядом со стойкой лежала пара бронзовых поножей, а сбоку к ней был прислонен круглый кавалерийский щит, обитый воловьей шкурой. Рядом с ним стоял длинный меч с костяной рукоятью, в кожаных ножнах с бронзовыми застежками. Гладиус испаниенсис, оружие, которое, по словам отца, римляне взяли на вооружение после боев с иберийскими наемниками, воевавшими на стороне Карфагена. Хотя такой меч и был несколько необычным оружием для кавалериста, пешие легионеры теперь вооружались исключительно такими. Прямое обоюдоострое лезвие длиной в предплечье в умелых руках делало гладиус смертоносным оружием.

Квинт с благоговением глядел, как Фабриций с любовью провел пальцами по шлему и коснулся рукояти меча. Эти свидетельства прежней жизни отца приводили его в восторг, и он стремился овладеть всеми необходимыми умениями воина. Хотя юноша уже и был умелым охотником, но с оружием тренировался мало. Римляне обучались владению оружием, поступая на службу в легионы, а это не случится, пока ему не исполнится семнадцать. Сейчас обучение Квинта ограничивалось изучением военной истории и тактики — и охотой на кабанов. Пока что.

Наконец Фабриций подошел к стойке с оружием.

— Выбирай копье.

Квинт с восхищением поглядел на стоящие перед ним дротики и мощные копья гоплитов разных типов, но сегодня ему нужно особое оружие. Чтобы свалить нападающего медведя, нужно хорошенько подготовиться. Совсем другое оружие, не такое, как для боя с вражеским воином. Оно должно обладать гораздо большей убойной силой. Его пальцы инстинктивно сомкнулись на толстом ясеневом древке копья, которым ему уже доводилось пользоваться. Длинный листовидный обоюдоострый наконечник крепился на древке при помощи длинной полой трубки. У основания лезвия в стороны торчали толстые железные шипы. Они предназначались для того, чтобы противник не соскользнул по копью дальше и не достал того, кто его держит. Другими словами, его самого.

— Вот это, — произнес с расстановкой Квинт, стараясь выбросить из головы тревожные мысли.

— Умный выбор, — с облегчением резюмировал отец. Хлопнул Квинта по плечу. — Что еще?

«Он предоставил мне самому решать все вопросы, относящиеся к охоте», — с трепетом подумал Квинт. Вспомнились все те дни и недели, все эти последние два года, когда он учился выслеживать дичь. Квинт ненадолго задумался.

— Думаю, шести собак хватит. По одному рабу на каждую пару собак. Думаю, Агесандр тоже может с нами отправиться. Он хороший охотник, а еще он будет приглядывать за рабами.

— Что еще?

Квинт рассмеялся.

— Думаю, хорошо бы взять воды и еды.

— Очень хорошо, — согласился отец. — Пойду на кухню и распоряжусь на этот счет. А ты выберешь собак и рабов, хорошо?

Все еще не придя в себя от неожиданной смены ролей, Квинт вышел из кладовой. Он впервые почувствовал на своих плечах весь груз ответственности. От правильности его решений зависит все. Охота на медведя чрезвычайно опасна, и от него, новичка, будут зависеть человеческие жизни.

Вскоре они отправились в путь. Первыми шли Квинт и его отец. У них не было никакого груза, кроме копий и мехов с водой. Следом шел Агесандр, раб, грек, родившийся на Сицилии, который принадлежал Фабрицию уже многие годы. Хозяин доверял ему, поэтому у него тоже было охотничье копье. В его заплечном мешке лежали хлеб, сыр, лук и кусок сушеного мяса.

Долгим и упорным трудом Агесандр заслужил пост вилика, главного раба на ферме. Кроме того, он не был рожден в рабстве. Как и многие его соплеменники, Агесандр воевал на стороне Рима против Карфагена, но попал в плен в бою и был продан в рабство карфагенянами. Какая злая ирония, подумал Квинт, что сицилиец стал рабом римлянина. Но у Фабриция и Агесандра сложились отличные отношения. На самом деле у надзирателя были отличные отношения со всей их семьей. Его добродушная манера поведения и готовность ответить на любой вопрос завоевали симпатию Квинта и Аврелии с тех времен, когда они были еще совсем малы. Хотя сейчас ему было лет сорок, если не больше, кривоногий вилик был в прекрасной форме и управлял остальными рабами, держа их железной хваткой.

Следом шли трое громадных галлов, выбранные Квинтом за их умение обращаться с охотничьими собаками. В особенности этим отличался один из них, коренастый татуированный мужчина со сломанным носом. Все свободное время он проводил с этими животными, обучая их новым командам. Как и другие рабы, они уже успели с утра поработать в поле под началом Агесандра. Сейчас было время посева, поэтому обычно приходилось находиться в поле от рассвета и до заката, под палящим солнцем, и рабы очень обрадовались тому, что их привлекли для охоты на медведя. Они оживленно болтали на своем языке, бурно жестикулируя. Каждый вел на кожаных поводках по паре больших пятнистых собак, которые отчаянно рвались вперед. Мускулистые, с широкими головами, они совсем не были похожи на менее крупных собак Фабриция, с лохматыми ушами и боками. Эти же искали дичь по запаху, в то время как животные Фабриция могли принести подстреленную дичь хозяину.

Висящее в безоблачном небе солнце начало нещадно палить. Охотники вышли с территории виллы, миновав засаженные пшеницей поля. Поглядев на солнечные часы во дворе, Квинт знал, что сейчас еще только хора секунда, второй час. Цикады только начинали стрекотать, и над землей еще не повисла дымка от жары. Он шел вперед по узкой тропе, извивающейся между оливами, высаженными на склонах, возвышающихся над фермой.

Обойдя участок обработанной земли, они вошли в лес, где росли дубы и буки. Таким лесом была покрыта большая часть земель вокруг их владений. Хотя здешние холмы и были куда ниже Апеннин, идущих по центру Италии, здесь тоже иногда появлялись медведи. Скрытные по своей природе, огромные звери всеми силами избегали встреч с человеком. Квинт все время смотрел под ноги, но пока ничего не заметил и решил прибавить шагу.

Как и в любом большом городе, в Капуе проводились луди, игры, на которых Квинту как-то раз довелось видеть бой с медведем. Но это было не слишком приятное зрелище. Перепуганный непривычной обстановкой и завываниями толпы, зверь не имел никаких шансов против двоих опытных охотников, вооруженных копьями. Однако Квинт навсегда запомнил силу его мощных челюстей и когтистых лап. Теперь же встреча с медведем на его территории должна была выглядеть совсем по-другому, не то что спектакль, разыгранный в Капуе. Живот Квинта снова сжало, но он не замедлил шаг. Фабриций, как и любой другой римлянин, имел полную власть над сыном, и он выбрал ему это дело. И мать Квинту тоже подвести не хотелось. Он обязан успешно провести охоту. К закату я стану настоящим мужчиной, подумал он с гордостью. Однако так и не мог отделаться от мысли, что может и остаться на земле посреди леса, истекая кровью из смертельных ран.

Они постепенно взбирались выше, оставляя позади лиственный лес. Теперь их окружали сосны, кипарисы и можжевельник. Стало прохладнее, и Квинт забеспокоился. Раньше он уже видел в этих местах характерные кучи навоза и отметины от когтей на стволах деревьев, но сегодня ему не попадалось ничего, что не было бы недельной, если не месячной давности. Он продолжал идти, молясь про себя Диане, богине охоты. Пусть подаст хоть какой-нибудь знак. Но его молитвы оставались тщетны. Молчали птицы, не было слышно шума оленей, убегающих с лежки. Наконец, уже просто не зная, что делать, он остановился и приказал остальным сделать то же самое. Чувствуя спиной внимательные взгляды отца, Агесандра и галлов, Квинт задумался. Он знал эти места как свои пять пальцев. Где же лучше всего искать медведя в такой жаркий день?

Юноша глянул на отца, но тот лишь внимательно за ним следил, не говоря ни слова. Он не станет помогать.

Пытаясь скрыть смех, один из галлов громко закашлялся. Квинт зарделся от гнева, но Фабриций продолжал хранить молчание. И Агесандр тоже. Он снова поглядел на отца, но римлянин глядел прямо перед собой. Он не станет сочувствовать и не станет наказывать галла. Сегодня тот день, когда он, Квинт, сам должен заслужить уважение вилика и остальных рабов. Юноша снова задумался. И тут ему на ум пришла новая идея.

— Ежевика! — выпалил он. — Они любят ежевику.

Выше, на прогалинах на южных склонах холмов, раскинулись заросли ежевики, которая поспевала раньше, чем в других местах. Медведи большую часть жизни проводят в поисках еды, так что стоит поискать их именно там.

И тут же, как по волшебству, раздался отрывистый стук дятла. Потом еще, уже с другой стороны. У Квинта учащенно забилось сердце, и он начал внимательно рассматривать стволы деревьев. И наконец увидел черных дятлов, сразу двух. Эти скрытные птицы были священными птицами Марса, бога войны. Хорошее знамение. Круто развернувшись, Квинт двинулся в другую сторону.

Отец, улыбаясь, пошел следом вместе с Агесандром и галлами. Никто уже не смеялся.

Вскоре молитвы Квинта были щедро вознаграждены. Проверив несколько полян, он не нашел ничего — и тут в тени большой сосны нашел свежую кучу навоза. Ее форму, размер и запах ни с чем нельзя было спутать. Квинт радостно воскликнул и, присев, ткнул пальцем в середину темно-коричневой массы. В центре навоз еще был теплым, значит, медведь прошел здесь совсем недавно. Рядом росло много ежевики. Подняв голову к татуированному галлу, Квинт показал на землю. Тот подбежал к нему, и две собаки тут же уткнулись носом в навоз. Начали повизгивать, нюхая то кучу, то воздух. Сердце Квинта заколотилось, и галл бросил вопросительный взгляд на сына хозяина.

— Отпускай их! — приказал Квинт и, поглядев на других рабов, коротко бросил: — И их тоже.

Шли часы, наполненные непрерывным дождем и ударами волн. Спустилась ночь, и ужас, охвативший двух друзей, многократно усилился. Маленькую лодку швыряло волнами вверх-вниз, туда-сюда. Они были беспомощны перед мощью моря. Ганнону потребовались все силы только для того, чтобы не вывалиться за борт. Их уже по нескольку раз стошнило смесью из еды и вина, которая теперь плавала в воде на дне лодки. Потом внутри не осталось ничего, кроме желчи. Эту жалкую сцену освещали лишь вспышки молний. Ганнон не знал, что хуже: не видеть своей собственной руки в темноте или видеть искаженное ужасом лицо Суниатона и его одежду, заляпанную рвотой.

Сжавшись в комок на банке напротив, его друг то начинал истерически рыдать, то молиться всем богам, о которых только мог вспомнить. Но ужас, в котором пребывал Суниатон, каким-то образом помогал Ганнону справиться с собственным. Он даже смог найти в себе утешительные мысли. Если бы Мелькарт хотел утопить их, они бы уже давно погибли. Шторм не такой сильный, как бывает зимой, и их хлипкое суденышко не перевернулось. В ряду этих мелких чудес было и то, что не открылось ни одной новой течи. Крепко сбитая из кипарисовых досок, лодка была проконопачена плотно скрученной льняной паклей и пчелиным воском. Друзья не потеряли весел, значит, у них будет возможность грести к суше, когда появится такая возможность. На берегу повсюду стоят торговые посты Карфагена. Там они смогут сообщить о себе и пообещать хорошую награду за то, что их доставят домой.

Ганнон бросил тешить себя фантазиями. Не надо надеяться сверх меры, с горечью подумал он. Нет никаких признаков того, что скверной погоде скоро придет конец. Любая из волн может перевернуть лодку. Мелькарт пока что не утопил их, но боги по природе своей непостоянны, и владыка моря — не исключение. Всего лишь чуть более сильная волна — и их суденышко опрокинется. Ганнон сдержал слезы. Есть ли у них реальный шанс? Даже если они доживут до рассвета, а их родные поймут, что они пропали, шанс найти их в открытом море с каждой минутой становится все меньше. Подхваченные течением, без еды и воды, они умрут через несколько дней мучительной смертью. Внезапно поняв это, Ганнон закрыл глаза и взмолился о быстрой смерти.

На то, чтобы продать двоих друзей, у египтянина не ушло много времени. Благодаря предстоящим играм в Капуе рабов в Неаполе раскупали мгновенно. Из выставленных на продажу мало кто мог сравниться с двумя здоровыми и мускулистыми карфагенянами и жилистыми нумидийцами, так что покупатели толпились вокруг обнаженных мужчин, ощупывая им руки и заглядывая в глаза, чтобы уловить признаки страха. Хотя угрюмый настрой Ганнона был далек от боевого, он все равно произвел отличное впечатление. Египтянин сделал умный ход, отказавшись продавать карфагенян иначе, чем парой. Несколько перекупщиков принялись торговаться, и победителем в торговле вышел мрачный римлянин по имени Солин. Он купил у египтянина и еще четверых пленников.

Ганнон не очень-то обращал внимание на происходящее вокруг. Усилия Суниатона, пытавшегося хоть как-то подбодрить его, оказались тщетны. Юноша ощутил безнадежность сильнее, чем когда-либо в жизни. С тех пор как они уцелели в шторм, все шансы вернуться один за другим обращались в прах. Они по незнанию выгребли в открытое море вместо того, чтобы грести к берегу. Вместо того чтобы свести их с купеческим судном, судьба привела их к биреме пиратов. Небеса послали им карфагенян в Неаполе, но они даже не успели заговорить с ними. А теперь их продадут в гладиаторы, а не на другие работы. Верная смерть. Какие еще нужны доказательства тому, что боги окончательно их оставили? Уныние окутало Ганнона, словно тяжелое мокрое одеяло.

Вместе с толпой остальных рабов, галлов, греков и иберийцев, пленники пошли прочь из города и вышли на пыльную дорогу, ведущую в Капую. От Неаполя до столицы Кампании было двадцать миль, один день пути, но ближе к вечеру Солин прервал переход, остановившись на ночлег в придорожном трактире. Пленники уныло глядели, как римлянин и охранники уселись, ужиная жареной свининой со свежеиспеченным хлебом и запивая еду вином. Рабам досталась лишь бадья воды из колодца на всех, по полдюжины глотков на каждого. Через некоторое время слуга принес им несколько черствых буханок хлеба и поднос с сырными корками. Пусть это были и объедки, но они показались божественно вкусными, и пленники воспряли духом. Суниатон с горечью сказал Ганнону, что все это лишь затем, чтобы они дошли до Капуи, а не умерли от истощения по дороге. Лучше сейчас отдать пару медных монет за еду, чем потом потерять много больше при продаже.

Ганнон промолчал. Вскоре Суниатон оставил попытки подбодрить его, и они продолжили сидеть в молчании. Отчаявшиеся, чужие друг другу, рабы не разговаривали. Стемнело, и они улеглись вповалку, глядя на сверкающие в небе звезды. Вид ночного неба напомнил Ганнону о Карфагене, доме, которого он уже больше никогда не увидит. Чувства взяли вверх, и он тихо заплакал в темноте, уткнувшись в руку.

Нынешние страдания — ничто по сравнению с будущими ударами судьбы.

Малх позавтракал и вышел из дома. Это стало его ежедневной программой. Хотя Бостар уже отплыл в Иберию, Сафон еще был здесь, хотя и чаще всего ночевал в своей комнате в городском гарнизоне. Когда он заходил домой, то старался не упоминать о Ганноне, что казалось Малху несколько странным. Наверное, так старший сын пытается преодолеть горечь утраты, решил Малх. Сам же он перестал общаться с кем-либо. Кроме тех редких случаев, когда кто-то сам приходил к нему, Малх находился в обществе слуг-рабов. Так продолжалось с того самого дня, как исчез Ганнон, а случилось это пару недель назад. Перепуганные яростным нравом Малха, который только ужесточился от горя, рабы ходили вокруг него на цыпочках, стараясь без нужды не привлекать его внимания. В результате Малх ощущал их присутствие еще острее и еще больше раздражался. Ему хотелось на ком-нибудь сорваться, но рабов было не в чем упрекнуть, и он сдерживал гнев, который все копился и копился. Да и все время находиться в четырех стенах он тоже не мог, снедаемый мыслями о Ганноне. Младшем сыне, самом любимом, которого он никогда больше не сможет увидеть.

Малх пошел к двум городским бухтам. Один. Житейская мудрость о том, что время лечит горе, оказалась полнейшей чушью, подумал он. День ото дня горе лишь возрастало. Иногда Малх думал, не победит ли оно его. Доведет до состояния, когда он уже не сможет терпеть. И тут, мгновение спустя, он увидел Бодешмуна. Тихо выругался. Видеть сейчас отца Суниатона ему было особенно тяжело. Но жрец, похоже, считал иначе и пытался встретиться с ним при любой возможности.

Бодешмун сдержанно поднял руку в жесте приветствия.

— Малх. Как ты сегодня себя чувствуешь?

— Все так же, — мрачно ответил тот. — А ты?

— Тоже плохо, — ответил Бодешмун, и его лицо исказила мука.

Малх вздохнул. И так каждый раз, когда они встречались. Жрецы должны быть примером выдержки, не должны ломаться под ударами судьбы. У него других проблем хватает, чтобы еще и Бодешмуна утешать. Разве он должен нести на плечах двойную ношу? Рассудок говорил Малху, что он не виновен ни в смерти Аришат, его жены, ни в смерти Ганнона, но чувства отказывались признать это. Бессонными ночами Малх часто думал, что именно его излишняя правильность отчасти стала причиной того, что произошло с Ганноном. После смерти Аришат он превратился в фанатика, которого ничего не интересовало, кроме планов Ганнибала Барки. В доме не стало радости, веселья и смеха. Сафон и Бостар, взрослые мужчины, не страдали от его меланхолии, а вот Ганнон, наверное, сильно мучился. Понимание этого изматывало Малха все сильнее. Надо было побольше проводить с ним времени, думал он. Может, даже отправиться порыбачить, вместо того чтобы нудно рассказывать о сражениях прошлого.

— Да, тяжело, — ответил Малх Бодешмуну, стараясь выразить сочувствие, и спешно потянул жреца за руку, прочь с пути едущей повозки. — Очень тяжело.

— Больно, — жалобно прошептал Бодешмун. — С каждым днем все сильнее.

— Знаю, — вздохнул Малх. — Есть только две вещи, которые помогают мне хоть как-то справляться.

В печальных карих глазах Бодешмуна мелькнул проблеск надежды.

— Какие же, скажи?

— Первая — моя ненависть к Риму и всему, с ним связанному, — резко бросил Малх. — Годами мне казалось, что возможность отомстить не придет никогда. Ганнибал изменил все. Наконец-то у Карфагена есть шанс свести с ними счеты!

— С окончания войны на Сицилии прошло больше двух десятков лет, — возразил Бодешмун. — Больше поколения.

— Верно, — согласился Малх.

Он помнил, как ослаб огонь ненависти, пылавший в нем, до появления на сцене истории Ганнибала. Теперь же он разгорелся ярче солнца, подпитываемый еще и горем утраты.

— Тем более нельзя забывать этого.

— Мне это не поможет. Порождать насилие — не дело эшмуна, — тихо сказал Бодешмун. — А какой другой способ?

— Я хожу по улицам у торгового порта, слушаю разговоры и приглядываюсь, — ответил Малх и, увидев недоумение на лице собеседника, пояснил: — Ищу хоть какие-то приметы, малейшие крохи информации, все, что может помочь точнее узнать, что произошло с Ганноном и Суни.

Бодешмун разочарованно посмотрел на него:

— Но ведь мы и так знаем. Тот старик сказал.

— Знаю, — ответил Малх, смутившись оттого, что его вынуждают открыть главную тайну. Он потратил огромные средства на жертвоприношения Мелькарту, «владыке города», моля лишь о том, чтобы мальчики не утонули в том страшном шторме. Конечно, бог не дал ему никакого ответа, но и сдаваться Малх не собирался. — Просто до сих пор существует возможность того, что они все еще живы. Их мог кто-нибудь подобрать.

Глаза Бодешмуна расширились.

— Опасно верить в такое, — сказал он. — Будь осторожен.

Малх кивнул, но не стал скрывать раздражения.

— А ты как справляешься? — спросил он.

Бодешмун возвел глаза к небу.

— Молюсь моему богу. Прошу, чтобы он позаботился о них в царстве мертвых.

Для Малха это было уже слишком. Более чем достаточно.

— Мне надо идти, — пробормотал он.

И решительно зашагал, оставляя позади отчаявшегося Бодешмуна.

Вскоре Малх дошел до Агоры. Увидев множество сенаторов и других политиков, выругался. Он и забыл, что этим утром должно состояться важное обсуждение. Уже подумывал сменить планы и прийти, но потом передумал. Сейчас большинство в Собрании поддерживало Ганнибала, и вряд ли это изменится в ближайшем будущем. Помимо восстановления авторитета Карфагена через подчинение иберийских племен и угрозу Сагунту, союзнику Рима, Ганнибал способствовал обогащению города. Хотя более отдаленные его планы еще и не были всем известны, мало кто из старейшин о них не догадывался.

Увидев Госта, Малх скривил губы. Тот всегда думал о предстоящей войне с Римом и всегда выступал против нее. Дурак, подумал Малх. С возвратом авторитета и богатства Карфагена война с Римом становилась неизбежной. Главной причиной была аннексия Сардинии, всего один из примеров несправедливого обращения Республики с его народом. За последние годы Рим продолжал угрожать Карфагену, делая это безо всякого уважения, посылая в Иберию своих соглядатаев, туда, где они не имели власти, заключив союз с Сагунтом, основанным греками городом, который находился в сотнях миль от Италии. Они даже имели наглость наложить на Карфаген одностороннее обязательство не расширять свои владения на север, в сторону Галлии.

Погруженный в мысли, Малх не увидел, что Гост его заметил. Когда толстяк с самодовольным видом подошел к нему, было поздно поворачиваться к нему спиной. Выругав себя за намерение дойти до бухты короткой дорогой, Малх вежливо кивнул Госту.

Тот противно улыбнулся.

— Не идешь на обсуждение этим утром? — спросил он.

— Нет, — ответил Малх, пытаясь побыстрее пройти мимо.

Неуклюже двигаясь из-за полноты, Гост перегородил ему дорогу.

— Мы уже заметили, что тебя не было на последнем заседании. Твоих ценных замечаний нам не хватало.

Малх резко остановился. Госту было плевать, даже если бы он узнал о его смерти, не говоря уже о присутствии на собрании. С каменным лицом поглядел на собеседника:

— Что тебе нужно?

— Знаю, что в последнее время у тебя на уме более важные вещи, чем Карфаген, — с улыбкой произнес Гост. — Семейные дела.

Малху хотелось сдавить Госту горло, так, чтобы у него из орбит выскочили глаза, но он понимал, что это лишь наживка.

— Уж ты-то точно всегда о благе Карфагена печешься, — язвительно ответил он. — И уж совсем не о серебре из иберийских рудников.

Округлые щеки Госта слегка зарделись.

— Нет у города более преданного слуги, чем я! — выпалил он.

С Малха этого было достаточно. Он оттолкнул Госта локтем, больше не сказав ни слова.

Но тот не унимался.

— Если устал ходить в храм Мелькарта, остался еще Тофет Баал Хаммона.

— Что ты сказал? — резко развернувшись, спросил Малх.

— Ты слышал, — ответил Гост с улыбкой, больше похожей на гримасу. — Может, у тебя самого для жертвы лишь скот найдется, но в трущобах достаточно тех, кто продаст младенца за горсть монет.

Видя, что Малх начинает злиться, Гост укоризненно поглядел на него.

— Такие жертвоприношения спасали Карфаген в прошлом. Кто скажет, что подобающее приношение не умилостивит Баал Хаммона и не вернет твоего сына?

Удар Госта ранил Малха в самое сердце, но он знал, что лучшая защита — нападение. Нельзя давать этому псу поблажек.

— Ганнон мертв, — прошипел он. — Любой дурак это знает.

Гост вздрогнул.

Малх ткнул ему в грудь пальцем.

— В отличие от тебя я не стану убивать чужого ребенка, чтобы просить что-то у бога. И своего никогда не предложу, в отличие от некоторых, здесь стоящих. Это дикарство. Так не поступают те, кто действительно любит Карфаген и готов отдать за него собственную жизнь.

Оставив Госта стоять с открытым ртом, Малх спешно покинул Агору.

Этим утром обход порта снова не дал никаких результатов. Малх и не ожидал чего-то иного. Он послушал разговоры о погоде на море между Карфагеном и Сицилией, о священном месте, где совершали жертвоприношения Сцилле, споры о том, какой в городе самый лучший бордель. Поглядел на капитанов купеческих судов, осторожно переговаривающихся в надежде побольше выведать у собеседника и поменьше рассказать самому. На пьяных моряков, которые, покачиваясь, возвращались на свои суда. Домохозяйки сидели у порогов домов, работая за прялками, шлюхи еще спали после ночи. Из гончарных печей неподалеку поднимался дым. В тавернах, где сейчас было еще мало народу, двери были открыты нараспашку, а вот у лотков со свежим хлебом царило оживление. Остановившись, чтобы купить лепешку, Малх наткнулся на знакомого, искалеченного ветерана войны в Сицилии, которому регулярно платил за информацию. Пока что он ничего ценного от него не слышал. Тем не менее Малх снова купил ему хлеба. Немного надо, чтобы завоевать хорошее отношение бедняка, Гост этого никогда не поймет. Они пошли по улице вместе, не обращая внимания на сорванцов, выпрашивавших хоть корочку хлеба. Малх глядел, как увечный ветеран с наслаждением ест, а потом молча отдал ему свой хлеб. Эта еда тоже долго не задержалась. Поглядев на морщинистое худое лицо воина, Малх задумался, были ли у него когда-нибудь жена и дети. Не доводилось ли ему сталкиваться с такими тварями, как Гост, предлагающими деньги за ребенка. Думать о таком было нестерпимо, и Малх был рад, что темные ритуалы в Тофете более не прельщали большинство людей.

— Благодарю, господин, — пробормотал ветеран, вытирая с губ крошки.

Малх наклонился к нему и стал ждать — скорее, по привычке — какой-нибудь информации.

Ветеран неуверенно кашлянул и почесал блестящую красную культю — все, что осталось от его правой ноги.

— Кое-что видел вчера вечером, — сообщил он. — Может, и ничего особенного.

— Рассказывай, — окаменев, приказал Малх.

— В порту заметил бирему, раньше я такую еще здесь не видел… — Ветеран сделал паузу. — Сама по себе — ничего необычного, но я подумал, что моряки выглядят слишком жесткими парнями для обычного купеческого судна. И, похоже, немного перестарались, пытаясь показать, кто они такие, понимаете меня, господин? Громко болтали о своем товаре, о деньгах, которые хотят за него получить.

Малх почувствовал, как его сердце забилось сильнее.

— Сможешь показать судно? — спросил он.

— Еще лучше, господин. Я видел, куда пошли этим утром капитан и несколько его моряков. Они были в таверне, в четырех улицах отсюда. Совершенно никудышной. — Ветеран смущенно поглядел на него.

Даже у самых бедных есть своя гордость, подумал Малх.

— Я хорошо награжу тебя.

Сжимая в руке самодельный костыль, тот улыбнулся и поковылял вперед. Малх двинулся следом, в шаге за ним.

Вскоре они дошли до постоялого двора, захудалого сооружения из глинобитного кирпича с низкой крышей, в его дворе стояли грубо отесанные скамьи и столы. Хотя было еще рано, в этой таверне народу хватало. Моряки, купцы и прочий сброд из всех народов мира сидели вплотную друг к другу, хлебая из глиняных чашек и нестройно распевая песни. Проститутки с накрашенными лицами сидели у мужчин на коленях, шепча им что-то на ухо в надежде заработать. Среди осколков битой посуды, лежащих на покрытой пылью земле, тощие дворняжки дрались за обглоданные кости. У Малха прихватило живот от вони дешевого вина и мочи, но он пошел к свободному столу следом за ветераном. Они уселись, не глядя на остальных. Вместо этого попытались привлечь внимание хозяина таверны или его помощницы, неряшливой женщины в платье из дешевой ткани.

Наконец им это удалось. Вскоре на столе появились красный глазурованный кувшин и два стакана, принесенные самим владельцем. Украдкой глянув на новых посетителей, столь не похожих друг на друга, он сразу же ушел, поскольку кто-то начал кричать за другим столом, и тут же выкинул из головы замеченное противоречие. Ветеран налил вина и дал кружку Малху.

Слегка отхлебнув, тот скривился и прокомментировал:

— Хуже лошадиной мочи.

Ветеран сделал хороший глоток и виновато пожал плечами:

— Для меня вполне сгодится, господин.

Они замолчали, погружаясь в шум разговоров других посетителей.

— Они прямо позади меня, — прошептал ветеран через некоторое время. — Четверо. Один, похоже, египтянин. Другой — уродливее некуда, вся морда в шрамах. Еще двое — похоже, греки. Видите их?

Малх небрежно поглядел за спину собеседнику. За следующим столом он увидел худощавого светлокожего мужчину с черными волосами, сидящего рядом со здоровяком, чье покрытое шрамами лицо было будто высечено из гранита. Двое других сидели спиной к Малху, но по смуглой коже и черным, как вороново крыло, волосам он понял, что ветеран правильно угадал, откуда они родом. Одетые в серые шерстяные туники, местами крашенные охрой, с кинжалами за поясами, они вполне походили на остальных клиентов. И в то же время — нет. Малх краешком глаза внимательно оглядел их. Лица жесткие. Эти люди больше смахивали на головорезов, а не на моряков с купеческого судна.

Постепенно Малх смог расслышать их голоса среди шума. Они говорили по-гречески — в этом не было ничего необычного, когда в команде собрались люди из разных народов. В конце концов, греческий все еще был главным языком на море.

— Хорошо наконец очутиться в большом городе, — сказал один из тех, кто сидел спиной к Малху. — Не то что наши обычные гавани. По крайней мере, больше одной таверны.

— И предостаточно борделей с приятного вида женщинами, — рыкнул другой.

— И мальчиками, — злобно ухмыльнувшись, добавил третий, с покрытым шрамами лицом.

Египтянин резко засмеялся:

— Ты все о своем, да, Варсакон?

Тот ухмыльнулся.

— Просто хочется карфагенской задницы, — ответил он чуть тише.

Египтянин предостерегающе погрозил ему пальцем.

Один из компании хихикнул, и Варсакон бросил на него злобный взгляд.

— Злопамятный ты, — прошипел четвертый. — Хочешь отомстить за того, который тебе не достался?

— Не болтай, — резко сказал египтянин, подтверждая догадку Малха о том, что он среди них главный. Воцарилось молчание, а затем Варсакон и египтянин принялись о чем-то шептаться, поглядывая на посетителей таверны.

Малх тут же опустил взгляд, тщательно обдумывая все увиденное и услышанное. Эти люди нечасто бывают в больших городах. Выглядят намного жестче, чем следовало бы морякам с торгового судна. Про их товарищей ветеран сказал то же самое. Судя по всему, недавно у них в экипаже был карфагенянин. Или он был пленником? Малх встревожился. Со времени исчезновения Ганнона он еще ни разу с таким не сталкивался. Не слишком много информации, но Малху было плевать. Он пальцем подвинул ветерану монету, которую положил на стол. Глаза у воина расширились.

— Оставайся здесь, — прошептал Малх. — Если они решат уйти до того, как я вернусь, проследи за ними. Найми какого-нибудь уличного сорванца, чтобы передать мне, куда они отправились.

— Куда идешь, господин?

— За подмогой, — ответил Малх, безжалостно улыбнувшись.

Он пришел прямиком к командиру отряда, в котором служил Сафон. Его положение в обществе было таково, что командир едва не сбился с ног, желая ему помочь. Тут же собрали отряд из дюжины копейщиков-ливийцев. Хотя они и не знали о цели их задания, солдаты с удовольствием прервали тренировки с оружием.

Когда Малх пришел, Сафон спал, но одно упоминание о возможных сведениях о том, куда пропал Ганнон, заставило его выпрыгнуть из постели. Бостара мучило чувство вины за то, что он позволил Ганнону и Суниатону покинуть город, а вот Сафон все не мог себе простить, что не настоял на своем. Мрачной тайной, хранимой им в глубине души, было то, что отчасти он был рад исчезновению младшего брата. Ганнон никогда не поступал так, как хотел Малх, а он, Сафон, делал все как велел отец. И тем не менее, глядя именно на Ганнона, отец светлел взором. Конечно, Бостар ничего об этом не знал. Неудивительно, что братья разругались из-за этого случая и вскоре почти перестали разговаривать друг с другом. Это напряжение спало лишь немного, когда Бостар отбыл в Иберию.

Услышав новости от Малха, Сафон с новой силой почувствовал горечь. Мгновенно натянув длинную тунику и надев бронзовый анатомический нагрудник, он натянул на голову фракийский шлем и вставил ноги в поножи. Одеваясь, Сафон не переставал сыпать вопросами, но Малху было практически нечего ответить.

— Чем быстрее мы там окажемся, тем быстрее что-нибудь узнаем, — рыкнул он в ответ.

Через полчаса после того, как Малх покинул таверну, он уже был на месте, в сопровождении Сафона и копейщиков. На ливийцах были простые конические шлемы и длинные, по колено, красные туники, не подвязанные поясами. Вооружены они были короткими строевыми копьями.

Малх с огромным облегчением увидел, что четверо моряков и его информатор все так же сидят за столами. Греки уже дремали, а Варсакон разговаривал с египтянином. Когда Малх и его сопровождающие остановились у таверны, моряки резко обернулись. Их лица едва дрогнули, выразив беспокойство, но они не двинулись с места.

— Где они? — требовательно спросил Сафон.

В скрытности уже не было нужды. Малх показал, с удовольствием наблюдая, как египтянин и Варсакон вскочили, пытаясь сбежать.

— Взять их! — крикнул он.

Воины ринулись вперед, и неудавшиеся беглецы оказались в кольце из наконечников копий. Двух спящих растолкали и втолкнули туда же. Всех четверых заставили бросить кинжалы. Не обращая внимания на затуманенные вином взгляды посетителей, Малх решительно двинулся вперед.

— В чем дело? — спросил египтянин на карфагенском языке, почти без акцента. — Мы ничего плохого не делали.

— Я с этим разберусь, — ответил Малх и дернул головой.

— В казармы их, — приказал Сафон. — Быстро!

Старый вояка с восхищением глядел, как уводят иноземных моряков. И тут его внимание привлек металлический звон. Повернув голову, он увидел на столе четыре золотые монеты с профилем Ганнибала Барки.

— По одной за каждого сына шлюхи, — произнес Малх. — Если они окажутся теми, кого я ищу, дам еще столько же.

Оставив ветерана сбивчиво бормотать благодарности, он двинулся следом за Сафоном и воинами. Теперь у него появилось срочное дело, не требующее промедления.

Идти до казарм ливийцев было недолго — они находились на востоке от Агоры, внутри стены, обращенной к морю. Ряд из комнат, расположившихся в два яруса, тянулся на сотни шагов в обе стороны. Дальше располагались купальни и места приема пищи. Комнаты командиров располагались рядом с оружейными, комнатами чиновников и хозяйственников. Как и в любой воинской части, здесь были и камеры для арестованных. Именно туда и отправился Сафон, конвоируя пленников вместе с копейщиками. Дружески кивнув тюремщикам, он направил всех в большую комнату с гладким каменным полом. Внутри ничего не было, кроме висящих на стене кандалов, прицепленных к впаянным в стену кольцам, горящей жаровни и стола, усыпанного зловещего вида инструментами.

Когда все вошли внутрь, Сафон захлопнул дверь и повернул ключ в тяжелом замке.

— Приковать их, — приказал Малх.

Воины дружно положили копья и повернулись к пленникам. Те пытались сопротивляться, но тщетно, и их заковали в кандалы, рядом друг с другом. Глаза двоих греков наполнились ужасом, и они начали подвывать. Варсакон и египтянин пытались сохранить самообладание, продолжали задавать вопросы и молить о пощаде. Не обращая внимания, Малх разглядывал инструменты на столе, пока не воцарилась гнетущая тишина.

— Что вы делаете в Карфагене?

— Мы торговцы, — тихо сказал египтянин. — Честные люди.

— Правда? — спокойно и доброжелательно переспросил Малх.

— Да, — смущенно ответил египтянин.

Малх поглядел на лица товарищей египтянина. Повернулся к Сафону.

— Ну?

— Я думаю, он лжет.

— Я тоже, — согласился Малх. Предчувствие раздирало его. Эти четверо точно не торговцы. Мысль о том, что они могут что-то знать о Ганноне, поглотила его. Малху была нужна информация, причем быстро. И несущественно, каким образом они ее получат. Он показал на одного из греков. — Сломайте ему руки и ноги.

Стиснув зубы, Сафон взял киянку и подошел к человеку, на которого указал Малх. Тот застонал от страха. Сафон молча принялся наносить удары, сломав греку сначала предплечья, а потом и голени. Вопли жертвы эхом отразились от стен.

Пришлось долго ждать, пока крики не сменятся тихими стонами. Малх снова заговорил.

— Теперь спрошу по-другому, — холодно сказал он. — Кто был тот карфагенянин, о котором вы говорили?

Египтянин злобно глянул на Варсакона.

Малха захлестнул гнев. Он ждал, но ответа не последовало.

— Ну?

— Никто, просто один из моряков, — опасливо пробормотал Варсакон. — Ему не понравилось мое внимание, и он сбежал, когда мы причалили в какой-то вонючей дыре на нумидийском побережье.

Малх снова поглядел на сына.

— Снова лжет, — рыкнул Сафон.

— Это правда, — возразил Варсакон и поглядел на египтянина. — Скажи им.

— Все так, как он сказал, — согласился египтянин и издал нервный смешок. — Парень сбежал.

— Вы меня совсем за идиота держите? Тут совсем другая история, — резко оборвал Малх. Показал на Варсакона. — Отрежь ему яйца.

Сафон положил киянку и взял длинный кривой кинжал.

— Нет! — взмолился Варсакон. — Прошу!

С каменным лицом Сафон расстегнул пояс пленника и бросил на пол. Затем разрезал низ его туники, под которым была льняная набедренная повязка. Проведя лезвием по обе стороны от паха Варсакона, Сафон разрезал ее, и она упала на пол. Обнаженный ниже пояса, пленник заговорил, заикаясь от страха:

— Их было двое, — пролепетал он, извиваясь в кандалах. — Они дрейфовали у берега Сицилии.

Лицо египтянина перекосилось от ярости.

— Заткнись, идиот! Ты делаешь только хуже!

Варсакон его не слушал. Слезы катились по его покрытому шрамами лицу.

— Я вам все расскажу, — прошептал он.

Сафон всерьез почувствовал себя виноватым и, судорожно вздохнув, оглянулся на отца.

Малх дал ему знак отойти. Чувства бурлили в нем, как вулкан. Стены будто навалились на него, и он слышал стук пульса в ушах.

— Говори! — приказал он.

Варсакон с готовностью кивнул.

— Пару недель назад был сильный шторм. Мы в него попали, бирема едва не утонула. Но этого не случилось, хвала богам. На следующий день мы наткнулись на лодку, в ней были двое юношей.

Бросившись вперед, Сафон приставил кинжал к горлу Варсакона.

— Откуда они были родом?! — вскричал он. — Как их звали?

— Они были из Карфагена, — моргая, как загнанная в угол крыса, ответил Варсакон. — Не помню, как их звали.

Малх внезапно стал очень спокоен.

— Как они выглядели? — тихо спросил он.

— Один рослый, поджарый. Другой пониже и покрепче. Оба черноволосые, — ответил Варсакон, и задумался. — И оба зеленоглазые.

— Ганнон и Суниатон! — вскричал Сафон, и его лицо перекосилось от отчаяния. Несмотря на тайную радость от исчезновения младшего брата, он не смог сдержаться, узнав ужасную правду.

Малха начало подташнивать.

— Что вы с ними сделали?

Лицо Варсакона стало пепельно-бледным.

— Естественно, мы хотели вернуть их в Карфаген, — выпалил он. — Но у корабля открылась течь после шторма, и нам пришлось идти к берегу, в Сицилию. Там они сошли на берег, в Гераклее, вроде бы.

Он поглядел на египтянина, и тот согласно кивнул.

— Да, в Гераклее.

— Понимаю, — сказал Малх. Его охватило ледяное спокойствие. — Если так, почему же они не вернулись? Не найти корабль, идущий в Карфаген с южного берега Сицилии, было бы странно.

— Откуда мне знать? Молодые парни, только что вырвались из дома, все они одинаковы. Им бы только вино и женщин, — ответил Варсакон, пожав плечами и изо всех сил пытаясь изобразить небрежность.

— Только что из дома вырвались?! — вскричал Малх. — По твоим словам, можно подумать, что они сами хотели, чтобы их унесло в море? Просто так… Если вы пустили их на берег в Гераклее, то я — Александр Македонский. — Он поглядел на Сафона. — Кастрируй его.

Сын опустил кинжал.

— Нет, прошу, только не это! — взвизгнул Варсакон. — Я скажу всю правду!

Малх поднял руку, и Сафон остановился.

— Видимо, ты уже догадался, что тебе и остальным этим помойным крысам уже не жить. Ты сам себе приговор подписал, своими словами, — проговорил Малх и сделал паузу, чтобы смысл слов дошел до пленников. — Рассказывай честно, что вы сделали с моим сыном и его другом — и останешься при своем мужском достоинстве. И умрешь легкой смертью.

Варсакон тупо кивнул, осознавая свою судьбу.

— Мы продали их в рабство, — прошептал он. — В Неаполе. Если верить капитану, получили за них отличную цену. Поэтому и пришли в Карфаген. Чтобы заманить к себе еще пару юношей.

Малх глубоко вздохнул. Все случилось именно так, как он и подозревал.

— Кому вы их продали?

— Я не знаю, — выпалил Варсакон. — Это дело капитана. — Он повернулся к египтянину, который злобно сплюнул на пол.

— Значит, ты виновен в этом бесчинстве? — с холодной яростью спросил Малх. — Тогда ему яйца отрежь, — рявкнул он.

Сафон мгновенно сдернул одежду с египтянина. Схватив стонущего капитана за мошонку, он потянул на себя, чтобы легче было резать. Глянул на Малха. Тот коротко кивнул.

— Это тебе за моего брата, — пробормотал Сафон, приставляя лезвие и надеясь, что такое наказание избавит его самого от чувства вины.

— Варсакон хотел их изнасиловать! — заорал египтянин. — А я не дал ему этого сделать!

— Какая любезность, — рявкнул Малх. — Но без проблем продал их в рабство, так? Кто их купил?

— Римлянин. Не помню его имени. Он собирался вести обоих в Капую. Продать в гладиаторы. Больше ничего не знаю.

Египтянин посмотрел на Сафона, а потом на Малха. В их глазах он увидел лишь ничем не прикрытую ненависть.

— Позвольте мне умереть быстро, как Варсакону, — взмолился он.

— Хочешь, чтобы я сдержал слово, после того, что вы сделали с невиновными мальчишками? Пиратов всегда ждет самая ужасная участь, — ответил Малх. Его голос дрогнул от презрения. Он обернулся к воинам. — Слышали, что эти мерзавцы сделали с моим сыном и его другом?

Ливийцы яростно зарычали, и один сделал шаг вперед.

— Что с ними сделать, господин?

Малх медленно оглядел всех четверых пиратов.

— Кастрировать всех, но обработать раны так, чтобы они не истекли кровью до смерти. Сломать руки и ноги, а потом распять. Когда закончите, найдете остальных и сделаете с ними то же самое.

Под аккомпанемент страшных воплей копейщик отдал честь.

— Слушаюсь, господин.

Малх и Сафон бесстрастно глядели на то, как воины принялись за дело. Разделившись по трое, они с мрачной решимостью раздели пленников. Блеснул и угас свет на лезвиях ножей. Поднялся такой крик, что было невозможно говорить, но воины не задержались ни на мгновение. Кровь ручьями текла по ногам пиратов, собираясь на полу в липкие лужи. Затем воздух наполнился вонью горелой плоти, когда воины прижгли зияющие раны докрасна раскаленными кочергами. Боль от кастрации и прижигания была такой, что все пираты потеряли сознание. Но отдых оказался недолгим. Спустя мгновение они очнулись от мучительной боли, когда воины принялись ломать им руки и ноги киянками. Глухой стук вперемежку с криками внес мрачное разнообразие в какофонию звуков.

— С меня достаточно, — сказал Малх, прижав губы к уху сына. — Пойдем.

Даже в коридоре, через закрытую дверь, были слышны жуткие вопли. Разговаривать уже было можно, но отец и сын долго смотрели друг на друга, храня молчание.

Первым заговорил Малх.

— Возможно, он еще жив. Может, оба живы, — сказал он, и в его глазах заблестели слезы.

Сафон не мог поверить в то, что услышал. Ему было страшно жалко Ганнона. Одно дело — утонуть, но умереть на играх, гладиатором?.. Он собрался с духом.

— Недолго им осталось. И, в своем роде, это милость богов.

Не зная об истинных мыслях Сафона, Малх стиснул зубы.

— Ты прав, — сказал он. — Мы можем лишь надеяться, что они умрут достойно. А мы присоединимся к армии Ганнибала Барки в Иберии и начнем войну с Римом. Когда-нибудь мы принесем смерть и разрушение и в Капую. Отомстим за них.

— Ганнибал собирается вторгнуться в Италию? — ошеломленно спросил Сафон.

— Да, — ответил Малх. — Это далеко идущий план. Разгромить врага на его земле. Я один из немногих, кто знает об этом. Теперь и ты знаешь.

— Я сохраню тайну, — прошептал Сафон. Совершенно очевидно, что Малх не рассказал им всего, что узнал от посланца Ганнибала. И понял, что отец не впустую обещает разрушить Капую.

— Однажды мы отомстим, — тихо сказал он, задумавшись о том, какие отличные возможности для его военной карьеры сулит будущее развитие событий.

— Повторяй за мной, — приказал Малх. — Пред лицами Мелькарта, Баал Сафона и Баал Хаммона клянусь. Клянусь всеми силами поддерживать Ганнибала Барку в его деле. Я найду Ганнона или погибну, мстя за него.

Сафон медленно повторил слова клятвы.

Удовлетворившись, Малх первым пошел к выходу.

А за спиной у них продолжали звучать крики боли и отчаяния.

Ганнон уныло шагал следом за мулом Агесандра, глотая пыль, поднятую едущими впереди. Перед мулом надсмотрщика рабы несли носилки, в которых возлежали Атия и Аврелия, а впереди них скакали Фабриций и Квинт. Уже наступило утро, следующее после того, как Квинт купил его. Проведя ночь в доме Марциала, семья отправилась обратно в свою усадьбу. Эту короткую передышку Ганнон провел на кухне, вместе с прислуживающими по дому рабами. Ошеломленный, все еще не веря в расставание с Суниатоном, он просто свернулся комочком в углу и плакал. Никто не стал его утешать; ему лишь положили рядом тарелку с едой, чашку воды и набедренную повязку. Но потом Ганнон припомнил их любопытные взгляды. Несомненно, они видели такое несчетное количество раз. Новый раб, который только что понял, что его жизнь навсегда изменилась. Так, наверное, было со всеми ними. К счастью, Ганнон вскоре смог уснуть. Пусть отдых и был недолог, но он дал ему возможность хоть на какое-то время сбежать от реальности.

А теперь, в безжалостном свете дня, юноша столкнулся с ней лицом к лицу.

Он принадлежал Фабрицию, отцу Квинта. И никогда не увидит ни Суни, ни своих родных.

Ганнон пока что не составил мнения о своем хозяине. После краткого осмотра, когда они пришли в дом Марциала, Фабриций не обращал на него внимания. Выслушал объяснения сына насчет того, что благодаря образованности и знанию языков карфагенянин стоит тех денег, которые за него отдали. Долг перед перекупщиком все равно заплатил сам Квинт.

— Твое дело, как тратить свои деньги, — сказал Фабриций.

Он выглядит человеком достойным, подумал Ганнон, как и Квинт. Аврелия еще ребенок. Атия, жена Фабриция, была ему непонятна. Пока что она едва на него глянула, и Ганнону оставалось лишь надеяться, что она будет милостивой хозяйкой.

Странно было видеть совершенно нормальными людей, которых он всегда считал воплощенным злом. Более всего Ганнона беспокоил Агесандр. Сицилиец явно с самого начала затаил на него злобу. При всех своих проблемах юноша видел в своем положении и хорошие стороны, за что чувствовал невыразимую вину. Судьба Суниатона теперь на волоске, и Ганнон мог лишь молиться всем богам о том, чтобы они хоть как-то помогли его другу. В худшем случае — дали ему возможность умереть с достоинством.

Услышав слово «Сагунт», он навострил уши. Греческий город в Иберии, союзник Республики, уже не первый месяц привлекал внимание Ганнибала. Ведь, по сути, именно там должна была начаться война с Римом.

— Я думал, Сенат решил, что реальной угрозы Сагунту нет, — сказал Квинт. — После того как сагунтийцы потребовали компенсации за нападение на их земли, все, что сделал Ганнибал, — ответил им словами, пусть и достаточно грубо.

Ганнон скрыл усмешку. Он слышал об этом ответе несколько недель назад, дома. Паршивые блохастые дикари, так Ганнибал назвал жителей города. Все в Карфагене понимали, что эта отповедь была частью плана, в который входило нападение на Сагунт.

— Иногда политики недооценивают военачальников, — угрюмо ответил Фабриций. — Ганнибал к настоящему времени сделал куда больше, чем наговорил грубостей. Согласно последним донесениям, Сагунт окружен его армией. Они начали возводить укрепления. Будет осада. Карфаген наконец-то нанес свой удар.

Квинт гневно глянул на Ганнона, который тут же уткнулся взглядам в землю.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Не в этом году, — резко ответил Фабриций. — Лучшего момента Ганнибал и выбрать не мог. Обе консульские армии на востоке, и не просто так.

— Имеешь в виду Деметрия Фаросского? — спросил Квинт.

— Да.

— Разве он до недавнего времени не был нашим союзником?

— Был. А потом этот презренный пес решил, что от пиратства доходу больше. Под ударом оказалось судоходство во всей восточной части моря. А еще он начал угрожать иллирийским городам, находящимся под протекторатом Республики. Все проблемы уладят к осени. Войску Деметрия не устоять против четырех легионов и такого же количества социев.

Квинт не смог скрыть разочарования:

— А я ничего и не увижу.

— Не бойся. Будут еще войны, — произнес его отец с насмешливой улыбкой. — Твоя очередь придет очень скоро.

Квинт немного успокоился.

— А тем временем дело с Сагунтом повиснет в воздухе?

— Это неправильно, знаю, — ответил Фабриций. — Но главная фракция Сената решила, что нам следует поступить именно так. Остальным придется повиноваться.

Вот она, римская добросовестность, злорадно подумал Ганнон.

Некоторое время отец и сын ехали молча.

— А что будет делать Сенат, если Сагунт падет? — осторожно спросил Квинт.

— Думаю, выдвинет требование карфагенянам, чтобы отвели войска. Потребует выдать Ганнибала.

— И они это сделают? — приподняв брови, спросил Квинт.

Никогда, с яростью подумал Ганнон.

— Я так не думаю, — ответил Фабриций. — Даже у карфагенян есть гордость. Кроме того, их Совет старейшин наверняка знает о планах Ганнибала осадить Сагунт. Вряд ли они поддержали его только для того, чтобы потом сразу же согласиться на отступление.

Пока на него никто не обращает внимания, Ганнон сплюнул под ноги.

— Они не станут, еще бы, — прошептал он.

— Значит, война неизбежна! — вскричал Квинт. — Сенат не потерпит таких оскорблений.

Фабриций вздохнул.

— Нет, не потерпит, даже несмотря на то, что отчасти виновен в создавшейся ситуации. Наложенная по окончании последней войны на Карфаген контрибуция была просто чудовищной, а последующий захват Сардинии только усугубил положение. Этому нет никакого оправдания.

Ганнон едва мог поверить своим ушам. Римлянин сожалеет о том, что сделали по отношению к карфагенянам… Может, не все они — сущие чудовища? Но чутье сразу же подсказало ему ответ. Все равно они враги.

— Эта война случилась уже поколение назад, — возмущенно сказал Квинт. — А мы говорим о том, что происходит сейчас. Рим должен защитить союзника, на которого напали без веской причины.

— Должен… — пробормотал Фабриций, наклонив голову.

— Значит, война с Карфагеном начнется, так или иначе, — сказал Квинт и снова посмотрел на нового раба, но тот сделал вид, что не заметил.

— Вероятно… — ответил Фабриций. — Скорее всего не в этом году, но в следующем.

— Я хочу в ней участвовать! — с готовностью вскричал Квинт. — Но сначала мне нужно научиться как следует владеть мечом.

— Да, с копьем и луком ты хорошо управляешься, — признал его отец. Помолчал, видя, как Квинт ловит каждое его слово. — Строго говоря, для кавалерии это не обязательно, но, думаю, немного поупражняться с гладием тебе не помешает.

Квинт расплылся в улыбке.

— Благодарю тебя, отец. — Он поднес руку ко рту. — Мама! Аврелия! Вы слышали? Я стану мечником!

— Действительно, хорошая новость, — донесся из носилок приглушенный голос Атии, но Квинт уловил в нем оттенок печали.

Аврелия отодвинула занавеску и высунулась наружу.

— Как здорово! — сказала она, вымученно улыбаясь. На самом же деле ее снедала зависть.

— Начнем завтра же, — сказал Фабриций.

— Отлично! — воскликнул Квинт, мгновенно забыв о реакции матери и сестры. У него в голове уже возникли картины того, как он и Гай служат в кавалерии, покрывая славой себя и Рим.

Несмотря на чувство вины перед Суниатоном, Ганнон тоже приободрился. Ему, конечно, придется иметь дело с Агесандром, но он не погибнет, став гладиатором. И хотя он и не будет принимать в этом участия, воины его народа снова получат шанс взять Рим под командованием Ганнибала Барки. Человека, которого его отец называл лучшим военачальником всех времен из тех, кто состоял на службе у Карфагена.

Впервые за многие дни в сердце Ганнона зародилась надежда.

В последующие недели брат с сестрой ходили на поляну ежедневно. Довольная постоянно поступающими на кухню грибами, орехами, а иногда — и подстреленным Квинтом оленем, Атия не возражала. А поскольку Аврелия поручила Ганнону таскать всю поклажу, то и ему было позволено постоянно сопровождать их. К удивлению карфагенянина, мастерство Аврелии во владении гладием постепенно росло, и со временем Квинт начал учить ее пользоваться щитом. А вскоре взял с собой и два настоящих меча.

— Это, чтобы ты почувствовала, что значит держать в руках настоящее оружие, — сказал он, давая Аврелии один из клинков. — Хватит с меня игрушек.

Ганнон с нескрываемым удовольствием поглядел на длинное, с прогибом между краем и серединой лезвие в руке Аврелии. Оно не особо отличалось от того меча, который был у него в Карфагене.

Увидев его интерес, Квинт нахмурился.

— Знаешь, как таким пользоваться?

Ганнон рывком вернулся в реальность.

— Да, — против воли пробормотал он.

— Как так?

— Отец меня учил, — ответил Ганнон, намеренно не упоминая братьев.

— Он воин?

— Был, — солгал Ганнон. Чем меньше Квинт знает, тем лучше.

— Он воевал в Сицилии?

Ганнон нерешительно кивнул.

Квинт с удивлением поглядел на него.

— И мой тоже. Несколько лет прослужил в кавалерии. Отец говорил, что твой народ — достойные враги, вот только достойного командира у них нет.

«Не теперь, — восторженно подумал Ганнон. — Ганнибал Барка изменит все». Заставив себя, он лишь пожал плечами.

— Возможно.

Квинт уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос.

— Давай тренироваться! — прервала его Аврелия.

К облегчению Ганнона, этот разговор закончился. Квинт прислушался к словам сестры, и они начали аккуратно спарринговать с гладиями в руках.

Ганнон пошел проверить силки. Вскоре он заметил в стороне от поляны след кабана и поспешил обратно, чтобы сообщить об этом. За отменный аромат мясо кабанов очень ценилось. Но этих, скрытных по сути своей, животных было сложно найти. Возможность добыть такую ценную дичь упускать было нельзя. Новость сразу же заставила Квинта прекратить тренировки с Аврелией. Убрав гладии в ножны, юноша закатал их в одеяло и сунул в мешок.

— Пошли! — крикнул он, взмахивая рукой, в которой уже держал лук.

Аврелия поспешила следом за молодыми людьми. Она ничуть не меньше хотела добыть кабана и притащить его домой.

Сотня шагов, и Ганнон начал отставать.

— Я не могу идти быстрее, — объяснил он юным римлянам, которые с нетерпением глянули на него.

— Мы можем прекратить погоню, — недовольно сказал Квинт. — Или ты просто останешься тут.

Надо отдать ему должное, при этих словах он покраснел.

Но Ганнон сжал кулаки. «Я же этот проклятый след нашел, а не ты», — подумал он.

Повисла неловкая тишина.

— Я могу помочь, — внезапно сказала Аврелия.

Она вытащила из-под одежды небольшую связку ключей и, встав на колени сбоку от Ганнона, потыкала ими по очереди в кандалы карфагенянина, пока не нашла нужный.

— Ты понимаешь, что делаешь? — возмущенно спросил Квинт.

Аврелия не обратила никакого внимания на слова брата. Широко улыбнувшись Ганнону, она отстегнула второе кольцо, при этом не смогла удержаться от мысли, что юноша похож на греческую статую атлета.

Ганнон, не веря глазам, поднял одну ногу, потом другую.

— Клянусь бородой Баал Хаммона, как же здорово!

— Как, во имя Гадеса, ты их заполучила? — спросил Квинт, подходя к молодым людям.

Аврелия просто светилась от гордости.

— Сам знаешь, как Агесандр вечерами любит выпить. И очень часто потом спит до Бесперы, первой стражи. Мне было достаточно подобраться к нему и сделать восковые слепки с каждого. А потом сходить к кузнецу и сделать копии. Я сказала ему, что это ключи от отцовских сундуков, и дала пару монет, чтобы он никому не рассказывал.

Глаза Квинта расширились, но он все равно был не рад.

— Зачем ты это сделала?

Аврелия не хотела сознаваться в истинной причине, по которой она освободила Ганнона от кандалов. Она их просто ненавидела. Большинство рабов получали право ходить без цепей спустя годы службы, когда хозяева сочтут, что они уже не помышляют о побеге. Но некоторым такое доверие не оказывали никогда. Естественно, Агесандру не составит труда убедить Фабриция, что Ганнон как раз из таких.

— На такой случай, как сегодня, — с вызовом сказала она. — Чтобы мы смогли нормально охотиться.

— Он же сбежит! — вскричал Квинт.

— Нет, не станет, — с горячностью возразила Аврелия и посмотрела на Ганнона. — Ты же не станешь?

Растерявшись в такой странной ситуации, ошеломленный действиями Аврелии, Ганнон едва смог ответить.

— Н-нет, конечно нет… — запинаясь, сказал он.

— Вот! — торжествующе сказала брату Аврелия.

— И ты веришь? Он же раб!

Глаза Аврелии сверкнули.

— Ганнону можно доверять, Квинт, и ты это знаешь!

Ее брат мгновение смотрел ей в глаза.

— Очень хорошо, — проговорил он наконец и, поглядев на раба, спросил: — Дашь слово, что не сбежишь?

— Клянусь. Да будут в этом свидетелями Танит и Баал Хаммон, Мелькарт и Баал Сафон, — твердо ответил Ганнон.

— Если ты солгал, я сам тебя поймаю, — пробормотал Квинт.

— Отлично, — ответил Ганнон, не отводя взгляда.

Римлянин слегка кивнул.

— Тогда вперед.

Наслаждаясь возможностью бежать, впервые за много месяцев, Ганнон сорвался с места туда, где видел след кабана. Конечно, юноша думал о побеге, но клятву, которую он только что дал, никак нельзя нарушить.

Но, к их разочарованию, кабан куда-то улизнул. Прошел час, а они так и не увидели зверя. След привел их туда, где лес редел, уходя вверх по склону горы, и постепенно уступал место камню. Большие участки скальной породы под ногами сводили шансы найти зверя к минимуму.

Квинт поглядел на темнеющее небо и выругался.

— Скоро придется прекратить погоню. Мне не улыбается ночевать здесь. Давайте разойдемся в стороны. Думаю, это лучшее решение.

Аврелия пошла влево от Квинта, а Ганнон медленно двинулся вправо. Не отрывая взгляд от земли, он проделал уже добрых пару сотен шагов, но так ничего и не увидел. Поглядел на склон горы. Скалы покрывала лишь короткая жесткая трава. Это еда для коз и овец, не для кабанов.

Ганнон нахмурился. Впереди и выше, за торчащими тут и там соснами и можжевельником, он увидел небольшой деревянный домик. Из дыры в крыше неспешно подымался дымок. Вокруг домика были плетеные заборы, судя по всему — загоны для овец. Ганнона это не удивило. Как и у большинства землевладельцев, стада Фабриция были с весны на удаленных пастбищах, их охраняли жившие там же пастухи и собаки. Простенькие хижины и загоны для животных были повсюду, защищая пастухов от плохой погоды, а стада — от хищников, например, волков. Но, к своему удивлению, Ганнон услышал блеяние. Поглядел на небо. Загонять стадо с пастбища рановато. Он бросил взгляд на Квинта, который все еще искал следы кабана. Вдалеке заметил Аврелию; похоже, девушку, тоже ничего не насторожило.

Ганнон уже хотел было тихо свистнуть, но что-то его остановило. Вместо этого он неторопливо побежал к римлянам.

Увидев подбегающего раба, Квинт обрадовался.

— Что-то видел?

— Вон там, наверху, овцы уже в загоне, — сообщил Ганнон. — Рановато, так ведь?

Квинт прикрыл глаза рукой и взглянул наверх.

— Во имя Юпитера, ты прав, — признал он, недовольный тем, что не заметил этого первым. — Там пастухом Либон. Добросовестный, от работы не отлынивает.

У Ганнона сжало живот.

— Скверно, — сказал Квинт, скидывая мешок и вытряхивая на землю содержимое. Раскатал плащ, аккуратно заткнул себе за пояс один из гладиев, другой отдал только что подошедшей Аврелии.

— Наверняка он тебе не понадобится, — пытаясь изобразить уверенность, сказал он и улыбнулся. Согнув лук о колено, натянул тетиву. У него в колчане было десять стрел. Достаточно, подумал Квинт.

— Что случилось? — встревоженно спросила Аврелия.

— Может, и ничего, — ответил Квинт, пытаясь ее успокоить. — Просто возьму с собой Ганнона и проверю, что там в хижине.

У Аврелии в глазах блеснул страх, но она не дала ему воли.

— А мне что делать? — спокойно спросила она.

— Останься здесь, — приказал Квинт. — Спрячься. Ни в коем случае не иди следом за нами. Понятно?

Девушка кивнула.

— Сколько мне ждать?

— Четверть часа, не больше. Если мы не вернемся, бегом возвращайся домой. Найди Агесандра и скажи ему, чтобы привел сюда достаточно людей. С оружием.

И тут Аврелия не выдержала.

— Не ходите туда, — прошептала она. — Давай вместе пойдем за Агесандром.

Квинт на мгновение задумался.

— Возможно, Либон в опасности. Я должен проверить, — наконец твердо заявил он и похлопал Аврелию по плечу. — Все будет хорошо, вот увидишь.

Поняв, что брата ей не переубедить, Аврелия шагнула было к Ганнону, но остановилась.

— Да защитит вас обоих Марс, — дрожащим голосом прошептала она, негодуя на себя за слабость.

«И Баал Сафон», — подумал Ганнон, призывая в помощь карфагенского бога войны.

Оставив Аврелию следить за ними из-под большой ели, двое юношей начали взбираться выше. Квинт удивился той неощутимой перемене, которая произошла в их отношениях. Хотя впереди не было видно ни единого человека, они оба шли пригнувшись и скрываясь за кустами. Как подобало воинам… «Не глупи, он же раб», — подумал Квинт.

— Наверное, разбойники, — сказал он сам себе. — Кто же еще?

— В сельской местности в окрестностях Карфагена я сказал бы то же самое, — ответил Ганнон.

Квинт выругался.

— Непонятно, сколько их там?

Ганнон пожал плечами. Скверно, что у него нет оружия. Ничего удивительного, что Квинт отдал второй гладий Аврелии, но ему от этого не легче.

— Ничего не могу сказать.

У Квинта пересохло во рту.

— Что если их слишком много и я не справлюсь?

— Надо постараться не обгадиться со страху и подползти туда, — сухо ответил Ганнон. — Прежде чем идти за помощью.

— Хорошая мысль, — ответил Квинт, улыбнувшись против воли.

Дальше они подымались молча. Последним укрытием перед хижиной пастуха был невысокий кипарис, и до него они легко добрались. Переведя дыхание, стали по очереди выглядывать, осматривая загоны и убогую хижину, едва ли не шалаш. Двигая губами, Квинт пересчитал овец.

— Больше полусотни, — прошептал он. — Все стадо Либона.

Рассуждай логично, подумал Ганнон.

— Может, он приболел?

— Сомневаюсь, — ответил Квинт. — Либон здоров и крепок. Всю жизнь в горах.

— Тогда надо немного подождать, — предложил Ганнон. — Не стоит бросаться вперед, не оценив ситуацию.

Римлянин едва не вспыхнул. Рабам не дозволено давать советы хозяевам, зло напомнил он себе. Но карфагенянин прав. Прикусив губу, юноша достал из колчана стрелу с оперением из гусиного пера. Его любимая, он не раз убивал ею дичь. Но не человека, со страхом понял Квинт. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Хорошо бы, чтобы до этого не дошло. Но тем не менее он достал из колчана еще три стрелы и воткнул их в землю у ног. Внезапно ему пришла в голову ужасная мысль. Если там разбойники и их много, лук — его единственное преимущество. И его может не хватить. Квинт был готов к опасностям, идя сюда, но вот о сестре не подумал. И он повернулся к Ганнону.

— Если со мной что-то случится, беги обратно и как можно скорее уводи отсюда Аврелию. Понял меня?

Поздно говорить, что лучше бы Квинт дал ему меч, зло подумал Ганнон. Тогда бы их было двое, сколько бы там ни было разбойников. Но он кивнул.

— Конечно.

Вскоре они уловили какое-то движение внутри хижины, расположенной в шагах двадцати от них. Кто-то кашлянул — видимо, мужчина только что проснулся. Квинт окаменел и обратился в слух. Ганнон сделал то же самое. Они услышали, как хлипкая дверь хижины настежь распахнулась. Появился силуэт человека в овечьей шкуре, накинутой поверх домотканой туники. Потягиваясь и зевая, он спустил штаны и начал облегчаться. Солнечный луч блеснул на желтой струе мочи.

Квинт тихо выругался.

Несмотря на очевидность реакции, Ганнон решил спросить.

— Это не пастух? — прошептал он.

— Нет, — одними губами прошептал Квинт, аккуратно наложил на тетиву любимую стрелу и навел ее на чужака.

— Это может быть другой пастух?

— Я его не знаю, — бросил Квинт, оттягивая тетиву так, что оперение из гусиного пера оказалось у самого уха.

— Подожди! — прошипел Ганнон. — Надо быть уверенным.

Квинта снова разозлил тон раба. Но тем не менее он не спустил тетиву. У него тоже не было никакого желания убивать невинного.

— Цецилий? Ты где? — послышался голос из хижины.

Оба юноши замерли.

Закончив облегчаться, тот, что снаружи, натянул штаны.

— Снаружи, — неторопливо ответил он. — Помочился на пастуха. Убедился в том, что он все еще мертв.

Раздался громкий хохот.

— Вряд ли этот сын шлюхи выжил бы после того, что ты с ним сделал.

— Кто бы говорил, Бальб, — послышался третий голос. — Больше всего он орал, когда ты взялся за раскаленную кочергу.

Квинт с ужасом глянул на Ганнона.

Бальб гулко и противно расхохотался.

— Как думаешь, Полион?

Ответа не последовало, и они услышали, как Бальб пнул кого-то ногой.

— Просыпайся, ты, пьянь.

— Сейчас дам ему под зад с размаху и проснется, — заревел Цецилий, направляясь к двери.

Ганнон в отчаянии повернулся к Квинту, чтобы сказать, что стрелять не стоит, но было поздно. Он едва увидел мелькнувшую в воздухе стрелу, которая просвистела в воздухе и попала Цецилию прямо в грудь. С изумлением на лице разбойник рухнул на колени, а затем завалился набок, в грязь. Несколько раз судорожно вздохнув, он затих.

— Отлично, — прошептал Ганнон. — Осталось еще трое.

— Не меньше, — ответил Квинт, даже не задумываясь над тем, что только что сделал, наложил следующую стрелу и стал ждать.

Хижина стоит так, что разбойники могут выглянуть наружу и увидеть тело Цецилия, не подставляясь под стрелы. «Юпитер всемогущий и величайший, — тихо взмолился он, — пусть следующий мерзавец так ничего и не поймет».

Ганнон стиснул зубы. Он тоже понимал, в насколько опасной ситуации они оказались.

— Цецилий? Ты что, упал, на хрен? — требовательно крикнул Бальб.

Ответа не последовало. Спустя мгновение из хижины показался дюжий мужчина с длинными грязными волосами. В мгновение ока увидел тело товарища и торчащую у него из груди стрелу, приглушенно вскрикнул и резко развернулся, чтобы спрятаться в хижине.

Квинт спустил тетиву. Стрела полетела точно в цель и с глухим стуком вонзилась в правый бок Бальбу. Разбойник выругался, но сумел скрыться с глаз.

— Помоги мне! — крикнул он. — Я ранен.

Из хижины донеслись злобные крики.

— Цецилий мертв, — злобно рыкнул Бальб. — Стрела в груди. Нет, Сеян, я ни хрена не знаю, кто это.

После этого разбойники перешли на шепот.

— Они знают, что я здесь, рядом, — прошептал Квинт, внезапно задумавшись, не откусил ли он больше, чем сможет проглотить. — Но не знают, что я один. Что они станут делать?

«Ты не один, самодовольный дурак», — скривившись, подумал Ганнон.

— А ты бы что сделал?

— Попытался бы сбежать, — ответил Квинт, протягивая руку за стрелой.

В это же мгновение раздался треск, и стена хижины развалилась. Трое разбойников выбежали и рванулись прямо на них. Впереди был худощавый мужчина в заляпанной вином тунике. Он сжимал в руках охотничье копье. Это, должно быть, Полион, подумал Ганнон. Позади него находился дюжий мужчина с дубиной в руке. Ганнон удивленно моргнул. Бальб бежал в паре шагов позади, держась одной рукой за раненный стрелой бок, а в другой был зажат ржавый меч. Хотя первый вдвое больше Бальба, здоровяк был похож на него как две капли воды. Видимо, они братья.

Мгновение они глядели друг на друга.

Первым среагировал Полион.

— Это же дети… Один даже без оружия! — крикнул он. — Убьем их!

Его товарищей не требовалось подбадривать. С гневным ревом все трое бросились вперед.

Их разделяло уже всего пятнадцать шагов.

— Быстро! — крикнул Ганнон. — Застрели хотя бы одного ублюдка.

Сердце Квинта бешено колотилось, и он едва смог правильно наложить стрелу. Но спустил тетиву раньше, чем надо. Стрела просвистела над плечом Полиона и упала на развалины хижины. Времени пустить следующую не было. Разбойники уже были рядом. Бросив лук, Квинт вырвал из ножен гладий.

— Беги отсюда! — заорал он. — Знаешь, что делать!

Поняв, что без оружия он обречен на верную смерть, Ганнон развернулся и побежал.

— Не гонитесь за ним! — крикнул Полион. — Этот засранец, похоже, быстрее ветра бегает!

У Квинта едва хватило времени, чтобы вознести благодарственную молитву Юпитеру, прежде чем Полион, перепрыгнув через упавший ствол дерева, оказался перед ним.

— Значит, это ты человека убил, когда он поссать вышел? — зарычал разбойник, делая выпад копьем.

Квинт увернулся.

— Он получил по заслугам.

Ухмыляясь, Полион снова сделал выпад.

— Эта смерть полегче, чем та, которой умер пастух.

Квинт старался не думать о Либоне, как и о том, что он сам остался один против троих. Ухватив гладий обеими руками, отбил древко копья в сторону. Сеян, здоровяк, был в паре шагов, а вот Бальба не видно. «Где же этот сын шлюхи», — подумал Квинт. От догадки его едва не стошнило. Ублюдок заходит сзади, чтобы ударить в спину, понял юноша. Все, что ему пришло в голову, — это отступить к дереву. Отбив град ударов Полиона, он отбежал к ближайшему кипарису с толстым стволом. Так возможно выстоять.

К его изумлению, он успел это сделать.

Проблема была лишь в том, что спустя удар сердца его полукругом обступили трое ухмыляющихся разбойников.

— Сдавайся, и умрешь легкой смертью, — предложил Полион. — Не то что бедный пастух.

Рассмеялся даже раненый Бальб.

«Что я наделал», — подумал Квинт, но смог сдержать страх.

— Вы хреновы мерзавцы! Я вас всех убью! — заорал он.

— Думаешь? — оскалившись, спросил Полион. — Как хочешь.

И тут же ткнул копьем Квинту в грудь.

Юноша отшатнулся в сторону. Слишком поздно, понял он, увидев, как Сеян бьет дубиной в то самое место, куда он хотел сместиться. Отчаявшись, намеренно упал. Дубина с громким треском ударила в дерево. При мысли о том, что этот удар размозжил бы ему голову, Квинт мгновенно вскочил. Воспользовавшись моментом, рубанул мечом по руке Сеяна и с радостью увидел, что лезвие врезалось в правую руку гиганта. Глубокого пореза оказалось достаточно, чтобы разбойник заревел от боли и отшатнулся. Но радость Квинта была недолгой. Такая рана не остановит этого скота. Чтобы выжить, ему надо вывести из строя или убить двух других.

И в это мгновение в его голову врезалась рукоять меча. У Квинта вспыхнуло в глазах, и его колени подогнулись. Теряя сознание, он упал.

Малх мрачно оглядел внушительные укрепления и сплюнул.

— Они исполнены решимости, этого у них не отнимешь, — прорычал он. — Точно знают, что помощи из Рима не будет, но все еще не хотят сдаваться, греки свинорылые…

— Как и мы, — яростно ответил Сафон. От его дыхания в холодном осеннем воздухе шел пар. — И когда мы окажемся внутри, обороняющиеся пожалеют о том дне, когда захлопнули ворота перед нами. И тогда им, шлюхиным детям, мало не покажется. А, Бостар? — спросил он, толкнув брата локтем под ребра.

— Чем скорее падет город, тем лучше. Ганнибал найдет способ, — уверенно ответил Бостар, обходя колкость Сафона стороной.

Спустя месяцы после их перепалки в Новом Карфагене они слегка помирились, но Сафон никогда не упускал возможности подшутить или подвергнуть сомнению его преданность делу. «И все только потому, что мне не нравится пытать пленников, — с печалью подумал Бостар. — В кого же он превратился?»

Но, в своем роде, не было ничего удивительного в том, что Сафон без колебаний прибегал к пыткам, чтобы добыть информацию, которая позволила бы им войти в город. Прошло почти шесть месяцев с того момента, как огромная армия Ганнибала начала осаду, а к взятию Сагунта они так и не приблизились. Город находился в миле от моря, на вытянутом скальном уступе, возвышавшемся над окружающей его равниной на три-четыре сотни шагов. Это была исключительно выгодная позиция, и держать осаду было очень трудно. Подойти к городу, окруженному мощными укреплениями, можно было только с запада, где склон не такой крутой. Естественно, укрепления с этой стороны самые мощные. На самой высокой части скалы возвышалась огромная башня, от нее в стороны отходили толстые и высокие стены. Ганнибал расположил поблизости основную часть армии и приказал воздвигнуть стену, которая окаймляла все подножие скалы. Эта стена была усеяна наблюдательными башнями, единственным назначением которых было не пропустить ни одного вражеского гонца.

— По воле богов, мы станем этим способом, — добавил Малх.

Оба сына кивнули. Ганнибал оказал их семье особую честь, выбрав отряды под их командованием во главу намечающегося штурма. Остальные, тысячи ливийцев и иберийцев, ждали, оставаясь ниже по склону.

Лицо Сафона дернулось, и он кивнул на ряды копейщиков, построившихся вокруг четырех виней, осадных машин с массивными таранами и защитными крышами. Они зададут начало штурму.

— Люди нервничают. Ничего удивительного. Мы уже час ждем. Где же он?

Бостар видел, что Сафон прав. Некоторые воины громко болтали друг с другом, слегка громче, чем обычно. Другие хранили молчание, но их губы двигались в непрестанной молитве. Над фалангами повис ореол нервозности. Ганнибал скоро прибудет, попытался убедить себя Бостар.

— Терпение, — сказал Малх.

Сафон неохотно повиновался, но все так же горел желанием раз и навсегда утвердить себя лучшим. Показать отцу, что он самый храбрый из его сыновей.

Спустя мгновения их внимание привлек восхищенный шепот, распространяющийся от тыла армии вперед.

— Слушайте! — восторженно сказал Малх. — Ганнибал разговаривает с ними, проходя мимо. Многое нужно хорошему военачальнику, и это — одна из этих вещей. Не просто вести воинов за собой, находясь на переднем крае. Уметь поговорить с каждым из своих воинов.

Он одобрительно кивнул Бостару, а Сафон что-то невнятно пробормотал.

Бостар не сдержался. Были вещи, на которые он не мог не обращать внимания.

— Что? — требовательно спросил он. — Если ты попытаешься вести себя немного мягче, а не наказывать за малейшее нарушение правил, может, твои воины станут уважать тебя больше.

Лицо Сафона помрачнело, но прежде чем он успел ответить, зазвучали громкие приветственные крики. Воины начали в такт топать, сначала немногие, но потом и остальные поддались этому заразительному ритму. Шум становился все громче, пока не превратился в единый крик.

— Ган-ни-бал! Ган-ни-бал! Ган-ни-бал!

Бостар ухмыльнулся. Сложно было не поддаться энтузиазму, охватившему воинов. Даже Сафон вытянул шею, глядя, что происходит.

Вскоре посреди рядов копейщиков появилась небольшая группа. Пустой внутри квадрат был образован парой дюжин скутариев, воинов с тяжелыми щитами. Эти иберийские пехотинцы были одними из лучших воинов Ганнибала. Как всегда, они были одеты в черные накидки поверх простеньких туник и блестящих нагрудников. Смертоносный набор их вооружения состоял из разнообразных тяжелых метательных копий, самым известным из которых был саунион, дротик, целиком сделанный из железа, а также длинных прямых мечей и кинжалов. Внутри строя шел один человек, которого можно было с трудом разглядеть, хотя его хотели видеть все. Наконец, приблизившись к Малху и его сыновьям, скутарии развернулись в две колонны, открыв для обозрения шедшего в середине.

Ганнибала Барку.

Бостар с обожанием глядел на военачальника. Как и большинство командующих карфагенскими войсками, Ганнибал носил простой бронзовый шлем греческого образца. Солнце отражалось от его полированной поверхности прямо в глаза воинам, и слепящий свет скрывал его лицо, оставляя на всеобщее обозрение только бороду. С плеч полководца свисал темно-пурпурный плащ, под ним была туника того же цвета и богато украшенный серебром бронзовый анатомический нагрудник. Пах и бедра прикрывали простеганные полосы льняной ткани, а ниже колен ноги были защищены бронзовыми поножами, тоже полированными. На ногах военачальника были массивные кожаные сандалии. Через плечо и до бедра шла кожаная перевязь, и на левом бедре висел меч-фальката в видавших виды ножнах. Военачальник шел вперед, слегка прихрамывая.

Командир скутариев выкрикнул приказ, и воины одновременно со стуком поставили щиты на каменистую землю. Грохот заставил всю остальную армию мгновенно утихнуть.

— Ваш военачальник, лев Карфагена, Ганнибал Барка! — выкрикнул командир.

Все стали по стойке «смирно» и отдали честь.

— Командир! — крикнул Малх. — Ты почтил нас своим присутствием!

Уголки рта Ганнибала приподнялись.

— Вольно, воины, — скомандовал он, подходя к Малху. ^— Ты готов?

— Да, командир. Мы дважды проверили осадные машины. Каждый солдат знает, что делать.

Сыновья Малха что-то пробормотали в знак согласия.

Ганнибал глянул на каждого из них и удовлетворенно кивнул.

— Знаю, вы справитесь.

— Да поразит нас Баал Сафон, если не справимся! — с горячностью ответил Сафон.

Ганнибал слегка удивился.

— Надеюсь, что нет. Город падет в любом случае, но пока что мы не преуспели. Кто знает, изменится ли сегодня ситуация? А опытных командиров так просто не найдешь… — Не обращая внимания на явное неудовольствие Сафона, он улыбнулся Малху. — Знай, что ты получил этот шанс лишь потому, что я сейчас не могу бегать.

Он коснулся плотной повязки на правом бедре.

— Ваша рана очень некстати, командир, — ответил Малх. — Но мы благодарны за возможность, выпавшую нам сегодня.

— Твое рвение достойно всяческого одобрения, — с улыбкой произнес Ганнибал.

Бостар живо вспомнил такие же волнующие мгновения несколько недель назад, во время такого же, как сегодня, штурма. Прирожденный командир, Ганнибал не мог быть нигде, кроме как в первых рядах. Бостар искренне желал, чтобы стрела попала в бедро ему, а не командиру.

— Как заживает рана, командир? — спросил он.

— Медленнее, чем хотелось бы, — скривившись, ответил Ганнибал. — Думаю, мне следует радоваться, что защитники города не стреляют из луков получше.

Отец и сыновья нервно рассмеялись. О такой возможности никто не хотел и думать.

— Ну, не буду вам мешать. Сагунтийцы уже ждут вас.

Ганнибал показал на стены, облепленные вражескими воинами. Потом показал на крутой склон, где стояли остальные части, которые должны были пойти в атаку, когда проломят стену.

— И они тоже.

— Слушаюсь, командир, — ответил Малх, поднимая меч.

Его воины, внимательно следившие за разговором, замерли.

— Боги, как бы я хотел, чтобы Ганнон был здесь, — пробормотал Бостар.

— А? — переспросил Сафон, и его лицо окаменело. — Зачем?

— Он все время мечтал о таких сражениях.

— Что ж, он мертв, — яростно прошептал Сафон. — Так что ты зря теряешь время.

Бостар взбешенно поглядел на него:

— Ты по нему не тоскуешь?

Но Сафон не успел ответить.

— Чего вы ждете? — требовательно спросил Малх, он не слышал их разговора. — По местам!

Отдав честь Ганнибалу, Бостар и Сафон бегом побежали к своим фалангам. Каждый из них командовал одной из виней, и нарастающая вражда означала, что каждый из них стремился первым сделать пролом в стене, чтобы воины устремились внутрь Сагунта. Безусловно, подумал Бостар, не обязательно именно им удастся достичь успеха. Другими винеями командовали отец и Алете, бесстрашный ветеран, которым восхищались оба брата.

Малх дождался, пока они не займут места, и резко махнул рукой вниз.

— Вперед! — закричал он.

Командиры свистками подали ливийцам команды к наступлению. Дюжины воинов, специально отобранных ранее, отдали копья товарищам и, подбежав к винеям, уперлись в них плечами или встали у колес. Десятки других построились по сторонам от них, прикрывая оставшихся беззащитными товарищей большими щитами. Снова прозвучали команды, и воины начали толкать осадные машины вперед. С громким скрипом и грохотом винеи покатились вперед, мимо Ганнибала. Когда осадные машины поднялись по склону шагов на пятьдесят, остальные ливийцы пошли вперед, выстроившись плотными фалангами.

Когда они подошли ближе, Бостару сжало живот. Он ясно видел лица защитников города наверху, готовых обрушить смертельный дождь на него и его воинов. На его отца и брата. «Баал Сафон, дай нам разметать в прах вражеские стены! — взмолился он. — Защити нас всех щитом своим». Сверху упали первые стрелы. Бостар задумался, не просит ли сейчас Сафон защиты для себя и других точно так же.

Но он в этом сомневался.

С большой осторожностью Бостар выглянул, смотря на стену впереди. Прошел уже, наверное, час, и пока штурм шел по плану. Подвешенные внутри виней тараны пробили большие дыры в основании стены. Благодаря деревянным крышам осадных орудий, обтянутым шкурами, вымоченными в воде, тучи горящих стрел, выпускаемые защитниками крепости, копья и камни не наносили большого вреда. Бостар потерял пятнадцать воинов, и в такой ситуации это было абсолютно приемлемо. Фаланги Сафона и Алете, по обе стороны от его воинов, похоже, пострадали не больше.

И вскоре большой фрагмент стены рухнул. Увидев это, Бостар сдержанно улыбнулся. Стена рухнула между позициями его воинов и воинов Сафона, так что ни один из них не смог бы приписать успех себе. Хотя, конечно, сейчас это не играло никакой роли. На них смотрел сам Ганнибал. Бостар проревел приказ, командуя воинам, чтобы те удвоили усилия. Он представил себе, что сквозь шум слышит такой же приказ Сафона. И их усилия не были тщетны. Вскоре башни начали падать наружу. Две, а потом еще три. Под обломками погибли десятки защитников и шедших впереди копейщиков. В результате образовался большой пролом в стене, достаточный, чтобы попасть в город. Бостар не стал ждать, пока осядет пыль. Надо хвататься за возможность обеими руками, прежде чем ошеломленные защитники успеют среагировать. Он крикнул воинам, приказывая подобрать оружие и следовать за ним, и принялся взбираться на груды камней, возвышавшиеся перед осадными машинами. С радостью увидел, что воины Сафона тоже идут вперед. Разглядел брата, в паре десятков шагов в стороне, и поднял копье, давая ему знак.

— Увидимся внутри! — крикнул он.

— Нет, если я доберусь туда раньше тебя! — рыкнул в ответ Сафон и повернулся к воинам, напрягшимся, как охотничьи собаки на поводках. — Пять золотых тому, кто первым войдет в город. Вперед!

Бостар вздохнул. Даже тут брат соперничает. Да будет так, зло подумал он.

Все бросились вперед.

Преследуемые по пятам своими воинами, двое братьев карабкались в пролом. Рисковали жизнями с каждым шагом, и не только под градом стрел и копий, сыплющихся с обеих сторон пролома со стен, но и от осыпающихся камней под ногами. Держать в одной руке копье, в другой — щит и карабкаться по осыпи было очень тяжело. Бостар внимательно глядел под ноги. На вражеские стрелы и копья он повлиять не может, а вот постараться не сломать лодыжку, карабкаясь вверх, — вполне. Он не раз наблюдал такое прежде, видел, как воинов, которым не повезло, затаптывали их же товарищи или их настигал дождь стрел, выпущенных врагами.

На высшую точку обрушившейся стены Бостар забрался первым. Облака пыли, поднявшиеся при обрушении, скрывали из виду защитников крепости и заставляли наступающих заходиться исступленным кашлем. Может, их еще и нет, подумал Бостар. Его сердце встрепенулось, но, оглядевшись, он выругался. В спешке командир опередил своих воинов шагов на двадцать.

— Шевелитесь! — прорычал он. — Не на прогулке!

Спустя мгновение из облака пыли появился Сафон. Следом за ним подошла дюжина ливийцев, подтягивались и остальные. Лицо Сафона расплылось в довольной улыбке, когда он увидел, что Бостар в одиночестве.

— Все еще один? Неудивительно, право. Ничто так не подстегивает, как обещанное золото.

Бостар сдержался, прикусив губу, чтобы не произнести того, что буквально срывалось с его языка.

— Не время для ерунды! — рыкнул он. — Давай занимать позицию в проломе. Спорить будем потом.

Сафон безразлично пожал плечами.

— Как пожелаешь. — Он опустил копье. — Третья фаланга! Ко мне! Построиться!

К этому времени подбежали лишь четверо воинов Бостара. Тот разочарованно глядел, как брат ведет своих копейщиков вперед. Конечно, сам он, Бостар, может в мгновение ока последовать за ними, но он все еще без воинов. А спустя еще секунду Бостар обрадовался, что это не он вошел в пролом. Будто демоны мщения, из облаков пыли выбежали десятки вопящих сагунтийцев. У каждого в руке была фаларика — длинный дротик с мотком горящей пакли у наконечника.

— Поберегись! — заорал Бостар, но было поздно.

По команде сагунтийцы замахнулись и метнули дротики. Бросать было недалеко, и ошеломленные воины Сафона замедлили шаг, но фаларики уже рухнули на них смертельным дождем, пробивая щиты, убивая, калеча и поджигая людей.

Выругавшись, Бостар пересчитал своих копейщиков. Уже около двадцати. Мало, но он не может стоять просто так. Иначе Сафона убьют, а его воины побегут назад. Шанс на успех будет потерян.

— Вперед! — крикнул Бостар, подымая щит и бросаясь на врага.

Он не оглядывался, но с облегчением чувствовал присутствие за спиной его отряда. Смерть может забрать их всех, подумал Бостар, но, по крайней мере, они идут за ним из преданности, а не ради золота.

Офицер повел воинов туда, где, по его расчетам, солдат Сафона могли обратить в бегство. Увидев его, ближайшие к нему сагунтийцы замахнулись и бросили фаларики. Ссутулившись за щитом, Бостар продолжал бежать вперед. Дротики летели над его головой, гудя пылающим пламенем. Раздался сдавленный крик, и он оглянулся. Лучше бы ему этого не делать… Фаларика попала воину прямо позади него в плечо, глубоко войдя в тело, а горящая пакля подожгла его тунику. Куски добела раскаленных нитей попали воину на лицо и шею. Он душераздирающе закричал. Ноздри Бостара заполнил запах горящей плоти.

— Оставьте его! — рявкнул он другим воинам, инстинктивно бросившимся на помощь товарищу. — Вперед!

Радуясь, что попали не в него, и надеясь, что воин умрет, не мучаясь долго, он снова развернулся.

Если и было какое преимущество у жителей города в применении такого оружия, то они утратили его в момент броска — и остались беззащитны. Кроме того, на многих из них не было никаких доспехов. Рыча от ярости, Бостар бросился на худощавого сагунтийца, лихорадочно пытающегося достать меч из ножен. Тот не успел. Копье Бостара ударило ему в грудь и легко пронзило его насквозь. Глаза воина едва не выпрыгнули из орбит от силы удара. Он умер раньше, чем Бостар успел вытащить копье из раны, и кровь потоком хлынула на землю.

Тяжело дыша, карфагенянин ринулся на следующего вражеского воина, юношу не старше шестнадцати лет. Несмотря на ржавый меч в руке и издаваемые им леденящие кровь вопли, противник будто окаменел от страха. Отбив неумелый удар, Бостар вонзил копье в живот противнику.

Он убил двух обороняющихся, прежде чем получил возможность оценить ситуацию. Теперь за ним шла, наверное, сотня воинов и подходили остальные. Примерно такое же количество было и под командой Сафона. Они бились рядом. Без сомнения, фаланги отца и Алете тоже пытались идти следом. Но, к его удивлению, сагунтийцы сдерживали их, ведя себя самоубийственно, но героически. Воинам Сафона и Бостара не удалось продвинуться вперед. И офицер понял почему, увидев в нескольких шагах позади обороняющихся сотни мирных жителей, которые уже принялись закладывать пролом голыми руками. Старики, женщины и дети. Он исполнился мрачного уважения к противнику. Зная, что его родные совсем рядом, любой мужчина, воин он или нет, будет сражаться как демон. Но Бостара это не смутило. В этот самый момент тысячи воинов подымаются по склону, чтобы вступить в бой. Против такого численного превосходства даже доблестные сагунтийцы долго не продержатся. Все, что им нужно, — продолжить наступление.

И вдруг Бостар разглядел сквозь пыль линию мерцающих огней, приближающихся со стороны внутренней крепости врага. Когда он пригляделся получше, то ему сжало от страха живот. Еще два ряда воинов, с десятками горящих фалариков в руках.

— Поднять щиты! — заорал он. — Дротики!

Его воины поспешно исполнили приказ.

Повинуясь приказу, ряды вражеских воинов остановились в пятидесяти шагах. Замахнувшись, сагунтийцы бросили смертельные снаряды по крутой дуге, над головами своих товарищей. Поверх воинов Бостара и Сафона.

— Умные ублюдки, — пробормотал Бостар. — Бьют не по нам.

В ужасе он увидел, как горящие дротики повернули в воздухе и начали падать, словно звезды, обрушивая смерть на подымающихся вверх по склону карфагенских воинов. Из-за плотных облаков пыли, закрывавших обзор, солдаты, идущие плотным строем, до последнего момента не видели, что их ожидает. Вполне понятно, что фаларики вызвали в их рядах полнейший хаос. Каждый дротик нашел свою цель, вонзившись в человеческое тело, без труда пробивая щиты и кольчуги. И эффект от этого удара был куда хуже. Фаларики посеяли страх в сердце каждого, кто оказался на их пути. И понятно почему. Кто выдержит, увидев, как товарищи превращаются в столбы огня, как плоть облезает с костей от его жара? К такому не сможет подготовить никакая тренировка.

Наступление позади них захлебнулось. Бостар увидел, как взлетела вторая волна дротиков. Спустя мгновение атака карфагенян сменилась бегством. Несмотря на крики командиров, сотни воинов отступили. Бежали вниз по склону в такой спешке, что многие спотыкались и их тут же затаптывали бегущие следом. Воины, не попавшие под удар, по бокам от бегущих, увидев происходящее, все как один развернулись и тоже побежали.

Бостар выругался. Никто, даже Ганнибал, не справился бы с такой ситуацией. Шанс потерян. Он схватил за руку ближайшего копейщика.

— Отходим! Подкрепления отступают. Надо спасать себя. Передай остальным.

Повторив команду каждому воину, мимо которых он проходил, Бостар протолкался к Сафону. Не зная о том, что наделали вражеские дротики в их тылу, брат выслал четверых копейщиков вперед, на толпу плохо вооруженных защитников крепости.

— Сафон! — заорал Бостар. — Сафон!

Наконец брат услышал его.

— Что? — рявкнул он через плечо.

— Нам надо отходить!

Лицо Сафона перекосилось от злобы.

— С ума сошел?! В любой момент эти сыны шлюх дрогнут, и мы их положим. Победа близка!

— Нет, это не так! — заревел Бостар. — Нам надо отступать. БЫСТРО.

Некоторые из воинов Сафона неуверенно поглядели на них.

Сафон яростно поглядел на Бостара, но понял, что тот не шутит. Подбадривая криками своих людей, он выбрался из первого ряда. С руками и лицом, залитыми кровью, брат походил на порождение подземного мира.

— Совсем мозги потерял? — прошипел он. — Враг наконец-то начал отступать. Еще один хороший рывок, и они побегут.

— Уже поздно, — спокойно ответил Бостар. — Не видел, что наделали эти проклятые фаларики среди воинов позади нас?

— Нет. Я смотрел вперед, а не назад, — мгновенно возразил Сафон.

У Бостара сжались кулаки от такого намека.

— Ладно, тогда я скажу. Вся наша атака захлебнулась.

— И что? — оскалившись, спросил Сафон. — Эти псы, лишенные матерей, в любой момент бросятся бежать. И у нас будет позиция внутри стен.

— Где нас порежут на куски и уничтожат, — ответил Бостар, ткнув пальцем в грудь Сафону. — Ты еще не понял? Мы здесь одни!

— Трус! — заорал Сафон. — Смерти испугался, вот и все!

Гнев охватил Бостара.

— Когда придет время, я буду биться и умру за Ганнибала! — крикнул он. — Более того, сделаю это с гордостью! Но есть разница между смертью со смыслом и смертью по глупости. Ты ничего не достигнешь, принеся в жертву себя и своих воинов здесь и сейчас.

Сплюнув, Сафон развернулся, чтобы вернуться в бой.

— Стоять!

Приказ Бостара прозвучал как удар кнута.

Одеревенев, Сафон остановился, не оборачиваясь к Бостару.

— Как старший по званию, я приказываю тебе немедленно отвести твоих воинов! — крикнул Бостар громко, чтобы его услышал каждый.

Поняв, что побежден, Сафон развернулся.

— Да, командир! — прорычал он. — Слышали приказ? — крикнул он громче. — Отходим!

Воинов Сафона не пришлось долго уговаривать. Взбодренные тем эффектом, который произвели дротики на забиравшихся по склону карфагенских воинов, защитники крепости снова пошли в наступление. Позади них уже несли новую порцию зажженных дротиков. Даже мирные жители, воодушевившись, принялись бросать во вражеских воинов камни и обломки кладочного раствора.

Это еще больше обозлило и унизило Сафона, убедившегося, что старший брат оказался прав и не зря дал команду отступать.

«Дурак, — сказал он сам себе. — До победы было рукой подать».

Ганнибал вместе с Малхом и Алете ждали их внизу склона. Командующий тепло поприветствовал братьев.

— Мы уже начали за вас беспокоиться, — заявил он.

Малх что-то одобрительно буркнул.

— Сафон не хотел прекращать бой, — великодушно рассказал Бостар.

— Последним уходишь с поля боя? — сказал Ганнибал, хлопая Сафона по плечу. — Но хватило ума понять, что надо отступить. Хороший воин! Когда эти дети грязных шлюх заставили запаниковать подкрепление, не было смысла там оставаться, а?

— Нет, командир, — краснея и склоняя голову, ответил Сафон.

— Вы оба очень старались, — ободряюще сказал Малх. — Но в этот раз не вышло.

Ганнибал принял реакцию Сафона за разочарование.

— Забудь, парень. Шпионы сообщили, что у них заканчиваются припасы. Мы скоро возьмем город! А теперь осмотри своих раненых.

Сказав это, он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

— Пошли, — сказал Бостар, уводя Сафона.

— Отпусти! — прошептал Сафон, пройдя пару шагов. — Я не ребенок!

— Тогда и не веди себя как ребенок! — ответил Бостар, отпуская его руку. — По крайней мере, мог бы поблагодарить меня. Я не обязан был прикрывать тебя перед Ганнибалом.

Губы Сафона скривились.

— Будь я проклят, если сделаю это.

Бостар возвел взгляд к небесам.

— Конечно нет! С чего бы тебе признать, что я только что спас твою задницу от хорошей порки?

— Иди на хрен, Бостар, — отрезал Сафон. Он чувствовал себя окончательно загнанным в угол. — Ты ведь всегда прав, так? Все тебя любят, эдакого идеального командира!

Резко развернувшись, он пошел прочь.

Бостар поглядел ему вслед. Почему он не отправился рыбачить вместо Ганнона? Тут же пожалел о такой мысли, но ощущение оставалось с ним долго, даже когда он начал собирать команды, чтобы подобрать раненых.

Так продолжалось еще два месяца. Каждый штурм, начатый карфагенянами, наталкивался на ожесточенное и непреклонное сопротивление защитников города. Винеи постоянно пробивали дыры во внешней стене, но атакующие не могли довести штурм до конца, несмотря на огромное численное превосходство. Отношения между Бостаром и Сафоном так и не улучшились, а постоянные дела означали, что им было легко избегать друг друга. Когда братья не участвовали в сражениях, то спали или присматривали за ранеными. Малх, которому Ганнибал поручил и другие дела, помимо командования фалангой, был не в курсе разгоревшейся между ними вражды.

Разгневанный таким ходом осады, полководец вскоре приказал построить другие осадные машины — не только винеи, но и многоярусную осадную башню, тоже на колесах. В ней установили катапульты, а сотни солдат, расположившихся на разных ярусах, можно было доставить в самое слабое место обороны города. Мощь метательных орудий башни была так велика, что с ее помощью оказалось вполне возможным без труда очистить стены города от защитников, чтобы подтащить вперед деревянные галереи, по которым пехота смогла бы без помех подходить к стене. Карфагенянам повезло, что стены крепости были сложены на глиняном растворе, а не на цементном. Расположившись внутри террас, воины взялись за кирки и стали подкапывать основание стены. Стена рухнула, и штурмующие приободрились, но ненадолго. Позади пролома карфагеняне увидели насыпанный полумесяцем земляной вал, который приготовили загодя, понимая, что стена рухнет. Из-за вала их снова принялись закидывать фалариками.

Но, несмотря на дождь горящих дротиков, безжалостная решимость и численное превосходство карфагенян сыграли свою роль. Сагунтийцы не могли вовремя восстановить стену, а непрекращающиеся атаки наконец позволили карфагенянам закрепиться внутри. Несмотря на героизм, защитники крепости не смогли выбить их обратно. В последующие дни карфагеняне закрепили успех, но близилась зима, а тут еще Ганнибалу пришлось отлучиться, когда началось крупное восстание враждебных племен, живших у берегов реки Тагус. Магарбал, командир, оставленный им в качестве заместителя, взялся за дело с удвоенной энергией. Позицию внутри стены расширили, и вскоре поредевших защитников оттеснили во внутреннюю крепость. Положение штурмующих облегчило и то, что осажденные начали нести потери от холеры и иных болезней. Еды и припасов у них осталось очень мало.

Когда Ганнибал подавил восстание и вернулся, конец осады был уже предрешен. Командующий карфагенян предложил осажденным условия сдачи. Невероятно, но они отказались. К концу года все было готово к последнему, решающему штурму. Благодаря проявленной доблести Малх, его сыновья и их копейщики снова вошли в состав передового отряда. Вместе с ними, как обычно, были и скутарии Ганнибала.

Задолго до того, как зимнее солнце окрасило горизонт на востоке, они собрались в полусотне шагов от стены. Позади них, покрывая весь склон, стояли войска Ганнибала — все, кроме кавалерии. Царила тишина, нарушаемая позвякиванием копий или случайным кашлем. Пар от дыхания тысяч воинов клубился во влажном холодном воздухе — единственный признак охватившего всех воодушевления. В награду за долгое сражение и в наказание сагунтийцам за то, что они отказались сдаться, Ганнибал обещал, что отдаст город на разграбление. Конечно, часть добычи достанется Карфагену, но остальное принадлежит им, в том числе и жители города — мужчины, женщины и дети.

Стоя плотными рядами, нападавшие ждали, пока террасы не продвинут вперед при свете факелов. Уже не было нужды в огромной осадной башне с ее пращниками, копейщиками и катапультами. От нехватки людей или метательного оружия сагунтийцы наконец оставили всякие попытки уничтожать осадные машины карфагенян. Это означало, что подкопать стены получится куда быстрее, чем раньше. Согласно докладу главного механика осадных машин, стена внутренней крепости рухнет не позднее середины утра.

И его доклад оказался точен. Еще только первые оранжевые лучи солнца пронзили небо, когда послышался зловещий грохот. Через считаные мгновения от центра внутренней крепости поднялись огромные клубы пыли. Раздался треск горящего дерева. Карфагеняне уже не обращали на это внимания. Им было все равно, что попытаются сделать жители города. Работавших внутри террас воинов отвели с наибольшей возможной быстротой — слишком велик риск погибнуть под рушащейся стеной. Но некоторые остались завершить дело, несмотря на огромную опасность.

Долго ждать не пришлось. С ужасающей скоростью огромный кусок стены внутренней крепости упал на землю. Дальше, как по цепочке, начали заваливаться и другие участки стены. С громким треском кирпичная кладка и тесаные камни, остававшиеся на месте десятилетиями, если не веками, рассыпались в пыль. Грохот от их падения с высоты в два десятка шагов был оглушителен. Некоторые оставшиеся внутри террас не успели вовремя убежать, и недолгий хор сдавленных криков возвестил об их ужасной судьбе. Бостар стиснул зубы. Он ожидал этого. Как обычно говорил в таких случаях отец, простые воины гибнут всегда, и потеря небольшого количества ничего не значит. Но для Бостара это имело значение, как и изнасилования, пытки и убийства мирных жителей, которые вот-вот начнутся. Угрюмого Малха и еще более темного душой Сафона такие вещи не беспокоили, а вот Бостар страдал всей душой. Тем не менее он не позволил этим эмоциям ослабить его решимость. Слишком многое сейчас решается. Разгром Рима. Месть за любимого младшего брата, Ганнона. Возможность заново выстроить отношения с Сафоном. Сможет ли он добиться хоть одной из этих целей, молодой воин не знал. Последняя из них выглядела совсем уж недостижимой.

В воздухе повисли густые облака пыли, но когда они начали рассеиваться, поджидавшие снаружи карфагеняне увидели пролом, который было просто невозможно оборонять. По склону прокатился радостный крик. Победа была у них в руках.

Бостар почувствовал воодушевление. Натянуто улыбнулся Сафон, но в ответ получил лишь гримасу.

Обнажив фалькату, Ганнибал повел воинов в наступление.

И в этот самый момент раздались крики, словно предупреждение от оставшихся в живых защитников города. Отчаянные, захлебывающиеся, но не лишенные достоинства, они заполнили воздух. Карфагеняне разом поглядели наверх. Никто не смог бы не обратить внимания на такие ужасные звуки.

— Благородные люди; они гибнут, сжигая себя, — с неожиданным уважением проговорил Малх. — Слишком горды, чтобы стать рабами. Пусть никогда не случится такого в Карфагене.

— Ха! Такому никогда не бывать, — ответил Сафон.

Но Бостар инстинктивно вознес молитву Баал Хаммону. «Храни наш город вечно, — молился он. — Спаси его от дикарей, таких, как римляне».

Ганнибал ничего не слышал, страстно желая завершить дело.

— Вперед! — заорал он сначала на иберийском, а потом на родном языке, в знак уважения к воинам-ливийцам, и, сопровождаемый верными скутариями, побежал к огромной дыре в стене крепости.

Проревев такие же команды, Малх, Сафон и Бостар ринулись вперед, вместе со своими воинами. Позади них раздались команды на полудюжине других языков, и остальные тоже пошли в атаку.

Соперничество между Сафоном и Бостаром вспыхнуло с новой силой. Кто бы ни достиг первым вершины пролома, он заслужит похвалу Ганнибала и уважение всего войска. Опережая своих воинов, братья карабкались по зыбким предательским грудам камня и битого кладочного раствора, вровень друг с другом. Держа в одной руке копье, а в другой — щит, они не имели возможности удержаться на ногах, если бы хоть раз оступились. Безумие… Но возврата уже не было. Ганнибал вел войско вперед, и они были обязаны идти за ним. Вскоре братья поравнялись с командующим, бежавшим в двух шагах впереди его скутариев. Ганнибал ободряюще улыбнулся им, и они улыбнулись в ответ, прежде чем гневно поглядеть друг на друга.

Когда спустя мгновение Бостар глянул через плечо, его глаза расширились. Склон обвала давал ему прекрасную возможность во всей красе увидеть наступление карфагенян. Величественное и ужасное зрелище, которое точно должно было вселить ужас в защитников крепости, оставшихся на стенах. Впрочем, Бостар сомневался, что таковые еще есть. Их властители покончили с собой, чтобы не сдаваться, и обычные воины должны бы укрыться в домах вместе с семьями или тоже покончить с собой.

Но он ошибся. Не все сагунтийцы бросили оружие на милость победителям.

Когда Бостар снова кинул взгляд на склон впереди, то краем глаза заметил движение, справа и сверху, на участке стены, оставшемся целым. Увидел шестерых мужчин, облепивших огромную каменную глыбу. Они толкали его в сторону, к краю обвалившейся галереи, шедшей по верху стены. Прикинув траекторию падения камня, Бостар почувствовал, что сердце едва не выпрыгивает из его груди. Сагунтийцы хотели убить как можно больше карфагенян, но истинная цена могла оказаться намного выше. Бостар понял, что спустя всего несколько ударов сердца их полководец окажется именно там, куда упадет камень. Глянув на Сафона и Ганнибала, он уверился, что никто, кроме него, не заметил опасности.

Снова подняв взгляд, он увидел, как неровно обтесанный каменный блок уже висит на самом краю. Бостар открыл рот, чтобы крикнуть, предупреждая Ганнибала, и тут блок перевалил через край и начал падение. Невероятно быстро набирая скорость, он катился, подпрыгивая, по краю пролома, по ходу движения отколов от стены куски кирпича и кладки, каждый из который был в состоянии размозжить человеческую голову. Заорав от радости, защитники развернулись и убежали, уверенные, что их последнее усилие будет стоить жизни десяткам карфагенян.

Бостар не раздумывал ни мгновения. Бросив копье, он побежал в сторону, к Ганнибалу. Воздух наполнил грохот. Бостар не глядел наверх, боясь, что сам обгадится со страху. Несколько скутариев, которым он перегородил дорогу, выругались, но это было понятно только по движению губ. Бостар не замедлил движения, лишь взмолился, чтобы никто из иберийцев не решил, что он хочет напасть на военачальника, и не преградил ему путь. Шесть шагов. Двенадцать. Почувствовав приближение Бостара, Ганнибал повернул голову. Непонимающе нахмурился.

— Что ты творишь, во имя Баал Хаммона?! — крикнул он.

Бостар не ответил. Ринувшись вперед, он обхватил правой рукой тело Ганнибала и бросил его на камни, прикрывая собой сверху. Левую руку Бостар завел вверх, прикрывая щитом их головы. Спустя удар сердца камни под ними содрогнулись. Уши наполнил оглушительный грохот. К счастью, грохот длился недолго, стихая по мере того, как каменный блок покатился дальше.

— Вы не ранены, командир? — спросил Бостар, совершенно забыв о себе самом.

— Думаю, нет, — послышался приглушенный голос Ганнибала.

Хвала богам, подумал Бостар. Он осторожно пошевелил руками и ногами. Обрадовался, поняв, что все в порядке и на месте. Отбросив щит, сел и помог сесть командиру.

Тот тихо выругался. Шагах в трех от них лежал скутарий — вернее, то, что от него осталось. Человека даже не переломало, а просто размазало по каменной осыпи. Бронзовый шлем не защитил ему голову; камни вокруг были забрызганы белыми ошметками мозга, резко выделявшимися на фоне алой крови, забрызгавшей все вокруг, — вот и все, что осталось от его тела. Из спины скутария торчали острые осколки кирпичей, пробившие дыры даже в его доспехах. Руки и ноги были ужасно и неестественно вывернуты, а в нескольких местах из них торчали белые кончики сломанных костей.

Но это была только первая жертва камня. Ниже простиралась полоса смерти, проложенная им при падении. Бостар еще никогда такого не видел. Десятки воинов погибли… нет, их растерло в пыль, подумал Бостар. Накатила тошнота, и он изо всех сил старался, чтобы его не вырвало.

— Похоже, я обязан тебе жизнью, — вывел его из состояния оторопи голос Ганнибала.

Бостар еле кивнул.

— Моя тебе благодарность. Ты отличный воин, — проговорил командир, с трудом вставая и помогая встать Бостару.

В то же мгновение их окружили скутарии, не попавшие под удар. На их лицах читалась тревога. Естественно, атака затормозилась в результате такого отчаянного деяния сагунтийцев. В воздухе зазвучали осторожные вопросы, и иберийцы убедились, что их любимый командир не пострадал. Ганнибал тут же прервал их. Подобрав свою фалькату с земли, он поглядел на Бостара.

— Готов закончить начатое? — спросил он.

Бостара ошеломило, с какой скоростью полководец обрел прежнее самообладание. Он сам все еще был в состоянии шока. Но ухитрился кивнуть.

— Безусловно, командир.

— Превосходно, — ответил Ганнибал едва улыбнувшись и жестом показал, чтобы Бостар шел в наступление рядом с ним.

Подобрав копье, офицер выполнил приказ. Он едва успел увидеть довольную улыбку на лице Малха и столь же недовольное лицо Сафона. Облегчение сменило ужас, и он подумал, что попытается уладить дела с братом позже.

А сейчас надо лишь идти вместе с Ганнибалом.

Прирожденным военачальником и лидером.

Ганнон оперся о стену кухни, наслаждаясь зрелищем того, как Элира наклоняется над столом, уставленным едой. Ее одежда приподнялась, обнажив изящные икры, и натянулась поверх упругих ягодиц. У Ганнона снова заломило в паху, и он поменял позу, чтобы не демонстрировать всем признаки охватившего его возбуждения. Элира и Квинт все еще делили ложе, но это не значило, что он, Ганнон, не может восхищаться ею на расстоянии. Его тревожило только то, что Элира уже заметила его внимание и отвечала на него страстными взглядами. Ганнон решил не рисковать, заходя слишком далеко. Его только что зародившаяся и, возможно, очень ценная дружба с Квинтом еще была слишком слаба, чтобы выдержать такое испытание.

Со времени боя у хижины условия его жизни стали куда лучше. Фабриция впечатлил рассказ сына, а также наличие двух раненых, выживших и попавших в плен. За это Ганнона перевели в разряд домовых рабов, сняли с него кандалы и позволили спать в доме. Сначала юноше это нравилось — ведь одним ударом он освободился от хватки Агесандра. Но спустя несколько недель он уже не был настолько уверен в своем счастье. Жесткая правда той ситуации, в которой он находился, стала еще отчетливее.

Три раза в день Ганнону приходилось присутствовать на семейных трапезах. Естественно, ему не было дозволено есть вместе с хозяевами виллы. Он мог видеть Аврелию и Квинта с утра до вечера, но не мог с ними поговорить, только если рядом никого не было. И даже тогда разговоры были короткими и спешными. Все это так отличалось от тех времен, когда они были вместе на поляне в лесу… Несмотря на вынужденную дистанцию, Ганнон хорошо чувствовал дух боевой дружбы, возникшей совсем недавно, но не гаснущей со временем. Квинт иногда подмигивал ему, Аврелия застенчиво улыбалась, и это стало лучом света в его нынешней жизни. Да и Элира, чья постель располагалась не дальше двадцати шагов от него, на полу атриума… К ней он подойти не смел. Ганнон понимал, что должен быть очень благодарен судьбе за нынешнее положение дел. В тех редких случаях, когда карфагенянин встречался с Агесандром, он ясно видел, что сицилиец все так же таит на него злобу.

— Отец! — послышался из внутреннего дворика радостный голос Аврелии. — Ты вернулся!

Любопытный не меньше других, Ганнон подошел к дверям кухни вместе с остальными рабами. Фабриций должен был вернуться только недели через две.

Хозяин виллы стоял у фонтана, одетый в подпоясанную тунику и сандалии. Когда Аврелия подбежала к нему, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Я грязный, — предупредил он. — Запылился в дороге.

— Все равно! — ответила Аврелия, обнимая его. — Так здорово, что ты приехал.

— Я тоже по тебе скучал, — сказал Фабриций, обнимая ее в ответ.

Ганнон почувствовал укол печали, осознав свое собственное положение, но не позволил себе даже думать об этом.

— Муж мой! Хвала богам, что ты вернулся в целости, — произнесла Атия с обольстительной улыбкой, подходя к Фабрицию и дочери. Аврелия подвинулась, давая отцу возможность поцеловать мать в щеку. Они так смотрели друг на друга, что было ясно, какие чувства до сих пор живут в их сердцах.

— Наверняка ты хочешь пить.

— Горло сухое, как русло реки в пустыне, — ответил Фабриций.

Атия перевела глаза на двери кухни, откуда торчали лица глазеющих рабов. Нашла взглядом Ганнона.

— Принеси вина! Остальные — за работу!

Дверной проем опустел в мгновение ока. Все рабы знали, что лучше не перечить Атии, управлявшей домашним хозяйством железной рукой, пусть и в шелковой перчатке. Ганнон быстро достал с полки четыре самых красивых бокала и поставил на поднос. Юлий, дружелюбный раб, возглавлявший кухонное хозяйство, уже протянул руки за амфорой. Ганнон поглядел, как он разводит вино водой, вчетверо, по римскому обычаю.

— Вот и готово, — пробормотал Юлий, ставя кувшин на поднос. — Беги, пока она снова не позвала.

Ганнон поспешно исполнил приказ. Ему очень хотелось знать причину преждевременного возвращения Фабриция. Навострив уши, он понес поднос семейству, к которому только что присоединился Квинт.

Тот широко улыбнулся, прежде чем вспомнил, что теперь он — взрослый мужчина.

— Отец, — сдержанно сказал он, — рад тебя видеть.

Фабриций ущипнул сына за щеку.

— Еще подрос.

Квинт покраснел и, чтобы скрыть смущение, бросил требовательный взгляд на Ганнона.

— Давай наливай.

Ганнон замер, услышав приказ, но тут же принялся его выполнять. Его рука замерла над четвертым бокалом, и он поглядел на Атию.

— Да-да, и Аврелии тоже налей. Она уже почти взрослая женщина.

Радостное выражение исчезло с лица Аврелии.

— Ты нашел мне мужа? — спросила она жестко. — Вот почему ты вернулся?

— Не будь такой дерзкой, — хмурясь, сказала Атия.

Щеки девушки вспыхнули, и она опустила голову.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто, дочь, — ответил Фабриций. — Хотя у меня есть некоторый прогресс в этом деле, в мире произошли куда более важные события.

Он щелкнул пальцами, глянув на Ганнона, и сердце юноши отчаянно забилось. Он продолжил ходить от одного к другому, подливая вина.

— Что случилось? — спросила Атия.

Вместо ответа Фабриций поднял бокал.

— Выпьем, — сказал он. — За то, чтобы боги и наши предки все так же благоволили нашей семье.

Лицо Атии слегка напряглось, но она присоединилась к тосту.

Квинта меньше беспокоили формальности, чем его мать, и он заговорил сразу же, как отец выпил вино:

— Скажи нам, почему ты вернулся!

— Сагунт пал, — спокойным голосом сообщил Фабриций.

Кровь прилила к щекам Ганнона, и он почувствовал, что Квинт смотрит на него. Он аккуратно вытер каплю вина с кувшина. Внутри же него все пело от радости. Ганнибал победил! Ганнибал!

— Когда? — спросил Квинт, переводя взгляд с Ганнона на отца.

— Неделю назад. Похоже, они никого не пощадили. Мужчин, женщин, детей. Немногих оставшихся в живых продали в рабство.

— Совершенные дикари, — произнесла Атия и сжала губы.

Ганнон заметил, что Аврелия смотрит на него расширившимися от ужаса глазами. Можно подумать, римляне не делают так же в захваченных ими городах, с яростью подумал он. Конечно же, Ганнон не сказал ни слова, просто отвернулся.

В отличие от сестры, Квинт явно разозлился.

— Так скверно, что Сенат в течение последних восьми месяцев ничего не сделал, чтобы помочь одному из наших союзников. Теперь-то они начнут действовать?

— Начнут, — ответил Фабриций. — На самом деле уже начали.

Последовавшая тишина звенела громче, чем звук трубы.

— В Карфаген отправлено посольство; оно должно потребовать немедленной выдачи Ганнибала и его старших командиров, чтобы привлечь их к суду за беззаконные поступки.

Ганнон сжал тряпку так, что вино закапало на мозаичный пол у его ног.

Никто ничего не заметил, да Ганнона это и не волновало. «Как они смеют, — беззвучно кричал он. — Ублюдочные римляне!»

— Вряд ли они это сделают, — сказала Атия.

— Конечно нет, — ответил Фабриций, понятия не имея, с какой горячностью — правда, храня молчание, — соглашается с ним Ганнон. — Несомненно, у Ганнибала есть враги, но карфагеняне — гордый народ. Они желают расплатиться за то унижение, которому мы их подвергли после войны на Сицилии. И сейчас у них есть такая возможность.

Квинт на мгновение задумался.

— Ты говоришь о войне?

Фабриций кивнул.

— Думаю, да, дело идет именно к этому. В Сенате есть те, кто со мной не согласится, но, думаю, они недооценивают Ганнибала. Человек, столько достигший всего за несколько лет, не начал бы осаду Сагунта, если бы это не было частью куда большего плана. Ганнибал всегда хотел войны с Римом.

«Как же ты прав!» — торжествующе подумал Ганнон.

Квинт тоже обрадовался:

— Гай и я пойдем служить в кавалерию!

Гордость Фабриция за сына, вполне понятная, была лишь подчеркнута молчанием Атии. Хотя она и не могла скрыть печали, но быстро взяла себя в руки.

— Из тебя получится отличный воин.

Квинт гордо расправил грудь.

— Я должен сообщить Гаю. Могу я отправиться в Капую?

Фабриций утвердительно кивнул.

— Давай, но поторопись. До темноты осталось уже совсем немного.

— Тогда вернусь завтра.

С благодарной улыбкой Квинт поспешно ушел.

Глядя на него, Атия вздохнула.

— А что с другим делом?

— Тут есть хорошие новости, — ответил Фабриций, но, заметив живейший интерес Аврелии, осекся. — Расскажу тебе позже.

Девушка спала с лица.

— Все так нечестно! — вскричала она и убежала в свою комнату.

Атия коснулась руки Фабриция, не давая ему сделать выговор дочери.

— Пусть идет. Для нее это очень тяжело.

Ганнон не обратил внимания на семейную проблему, свидетелем которой стал. Сейчас желание сбежать, добраться до Иберии и воевать бок о бок с соплеменниками захватило его целиком. Как долго он мечтал об этом! Но в его уме мрачной тенью нависал долг перед Квинтом. Расплатился ли он с ним, расправившись с разбойниками у хижины пастуха или нет? Ганнон не мог быть в этом уверен. А еще оставался Суниатон. Как он сможет наслаждаться свободой, сбежав, если хотя бы не попытается разыскать своего лучшего друга? Ганнон даже обрадовался, услышав голос зовущего его Юлия. Мысли и чувства грозили разорвать его на части.

Шло время, а Ганнон все так же работал на кухне. Он так и не нашел ответа перед своей совестью, так и не смог решить, отдал ли долг Квинту. Кроме того, он не мог заставить себя сбежать с виллы, не попытавшись найти Суниатона. Но как это сделать? Ганнон понятия не имел. Кроме него, кто знает, да и кому какая разница, где сейчас Суниатон? Эти проблемы не давали ему спать по ночам, и даже отвлекли его от страстных мыслей об Элире, обычно одолевавших его. Усталый, раздражительный, он даже не обратил внимания, когда как-то раз Юлий объявил, что к завтрашнему ужину Атия выставила особые пожелания.

— Очевидно, она и хозяин ожидают прибытия важного гостя, — заметил Юлий напыщенно. — Гая Минуция Флакка.

— Кто это, во имя Гадеса? — спросил один из поваров.

Юлий неодобрительно поглядел на него.

— Один из старших в семье Минуциев, брат бывшего консула.

— Значит, хрен самодовольный, — пробормотал повар.

Юлий не обратил внимания на смешки, последовавшие за этими словами.

— А еще он член посольства, которое только что вернулось из Карфагена, — заявил он с таким видом, будто этот вопрос был хоть как-то для него важен.

У Ганнона все сжалось внутри.

— Правда? Ты уверен?

Юлий поджал губы.

— Именно это сказала хозяйка, а я внимательно отношусь к ее словам, — отрезал он. — А теперь принимайтесь за работу.

Сердце Ганнона колотилось о ребра, словно птица в клетке. Он вышел к хранилищам. Расскажет ли гость Фабриция о том, что видел? Ганнон взмолился богам, чтобы рассказал. Пройдя мимо входа в баню, он увидел Квинта, который раздевался. Хорошо ему, с горечью подумал Ганнон. Он сам не мылся в горячей воде с тех пор, как покинул Карфаген.

Не зная о чувствах, испытываемых Ганноном, Квинт наслаждался моментом. Желая выглядеть за ужином как можно лучше, он тщательно вымылся, а потом раб стал делать ему массаж. Сонный, он уже представлял себе, как Флакк расскажет все, что произошло в Карфагене, и едва услышал, как к нему в комнату вошел Фабриций.

— Этот визит чрезвычайно важен, сам знаешь.

— Да, отец, — ответил Квинт, открывая глаза. — И мы примем участие в войне, если она начнется.

Фабриций едва улыбнулся.

— Это и так понятно. Когда Рим зовет, мы идем.

Сложив руки за спиной, он принялся молча ходить из конца в конец.

Движение стригиля по коже начало раздражать Квинта, и он дал знак рабу, чтобы тот прекратил.

— Что такое? — спросил Квинт.

— Дело в Аврелии, — сообщил Фабриций.

— Значит, ты все-таки договорился и выдаешь ее замуж? — с горечью спросил Квинт, глянув на отца.

— Пока этот вопрос еще не решен окончательно, — ответил Фабриций. — Но Флакку понравилось то, что он услышал об Аврелии, когда я встречался некоторое время назад с ним в столице. А теперь он хочет сам увидеть ее, во всей красе.

Квинт скривился, поражаясь своей наивности. Зачем бы еще высокопоставленный политик посетил семью всадников, стоящих настолько ниже его по статусу?

— Хватит, — жестко сказал Фабриций. — Ты знал, что когда-нибудь это случится. Сие идет на благо семьи. Флакк еще не стар, а его семья влиятельна и имеет хорошие связи. При поддержке Минуциев Фабриции тоже смогут себя показать. — Он поглядел на сына. — Я имею в виду Рим. Понимаешь, о чем я говорю?

Квинт вздохнул.

— Аврелия еще не знает?

— Нет, — ответил Фабриций, и теперь уже на его лице появилась озабоченность. — Я подумал, что надо сначала поговорить с тобой.

— Втянуть меня в это?

— Не стоит так со мной разговаривать. У тебя в этом тоже есть выгода, — резко оборвал его отец.

В груди Квинта загорелся огонь воодушевления, и он тут же выругал себя за это. Он видел, как Аврелия влюблена в Ганнона. Безрассудное увлечение, но он ничего не мог с этим поделать. А теперь еще и это…

— Что заставило тебя выбрать Флакка?

— Я пытался что-то устроить все последние два года, — ответил Фабриций. — Искал человека, который подойдет нашей семье и Аврелии. Это дело хитрое, но, думаю, Флакк — тот, кто нам нужен. В любом случае он должен был проезжать мимо по дороге из Карфагена. Все, что я сделал, — устроил, чтобы он получил приглашение сразу же, как сойдет с корабля.

Квинт удивился расчетливости отца. Без сомнения, и мать принимала в этом участие, подумал он.

— Сколько ему?

— Тридцать пять или около того, — сообщил Фабриций. — Куда лучше тех старых козлов, которые сами хотели с ней встретиться. Надеюсь, она это оценит.

Он помолчал.

— И последнее.

Квинт поднял взгляд.

— Ничего не спрашивай о том, что было в Карфагене, — предостерег его отец. — Это все еще государственная тайна. Если Флакк сам решит что-нибудь рассказать, да будет так. Если нет, не наше дело спрашивать.

Сказав это, он ушел.

Квинт откинулся на теплую каменную плиту, но расслабленное состояние пропало. Ему хотелось пойти к Аврелии и поговорить с ней сразу же, как отец закончил разговор. Что ей сказать, Квинт понятия не имел. В мрачном настроении он принялся одеваться. Проще всего беспрепятственно поглядеть на вход в комнату Аврелии будет из угла таблинума. Квинт пошел в просторный зал. Он пробыл там совсем недолго, когда вошел Ганнон, неся поднос с посудой.

Увидев Квинта, тот улыбнулся.

— Ждешь предстоящего ужина?

«Сам-то я жду», — с ликованием подумал он.

— Не очень-то, — кисло ответил Квинт.

— Почему же? — приподняв брови, спросил Ганнон. — К вам нечасто приезжают гости.

Квинт вдруг с удивлением понял, что его нетерпение, связанное с тем, что может рассказать Флакк, как-то смазалось из-за его дружбы с Ганноном.

— Сложно объяснить, — смущенно пробормотал он.

В этот момент из комнаты Аврелии быстро вышел Фабриций, громко захлопнув за собой дверь. Его лицо окаменело от гнева.

Разговор пришлось прервать. Ганнону оставалось лишь наблюдать за тем, как Квинт пошел в комнату сестры. Самому карфагенянину Аврелия была очень симпатична. С одной стороны, он не понимал, что происходит, с другой — ему уже было все равно. Наконец-то Карфаген снова начал войну с Римом. И ему хотелось хоть как-то в ней поучаствовать.

Квинт застал Аврелию лежащей на постели. Ее тело сотрясалось от рыданий. Он поспешно подошел и опустился на колени рядом с ней.

— Все будет хорошо, — прошептал он, протягивая руку, чтобы погладить ее по волосам. — Похоже, что Флакк все-таки хороший человек.

Аврелия зарыдала с новой силой, и Квинт тихо выругался. Хуже, чем произнести имя этого человека, придумать он не мог. Не зная, что и делать, юноша принялся гладить плечи Аврелии, пытаясь ее утешить. Так продолжалось долго, в полном молчании. Наконец сестра перевернулась на спину. Ее щеки были в красных пятнах, а глаза опухли от слез.

— Наверное, я сейчас ужасно выгляжу, — произнесла она.

— Ты все так же прекрасна, — ответил Квинт, криво улыбнувшись.

— Лжец, — выпалила Аврелия и высунула язык.

— Сходи в термы, полегчает, — предложил Квинт, постаравшись сделать веселое лицо. — Не хочешь?

Аврелия не приняла его правил игры.

— Что же мне делать? — жалобно прошептала она.

— Когда-то это должно было случиться, — сказал Квинт. — Почему бы тебе не дать ему повод для сомнений? Кроме того, если он тебе совсем не понравится, вряд ли отец силой заставит тебя выйти замуж.

— Думаю, нет… — с сомнением произнесла Аврелия и на мгновение задумалась. — Знаю, что должна сделать так, как скажет отец. Но так тяжело, особенно потому, что… — Она умолкла, и ее глаза снова наполнились слезами.

Квинт поднес палец к ее губам.

— Даже и не говори, — прошептал он. — Ты не сможешь этого сделать.

Квинт не желал, чтобы так хорошо охраняемая ими двоими тайна была высказана вслух.

Сделав огромное усилие, Аврелия успокоилась и решительно кивнула.

— Да уж, тогда лучше приготовиться. Вечером я должна хорошо выглядеть.

Квинт с нежностью обнял сестру.

— Ты сильна духом, — прошептал он.

Не только мужчинам свойственна отвага, подумал он. И она проявляется не только на поле боя и на охоте. Аврелия только что показала, что у нее этого качества с избытком.

Флакк прибыл во второй половине дня, в сопровождении большой группы воинов и рабов. Его тут же препроводили в лучшую комнату для гостей, чтобы отдохнул с дороги. Помимо личной прислуги, большая часть сопровождающих осталась вне дома, их разместили снаружи. Ганнон был занят на кухне и некоторое время не имел возможности наблюдать за происходящим. Спустя час кто-то громко провозгласил, что прибыли Марциал и Гай. Фабриций радушно встретил их и повел в зал, где, согласно традиции, их угостили мульсумом, разбавленным вином с медом. Это сделала Элира, а Ганнон с нетерпением ждал на кухне. Когда стемнело, он прошел по периметру внутреннего двора, зажигая бронзовые масляные светильники, висевшие на каждой колонне. Когда он был в дальнем от таблинума углу, то почувствовал, что сзади кто-то идет. Обернувшись, он мельком увидел симпатичного мужчину в тоге, с густыми черными волосами и крупным носом. Флакк поспешно шел обратно в таблинум. Вскоре пришли Квинт и его сестра, в самой лучшей одежде. Ганнон еще ни разу не видел, чтобы Аврелия красилась, и, к его удивлению, увиденное ему понравилось.

Наконец, когда ужин был готов, Ганнон получил возможность зайти вместе с другими рабами. Ему предстояло находиться здесь на протяжении всей трапезы, подавая еду, убирая тарелки и, самое главное, имея возможность слушать все разговоры. Он встал наготове у ложа, находившегося по левую руку, где возлежали Фабриций, Марциал и Гай. Флакка, как почетного гостя, разместили на центральном ложе, а на том, что справа, устроились Атия, Квинт и Аврелия. Лицо девушки было спокойным и невозмутимым.

По большей части Флакк отпускал комплименты насчет красоты Аврелии, пытаясь разговорить ее, но сначала ему это не очень удавалось. Наконец, когда Атия начала возмущенно поглядывать на дочь, Аврелия втянулась в разговор. Для Ганнона было очевидно, что у нее нет к этому искреннего желания и она просто подчиняется матери. Флакк, однако, этого, похоже, не заметил — возможно, потому, что никто, кроме Фабриция, не осмеливался заговорить с ним. Квинт и Гай постоянно поглядывали на гостя, тщетно надеясь услышать хоть какие-то новости из Карфагена. Но черноволосый политик, залпом пивший мульсум и вино, все больше и больше увлекался разговором с Аврелией.

Когда подали сладкое, Флакк повернулся к Фабрицию.

— Могу лишь похвалить твою дочь, — произнес он. — Она прекрасна, как ты и говорил. А может, и больше.

— Благодарю тебя, — ответил Фабриций, с серьезным выражением лица наклоняя голову.

— Думаю, об этом деле нам будет лучше поговорить утром, — провозгласил Флакк. — И прийти к соглашению, которое удовлетворит нас обоих.

Фабриций позволил себе слегка улыбнуться.

— Это будет большой честью для нас.

Атия тоже что-то пробормотала в знак согласия.

— Превосходно, — произнес Флакк и поглядел на Ганнона. — Еще вина.

Юноша поспешно шагнул вперед с ничего не выражающим лицом. Он не очень понимал свои собственные чувства по поводу только что сказанного. Да и какая разница, с горечью подумал он. Здесь я раб. Ненависть к его нынешнему положению с новой силой охватила его, и он отбросил размышления по поводу будущего замужества Аврелии. В этом случае обязательства, связывающие его, ослабнут. Если Аврелия выйдет замуж за Флакка, она отправится жить в Рим. Квинт тоже всегда говорил, как ему хочется попасть на службу. Когда не будет и его, Ганнон останется здесь один, без друзей, — и начнет планировать побег.

Квинту показалось, что Флакк выглядит вполне приличным человеком. Искоса поглядывая на Аврелию, юноша с радостью понял, что не видит на ее лице признаков раздражения, и восхитился ее самообладанием. Потом подметил румянец на ее щеках, пустой бокал… Она уже пьяна? Оказалось, что ей немного надо. И неудивительно: Аврелия редко пила вино. Квинт принялся раздумывать, какие возможности открывает союз между Фабрициями и Минуциями. Аврелия и Флакк друг к другу привыкнут, сказал он себе. Так живут почти все семьи. Протянув руку, он коснулся руки Аврелии, и та улыбнулась. Квинт успокоился.

Разговор некоторое время переходил с одной темы на другую. Обсудили погоду, урожай, игры в Капуе, если сравнить их с римскими. Но никто не касался главной темы, интересной всем. Что произошло в Карфагене?

Заговорить об этом решился Марциал. Как обычно, он помногу пил. Осушив очередную чашу, хозяин дома поднял ее, глядя на Флакка, и сказал:

— Говорят, карфагенские вина весьма неплохи.

— Достаточно хороши, — согласился Флакк и поджал губы. — В отличие от людей, которые их производят.

Марциал не обратил внимания на предостерегающий взгляд Фабриция.

— Не будем ли мы видеть эти вина в Италии почаще в самом скором времени? — спросил он, подмигивая.

Флакк с трудом отвел взгляд от Аврелии.

— А?

— Расскажи нам, что было в Карфагене, — взмолился Марциал. — Мы умираем от нетерпения.

Ганнон затаил дыхание и увидел, что Квинт сделал то же самое.

Флакк медленно обвел взглядом заинтересованные лица окружающих, сделал важное лицо и торжественно улыбнулся.

— Ничто из сказанного мной не должно выйти за пределы этих стен, — начал он.

— Конечно же, — тут же заверил его Марциал. — Можешь положиться на нашу порядочность.

Даже Фабриций что-то пробормотал, в знак согласия с остальными.

Удовлетворенный их заверениями, Флакк начал рассказ.

— Я был незначительным членом посольства, хотя мне хотелось бы думать, что мой вклад в дело не остался незамеченным. Посольство возглавляли консулы Луций Эмилий Павл и Марк Ливий Салинатор. Речь держал бывший цензор Марк Фабий Бутеон.

Римлянин сделал паузу, чтобы все осознали значимость названных имен.

— С самого начала все указывало на успех посольства. Знамения были благоприятными, и плавание из Лилибея прошло без происшествий. Мы прибыли в Карфаген три недели назад от нынешнего дня.

Ганнон закрыл глаза, представляя себе это зрелище. Мощные крепостные стены, сверкающие в лучах зимнего солнца. Величественный храм Эшмуна на вершине Бирсы. Два порта, полные кораблей. «Дом, — с тоской подумал он. — Увижу ли я его когда-нибудь?»

Но следующие слова Флакка рывком вернули его к реальности.

— Самоуверенные дети шлюх, — рыкнул он и глянул на Атию. — Прошу прощения. К ним прибыли самые высокопоставленные люди Рима, и кого они послали нас встретить? Младшего командира городской стражи.

Марциал побагровел от гнева и едва не поперхнулся вином.

Фабриций среагировал поспокойнее.

— Это было очевидной ошибкой, — произнес он.

Флакк скривился.

— Напротив. Это было сделано абсолютно намеренно. Они все заранее решили, прежде чем мы сошли с наших кораблей. И вместо того, чтобы дать нам время на то, чтобы вымыться и отдохнуть после путешествия, нас сразу повели в их Сенат.

— Хреновы гугги, как это типично для них, — хмыкнув, добавил Марциал. — Никаких приличий.

Аврелия очень быстро взглянула на Ганнона, в ее глазах светилось сочувствие.

Карфагенянин настолько разозлился, что не посмел глянуть на нее в ответ. Ему очень хотелось разбить глиняный кувшин о голову Марциала, но, естественно, он не пошевелился. Не говоря уже о наказании, намного важнее, что сейчас скажет Флакк.

— А когда вы попали туда? — с нетерпением спросил Квинт.

— Фабий объявил, кто мы такие. Никто не сказал ни слова в ответ. Просто стояли и разглядывали нас. Ждали, как стая шакалов вокруг трупа. Фабриций потребовал ответа, было ли нападение Ганнибала на Сагунт совершено с их одобрения, — сообщил Флакк и сделал паузу, тяжело дыша. — Знаете, что они тогда сделали?

У него на лбу забилась жилка.

— Они начали смеяться.

Марциал со стуком поставил чашу на стол. Фабриций выругался, а Квинт с Гаем поглядели друг на друга, открыв рты. Их ошеломило, что кто-то смеет так обращаться с самыми именитыми людьми Республики. Воспользовавшись возможностью, Атия что-то прошептала на ухо дочери. Ганнону же пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать смех. Даже проиграв Риму на Сицилии и Сардинии, Карфаген не утратил гордости, с восхищением подумал он.

— Были и некоторые, кто высказывался против Ганнибала, — признался Флакк. — Самым громогласным из них был толстяк по имени Гост.

«Ублюдок, предатель, — подумал Ганнон. — Что бы я дал за возможность вспороть его жирное пузо!»

— Но их голоса утонули в криках большинства, которые принялись обсуждать заключенный Гасдрубалом шесть лет назад договор и заявляли, что им нет нужды признавать союз Сагунта с Римом. Кричали и оскорбляли нас, — гневно продолжил Флакк. — Посоветовавшись, мы решили, что у нас нет выбора.

Квинт поглядел на Ганнона. Он и подумать не мог, что карфагенянин так на все это среагирует. Ошеломленный увиденным, юноша пригляделся внимательнее. Квинт достаточно изучил манеру держать себя, присущую Ганнону, и понял, что карфагенянин все знал. Но голос Флакка оторвал его от дальнейших размышлений.

— Фабий вышел на середину зала. Это заставило крысенышей заткнуться, — яростно сообщил Флакк. — Взявшись за отвороты тоги, он сказал им, что в его руках война и мир и им выбирать, что им больше нравится. При его словах воцарился хаос. Шум стоял такой, что нельзя было услышать и собственного голоса.

— Они выбрали войну? — жестко спросил Фабриций.

— Нет, — ответил Флакк. — Вместо этого возглавлявший собрание суффет сказал Фабию, что выбирать ему.

Все в зале, даже Элира, затаили дыхание, прислушиваясь к его словам.

— Фабий поглядел на нас, убеждаясь, что мы единодушны в решении, и объявил гуггам, что дает им войну.

Флакк коротко зло усмехнулся.

— В смелости им не откажешь, признаю. Фабий едва закончил говорить, когда почти все в зале заорали хором: «Принимаем войну!» — а потом они вскочили с мест.

Ганнон почувствовал, что больше не может скрывать радость, и, набрав грязных тарелок, отправился на кухню. Никто не заметил этого, кроме Аврелии. Но выйдя за дверь, юный карфагенянин понял, что желание услышать побольше сильнее опасений, и остановился, прислушиваясь.

— Я всегда надеялся, что удастся избежать еще одной войны с Карфагеном, — мрачно добавил Фабриций, выставив подбородок. — Но они не оставили нам выбора. Оскорбив непростительным образом тебя и твоих товарищей, а в особенности — консулов.

— Совершенно верно, — громогласно заявил Марциал. — Этих мерзавцев следует проучить, и получше, чем в прошлый раз.

Флакка обрадовала их реакция.

— Хорошо, — пробормотал он. — Почему бы вам не отправиться со мной в Рим? Надо будет решить кучу дел, и нам потребуются люди, имеющие опыт борьбы с Карфагеном.

— Это будет честью для меня, — просто ответил Фабриций.

— И для меня, — поддержал друга Марциал, но тут на его цветущем лице воцарилось смущение, и он постучал пальцами по правой ноге. — Вот только это. Старая рана, еще с Сицилии. Сейчас я с трудом могу пройти четверть мили, не остановившись, чтобы отдохнуть.

— Ты уже с лихвой исполнил свой долг перед Римом, — произнес Флакк, пытаясь подбодрить ветерана. — Думаю, мне следует взять с собой лишь Фабриция.

Не помня себя, Квинт вскочил:

— Я тоже хочу воевать!

Спустя мгновение то же самое вскричал Гай.

Флакк покровительственно улыбнулся им.

— Настоящие вояки вы оба, да? Но, боюсь, еще молоды. Эту войну надо выиграть быстро, и для этого лучше всего подходят ветераны.

— Мне семнадцать, — тут же возразил Квинт. — Как и Гаю.

Лицо Флакка помрачнело.

— Не забывай, с кем говоришь, — отрезал он.

— Квинт! Сядь! — приказал Фабриций. — И ты тоже, Гай.

Оба юноши неохотно подчинились, и Фабриций повернулся к Флакку.

— Извини. Просто они еще молоды и очень горячи, вот и всё.

— Ничего страшного. Их время еще придет, — спокойно ответил Флакк, бросая на Квинта быстрый злобный взгляд.

Это произошло так быстро, что никто и не заметил. Квинт задумался, не ошибся ли он, но спустя мгновение заметил кое-что еще. Аврелия, извинившись, встала, сказав, что идет спать. Флакк проводил ее взглядом, которым могла бы смотреть на мышь змея. Квинт моргнул, пытаясь собраться с мыслями. Вина уже было выпито немало. Когда он снова посмотрел на Флакка, лицо гостя было вполне благожелательно. «Наверное, мне показалось», — решил Квинт. С огорчением он увидел, что трое старших подвинулись ближе друг к другу и принялись говорить вполголоса. Атия дернула головой в его сторону, недвусмысленно давая знак, что ему следует уйти. Разочарованный, Квинт вышел вместе с Гаем во внутренний дворик.

Их появление спугнуло Ганнона. Прячась от Аврелии, он только что вышел из-за украшенной статуи и с виноватым видом пошел на кухню.

— Что он тут делает, во имя Гадеса? — хмуро спросил Гай.

Позднее Квинт так и не мог понять, случилось ли это из-за выпитого вина или от возмущения, в котором он пребывал, узнав об обращении с римским посольством. В любом случае ему хотелось на ком-то сорвать злость.

— Какая разница? — отрезал он. — Он гугга. Пускай идет.

Тут же он пожалел о сказанном и пошел было в сторону Ганнона, но Гай, смеясь, потянул его к каменной скамье у фонтана.

— Давай поговорим, — предложил он заплетающимся от выпитого языком.

Но Квинт стал на месте, и лишь темнота скрыла досаду на его лице.

Квинт нашел отца во дворе, следящим за тем, как груз вьючили на мулов. Увидев его, Фабриций улыбнулся.

— Что ты хотел мне сегодня сообщить? — спросил он.

— Ничего важного, — отмахнулся Квинт.

Он решил, что не станет раскрывать свои сомнения насчет Флакка. Вопросительно поглядел на мулов, навьюченных военным снаряжением отца.

— Как думаешь, сколько продлится эта война? Флакк, похоже, уверен, что она кончится через несколько месяцев.

Фабриций огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Думаю, его уверенность несколько излишняя. Сам знаешь, политикам это свойственно.

— Но Флакк говорил о свадьбе в июне.

Фабриций подмигнул ему.

— Он хотел назначить дату. Я согласился. Что может быть лучше, чем самый популярный месяц свадеб? А если сыграть свадьбу будет невозможно из-за того, что мы останемся на войне, брачное соглашение все равно означает, что она состоится, просто позже.

Квинт ухмыльнулся лукавству Фабриция. Мгновение подумав, решил, что отец скорее может правильно оценить продолжительность войны, чем Флакк.

— Я уже достиг нужного возраста, чтобы пойти служить.

— Знаю, — внезапно посерьезнев, ответил Фабриций. — Помимо того, что я поручил Марциалу приглядывать за тобой, я попросил его включить тебя в состав местного отряда кавалерии, вместе с Гаем. В мое отсутствие мать позаботится об Аврелии и будет управлять хозяйством, а ты будешь помогать ей всем, чем сможешь. И тем не менее я не вижу причин к тому, чтобы тебе не начать свое обучение.

Глаза Квинта засветились от восторга.

— Только никаких безумных идей, — предупредил отец. — Не может быть и речи о том, чтобы ты пошел служить в ближайшем будущем. Всадников, набранных в Риме и окрестных областях, пока что более чем достаточно.

Квинт изо всех сил постарался скрыть разочарование. Фабриций обнял сына за плечи.

— Послушай меня. Война — не только лишь слава и доблесть. Совсем наоборот. Это кровь, грязь и необходимость драться, когда уже меч падает из руки. Ты увидишь там страшные вещи. Людей, истекших кровью до смерти только потому, что их вовремя не перевязали. Товарищей и друзей, умирающих у тебя на глазах и кричащих: «Мама!»

Квинту все труднее становилось выдерживать твердый взгляд отца.

— Ты хороший молодой парень, — с гордостью сказал Фабриций. — Твое время биться в первых рядах еще придет. А до того учись всему, чему только можно. Если это будет означать, что ты не попадешь на войну с Карфагеном, да будет так. Первые недели учебы жизненно важны, если хочешь остаться в живых в первые мгновения боя.

— Да, отец.

— Хорошо, — сказал Фабриций, по-видимому удовлетворившись ответом. — Да хранят тебя боги, чтобы ты был жив и здоров.

— И тебя тоже, — дрожащим, несмотря на все усилия, голосом ответил Квинт.

Атия дождалась, когда уйдет Квинт, а затем вышла к мужу.

— Уже почти мужчина, — задумчиво проговорила она. — А кажется, еще вчера играл в деревянные игрушки.

— Знаю, — с улыбкой ответил Фабриций. — Годы пролетели, правда? Я словно сейчас помню, как прощался с тобой, отправляясь на Сицилию. И вот все снова, точно так же.

Атия протянула руку и коснулась его лица.

— Ты должен вернуться ко мне, слышишь?

— Сделаю все, что смогу. А ты следи, чтобы на алтаре всегда были подношения, — ответил Фабриций. — Пусть лары[1] будут довольны.

— Сам знаешь, я каждый день это делаю, — с деланым возмущением ответила Атия.

Фабриций кашлянул.

— Знаю. Как и ты знаешь, что я ежедневно молюсь Марсу и Юпитеру, прося о покровительстве.

Лицо Атии стало строгим.

— Ты все так же уверен, что Флакк — хорошая пара для Аврелии?

— А? — опустив брови, переспросил Фабриций.

— Он тот человек, что надо?

— Думаю, вчера он себя хорошо показал, — удивленно ответил Фабриций. — Немного самодовольный, безусловно, но что еще ждать от человека его происхождения и статуса? Он явно очарован Аврелией, и это хорошо. Амбициозен, представителен и богат. — Фабриций оглядел жену. — Этого мало?

Та сжала губы.

— Атия?

— Не могу сказать с уверенностью, — произнесла она после паузы. — Я ему не доверяю.

— Надо иметь что-то помимо пустых домыслов — по крайней мере, для меня, — чтобы разорвать брачное соглашение с таким человеком, — раздраженно бросил Фабриций. — Помнишь, сколько денег мы должны?

— Я не говорю, что тебе надо разорвать соглашение, — примирительно сказала Атия.

— А что же?

— Просто приглядись к Флакку, пока будешь в Риме. Ты проведешь с ним много времени. Это позволит тебе оценить его куда лучше, чем за один вчерашний вечер. — Атия погладила мужа по руке. — Я же не так много прошу, правда?

— Нет, — тихо произнес Фабриций, улыбнулся жене и наклонился, чтобы ее поцеловать. — У тебя талант в том, чтобы найти единственное гнилое яблоко в бочке. Поверю тебе еще раз.

— Не шути надо мной! — вскричала Атия. — Я говорю серьезно.

— Я знаю, любовь моя. И сделаю так, как ты сказала. — Фабриций постучал по краю носа. — Пока Флакк не давал поводов для беспокойства, но я буду внимательно за ним следить.

— Благодарю тебя, — не скрывая облегчения, проговорила Атия.

Фабриций страстно ухватил ее пониже спины.

— А теперь почему бы нам не попрощаться как полагается?

Женщина игриво поглядела на него.

— Отличная мысль, — согласилась она, взяв мужа за руку, и повела его в дом.

Спустя час в доме повисла мертвая тишина. С обещанием быстрой победы над карфагенянами Фабриций и Флакк отбыли в Рим. В полнейшей тоске Квинт принялся искать Ганнона. Работы по дому уже особо не было, и карфагенянин не имел возможности отказаться, когда Квинт попросил его выйти во внутренний двор.

Как только они остались одни, повисло неловкое молчание.

«Я не стану говорить первым», — с яростью подумал Ганнон. Он все еще не остыл.

Квинт поковырял носком сандалии мозаичный пол.

— По поводу вчерашнего вечера… — начал он.

— Да? — резко ответил Ганнон.

Его голос и манера держаться совершенно не подобали рабу. Но сейчас ему было на это наплевать.

Квинт подавил рефлекторное желание ответить резко и зло.

— Мне жаль, — резко сказал он. — Я был пьян и сказал не подумав.

Ганнон поглядел в глаза Квинту и понял, что, несмотря на тон, сожаление римлянина совершенно искренне. И тут же ощетинился. Он не ожидал такого поворота событий, но и не был еще готов сам пойти на мировую.

— Я раб, — буркнул он. — Ты можешь обращаться со мной как только пожелаешь.

На лице Квинта появилась боль.

— В первую очередь, и превыше всего, ты мой друг! — выпалил юноша. — И я не должен был разговаривать с тобой так, как сделал это вчера.

Ганнон молча осознавал слова Квинта. До того, как он попал в рабство, любой чужак, посмевший назвать его гуггой, остался бы как минимум с битой мордой. Но здесь и сейчас он должен был улыбнуться и принять извинения. «Ничего, это не надолго, — с яростью подумал Ганнон. — Пока что сделаю вид». И согласно кивнул.

— Очень хорошо. Я принимаю твои извинения.

— Благодарю тебя, — улыбнувшись, сказал Квинт.

Они не знали, что сказать еще. Несмотря на попытку Квинта извиниться, между ними будто разверзлась пропасть. Как патриот и гражданин Рима, Квинт всей душой поддерживал решение Сената непременно вступить в войну с Карфагеном. Ганнон, пусть и не имевший возможности присоединиться к войску Ганнибала, желал сделать то же самое, но на стороне своего народа. Это раскололо их дружбу, и ни один их них не знал, как преодолеть этот раскол.

Тянулись бесконечные мгновения, и они оба молчали. Квинту не хотелось говорить о надвигающейся войне, поскольку он понимал, что они оба испытывают сильнейшие чувства по этому поводу. Он бы с удовольствием предложил Ганнону потренироваться с оружием, но это выглядело бы скверной идеей. Как бы он ни доверял Ганнону теперь, все равно это был бы поединок карфагенянина с римлянином. Он раздраженно ждал, когда Ганнон заговорит первым. Злясь и пытаясь не выказать того, что он уже принял решение бежать, Ганнон тоже не открывал рта.

Обоим очень хотелось, чтобы здесь оказалась Аврелия. Она бы просто рассмеялась и в мгновение ока разрядила бы обстановку. Но ее нигде не было.

«Это бессмысленно», — подумал Ганнон и сделал шаг в сторону кухни.

— Лучше мне вернуться к работе, — сказал он.

Квинт раздраженно шагнул в сторону и буркнул:

— Да.

Уходя, Ганнон удивился сам себе, почувствовав печаль. Несмотря на всю их нынешнюю неприязнь, его и Квинта связывало очень многое. Та странная ситуация, когда его купили. Бой у хижины пастуха. Ганнону пришла в голову другая мысль. Ведь, наверное, Квинту очень многого стоило прийти и извиниться, учитывая разницу в их положении. А теперь он, Ганнон, надменно уходит, будто это он хозяин, а не раб. Карфагенянин обернулся, готовый уже извиниться, но было поздно.

Квинт ушел.

Преодолевая мороз, грязь и пронизывающие зимние ветра, посольство отправилось в сторону Ибера. Поскольку население внутренних земель Иберии заслуживало доверия в меньшей степени, Малх повел людей по более безопасному пути, вдоль берега, густонаселенного и усеянного небольшими городами, ведущими торговлю и принимающими корабли. Миновав Адебу и Тарракон, вскоре они достигли города Баркинона, находящегося у устья реки Убрикат.

Через горы в Галлию вело несколько путей, и Ганнибалу даже советовали поделить армию на части. В силу этого было необходимо посетить каждое из племен, контролировавших перевалы. Не по сезону прохладная и сухая погода вынудила Малха сначала отправиться к северу, в горы, а не начинать с лежащего восточнее пути, более безопасного, через прибрежные города Герунда и Эмпория. Это можно было оставить напоследок. Нанимая местных жителей в качестве проводников, посольство многие дни петляло по узким проходам, взбираясь на холмы и спускаясь в долины. Со временем погода окончательно испортилась, и путешествие, которое заняло бы несколько недель, растянулось на два месяца. К счастью, выпавшие им испытания не были тщетны. Вожди, принимавшие карфагенян, были впечатлены рассказами о победах Ганнибала в Иберии и описаниями его огромной армии. Хотя, конечно, главным аргументом в переговорах были подарки от Малха — кошели серебряных монет, изящные копиды и короткие кельтиберийские мечи.

Наконец единственным племенем, с которым предстояло связаться, остались авсетаны, контролировавшие путь в Галлию, лежавший вдоль берега. Вернувшись в Эмпорию, чтобы подковать лошадей и набрать припасов, Малх остановился на отдых в трактире, достаточно большом, чтобы вместить всех его воинов. И тут же вызвал к себе проводников, троих дюжих охотников. Вскоре после заката они собрались вокруг стола в его комнате. Сыновья Малха сели напротив друг друга. Их общение оставалось в рамках приличий, иногда даже выглядело вполне приятельским, но Бостар оставил попытки завоевать дружбу Сафона. Каждый раз, когда он пытался сделать это, брат реагировал на его старания холодно и безразлично. Да будет так, решил Бостар. Все равно лучше, чем постоянно ругаться. Эти мысли всегда заставляли его вспоминать о Ганноне и о чувстве вины, которое он ощутил, подумав, что лучше бы Сафон пропал в море. И Бостар изо всех сил старался не думать об этом.

Малх сам налил проводникам вина.

— Расскажите мне об этом племени, — приказал он по-иберийски, хотя не очень хорошо знал этот язык.

Трое охотников переглянулись. Старший, худощавый мужчина с темно-ореховым морщинистым лицом, наклонился вперед.

— Их главное поселение в предгорьях, господин, недалеко от города. Отсюда близко.

— Но это не те дороги, по которым нам до сих пор приходилось ходить?

— Нет, господин, вовсе нет.

Бостар и Сафон вздохнули с облегчением. Никому не понравится целыми днями ехать по извилистым предательским тропам, где достаточно поскользнуться, чтобы рухнуть в пропасть.

— И насколько далеко?

— Меньше дня пути верхом, господин.

— Превосходно! Отправляемся на рассвете, — объявил Малх. Оглядел сыновей. — Одна ночь на отдых по возвращении, и отправляемся на юг. Весна на носу, и мы больше не можем заставлять Ганнибала ждать.

Старший проводник прокашлялся.

— Дело в том, господин… мы подумали…

Но самообладание оставило старого охотника, и он умолк.

Стараясь опередить Бостара, Сафон вмешался в разговор:

— Что?

Мужчина собрался с духом.

— Мы думали, не сможете ли вы оплатить нашу работу и сами отправиться туда, — дрожащим голосом произнес он. — Понимаете, мы так долго были в разлуке с женами и семьями…

Малх опустил брови.

— Путь простой. Вы не сможете заблудиться, — сообщил проводник и поглядел на двоих товарищей. Те энергично закивали.

Малх не ответил. Вместо этого он взглянул на Бостара и Сафона.

— Что думаете? — спросил он на родном языке.

Сафон оскалился и рыкнул по-иберийски:

— Он лжет. А я говорю, вот мы сейчас свяжем этого лживого пса, положим на стол и посмотрим, что он скажет, когда я срежу с него несколько полос кожи. — Он невозмутимо положил перед собой кинжал. — Думаю, тогда этот мешок дерьма запоет птичкой.

— Бостар? — спросил Малх.

Юноша оглядел троих проводников, которые, судя по всему, были в полнейшем ужасе. Потом посмотрел на брата, который постукивал лезвием кинжала по столу. Он не хотел ругаться с Сафоном, но и не был готов смотреть, как на его глазах будут страдать безвинные люди, безо всякой на то причины.

— Не думаю, что есть какая-либо нужда в пытках, — произнес Бостар по-иберийски, не обращая внимания на угрюмое лицо брата. — Эти люди были с нами днем и ночью не одну неделю. И ни разу не попытались предать нас. Думаю, они просто боятся этих авсетанов. Но не вижу я и причин, по которым им следовало бы нарушать клятву, когда они обещали вести нас до тех пор, пока мы нуждаемся в их помощи.

Малх молча обдумал слова сыновей. Затем повернулся к старшему проводнику.

— Мой сын был прав? — спросил он. — Вы боитесь авсетанов?

— Да, господин. Они склонны к разбою, — ответил проводник. — Если не хуже.

Бостар встревожился. Но прежде чем он начал говорить, снова влез Сафон.

— И когда именно вы собирались нам об этом сказать? — требовательно спросил он. Не получив ответа, торжествующе поглядел на Бостара. — Тогда почему бы нам не узнать, куда идти, а потом просто убить их?

Возможно, брат и прав, с неудовольствием подумал Бостар. Он не хотел признать, что ошибся, доверяя проводникам.

Но слова отца его просто поразили.

— А что, если бы они нас предупредили? — спросил Малх. — Что бы мы тогда сделали?

У Сафона медленно покраснело сначала лицо, а потом и шея.

— Отправились в их поселение, в любом случае… — пробормотал он.

— Точно так, — спокойно добавил Малх и кинул на проводников гневный взгляд. — Не то что я не хотел бы убить вас за то, что вы скрыли важную информацию, но я просто не вижу смысла убивать вас, когда мы все равно туда отправимся.

Трое проводников, запинаясь, принялись его благодарить.

— Большая честь для нас завтра проводить вас в поселение авсетанов, господин, — произнес старший проводник.

— Это уж точно. Так вы и сделаете, — мягким, как шелк, голосом сказал Малх, но в нем отчетливо читалась угроза. — Миркан! — крикнул он. — Ко мне!

Из коридора появился широкоплечий копейщик.

— Командир?

— Заберете у этих людей оружие и отведете в их комнату. Поставите охрану у окна и двери.

— Слушаюсь, командир, — ответил Миркан и выставил вперед мясистую руку. Проводники послушно отдали ножи и пошли следом за стражем.

— Похоже, вам обоим надо побольше узнать о том, как определять характер людей, — назидательно произнес Малх. — Не все такие благородные, как ты, Бостар. И не всех подряд надо пытать, Сафон.

Оба брата внезапно принялись пристально разглядывать стоящий перед ними стол.

— Идите, отдохните немного, — снисходительно посоветовал отец. — Завтра нам предстоит трудный день.

По пути к спальням братья хранили молчание.

Оценка протяженности пути до селения авсетанов, полученная от проводника, оказалась вполне точной. После двух дней, проведенных в седлах, карфагеняне увидели в конце узкой глубокой лощины укрепленное поселение, где-то в полумиле от них. Поскольку оно было выстроено на возвышенности, оборонять его было легко. Как и большинство поселений в Иберии, оно было окружено деревянным частоколом. На насыпном валу виднелись крохотные фигурки часовых. По обе стороны от него на склонах холма паслись стада овец и коз. Мирное зрелище, но во взглядах проводников не было ни радости, ни спокойствия.

— Уходите! — приказал Малх, одарив их долгим презрительным взглядом.

Все трое с испугом поглядели на командира.

— Вы меня слышали, — рыкнул Малх. — Или хотите немного пообщаться с Сафоном прямо здесь?

Дальнейших приказов не потребовалось; проводники в порыве благоразумия даже не заикались об оплате. Развернув мулов, они мгновенно поехали прочь.

— Похоже, мы идем прямиком в логово голодных волков, — пробормотал Малх, оглядывая обоих сыновей. — Что сейчас лучше всего сделать?

— Идти вперед и потребовать встречи с их вождем, — гордо заявил Сафон. — Как мы и делали во всех остальных поселениях.

— Мы не можем вернуться к Ганнибалу без информации, — признал Бостар. — Но и не следует бездумно класть головы на плаху.

Верхняя губа Сафона презрительно изогнулась.

— Ты что, боишься войти в эту, прости за выражение, деревню?

— Нет, — горячо возразил Бостар. — Просто говорю, что мы ничего не знаем об этих шлюхиных сынах. Если они настолько ненадежны, как сообщили нам проводники, ломиться туда, подобно бешеным быкам, чревато тем, что на нас бросятся изо всех щелей.

Сафон недоверчиво поглядел на брата:

— И что? Мы же посланцы Ганнибала Барки, а не какого-нибудь там засраного иберийского вождя!

Они гневно глядели друг на друга.

— Тихо! — прервал их спор Малх. — Как обычно, в словах каждого из вас есть доля истины. Если бы у нас было время, я бы посоветовал подстеречь одну из их охотничьих команд. Пара заложников была бы хорошим товаром для торговли, а с нее можно было бы начать переговоры. Но это займет не один день, а действовать надо сейчас. — Он глянул на Сафона. — Но не совсем так, как предложил ты. Надо попробовать более миролюбивый подход. Не забывай, если кошку погладить, меньше шансов, что она начнет царапаться и кусаться. Однако мы должны быть уверены в себе, иначе, как и кошка, они на нас обязательно набросятся.

Обернувшись к отряду, Малх изложил суть ситуации по-карфагенски и, в простых выражениях, по-иберийски. Особой реакции не последовало. Ливийцы и скутарии были отборными воинами, славившимися отвагой и преданностью. Если потребуется, они будут сражаться и умрут во имя Ганнибала, где бы и когда бы им ни приказали это сделать.

— Кто из вас лучше говорит на местном языке? — спросил сыновей Малх. Его небольшого знания языка обычно хватало, чтобы командовать воинами, но в опасной ситуации было необходимо свести к минимуму риск непонимания.

— Я! — тут же ответил Бостар. Хотя и он, и Сафон провели в Иберии почти одинаковое время, именно он больше освоился с быстрой и мелодичной речью местных племен.

Сафон согласился, неохотно кивнув.

— Тогда тебе и быть переводчиком, — решил Малх.

Бостар даже не стал пытаться скрыть довольную ухмылку.

Без дальнейших проволочек они двинулись вперед. Малх двинул коня вперед, следом за ним двинулся Бостар и продолжавший злиться Сафон. Дальше ехали воины, сначала копейщики, а за ними — скутарии. Не успели они как следует приблизиться к поселению, с ближайшего холма донесся звук трубы. Ему сразу же ответил другой, со стороны поселения. На валу начали кричать. Когда до поселения оставалось сотни четыре шагов, ворота со скрипом открылись, и наружу высыпали воины. Встав нестройной толпой, они перегородили дорогу карфагенянам.

Бостар почувствовал, как ему сжало живот. Искоса глянул на Сафона. Брат уже наполовину вытащил из ножен меч, но потом снова со стуком убрал его. Он тоже напряжен и беспокоится, понял Бостар. Единственным знаком, выдававшим чувства их отца, была его напряженная спина. Бостар поразился выдержке Малха. «Не показывай страха, — приказал он себе. — Они учуют его, как волки чуют добычу». Сделав глубокий вдох и выдох, он состроил каменное лицо. Видимо, подумав о том же, Сафон отпустил рукоять меча. Воины плотным строем шли следом — гарантия того, что если на них нападут, то прежде них умрут многие.

Малх ехал верхом прямо на толпу авсетанов. Ошеломленные его уверенностью и размером его коня, некоторые воины попятились. Но это не продлилось долго. Услышав гневный шепот товарищей, они снова шагнули вперед и угрожающе подняли оружие. Зазвучали угрожающие крики, но Малх не шелохнулся.

Как и большинство представителей иберийских племен, авсетаны были одеты как попало. Большинство с непокрытыми головами. Те, кому посчастливилось иметь немного монет, защищали головы шлемами из жил, бронзовыми, в виде чаши, или сборными, из трех металлических полос. У большинства из них имелись щиты, но тоже разной формы и размера: высокие и прямые, со скругленными углами, овальные, круглые с коническими металлическими умбонами. Все щиты были ярко раскрашены орнаментами из змей, ромбов или просто яркими цветными полосами. Но все авсетаны были хорошо вооружены. У каждого имелся, по крайней мере, один саунион, но у многих было и по два. Помимо этого, у каждого воина был либо кривой копис, либо типичный прямой кельтиберийский меч.

Малх повернул голову.

— Скажи им, кто мы и зачем здесь.

— Мы карфагеняне! — громко крикнул Бостар. — И пришли с миром.

Он постарался не обращать внимания на смешки, которыми встретили его вторую фразу.

— У нас послание для вашего вождя от нашего командующего, Ганнибала Барки.

— Никогда не слышал о таком хрене! — заревел здоровяк с черной бородой.

Его товарищи одобрительно заорали. Ободренный поддержкой, воин двинулся сквозь толпу. Из-под его бронзового шлема свисали длинные черные пряди грязных волос. Черная стеганая туника не могла скрыть мощных мышц на его груди и руках, а поножи из жил едва сходились на его мощных икрах, смахивающие на стволы деревьев. Он был так велик, что щит и саунион в его огромных кулачищах выглядели игрушечными. Воин презрительно поглядел на ливийцев и скутариев, а затем холодно перевел глаза на Бостара.

— Назови хоть одну достойную причину не убить вас всех, — прорычал он.

Остальные авсетаны тоже рыкнули и сделали шаг вперед.

Бостар напрягся, но усилием воли заставил себя крепко держать поводья. Краем глаза глянул на Сафона и обрадовался, что брат тоже сдержался и не схватился за меч.

— Проводник сказал правду, — одними губами прошептал Малх. — Скажи им, что у нас послание и подарки их вождю от нашего командующего. Его вождь не обрадуется, если сам не услышит этого.

Бостар со всей тщательностью повторил слова отца по-иберийски. Именно это и следовало сделать. На лице воина появилась смесь злобы и растерянности, и спустя мгновение он сделал шаг назад. Когда один из соплеменников вопросительно поглядел на него, воин попросту оттолкнул его в сторону и раздраженно фыркнул. Бостар почувствовал невыразимое облегчение. Первая преграда пройдена. Впечатление было такое, будто они избежали неповторимой ошибки. Теперь же в сторону отошел один воин, потом второй, третий, еще несколько, и дальше процесс шел сам собой. Вскоре толпа авсетан расступилась, оставив на пути, ведущем внутрь поселения, лишь воина с черной бородой. Тот неспешно побежал вперед, чтобы оповестить о прибывших чужаках.

Не глядя ни вправо, ни влево, Малх тронул поводья, посылая лошадь вперед по склону. Остальные последовали за ним, а завершали колонну воины племени.

Внутри поселение походило на сотни других, виденных Бостаром. Открытое место посередине, окруженное десятками одноэтажных домов из дерева и глинобитного кирпича, крайние из которых стояли вплотную к частоколу. Сквозь крыши многих домов поднимались клубы дыма. Прямо в грязи играли дети и собаки, не понимая, что происходит вокруг. Туда-сюда бегали куры и свиньи в поисках еды. Женщины и старики стояли в дверях домов, безразлично глядя на происходящее. Воздух был наполнен кислым запахом человеческих и животных испражнений. На дальнем конце площади возвышался деревянный стул с высокой спинкой, на котором восседал мужчина средних лет, окруженный десятком воинов в кольчугах и шлемах с алыми гребнями. Бородатый верзила тоже был там, говоря что-то вождю.

Не раздумывая, Малх направился прямо к ним. Подъехав ближе, спешился и дал знак сыновьям, чтобы они сделали то же самое. Трое ливийцев-копейщиков тут же метнулись вперед и взяли лошадей за поводья. Малх низко поклонился вождю. Бостар повторил его жест. Разумно обращаться с вождем авсетан уважительно, подумал он. В конце концов, он — глава племени, пусть и выглядит как совершенно неблагонадежный негодяй. Пусть красная льняная туника вождя и пошита из хорошей ткани, а меч и кинжал у него на поясе выглядят вполне достойно, но пряди редеющих грязных волос, свисающих поверх рябых щек, говорят совсем иное. Как и его пустые, лишенные мысли глаза, напомнившие Бостару глаза ящерицы. Сафон был последним, кто поклонился вождю племени, лишь слегка согнув поясницу. Его поклон был не такой низкий, как у остальных. И его дерзость не осталась незамеченной. Несколько стоявших поблизости воинов гневно рыкнули. Бостар глянул на брата осуждающе, но вернуть все назад уже невозможно.

Трое карфагенян и вождь авсетан мгновение оценивающе оглядели друг на друга. Первым заговорил вождь. Он обратился к Малху, поскольку для всех было очевидно, что он глава посольства.

— Он говорит, что наше послание действительно должно быть важным, чтобы лишить его воинов законной добычи, — тихо перевел Бостар.

— Играет с нами. Пытается вселить в наши сердца страх, — презрительно ответил Малх. — Он не собирается убивать нас в любом случае, иначе его воины уже сделали бы это. Весть о нашем присутствии явно дошла до него раньше, и он хочет сам слышать, что мы скажем. Скажи ему то же самое, что мы говорили другим вождям. Особое внимание обрати на размер нашего войска.

Бостар принялся говорить, вежливо объясняя, что через пару месяцев сюда прибудет Ганнибал с большим войском и что им надо будет безопасно переправиться в Галлию. Те из воинов-авсетан, кто согласится быть проводниками, хорошо заработают. Все припасы, необходимые для карфагенского войска, будут приобретаться за деньги. Грабежи и воровство собственности или скота местного населения будут запрещены под страхом смерти. Говоря, Бостар внимательно следил за вождем, но с огорчением понял, что не может догадаться, о чем тот думает. Бостар еще не сказал и половины, когда вождь повелительно поднял руку, останавливая его.

— Ты говоришь, его войско настолько большое? — требовательно спросил он.

— Самое малое сто тысяч человек.

Едва его слова сорвались с губ, Бостар понял, что вождь авсетан ему не поверил. И упал духом. Да, эта цифра огромна, ее сложно осознать, но в остальных племенах, где побывало посольство, смогли это сделать. Наверное, подумал Бостар, потому, что те племена были куда малочисленнее, чем авсетаны. В их поселениях сами по себе полсотни карфагенских воинов выглядели вполне угрожающе, но не здесь. Это племя представляло собой совсем другой случай. По сведениям, таких поселений, как это, было множество. Собравшись воедино, авсетаны могли выставить две и даже три тысячи воинов, что для Иберии являлось значительным войском. Но представить себе войско, превышающее их вооруженные силы в тридцать-сорок раз, было непросто.

Естественно, вождь и его телохранители обменялись недоверчивыми взглядами.

— Мрази, — яростно прошептал Сафон по-карфагенски. — Они обгадятся со страху, когда увидят наше войско.

Не зная, что делать дальше, Бостар снова заговорил:

— Вот доказательства нашей доброй воли.

Он щелкнул пальцами, и четверо скутариев неспешно выбежали вперед, неся тяжелые позвякивающие мешки и рулоны плотно скатанной кожи. Положив их перед вождем, они вернулись на место.

Подарки развернули и мгновенно осмотрели. На лицах авсетан появилась алчность, когда они увидели, как на землю дождем посыпались серебряные монеты. Раздались восхищенные крики, когда извлекли сияющее оружие, закатанное в рулоны кожи.

Малх держался уверенно, по крайней мере внешне.

— Спроси вождя, какой ответ мы доставим Ганнибалу, — приказал он Бостару.

Тот повиновался.

Лицо вождя авсетан стало задумчивым. В течение двадцати ударов сердца он сидел, глядя на лежащие перед ним богатые дары. А потом задал короткий вопрос.

— Он спрашивает, насколько больше получит, когда прибудет Ганнибал, — безрадостно перевел вопрос Бостар.

— Жадный ублюдок! — прошипел Сафон.

Малх неодобрительно приподнял брови, но не выразил удивления.

— Я могу пообещать ему столько же, и этот пес, наверное, нас отпустит, — сообщил он. — Но я совершенно не уверен в том, что Ганнибал согласится с моим решением. Мы и так потратили целое состояние. — Он глянул на сыновей. — Как думаете?

— Ганнибал решит, что мы дураки, вот и всё, — раздув ноздри, тихо сказал Сафон. — Остальные племена приняли наши дары, почему же этот должен получить вдвое больше?

— Мы не можем предложить ему больше, иначе этот сын шлюхи решит, что мы проходимцы, — согласился Бостар и скривился. — Доброй воли Ганнибала должно быть для него более чем достаточно.

— А вот я так не думаю, — мрачно возразил Малх. — Если нам не помогло такое количество серебра и оружия, то простые обещания уж точно ничего не смогут решить.

Бостар не видел выхода из положения, за исключением тех, которые вели к серьезной потере лица. Хотя он и его товарищи были малочисленны, они являлись представителями более грозной силы, чем эти головорезы. Подчиниться требованию вождя означало выказать страх, а следовательно, слабость со стороны их командующего. Ему пришла в голову новая идея, и он прищурился.

— Можно пообещать ему личную встречу с Ганнибалом, — выпалил Бостар. — Предложить союз между его народом и Карфагеном, к обоюдной выгоде.

— Мы не уполномочены предлагать такое, — рыкнул Сафон.

— Безусловно нет, — сухо ответил Бостар. — Но, с другой стороны, это не похоже на уступку.

— Мне нравится, — тихо согласился Малх и внимательно глянул на Сафона, а тот, в свою очередь, слегка пожал плечами. — Думаю, это лучшее, что у нас есть. Говори.

Бостар спокойно изложил их предложение.

Вождь тут же яростно оскалился и изрыгнул длинную и гневную ответную фразу. Говорил он так быстро, что Малх и Сафон не поняли большую часть слов. Но Бостар даже не стал переводить, прежде чем ответить. Телохранители вождя и бородатый верзила одновременно шагнули вперед. А остальные воины авсетан, вошедшие следом за карфагенянами, тут же разошлись в стороны, окружая их.

— Что он там сказал, во имя всех богов? — требовательно спросил Малх.

Губы Бостара вытянулись в линию.

— Что авсетанам нет нужды в союзе с вшивым сыном финикийской шлюхи.

Сафон сжал кулаки.

— И что ты ответил? — спросил он.

— Я сказал, что немедленные и искренние извинения наверняка заставят Ганнибала смилостивиться, когда сюда придет его войско. В противном случае он и все его племя будут полностью уничтожены.

— Хорошо сказано! — похвалил его Малх, хлопнув по плечу.

Даже Сафон поглядел на Бостара с завистливым восхищением.

Малх оглядел сомкнувшееся вокруг них кольцо воинов.

— Похоже, наш путь окончится здесь, — жестко резюмировал он. — Мы никогда не сможем отомстить за Ганнона. Но мы можем умереть достойно. Как мужчины!

Повернувшись к своим воинам, он повторил последние слова. И с радостью увидел, что они все как один взялись за оружие.

— К бою готовы, командир, — тихо доложили командиры двух отрядов.

— Подождите, — перебил их Сафон. — У меня появилась новая идея.

Не спрашивая одобрения Малха, он обнажил меч и вышел вперед, прямо к бородатому верзиле, который насмехался над ними, когда они только прибыли. Тот мерзко оскалился.

— И этот чудила действительно умеет сражаться? — на сносном иберийском спросил Сафон.

Вождь авсетан не поверил своим ушам. Карфагенянин едва доходил воину до плеча.

— Это мой старший сын. Его еще никто не побеждал в поединке.

— Что он делает? — шепотом спросил Малха Бостар.

Отец встревоженно взглянул на него.

— Не знаю, но надеюсь, что боги благоволят ему.

Сафон возвысил голос:

— Если я возьму верх над ним, то ты извинишься, примешь дары Ганнибала и позволишь нам уйти. А когда прибудет наше войско, беспрепятственно его пропустишь.

Вождь рассмеялся, как и все, кто слышал слова Сафона.

— Конечно. А если проиграешь, он получит в награду твою голову и головы твоих товарищей.

— Другого я и не ждал, — бесстрашно ответил Сафон.

Вождь безразлично пожал плечами. По его команде воины выстроились в большой круг. Малх перехватил инициативу, и его воины тоже протолкнулись вперед и стали плечом к плечу с авсетанами. Так сама собой была организована арена, где должен был начаться смертельный бой. Малх и Бостар встали впереди. Многим авсетанам это не понравилось, и они принялись отталкивать карфагенских воинов, пока их не остановил злой окрик вождя. В окружении телохранителей он занял место прямо напротив Малха.

Сжимая в руке обнаженный меч, Сафон двигался сквозь коридор из злобных враждебных лиц. Позади него, всего в паре шагов, шел верзила, которого приветствовали с хищной радостью. Когда они оказались в центре круга, авсетаны сомкнули ряды. Двое противников встали на расстоянии в дюжину шагов. Сафон был вооружен мечом и кинжалом. Верзила презрительно отложил в сторону саунион и щит, оставив себе лишь длинный прямой обоюдоострый меч. Со стороны силы были явно не равны.

У Бостара перехватило дыхание. Сафон был опытным мечником, но ему никогда не приходилось биться в такой ситуации. Судя по сжатым губам отца и его окаменевшему лицу, Малх думал о том же. Что бы Бостар ни думал о Сафоне в последнее время, ему вовсе не хотелось, чтобы брат проиграл бой этому великану. Прикрыв глаза, он принялся молиться Баал Сафону, богу войны, прося помочь брату, помочь им всем.

Сафон двинул плечами, расслабляя мышцы и обдумывая наилучшую тактику боя. И зачем он бросил такой глупый вызов? Объяснение было простым. С тех пор как Бостар спас жизнь Ганнибалу, зависть Сафона не знала границ. Между ними всегда было соперничество, но сейчас дело зашло слишком далеко. Прошли месяцы с тех пор, как они покинули Сагунт, и внешне Сафон поддался на попытки Бостара покончить с враждой, но чувство враждебности глубоко въелось в его душу, будто зловредная опухоль. Возможно, сейчас он сможет удовлетворить свою уязвленную гордость. Сафон оглядел бугры мышц противника, стараясь не отчаиваться. Какой у него шанс победить? «Единственное, что может мне помочь, — это скорость», — понял он.

Вождь поднял правую руку, и повисла тишина. Глянув на обоих противников, он убедился, что оба готовы, и резко бросил руку вниз.

С оглушительным ревом воин бросился вперед, высоко подняв меч. С его точки зрения, бой должен был кончиться быстро. И жестоко. Подбежав к карфагенянину, он нанес удар немыслимой силы. Но вместо того чтобы рассечь плоть, лезвие со свистом рассекло воздух и ударилось в усеянную камнями землю, высекая сноп искр. Сафона уже не было перед ним, он неуловимым движением ускользнул за спину противнику. Воин заревел от гнева и развернулся. Снова ударил по Сафону, и снова тщетно. Но, похоже, его это не волновало. Имея превосходство в силе и длине рук, а также более мощный меч, он обладал очевидным преимуществом.

Одной скорости недостаточно, подумал Сафон и отчаянно увернулся от выпада, способный пробить не только бронзовый нагрудник, но и грудную клетку, попади он в цель. Пока что стеганая льняная туника защищала вражеского воина от режущих ударов, которые успевал нанести Сафон. Для того, чтобы добиться чего-то большего, ему нужно подойти на более близкое расстояние, а это смертельно опасно. Отступая от злобно скалящегося противника, Сафон не заметил, как один авсетанский воин выставил ногу. Спустя мгновение он упал на утоптанную землю, к счастью, не выпустив меч.

Вражеский воин двинулся вперед, и в его глазах Сафон увидел свою смерть. Подождав, когда противник взмахнет мечом, он изо всех сил оттолкнулся и перекатился к центру круга. Позади себя он услышал, как клинок верзилы с грохотом ударил в землю. Зная, что сейчас быстрота важнее всего, он кувыркался еще и еще, прежде чем встать. Воздух наполнился злобным смехом авсетан, а воин-гигант вскинул руки, предвкушая победу. Мысль о бесчестье разозлила Сафона. Он хорошо понимал, что обычными способами этот бой не выиграть. Пора бросать кости. Воспользоваться шансом. Левой рукой он достал кинжал, не обращая внимания на насмешливые крики, вызванные его последним действием.

Глубоко дыша, Сафон ждал. Ему было нужно, чтобы вражеский воин сделал мощный рубящий удар по горизонтали. А единственным способом спровоцировать громилу на такое было стоять на месте, не защищаясь. Чистейшая игра. Если противник не среагирует нужным образом и не попадется на приманку, Сафон мертвец. Но ему больше ничего не приходило в голову. Уже приближалась усталость, и он опустил плечи.

Воин-гигант пошел к нему, ухмыляясь.

Сафон вздрогнул, поняв: противник решил, что он сдается. Но не пошевелил ни одним мускулом.

— Приготовься умереть! — зарычал верзила.

Подняв правую руку, он взмахнул мечом по кругу, целясь в основание шеи Сафона, и нанес удар с неудержимой силой по цели, стоявшей неподвижно, как скотина на бойне. Для наблюдателей все выглядело так, будто бой окончен.

В последний момент карфагенянин рухнул на колени, и меч противника рассек воздух у него над головой. Бросившись вперед, он вытянул руку и вонзил кинжал в левое бедро вражеского воина. Это не была смертельная рана, но она и не должна была стать таковой. Рухнув на грудь, Сафон услышал громкий крик боли. Спешно вскочил на ноги, с удовлетворением на лице. В паре шагов от него вражеский воин стоял, наклонившись в сторону, как корабль в бурю. Все, что он сейчас хотел, — вытащить из ноги кинжал. Ударить его в спину будет несложно.

Быстрого взгляда на яростные лица врагов Сафону хватило, чтобы принять мгновенное решение. Милосердие будет куда полезнее безжалостности. Он мгновенно подскочил к противнику и завершил дело, рубанув ему по бедру сзади. Заревев от боли, вражеский воин рухнул лицом вниз. Сафон с силой топнул ему по правой руке, вынуждая выпустить меч, и коснулся острием меча его спины.

— Сдавайся, — рыкнул он.

Стеная от боли, гигант вытянул обе руки над головой, разжав кулаки.

Сафон перевел взгляд на вождя, который ошеломленно наблюдал за происходящим.

— Ну? — спросил он.

Вождь собрался с духом.

— Я извиняюсь за то, что оскорбил Ганнибала, вашего вождя. Авсетаны примут эти щедрые подарки с благодарностью, — пытаясь изобразить любезность, сказал он. — Ты и твои товарищи могут беспрепятственно уходить.

— Превосходно, — широко улыбнувшись, ответил Сафон. — Твой сын отправится вместе с нами.

Вождь вскочил.

— Ему нужен лекарь!

— У нас их предостаточно. Мы поручим его заботам лучшего хирурга Эмпории. Даю тебе слово. — Сафон слегка оперся на меч, и громадный воин громко застонал. — Или можем покончить с этим прямо здесь. Как пожелаешь.

Вождь яростно оскалился, но он был бессилен перед победившим его сына Сафоном.

— Очень хорошо, — пробурчал он.

Лишь тогда Сафон поглядел на отца и Бостара. Оба яростно закивали, подбадривая его. Офицер вдруг понял, что совершенно по-дурацки ухмыляется. Вопреки всем обстоятельствам он переломил ситуацию, завоевал одобрение отца и восхищение брата. Однако в глубине души он догадывался, что для беспрепятственного прохода в Галлию этим путем авсетан придется разгромить.

Фаланга Бостара шла походным маршем следом за воинами Сафона и Малха, поэтому посыльный нагнал его первым.

— Где командир Бостар? — окликнул он.

— Здесь. Что нужно?

— Ганнибал хочет с тобой говорить, господин. Немедленно, — проговорил посыльный, сдержав лошадь, чтобы та находилась вровень с шагающими ливийцами.

Бостар оглядел рослого скутария, одного из телохранителей военачальника.

— Не знаешь, в чем дело?

— Нет, господин.

— Он желает также видеть моего отца или брата?

— Только тебя, господин, — уверенно ответил ибериец. — Что мне передать командующему? Он отошел в сторону от колонны, где-то в миле позади.

— Скажи ему, что отправляюсь сейчас же, — ответил Бостар, на мгновение задумываясь. — Погоди! Поехали вместе.

Скутарий явно обрадовался.

— Очень хорошо, господин.

Бостар вполголоса отдал приказы своему заместителю, ехавшему верхом рядом, а затем развернул коня назад и в сторону, с пути своих воинов. Лишь немногие подымали взгляд, увидев рысящую навстречу лошадь, но все, кто видел его, улыбались. Бостар приветственно кивал в ответ, довольный тем, что его старания завоевать их доверие не прошли даром. Большие круглые щиты стучали ливийцам по спинам, вися на ремнях, копья возвышались над ними, словно колышущийся лес. Через каждые полсотни шагов шел младший командир, позади — знаменосец. На их деревянных шестах красовались солнце, месяц и красные полосы.

Бостар оглядел длинную извивающуюся колонну воинов, движущуюся с юго-запада.

— Наслаждайся зрелищем, — посоветовал Бостар скутарию, скачущему рядом. — Такое нечасто увидишь.

— Думаю, да, господин, — ответил воин, прокашлявшись и сплюнув. — Но было бы куда лучше, если бы тут было на сорок тысяч побольше моих соплеменников.

— Не все так преданы, как ты и твои товарищи, — сказал Бостар.

В глубине души ему тоже было жаль, что за последние три месяца войско уменьшилось более чем на треть. Большую часть, конечно, составляли убитые и раненые, а также те, кого оставили в гарнизонах, чтобы охранять обратный путь в Иберию. Но помимо этого, тысяч десять, если не больше, были отпущены Ганнибалом прежде, чем они бы сами дезертировали. Обсуждать такое с простым воином было вредно для боевого духа, и Бостар молчал. Но вскоре приободрился. Было просто невозможно не воспрянуть, увидев столь большую карфагенскую армию, впервые почти что за жизнь целого поколения шедшую в наступление на Рим.

Миновав последних из копейщиков, они некоторое время оставались на дороге одни, прежде чем встретили остальные части. Плотными рядами шли свирепого вида ливийские застрельщики, покрытые татуировками и одетые в красные туники из козьих шкур. Они были вооружены пучками дротиков и небольшими круглыми щитами. Следом за ними — сотни балеарских пращников, полуодетых воинов с островов Средиземного моря, прославившихся своим мастерством во владении пращой. Бостар не доверял им ни на каплю, но они были важной частью войска Ганнибала.

Далее двигались цетраты, иберийская легкая пехота, с круглыми маленькими щитами, обитыми кожей, дротиками и мечами-фалькатами. Проехав еще дальше, Бостар, наконец, заметил в стороне от дороги Ганнибала и старших командиров, окруженных конными телохранителями, иберийцами в бронзовых шлемах с навершиями и красных плащах. Позади них шагали скутарии, тяжелая кельтиберийская пехота.

Бостар не видел конца колонне, протянувшейся позади обоза, тысячам навьюченных мулов, которых вели в поводу иберийские селяне. Замыкали колонну тридцать семь боевых слонов и пешие кельтиберийцы. Бостар решил, что их форма, наверное, самая впечатляющая во всем войске: черные плащи, бронзовые шлемы с алыми навершиями и поножи из жил. Их щиты были либо круглыми, как у цетратов, либо плоскими и овальными, а вооружены они были короткими прямыми мечами и копьями, целиком сделанными из железа. По флангам войско прикрывали быстрые, как молния, иберийские и нумидийские конники. Последние, лучшие кавалеристы в мире, были тайным оружием Ганнибала.

Очень скоро они подъехали к командующему. Скутарий сообщил пароль окликнувшему их коннику, и ряды охраны расступились. Подъезжая, Бостар увидел, что Ганнибал смотрит на него, и поехал быстрее. Отдал честь.

— Хотел меня видеть, командир?

Ганнибал улыбнулся.

— Да. Но не ожидал, что так скоро.

Бостар не удержался от улыбки.

— Очень хотел узнать, командир, что ты для меня приготовил.

Ганнибал поглядел по сторонам на своих соратников.

— Какой прыткий этот львенок, а?

Послышался смех, и Бостар покраснел, еще и потому, что командующего и его братьев в свое время называл «львятами» их отец, Гамилькар Барка.

Ганнибал сразу же заметил это.

— Не обижайся, обижаться тут нечему. Именно такие воины, как ты, — костяк войска. Не то что тысячи тех, кого мне пришлось отпустить по окончании недавних боев. Малодушные.

— Благодарю тебя, командир, — кивнув, ответил Бостар.

Ганнибал поглядел на юго-запад, туда, откуда они пришли.

— Трудно поверить, что мы вошли в Галлию всего пару недель назад, а? Кажется, мы уже целую вечность не вступали в бой.

— Я не скоро забуду этот переход, командир.

После населенных враждебными племенами, иссушенных солнцем земель к северу от Ибера Бостару очень понравились плодородные земли южной Галлии с ее возделанными полями, большими селениями и дружелюбным народом.

Ганнибал печально кивнул.

— Я тоже. Потерять десять тысяч человек за три месяца было очень некстати. Но ничего не поделаешь. Быстрота — главное, и наша стратегия сработала.

Магон с неудовольствием поглядел на брата.

— Не забывай о почти таком же количестве пеших воинов и стольких же кавалеристах — их тоже пришлось оставить, чтобы эти ублюдки не взбунтовались.

— Мои воины обязаны защитить эти земли от римского вторжения, — возразил Ганнибал. — Разгромив непокорных, они еще смогут сдержать один или два легиона.

Поскребя в бороде, он глянул на Бостара.

— Хуже всего было с тем племенем, с которым еще у вас начались неприятности. Сыны шлюх, они точно бы вас поубивали, если бы не поединок, выигранный твоим безумным братом.

Бостар постарался скрыть усмешку, услышав характеристику, данную Ганнибалом Сафону.

— Авсетаны, командир.

— Да, те самые. Они так и не позволили войску пройти без помех через их земли. Они были дураками, хотя и отважными, — признал Ганнибал. — После боя мало кого из них находили с раной в спине.

— Они хорошо сражались, командир, — согласился Бостар. — Особенно тот боец, которого победил Сафон. Я насчитал вокруг его трупа десяток наших воинов. Хотя у него и рана после поединка еще не до конца зажила.

— Малх мне его потом показал, — сказал Ганнибал. — Поразительно, как твоему брату удалось победить его в поединке. Он огромен, словно Геркулес.

— Так точно, командир! — с жаром согласился Бостар. Его воспоминания о поединке были все так же свежи. — В тот день боги были на стороне Сафона.

— Это так. Однако, при всей своей отваге, твой брат частенько действует поспешно. Сначала делает, а потом думает.

— Если тебе будет угодно, командир, — ответил Бостар. Он был полностью согласен с мнением командующего, но счел неправильным открыто его поддержать.

Ганнибал хитро взглянул на него:

— Твоя преданность брату похвальна, но не думай, что мне не известно о том, как он отказался отступать во время одного из приступов на штурме Сагунта. Если бы не ты, сотни воинов погибли бы безо всякого смысла, разве я не прав?

Бостар нерешительно встретился взглядом с командующим.

— Возможно, так, командир.

— Именно поэтому ты здесь. Потому что думаешь прежде, чем действовать, — произнес Ганнибал, махнув рукой в сторону раскинувшихся вокруг полей созревающей пшеницы и ячменя. — Пока что все просто. Мы можем покупать у местных столько зерна, сколько нужно, а остальное добывать сами. Но так будет не всегда. Дальше с погодой будет только хуже, и рано или поздно мы наткнемся на тех, кто решит с нами сражаться.

— Наверняка, командир, — сдержанно поддержал Ганнибала Бостар.

— Мы можем лишь молиться, чтобы это не были римляне, до того, как мы достигнем Цизальпийской Галлии. Надеюсь, эти ублюдки до сих пор не знают наших планов. Хорошая новость в том, что разведчики, только что вернувшиеся, дошли до самого Родана и не видели ни следа их присутствия.

Магон улыбнулся подобно волку.

— А следы присутствия легиона невозможно не заметить, так что нам не надо беспокоиться хоть об этом. Пока.

— Слышал про Родан? — спросил Ганнибал.

— Немного, командир, — ответил Бостар. — Большая река у самых Альп.

— Правильно. Судя по всему, большинство племен, живущих там, хорошо настроены по отношению к нам. По сути, есть только одно, ведущее себя иначе. Вольки, так их называют, и они живут по обе стороны реки.

— Попытаются ли они воспрепятствовать нам, командир?

— Похоже, что так, — мрачно ответил Ганнибал.

— Это может нам дорого обойтись, командир, особенно когда дело дойдет до переправы коней и слонов.

Ганнибал скривился.

— Правильно. Именно поэтому, когда войско будет готовиться к переправе, ты возглавишь часть, которая выйдет выше по течению основного поселения вольков. Переправитесь ночью, найдете поблизости укромное место. На рассвете подадите мне сигнал, и мы спустим лодки на воду. — Ганнибал ударил кулаком по ладони. — Раздавим их, как жука на дороге. Как тебе такой план?

Сердце Бостара подпрыгнуло в груди.

— Очень правильно, командир.

— Именно это я и хотел услышать, — подвел итог разговору полководец, беря его за плечо. — Остальные указания получишь ближе к делу. А теперь наверняка ты хочешь вернуться к своим воинам.

Бостар понял это как приказ.

— Да, командир, благодарю.

Когда Бостар уже был шагах в десяти от него, Ганнибал окликнул его:

— Об этом никому ни слова.

— Безусловно, командир, — ответил Бостар. Приказ его обрадовал, поскольку у Сафона не будет возможности завидовать ему из-за того, что не его выбрали выполнять это секретное задание. Тем не менее Бостар уже забеспокоился насчет того, что будет, когда брат обо всем узнает.

Бостар оглядел силуэты на другом берегу Родана. Хотя в этом месте глубокая и быстрая река была шириной больше полутысячи шагов, лагерь вольков отчетливо виднелся среди деревьев, покрывавших противоположный берег. Десятки палаток, стоящие у коновязей лошади. Там сотни воинов. Кромку воды день и ночь сторожили часовые. Учитывая, что обычно люди этого племени жили по обе стороны реки, их намерения предельно ясны, подумал Бостар. Дорого они заплатят за свою воинственность. Ганнибал отдал приказ меньше часа назад. Бостар совершил приношения богам. Пора отправляться. Его фаланга и три сотни скутариев, переданных Ганнибалом отряду, уже собрались позади палаток ливийцев. Место назначения — островок в узком месте русла реки — был в дневном переходе отсюда.

Голос Сафона едва не заставил его подпрыгнуть на месте.

— Почему эти тупые ублюдки не стали вести себя так же, как остальные здешние племена?

— В смысле, продавать нам припасы и лодки? — спросил Бостар, стараясь изобразить, что рад видеть брата. Что Сафон, понятия не имеющий о его задании, делает здесь в этот ранний час? «Не зря ли я рассказал отцу?» — в панике подумал Бостар. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться, но так и не смог. Ведь он предупредил отца, чтобы тот не говорил об этом ни единому человеку! В то, что отец все же сказал об этом Сафону, Бостар поверить не мог.

— Да. Вместо этого они убьют горстку наших солдат, прежде чем сами все погибнут. Даже такие примитивные дикари, как они, должны понимать, что им не остановить наше войско.

Бостар пожал плечами.

— Думаю, они похожи на авсетанов. Защищают свою землю из гордости. И не важно, насколько их превосходят числом. Смерть в бою для них вовсе не позор.

— Выродки лохматые, — презрительно фыркнув, сказал Сафон. — Неужели они не понимают, что нам всего лишь надо пересечь эту вшивую реку и идти дальше?

Бостар сдержался от риторического вопроса. Как бы Сафон или он сам поступили на месте вольков?

— Забудь. Ганнибал дал им шанс. А теперь… что ты еще хотел? Моей фаланге пора выступать в тренировочный поход, — солгал он грубо, но ничего лучше придумать не смог.

— Боги, как, должно быть, любят тебя твои воины! Разве мы только что не отшагали достаточно? Тогда понятно, почему ты при полном параде в такой ранний час… — Сафон небрежно махнул рукой. — Ничего такого, что не могло бы подождать. Просто увидел много следов дичи, ведущих к реке. Подумал, что пройду по ним, за пределы лагеря. Не хочешь со мной?

Бостара совершенно ошеломило такое предложение.

— Что, поискать кабана? — заикаясь, спросил он.

— Или оленя, — ответил Сафон, неловко улыбнувшись. — Что угодно, только бы разнообразить нашу еду.

— Немного свежего мяса не помешало бы, — печально согласился Бостар. Его разрывало на части. Предложение явно было рукой дружбы, протянутой Сафоном, но он же не может не подчиниться приказу Ганнибала. И не может раскрыть план, который все еще является тайной для всех. Что же сказать?

— Я бы с удовольствием, но не сегодня, — с трудом выдавил Бостар. — Откуда я знаю, когда вернусь?

Сафона было не так-то просто отговорить.

— А как насчет завтра? — радостно спросил он.

Бостара охватило отчаяние. Великий Мелькарт, подумал он, что я натворил, если заслужил такое? К завтрашнему вечеру он и его воины только выйдут на позицию. На том берегу.

— Я не уверен… — начал он.

Хорошее настроение мигом оставило Сафона.

— Значит, ты лучше будешь проводить время со своими воинами, чем с собственным братом?

— Это не так! — горячо воскликнул Бостар. — Здорово будет сходить с тобой поохотиться.

— Так в чем же дело? — рявкнул Сафон.

Бостару ничего не приходило в голову.

— Не могу сказать, — пробормотал он.

Губы Сафона скривились еще сильнее.

— Признайся же. Я для тебя недостаточно хорош, так? И никогда не был!

— Это неправда. Как ты такое можешь говорить?! — в ужасе вскричал Бостар.

— Бостар! — раздался радостный голос отца, прерывая спор, будто взмах ножа. Ошеломленные, братья огляделись по сторонам. Малх шел со стороны палаток его воинов.

— Я думал, ты уже отправился, — сказал он, подходя ближе.

— Я уже уходил, — нервно ответил Бостар. «Баал Сафон, позволь же мне уйти, больше ничего не испортив!» — взмолился он. — Скоро увидимся.

Но мольба Бостара осталась без ответа. Малх подмигнул ему.

— Удачи тебе.

— А? — озадаченно хмурясь, переспросил Сафон. — Зачем ему удача в тренировочном походе?

Малх тоже почувствовал себя неловко.

— Сам знаешь: вдруг ногу сломает? Здесь такие плохие дороги.

— Такой неловкой лжи я еще не слышал. Кроме того, когда это ты желал нам удачи по таким пустякам? — спросил Сафон и фыркнул. — Что-то происходит, так ведь? Так вот почему ты не идешь охотиться!

Бостар почувствовал, что краснеет.

— Мне надо идти, — сказал он, подбирая щит.

Сафон в ярости преградил ему путь.

— Куда ты идешь?

— Отойди с дороги, — сказал Бостар.

— Это приказ, командир?

Последнее слово Сафон произнес с нескрываемым презрением.

— Отойди, Сафон! — отрезал Малх. — Твой брат получил приказ от самого Ганнибала.

— Так вот оно что! — произнес Сафон, отходя в сторону. Его глаза запылали завистью. — Мог бы и сказать. Хоть намекнуть.

Бостар взглянул на него, осознавая свою ошибку:

— Мне жаль.

— Вовсе нет, — прошипел Сафон. — Жополиз, — сказал он еще тише. — Хренов идеальный командир.

Бостара охватил невыразимый гнев, но он смог сдержать себя.

— На самом деле я не хотел ничего говорить, чтобы ты не счел, что тебя обошли.

— Какая доброта, чтоб тебя! — крикнул Сафон, на его шее набухли вены. — Чтоб тебя прибили там, куда ты идешь!

Малх уже открыл было рот, чтобы одернуть сына, но Бостар поднял руку. Странно, но гнев уступил место печали.

— Надеюсь, ты хотя бы желаешь успеха самой операции? — спросил он.

На лице Сафона проступил стыд, но он так и не успел ответить.

— Прощай, отец, — произнес Бостар, повернувшись к Малху, чьи глаза потемнели от печали. — Да хранят боги тебя и твоих воинов.

Кивнув, он ушел.

— Бостар!

Молодой офицер не ответил на крик Сафона, чувствуя себя так, будто только что потерял еще одного брата.

Фабриций глядел на колонны греческих храмов напротив причала и улыбался.

— Совсем не то, что дома, — произнес он. — Наконец-то я снова в чужих землях.

Пять дней назад римский флот под командой консула Публия Корнелия Сципиона отправился в путь. Фабриций и Флакк плыли на одной из шестидесяти квинквирем, вышедших из Пизы, от западного берега Италии. Прижимаясь к лигурийскому берегу, корабли шли в Массилию, союзный Риму греческий город на южном побережье Галлии. Корабли причалили всего пару часов назад.

— Столько месяцев ушло на болтовню, — согласился с ним Флакк. — Пора уже начать войну с карфагенянами и быстро покончить с этими проблемами. — Он поглядел на Фабриция, который уверенно кивнул, соглашаясь. — Тоже ведь не любишь сидеть сложа руки, а?

— Нет.

Последнее его пребывание в Риме окончательно убедило Фабриция в том, что он совсем не политик. Приходилось оставаться в столице, чтобы не оказаться в стороне от военных дел, но после серии дебатов в Сенате желание что-то делать улетучилось. Один из туров дебатов продолжался больше недели.

— Знаю, истинные причины проволочек, которые устраивают политики, просты, — признал он. — Поскольку большая часть армии распущена, было логично дождаться избрания новых консулов прежде, чем принимать далеко идущие решения. И все равно, зачем же так долго?

— Не забывай, что требовалось обсудить и другие вопросы внешней политики, — укоризненно заметил Флакк. — У Рима хватает хлопот и помимо того, что случилось в Иберии.

— Безусловно, — со вздохом согласился Фабриций. Осознание всего этого далось ему нелегко.

— Филипп Пятый Македонский никогда не был среди лучших друзей Рима, — продолжил Флакк. — Но, предоставив убежище Деметрию Фаросскому, он явно продемонстрировал враждебность.

— Точно.

Деметрий, изгнанный царь Иллирии, сам по себе совсем недавно причинил Республике множество проблем.

— Но надо ли было целый месяц обсуждать этих двоих?

Лицо Флакка сделалось напыщенным.

— Так делаются дела в Сенате, и уже почти три сотни лет. Кто мы такие, чтобы подвергать сомнению столь священное дело?

Фабриций удержался от того, чтобы не ответить кратко. Сам он считал, что Сенат сможет работать намного эффективнее, если ход дебатов будет контролироваться должным образом. И дипломатично улыбнулся.

— Если честно, когда речь зашла о бунте племен в Галлии, они среагировали куда быстрее.

Флакк явно обрадовался смене темы.

— И, как только стало ясно, что сил в новых колониях Плацентии и Кремоне будет недостаточно, отозвали один из легионов из посланной армии. Пока я торчал в Риме, собирая и обучая новых легионеров, хоть ты поучаствовал в боях! — Он погрозил пальцем Фабрицию. — Целых три месяца!

Фабриций уже привык к покровительственной манере общения Флакка, хотя она и по-прежнему его раздражала.

— Тебя там не было. Бойи и инсубры — вовсе не пустяк, — рыкнул он. — Помнишь Теламон? Надо было быстро кончать с этим. Погибли сотни легионеров, и много больше получили ранения.

Флакк покраснел.

— Прошу прощения. Я не собирался приуменьшать заслуги, твои или тех, кто там погиб.

— И хорошо, — умиротворенно ответил Фабриций. — Но это не отменяет того, что нам надо было быть в Иберии уже три месяца назад!

Флакк примирительно махнул рукой.

— По крайней мере, мы уже в Массилии. Скоро сагунтийцы будут отомщены.

— Немного поздновато, не думаешь? — едко спросил Фабриций.

Отказ Сената от решительных действий оставил Сагунт на произвол судьбы, и совесть не давала ему покоя. До сих пор.

— Ладно тебе, — взмолился Флакк. — Мы ведь уже взялись за дело.

— Знаю! — горячо ответил Фабриций. — Но нельзя обращаться с союзником Рима так, как мы обошлись с Сагунтом.

— Ты знаешь, что я с тобой согласен, — тихо сказал Флакк. — Разве я не говорил неоднократно в Сенате о том, Что бесчестно бросать город на произвол судьбы?

— Говорил.

Но наверняка знал, что слова твои особо ничего не изменят, подумал Фабриций. Хотя все равно это характеризовало боевой дух его будущего зятя с хорошей стороны.

— Хвала богам, что мы служим под началом Публия, а не Тиберия Семпрония Лонга, — заметил Флакк. — Мы начнем воевать куда раньше, чем они. Последнее, что я слышал, — это то, что флот Лонга будет готов не раньше чем через месяц.

— Прискорбно.

— А мы тем временем выйдем в море сразу же, как наш флот пополнит припасы воды и еды, — заявил Флакк, хлопая по украшенной рукояти меча.

— Не следует забывать об информации разведчиков, которую должны предоставить местные, — предостерег Фабриций. — О Ганнибале уже несколько месяцев ничего не слышно.

— Потому что он сидит на своей волосатой крысиной заднице в Иберии, попивая местные вина и ожидая нашего прибытия! — язвительно сказал Флакк.

— Возможно, и так, — с улыбкой ответил Фабриций. — Но сам знаешь, предупрежден — значит, вооружен.

Он и понятия не имел, что его слова получат подтверждение всего через несколько часов.

Ганнибала уже давно не было в Иберии.

Согласно словам изнуренных массилийских посланцев, прискакавших на взмыленных лошадях, он был в дневном переходе отсюда.

Флакка и других старших командиров немедленно вызвал к себе Публий. Он расположился в большом шатре посреди одного из укрепленных лагерей легионеров. Фабриций обрадовался и удивился одновременно, получив такой же приказ меньше чем час спустя. Когда он прибыл, то увидел Флакка стоящим снаружи с другими командирами, в том числе Гнеем, старшим братом Флакка, бывшим консулом и легатом, вторым по старшинству после нынешнего консула. Фабриций отдал честь и кивнул Флакку. К его удивлению, будущий зять едва заметил этот жест. В самом деле, на его лице было такое зловещее выражение, что Фабриций задумался, что же могло произойти. Времени выяснять это не осталось. Узнав Фабриция, командир охраны тут же проводил его внутрь.

Они застали Публия за оживленной беседой с молодым массилийским воином у стола, на котором была развернута наспех нарисованная карта. На обоих были бронзовые нагрудники греческого образца, стеганые птериги, защищающие пах и верх бедер, и бронзовые поножи. Но даже неопытному глазу было ясно, кто здесь главный. Доспех массилийца был хорош, но нагрудник Публия, украшенный рельефным изображением лица Геркулеса, словно испускал ореол богатства и величия. То же можно было сказать и о прекрасном аттическом шлеме, стоящем рядом на табурете. Пусть массилиец и возвышался над седовласым консулом, уверенность Публия в себе с лихвой компенсировала разницу в росте. Фабриций уже немного знал командующего и проникся к нему симпатией. Спокойный настрой и простые манеры Публия нравились всем, от рядовых легионеров до трибунов. Гней, его брат, был того же сорта.

Публий поднял взгляд:

— А, Фабриций! Благодарю, что пришел.

Фабриций отдал честь.

— Чем могу быть полезен, командир?

— Сначала познакомься: это командир тех, кто принес нам столь важную весть. Фабриций, это Клеарх. Клеарх, это Фабриций, я уже тебе говорил о нем.

Двое вежливо кивнули друг другу.

— Очевидно, ты уже слышал о местонахождении Ганнибала? — с хитрецой спросил Публий. — Надо было быть глухим, чтобы не услышать.

Фабриций ухмыльнулся. Об этом действительно кричали на каждом углу.

— Говорят, что он со своим войском переправился через Родан, командир, и стал лагерем на восточном берегу.

— Точно. — Публий взглянул на массилийца. — Клеарх?

— Когда дошли вести, что Ганнибал переправился в Галлию, мы организовали дальнее патрулирование малыми группами кавалерии, очень быстрыми. Одна из них и обнаружила карфагенян около двух недель назад. Следила за ними вплоть до западного берега реки. Туда добираться целый день верхом.

Сердце в груди Фабриция подпрыгнуло. Слухи оказались правдивыми.

— И сколько их?

— Примерно пятьдесят тысяч, на первый взгляд. И почти четверть — кавалерия.

Фабриций приподнял бровь. Это куда большая армия, чем та, с которой ему довелось столкнуться в Сицилии.

Публий заметил его реакцию.

— Я тоже удивился. Ганнибал собирается нанести удар по Италии. Фортуна была очень благосклонна к нам, раз мы узнали об этом раньше, чем он пришел. Продолжай, Клеарх.

— Они несколько дней стояли лагерем у реки, сооружая лодки и плоты и, без сомнения, планируя операцию против вольков, воинственного племени, живущего на восточном берегу. Результат операции был превосходен, командир. Ганнибал послал большой отряд выше по реке, где они переправились без помех, а затем ударили волькам в тыл. — Клеарх изобразил кольцо указательным и большим пальцами. — Раздавили их без труда. И с того момента без помех переправили почти все войско. На дальнем берегу остались только слоны.

— Представь, если бы мы высадились неделей раньше и стали бы удерживать переправу… Тогда бы и войне конец! — не скрывая досады, воскликнул Публий, а затем, хитро улыбнувшись, спросил: — Но ведь у нас еще есть шанс, а, Клеарх?

— Так точно, командир. Чтобы переправить через реку слонов, у них уйдет не меньше трех дней. А может, и больше. Несколько предыдущих попыток были неудачны.

— Превосходно. А теперь мне нужен кто-то, кто опытным глазом оглядит карфагенское войско. Командир-римлянин. — Публий глянул на Клеарха. — Ни в коем случае не умаляю заслуг наших массилийских союзников, — добавил он и дипломатично улыбнулся.

— Нисколько не обижен, командир, — тут же ответил Клеарх, подымая руки.

— Естественно, на это дело просились многие, но я считаю, что тут нужен ветеран. Человек, умеющий держать себя в руках. И я подумал о тебе, — сказал Публий, внимательно глядя на Фабриция. — Ну?

Тот почувствовал, как его дыхание участилось. Может ли быть, что Флакк просился на задание, но получил отказ? Тогда понятно, почему у него такое лицо.

— Безусловно, командир, будет сделано.

Публий одобрительно улыбнулся.

— Главное — быстрота. Если отправишься сейчас же, то сможешь вернуться к завтрашнему вечеру. В худшем случае — послезавтра. Мне необходима максимально точная оценка их численности и состава войск.

Фабриций не собирался отказываться от такого важного задания.

— Сделаю все, что в моих силах, командир.

— Сколько у тебя воинов?

— Около двухсот пятидесяти, командир.

— Бери всех. Клеарх вас поведет. — Публий поглядел на массилийца. — Сколько воинов у тебя?

— Две сотни всадников, командир, опытные бойцы.

— Должно хватить, — одобрил Публий, снова поворачиваясь к Фабрицию. — Командовать будешь ты. Избегайте стычек с врагом, если возможно. Возвращайтесь быстрее. К вашему возвращению армия будет готова выступать.

— Есть, командир, — ответил Фабриций, лихо отдавая честь. Клеарх сделал то же самое.

Когда они уходили, консул продолжал разглядывать карту.

Фабриций не стал терять времени. Менее чем через час он вывел из лагеря десять турм, кавалерийских отрядов, и повел их в сторону северных ворот Массилии. Какая жалость, что он не смог найти замену погибшим в недавней войне, подумал Фабриций. Но он был вполне доволен своими кавалеристами, хорошо проявившими себя в летних боях. Все они были из сословия всадников, граждане Рима. Их одежда и доспехи были греческого образца, как и у него самого: беотийские шлемы, выбеленные туники с пурпурной полосой, проходившей от плеча до нижнего края; ноги покрывали высокие калиги из грубой кожи. Все были вооружены копьями и круглыми кавалерийскими щитами, обитыми воловьей кожей. У некоторых были и мечи. Плотная кавалерийская накидка — сагум, — которой прикрывались в плохую погоду, скатывалась и привязывалась к чепраку позади всадника.

Они встретились с Клеархом и его всадниками у самых городских стен. Кавалерия массилийцев не была профессиональной, воины одеты и вооружены совершенно по-разному. Но в целом шлемы, щиты и копья у них были практически такие же, как у римлян. Фабриция порадовала спокойная манера поведения Клеарха и то, как воины подчинялись его приказам. Если дойдет до схватки, наверное, они сделают все как надо.

Массилийцы возглавили колонну, и разведчики поехали на север, остановившись лишь тогда, когда стало слишком темно. Клеарх хорошо знал эти места, но, как он признался Фабрицию, вполне возможно, что карфагенская кавалерия тоже вышла на патрулирование. Нет смысла искать себе неприятности, в том числе — ехать ночью верхом. Фабриций не стал спорить. Осторожность Клеарха выглядела вполне оправданной. Он отдал приказ спешиться и устраиваться на ночлег, не разводя костров. По периметру стоянки поставил часовых, вдвое больше, чем обычно. Еще долго Фабриций ходил от поста к посту, прислушиваясь к ночным звукам. Их задание имело исключительную важность. Если это означало, что ему не придется спать, да будет так. Ничто не должно пойти вразрез с планом. К счастью, он не слышал ничего, кроме криков сов, время от времени звучавших в ночи.

Вместе с Клеархом они подняли воинов задолго до рассвета. Напряжение, охватившее оба отряда кавалеристов, казалось, можно было потрогать рукой. Скорее всего, они встретятся с врагом прежде, чем закончится сегодняшний день. После недолгого разговора с Клеархом Фабриций отправил десять массилийцев разведать путь прежде, чем пойдет основная часть отряда. Вместе с ними он отправил одну турму римских кавалеристов, под командой самого лучшего из декурионов, и приказал возвращаться при первых же признаках неприятностей.

И предчувствия Фабриция оправдались.

Они ехали едва с час, когда галопом прискакал один из разведчиков. Остановил коня рядом с Фабрицием и Клеархом, находившимися во главе отрядов, отдал честь.

— Что там? — сделав глубокий вдох, спросил Фабриций.

— Заметили группу нумидийцев, командир. Милях в двух впереди.

Фабриций замер. Воспоминания о боях с этими легковооруженными всадниками из Африки у него были скверные.

— Они вас увидели?

— Нет, командир, — с ухмылкой ответил кавалерист. — Мы успели скрыться за деревьями.

Фабриций медленно и с облегчением выдохнул. Их не обнаружили… пока что.

— Сколько их там?

— В общей сложности сотни три, не больше, командир.

— Что-нибудь еще?

— Да, командир. Декурион велел сообщить, что в миле отсюда роща, отличное место для засады. Если вы поторопитесь, то сможете укрыться там раньше, чем подъедут нумидийцы.

У Фабриция пересохло во рту. Публий приказал любой ценой избегать столкновений. Однако как это выполнить в нынешней ситуации? Позволить вражеской кавалерии пройти беспрепятственно, а самим продолжить выполнять задание? Тогда есть риск, что им ударят с тыла. Понимая, что все смотрят лишь на него, Фабриций закрыл глаза.

— Три сотни, говоришь? — переспросил он.

— Да, командир.

Фабриций решился. У них 450. Все будет достаточно просто. Он положил руку на рукоять меча и взглянул на командира массилийцев. И с радостью увидел, как Клеарх решительно кивнул в знак согласия.

— Тогда быстрее, — приказал римлянин. — Веди нас к роще.

Вскоре Фабриций и его кавалеристы оказались в роще. Послушав разумного совета Клеарха, они съехали с дороги сразу же, как начались первые деревья. Отличное место для засады. Ловушка должна захлопнуться здесь. Нумидийцы не увидят их следов, и они смогут неожиданно напасть.

А еще Фабрицию очень хотелось получше спрятать своих кавалеристов и предпринять что-нибудь, чтобы не дать противнику отступить. Времени не было, так что эти мысли пришлось оставить. Теперь можно было лишь вверить свою судьбу богам. Поглядев по сторонам, он понял, что его солдаты напряжены точно так же, как и он.

И причины тому были просты. Вскоре они своими глазами увидят первых воинов Карфагена, пошедшего войной на Рим впервые более чем за двадцать лет. И теперь враг не на Сицилии, своей древней вотчине. Случилось немыслимое, и Фабриций все еще не мог до конца осознать этого. Ганнибал в Галлии и движется в Италию! «Успокойся», — приказал он себе. Сейчас самое важное, чтобы ему и его воинам повезло. Чтобы нумидийцы не заметили их раньше времени и не сбежали, провалив весь их план.

Следующая четверть часа для Фабриция была подобна вечности. Сосредоточив взгляд на том месте, где дорога входила в рощу, он тщательно прислушивался к звукам. Вот лошадь, забеспокоившись, топнула копытом. Кто-то кашлянул и тут же получил тихий выговор от ближайшего к нему командира. Фабриций гневно глянул на кавалериста, а потом снова уставился на дорогу. Заметив движение, моргнул.

— Тихо! — прошипел он всадникам по обе стороны от него, поднимая руку. Дрожь предвкушения битвы прокатилась по рядам кавалеристов.

Как ни странно, двое разведчиков, замеченных им, недалеко оторвались от своего отряда. Такие же нумидийцы, с какими Фабрицию довелось воевать в Сицилии. Темнокожие, худощавые, мускулистые, на невысоких лошадях без чепраков, поводьев и стремян. Свободные туники с большими прорезями для рук, заколотые на плечах и стянутые поясами. Дротики и легкие круглые щиты без умбонов. Вместо того чтобы внимательно следить за дорогой, они непринужденно болтали между собой. Учитывая безлюдную местность, радостно подумал Фабриций, ничего удивительного. Он и сам допускал такие ошибки прежде, и ему еще повезло, что они не стоили ему жизни.

Нумидийцы въехали в рощу, даже не глядя на невысокие склоны, где затаились римляне и массилийцы. Фабриций затаил дыхание, прикидывая расстояние. Восемьдесят шагов. Пятьдесят. Первые ряды отряда нумидийцев вошли в рощу, и Фабриций вдруг вспомнил бои на Сицилии. Эти парни были одними из лучших кавалеристов в мире, пусть и не казались такими на первый взгляд. Прирожденные наездники, отлично мечущие дротики и изнуряющие противника жалящими ударами. А как нумидийцы безжалостно преследуют побежденного врага, он знал по личному опыту.

Давать команду к атаке было рано. Пусть как можно больше вражеских всадников войдут в рощу, где деревья не дадут им развернуться. Но с каждым мгновением рос риск того, что их обнаружат. У Фабриция до боли сжало живот, но он не шелохнулся. Когда две трети всадников въехали в рощу, он увидел, что его собственные воины уже готовы нарушить строй. Он и сам уже не мог больше выжидать.

— Вперед! — крикнул он, посылая коня вниз по склону. — За Рим!

Двести пятьдесят римских кавалеристов последовали за ним. Спустя мгновение Клеарх и его две сотни массилийцев пошли в атаку с противоположной стороны дороги, крича во все горло.

Фабриций с наслаждением смотрел на ошеломленные лица врагов. Это было их привычное дело — устраивать засады и нападать на ничего не подозревающего врага. Застигнутые врасплох превосходящими силами противника, атакующими с возвышенности, они тут же принялись разворачивать коней, чтобы сбежать. Спустя дюжину ударов сердца настало торжество хаоса. Хотя некоторые из тех, кто был в последних рядах, уже скакали прочь, остальные же оказались в ловушке меж деревьев. Лошади в страхе пятились, командиры выкрикивали противоречащие друг другу приказы. Лишь немногие готовились к бою, остальные же более всего хотели обратиться в бегство. Фабриций радостно оскалился. Они уже в тридцати шагах от врага, а у него еще ни одного убитого. Дальше будет лучше. Нумидийцы отличные наездники и дротики они прекрасно мечут, но в ближнем бою у них нет шансов.

— Копья к бою! — заорал Фабриций. — Убить их, как можно больше!

Кровожадный рык его воинов был ему ответом.

Как один из младших трибунов легиона, Флакк должен был отправиться в Иберию вместе со своими легионерами. Кроме того, после его нелепой выходки перед Публием было бы вполне разумно на время затаиться и не высовываться. Но Фабриций быстро понял, что это не в обычаях Флакка. Узнав, что помимо кавалерийской части под командованием Фабриция консул берет с собой в Италию когорту пехоты, Флакк взмолился, чтобы взяли и его. Он заявил, что для того, чтобы командовать легионерами, нужен хотя бы один трибун. Почему бы ему не занять это место? К изумлению Фабриция, Публий не взорвался, услышав такую просьбу, а со снисходительной улыбкой согласился, хотя и не скрывал своего недовольства.

— Во имя Юпитера, ну ты и наглец, — пробормотал он. — А теперь вон из моей палатки!

Фабриций внимательно отнесся к происшедшему, поняв, сколь далеко простирается власть Минуциев. Хотя и не было особой разницы, кто из трибунов будет сопровождать Публия, наглость Флакка не осталась бы безнаказанной, будь на его месте кто-либо другой. Но вместо наказания он получил желаемое. Как потом Флакк заносчиво заявил Фабрицию, Минуциям есть дело до всего.

— Вот увидишь, когда мы прибудем в Италию, в семье уже наверняка будут знать о планах Ганнибала, — добавил он.

Это случится только в том случае, подумал Фабриций, если ты уже отправил послание вперед нас. Он поверить не мог, что такое возможно. Неужели Атия была права насчет Флакка? Пожелав, чтобы будущий зять поменьше хвастался, Фабриций утешил себя тем, что представил, как выиграет их семья от союза с влиятельными Минуциями, когда Аврелия выйдет замуж.

Со своей стороны, Фабриций был рад, что они направляются в Италию. Хотя и здесь придется достаточно повоевать, он хотел быть в той армии, которая столкнется с главной угрозой. Естественно, ею является Ганнибал, а не тот, кого знаменитый карфагенянин оставил для защиты Иберии.

Как бы ни собирались принять Публия в Сенате, все равно он был одним из двух консулов Республики. У ворот городской стены, там, где заканчивалась виа Остиензис, дорога из Остии, его уже поджидали роскошные носилки и шестеро рабов. Публий, Флакк и Фабриций забрались внутрь. Двенадцать ликторов с фасциями в руках выстроились вдоль носилок. Тридцать кавалеристов Фабриция были вынуждены остаться за пределами города, поскольку у всех них было оружие, но это не задержало Публия. Одного только присутствия ликторов в великолепных красных плащах военного времени вместо обычных тог, а также секир в дополнение к фасциям было вполне достаточно, чтобы расчистить дорогу консулу. Все граждане, кроме дев-весталок и замужних женщин, были обязаны уступить им дорогу, если не хотели неприятностей. В ликторы набирали самых рослых и крепких мужчин, и они имели право без колебаний пускать в ход фасции. В случае соответствующего приказа они могли даже выполнять функции палачей.

Фабриций не первый раз был в Риме, но всегда с наслаждением любовался столицей. А присутствие ликторов означало, что у них будет хороший обзор. Люди поспешно отбегали в лавки и переулки, чтобы дать дорогу консулу. С одной стороны, город был совершенно не похож на Капую, тем более — на виллу Фабриция, но с другой — в любом римском поселении можно было найти много общего. И Фабриций постарался выбросить мысли о доме из головы. Они быстро двигались к Форуму, и времени расчувствоваться у него не будет.

Когда они оказались на Форуме, Фабриций поглядел на Курию, место заседаний Сената. Ничем не приметное, кроме массивных бронзовых дверей, здание было сердцем Республики. Фабриций заметил Грекостас, место рядом с Курией, где иностранные посольства обычно ожидали, когда Сенат примет их. Сегодня, когда он сопровождал одного из двух самых почитаемых людей в стране, задержки быть не должно. Ликторы быстро прошли вверх по ступеням, расталкивая в стороны толпу сыновей сенаторов, толпившихся у дверей и прислушивавшихся к идущим дебатам. Публий сошел с носилок у самых дверей, за ним последовали Флакк и Фабриций. Все трое были одеты в лучшие свои тоги, но, естественно, самая роскошная была у Публия: ослепительно белая, с пурпурной каймой.

Прежде чем отправиться в Сенат, Фабриций спрятал в складках тоги кинжал. После нескольких месяцев в боевых условиях он чувствовал себя нагим без оружия и сделал так, даже не подумав. Но это было рискованно. В стенах Курии оружие было позволено иметь только ликторам. И теперь Фабриций проклинал себя за опрометчивое решение. Избавиться от кинжала сейчас не представлялось возможным. Придется оставить его при себе и надеяться на лучшее. Публий попросил его явиться потому, что он был единственным командиром римской армии, столкнувшейся с войском Ганнибала. Его свидетельство — главный довод в пользу Публия.

— Я на тебя надеюсь, — прошептал консул. — Знаю, что не подведешь. Просто скажи им, чему ты был свидетелем в лагере карфагенян.

Фабриций пообещал рассказать все как есть. Сейчас он тайком глянул на Флакка. Тот, похоже, был доволен собой. Фабриция охватило недоумение. Какую роль сыграет этот человек в предстоящих событиях?

Старший ликтор обратился к охране, прежде чем войти и провозгласить, что прибыл Публий. Ожидая его возвращения, двенадцать ликторов перестроились в две шеренги и затем размеренным шагом пошли вперед, внутрь Курии. Фабриций двигался следом за Публием и Флакком. Попытался перестать глазеть по сторонам, как восторженный мальчишка. Еще никогда ему не доводилось входить в обитель демократии, правящей Республикой. Внутри Курия была освещена солнечным светом, проникавшим сквозь высокие узкие окна в стенах, расположившиеся под самым потолком. По всему периметру прямоугольного зала в три ряда стояли мраморные скамьи, каждый из последующих рядов немного возвышался над предыдущим. Одетые в тоги сенаторы принялись занимать места. Казалось, все они смотрят на Публия и его товарищей. Стараясь сдержать благоговейный страх, Фабриций отвел глаза. В конце зала он увидел возвышение, на котором стояли два резных стула из красного дерева. Эти почетные места предназначались консулам.

Ликторы дошли до возвышения и разошлись в стороны, освобождая проход к месту Публию. Флакк и Фабриций встали ниже. Когда Публий сел, ликторы стукнули фасциями о мозаичный пол. Грохот эхом отдался от стен и утих.

Наступила тишина.

Обернувшись, Фабриций увидел мелькнувшую на губах консула еле заметную улыбку. Совершенно очевидно, что начинать слушания полагалось Публию, и, чтобы напомнить о том, какой он занимает пост, он заставил немного подождать тех, кто вызвал его в Рим. Молчание затягивалось. Вскоре Фабриций услышал первые возмущенные шепотки, но высказаться открыто так никто и не посмел.

Наконец Публий нарушил затянувшуюся паузу.

— Как я и сообщал, с Альп на Рим снова надвигается угроза, одна из самых страшных с тех пор, как оттуда пришел варвар Бренн.

Консул помолчал, давая сенаторам возможность осознать смысл его слов.

— Однако вместо того чтобы позволить мне выполнить мои обязанности, коими является защита Республики, вы вынудили меня вернуться в Рим и объяснять свои действия. Что ж, я перед вами.

Публий умолк и вытянул руки, будто предлагая начать допрос.

В эту секунду зал взорвался. На консула обрушился град вопросов. Многие из присутствующих вспоминали галльского вождя Бренна, который в свое время вместе со своими грозными воинами дошел до самого Капитолия и разграбил Рим. Это событие оставило в душе римлян неизгладимый след, и они и по сей день стыдились тех дней. Фабриций не знал, так же ли силен и опасен Ганнибал, но одно лишь упоминание вождя галлов позволило Публию набрать первые очки в еще не начавшемся споре. Прежде чем Минуциям удалось выдвинуть хоть одно обвинение, внимание Сената полностью переключилось на куда более важный вопрос.

Публий не закончил свое вступление. Подняв руку, он дождался тишины.

— Я хочу узнать, зачем меня сюда вызвали. И только тогда я стану рассказывать вам о Ганнибале и о громадной армии Карфагена, которая следует за ним.

Воздух наполнился криками, но Публий просто сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Второй раунд опять за Публием, подумал Фабриций. Он все больше проникался уважением к консулу.

Войско, вышедшее на зеленые предгорья Альп, было тенью того, что начинало этот невозможный переход. Никакого намека на походный строй. Ослабевшие от долгого и сложного перехода, со впалыми щеками люди, спотыкаясь, шли вперед, опираясь друг на друга. Ребра на выживших лошадях и мулах торчали, как костяк строящегося корабля. Слонов погибло немного, но они тоже выглядели неважно. Бостар подумал, что сейчас слоны напоминают гигантские скелеты, обернутые складками серой шкуры. Но хуже всего было осознавать, сколькими жизнями пришлось заплатить за этот переход через горы. Ганнибал настоял на том, чтобы провели точный подсчет, когда немыслимо уставшие воины разбили лагерь на равнине. Даже с учетом погрешностей счета выяснилось, что они недосчитались двадцати четырех тысяч пеших воинов и свыше пяти тысяч вьючных животных. Часть людей погибла, другим удалось сбежать. От всего войска осталось около двадцати шести тысяч человек — четверть той армии, которая покинула Новый Карфаген. Чуть больше одной консульской армии Рима.

Это было слишком печально, с тревогой подумал Бостар, особенно учитывая, что на этих землях было с кем повоевать помимо римлян. Вместе с другими старшими командирами он стоял у крепостной стены Таврасии. Город был главным оплотом тавринов, воинственного племени, в чьих землях оказалось войско Ганнибала. Слева расположилась фаланга Сафона, справа — отца. Воины Алете находились позади воинов Малха. Здесь была половина ливийцев, шесть тысяч. И они по праву считались лучшими воинами Ганнибала.

— Господа.

Услышав командующего, Бостар обернулся. Едва узнал появившуюся перед ним изможденную фигуру в потрепанном военном плаще. Грязные пряди каштановых волос свисали из-под простенького бронзового шлема, обрамляя грязное исхудалое лицо. На Ганнибале был простеганный льняной доспех, видавший лучшие дни, в руках зажаты копье и старый побитый щит. Один из худших ливийских копейщиков, каких когда-либо доводилось встречать Бостару, притом отчаянно воняющий. Бостар глянул на остальных командиров, которые были ошеломлены не меньше.

— Это ты, командир?

Утробный смех нельзя было спутать. Этот голос мог принадлежать только Ганнибалу.

— Точно. И не гляди на меня как на умалишенного.

Бостар покраснел.

— Прости, командир. Можно спросить, зачем ты так оделся?

— Причины две. Во-первых, одетый как простой воин, я не стану особой целью для врагов. Во-вторых, анонимность позволит мне смешаться с воинами и оценить их настрой. Я этим занимаюсь с тех самых пор, как мы спустились с гор, — объяснил Ганнибал и, повернувшись к остальным, спросил: — Как думаете, что же я узнал?

Большинство командиров, в том числе и Бостар, принялись с внезапным усердием разглядывать ногти и подтягивать перевязи. Даже Малх лишь смущенно прокашлялся.

— Ладно вам, — добродушно усмехнулся Ганнибал. — Неужели вы действительно думаете, что я не выясню, насколько в действительности упал боевой дух? В кавалерии все с этим хорошо, но только потому, что я очень заботился о них в горах. Их погибло намного меньше. Но они — не все. Многие воины думают, что нас разобьют в первом же сражении с римлянами, так ведь?

— Они все равно будут сражаться, командир! — крикнул Малх. — Они любят тебя, как никого другого.

Ганнибал тепло улыбнулся:

— Достойный Малх, я всегда могу положиться на тебя и твоих сыновей. Знаю, что твои воины будут биться достойно, как и большая часть остального войска. Но нам нужна победа прямо сейчас, чтобы поднять их боевой дух. Что еще важнее, нам надо хорошо их накормить. Для этого нужна еда. Разведчики выяснили, что в амбарах за этими стенами, — он показал на крепость, — полно зерна. Я бы согласился купить его у тавринов, но они сразу же отвергли мои предложения. А теперь познают цену своей глупости.

— Что мы должны сделать, командир? — с готовностью выпалил Сафон.

— Взять город штурмом.

— Пленные?

— Никого в живых не оставлять. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Глаза Сафона загорелись.

— Есть, командир.

Его слова были встречены одобрительным гулом остальных.

Ганнибал посмотрел на Бостара:

— Что такое? Разве ты не рад приказу?

— Нужно ли убивать всех, командир? — спросил Бостар. Перед его глазами, как живые, возникли ужасные картины штурма Сагунта.

Ганнибал скривился.

— К сожалению, да. Знай, что я не просто так отдал такой приказ. Мы сейчас в очень сложном положении. Если завтра перед нами появится армия римлян, нам действительно придется попотеть, чтобы ее разгромить. Прослышав о нашей слабости, бойи и инсубры подумают дважды, прежде чем оказать нам помощь, которую они с такой готовностью обещали нам в прошлом году. А если это произойдет, то мы проиграем войну, еще толком не начав ее. Ты этого хочешь?

— Безусловно нет, командир, — пристыженно ответил Бостар.

— Хорошо, — произнес Ганнибал, довольно глядя на него. — Если мы уничтожим все население Таврасии, это станет отличным уроком для всех остальных местных племен. Мы все еще являемся мощным войском, и они должны быть либо за нас, либо против. Третьего не дано.

Бостар, залившись краской стыда, опустил взгляд.

— Прости, командир. Я не так все понял.

— Возможно, не разобрались и другие, — ответил Ганнибал, — но у них не хватило смелости спросить.

— Я-то все понял, командир, — рыкнул Сафон.

— Именно поэтому сегодня ты здесь, — мрачно подтвердил Ганнибал. — И Мономах. — Он кивнул на коренастого лысого мужчину. — Остальные здесь потому, что я знаю, что вы мои лучшие командиры и в точности выполните приказ.

Он показал копьем на стены крепости.

— Я хочу, чтобы город был взят до темноты. И ваши воины получат все, что они захотят. Они это вполне заслужили.

Бостар присоединился к радостным возгласам, не скрывая охватившего его энтузиазма. Увидел, что скалящийся Сафон пытается поймать его взгляд, но намеренно отвернулся в сторону. Он, Бостар, выполнит приказ Ганнибала, но совсем по иной, чем его брат, причине. Он просто верен военачальнику и не объясняет жажду крови и кровожадность военной необходимостью, так, как делает Сафон.

— Аврелия! Аврелия!

Голос Атии вырвал Аврелию из приятных мечтаний о Ганноне и Квинте. Девушка была уверена, что сейчас самое важное, что они до сих пор все еще остаются друзьями, несмотря на всю абсурдность такого положения. Она уловила требовательность в голосе матери, но такое утро мало что могло испортить.

— Что такое, мама?

— Выходи быстрее!

Аврелия вскочила с постели. Открыв дверь, она с удивлением увидела Гая, стоящего в атриуме вместе с матерью. Оба выглядели очень серьезными. Метнувшись обратно, Аврелия накинула поверх шерстяной ночной рубашки легкую тунику и выбежала из спальни.

— Гай! — вскричала она. — Как здорово, что ты приехал!

Тот неловко поднял взгляд.

— Рад тебя видеть, Аврелия.

Его мрачный вид заставил живот Аврелии скрутиться в жесткий комок. Она быстро взглянула на мать и заметила, что у нее в глазах блестят слезы.

— Ч-что т-такое? — запинаясь, спросила Аврелия.

— Вести из Цизальпийской Галлии, — сообщил Гай. — Плохие.

— Наша армия разгромлена… — не скрывая удивления, пробормотала Аврелия.

— Не совсем, — ответил Гай. — Но несколько дней назад случилась крупная стычка у реки Тицин. Нумидийцы Ганнибала нанесли тяжелые потери нашей кавалерии и велитам.

Аврелии показалась, что мир покачнулся.

— С отцом все в порядке?

— Мы не знаем, — коротко бросила мать, не отводя от ее лица темных печальных глаз.

— Ситуация непонятная, — прошептал Гай. — Может, с ним все в порядке.

— Тяжелые потери… — медленно повторила Аврелия. — Насколько тяжелые, известно?

Ответа так и не последовало.

— Гай? — изумленно переспросила Аврелия.

— Они говорят, что из трех тысяч кавалеристов в лагерь вернулись сотен пять, — стараясь отвести взгляд, ответил Гай.

— Как же, во имя Гадеса, ты можешь говорить, что отец жив?! — вскричала Аврелия. — Куда вероятнее, что он погиб!

— Аврелия! — рявкнула Атия. — Гай пытается оставить нам хоть какую-то надежду.

— Простите… — сказал Гай, краснея.

Атия подошла и взяла юношу за руку.

— Не за что извиняться. Ты выехал с первыми лучами солнца, чтобы передать нам это сообщение. Мы очень благодарны.

— А я — нет! Как я могу быть благодарна за такие вести?! — завопила Аврелия и, разрыдавшись, побежала к дверям, не заметив изумленного привратника. Она распахнула двери и выбежала наружу, не обращая внимания на крики позади.

Ноги сами привели Аврелию в конюшню. Она приходила сюда всякий раз, когда ссорилась с матерью, и это место давно уже стало ее убежищем. Не глядя по сторонам, прямиком подошла к единственному коню, которого оставил отец. Сейчас этот крепко сложенный серый жеребец мало кого интересовал на вилле. Заметив ее, конь приветственно заржал. Отчаяние захлестнуло Аврелию душной волной, из глаз брызнули слезы. Долгое время она стояла, рыдая, представляя себе отца, которого она уже никогда не увидит. Лишь почувствовав, как конь тычется в ее волосы, она немного пришла в себя.

— Яблока хочешь, да? — прошептала она, гладя коня по носу. — А я-то, дурочка, с пустыми руками пришла… Подожди немного, принесу.

Благодарная коню за то, что он отвлек ее, Аврелия пошла к яблокам, хранящимся в углу конюшни, и, выбрав самое крупное, вернулась. Конь навострил уши и радостно заржал. Горе с новой силой обрушилось на Аврелию. Она успокоила себя единственным способом, каким могла.

— Хотя бы Квинт в Иберии, в безопасности, — прошептала она. — Может, боги смилостивятся над ним.

Быстро приближались Сатурналии. Несмотря на меланхолию, охватившую Атию и Аврелию, подготовка к празднику середины зимы шла полным ходом. Аврелия поняла, что это единственный способ заполнить пустоту внутри, разверзшуюся после известий о возможной гибели отца и в отсутствие вестей от Квинта. Надо было как-то жить дальше, а лучше справиться с печалью помогают повседневные заботы. Как ни странно, это оказалось эффективным способом не сойти с ума. Надо было столько всего сделать, что короткие зимние дни пролетали незаметно. Список дел, составленный Атией, казалось, был бесконечен. Каждый вечер Аврелия оказывалась настолько уставшей, что с благодарностью проваливалась в сон без сновидений — она не сомневалась, что сейчас ей могли сниться лишь кошмары.

Но как-то ночью Аврелия долго не могла уснуть. Мысли бурлили в ее голове. Ей и матери нужно отправиться в Капую на два дня, за последними покупками. Нужны дюжины свечей, в подарок гостям и друзьям семьи. Еще не закупили всю еду. Подвел булочник, да еще мясник запросил слишком много денег. Атия хотела купить глиняные статуэтки, которыми обменивались в последний день празднования.

Несмотря на все усилия, Аврелия не могла отделаться от мыслей о Суниатоне. После встречи с Агесандром она и Элира без проблем добрались до хижины. К счастью, нога у Суни зажила достаточно, чтобы он смог отправиться в путешествие. Карфагенянин уже должен был уйти достаточно далеко, печально подумала Аврелия. Суниатон был последней ниточкой, связывавшей ее с Ганноном и, как ни странно, с Квинтом и отцом. Вполне вероятно, что она больше никого из них никогда не увидит. Внезапно, повинуясь порыву, Аврелия решила еще раз посетить отдаленную хижину. Зачем, она не знала сама. Может, боги подадут ей какой-нибудь добрый знак. Что-то, что сделает ее горе не таким невыносимым. И с этой мыслью она уснула.

Встав рано утром, Аврелия оделась в самую теплую одежду. Выйдя наружу, с облегчением увидела, что статуи и мозаичный пол во внутреннем дворе покрыты снегом лишь на палец. Задержавшись, чтобы сказать сонной Элире, куда она идет, чтобы та подняла тревогу, если она не вернется к вечеру, девушка пошла в конюшню и приготовила к поездке серого коня, оставленного дома отцом.

Она еще никогда не бывала на конных прогулках зимой, к тому же никогда одна не уезжала так далеко от дома. Но девушка постаралась взять себя в руки и с удивлением и радостью оглядывалась вокруг. Тихая красота сельской местности потрясла ее. Такой разительный контраст с весной и летом, когда все кипит жизнью! Почти все деревья уже скинули листья, и теперь они плотным ковром укрывали землю, присыпанные снегом и хрусткие от утреннего морозца. Сокол парил в голубом небе, преследуя лишь ему приметную добычу, а вот в далеких кустах мелькнул олень. Раз Аврелии показалось, что она увидела роющегося в подлеске шакала. Хорошо хоть, волков не слышно и на снегу нет их меток. Хотя эти крупные хищники и редко нападали на людей, иногда такое случалось. Но, чем выше она подымалась в горы, тем больше был шанс их повстречать, и Аврелия порадовалась, что взяла с собой лук и пращу.

Она приближалась к хижине, и недоброе предчувствие становилось все сильнее. Мирная обстановка должна была бы помочь ей забыть о терзавших ее сердце тревогах. С нарастающим возбуждением Аврелия остановила коня рядом с хижиной, привязала его и, высыпав на землю горсть овса, подошла к двери. Замерла, услышав внутри тихий звук. Страх сковал все ее тело, когда она вспомнила о разбойниках, с которыми здесь сражались Квинт и Ганнон. О чем она только думала, поехав сюда одна?

Мгновенно развернувшись, Аврелия на цыпочках ринулась прочь от двери. Если она успеет забраться на покрытого чепраком коня, то наверняка сможет сбежать. Мало кто умеет стрелять из лука настолько хорошо, чтобы попасть в человека, скачущего галопом. Она уже почти была на месте, когда конь, к полной ее неожиданности, оторвал взгляд от овса и радостно заржал. Аврелия принялась лихорадочно гладить его, чтобы успокоить. И прислушалась. Но услышала лишь стук своего сердца, колотящегося, словно дикий зверь, попавший в ловушку. Хорошенько ухватившись за гриву коня, Аврелия уже приготовилась вскочить ему на спину.

— Кто здесь?

Аврелия едва не подпрыгнула от испуга.

Минуло мгновение. Дверь не открылась.

Аврелия постаралась взять себя в руки. Голос был слабым и дрожащим, он явно не принадлежал сильному, здоровому мужчине. Постепенно на смену страху пришло любопытство.

— А кто здесь? Я не одна.

Ответа не было.

Аврелия начала размышлять, не ловушка ли это. Минута сомнений, она так и не могла принять решения, что лучше — то ли ускакать отсюда ради безопасности, то ли проверить, не нужна ли помощь тому, кто внутри. Через некоторое время она решила, что никогда не простит себе, если так и не проверит, кто находится в домике. Она пришла к выводу, что даже если это ловушка, то самая глупая из всех возможных. И поэтому, сжав для уверенности рукоять кинжала, направилась к хижине. Ни ручки, ни замка на двери не было, только узкая щель между досок, в которую надо было сунуть пальцы и потянуть. Дрожащей рукой Аврелия ухватила доску, уперлась ногой в землю и распахнула дверь. Внимательно вгляделась в царивший внутри полумрак. В круглом каменном очаге не было огня, только кучка старого пепла. Аврелию едва не стошнило от крепкого запаха мочи и кала, вырвавшегося наружу.

И тут она увидела простертую на полу фигуру. Сначала приняла ее за кучу тряпок. Когда куча пошевелилась, она вскрикнула.

— Суни?!

Глаза юноши открылись.

— Это ты, Аврелия?

— Да, я.

Метнувшись внутрь, она стала на колени рядом с ним.

— Ох, Суниатон! — снова вскрикнула она, стараясь не разрыдаться.

— У тебя нет воды?

— Еще лучше — есть вино!

Аврелия выбежала наружу и вскоре вернулась со своими припасами. Аккуратно помогла Суниатону сесть и сделать пару глотков.

— Так уже лучше, — сообщил Суниатон. Его щеки слегка порозовели, он открыл глаза и тут же уставился на принесенный Аврелией мешок.

Довольная тем, что он приходит в себя, девушка выложила ему немного хлеба и сыра.

— Ешь понемногу, — предупредила она. — Твой желудок сейчас не справится с большим количеством еды.

Откинувшись на хлипкую стену домика, она молча наблюдала, как юноша набросился на пищу.

— Почему ты не ушел после моего последнего посещения?

Суниатон перестал жевать.

— Ушел, на следующий же день. Прошел полмили по дороге, споткнулся о корень дерева и неловко упал. От этого у меня разошлись только что затянувшиеся раны. Я не мог пройти и десяти шагов, чтобы не закричать от боли. И речи быть не могло о том, чтобы я хоть как-то дошел до Капуи или до побережья. Смог только ползком вернуться в хижину. Еда кончилась больше недели назад, а через два дня и вода. — Он кивнул на отверстие в крыше. — Если бы не снег, который сюда падал, я бы уже умер от жажды. — Карфагенянин слабо улыбнулся. — Не сразу, но боги ответили на мои молитвы.

Аврелия сжала его руку.

— Ответили. Что-то подсказало мне, что надо сюда прийти. Очевидно, причиной тому был ты.

— Но я не смогу здесь остаться! — в отчаянии крикнул Суниатон. — Один хороший снегопад, и крыша не выдержит.

— Не бойся! — воскликнула Аврелия. — Мой конь вынесет и двоих.

Суниатон с тоской поглядел на нее.

— Куда? Моя нога еще несколько месяцев будет заживать, если это вообще случится.

— Мы отправимся прямо к нам в дом, — гордо ответила Аврелия. — Я скажу матери и Агесандру, что нашла тебя потерявшимся в лесу. Не могу же я оставить тебя здесь умирать.

— Он может вспомнить меня, — испуганно возразил Суниатон.

Аврелия сжала его руку.

— Не вспомнит. Ты выглядишь ужасно. Совершенно не так, как в тот день в Капуе.

Суниатон нахмурился.

— Но совершенно очевидно, что я беглый раб.

— Нет никакого способа узнать, кто ты такой! — тут же возразила Аврелия. — Прикинешься немым.

— Получится ли? — с сомнением спросил Суниатон.

— Обязательно! — уверенно заявила Аврелия. — А когда поправишься, сможешь уйти.

В глазах Суниатона загорелась искорка надежды.

— Если ты в этом уверена… — прошептал он.

— У нас все получится, — ответила Аврелия, похлопав его по руке. В глубине души же она была объята ужасом.

«Но разве у нас есть выбор?» — кричал ее рассудок.

Прошло больше двух недель. Квинт шатался по лагерю вместе с Калатином и Цинцием. Семь дней назад настроение консула намного улучшилось, ибо прибыл Тиберий Семпроний Лонг, второй консул. Его армия, состоявшая из двух легионов и более десяти тысяч социев, пехоты и кавалерии, довела общую численность войска римлян почти до сорока тысяч воинов.

Со всей неизбежностью ноги привели троих товарищей к главному шатру лагеря, где расположились командующие. Пока что было мало известно о том, что планирует предпринять против Ганнибала Лонг, принявший командование над силами Республики.

— Его воодушевило то, что произошло вчера, — заявил Калатин. — Наша кавалерия и велиты задали гуггам трепку, которую они не скоро забудут.

— Глупые ублюдки поняли, что их ждет! — добавил Цинций. — Галлы должны были стать их союзниками. Если гугги принялись грабить окрестные поселения, естественно, галлы обратились за помощью к нам.

— Враг понес тяжелые потери, — согласился Квинт. — Но я не думаю, что это безоговорочная победа, такая, о которой говорит Лонг.

Оба приятеля изумленно на него уставились.

— Подумайте сами, — продолжал Квинт, говоря то же самое, что сказал ему отец, когда он восторгался результатами стычки. — У нас с самого начала было преимущество, но все сразу поменялось, когда на место прибыл Ганнибал. Карфагеняне стали держаться куда лучше, так ведь?

— И что? — возразил Цинций. — Они потеряли втрое больше воинов, чем мы!

— Разве ты не доволен тем, что мы наконец начали их одолевать? — требовательно спросил Калатин.

— Безусловно, доволен, — ни минуты не сомневаясь, ответил Квинт. — Но мы не должны недооценивать Ганнибала, вот и все.

Цинций презрительно фыркнул.

— Лонг — опытный военачальник. По мне, так любой командир, который способен провести своих воинов маршем больше тысячи миль менее чем за шесть недель, доказал свое умение руководить людьми.

— Ты видел Лонга пару раз с тех пор, как тот прибыл. Он исполнен сил, — добавил Калатин, — и рвется в бой.

— Тут ты прав, — после минутного размышления ответил Квинт. — Нас лучше кормят, чем карфагенян. Мы лучше вооружены. И числом мы теперь поболее их.

— Нужна лишь подходящая возможность, — заявил Цинций.

— И она представится! — с жаром добавил Калатин. — В последнее время все знамения благоприятны.

Квинт ухмыльнулся. Невозможно было не воодушевиться словами его друзей и переменами в их судьбе. Но, как всегда, при мыслях о врагах перед ним возник образ Ганнона. Юноша попытался выбросить этот образ из головы.

Идет война.

Дружбе с карфагенянином более нет места в его сердце.

Миновало два часа, и Ганнона уже не переставая била дрожь. Его воины были в таком же состоянии. Совершенная пытка стоять на открытой равнине в такую погоду. Хотя снег перестал, через некоторое время посыпалась ледяная крупа, а ветер ударил с новой силой. Он свистел, хлеща по римлянам и карфагенянам с неослабевающей яростью. Единственной возможностью согреться оказался полученный приказ отойти ближе к лагерю.

— Только поглядите на этих шлюхиных детей! — крикнул Малх, идя впереди своей фаланги. — Они когда-нибудь кончатся?

Ганнон поглядел на равнину напротив их позиции, которая неумолимо наполнялась вражескими воинами.

— Похоже, все римское войско.

— Я тоже так думаю, — уныло подтвердил его слова отец и внезапно рассмеялся. — Ты думаешь, твои воины замерзли, а этим идиотам куда хуже. По всей видимости, они не успели поесть, а теперь еще и насквозь промокли.

Ганнон вздрогнул. Он мог лишь попытаться представить, как холодно на таком ветру в мокрой одежде и тяжелой амуниции, вытягивающих тепло из тела. Это лишает сил и боевого духа.

— Тем временем мы уже готовы, нам только и остается, что выждать, — продолжал отец.

Ганнон поглядел по сторонам. Как только нумидийцы отошли в тыл, он и его воины направились назад, к стоящей в одну линию пехоте Ганнибала. Пращники и нумидийские застрельщики выстроились в трехстах шагах впереди основного строя. Командующий не поставил в центр самую сильную пехоту, ливийцев и иберийцев. Это место заняли восемь тысяч галлов.

— Ведь здесь должны были стоять мы? — недовольно спросил юноша. — А тут вместо нас наши свежеобретенные союзники.

Малх оценивающе поглядел на сына.

— Подумай сам. Прислушайся.

Ганнон поднял голову. Боевые кличи и рев карниксов, исходящие от рядов галлов, были оглушительны.

— Они очень рады, что Ганнибал оказал им такую честь. Это сделает их преданнее.

— Правильно. Для них гордость — смысл жизни, — подтвердил Малх. — Что может быть лучше, чем стать в середине строя? Но есть и другая причина. Там будет самый тяжелый бой — и самые большие потери. Ганнибал сберег от этого нас и иберийцев.

Ганнон не мог отвести изумленного взгляда от отца.

— Неужели он именно это сделал?

— Конечно же, — спокойно ответил Малх. — Галлов легко заменить. А наших воинов, скутариев и цетратов — нет. Вот почему мы стоим на флангах.

Уважение Ганнона к Ганнибалу поднялось на новую высоту. Он поглядел на семнадцать слонов, расположившихся прямо перед ними. Другие стояли на другом фланге, перед иберийской пехотой. Дополнительная защита для тяжелой пехоты, понял он. Снаружи по флангам расположились пять тысяч нумидийских и иберийских конников Ганнибала, вместе с верховыми галлами. Превосходство в этих войсках наверняка позволит командующему выиграть битву у римских всадников. А тем временем галлы будут сдерживать сокрушительный удар, который нанесут по центру строя римские легионы.

— Продержатся ли галлы? — тревожно спросил он отца.

— Скорее всего, не продержатся, — ответил Малх и стиснул зубы. — Они, может, и отважны, но дисциплина у них никудышная.

Ганнон опять повернул голову в сторону галлов. Мало у кого из них был доспех, даже в такую погоду многие обнажены по пояс. Нет сомнения, что легионеры в кольчугах и с тяжелыми щитами-скутумами устроят галлам серьезное испытание.

— Но если они продержатся, а кавалерия достигнет успеха…

Улыбка Малха была подобна волчьему оскалу.

— Наши воины на флангах, с помощью богов, воспользуются шансом и атакуют римский строй с боков.

— И тогда в бой вступит отряд Магона.

— Остается на это надеяться, — произнес отец. — Поскольку от него будет зависеть наша судьба.

Ганнон едва мог сдерживаться.

— Слишком много мелочей, в которых нам должно повезти, чтобы победить.

— Это так. И труднее всего придется галлам.

Ганнон прикрыл веки и начал молиться о том, чтобы все пошло по плану. «Великий Мелькарт, до сих пор ты помогал Ганнибалу. Сделай так и сегодня, прошу!»

Вскоре, прежде чем Квинту и его товарищам удалось согреться, Фабриций заметил посланника консула. Выехал, чтобы переговорить с ним, и вернулся с удвоенной скоростью.

— Лонг хочет, чтобы вся кавалерия граждан заняла правый фланг, а кавалерия союзников — левый. Нам придется скакать на север, в дальний конец боевого порядка.

— Когда? — раздраженно спросил Квинт. Его возбуждение давно пропало, а мозги будто онемели от холода.

— Сейчас!

Фабриций окликнул декурионов.

— Стройте людей. Выезжаем сейчас же.

Кавалеристы выехали из рощи, и ветер ударил им в лицо с новой силой, лишая воинов последних остатков тепла. Так тому и быть, мрачно решил Квинт. Чем быстрее начнется бой, тем лучше. Все лучше, чем эта пытка.

Фабриций направил отряды, заполнив пробелы между тремя рядами пеших воинов. Когда они выехали на открытое место, Квинт смог как следует разглядеть все войско. Лонг приказал легионам построиться традиционным образом, с интервалами по сто шагов между линиями. Позади расположились триарии, ветераны, в середине — принципы, зрелые мужчины, впереди — гастаты, самые молодые пехотинцы. А впереди легионеров стояли изнуренные велиты; им, несмотря на все испытания при недавнем коротком походе, предстояло первыми столкнуться с врагом.

Все три линии были поделены на манипулы. В манипулах гастатов и принципов было по две центурии, по шестьдесят-семьдесят легионеров в каждой. Манипулы триариев были меньше, по две центурии, в каждой из которых было человек по тридцать. Отряды в каждой линии не образовывали непрерывного фронта. Каждый манипул отделяло от другого расстояние, примерно равное ширине манипула по фронту. Отряды во второй и третьей линиях перекрывали просветы в первой и второй линиях соответственно, наподобие пятерки на игральной кости. Такое расположение позволяло быстро сменять отряды в бою, когда вторая центурия манипула могла просто обежать первую и занять ее место по фронту. Это также позволяло легионерам безопасно отступать, давая возможность товарищам со свежими силами атаковать врага.

Проход на правый фланг занял достаточно много времени, и Квинт успел рассмотреть карфагенское войско. Оно выстроилось в четверти мили, достаточно близко, чтобы он смог оценить преимущество противника в кавалерии и увидеть угрожающие силуэты боевых слонов, которых было не меньше двух дюжин. Воздух наполнял рев горнов и карниксов, чуждый, непривычный, по сравнению с римскими сигнальными трубами. Было очевидно, что у Ганнибала меньше воинов, чем у Лонга, но его войско все равно выглядело устрашающе, пусть и необычно.

Через некоторое время Квинт почувствовал, что промерз до костей. К счастью, ждать больше не пришлось. Они миновали четыре легиона, заметив в промежутке между ними Лонга и его трибунов, а потом и пехоту союзников на правом фланге. Отряд Фабриция наконец-то достиг строя римских кавалеристов, который, с их прибытием, насчитывал почти тысячу человек. Ожидавшие их кавалеристы начали отчаянно ругаться, недовольные тем, что пришлось так долго ждать.

— Мать вашу!.. — крикнул в ответ острый на язык кавалерист Фабриция. — И сестер тоже!..

Рассерженные всадники гневно заревели, и воздух наполнился бранью. У Фабриция рот дернулся в улыбке. Поглядев на Квинта, он заметил его удивление.

— Многие из них сегодня умрут, — объяснил он. — Так проще об этом не думать.

Упоминание о предстоящих тяжелых потерях вызвало у Квинта тошноту. Увидит ли он следующий рассвет? А отец, Калатин, Цинций? Квинт оглядел знакомые лица людей, ставших ему намного ближе за прошедшие недели. Не все они нравились юноше, но все равно это боевые товарищи. Кто из них окончит нынешний день, недвижно лежа в холодной грязи, покрытый кровью? Кто останется покалеченным или ослепнет? Квинт почувствовал, как паника начинает сжимать ему живот.

Отец взял его за руку.

— Сделай глубокий вдох, — тихо посоветовал он.

— Зачем? — спросил Квинт, встревоженно глядя на него.

— Делай что говорю.

Квинт послушался, радуясь лишь, что Цинций и Калатин оживленно разговаривают друг с другом и не видят этой сцены.

— Задержи дыхание, — приказал Фабриций. — Считай удары сердца.

Это несложно, подумал Квинт. Оно колотилось в груди, словно дикая птица в клетке.

Отец подождал пару мгновений.

— А теперь выдыхай через рот. Медленно и спокойно. Когда закончишь, повтори.

Квинт нервно огляделся по сторонам, но, похоже, никто за ними не наблюдал. Он сделал как сказал отец. После третьего или четвертого выдоха пульс ощутимо замедлился, и испуг немного отпустил его.

— Перед боем все боятся, — спокойно проговорил отец. — Даже я. Ужасное дело на всем скаку нестись на толпу людей, главная задача которых — лишить тебя жизни. Уловка в том, чтобы думать о товарищах в строю, слева и справа. В тот момент они для тебя — самое главное.

— Я понял, — прошептал Квинт одними губами.

— С тобой все будет в порядке, я это знаю, — сказал под конец Фабриций, похлопав его по плечу.

— Благодарю тебя, отец, — несколько успокоившись, сказал Квинт и кивнул.

Развернув армию в боевой порядок, Лонг приказал трубить наступление. Переставляя онемевшие ноги по промерзшей грязи, пехотинцы исполнили приказ. Из их рядов донеслись громкие молитвы богам, а знаменосцы подняли руки с зажатыми в них деревянными шестами с позолоченными фигурками животных-хранителей, чтобы все могли их видеть. В каждом легионе имелось по пять штандартов с изображениями орла, минотавра, коня, волка и кабана. Это были священные и почитаемые предметы, и Квинту хотелось бы, чтобы и в его кавалерийской части был такой же. Даже у пехоты союзников имелись штандарты. Но по не ясным ему причинам у кавалерии их не было.

«Все равно победа будет за нами», — убеждал себя юноша. Сжав бока коня, он приготовился к схватке.

Когда Аврелия вошла в спальню, мать не проснулась, но Элира, сидевшая у ее постели, обернулась.

— Как она? — прошептала Аврелия.

— Лучше, — ответила иллирийка. — Лихорадка отступает.

Плечи Аврелии опустились, она облегченно вздохнула.

— Хвала богам. И хвала тебе.

— Тише, — ободряюще прошептала Элира. — Она не настолько тяжело болела. Обычная зимняя простуда, вот и все, только сильная. К Сатурналиям поправится.

Аврелия с благодарностью кивнула.

— Даже не знаю, что бы без тебя делала! Ты не только заботилась о маме последние несколько дней, но и Суниатону оказала неоценимую помощь.

С виноватым видом Аврелия оглянулась. К счастью, в атриуме никого не было.

— Я хотела сказать, что благодаря твоим усилиям Лисандр пошел на поправку.

Элира небрежно махнула рукой.

— Он молод и силен. Ему были нужны только тепло и немного еды.

— Ну, все равно я тебе благодарна, — настояла на своем Аврелия. — Как и он.

Элира склонила голову, пытаясь скрыть смущение.

Многое изменилось с того дня, когда она вернулась на виллу с полуживым Суниатоном. Прошло всего две недели, подумала Аврелия, глядя на спящую мать. К счастью, Атия не стала подвергать сомнению рассказ дочери о том, как она нашла его в лесу. По удачному стечению обстоятельств прошедший ночью сильный снегопад скрыл ее следы, оставленные около пастушьей хижины. Ничего удивительного, что все согласились с тем, что Суниатон — беглый раб. Как и было уговорено, он прикинулся немым. А еще искусно играл роль дурачка. Агесандр, без сомнения, преисполнился подозрения, но в его глазах не было и намека на то, что он узнал Суни.

Аврелия не оставила сицилийцу никаких шансов что-то сделать против лучшего друга Ганнона. Любой хозяин, кому бы ни принадлежал раб, захочет, чтобы ему вернули собственность, сказала она матери. А пока что пусть побудет у них.

— Я его назвала Лисандром, поскольку он, похоже, грек.

Атия улыбнулась в знак согласия.

— Очень хорошо. Если он, конечно, выживет, — попыталась пошутить она.

Ну, ему это удалось, не скрывая торжества от ее маленькой победы, подумала Аврелия. Нога у Суни уже зажила достаточно, чтобы он мог хромать по кухне и выполнять поручения Юлия. На время он был в безопасности.

Что больше всего огорчало девушку, так это почти полное отсутствие возможности с ним поговорить. Лишь урывками по вечерам, когда остальные кухонные рабы уже ложились спать. Аврелия пользовалась этими мгновениями, чтобы расспросить Суни о Ганноне. Она мало знала о его детстве, семье, увлечениях, том, как протекала его жизнь в Карфагене. И желанию Аврелии как можно больше узнать о Ганноне было очень простое объяснение. Это отвлекало ее от мыслей о замужестве. Даже если Флакк и погиб вместе с отцом, мать скоро найдет ей другого жениха. Если Флакк выжил, то в течение предстоящего года они поженятся. Так или иначе, но ей суждено жить в браке по расчету.

— Аврелия.

Голос матери рывком вернул Аврелию к реальности.

— Ты проснулась! Как себя чувствуешь?

— Слаба, как младенец, — тихо ответила Атия. — Но лучше, чем вчера.

— Хвала всем богам.

На глазах девушки выступили непрошеные слезы. Наконец-то все налаживается.

Выздоровление матери изрядно улучшило настроение Аврелии. Впервые за несколько дней она вышла прогуляться. Из-за холодной погоды выпавший в прошедшие дни снег не растаял. Аврелии не хотелось уходить далеко — ни от матери, ни от Суни. Достаточно будет немного прогуляться по дороге, идущей в сторону Капуи. Она с удовольствием слушала, как хрустит снег под сандалиями. Хотя щеки ее очень быстро онемели от холода, это освежило девушку после долгого времени, проведенного под крышей дома. Чувствуя себя куда счастливее, чем в последнее время, Аврелия позволила себе представить, что отец не погиб, и мечтала о том, сколько испытает радости, увидев его входящим в двери дома.

В этом хорошем настроении она вернулась в дом. Проходя через внутренний двор, заметила Суниатона. Спиной к ней, он нес на кухню корзину с овощами. Настроение ее стало еще лучше. Если он способен делать такое, значит, нога у него заживает. Она спешно пошла за ним. Дойдя до двери, заметила, как Суниатон поднимает корзину и ставит на кухонный стол. Другие рабы были достаточно далеко и заняты делом.

— Суни! — прошептала она.

Он не среагировал.

— Тсс! Суни! — повторила Аврелия, входя в кухню.

Он опять не ответил. И только тут Аврелия заметила, что его спина одеревенела. Ей сжало живот от страха.

— Солнечно, как солнечно на улице,[3] — громко сказала она.

— Готов поклясться, что ты сказала «С-у-н-и», — вкрадчиво прошептал Агесандр, выходя из полумрака за дверями кухни.

Аврелия побледнела.

— Нет. Я сказала, что солнечно. Разве не видишь? Погода переменилась.

Она махнула рукой, показывая на голубое небо над внутренним двориком.

С тем же успехом она могла говорить со статуей.

— Суни — Суниатон — имя гугги, — холодно продолжил настаивать на своем Агесандр.

— И какое это имеет отношение ко всему остальному? — в отчаянии возразила Аврелия и кивнула в сторону Юлия и остальных рабов, но те старательно делали вид, что ничего не замечают. Ее охватила безысходность. Не только она боялась вилика. А мать болеет и не может встать на ее защиту.

— Значит, этот жалкий калека — карфагенянин?

— Нет. Я же сказала тебе, он грек. Его зовут Лисандр.

В руке Агесандра, будто молния, блеснуло лезвие кинжала, и он тут же поднес его к горлу Суниатона.

— Ты гугга?

Ответа не последовало, и вилик переместил кинжал к паху Суни.

— Хочешь, чтобы я яйца тебе отрезал?

Окаменев, Суниатон затряс головой.

— Тогда говори! — заорал Агесандр, проведя лезвием по шее юноши. — Ты из Карфагена?

— Да, — опустив глаза, прошептал Суниатон.

— Ты даже можешь говорить! — зарычал сицилиец и обернулся к Аврелии. — Значит, ты мне лгала.

— И что, если так?! — вскричала Аврелия, разозлившись не на шутку. — Я знаю, что ты думаешь о карфагенянах.

Глаза Агесандра сузились.

— Было странно, когда появился этот полумертвый гаденыш. С только что зажившей раной от меча. Я предположил, что он беглый гладиатор.

Словно коршун, он дернулся в сторону Суниатона, и тот инстинктивно отшатнулся.

— Я знал!

«Думай», — мысленно приказала себе Аврелия. И быстро выпрямилась во весь рост.

— Ты уверен? — надменно бросила она. — Тот раб давным-давно сбежал.

— Может, тебя он и одурачил, но меня ему на мякине не провести, — прошипел Агесандр, надавливая кинжалом. — Ты же не дурачок?

— Нет, — обреченно ответил Суниатон.

— Где твой друг? — требовательно спросил сицилиец.

«Умоляю, не говори ничего, — мысленно призвала Аврелия. — Он еще не принял решения».

К ее ужасу, Суниатон в последний раз в жизни проявил отвагу.

— Ганнон? Давно сбежал. Если ему повезло, то он уже в войске Ганнибала.

— Жаль, — пробормотал Агесандр. — Тогда с тебя никакого проку.

И быстрым движением он воткнул кинжал карфагенянину между ребер, прямо в сердце.

Глаза Суниатона выпучились от боли, он задрожал, выдыхая. Руки и ноги окаменели, а потом медленно обмякли. С необъяснимой нежностью Агесандр подхватил его и аккуратно опустил на пол. Кровь потоком хлынула из раны, пропитав тунику на груди юноши и окрасив плиточный пол в алый цвет. Он уже не шевелился.

— Нет! Ты чудовище! — завизжала Аврелия.

Агесандр выпрямился и внимательно поглядел на лезвие.

В ужасе Аврелия сделала шаг назад, в кухню.

— Нет! — вскричала она. — Юлий! На помощь!

Дородный раб наконец-то подбежал к ней.

— Что же ты наделал, Агесандр, — в ужасе прошептал он.

Сицилиец не шелохнулся.

— Оказал услугу хозяину и хозяйке.

Аврелия ушам своим не верила.

— Ч-что?

— Как ты думаешь, хорошо ли ему было бы, если бы он узнал, что опасный беглец — гладиатор — ухитрился затесаться в домовые рабы, подвергая тем самым опасности его жену и единственную дочь? — напыщенно заявил Агесандр и пнул тело Суниатона. — Такого негодяя и убить-то мало.

Аврелия почувствовала, что теряет сознание. Суниатон мертв, и вина в этом лежит только на ней. Но девушка уже ничего не могла изменить. Она стала невольным убийцей. Девушка понимала, что Атия воспримет действия Агесандра как вполне правильные. Она подавила едва вырвавшийся стон.

— Почему бы тебе не поухаживать за госпожой? — спросил Агесандр; за видимой вежливостью его слов чувствовалось железо.

Аврелия собралась с духом.

— Он должен быть погребен подобающим образом, — наконец приказала она.

— Очень хорошо, — ответил сицилиец, и его губы дернулись в презрительной улыбке.

Аврелия, держась за стену, покинула кухню. Ей надо было побыть одной. Поплакать. Покричать. Она все равно что умерла. Как Суниатон. Как ее отец. Единственное, что ее теперь ждет, — свадьба с Флакком.

Внезапно перед мысленным взором Аврелии появилась немыслимая картина: она на палубе корабля, идущего от берегов Италии. В Карфаген.

Я могу сбежать, подумала она. Найти Ганнона. Он…

«Оставить все, что ты знаешь с рождения, чтобы сбежать с врагом! — завопило сердце Аврелии. — Это безумие».

То были лишь очертания едва зародившейся мысли, но даже это заставило ее воспрять духом.

Это даст ей силы вынести все остальное.