А что же знали мы – подростки в это тревожное время?

Маргарита Алигер

Эренбургу удалось уцелеть. У Багрицкого и Светлова вряд ли это бы получилось. Еврейских писателей сажали и в Москве, и в Киеве, и в Минске с большим размахом. В это время на Лубянке и в Лефортово пытали активистов ЕАК. 12 августа 1952 года их казнили всех кроме одного – Лины Штерн. Она единственная спаслась в этой Лубянской мясорубке.

(из беседы следователя МГБ со всемирно известным ученым – академиком Линой Соломоновной Штерн, которой в 1949 году исполнился 71 год).

– Ты старая блядь. Мы знаем, зачем ты каждый год ездила за границу. Ты там вступала со всеми в половое сношение.

(из беседы министра МГБ Абакумова с академиком Штерн)

– Нам все известно! Признайтесь во всем! Вы – сионистка, вы хотели отторгнуть Крым от России и создать там еврейское государство!

– Впервые это слышу.

– Ах ты старая блядь! (Она удивилась, она получила хорошее воспитание и не могла понять, почему министр так легко перешел с ней на ты).

Мы обо всем этом не знали. На эту тему у нас дома не беседовали. Естественно, слухи об арестах дошли до нас. Мои приятели – Розенфельд и Файнгольд мне многое разьяснили. Кстати информацию, передающуюся из уст в уста, я получал не только от евреев, но и от своих русских и украинских приятелей. Травля космополитов шла повсеместно, во всех научных учреждениях, институтах и творческих союзах. Евреев не принимали на работу. Обстановка была напряженной. Космополитов увольняли, но все-таки, слава Б-гу, не сажали. В апреле эта кампания начала идти понемногу на спад. Очевидно это было указание нашего «отца и учителя». Иосифа Юльевича Каракиса, приятеля и соученика отца – крупного архитектора – одного из лучших преподавателей архитектуры, уволили из института. Отец был снят с руководства кафедрой, но звание профессора и члена-корреспондента Академии, несмотря на «беспаспортную бродяжническую деятельность», оставили. На должность заведующего кафедрой назначили некоего Кабанова – новоиспеченного кандидата искусствоведения из Москвы, который, по выражению историка архитектуры Виктора Васильевича Чепелика, «начал такое нести студентам», что его смогли выдержать с трудом полгода. Пригласили на это место академика Северова. Он продержался год. После этого отца вернули на руководство кафедрой, но на всякий случай приписали к его должности две буквы «и. о.» – исполняющий обязанности. Так всегда поступали начальники и кадровики, когда вынуждены были брать на работу засвеченных космополитов. На всякий случай, потому что может опять продолжится кампания, или космополит окажется еще и сионистом, и придется оправдываться. А у них всегда будет ответ перед начальством: «Да, мы сами, знаете ли, опасались, как бы он не начал вредную пропаганду, поэтому и взяли его как бы условно, как бы временно на и. о.».

Мой дядя – профессор живописи Михаил Аронович к этому времени уже ушел из института. У него космополитических настроений и отклонений ни в живописи, ни в биографии найти не смогли. Тематика тоже была безупречной, так как он писал натюрморты и пейзажи в «любимых местах Шевченко». Его работы двадцатых годов не сохранились – они погибли вместе со знаменитым в Киеве самым высоким зданием – домом Гинзбурга, где была его мастерская. Кроме того, ему негде было прицепить «и. о.», так как он нигде не работал – был вольным художником и пенсионером. Не напишешь же «и. о. вольный художник», или «и. о. пенсионер». Так его на всякий случай исключили из Союза художников за формализм, хотя все знали, что он реалист, о чем свидетельствовали его картины. Ничего не поделаешь – план по низкопоклонству нужно было выполнять и учебным институтам и творческим союзам, так как отчет об этом выполнении шел непосредственно к первому секретарю ЦК КП (б) У Никите Сергеевичу Хрущеву, а от него к Шепилову и даже к великому вождю и учителю.

Отец с нами не делился своими переживаниями. Он страшно осунулся, проводил ночи за письменным столом и, как я после от него узнал, писал оправдательные письма в ЦК КП (б) У с перечислением всего, что он сделал для советской архитектуры, и объяснением того, что от конструктивизма он отошел еще в 1933 году. На эти письма никто не отвечал. Очевидно их вообще не читали.

Отцу пришлось пройти еще одно чистилище в Академии архитектуры УССР. Там вся эта расправа проходила на заседании президиума Академии. В начале заседания встал парторг Академии и с большим пафосом заявил, что он не может сидеть за одним столом с «беспаспортным бродягой». Так как другого стола в зале не было, и президент Академии Владимир Игнатьевич Заболотный подверг сомнению это предложение (организации отдельного стола для «беспаспортных бродяг»), то дело окончилось просто большим осуждением и понижением в должности вышеуказанных «оголтелых космополитов без рода и племени». Отец говорил, что нет худа без добра. Когда окончились страшные времена гонений на космополитов, и к конструктивистам стали относиться крайне доброжелательно, тот же парторг использовал материалы, собранные им для разгрома проектной деятельности отца, как материал для написания собственной диссертации. Отец говорил, что был ему страшно признателен, так как ему удалось где-то откопать фотографии всех конструктивистских построек отца, запроектированных в двадцатые годы.

В школе на меня эти события не очень повлияли. Среди наших высокоидейных преподавателей борьба с космополитами соединилась с гонением на стиляг. И здесь и там предавали анафеме «тлетворное влияние Запада». Я не принадлежал к этому новому, столь модному течению. У нас основоположниками стиляжничества стали сыновья крупных министерских деятелей. У них у первых появились авторучки и иностранные зажигалки, так разительно непохожие на наши самоделки из ружейных гильз. Первую импортную, а скорее, трофейную авторучку принес в школу Коля Пирожок (Пироговский). Она произвела на нас неизгладимое впечатление. Это было толстое сооружение из пластмассы, отделанное под малахит. Впоследствии ученики стали приносить различные модификации таких авторучек, получивших в нашей среде название «самописок», хотя сами они ничего не писали. Мнения учителей разделились: одни считали, что авторучки нужно запретить, так как они портят почерк, другие были за то, чтобы разрешить. «Что это за ручка, что это за перо, – восклицали первые, – которым нельзя писать без нажима». «Зато не будет клякс и перепорченных, залитых чернилами тетрадей и учебников», – парировали другие. На Крещатике появилась специальная мастерская по ремонту авторучек, в которой сидел пожилой еврей с руками черными как у негра от постоянной возни с чернилами. У воров-карманников появилась новая профессия – «щипачи» – это те, кто специализировался на выдергивании ручек. Дело в том, что тогда в моде были рубашки-«бобочки» с кокеткой и нагрудными карманами, в которых и носили авторучки, что значительно облегчало работу щипачей. Щипачи работали в основном в кинотеатрах (особенно в детском кинотеатре «Чапаев» на Львовской площади) и на стадионе во время матчей.

Следующим шагом на пути к стиляжничеству стали узкие брюки-дудочки. Брюки сужали до такой степени, что их, как говорили нестиляги, приходилось иногда надевать с мылом. И наконец, завершался портрет стиляги туфлями «шузами» на «манной каше» – толстой белой или желтой каучуковой подошве. Их первым надел тоже Коля Пирожок. Это нам было недоступно. В магазинах продавалась обувь Киевской обувной фабрики № 1. Но спрос рождает предложение. Михаил Маркович – сапожник на Софиевской улице наклеивал за небольшую цену на советские туфли толстую резиновую подметку. Туфли после этого становились тяжелыми как гантели и совершенно неподъемными. Но что не сделаешь ради моды.

Прическа у стиляг была в виде кока. Ее лучше всех делали парикмахер Даня в парикмахерской на Большой Житомирской возле шестой школы и парикмахер Аркадий на площади Калинина. К ним всегда стояла очередь, вызывая зависть у прочих мастеров. Даня был очень гордым молодым человеком. «Что будем делать, – спрашивал он меланхолично, не глядя на клиента, – бокс, полубокс, польку, стиль?». Если молодой человек предлагал ему еще побрить зарождающуюся растительность, он также меланхолично спрашивал «Холодный или горячий компресс? Какой одеколон предпочитает клиент?». Естественно для нас, при наших скудных доходах (деньги на завтрак и кино) это была непозволительная роскошь.

Одевались мы довольно скромно, не носили шузы, папу называли папой, а не фазером, а маму – мамой, а не мазером, Крещатик остался для меня Крещатиком, а не Бродом, и я не ходил «прошвырнуться по Броду», а шел погулять по Крещатику. Стиляг у нас было мало, и они предпочитали не очень афишироваться. Откуда-то они доставали пластинки Гленна Миллера и Бенни Гудмена. Мы же выменивали различные свои мелкие дефицитные вещи на «буги на костях», то-есть джазовые пластинки на рентгеновской пленке, или просто покупали их. Эти пластинки играли неважно, и мы танцевали под них не буги-вуги, а линду. Таким образом конфликтов с дружинниками у меня не было: мне не пороли брюки-дудочки и не срезали кок на голове.

Зато моя дорогая Зопа весь свой нерастраченный пыл решила использовать для моего возвращения на путь истинный. Насчет «сачковать» уроки уже не могло быть и речи. Так что дефицитные фильмы в кинотеатре «Комсомолец Украины» на Прорезной прошли мимо меня. В былые времена я был одним из организаторов коллективных просмотров «Джорджа из Динки-джаза», «Судьбы солдата в Америке», «Тетки Чарлей», «Тарзана» и прочих так называемых «трофейных» фильмов. Мы приходили в четверть девятого к кассам, в половине девятого тетя Поля – уборщица нас впускала в кассовый вестибюль, и мы располагались «на нарах», то-есть рассаживались на штанкетах, и дожидались появления кассира, чтобы захватить первые ряды (во-первых, дешево, во-вторых, никто не мешает). Теперь эта лафа для меня кончилась. Но я и не очень переживал, так как «трофейные фильмы» тоже стали исчезать из кинотеатров. Они расползлись по дальним клубам, где демонстрировались только на вечерних сеансах.

Но это было еще полбеды. Наша Зопочка стала цепляться ко мне совсем уже не по делу. Если я путал какую-нибудь дату из нашей славной советской истории, она тут же заявляла:

– Да, ты этого не знаешь. Это естественно. Очевидно у тебя дома придерживаются других взглядов на историю нашей страны.

– Мы дома не беседуем на эту тему.

– Не груби. Яблоко от яблони…,

Перед майскими праздниками она остановила меня в коридоре и заявила:

– Говорят, что ты дружишь со стилягами. Я считаю, что в твоем положении это крайне опрометчиво.

– Во-первых, я не стиляга, как вы видите по моей одежде, а во-вторых, что это за положение у меня такое?

– Положение твое осложнено антипатриотической деятельностью твоего папаши (наверняка у нее был осведомитель в архитектурных кругах, так как в печати об этом пока ничего не было). А то, что ты носишь в школу лыжный костюм – это не показатель. Мне рассказали, как ты одеваешься на занятия танцевального кружка и что ты там танцуешь.

– Одеваюсь нормально и танцую то же, что и все.

– И еще мне говорят, что ты изображаешь учителей в самом непристойном виде. Кому нужны эти карикатуры на преподавателей? Карикатуры нужно рисовать на бездельников, тунеядцев, космополитов и стиляг. В общем я тебя хочу предупредить, что годовая тройка по истории тебе обеспечена.

Это было обидно, и в этом не было никакой логики. Бежать, бежать, бежать!..

Отгуляли майские праздники, оттанцевали на площадях вальсы, маршевые фокстроты и линду. Вот тут нужно отметить, что мощные протекторы на «шузах», поставленные Михаилом Марковичем сослужили свою службу. Ноги, хотя и плохо крутились и скользили, зато подошва была спасена. Нормальные подметки такой нагрузки на асфальте просто бы не выдержали. Хорошего напарника для перехода в другую школу найти было трудно. С друзьями расставаться не хотелось. Мои приятели Виктор, Валентин и, конечно же, Юра Колодиев по кличке «Граф», уходить не хотели. Наконец напарник нашелся. Эдик, тоже преследуемый Зопой, ждал только сигнала. Прошло еще несколько дней. В вестибюле я встретил Дончика – Сеню Донцова из девятого Б.

– Эй, Дончик! Стой, чувак!

– Какой я тебе чувак? Знаешь, что означает чувак? Чувак – это человек уважающий высокую американскую культуру. Это стиляги так себя называют. А какой же я тебе стиляга? Я простой босяк с Гончарки.

– Послушай, философ с Гончарки. Где можно найти Плебея в нерабочей обстановке?

– А я почем знаю?

– Почем, почем? По пузу кирпичем. Ты же живешь на Андреевском спуске, а мне сказали, что он там часто ошивается.

Плебей – это был наш директор Алексей Александрович. Он не так давно демобилизовался. Когда он пришел в первый раз в школу, на нем была военная форма и орденские колодки. Он вел урок истории у малолеток. Начал он его так:

– Ну что юнцы, я вам буду рассказывать интересные вещи из истории. Про гладиаторов слыхали, про Колизей – такой знаменитый цирк слыхали? Ну вот ты, например.

– Нет, про такой не слыхал. У нас сейчас на Красноармейской Московский цирк выступает, так там уголок Дурова.

– Плебей! А про Спартака вы надеюсь слыхали?

– Про Спартака! (общее оживление). Конечно слыхали. Три дня назад продул со свистом «Динамо».

– Ничего не продул. Счет был ничейный.

– Молчать. Хватит. Плебеи!

С тех пор кликуха Плебей твердо закрепилась за ним. Потрясенный полным отсутствием знаний истории древнего мира своими подопечными и слабым интересом к этому предмету, он начал пить горькую. Держался он как правило первые полдня до обеда, а потом, сообщив секретарше, что уходит в ГорОНО, исчезал. Злые языки утверждали, что где-то в нашем районе у него были свои собутыльники, очевидно более информированные в вопросах античной истории. Их местонахождение я и хотел выяснить у Дончика.

– Так где же его найти?

– Даешь авторучку – получаешь координаты.

– А не слишком жирно?

– Ну давай зажигалку.

– Медную, из гильзы на бензине?

– Возьми себе сам эту вонючку. Давай тогда лянду. Говорят ты классные делаешь.

– Да ты что – спятил? Это мы в пятом классе их били.

– А мне для младшего брата. И дашь мне еще рисунок Толи в пифагоровых штанах. Говорят, ты классно его изобразил.

– Хорошо. Завтра принесу. Так где найти Плебея?

– Знаешь, у нас на Андреевском спуске с левой стороны как спускаться вниз третий дом – четырехэтажный. В нем гастроном. Там перерыв с часу до двух. Вот к двум часам и подгребают туда ханыги отовариваться. И Плебей с ними. Берут на двоих или на троих и идут в следующий двор – там крытый проезд. Это если плохая погода. А если хорошая, то ниже Андреевской церкви на склонах есть с правой стороны площадка. Они там сидят и травят. И про лянду и рисунок не забудь, а то стукаться будем.

На следующий день мы с Эдиком, обсудивши после уроков все наши проблемы, связанные с переходом в другую школу, в начале третьего отправились на Андреевский спуск. Обогнув Андреевскую церковь, мы вышли на склон, на котором у нас всегда проводились «стукалки». Это был особый вид дуэли, на которую официально вызывал кто-нибудь из учеников своего одноклассника за какую-либо провинность или неисполненное обещание. Присутствовать на стукалке имели право все одноклассники. Чужих не допускали. Законы стукалок были строгими. Существовало три вида дуэлей, условия которых оговаривали заранее секунданты: до первой крови, до крика «хватит», до победного конца. Третий был особенно жестоким и использовался крайне редко в основном за капитальное оскорбление. Он заключался в том, что один из дуэлянтов должен был сбить с ног противника, и тот отказывался вставать на десять счетов (что-то вроде нокаута). Обычно в ходу было первых два варианта. Если дуэлянты явно отличались по весу и силе, стукалку не разрешали. В этом случае один из них мог представить замену. Решение по конфликту выносил заранее назначенный судья.

Наша боевая площадка была пустой. С нее открывался потрясающий вид на Днепр, Труханов остров и дальние заливы. Тогда еще не было ни Оболони, ни Русановки. Была поздняя весна. Широко разлился Днепр. Пригревало солнышко, на деревьях и кустах начали появляться листья. Уходить отсюда не хотелось. Мы пошли по тропинке в сторону заманчивого и сказочного дома Ричарда Львиное Сердце, который манил своими лесенками, башенками, сводами и переходами. Там жил в свое время наш приятель Виктор, и мы c шестого класса разыгрывали в подходах к этому дому под псевдосредневековыми сводами сцены из рыцарской жизни.

И тут мы услышали голоса. Рядом оказались еще две площадки. Одна из них была заселенной. Когда мы подобрались к ней, то обнаружили, что там сидят на магазинных ящиках три человека. На четвертом была постелена газетка. На ней стояла почти пустая бутылка «Московской», две бутылки «Бiлого мiцного» и один стакан, лежала порезанная отдельная колбаса и куски хлеба. Участники были уже хорошо «взямши». Чувствовалось, что мероприятие было серьезным. Вел кружок наш Плебей. Он произносил бурную речь:

– Что ты мне трындишь? Ты ж не знаешь, что такое школа. Да мне проще было командовать батальоном, чем этой школой, мать ее итти. В педсовете одни скандальные бабы. Один приличный мужик – физик, да и то каждое утро пьян в зюзю. Не может до обеда обождать, скотина. Химик пилит уборщицу, и об этом знает вся школа. А от меня требуют рассмотреть его моральный облик. Да на хрена мне сдался его моральный облик.

– Дак ты же ж директор, ты и командуй.

– Хорошо вам рассуждать. Разгрузили свои ящики до обеда и пошли бухать. А у меня педсоветы и опять нахальные бабы. Всем что-то от меня нужно: у одной много часов, у другой мало часов, а третью дети не слушают. Какие там дети – лбы здоровые. Дисциплины никакой. Так мой военрук их даже маршировать не научил, не привил любви к строевой подготовке. Тоже рохля – даже устава караульной службы не знает. Пороха не нюхал. Эти босяки его не слушают, – и тут он увидел нас. – О, а эти уже тут как тут. Плебеи! А вам чего здесь надо?

– Алексей Александрович, мы к вам.

– Как докладываете старшему по званию? Кругом марш! Доложить как следует.

– Да что ты при…ся к пацанам?

– Молчать! Ты что думаешь, что все вы умные, один я дурак? Не позволю.

– Так мы…

– Закройте рот и доложите как следует. Что вы физиономию вытаращили?

– Товарищ директор, разрешите обратиться.

– Это другое дело. Вы что думаете, мы здесь чаи распиваем или какаву? Мы обсуждаем с товарищами, что делать с вами, с детьми, покалеченными войной. Одни страдали здесь под немцами в оккупации, другие пухли от голода в эвакуации, недоученные, недокормленные, недовоспитанные. Вот и думаем. Ну взяли, конечно, позавтракать-перекусить, чтобы мозги лучше варили.

– Александр Алексеевич, нам срочно нужна ваша подпись.

– Чего, чего? Кру-у-гом. Шагом марш в школу. Завтра передадите через секретаря, – он не очень стеснялся создавшегося положения и своих компаньонов.

– Так нам срочно нужна ваша подпись на табеле.

– Какая подпись, какой табель? Еще рано, еще экзамены не кончились. Ну и дисциплина!

– Так мы едем поступать в мореходку, а там прием документов раньше, чем в других училищах.

– О, видите троглодиты, каких орлов воспитываю. – это уже относилось к собутыльникам. – Будущие капитаны дальнего плавания. А ну-ка, скажи мне вот ты, будущий кавторанг, когда правил Нерон?

– В первом веке нашей эры.

– Молодец, а теперь ты – в каком году было восстание Спартака?

– В 73-м до нашей эры, – эти несколько цифр мы выучили прежде чем идти к нему.

– Молодцы. Рапортуете четко, по-солдатски. Давайте ваши табеля. Ручка есть?

– Есть и ручка, и чернила.

– А что ж вы самописками не обзавелись?

– Доходы слабые, а за самописки знаете как дерут?

Он подписал табеля.

– Печать поставите в канцелярии. Ну, за счастливое плавание! – сказал он наливая стакан и поднимая его нетвердой рукой.

Но мы уже неслись по тропинке на гору. Новые бланки табелей не были проблемой. Утром червонец – к обеду табель. Собственно, мы себе позволили незначительную подделку – поменяли зоповскую тройку на пятерку. Мы считали что это справедливо, что это наша месть за все ее идейные и партийные козни. Дальнейшие события показали, что мы чересчур скромничали.

О нашем грядущем переходе мы молчали. С Зопой вели себя подозрительно преданно, что породило еще большие придирки. Свои карикатуры на учителей я пока спрятал. Через месяц мы отправились в новую школу – в 43-ю на Воровского. В канцелярии поинтересовались, с чем мы пришли, и предложили прямо идти в кабинет директора. В кабинете сидел обложенный стопками папок пожилой, весьма симпатичный мужчина.

– Вы хотите к нам в школу? В десятый класс? Отлично. Мы сейчас как раз комплектуем школу. Но не 43-ю, а новую. Она здесь рядом, на Артема. – Он посмотрел наши документы. – Что-то из вашей школы многие бегут, причем, что странно – в основном отличники. Вот, пожалуйста, только вчера приходили.

Он достал две папки. Мы увидели фамилии на обложках. Те еще отличники! Двое хулиганов из девятого Б. Их в этом году разбирали на педсовете и чуть не выперли за неуспеваемость. Очевидно они более смело воспользовались доверчивостью Плебея и сделали себе идеальные табеля со всеми пятерками. Если все перебежчики будут такими – это будет тот еще класс.

– В общем, пишите заявления и считайте, что вы приняты – я не люблю излишних формальностей. Дальнейшее покажет что вы за ученики. Приходите первого сентября в восемь тридцать прямо сюда. Отсюда строем мы пойдем в новую школу. А сейчас я хочу вам представиться. Я директор этой школы – Борис Андреевич Холодковский. Школа у нас небольшая – только старшие классы, не больше двадцати восьми человек в каждом классе. По всем вопросам можете обращаться прямо ко мне. Ваш десятый будет в школе один.

Мы с Эдиком, счастливые, выбежали на улицу. Впереди лето, днепровские пляжи, купание и катание на лодках. Должен сказать, что Борис Андреевич оставил по себе светлую память в моих воспоминаниях. Несмотря на то, что он не преподавал в нашем классе, каждый из нас мог обратиться к нему по любому вопросу. И он всегда готов был разобраться и оказать посильную помощь.

В молодости мы всегда быстрее отходили от страшных событий, происходящих вокруг нас. Волна борьбы с космополитизмом пошла на спад. Правда, арестованные еврейские деятели культуры были на Лубянке, но информация о них поступала весьма скупо. Партийное руководство страны увлеклось новой кампанией. Мощные силы МГБ в это время были брошены на Ленинградское дело, расследованием которого руководил Маленков, преданно и старательно выдвигая обвинения против Ленинградского руководства. Мощная волна страха сконцентрировалась сейчас в Ленинграде.

Сам же «отец и учитель» прославил себя тем, что в условиях упадка сельского хозяйства и легкой промышленности он опять предстал перед народом как благодетель. Во всех газетах печатались отзывы на постановление Совета Министров СССР «О новом снижении с 1 марта 1949 года розничных цен на товары массового потребления», подписанное «нашим великим вождем». На все продукты цены были снижены на 10 %. Но что больше всего приводило в восторг старшее поколение мужчин, и что нас пока мало трогало – это снижение цены на водку на 28 %.

Весь советский народ готовился к знаменательной дате, к всенародному празднику – 70-летию Генерального. Деятели искусства создавали новые произведения по этому поводу, крупные предприятия легкой промышленности готовили невиданные подарки. Нас это мало трогало. Поэтому после успешного посещения директора новой школы мы с Эдиком прямо отправились на пляж.

На пляж мы ходили почти ежедневно. Для этого не обязательно было собирать компанию. Мы переправлялись на катере (пешеходного моста еще не было), брали шкафчик в гардеробе на Трухановом острове, разоблачались до плавок, привязывали номерок к тесемке на плавках и чувствовали себя вольными птицами, перебираясь от одной группы знакомых к другой, плавая в теплой днепровской воде сколько хочешь и с кем хочешь и загорая в любой точке огромного пляжа.

Когда подбиралась интересная компания, мы запасались закуской и отправлялись надолго вглубь Труханова острова к Бабьему озеру. Называли его так, потому что вблизи него облюбовали себе место солидные дамы – любительницы загорать в обнаженном виде, что возбуждало неизменный интерес нашего юного мужского коллектива, однако приближаться к ним никто из нас не решался, так как дамы в этом отношении были весьма агрессивными. Когда Толик прошелся в их сторону, конечно «просто так, из чистого любопытства», его обматюкали, а одна из них погналась за ним с палкой. Вечером мы выбирались на Крещатик и дефилировали от филармонии до «свидетеля». Исключения составляли вечера симфонической музыки в Первомайском парке, которые я посещал с превеликим удовольствием, особенно когда дирижировал Рахлин.

Когда я днем выходил во двор, становилось немного грустно. Наша, когда-то дружная дворовая компания совсем распалась. Киря – мой учитель в части курения и жаргона, покровительствовавший мне во всех дворовых делах, неизменный голкипер нашей дворовой команды, уехал в мореходку, Тынду – босяка с необузданным характером, грозу всех интеллигентских подростков и большого любителя футбола, отселили из подвала куда-то на Шулявку, Баков, близкий, как он уверял, к банде Баранов, вообще исчез, Алеша Грабовский – интересный спортивный парень – застрелился в тире, остальные разъехались кто-куда на летние каникулы. Мы уже почти не гуляли в своем дворе. Иногда я ходил во двор на Золотоворотскую, где жили двое наших одноклассников, играть в волейбол через сетку и слушать пластинки Лещенко, которые крутил на балконе генеральский сынок Виктор. Тогда эти пластинки считались нелегальными. Под эту музыку на волейбольной площадке танцевали линду. На весь двор разносилось: «У самовара я и моя Маша», вызывая возмущение прочих жильцов. Но поскольку они были членами семей более низкого командного состава, они быстро затихали. Когда наша волейбольная игра сопровождалась бурными эмоциями и криками, какая-нибудь дама выходила на балкон и кричала нам: «Бездельники! Когда вы успокоитесь? Сейчас вызову милицию!». Но на этом все и заканчивалось.

Однажды, когда погода была явно не пляжной, я зашел за Аркашей, и мы пошли на Золотоворотскую играть в волейбол. Мяч попал одному из игроков под ноги, и он ударил его ногой. Раздался лязг разбитого стекла и крик. Мы вступили в переговоры с хозяином разбитого окна, клялись сегодня же найти стекольщика и вставить стекло за свой счет. Однако кто-то, очевидно, успел вызвать милицию. Когда появилась милицейская машина, мы все разбежались. На волейбольной площадке остался один Аркаша. Он не играл в волейбол и поэтому считал, что ему нечего бояться. Его и забрали вместе с мячом. На следующий день мы с Юрой, жителем этого двора, зашли к Аркаше домой. Дома никого не было. Его юная сестрица Марина прыгала на асфальте в одиночку по расчерченному мелом классу. Я поинтересовался у нее:

– Марина, а где твой братец?

– А кто его знает? Известно где – ушел гулять.

– А куда ушел?

– А кто его знает? Он мне никогда не рассказывает.

– А давно он ушел, юная конспираторша?

– Я не распиратор.

– Когда ушел, я тебя спрашиваю?

– А кто его знает? Ушел он еще вчера.

– А где папа с мамой?

– А кто его знает? По-моему ушли за ним в милицию. Там сказали, что он хулиган.

Дальнейшая беседа с общительной девицей не принесла никакой новой информации. Аркаша появился только вечером. Был он мрачным и выглядел обиженным, хотя гордо сообщил, что никого не выдал. Кого и за что он мог выдать, мы не поняли. Стекло вставили вскладчину, но игры в волейбол пришлось на время прекратить.

В хорошую погоду я по вечерам перед прогулками по Крещатику заходил на Владимирскую горку на нижнюю террасу под беседкой. Там всегда было два круга играющих в волейбол на вылет. Принимали всех желающих – знакомых и незнакомых. Для этого вновь входящий должен был пойти и принести улетевший мяч. Здесь никаких требований к спортивным достижениям игроков не предъявляли. Во время игры перебрасывались репликами и шутками. Играли дотемна. Круг был смешанным без разделений по половому принципу. Девушки были довольно скромными. Среди них выделялась одна только Ванда вольными манерами и довольно свободной лексикой. Когда в полумраке заканчивалась игра, она брала кого-нибудь из парней и уводила вглубь аллеи под фуникулер.

В этот период я пробовал разобраться в своих сердечных делах. Веру я щедрой рукой уступил Валентину. Он с благодарностью принял этот дар, но был вскоре ею отвергнут, так как она отдала предпочтение «банану» из артучилища. Веселая пышка Рита была девочкой соблазнительной, но крайне эмоциональной, чувственной и любвеобильной, что весьма настораживало. Как правило, мы не назначали с ней свиданий заранее, и виделись от раза до раза, не предъявляя никаких претензий друг к другу при встречах и расставаниях.

Я сконцентрировал свое внимание на Асе. Она была девочкой умной, симпатичной и серьезной. Ася увлекалась фотографией, и ее фотки иногда печатали в молодежных газетах. Наши отношения продвинулись достаточно далеко, настолько, насколько они могли продвинуться в наш скромный век раздельного обучения и эротических запретов.

В те годы все мои приятели были мало искушены в вопросах эротики. Жили мы почти все в коммунальных квартирах, в довольно жестких жилищных условиях и на виду у соседей. Почти весь день проводили в мужском обществе. Поэтому даже самые искушенные на словах ловеласы не очень могли похвастаться своими победами. Я не думаю, что это было связано с особой скромностью, так как подобными приключениями в нашей среде делились без особых стеснений. У одного из наших приятелей – Гарика, жившего недалеко от меня на Михайловской, была соседка по коммунальной квартире – преподавательница географии в школе – Мария Самойловна. Это была молодящаяся крупная дама с убедительными формами, жгучая брюнетка с усиками. У нее был низкий голос и говорила она с придыханием. Так складывалось, что они с Гариком приходили из школы почти одновременно к двум часам. В это время ее супруг и родители Гарика были на работе. Однажды она затащила Гарика к себе в комнату. Как мы поняли из его рассказов, она его обучала не только особенностям фауны в районе Бабэльмандебского пролива. Гарик стал приходить на уроки бледным и вялым. Где-то через две недели после начала этого странного романа Гарик на уроке потерял сознание. Его привели в чувство и отвели в медпункт. Температура у него оказалась тридцать пять с чем-то. В результате мы – его приятели настояли на том, чтобы он прекратил этот роман.

После этого происшествия мы стали с большой опаской относиться к благосклонности многоопытных дам. Наши же романы с девочками носили довольно скромный характер и ограничивались поцелуями и объятиями. Секс и эротика, как известно, были запрещены в Советском Союзе во всех средствах массовой информации. Так что познания в этом вопросе мы получали исключительно в беседах с дворовыми босяками. Дополняла эти познания весьма нескромная стенная живопись, постоянно появлявшаяся в местах общественного пользования. В школе с этими настенными изображениями боролись активно, но не всегда успешно.

В середине июля отец взял нам с сестрой путевки в Дом творчества архитекторов в Новых Гаграх. Тогда он назывался Домом творчества весьма условно. Это было небольшое здание, в котором размещалась столовая, администрация и несколько комнат. Приезжие архитекторы снимали комнаты поблизости у абхазцев, грузин и армян (тогда все жили вместе без всяких войн) и пользовались только столовой и роскошным гагринским пляжем. Среди моих сверстников там оказалась Мила – дочка нашего председателя Киевского правления Союза архитекторов и двое абхазцев Фридон и Инор. Мы проводили дни в очаровательном безделье: купались и загорали, совершали походы вверх по ущелью, играли в пинг-понг и в биллиард. О киевских невзгодах и неприятностях я вспоминал только тогда, когда поднимаясь на гору мы проходили мимо ограды дачи нашего Генерального. За высоким забором располагалось здание, которое, безусловно, вызывало наш интерес. Однако приближаться к этому забору Инор нам не рекомендовал, хотя Хозяин бывал там крайне редко.

По приезде в Киев я в первую очередь решил разобраться с учебниками. В 49-м учебники продавали в школах по разнарядке, но их, как правило, не хватало. Существовал специальный базар, на котором можно было либо обменять, либо купить книги.

Там были свои мелкие спекулянты. У некоторых подростков были целые развалы с учебниками для всех классов. Они скупали их по дешевке у простодушных учеников и торговали под эгидой местных авторитетов. С этими делягами нужно было вести себя осторожно и стараться не вступать с ними в деловые отношения. Иначе можно было потерять свои книги и не приобрести новые.

Первого сентября наступил торжественный день, и к восьми тридцати, как и было велено, я пришел к школе. Ребята, собравшиеся там, были в основном незнакомыми. Борис Андреевич произнес короткую речь, о том, что государство наградило нас новой школой, что мы должны высоко нести ее знамя и сделать одной из лучших школ города, и что сейчас мы туда отправимся.

– Я вас построю в колонну по двое, и мы пройдем по улице Артема в нашу школу. Просьба соблюдать дисциплину. Вы должны продемонстрировать всем встречным свою организованность и сознательность.

Нас с трудом построили в одну колонну, которая все время стремилась распасться, и мы, кое-как соблюдая строй, двинулись через пень-колоду под истошные крики Бориса Андреевича: «Раз-два, ать-два-три, ать-два-три! Не торопитесь, дайте догнать отстающим». Колонна вышла весьма скромных размеров. Кое-как выровняв ее, он повел нас через Львовскую площадь мимо Сенного базара. Выйдя на Артема он прокричал:

– Запевай!

Тут же чей-то звонкий голос запел:

– Гулял по Уралу Чапаев-герой, – И все подхватили:

– Чапаев-герой получил геморой!

– Отставить! Вы что с ума сошли! Что за хулиганские выходки? Пойте что-нибудь военное, маршевое. Например: «Солдатушки – бравы ребятушки…»

Тот же звонкий голос затянул:

– Солдатушки – бравы ребяту-у-ушки,

Кто же ва-а-аши те-о-отки?

И тут же подхватили во всю мощь молодых глоток:

– Наши те-о-отки две поллитры во-о-одки,

Вот кто на-а-аши те-о-отки.

Энтузиазм был настолько велик, что один лохматый парень из моего класса выскочил из нашей нестройной колонны и пустился вприсядку.

– Отставить! Я кому сказал молчать! – Борис Андреевич надрывался.

К нему подошла сердобольная бабка и запричитала:

– Мужчина, не расстроювайтесь так сыльно. Це ж новобранцi гуляють останнiй день. Дайте хлопцям трошки погулять.

Я повернулся к Эдику:

– Кажется, мы прилично влипли. Тут, по-моему, вся шпана с Сенного базара.

Бедный Борис Андреевич перебежал на другую сторону, спасаясь от позора. Путь был весьма недолгим. Минут через двадцать мы пришли.

Школа оказалась далеко не новой. Это было приспособленное здание старого доходного дома. Классы были меньше обычных. Вместо рекреаций были полутемные коридоры. Спортзала не было. Двора со спортплощадкой тоже не было – это был обычный двор жилого дома. Все остальное нас устраивало. Молодой человек, пустившийся вприсядку во время нашего марш-броска, оказался совершенно неуправляемым учеником по кличке Жора-папуас. Вел он себя в соответствии со своей кличкой.

После занятий, прийдя домой, я собрал все нарисованные карикатуры. Здесь было два шаржа на Анатолия Ивановича (один – чисто портретный), Дон Кихот в образе Дон Кихота на Расинанте, за ним Петька-дурак на ослике в виде Санчо Пансы с колбами в руках. Кроме этого был Дон Кихот, изображенный в тургеневском варианте с двухстволкой. Плебей был изображен в римской тоге с амфорой в руках, стоящий одной ногой на магазинном ящике. Были карикатуры на Зопу, Фарадея, Анну Соломоновну и всех остальных. В тот же вечер я встретился на Крещатике со своим приятелем Графом и передал ему папку со своими карикатурами на учителей моей бывшей школы. К ним прибавилась еще одна карикатура на Плебея в Колизее с бутылкой «Московской». Эти карикатуры в новой школе уже не имели никакого смысла, но с Юры я взял твердое обещание, что он устроит вернисаж в моей бывшей школе и пригласит меня. Свое обещание он выполнил. Так закончилась история моего первого художественного вернисажа.

Я вспоминал о своем первом вернисаже, когда мы возвращались из магазина «Forward». Очередная выставка в Филадельфии закончилась, мы ехали все по той же 95-й, машина была загружена картинами, в салоне опять звучала музыка 30-х годов на канале Фрэнка Синатры. Результаты выставки оказались не совсем плачевными. Была продана одна работа, и всего на двух акварелях треснули стекла.

Прощание с Бани было весьма трогательным. Она нам рассказала жуткую историю, связанную с инсталяцией профессора.

– Что же вы не пришли на открытие выставки? Тут было очень весело. Профессор Смоукер пытался повесить софиты для освещения своего безобразия, прибив кронштейны к потолку. Но мы ему запретили это делать. Его дьявольская пушка, извергающая клубы дыма или пара, во время пробы накануне открытия выставки не могла остановиться, так что все заполнилось этим паром и мы оказались как в финской бане. Профессору пришлось снять свой роскошный свитер и шейный платочек, и все увидели на нем татуировки с драконом и голой девицей – тот еще профессор. Я боялась, что начнут портиться книги, а секьюрити вызвал Fire Department. В результате приехали пожарники и полиция. Этот сумасшедший профессор бросился уговаривать пожарников не разворачивать шланг и, вместо того, чтобы внятно объяснить что происходит, начал читать им лекцию по современной инсталяции: перформанс, креативность, немаркированное пространство и прочие слова, на которых сам черт ногу сломит. Его помощники с разноцветными ирокезами отключили наконец машину, но полиция забрала этих вольных гениев с собой.

И вот день открытия: софитов не было и машина для пара не работала (очевидно она весь пар выпустила). Штанкеты вокруг инсталяции со шнурами, которые вы ему советовали, он забыл поставить. И вот представьте себе лежит на нарисованном люке посреди прохода в магазине homeless и делает вид что спит. Люди возмущаются: «Человеку плохо. Почему никто не окажет ему помощь?». А один таки вызвал Ambulancе. Те приехали. Псевдохомлес кричит, что ему хорошо, что так надо, а профессор стоит в элегантном костюме при галстуке «батерфляй» и рассказывает санитарам принципы художественной инсталяции и перформанса.

Мы поблагодарили Бани, поцеловались на прощание и подарили ей небольшую акварель «Морской этюд». Она была в восторге. На обратной стороне картины я написал ей трогательную дарственную: «Dear Miss Bunny With Love», что вызвало у нее тоже бурю эмоций:

– Я не кролик, я, действительно, мисс Бани и мое имя пишется с одним «n». И как же я теперь повешу эту картину дома? Ведь надпись с другой стороны, и ее никто не сможет увидеть. Я сейчас принесу маркер, который пишет на стекле.

Маркер нашли и я повторил надпись на стекле.

– А у вас в России тоже был океан?

– Это не Россия – это Болгария. Но в России тоже есть океан – Pacific Ocean.

– Вы что-то путаете как всегда. Pacific Ocean – это в Калифорнии.

– И в России тоже. В России даже два океана. Второй Arctic Ocean.

– Да, мне говорили, что там у вас очень холодно. Но на вашей картине это не чувствуется. На лодке сидят полуголые матросы.

– Так это же не Arctic Ocean. Это Black Sea (Черное море).

– Ну это совсем другое дело. Хотя оно у вас не черное а синее, но все равно красиво.

На этом мы закончили беседу с Бани, большой любительницей и знатоком географии, и отбыли восвояси.

Выставка в «Forward» имела еще и другие последствия. Через неделю после ее открытия нам позвонили из местной американской газеты и предложили взять у меня интервью. Было оговорено время. Нас предупредили, что с корреспондентом приедет фотограф и сделает фотографии. Я набросал на рабочий стол эскизы, карандаши, палитры и кисти, в общем устроил живописный беспорядок, сопутствующий студии художника во время творческого процесса. Рядом поставил мольберт с городским пейзажем Филадельфии. На втором рабочем столе положил несколько открытых книг и инструменты: угольники, линейки, циркули.

И вот в назначенный день в нашем доме появился журналист со странной дамой в комбинезоне камуфляжной раскраски с большим саквояжем в руках. Он представил ее как профессионального фотографа. Она, очевидно, фотографировала в последнее время в основном в горячих точках и посчитала, что сьемка студии художника – это тоже горячая точка. Поэтому она соответственно оделась, сразу же заявила, что сьемка должна быть произведена в первую очередь до интервью, так как она hard working, и улеглась на полу. Распотрошив свой саквояж и вытащив из него две громоздкие камеры с широкоугольными объективами, она начала ползать по полу по-пластунски, выбирая точку для сьемки. Я пытался ей показать, откуда лучше снимать, чтобы были видна рабочая обстановка и картины. Это вызвало у нее раздражение:

– Когда вы рисуете, вам никто не говорит, как это делать. Вот и вы не давайте мне советов, а сидите там, где я вас посажу, – заявила она, стоя в позе inflagranty.

Она усадила нас с супругой на диван, вооружилась аппаратом и, перевернувшись на спину, начала подползать к нам. Это был самый неудобный способ передвижения, какой я только видел. Она извивалась по-змеиному, сопровождая свое движение репликами: «Подвиньтесь правее, нагните голову, ближе друг к другу, закиньте ногу на ногу, чтобы чувствовалась непринужденная поза. А теперь поднимите голову, и посмотрите на лампу. Руку вперед. Супруга, встаньте. А вы возьмите в одну руку кисть, в другую палитру, наденьте бейсболку и прищурьтесь. На меня не смотрите, смотрите вверх и вправо, то-есть влево, а теперь влево, то-есть вправо. А теперь возьмите на колени какую нибудь картину, ну хоть бы этот натюрморт, как будто вы его рисуете».

– Так он же под стеклом!

– Это неважно. Возьмите вот эту, самую большую кисть.

– Так это же флейц. Им не рисуют. Им грунтуют холсты.

– Это неважно. Кто это знает? Лишь бы было выразительно. А за ухо возьмите кисть, которую вы только что держали в руке.

– Художники не носят кистей за ухом.

– Это неважно. Сбросьте рубашку. Останьтесь в одной майке. Чувствуйте себя свободно. Карандаш зажмите зубами. Снимите эскизы со своего рабочего стола и набросайте их на диван.

– Так они же на другую тему. Это Холокост.

– Это неважно. Два эскиза бросьте на пол. Одну ногу поставьте на диван.

– Так в такой же позе невозможно рисовать.

– Это неважно. Главное, чтобы было оригинально, необычно (unusual).

Забегая вперед могу сказать, что в газете были приведены две фотографии из ее серии, действительно оригинальные и поражающие воображение. На одной из них на переднем плане были наши огромные ноги, сзади видны были маленькие головки, вывернутые в невероятном ракурсе и смотрящие в разные стороны. Я смотрел на потолок, а Леночка на собственные ноги. На лице ее было удивление, очевидно вызванное тем, что наши ноги выросли до такого размера. Вдали уже совсем маленькие виднелись куски картин. На второй фотографии был изображен я один в акробатической позиции, в бейсболке и майке с кистью за ухом и карандашом во рту. Я рисовал на стекле флейцем так как рисуют, очевидно, слепые, глядя не на картину, а на потолок. Я с ужасом смотрел на эти фотографии.

Я их сравнил с моей фотографией, сделанной перед этим Майклом Брайоном для обложки журнала «Inquirer Magazine». Он не ползал по полу, не кричал, что он настоящий профессионал, не утверждал, что он hard working. Он работал молча почти шесть часов, расставив четыре зонта, три софита и две камеры на штативах. Он сделал только одну фотографию 8х11 дюймов, которую я до сих пор считаю лучшей из всех моих американских фотографий.

Журналист оказался очень доброжелательным и вежливым молодым человеком. Правда, его интересовали больше особенности коммунистического режима, чем творческие вопросы, но побеседовали мы с ним довольно плодотворно. Все наши высказывания вызывали в нем искреннее удивление, и он реагировал на них бурно восклицанием «really?». Вскоре нам позвонили из редакции и сообщили, что завтра газета с нашим интервью поступит в продажу.

На следующий день я утром отправился в Acme за газетами. Была поздняя осень, но кроны на деревьях еще держались. В Филадельфии осень входит в свои права буквально за два дня. Листва опадает со всех деревьев одновременно, резко холодает и начинает дуть неприятный северо-западный ветер. В этот день листва на деревьев еще держалась, и на Рузвельт-бульваре я мог наблюдать основную примету осени – многочисленные тощие задики согбенных китайцев, копошащихся под деревьями. Они собирали мелкие плоды деревьев, высаженных вдоль бульвара. Плоды источали дикую вонь. Говорили, что эти деревья очень неприхотливы и кислородоносны, а из этих плодов китайцы гонят какой-то ужасающий напиток. Я пытался несколько раз с ними заговорить, но в ответ слышал только мычание. В глазах был испуг – уж не делают ли они что-то неположенное. Наступать на эти плоды нельзя было ни под каким видом. Однажды я пренебрег этим советом, и мои кроссовки после часового мытья издавали такое амбре, что их пришлось немедленно завернуть в несколько кульков и выкинуть.

Лавируя между яблочками и китайцами, я пересек бульвар. В Acme этой газеты не оказалось (будь я человеком нескромным я бы предположил, что наше интервью привлекло слишком широкий круг читателей). Я направился в магазин «7 Еleven». Там читателей, очевидно, было меньше, и газеты лежали пачкой. На заглавной странице опять было убийство – на сей раз полицейского. На 24-й странице я обнаружил наше интервью c фотографиями в стиле «unusual», ярко изобразившими наши ноги. Я просмотрел его. Конечно, наш корреспондент написал опять, что в Бабьем Яру погибло не 200 тысяч, а 2000 человек. Американские журналисты такие цифры не воспринимали. Даже на медали, которую мне вручили как победителю конкурса на монумент в Бабьем Яру, была вычеканена цифра 100 000 (явно заниженная). Я показывал корреспонденту эту медаль, но он решил не пугать читателей слишком страшными цифрами. Я взял десять экземпляров газеты. Salesman – продавец-индус оживился.

– Сэр, если вам нужны газеты для вашего бизнеса, то я готов вам оставлять ежедневно десять штук.

– Спасибо. Каждый день не нужно. Только когда увидите мой портрет, – и я ему показал фотографии с нашими ногами.

Он ничего не понял, но тут же попросил автограф.

Я подошел к дому. Наша соседка-американка Джин, пожилая дама усердно работала на своем участке вооружившись сапкой. Она была очень увлекающимся цветоводом, но при этом крайне нетерпеливым. Такое сочетание приводило к тому, что работала она весь день без передышки. То, что она сажала утром, она выпалывала этим же вечером, а то, что она пыталась вырастить вечером, она с корнем вырывала утром. Осень она встречала согнувшись в три погибели на боевом посту и выпалывала все подряд.

– Hi, Alex! Are уou walking? (Вы гуляете?).

– No, I bought the papers (я купил газеты).

Я показал ей одну газету. Она пришла в восторг и попросила экземпляр.

Я занес газеты домой, показал супруге замечательные фотографии, от которых она пришла в ужас, и вышел опять на улицу. Джин сразу бросилась ко мне.

– Алекс, я тут не могу ничего понять. Вы тут говорите корреспонденту в интервью, что вывезли из Киева в эмиграцию три кисти и краски в трусах (естественно ничего подобного я не говорил, но корреспондент решил подчеркнуть драматические условия выезда из СССР).

– Джин, это очень сложный вопрос. Я его как-нибудь потом вам разьясню.

– Я, кажется, уже поняла. Это, очевидно, потому что коммунизм.

– Приблизительно.

Джин осталась удовлетворенной. Она вообще была очень догадливой дамой. Когда мы ей показали нашу книгу «Такe it easy или хроники… – 1», она очень внимательно стала рассматривать иллюстрации, так как в тексте на английском была только регистрация в библиотеке Конгресса США. Вдруг она обрадованно заявила:

– А я знаю, что здесь нарисовано, – восклицание относилось к изображению туалета в нашей киевской коммунальной квартире с развешенными по стенам зачехленными персональными деревянными кругами для унитазов и многочисленными персональными лампочками, – это магазин по продаже toilet seats (сидений для туалета).

Я и здесь поддержал эту сомнительную версию.

Через неделю появилась публикация в русскоязычной газете. Здесь все уже соответствовало действительности: и названия картин, и количество жертв Холокоста, и перепетии с конкурсом на Бабий Яр. Кроме того, фотографии картин я сам подбирал. Так что с этим все было в порядке. Единственное, что меня смущало, что в финале моей статьи огромными буквами было напечатано «БОЛИ В СПИНЕ». Это была реклама какого-то хиропрактора.

Однако статья в русской газете, как и все подобные публикации, принесла свои сюрпризы. Дело в том, что основной контингент читателей русскоязычных газет – эмигранты солидного возраста. Они обладают большим запасом свободного времени, большой дотошностью и отличаются крайне доброжелательным отношением к своим бывшим соотечественникам. У них ничто не вызывает такого восторга, как успех ближнего. Поэтому один из них, прочитав статью, тут же поехал в «Forward», вооружившись калькулятором. На выставке его не так интересовали картины, как их продажная цена. Он тщательно проверил и закалькулировал их общую стоимость. По приезде домой он тут же написал доброжелательное письмо в соответствующие инстанции, в котором говорилось, что художник такой-то продал картин на сумму 23726 долларов (сумма прописью, он точно подсчитал), о чем он (этот художник, то-есть я) очевидно не поставил в известность соответствующие инстанции. И это происходит регулярно, так как в газетной статье (газета «Русские новости» от такого-то числа) написано, что это уже пятнадцатая выставка художника. Он является поклонником этого художника и очень боится, чтобы у него (этого художника) в дальнейшем не возникли неприятности, и в связи с этим убедительно просит соответствующие инстанции разобраться с доходами этого художника. Чиновники тут же отреагировали на этот доброжелательный сигнал, и пришлось ехать к ним, предьявлять справки от организаторов выставок и рассказывать, что выставленные картины и проданные картины – это «две большие разницы».

После этого, как стало мне известно, этот же доброжелатель, а может и его супруга или кто-то другой из его родственников, движимые исключительно добрыми намерениями, написали еще одно письмо начальству вышеуказанных чиновников, но к их глубокому сожалению, вопрос уже закрыли.

Одновременно с этим начались звонки. Первый из них прозвучал на следующий день после публикации.

– Hello! Здравствуйте. Это художник Александр?

– Да. Здравствуйте. А с кем имею честь?

– Сейчас я вам все расскажу. Скажите, это у вас была выставка в Форварде?

– Почему была? Она проходит и сейчас.

– О! Это как раз то, что мне нужно. Вы нас очень обрадовал, что показал такие красивые пикчерс. Меня зовут Майкл Сокол, может вы слышали. Здравствуйте!

– Уже здоровались.

– Я, собственно, чего вам звоню? Мне понравилось, что ты устроил себе хорошую выставку в Форварде. А теперь ты должен устроить мне эксхибишнс.

– Послушайте, гражданин Орел. Летели бы вы своей дорогой. Во-первых, почему вы тыкаете, а во-вторых, я ничего никому не должен.

– Вы напрасно так обижаешься. Я привык, что здесь все на ты. У нас во дворе мы садимся обсудить политику и забить козла, так среди нас два профессора и лауреат Сталинской премии, и все на ты, и все по имени: и Марк, и Лазарь и даже Моисей. И если нужно сходить за бутылкой, то лауреат тоже не хворый. А насчет меня вы ошибся. Я не Орел, я Сокол. А если правду сказать, то я даже и не Сокол, а Соколовер. Но здесь же все хотят сделать проще, здесь делают обрезание фамилиям – небольшой брис, и не только фамилиям. Так когда ты, извини вы, устроишь мою выставку? Здесь же все должны друг другу помогать.

– А вы что – художник?

– Вообще-то я работал в рынке – сэйлсмен – так тут называют людей моей профессии, тех кто имеет дело с торговлей. Я имел дело с мясом – по-английски бучер. Но здесь они говорят на таком языку, что я его не понимаю, и мне пришлось поменять профессию.

– Вы из Одессы?

– Да я с Одессы. А как вы угадал?

– Это нетрудно. И вы сразу переквалифицировались в живописцы?

– Нет, не сразу. Но я привык вкалывать. Сначала я полгода циклевал полы ручной циклей, потом помогал разгружать овощи в русском магазине, пока к ним не пришли корейцы. Корейцы не говорят ни по-русски, ни по-американски, поэтому они больше молчат, и за это их здесь любят больше нас. А после этого я решил стать художником. У меня есть уже восемнадцать картин – пикчерс на разные темы: «Цветы в сентябре», «Аллея у нашего дома», «Фрукты на скатерти», «Миша Розенцвейг чинит машину» и другие. Сначала я изображал просто карандашом, а потом купил краски и стал раскрашивать. Моей жене очень нравится. Вы должны подьехать ко мне и посмотреть мои картины. Это совсем близко от вас – десять минут драйвать.

– Вы даже знаете, где я живу?

– Вы имеете это за большую тайну? Так для меня это не секрет. Скажите честно – вы водку пьете?

– Если есть повод.

– Ну повод мы всегда найдем. Раз так, то нам с вами легко будет разговаривать. Я даже сам могу к вам подьехать. Могу прямо сейчас.

– Спасибо, не надо. Я сейчас очень занят.

– Хорошо. Мне не горит. «Ноу раш», – как они говорят. Я вам перезвоню через недельку.

У эмигрантов пенсионного возраста почему-то прорывается страсть к двум видам активной деятельности: поэзия и живопись. В связи с этим я получил еще два звонка от начинающих семидесятилетних художников с предложением устроить им выставки. Потом появился посетитель – очень полный мужчина. Он представился профессором Тбилиского политехнического института и спросил, даю ли я уроки.

– А вы, собственно, профессор по какой специальности?

– Я экономист, но это не играет никакой роль. Сушяй, дарагой, я здесь человек свободный и хочу стать художником. Я уже пробовал, но у меня не очень карашо выходило, так что придется подучиться.

– Если у вас действительно есть желание рисовать, давайте договоримся насчет расписания, и я вам буду давать уроки.

– Нет, дарагой. Я же солидный человек, я не могу сидеть с какими-то мальчишками. Мы сделаем совсэм по-другому. Я придумал, как это делается. Говоришь мне, когда у вас урок, я буду тихо приходить, сидеть тихо и смотреть как рисуют, и что вы всем им показываете, как надо что делать. Все вокруг думают, что я как будто ваш хороший старый приятель-художник. Потом я пойду домой и буду сам понемножку рисовать. Мне нужно только записать, какие хорошие краски купить, чтобы получались красивые картины. А когда у меня уже будет совсем карашо получаться, я приду к вам на урок как художник, и сам уже буду показывать пацанам, как надо делать. Только я хочу заранее говорить об одной проблеме, которая у меня, серьезно договориться насчет стула?

– Какого стула? Я не доктор, не гастроэнтеролог.

– Вы не понял. Я передупреждаю, что мне нужен хороший стул, очень крепкий из железа – я человек солидный – сто десять килограммов с кусочком…

– Не знаю, как насчет стула и насчет кусочка, но у нас группа уже укомплектована, так что лучше созвониться месяца через три-четыре, или позвоните в студию Марковой – у них принимают на любой уровень.

– Сушяйте, я звонил туда. Там принимают с пяти лет. Как вы думаете, дарагой, я сяду на маленький стульчик и буду рисовать зайчиков? Нет, я лучше подожду.

С учениками среднего возраста от пятнадцати до тридцати я занимаюсь с удовольствием. Есть очень способные ребята: Женя Браудо, Алина, Марина Липкина, Светлана, Тамара… Но, как сказал поэт: «любви все возрасты покорны». Заботливые родители, а особенно бабушки и дедушки, стремятся развивать во внуках все таланты, которые сами не успели реализовать. Мое объявление печатается в газете, и звонки идут постоянно.

– Вы знаете, моя внучка такая талантливая. Вы бы только видели ее рисунки. Что если я буду возить ее к вам на занятия?

– А сколько лет вашей внучке?

– Скоро будет пять. Я думаю, что рисунком она уже может заняться.

– Вы бы лучше повели ее на балет.

– На балет она уже ходит.

– Тогда в детский театр.

– И в театр она уже ходит.

– А куда еще ходит этот многострадальный ребенок?

– На фортепиано и на гимнастику.

– Пожалейте ребенка. Этого больше чем достаточно. Позвоните мне, пожалуйста годиков через пять-шесть.

– Послушайте, как вы со мной разговариваете? Вы забываете, что находитесь в Америке. Это демократическая страна, здесь уважают права каждого.

– Вот и подумайте о правах своей внучки. Ей же тоже, очевидно положен восьмичасовый рабочий день.

Бросили трубку.

У пожилых начинающих художников несколько другой подход к процессу рисования. Однажды после предварительной договоренности появился у меня пожилой тучный человек с большим холстом в руках, благо загрунтованные подрамники продаются здесь во всех магазинах «Art Supply». На холсте мне удалось различить слабое подобие знаменитого «Купания Дианы» Франсуа Буше.

– Это моя последняя творческая работа.

– Предположим, это не ваша работа, а Буше. Откуда вы ее срисовывали?

Он вытащил из кармана сложенную вчетверо фотографию картины, напечатанную в каком-то старом журнале.

– Вот видите – вы, наверное, считаете, что все знаете, а здесь вы не угадали. Это картина французского художника Бучера.

– Не Бучера, а Буше. Бучер – это мясник. Просто Буше пишется по-французски Boucher, а вы прочитали ее по-английски. Скажем прямо – репродукция неважная, ноги какие-то синие. В таком виде ее бы не приняли в Лувр, да и Буше перевернулся бы в гробу, увидев такую интерпретацию своего полотна.

– Вот за это я как раз и хочу с вами поговорить.

– За что за это?

– За ноги. Я знаю, что у вас, у художников, есть привычка сначала на уроках заставлять рисовать кубики, потом гипсовые штучки-дрючки, потом как делать перспективу. Мне все это не надо – все это я знаю.

– Так вы художник?

– Нет, я не художник. Я инженер-строитель – специалист по вопросам техники безопасности производства. (понятно – это один из тех, кто ездил и собирал дань у несчастных прорабов, предьявляя им массу обвинений).

– Так чем же я смогу вам помочь, если вы все знаете?

– Я не сказал все. Есть одна вещь, которую я не знаю. Я хочу взять у вас три урока по обычной цене. Понимаете, я люблю рисовать хорошее тело и ножки. На этих уроках вы должны научить меня одной вещи. Вот видите – ноги у этой дамы не имеют четких краев, они плавно переходят к фону. Представляете и так на всех картинах. Вот у меня есть фотография «Венеры перед зеркалом» Джорджа. То же самое.

– Наверное, Джорджоне.

– Это неважно, я дома проверю. Но на ней, на Венере тоже нет границ. Мне просто даже трудно перерисовывать. Вы меня поняли? Вот этому вы можете меня научить?

– Боюсь, что нет. Для этого нужно начинать с рисунка. Вы видите, как у вас покалечены бедные девушки. Потом попробовать акварель, масло, поработать над лессировками. А в этом деле я вам не помогу.

– Так зачем же я ехал, зачем давать объявление – специалист высокой квалификации, рисунок, живопись, дизайн? Натюрморды да фрукты я сам могу учить. А вы вот научите, чтоб тело было без краев. Хотя я вижу, у вас на стенке висит портрет без краев, и вон еще фигура. Не хотите делиться секретами? Теперь я понимаю, почему печатают: «Газета никакой ответственности за содержание не несет». В свое время вас бы призвали к ответственности.

– Не кипятитесь. Take it tasy! Хочу дать вам совет. Бросьте вы все эти хлопотные дела с живописью, садитесь и пишите стихи. Это и проще, и дешевле – не нужны краски, кисти и холсты.

– Интересно! Что вы несете? Картину я могу на стену повесить, приятелям показать, а стихи куда я буду девать? (Вопросы творческих возможностей стихосложения его совершенно не волновали).

Должен сказать, что с репрезентативами в этот период была у нас напряженка. В это время мы плотно контактировали с «тремя толстяками», как мы их условно называли – организаторами нового канала телевидения в Филадельфии. Это были Жора, Толя и Роман в прошлом парикмахер, портной и отделочник, а ныне фундаторы вновь создаваемого русского телевидения, бурная деятельность которых описана в «Лысом-1». Об их нынешних должностях говорить трудно, так как они постоянно менялись. После нескольких посещений этой троицы в их конторе, когда они, несмотря на выкуренный ящик сигарет, никак не могли решить принципиальный вопрос, «с чего, блин, начинать?», они решили перенести заседания к нам домой. Они соглашались со всеми нашими, «блин, идеями». Кроме того их это привлекало тем, что, несмотря на запрет курения, мы ставили на стол бутылку коньяка и закуску. На сей раз президентом был Роман, вице-президентом – Жора, а менеджером – Толя. После окончания дебатов супруга посетовала на отсутствие репрезентатива для моей живописи.

– Что же вы молчали, блин, – воскликнул президент. Вас нужно познакомить с Изей Фишманом и все будет о-кей.

– А что, ваш Изя разбирается в искусстве?

– Наш Изя? Да он, блин, тянет во всем.

– А кто же он по специальности?

– Вообще-то он переплетчик, но сейчас он риалстейтщик. Да это не играет роли. Он вам раскрутит этот бизнес, блин, как лялю, на первом же повороте. В следующий митинг мы его притащим.

Мы испугались, что они начнут таскать к нам всех своих знакомых.

– Ты лучше позвони ему, пусть он завтра сам к нам придет.

Роман вытащил мобильник и набрал номер.

– Изя, ты что делаешь? Что, что? Идиот! Какой уважающий себя еврей в субботу торгует карами. Что значит – почему? Потому что, блин, для этого есть понедельник, вторник, среда, четверг и пятница. Ах, окшн – юзаные кары. Слушай сюда. Есть классный дил – нужно раскрутить картины. Да! Железные! Да нет, красками на холсте. Железные в смысле клевые. Сейчас овнер, в смысле художник, даст тебе дирекшн.

На следующий день появился у нас Изя Фишман. Должен отметить, что впечатление он производил не такое сильное, как мы ожидали по описанию президента Романа. Выцветшая бейсболка, полосатая тенниска, сникерсы с развязанными шнурками, небритая физиономия, один глаз в дверь, другой в Тверь. После наших предыдущих репрезентативов все это выглядело как-то несолидно. Зато он решил покорить нас своей активностью.

– Здравствуйте. Это вы художник? Я Изя Фишман. Пришел к вам по рекомендации президента Рашн-тиви-ченел. Я специалист по реалстейту, маркетингу, фаундрейзингу, эдвертайзингу, реализации культурных ценностей. Какие картины продаем? Те, что висят на стенах? Это все, или есть еще что-нибудь? – Он подбежал к одной из картин и начал ее рассматривать через кулак, тем глазом, который был в Тверь.

Дальше наша беседа разворачивалось точно так, как в старом дореволюционном анекдоте, когда пришел актер к антрепренеру и густым хорошо поставленным басом заявил:

– Я актер широкого амплуа Эдуард Княжнин-Замойский. Надеюсь, вам это имя известно. Мои условия: восемь выходов в месяц по сто рублей за выход, отдельный номер-люкс в гостинице, пролетка к подъезду перед каждым спектаклем и оплаченный стол в ресторане.

– Значит так, Эдуард Залесский, или как вас там. Двадцать выходов в месяц по три рубля за выход, комната съемная на двоих вместе с нашим суфлером, никаких пролеток и питание за свой счет.

– Уже согласен.

Наша беседа с Изей носила приблизительно такой же характер. Просмотрев одним косым глазом через кулачок все картины, он начал в атакующем стиле.

– Вопрос этот, конечно, очень сложный, но у меня есть богатый экспириенс, и я человек очень решительный и агрессивный, вам, очевидно, говорили об этом мои коллеги. Об этом знают все, кто со мной работал. Так что этот вопрос с моей помощью я думаю вы сможете раскрутить. О-кей? Роман дал мне буклет, в котором напечатаны ваши картины. Выглядит он вери найс, хотя если бы вы послушали мой эдвайс, то сделали бы его значительно лучше. Но это уже кое-что. Хотя это только начало. Значит вы мне даете штук сто – сто пятьдесят таких буклетов. О-кей? Я вращаюсь в нескольких риалстейтах, и там между делом я эти буклеты распространяю среди наиболее состоятельных наших кастомеров, покупающих большие дома от полмиллиона и выше, то-есть тех, кто крепко стоит. О-кей? Слух о ваших картинах с моей помощью быстро расходится среди богатых людей. Это первый шаг – ферст степ. Затем мы снимаем зал в солидном ресторане «Пале Рояль», «Голден Гейтс», «Гранд Опера», «Огни Парижа» или что-нибудь в этом духе – это второй шаг – так сказать секонд степ. В ресторан мы предварительно подьедем якобы пообедать, а на самом деле в разведку, и там мы все обсудим. О-кей? Список приглашенных солидных людей я вам составлю. У меня широкий круг знакомых. Затем вы печатаете приглашения и рассылаете их по адресам, которые я вам дам. Снимаем ресторан на один из воскресных дней. Там мы расставляем картины, заказываем легкий бранч человек на тридцать на двенадцать часов дня.

– Простите, кто заказывает ресторан?

– Конечно, вы! Мы же рекламируем ваши картины. После легкого бранча с хорошим вином люди расслабляются, беседуют, а вокруг висят ваши картины. Приглашенные рассматривают эти картины, а потом, естественно, достают чековые книжки и начинают эти картины покупать. Это все происходит само собой. Вы только даете пояснения. А после, когда богатые люди увидят ваши картины в домах своих приятелей, они сами захотят иметь такие же картины у себя и обратятся к нам. Это понятно? Одновременно с этим мы заказываем артикл о ваших пикчерс у специалиста и печатаем его в какой-нибудь популярной газете типа «Philadelphia Inquirer». О-кей? Это обойдется вам в полторы-две тысячи долларов. Но зато какой эффект! Вы поняли, как это делается на высоком профессиональном уровне?

– Я все понял. Значит так, дорогой товарищ Изя, специалист по всем видам маркетинга – каждый буклет стоит двенадцать долларов. Поэтому мы вам дадим не более десяти буклетов. Если захотите, сделаете с них копии. Никаких залов в ресторанах для ваших приятелей или клиентов мы снимать не будем, никаких статей мы заказывать вашим знакомым не будем. Мы имеем достаточно публикаций. У нас было пятнадцать выставок и около сорока публикаций в газетах, и мы за это не заплатили ни копейки. Значит если вы хотите заработать свои двадцать процентов от продажи картин – придется посуетиться.

– Тридцать процентов, – не моргнув парировал Изя.

– Бог с вами – двадцать пять. И не вздумайте таскать сюда кого попало из своих знакомых – буклет у вас есть, фотографии мы вам дадим, а к нам можете привести только весьма солидного кастомера.

– А вы знаете, что за реализацию картин берут и пятьдесят процентов?

– Знаем. Это те, кто предоставляет профессиональную галерею и организовывает длительную выставку или аукцион, а не те, кто хочет за наш счет расширить свою клиентуру в риалстейте.

– Хорошо, я согласен, – сказал уступчивый разносторонний Изя. Давайте буклеты и фотографии.

Изя оказался худшим из всех знакомых к этому времени репрезентативов. За полгода Фишман притащил к нам только трех покупателей. Причем его клиенты почему-то были исключительно женского пола. Очевидно, он покорял их своей неотразимой внешностью. Во время посещения его клиенток я работал, как последний ломовик, вытаскивая картины из кладовой и затаскивая их назад. Изя делал из себя большого специалиста. Для этого он даже напялил на тенниску галстук-бабочку.

Первая клиентка сразу поставила вопрос ребром:

– Меня меньше интересует, что там нарисовано и сколько это стоит. Меня интересует, чтобы эта картина была напечатана в книге. Мы были у приятелей, у которых висят три картины не то Мориса, ни то Метиса, и все они напечатаны в книгах.

– Так это же репродукции – принты, наверное, Матисса, а мы вам предлагаем подлинники. И они есть на интернете.

– Я в этих интернетах не разбираюсь. Мне нужно, чтобы было напечатано в книге на английском языке.

Вторая клиентка выразила удивление.

– А почему у вас одни картины под стеклом, а другие просто так, в рамках? Вот у наших знакомых все картины под стеклом.

– Под стеклом идут акварели, пастели и принты. А подлинники, написанные маслом и акриликом, окантовываются без стекол.

– Интересное дело! А если они запачкаются и нужно будет их протирать мокрой тряпкой? Что же с этой картиной станет? Мне же ее всю перепачкают!

– Послушайте, вы в музее когда-нибудь были?

– Зачем мне ходить в музеи? Это вы, художники, ходите в музеи, а я менеджер в русском супермаркете.

Аргумент был настолько убедительным, что нам крыть было нечем.

Третья дама показала себя знатоком живописи.

– Меня интересуют только пейзажи-ландскейпы, – сообщила она. – Те картины, где нарисованы дома и люди, можете мне не показывать.

Во всех пейзажах она находила какие-то недостатки.

– Вот эта картина смотрится неплохо, но почему здесь показана осень? Я не люблю осень. Я люблю лето – это веселее. А на этой картине много деревьев, – я бы парочку убрала. А здесь море ничего. Но парусник я бы убрала и нарисовала бы большой круизный лайнер типа «Grandeur of the Seas» или «Majesty of the Seas» или «Monarch of the Seas», а на море лучше сделать настоящий шторм, как у Айвазовского, и огромные волны.

– Вы что, в круизе попали в шторм?

– Избави боже, но знакомым я бы говорила, что так и было. А вообще, приезжайте как-нибудь к нам в Бакс Каунти, там есть кладбище с большим мавзолеем, и на нем красивые деревья. Но их рисовать лучше весной, когда цветут азалии.

В общем, мы поняли, что идей у нее очень много, а желания покупать картины нет. Нам пришлось попрощаться с энергичным Изей. Мы поняли, что к услугам репрезентативов из наших бывших соотечественников лучше не прибегать.

Предстояла очередная выставка. Нужно было заняться окантовкой работ. Кроме того занятия в школах и колледжах шли уже во всю, и ко мне потянулись ученики. На них еще темнел загар летних отпусков, и они были полны воспомининий об отличном отдыхе в Поконасах, на курортах Арубы и Доминиканы. Юные ученики разговаривали на очень любопытном русском языке.

– Мой папа не будет любить этот задний фон!

– Можно мне просить эрайзер? У вас их есть много? Вы что коллективируете резинки?

Один восьмилетний живописец пришел к нам голодный после тренировки, и мы угостили его бутербродом с икрой. С тех пор, приходя на занятия, он первым делом говорил:

– I am very hungry. Do you have chornaya ikra? (Я очень голоден. У вас есть черная икра?)

Неологизмы нового русского языка из Москвы, которые мы слышали по телевизору, нам тоже не очень были понятны: «крутизна», «бабло» и бесконечное «как бы», подвергающее все сомнению. «В это время как бы моя дочка…» и непонятно, ее ли эта дочка, или приблудная. Недаром один остроумный филолог написал, что неопределенный артикль «а» переводится на русский как «типа», а определенный «the» как «конкретно».

Ученики довольно активно принялись за натюрморты. Однако рисунок был забыт. Нужно было доставать гипсовые муляжи.

В музейной Gallеry драли за муляжи греческих богов совсем не по-божески. И тут я обнаружил совсем недалеко от нас небольшое заведение с лирическим названием Elisabeth, в витрине которого красовались ангелы, индейцы, какие-то зверюшки, зайчики, белочки, кошечки и прочие прелести в стиле kitsch, выполненные из гипса, или чего-то, похожего на гипс. Миссис Элизабет оказалась весьма милой полной дамой, облаченной в дворницкий фартук. Она встретила меня приветливо и тут же начала мне предлагать различные фигуры индейцев: с копьями, ружьями и тамагавками в руках, с орлиными перьями на голове. Что ей навеяла моя внешность, я так и не понял. О моей внешности редко кто высказывался. Доброжелатели мне когда-то говорили: «Вы совершенно не похожи на еврея». Это в свое время, во время устоявшегося государственного антисемитизма, считалось комплиментом. Но чтобы кто-то в моей внешности определил индейские черты, такого еще не было – это выглядело совсем нереально.

Я знал только одного еврея, у которого неожиданно появились индейские корни, что в результате привело к совсем трагическим событиям – у него в паспорте появилась графа – «национальность индеец». Это был пожилой еврей – Аркадий Моисеевич, попавший во время войны в глухое сибирское село в эвакуацию, и потерявший к тому же паспорт. Когда паспортистка оформляла ему новый паспорт по метрике, она прочитала в ней «иудей». Поскольку она была не очень начитанной девушкой и не знала такой национальности, она решила упростить эту формулировку и написала «национальность индей». При смене паспорта после войны паспортистка оказалась более грамотной, она знала что национальности «индей» не существует и поэтому, естественно, вписала ему национальность «индеец». Он не обратил на это внимания, но когда он решил ехать в Израиль на ПМЖ, начался чудовищный скандал. В ОВИРе дотошно выясняли – по кому он индеец: по матери или по батюшке, доводя его до истерики, а окружающих до гомерического хохота. И сидеть бы ему в отказниках до второго пришествия, так как в Америку тогда еще никого не выпускали, а именно она, то-есть Америка, как ему сообщили в ОВИРе, была его исторической родиной. Спасла его только сохранившаяся метрика.

От скульптур индейцев, а также ангелов я вежливо отказался, но поинтересовался, где она берет столь оригинальные скульптурные произведения. Элизабет проводила меня в тыльную часть своего заведения, в которой располагалась формовочная мастерская, где они с супругом создавали падших ангелов с помощью готовых форм. Я попросил разрешения пересмотреть весь их арсенал и обнаружил два муляжа, которые меня заинтересовали. Первый – это неплохая, достаточно динамичная лошадиная голова, возможно Буцефала – лошади Алексадра Македонского, или коня Калигулы, или наполеоновского Маренго. Второй муляж – погрудный портрет Тутанхамона. Я тут же их и заказал. Тутанхамона, правда, она называла Сфинксом, но это было весьма простительно. У нас в Киеве до появления в Музее украинского искусства роскошной выставки «Сокровища гробницы Тутанхамона», привезенной из Египта, тоже многие врядли бы узнали этого фараона в лицо. Записные остряки эту выставку комментировали антисемитским высказыванием: «Это Тут Он Хамон, а там он Хаим». Так что и от Элизабет не стоило требовать глубокого знания египетского искусства. Пока она работала над формовкой, я ей рассказал кое-что о фараонах, о пирамидах, саркофагах и мумиях (фильм «Мумия» еще не вышел на экраны). Когда же я перешел к рассказу о коне, это произвело на нее неожиданное впечатление. Я сообщил ей, что очевидно это голова Инцитата – любимого коня Калигулы, на котором он вьехал в Сенат и которого он сделал сенатором. В ней взыграли чувства настоящей американки-республиканки.

– Are you kidding? Was he crazy? (Вы подшучиваете надо мной? Он что – был сумасшедший?) У нас тоже бывает, что выбирают в Сенат недостойных людей, но не коней же. И для чего это было нужно?

– Калигула его очень любил. И должен же кто-то в конце концов защищать права лошадей.

– Ах, это связано с Лигой защиты животных! Тогда понятно. У нас тоже есть такая организация. Они периодически устраивают свои акции и срывают на улице меховые шапки с граждан.

Наконец мой заказ был выполнен и, овладев этими изваяниями, я счастливый отправился домой.

На первом же сеансе, когда были расставлены мольберты, я торжественно водрузил на столик с драпировками статую Тутанхамона. Не успел я отвернуться, как фараон рассыпался, причем не на куски, а просто превратился в песок, как будто это была-таки мумия. Я помчался к Элизабет (благо это было рядом). Она встретила меня громкими возгласами.

– Я выбежала вслед за вами, но вы успели уже отьехать. Вы же взяли необожженную копию (оказывается этот алебастр требовал обжига в печи), которую я только что отформовала. Необожженная скульптура Сфинкса могла расколоться или треснуть.

– Она не лопнула, она не треснула, – как поется в песне, – она просто рассыпалась.

Насчет песни Элизабет не поняла, но вручила мне нового Тутанхамона, не взяв ни цента и принеся свои извинения. Теперь я стал обладателем целой коллекции гипсовых изваяний: двух капителей, ионической и коринфской, головы Буцифала (или Инцитата), погрудного портрета Тутанхамона и бюста Венеры Милосской. Именно бюста, я не ошибся. Я купил его на ярмарке в Нью-Джерси у китайцев. Они не только обрубили ей руки в соответствии с оригиналом, но отсекли и половину туловища, установив оставшуюся половину на пьедестальчик в стиле барокко. Китайцы на этой ярмарке торговали гипсовыми бюстами Венеры Милосской и Апполона Бельведерского. Венере еще повезло – ей не изменили пол. А вот с Апполоном было хуже. Очевидно имея фотографии или образцы его головы с довольно пышной прической, они приняли его за даму и нарастили ему грудь до размеров, принятых в Голливуде 30-х годов. Покупателей этих гермафрадитов такой подход, как я понял, не смущал, так как это были хозяева ювелирных магазинов, использовавшие этих псевдоапполонов для демонстрации necklaces (ожерелий) и earrings (серег) в витринах магазинов. Их больше смущало отсутствие рук у Венеры, так как не на чем было демонстрировать браслеты. Руки (не могу утверждать, что они принадлежали Венере Милосской) продавались отдельно.

Глядя на все эти гипсы, я вспоминал свое первое знакомство с ними, когда я начал заниматься рисунком в студии. Как давно это было – полвека назад. Студия эта принадлежала Союзу архитекторов, а может быть Академии архитектуры, и размещалась на Большой Житомирской в просторном светлом помещении, в котором стояли мольберты и классические гипсы. Нарисовав более-менее успешно гипсовые завитки, окантовый лист и картуши, я приступил к основному – к рисованию голов. Уже тогда я понял огромное преимущество лысых над волосатыми. Как приятно и легко было рисовать лысого Сократа, и какая мука была бороться с многочисленными кудрями Зевса, с его дикой прической и бородой, не знавших умелых рук приличного парикмахера.

Рисунком у нас руководил Николай Иванович – человек очень спокойный и внимательный. Он неустанно повторял: «Ну-с, молодые гении, будущие Рембрандты и Репины. Как у нас дела? Вижу, что неважно. Перспективу забыли – с чем она кушается. О построении я и не говорю, а главное построение. Пока не будет все построено, не занимайтесь штриховкой, тушевкой и деталями, иначе глаз на рисунке окажется на месте носа, а нос на месте уха. Что? Пикассо так и рисует? А ты откуда знаешь? Нашел пример! Пикассо все можно – ему за картины платят миллионы. А вы пока должны работать в рамках нашего святого социалистического реализма. Не бойтесь пользоваться резинкой. Стирайте все, что нарисовано неверно, даже если оно красиво поштриховано. Но не вытирайте линий построения – они вам будут помогать до самого конца рисунка». Я пока не мог понять, зачем мне хранить линии построения, которые мне портили весь рисунок. Рисовал я не очень внимательно, так как мысли мои были заняты новой школой, новыми соучениками и учителями.

Наш скандальный переход в новую школу 1-го сентября сопровождался, как вы помните, дорогой читатель, полуцензурными песнями из солдатского фольклора. Когда мы уже вышли на улицу Артема, бедный Борис Андреевич (который, как мы сразу выяснили, в простонародье имел кликуху Беня) растерялся и покинул нас совсем. Запевала, исчерпав запасы солдатской лирики перешел на Швейковскую:

В это время нас нагнал наш будущий военрук Савелий Максимович – парень бравый и заорал изо всех сил:

Батальйо-о-о-он! Коро-о-оче шаг! Подтянись!

Батальйо-о-он! На месте! Ать, два, три! Ать, два, три! Ать! Ать! Ать! Ать, два, три!

Батальйо-о-он! Стой!

Тут Боря-папуас, возбужденный очевидно словом «батальон» завыл уже совсем не к месту поездную жалостную:

– Отставить песню! – не растерялся Савелий.

Тут подошел бледный Беня и срывающимся голосом велел всем нам отправляться на второй этаж в актовый зал.

– Да, – сказал мне Эдик. – Компания нам попалась та еще.

Школа оказалась далеко не новой. Она размещалась на 2-м, 3-м и 4-м этажах старого доходного дома в стиле «модерн» с примесью эклектики, построенного где-то в 1905-07 годах (я тогда уже немного разбирался в этих делах). Классы тесные, коридоры полутемные, актовый зал – длинная кишка, созданная из четырех соединенных комнат, стоящих в ряд анфиладой с ровным полом, так что в конце зала трудно было разглядеть, что происходит на эстраде.

Беня выступил с тронной речью, в которой назвал наш великолепный марш-бросок, который надолго запомнится местным жителям и торговкам Сенного базара, «позорным». После этого он представил нам классных руководителей и велел вместе с ними отправляться на свое постоянное место жительства.

Кабинетной системы тогда еще не существовало, и наш класс, располагавшийся на третьем этаже, стал местом нашего постоянного пребывания. Классный руководитель – физик – Андрей Петрович оказался человеком добродушным, но довольно грубым. Он, в свою очередь, произнес в классе речь по поводу нашего похода, назвав поведение некоторых учеников скотским, а их – этих учеников – скотами. При этом он пристально смотрел на Борю-папуаса. За это Андрей Петрович получил кличку «скот», которая держалась неизменно за ним весь год. Многие к ней настолько привыкли, что забыли его основное имя. Он, как мы предполагали, знал об этом, и это не вызывало у него никакого восторга. Он периодически высказывался в туманных выражениях, что всякие клички давать преподавателям не следует, что это неблагородное дело. Через пару недель в школе появилась активная мамаша Вити Розенталя с целью создать инициативную группу родителей. На ее беду первым встречным в коридоре оказался Андрей Петрович. Она подошла к нему и спросила:

– Вы не подскажите мне, где я могу видеть преподавателя Скота?

– Как вам не стыдно! Пожилая, вроде культурная женщина, а пользуетесь какими-то постыдными кличками.

– Вы напрасно обижаетесь. Это не кличка, это вполне приличная фамилия. Был даже такой известный писатель – Вальтер Скотт. Он написал великолепный роман «Айвенго». Так где мне его найти?

– Я такого не знаю, – твердо ответил Андрей Петрович.

После этого Витя Розенталь получил по полной программе: и от энергичной мамаши, и от Скота.

Остальные наши преподаватели оказались довольно симпатичными людьми, кроме учителя украинской литературы, постоянно демонстрировавшего свои антисемитские настроения. Это был тучный мужчина с обрюзгшим одутловатым лицом и тусклым взглядом, за что получил кличку Сыч. Ученикам еврейской национальности он обычно говорил:

– Я розумiю, що вам тяжко буде даватись украiнська мова. Так вам, щоб здобути нормальну оцiнку, треба буде вивчити напам’ять по тридцять вiршiв кожного з поетiв: Тичини, Бажана, Сосюри та Рильського, а також декiлька вipшiв класикiв.

И мы оставались после уроков и зудили эти бесконечные вирши. Из одного конца класса слышалось:

На майданi бiля церкви революцiя iде.

«Хай чабан, – усi гукнули, – за атамана буде!»

А в это время в другом конце бубнили:

От этой тонкой лирики голова шла кругом, и мы переходили на весьма гуманную классику:

Впрочем долго мы не могли оставаться в школе после уроков, так как на второй смене с трех часов нашими классами завладевала школа глухонемых. Контакт с ними налаживался довольно слабо. И это было вызвано не только отсутствием у них слуха. В первые же дни нашей учебы в новой школе мой приятель Эдик, такой же ренегат как и я, переехавший сюда вместе со мной, забыл в парте авторучку (тогда эти предметы были еще дефицитом). Ручки на следующий день он не обнаружил и попросил меня остаться вместе с ним и переговорить с глухонемыми насчет пропажи.

Мы дождались молодого человека, который сидел за партой Эдика, достали лист бумаги и начали писать ему вопросы. Письменно он отвечать не хотел, а продемонстрировал нам такую пантомиму. Он пробежал указательным и средним пальцем правой руки по левой руке от плеча до кисти (мол, «иди ты») и в конце насадил эти два пальца на указательный палец левой руки. Пантомима легко расшифровывалась. На все последующие вопросы наши новые знакомые отвечали аналогично, вызывая восторг и мычание своих приятелей и приятельниц. Так как у них обучение шло совместно с девушками, эта пантомима носила весьма пикантный характер. Таким образом консенсунс с нашими сожителями установить не удалось.

Остальные наши преподаватели оказались приятными людьми. Русскую литературу нам преподавала Софья Борисовна. Она была изящной дамой, жгучей брюнеткой с залихватским локоном страсти за правым ухом и пикантной родинкой на левой щеке. За свою внешность она получила кличку Зулейка Ханум, или просто Зулейка. Она заставляла нас учить наизусть отрывки из Шолоховской «Поднятой целины» и Фадеевских «Разгрома» и «Молодой гвардии». Это вызывало раздражение у Сыча:

– Чому це вас навчає викладач з росiйськоi лiте-ратури? Все Левiнсон да Левiнсон (имелся в виду главный герой романа «Разгром»).

В душе Зулейка была большой поклонницей лирической поэзии. Она призывала нас учить стихи. Иногда она просила кого-нибудь из учеников, вызванных к доске, прочитать любимое стихотворение. Я в таких случаях читал Есенина, которого она очень любила и который в те времена не поощрялся, так как считался упадником. На Новый год я подарил ей сборник Игоря Северянина. Этот сборник, отпечатанный, очевидно, очень малым тиражом, попал ко мне случайно. После возвращения из эвакуации я оказался сначала в Харькове. Нам дали какое-то временное жилье, напротив которого был разрушенный дом. В грудах развалин валялись кучи бумаг, отдельных листов и разорванных книг. Я подобрал одну из них, и был очень удивлен напечатанными в ней стихами. Обложки не было, автор был ни мне ни моим попутчикам неизвестен. Из Харькова в Киев мы добирались в 44-м году поездом одиннадцать дней. От нечего делать я читал эти непонятные стихи. И где-то в середине наткнулся:

Это позволило мне установить автора. Я переплел эту книгу и подарил ее Зулейке. Она была крайне удивлена таким подарком и зауважала меня.

Зулейка была весьма интересной женщиной, что, безусловно, оживляло нашу исключительно мужскую компанию (все ученики и преподаватели были мужчинами). Многие из учеников были к ней неравнодушны – десятиклассники все-таки были уже весьма здоровыми лбами. Но ходили слухи, что она отдала свое сердце учителю математики – Якову Львовичу.

Яков Львович, несмотря на свое отнюдь не аристократическое происхождение, был нашим идейным лидером – секретарем партийной организации школы, за что, как говорили, частенько попрекали Беню в райкоме. Сквозь кучерявые волосы Якова Львовича пробивались седые пряди. Одевался он всегда очень элегантно, носил хорошо сшитые костюмы и яркие галстуки. Орденские колодки он не носил, одевал их только на праздники. Несмотря на то, что он окончил университет и прошел войну, ему удалось сохранить удивительный местечковый малороссийско-еврейский акцент. Любое его высказывание начиналось со слов «Вот и что ты», особенно часто повторявшихся, когда он нервничал. Произносил он это слитно «вотычтоты», за что и получил аналогичную кличку Вотычтоты.

– Вот и что ты пишешь нам на доске, Бабич? Вот и что это за синус, когда, я думаю, это секанс. Вот и что ты не учишь тригонометрию? Ай-яй-яй. Вот и что за оценку я тебе поставлю? Вот и что ты себе думаешь?

Благодаря этому «вотычтоты» все его высказывания, о чем бы он ни говорил, носили вопросительный характер.

Еще одной интересной фигурой на нашем преподавательском фронте был военрук Савелий Максимович – он же по совместительству преподаватель физкультуры. Так как спортивного зала у нас не было и спортивных площадок тоже, то занятия эти были чисто условными и носили странный, несколько даже вольный, характер. Он был из демобилизованных офицеров, и в первую очередь решил обучить нас строевому делу. Где-то ему удалось достать деревянные винтовки то ли из учебных пособий, то ли из театрального реквизита. Они хранились в его убогой кладовке под лестницей.

Он нас выводил в асфальтированный двор, к которому кроме школы примыкали еще два жилых дома и дровяные сараи. Там, вооружив нас этими декоративными деревянными муляжами ружей, он пытался обучить нас муштре, приговаривая: «Это в ж-ж-жизни вам еще не раз приго-го-дится». Он заикался довольно прилично, но команды вылетали из него вполне гладко. Поскольку в классе было 28 человека, а ружей была всего дюжина, то первые попавшиеся занимались строевыми упражнениями, а остальные болтались во дворе, или курили за сараями. На его бодрые крики «На плечо!» и «К ноге!» на балконы выскакивали домохозяйки и не менее бодро вопили на весь двор: «А шоб вам пусто было! Убирались бы вы на стадион или куда подальше. Шо вы тут устроили казарму? Будете орать – вызову милицию». После этих угроз он несколько тушевался, велел прятать свежесрубленные пищали и вел нас на склоны бегать стометровку. До следующего пункта назначения добиралось не больше половины класса.

Для меня в новой школе наибольший интерес представляли соученики. Предположения Эдика, что они, в основном, босяки с Сенного базара, не оправдались. Конечно, Боря-папуас был явлением уникальным. Людей несколько отпугивала его невероятная вздыбленная прическа, но вел себя он довольно тихо.

Прошло полтора месяца пребывания моего в новой школе. Я уже успел достаточно хорошо познакомиться со своими соучениками. Среди них было много талантливых и интересных ребят. Я с ними с удовольствием общался. В этот день в середине октября была пасмурная дождливая типично осенняя погода. Я как обычно с утра встретился с моим ближайшим приятелем Сашей Скуленко возле знаменитого алешинского дома-кооператива «Медик» на Большой Житомирской, и мы отправились в школу. По дороге мы выкурили по сигарете и обсудили наши дела, как неприятно в такую погоду тащиться в школу и как было бы приятно очутиться в теплой уютной квартире с друзьями и без всяких уроков, тем более, что на первом уроке предстояла встреча с Сычом. Очевидно такие настроения обуревали всех наших учеников. Боря-папуас, как наиболее эмоциональный среди нас, почувствовал это, очевидно, сильнее всех. И вот посредине урока украинской литературы его вдруг обуял дикий патриотизм, он встал и громко запел:

Сыч заорал:

– Геть звiдцiля, негiдник. Ми тут вивчаємо вipши Бажана, а вiн з пiснями.

Боря с песней выскочил в коридор. Оттуда еще доносилось: «Броня крепка и танки наши быстры».

Бурное патриотическое пение вырвалось у Бори и на следующем уроке, на русской литературе. Зулейка прореагировала спокойно:

– Борис, я вас очень прошу – только один куплет.

Боря допел куплет, затих, взял в руки учебник и продемонстрировал, что он уже послушный ученик. Боря был основным нарушителем спокойствия. Но в общем в нашем классе было много талантливых ребят, которые находили более интересные способы для развлечения. Грызть гранит науки приходилось довольно активно, так как большинству из нас предстояли конкурсные экзамены для поступления в институт. Это не означало, что мы не «сачковали» занятий. Причем этой пагубной страсти были подвержены все: и хорошие и плохие ученики. При хорошей погоде мы шли на стадион или в парк, при плохой, как в этот день, собирались у кого-нибудь из наших, чьи родители были на работе.

И в этот дождливый день мы смылись с третьего урока и отправились на квартиру нашего ученика Анатолия. Когда компания была в сборе, Толя позвонил в школу к секретарю директора и великолепным баритоном попросил немедленно передать, что Александра Мацебекера срочно требуют в райком комсомола.

Саша был одним из активных участников наших деяний. Он совмещал в себе совершенно несовместимые, как правило, вещи. Он был нашим идейным лидером – секретарем комсомольской организации школы, и, в то же время, принимал участие во всех наших вольных мероприятиях. Он вообще был на редкость сильным и организованным человеком. Невысокого роста, широкоплечий, смуглый, с пронзительными голубыми глазами, он ходил в кожаном пальто и приблатненной кепочке-восьмиклинке. В нем чувствовалась внутренняя духовная и физическая сила. Саша слегка то-ли картавил то-ли грассировал. Самым удивительным было то, что его одинаково уважало школьное начальство, считая лучшим комсомольским лидером, и все блатные нашего района, считая большим авторитетом. Если у кого-нибудь появлялись проблемы с блатными, лучше всего было прямо обратиться к Саше – нашему комсомольскому лидеру, и он эти проблемы решал как-то легко, между делом. Как-то меня подкараулили Бараны и потребовали, чтобы я вернулся во двор, в их шпану, я сказал об этом Саше, и через два дня вопрос был решен. Утром подошел ко мне младший Баран и протянул руку:

– Что же ты сразу не сказал, что ты вась-вась с Мацой? С тобой нет базара.

Сидели мы обычно у Анатолия или у Евгения. Беседовали, обсуждали спортивные новости, валяли дурака, играли в карты по маленькой, так как доходы у всех были довольно слабыми, или блиц в шашки навылет. Кстати Толя и Женя впоследствии стали отличными актерами. Анатолий приводил к нам на вечера своего напарника по студии – актера Волкова, и они ставили сцены из Лермонтовского «Маскарада». Евгений великолепно читал стихи и прозу. Сцена его вылечила – в жизни он заикался, но, как только выходил на эстраду, речь его становилась гладкой и выразительной.

Звонок из райкома комсомола действовал безотказно. Саша появился через двадцать минут и произнес стандартное: «Если кворум есть, можем начинать». Азартные игры он уважал, но при этом категорически, как комсомольский лидер, запрещал играть в долг или занимать деньги. Он и говорил так на полном серьезе:

– Что ж ты за комсомолец такой, что продул все бабки и не можешь взять себя в руки и остановиться? Остынь! С такой везухой лучше играй в шашки, а еще лучше в поддавки, а к нашему столу не подходи.

Но обычно я проводил время в другой компании. Появилось у меня два близких приятеля: Прома и Саша. Прома жил на площади Богдана Хмельницкого напротив меня в угловом доме, где жили все ассирийцы. Он сразу вызвал у меня большой интерес. Я вообще стал испытывать интерес к ассирийцам после того, как прочел случайно попавшуюся мне книгу «Сентиментальный дневник» Шкловского. У нас их называли айсорами, но впоследствии я понял, что они обижаются на такое обращение. В книге Шкловского есть целая глава, посвященная трагедии многострадального ассирийского народа. Шкловский пишет, что он встретил ассирийца Ага Петроса, и тот рассказал ему о последних событиях геноцида ассирийского народа. После многочисленных гонений ассирийцев со стороны турков, персов и курдов, курдский вождь Симхо предложил ассирийскому патриарху Мар Шимуну заключить перемирие, и для обсуждения условий мира пригласил его в свою резиденцию. Мар Шимун был талантливым руководителем своего народа и пользовался огромным авторитетом. Он решил рискнуть, принял предложение Симхо и поехал вместе со своими воинами в резиденцию Симхо. Когда они ее покидали, заранее спрятанные воины Симхо расстреляли их в спину. Погиб Мар Шимун и около ста его воинов. Оставаться в городе Урмии беззащитные ассирийцы не могли. 70 тысяч мужчин, женщин, стариков и детей двинулись навстречу англичанам, надеясь на их помощь. Путь им преградили турки, и им пришлось идти в обход по горам. За две недели пути погибло 20 тысяч ассирийцев. Оставшихся в Урмии 6000 ассирийцев вырезали мусульмане как неверных. Англичане не приняли ассирийцев и отправили их в Ирак в Бакубу. На этом пути погибло еще 12 тысяч человек. Этот путь ассирийцы называли «маршем смерти». Но больше всего меня поразила фраза, приведенная у Шкловского. Он писал, что ассирийцы – великая нация и поэтому, когда они поняли, что это марш смерти, то собрались старейшины и решили, что нужно пожертвовать глубокими стариками и малыми детьми, что должны дойти молодые и сильные, чтобы спасти ассирискую нацию, ее историю, язык и культуру.

С такой беспрецедентной жертвой я столкнулся второй раз. Мне рассказывал дядя Гриша про Массаду, где более 700 евреев, осознав, что они не смогут защитить крепость от римлян, приняли решение о коллективном самоубийстве, чтобы их жены и дети не стали рабами. Такие героические поступки наций, попавших в дикие ситуации геноцида, меня всегда поражали. После того, как я прочитал эти строки, я совсем по другому стал относиться к этим смуглым восточным людям, которые сидели в складных киосках чистильщиков и на Владимирской, и на Стрелецкой, и на Крещатике.

Прома разрушал стереотип ассирийца, к которому мы привыкли (сапожники, чистильщики, рабочие коммунального сектора, блатные и т. д.). Он был самым талантливым учеником в нашем классе, причем и по точным наукам и по гуманитарным дисциплинам, круглым отличником. Но кроме этого он был просто хорошим парнем, честным и открытым. Это сразу же почувствовала всезнающая мамаша Розенталь. Она решила создать сыну хорошую компанию и однажды пригласила меня и Прому к ним домой делать уроки. На столе был сервирован чай с домашним печеньем и конфетами. Сама она, как я понял, сидела за открытой дверью в соседней комнате. Дружная компания не получилась, такие компании искусственно нельзя создать. Сынок ее был нудным, малоконтактным и туповатым. Наше посещение квартиры Розенталя было первым и последним.

Самым моим близким приятелем стал Саша Скуленко – балагур, краснобай. Он мог выкрутиться в любой школьной ситуации, абсолютно не зная урока, он просто заговаривал преподавателя, за что получил прозвище Синявский (в те времена это был наш любимый спортивный комментатор). Саша тут же взялся за мое воспитание. Моя кепка, изготовленная по заказу, которой я гордился, по его словам никуда не годилась. А дело было так. За месяц до начала занятий я пришел в ателье на Прорезной. Чего я только не наслушался, сидя в приемной. Из примерочной слышен был голос моего тезки – закройщика Штейнберга.

– Ну видите – какая красота. Париж!

– Шо-то жакет плохо сидит.

– Плохо, плохо, а шо же вы хотите? На прошлой примерке у вас какая была грудь, а сейчас какая?.

– Так у меня же был другой лифчик.

– Ну знаете, мы жакеты под разные лифчики не шьем.

Наконец меня приняла кокетливая дама, состроила глазки, померяла голову и спросила:

– Какой фасон фуражки желает молодой человек?

– А какой вы рекомендуете?

– Я бы порекомендовала «фантази грузинская», это солидно, – и она приложила пухлую ручку ко лбу, сделав ладошкой козырек, как Чапаев.

Эту «фантази-грузинскую» Скуля разгромил в пух и прах сначала словесно, после с помощью бритвы и ножниц, потом вооружился маминой швейной машинкой и через полчаса было готово произведение, в котором козырек вообще фактически не был виден.

Кое-как разобравшись с моим обмундированием, Саша поинтересовался, что и как я танцую. Тут я решил блеснуть и начал перечислять множество бальных танцев.

– Да нет, я спрашиваю, какие нормальные танцы ты танцуешь?

– Фокстрот, танго, вальс-бостон, линду.

– Это все пройденный этап. Сейчас самым модным является «стиль». – И он мне стал демонстрировать этот «стиль». Слегка приседая на каждом шагу, синкопами, он двигался только вперед, глядя в упор на партнершу (партнершей был я, ничего не поделаешь, мы приспособились к этому при раздельном обучении). Это было новинкой. В то время в фокстроте и линде партнер смотрел не на партнершу, а куда-нибудь в сторону, делая вид, что партнерша – это просто общепринятая нагрузка к его творческой деятельности. Саша познакомил меня с корифеем стиля – Малишевским из художественного института.

Саша великолепно играл на аккордеоне. По вечерам мы собирались у него делать уроки. Когда мы заканчивали с домашними заданиями, Саша брал в руки аккордеон и мы с ним пели разные популярные и блатные песенки.

Петь такие песни и играть фокстроты на вечерах не разрешали. Поэтому перед каждым праздником мы начинали охотиться за политсатирой. Во-первых – это было более ни менее весело, а во вторых, здесь допускалось любое музыкальное сопровождение вплоть до джазового. Политсатиры покупали, ими обменивались. Мои старые школьные связи позволяли мне быть посредником в этом деле.

В ноябре за месяц до Нового года Саша мне сообщил, что положение катастрофическое, что все его политсатиры страшно устарели, что Рузвельта и Черчилля уже нет, а Мак-Артур всем уже надоел, и, что я, используя свои старые связи, должен достать ему какую-нибудь новую политсатиру.

Незадолго до нового года я попал на концерт Шурова и Рыкунина, на котором они исполняли «Поезд идет в Чикаго» – типичную песню из области политсатиры, да еще на музыку Цфасмана. Я спел Саше то, что запомнил (а память была неплохая):

и еще пару фрагментов. Он был в восторге, заявил, что это то, о чем он мечтал, что это ему необходимо, и что любой ценой я должен ему достать слова, а музыку он сам подберет, что это будет сенсацией, и мы будем ее петь на всех вечерах, и на всех вечерах мы будем дорогими гостями.

Я уговорил Графа и Виктора пойти на очередной концерт Шурова и Рыкунина. Мы собрались вчетвером и, поскольку эта эстрадная миниатюра состояла из четырех эпизодов, распределили, какую каждый должен запомнить. С билетами было сложно, но учитывая, что я был постоянным посетителем филармонии и имел своих распространителей, билеты мне сделали. На концерте все выглядело со стороны довольно странно. Во время этого номера через каждые три минуты схватывался очередной юноша из нашей агитбригады и пулей вылетал на лестницу, чтобы записать то, что запомнил. И так четыре раза ко всеобщему удивлению. В зал мы уже не вернулись. Мы сидели в вестибюле первого этажа, там, где все посетители ходят по кругу в антракте, и составляли наши наброски по памяти. Саша был счастлив и тут же начал подготовку к Новому году. Он, оказывается, успел заключить трудовое соглашение с детской поликлиникой, с какой-то конторой и с диетической столовой на музыкальное оформление и сопровождение их новогодних вечеров. Мне он сообщил, что я должен буду сопровождать его на этих мероприятиях.

– В качестве кого? – удивился я.

– В качестве друга и соратника в области музыкального искусства. Я всюду записал нас двоих.

Вечер в конторе прошел спокойно. Народ там оказался опытный, быстро понапивался, и их больше тянуло на песни, чем на танцы. Саша где мог – им подыгрывал, не очень попадая в тональность, но это их совершенно не смущало. Вечер в детской поликлинике на улице Воровского оказался несколько сложнее и для Саши, и для меня. Коллектив на девяносто процентов состоял из женщин, и эти женщины хотели танцевать. С партнерами было плохо – не так давно закончилась война. Саша играл без передышки, отдав меня на растерзание медсестер.

Но самым тяжелым оказался вечер в диетической столовой на улице Кудрявской. Когда мы туда прибыли, застолье уже началось. Нас тут же потащили к столу. Саша сопротивлялся, показывая на свой аккордеон, и убеждая, что он пришел сюда играть. Это никого не интересовало.

– Дак у нас же есть патефон. Так что ты погоди лабать, возьми на грудь и отдыхай. Вот когда народ отвалится, поиграешь нам для танцу – семь сорок или еще что-нибудь.

Через час начались танцы. Саша вырвался, но был уже хорош. Он взялся за аккордеон, пытался им зачем-то спеть «Поезд идет в Чикаго». Никто ничего не понял, но все дружно орали «Чик-чик-чик-чик-чик-Чикаго». После этого потребовали от него музыку для пения и танцев. Разброс был совершенно дикий: «Мурка», «Шаланды полные кефали», «Риорита», «Артиллеристы, Сталин дал приказ»… Толстая повариха пела босяцкие частушки. Танцевали под что ни попало. Меня взяла в оборот бойкая официантка Валя. Она была девушкой весьма вольного нрава, плясала без устали. Валя блистала своим золотым зубом и хорошим знакомством с неформальной лексикой. Она прижималась ко мне изо всех сил и щупала, где только положено и неположено, приговаривая при этом с легким пришепетыванием:

– Сейчас рванем отсюда, мальчики, к едрени фене и будем догуливать в другом месте без этих старых пердунов. Вишь, нализались, за… ранцы, и стали горло драть. Я знаю место покрасивше.

Когда мы наконец выбрались из диетической столовой, было уже темно и моросил дождь. Мы представляли из себя довольно живописную группу: посредине шел Саша с аккордеоном на левом плече, слева его поддерживала Валюша, справа я. Должен отметить, что Валентина весьма активно скрашивала наше путешествие. Сначала она исполнила нам шульженковскую «Руки – вы словно две большие птицы». Мне только пришлось ее уговорить не показывать, насколько ее руки похожи на птиц, иначе бы Саша лишился поддержки. После этого она рассказала нам пару анекдотов, которые бы могли смутить сержантов-сверхсрочников. Так мы добрели до улицы Смирнова-Ласточкина.

Тут Саша заявил, что он поклялся приятелю зайти на вечер в Художественный институт и поиграть. Никто не возражал, тем более, что институт был рядом, и вечера там были всегда интересными. В институт нас пускать, конечно, не хотели, требовали пригласительные. Саша вместо пригласительных совал дружинникам свой аккордеон и кричал, что он музыкальное сопровождение. Валентина причитала: «Что ж вы, мальчики, вашу мать, своих не признаете?». Наконец мне удалось оттащить Сашу от дверей и сказать ему простую вещь:

– Зачем тебе этот скандал? Попроси позвать своего приятеля, Виктора, и все будет в порядке. Он же здесь основной организатор и заводила.

Так и поступили. Через десять минут появился Виктор, и нас пригласили на вечер. Художественная часть была уже закончена, и начались танцы. Наша подруга Валя была представлена Виктору, который тут же потащил ее танцевать.

Через пять минут они вернулись. Виктор сообщил, что она совершенно не сечет в «стиле», что он ей должен показать основные фигуры и для этого подойдет с ней в мастерскую, чтобы мы обождали их минут пятнадцать. Их не было ни через пятнадцать минут, ни через тридцать. Саша сказал:

– Сваливаем. Аккордеон – штука дорогая, и я поклялся отцу вернуться до двенадцати.

На следующий день – в воскресенье Саша позвонил мне в десять.

– Как добрался? У меня тоже было все спокойно. Ты знаешь – нам сильно повезло, что мы не отправились с Валентиной в то место, которое «покрасивше». Уже звонил Виктор из Художнього, ругался нехорошими словами и спрашивал, где взять телефоны частных врачей, да-да, тех самых. Он научил ее всем па, в благодарность за что она, как я понял, не осталась в долгу и преподала ему тоже некие уроки.

На этом новогодние праздники закончились, и наступили суровые будни. Я решил плотно заняться подготовкой к выпускным экзаменам в школе и вступительным в институт. Эти благие порывы мне все время перебивал мой старый приятель – Граф. Дело в том, что Граф обладал удивительно ценным родством. – Его отец был директором самого крупного в Киеве клуба – «Пищевик». Это давало нам (я говорю нам, так как Юра таскал меня за собой) целый ряд больших преимуществ. Во-первых, мы бесплатно ходили в этот клуб на все концерты, а концерты там были весьма интересными вплоть до концерта эстрадного оркестра Утесова, на который вообще нельзя было достать билеты.

Во-вторых, в кабинете его папы стоял портативный магнитофон «Весна». В то время они только появились и были большой редкостью. Так как ключ от этого кабинета Графу давали беспрекословно, то мы забирались туда и драли горло, как только могли, записывая все это на магнитофон и потом с ужасом прослушивая собственное творчество.

Но, пожалуй, самым большим преимуществом графского родства была возможность бесплатно посещать танцевальные вечера в клубе «Пищевик». Эти вечера проходили в огромном круглом зале с безукоризненно начищенным и отполированным ногами танцоров паркетом. Паркет был до того скользким, что можно было, оттолкнувшись одной ногой, проехать на второй четверть круга. Танцы проходили под инструментальный ансамбль. Народу всегда было много.

Однако здесь, как и всюду, западные танцы были под запретом. Танцевали исключительно бальные танцы. Мы насчитывали тогда их больше семидесяти. С партнершами тоже было просто, так как в таких мероприятиях девушек всегда больше, чем юношей, тем более, что мы были почти завсегдатаями и знали большинство танцев.

В начале каждого музыкального вступления в публике начиналось замешательство, так как следовало угадать, какой танец начинается. Но дирекция и тут нашла выход из положения. Всегда на вечере было две пары – танцоры-заводилы, которые хорошо знали все танцы. Их скромная деятельность, как поведал мне Юра, оплачивалась дирекцией. Они становились во главе танцующего каре, и люди, не очень посвященные, двигались за ними по кругу и копировали их фигуры. И шли бесконечные падекатры, падеграссы, падепатинеры, чардаши, польки… В чардаше мы лихо отщелкивали каблуками «голубцы». Пары двигались по кругу и только во время вальса рассыпались по всему залу. В финале на закуску обычно давали полонез-мазурку. Начинался он с медленной части – полонеза из «Ивана Сусанина», и, заслышав музыку глинковского бравурного вступления, все с шумом выстраивались по кругу. Полонез-мазурку уже знали все. А в быстрой части – мазурке – партнеры бросались на одно колено, стараясь это сделать как можно более лихо, так, чтобы на колене проехать пару метров и потом из этого положения выпрыгнуть как можно выше. Полонез-мазуркой вечер, как правило, завершался.

Мы скоро поняли, что молодые танцоры-заводилы выполняют не только балетные функции. Если возникал какой-то спор, они тут же подходили и выводили спорщиков. При этом их знали и слушались, а они, оказывается, следили за всем происходящим. В один из вечеров к нам подошел Леня, который знал, кто мы такие, и тихо сказал:

– Я вижу, мальчики, что у вас появились постоянные партнерши. Это даже хорошо. Вы будете нашим подспорьем. Но хочу вас предупредить. Можете танцевать с этими девочками сколько хотите, пока мы здесь. Но не вздумайте провожать их домой. Это наши подольские, с Верхнего Вала. У них своя, довольно известная на Подоле, компания, и у вас могут возникнуть очень неприятные проблемы.

Я только понял, что задето наше мужское самолюбие и поинтересовался у своей партнерши, нужно ли ее проводить, на что она ответила очень просто:

– Ну что вы, мальчики. Вас же Леня предупредил. Мы же здешние, и нас никто не обидит, а у вас могут быть неприятности. Так что не ищите лишних приключений на свою голову.

Два раза в неделю по вечерам я посещал лыжную секцию на стадионе «Динамо», куда меня втянул Гарик. Нас особенно не мучили теориями и специальными упражнениями. Все это проходило довольно просто. После небольшой разминки нам выдавали старые солдатские лыжи, видавшие виды, поструганные как колоды, с брезентовыми креплениями и деревянные палки (не металлические и не бамбуковые). С этим нехитрым и тяжеловесным инвентарем тренер отводил нас в Первомайский парк к широкой аллее, идущей вниз вдоль забора стадиона и предлагал спускаться к входу на стадион. Задача была не из легких, так как горка была довольно крутой и длинной. Цельносрубленные лыжи не были приспособлены к торможению и вообще к никаким маневрам, так что остановиться можно было либо упав, либо понемногу переступая ехать на дерево. На наиболее крутых участках наша группа представляла собой довольно колоритное зрелище: несколько человек валялось, пытаясь подняться не снимая лыжи, несколько человек стояло в обнимку с деревьями. И тем не менее эти тренировки доставляли нам удовольствие – свежий воздух, снег, приличная скорость и непредсказуемые последствия.

Весной все эти забавы пришлось сократить. Нужно было готовиться к выпускным экзаменам и поступлению в институт. Я уже твердо решил поступать на архитектурный факультет. Этой же зимой отец поручил мне сделать рабочие чертежи жилого домика для персонала санатория «Украина» в Гаграх. При этом он дал мне эскизы и «козу» – проект жилого дома. Работа эта доставила мне удовольствие. Я вычертил все как полагается: планы, фасады, разрезы. С особенной тщательностью я прорабатывал чертежи деталей в крупном масштабе: колонки террасы, баллюстраду. Колонки я сделал под упрощенные ионические, хотя они выполнялись из дерева (было время жестокого сталинского ампира). Чертежи понравились отцу, и я гордился этим.

Немалое влияние на мой выбор профессии оказала наша библиотека. К этому времени отец успел приобрести в букинистических магазинах ежегодники Московского и Санкт-Петербургского обществ архитекторов-художников начала века. Кроме того из Германии в нашу Академию архитектуры прибыли груды макулатуры из различных полуразрушенных издательств, библиотек и музеев. Их раздавали академикам и членам-корреспондентам академии по весу – академикам по 30 кг, член-корам по 20 кг. Отец предоставил мне разбираться в этой груде бумаг, и я нашел там интереснейшие вещи – альбомы архитектурных обмеров классики, альбомы средневековой мозаики, альбом акварельных эскизов к священному писанию Александра Иванова, опубликованный еще в 1878 году. Большинство этих альбомов было издано Берлинским музеем «Пергамон».

Но больше всего в нашей библиотеке меня привлекали томики небольшого формата, переплетенные в грубые холщевые переплеты. Эти томики были изданы Академическим издательством в 1936 году очень малыми тиражами. В них было заключено много истории и много тайн, сопровождавших профессию архитекторов в течении веков. Это был том Марка Витрувия Поллиона «Десять книг об архитектуре». Уже одно то, что книга была написана в первом веке до нашей эры, и во вступлении автор писал, что он посвящает свой труд императору Августу, рождали в моем юношеском воображении сцены из жизни древнего Рима и вызывали глубокое почтение. Даже не будучи знакомым с особенностями профессии, я чувствовал, что книга, несмотря на то, что она писалась две тысячи лет назад, написана очень серьезным и разносторонним профессионалом. Да это подтверждал и сам автор. Первая глава начиналась словами: «Наука архитектора – это наука, украшенная плодами многих наук и разносторонней образованности…»

Еще больше меня привлекали две книги этого же издания: книга Матила Гика «Эстетика пропорций в природе и искусстве» и книга Месселя «Пропорции в античности и в средние века». В это время я увлекался математикой и, в частности, теорией чисел. Книги эти изобиловали изящнейшими формулами, связывающими математику, природу и архитектуру. Из этих книг я узнал много интересных вещей. Я узнал, что такое «золотое сечение» и как построить ряд красивых пропорций, я узнал, что термин «золотое сечение» был дан еще Клавдием Птоломеем, что в 1508 году Лука Пачоли, или Лука ди Борго опубликовал книгу «Божественная пропорция», что Леонардо да Винчи посвятил много исследований sectio autea (золотому сечению), что им занимался Кеплер, пытаясь объяснить его роль в системе мироздания. Меня поразило, что великий математик Леонардо Пизанский (Леонардо Фибоначчи) еще в 1202 году написал и опубликовал книгу «Liber abaci» (Книга абака), в которой дал решение многих сложных задач и открыл ряд чисел Фибоначчи. В этом ряду отношение каждой пары чисел стремилось к «Золоту». И оказалось, что этот ряд управляет многими процессами в природе.

Все эти изящнейшие выкладки занимали мое воображение. В них было много таинственных и, как мне казалось, неисследованных вещей. У меня уже чесались руки взяться за исследование великих памятников архитектуры.

Впоследствии эти книги были подарены мне отцом и попали в мою библиотеку. Архитектурная библиотека разрасталась, но больше всего я любил эти старенькие, плохо иллюстрированные издания.

Я сижу в своей просторной и уютной квартире на Кnorr Street в Филадельфии и смотрю на стеллажи, уставленные книгами. Я не жалею, что пожертвовал большей частью своей библиотеки, раздав, в основном, художественную литературу, но переслал в Америку значительную часть архитектурных изданий. Мне очень приятно, вернувшись домой после работы, полистать давно знакомые книги – это как встреча со старыми друзьями. Благодаря этим книгам и интерьер наш выглядит почти таким же, каким он был в Киеве на улице Щорса, разве что прибавилось много картин. Сейчас мои архитектурные работы носят разовый характер – это, в основном, оформление проектов, конкурсы, статьи на архитектурные темы.

В первое время после приезда в США, приходя с работы, а работы были самыми разнообразными, прежде чем садиться за живопись я по привычке просматривал какую-нибудь из книг. Только сначала я не всегда узнавал книги по обложкам. Для того, чтобы переслать их в Америку мне пришлось надеть на них другие суперобложки, так как книги изданные до 50-го года вывозить почему-то запрещали. Так, например, на книгах издательства Кнебеля начала века и книгах издательства Академии 30-х годов появились супер-обложки с научных монографий, не имевшие к ним никакого отношения, например «Сады и парки Подмосковья», «Животный мир Полесья» и т. д.

Как и полагалось в Америке, на первых порах я рассылал массу резюме с предложением занять любую архитектурную должность и с нетерпением ждал многочисленных предложений. Я наивно считал, что мой послужной список вызовет восторг у владельцев архитектурных фирм, что они примут меня с распростертыми объятиями. Однако предложений не поступало. При этом мое резюме все сокращалось и сокращалось. Как говорил мой counselor (советник-консультант) вы overqualified (чересчур квалифицированный специалист), а этого не любят и боятся. Постепенно из моего резюме исчезла аспирантура, моя последняя должность тоже последовательно понижалась – из главного архитектора отдела я стал ГАПом, потом групповым, потом старшим, потом рядовым архитектором. Перечень моих авторских работ сократился в двадцать раз и легко умещался на одной неполной страничке, о конкурсах и премиях ни слова. Это дало возможность получить хотя бы разовые предложения, продолжая работать на различных малоувлекательных работах и занимаясь по вечерам живописью.

Однажды вечером раздался телефонный звонок. В трубке прозвучал неожиданный знакомый голос. Это звонил Виктор Розенберг. Я его знал, как знали его большинство киевских архитекторов. Этот скромный, невысокий человек был очень талантливым архитектором, построившим много зданий в Киеве, в том числе кварталы жилых домов в стиле постмодерн на Подоле. Он сообщил мне по телефону, что он came for good in USA, то-есть приехал на постоянное место жительства в Филадельфию, что они вдвоем с мамой расположились в сьемной квартире. Я, естественно, пригласил их в гости, заехал за ними и привез к нам домой.

Виктор был полон надежд. Он показал мне фотографии своих объектов. Фотографии, как для того времени, были довольно приличными. При этом следует отметить, что у него был неплохой английский. Он надеялся найти работу на кафедре архитектуры в каком-нибудь из университетов. Я не стал его разочаровывать, а, наоборот, старался вселить в него надежду. После этого он отправился на поиски работы, и мы с ним общались, в основном, по телефону. Начались его многочисленные скитания по университетам и архитектурным фирмам, скитания, которые не принесли успехов. Мне было очень жаль его, но, к сожалению, я не мог ему ничем помочь. Кроме общих проблем, возникающих в жизни каждого эмигранта, у него было два минуса, которые намного осложняли его положение. Во-первых, он был безлошадным (он не водил машину), что в Америке очень затрудняет жизнь. Во-вторых, состав его семьи был мало приспособлен к эмиграции. У него не было никакой поддержки. Когда окончились его вьездные льготы, они вдвоем оказались на пособии, которое получала его мама. В общем, продержался он меньше года. После этого он мне позвонил, сказал, что беседовал с Киевом, что ему обещали поддержку, что он отбывает на Украину и хотел бы отходную устроить у меня. Я, конечно, с удовольствием, хотя и с некоторой грустью, согласился.

Когда я заехал за ним, он прихватил с собой небольшой, но довольно тяжелый картонный ящик.

– Напрасно ты старался, – сказал я ему, – у меня уже все приготовлено: и выпивка и закуски.

– Это не то, что ты думаешь, – ответил он.

К этому времени мы поменяли квартиру на более просторную, и я успел привести ее в порядок.

– Э, да у тебя, батенька, интерьер, – сказал он, входя в нашу гостиную, и поставил таинственный ящик на пол.

Вечер прощания и воспоминаний прошел довольно эмоционально, хотя и несколько грустно. Виктор опять был на подьеме, на сей раз от предвкушения своего будущего на Украине. Когда вечер и заготовленные бутылки и закуски подходили к концу, Виктор распаковал свой ящик и извлек из него солидную стопку томов.

– Это полное собрание сочинений Анатоля Франса. Он мой любимый писатель, и я решил захватить его в Америку в ущерб многим необходимым вещам. Пусть Анатоль Франс на меня не обижается, но тащить его назад я уже не в силах. Так что прими от меня на прощание этот подарок.

Я поблагодарил Виктора. Есть много писателей, которых читаешь и перечитываешь. Но особо любимых писателей, как правило, очень мало, и у каждого – они свои. Я, например, уезжая из Киева, прихватил с собой мои любимые «Посмертные записки Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса. Эти два тома я, уже будучи в эмиграции, перечитывал много раз. Здесь все герои были мне близки и знакомы еще со школьных лет, когда мы с Графом и еще с двумя приятелями зачитывались этими книгами и сыпали наизусть цитатами из остроумнейших высказываний обоих мистеров Уэллеров.

Особенно меня тянуло к этим книгам перед Рождеством, когда уже чувствуется праздничная атмосфера, украшаются дома, на участках стоят светящиеся олени, карусели с игрушками, развешиваются гирлянды, хозяева надувают огромных Мики-Маусов и прочих зверюшек. Как раз в это время приятно перечитать строки, которые как нельзя больше подходят к этой ситуации и нашему сегодняшнему житью-бытью:

«Много есть сердец, которым Рождество приносит краткие часы счастья и веселья. Сколько семейств, члены которых рассеяны и разбросаны повсюду в неустанной борьбе за жизнь, снова встречаются и соединяются в счастливом содружестве и взаимном доброжелательстве, которые являются источником такого чистого и неомраченного наслаждения и столь несовместимы с мирскими заботами и скорбями, что религиозные верования самых цивилизованных народов и примитивные предания самых грубых дикарей равно относят их к первым радостям грядущего существования, уготованного для блаженных и счастливых. Сколько старых воспоминаний и сколько дремлющих чувств пробуждаются святками!

Мы пишем эти слова, находясь на расстоянии многих миль от того места, где год за годом встречались в этот день в счастливом и веселом кругу. Многие сердца, что трепетали тогда так радостно, перестали биться; многие взоры, что сверкали тогда так ярко, перестали сиять, – и все же старый дом, комната, веселые голоса и улыбающиеся лица, шутка, смех, самые привычные житейские мелочи, связанные с этими счастливыми встречами, теснятся в нашей памяти всякий раз, когда возвращается эта пора года, словно последнее собрание было не далее, чем вчера! Счастливые, счастливые святки, которые могут вернуть нам иллюзии наших детских дней, воскресить для старика утехи его юности и перенести путешественника, отдаленного многими тысячами миль, к его родному очагу и мирному дому!».

Удивительно точное попадание ощущений почти за двести лет до наших дней. Хотя воскресить утехи юности уже довольно трудно, но вернуть в памяти голоса и улыбки старых друзей можно. И это чудесно.

Итак, Виктор после не совсем удачной одисеи отбыл обратно в Киев, и мне было немного грустно. Я потерял приятеля и коллегу, а приобрести приятеля в эмиграции очень трудно. Осталась только пачка книг Анатоля Франса и масса сомнений в отношении применения в эмиграции нашей специальности. Архитектурой я занимался от раза до раза. Основное время шло на освоение рабочих профессий, приносящих материальную пользу, и на живопись для души.

В области архитектуры все было как-то яснее, чем в живописи. Архитектор выполнял как правило официальный заказ и видел результаты своей работы. В других же областях искусства все было сложнее: тут нужно было выполнять социальный заказ, и результаты его были не такими явными. Композитору нужно было, чтобы его музыка была услышана, а для этого требовалось, чтобы ее исполняли. Писателю нужно было, чтобы его книги читали, а для этого требовалось, чтобы их печатали. Художнику нужно было, чтобы его картины видели, а для этого требовалось, чтобы их выставляли. Я как раз не мог пожаловаться на то, что мои картины не выставлялись. У меня персональных выставок благодаря моему постоянному representative Леночке было намного больше, чем у большинства американских художников. На этих выставках было много посетителей, от которых я постоянно слышал beautiful, wonderful, magnificent и даже оut of world, но картины не продавались, и живопись не приносила дохода. Тем не менее хотелось применить свои знания в какой-нибудь интеллектуальной сфере деятельности таким образом, чтобы эта деятельность приносила хоть какие-нибудь доходы.

И вот мы с супругой начали печататься в русскоязычных газетах. Мы подружились с издателем Иосифом – профессиональным журналистом и очень порядочным человеком. Он издавал русскоязычную газету. Мы писали для этой газеты очерки о великих эмигрантах – деятелях искусства. Это было еще то счастливое время, когда газеты не скачивались поголовно с Интернета, и поэтому к авторам относились вполне прилично.

Мы любили приезжать к нему по вечерам. Иосиф садился после работы в гостиной, включал на приличную громкость телевизор, который не смотрел и не слушал, и вел беседы с посетителями и по телефону. Общение было его слабостью, и ему нравилось получать его в больших количествах. Он сообщал нам последние новости, перекрикивая телевизор и прерывая их периодически телефонными беседами. Звонки были весьма разнообразными. Часто его доставали конкуренты и недоброжелатели. Особенно этим отличался владелец русского радиоканала некий господин Гановер. Причем делал он это через подставных лиц. Во время одного из таких звонков Иосиф поприветствовал звонившего («Очень рад, очень рад!») и показал мне, чтобы я взял трубку параллельного телефона. Я услышал сладкий голос:

– «Я очень радый, что словил вас дома, а то я видел вас два часа тому ходить в магазин «Одесса» к Валере. Мне очень хотелось поговорить с вами чистосердечно. Мы же с вами земляки, вы же тоже приехал с Одессы.

– Нет, я приехал из Тель-Авива.

– Это неважно. Но в Тель-Авив вы же приехал с Одессы.

– Нет, из Ленинграда.

– Это тоже неважно. В общем я хочу сказать вам как земляку, хочу сказать как на духу, что мы же с вами единомышленники, мы же оба от всей души ненавидим мистера Гановера, чтоб он подавился своим микрофоном. Вы меня извините, но я хочу услышать от вас слова поддержки. Вы же его ненавидите, как и я. Так вот скажите мне честно и откровенно все, что вы о нем думаете. Он же скотина – считаю я. А какими бы эпитетами вы охарактеризовали бы его? Говорите откровенно – меня можете не стесняться, я же свой.

– Ну что вы, – отвечал Иосиф, – это мой коллега, и я отношусь к нему доброжелательно, как к коллеге.

– Но я же знаю, что он наделал вам много гадостей. Поджег дом в прошлом году, посылал поздравления вам после всех ваших семейных трагедий.

– А кто вам это сказал?

– Да так гутарят добрые люди – ваши поклонники, такие же как и я. Вы же сами называете его не Гановер, а Гавновер. Вот так и скажите мне: «Мистер Гавновер скотина, он непорядочная и гнусная сволочь…»

После этой беседы Иосиф нам рассказал, что мистер Гановер поручил двоим своим подчиненным звонить ему. Причем звонят они по телефонам, расположенным за пределами Филадельфии, так что caller ID не показывает номера телефона абонента. При этом один из них прикидывается лучшим другом, чтобы получить какие-нибудь проклятия или разоблачения в адрес Гановера. Второй же начинает восхвалять Гановера и обливать Иосифа грязью с той же целью. Первое время он не выдерживал и срывался, и на следующий день после этого, как докладывали мне (сам я не слушаю этих передач), диктор объявлял:

«В нашей комьюнити есть люди, овладевшие средствами массовой информации и считающие себя журналистами и интеллигентными людьми. Послушайте как они беседуют со своими коллегами и вы все поймете. (Далее шли купюры из телефонной беседы). Вы конечно узнали голос и т. д.

– Бороться с ними невозможно, полиция в эти дела не вмешивается. Бросать трубку бессмысленно – они тут же звонят опять. Поэтому я стал беседовать с ними очень вежливо, даже ласково. Это их бесит, а меня развлекает.

Действительно, по его лицу расплывалась широкая улыбка. Иосиф вообще был человеком жизнерадостным.

Так появилась наша рубрика «Лики великих». Для того, чтобы делать эти очерки, Леночке приходилось переводить пудовые монографии. Монографии я разыскивал в библиотеке La Salle University во время ее занятий в аспирантуре. Там меня тепло встречали на входе студенты – народ веселый и склонный к розыгрышам, величая Mrs. Helen with beard (миссис Елена с бородой), так как я пользовался ее аспирантским удостоверением. Однако готовить эту рубрику при нашей загруженности мы могли не чаще чем раз в полтора-два месяца. Мы пробовали печататься в других газетах, но под псевдонимами, так как издатели очень ревностно относились к своим авторам.

И тут произошла неожиданная встреча, опять же в магазине «Одесса» у Валеры. Я набирал себе разные вкусные штуки в тележку, когда вдруг услышал у себя за спиной:

– Ба-а-а! Здгаствуй, Шугик! Я и пгедставить себе не мог, что ты можешь сюда пгиехать.

Я обернулся. Это был мой старый знакомый по Киеву Миша Либерман – спортивный журналист. Сначала я его не узнал, так как он был в бейсболке, из под которой выбивалась длинная седая шевелюра. Как это ни странно, корреспондентов именно этого профиля больше всего тянуло в Филадельфию. Из четырех знакомых мне репортеров все четверо были спортивными журналистами, и все, как и большинство наших соотечественников с гуманитарным образованием, работали не по специальности. Из беседы с ним я узнал, что по паспорту он был Моисей, на работе Михаил, а в Америке Майкл, что он уже не Либерман а Либин, так как американцы не любят длинных фамилий, что он здесь уже давно, что последние годы он работал посредником между ювелирными мастерскими и ювелирными магазинами, гонял как заяц из центра Филадельфии в Нью-Джерси и назад, что ему уже «до чегтиков надоели эти некласы, нэймгинги, эиггинги и пгочие джулаги» (ожерелья, именные кольца, серьги и прочие ювелирные изделия), что на маленький магазинчик он так себе и не смог накопить денег и что теперь он решил издавать свою газету. Картавил он еще сильнее, хотя в прежние времена он доказывал, что совсем не картавит, а немножко грасирует (ггасигует).

– Шугик, догогой, сам Бог пгислал тебя гедактиговать вегстку моей «Пгавды».

Миша, прости, Майкл, зачем ты так тщательно выбираешь слова с буквой Р, что за самоистязание. Ты же мог то же самое сказать: «Саша, сам Бог послал тебя, чтобы помогать мне издавать газету». И что это за название «Правда»?

– Это вызовет у наших эмиггантов ностальгию.

– Это вызовет у тебя только неприятности.

– Ну хогошо. Об этом мы договогимся.

– И что же я буду у тебя делать?

– Ты будешь беседовать с автогами, гедактиговать текст, вычитывать вегстку, заниматься гекламой.

– Нет, ходить по юристам, врачам и бакалейщикам я отказываюсь.

– Ты никуда не будешь ходить. Ходить буду я – тебя все гавно никто не знает. Ты будешь габотать с матегиалом у меня в бейсменте и пгинимать гекламу и объявления по телефону. Но это все детали. А основное – пегвые тги месяца мы габотаем без загплаты – я итак гастгатился на компьютегы, капимашины и пгочее обогудование. Чегез два месяца поступит плата за гекламу и мы договогимся насчет загплаты.

Редакция размещалась у Миши дома в бейсменте (цокольном этаже дома). Там работали его жена – Софа, наборщица – Мила, дизайнер – Изя и я. Миша весь день метался где-то в поисках рекламы, вызывая крайнее недоверие и раздражение у Софы. Софа и Мила занимались набором на компьютерах, дизайнер был приходящий – он работал два дня в неделю по уикендам.

Газета теперь называлась «Русские новости» – от «Правды» пришлось отказаться, так как это название вызвало большие сомнения не только у меня, но и у Софы. Процветание этого мероприятия закончилось намного раньше, чем наш период бесплатной работы. Для начала Миша попросил меня в свободное время полистать все русскоязычные газеты на предмет рекламы и объявлений. Он собрал их великое множество за последние три месяца.

– Ты почувствуешь стиль наших кастомегов (заказчиков). Это поможет тебе в дальнейшем. Особенно обгати внимание на юбилейные поздгавления и некгологи.

Я занялся этим с умеренным энтузиазмом, но постепенно эта работа меня настолько увлекла и я нашел столько оригинальных перлов, что стал делать пометки в своем блокноте.

Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ

Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ

Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ

Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ

Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ

Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ

Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ

Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE

Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL

Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА

Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов.

После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них.

Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной:

«Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные…

Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям…

К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…»

Дина Рубина

(17декабря 2007 – 5 января 2008)

Книгу «Тake it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали.

Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга.

Виктор Топаллер,

телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года)

Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством.

Давид Черкасский,

народный артист Украины,

режиссер, сценарист, мультипликатор.

Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством.

Сергей Буравченко

Член-корреспондент Академии архитектуры Украины

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.