Сейчас я тоже сидел в машине, нагруженной подрамниками. Я, как ты помнишь, дорогой читатель, направлялся к своему второму репрезентативу, но был остановлен невероятной красотой синагоги Фрэнк Ллойд Райта на Old York Roаd. Моего второго благодетеля звали Грэг. Он был молодым, но уже довольно успешным адвокатом и жил с родителями в весьма престижном районе – Elkins Park.

Мы с моей супругой Леночкой подкатили к старому большому дому. Открыл сам хозяин, помог внести картины в дом. Очутившись в приемной, мы стали осматриваться. Приемная была очень большой и довольно скупо обставленной. Напротив входа находилась широкая распашная лестница. Из приемной мы попали в гостиную – также очень большую комнату со старинной мебелью. Здесь хозяин стремился вовсю показать свой аристократизм. На столиках лежали безделушки, сделанные под старину. На пюпитрах были открыты старинные книги. Насчет его псевдоаристократизма мы уже были проинформированы. Его папаша торговал ювелирными изделиями.

Грэг держался бодрячком. Он помог нам расставить картины вдоль стен, и тут же не преминули появиться его родители. Мамаша бросилась с объятиями, а папаша громко «прохауарьюкал», демонстрируя огромную белоснежную новую челюсть.

– Правда, им повезло, что они познакомились со мной? – громко задал сакраментальный вопрос скромный Грэг, хотя познакомились не мы с ним, а он с нами.

– О-о! – дружно ответили родители, – он вас сделает богатыми и знаменитыми.

Эта формула была нам уже знакома.

– Я помогу вам продать картины. Естественно, не бескорыстно, но о проценте мы договоримся потом. Да что там тянуть? Начнем прямо сейчас. – Он ухватился за телефонную трубку и начал набирать чей-то номер.

Папа с мамой умилились и захлопали в ладоши. Мы были поражены такой оперативностью. Действительно, через 15 минут появились два посетителя. Одним из них оказался его двоюродный брат, с которым он громогласно обсудил свои заслуги. Второй была владелица соседнего дома. Картины она посмотрела довольно бегло – видно, они ее не очень интересовали. После этого она заявила:

– Вот я посмотрела ваши картины, а как только вы освободитесь, мы пойдем посмотрим мою коллекцию.

Через 20 минут она уже затащила нас с супругой в свой дом. Дом был тоже очень большим, и картин в нем было довольно много. Собственно, это были не картины, а репродукции средних американских абстракционистов, оправленные в богатые рамы, совершенно им не соответствующие. С этим видом собирателей я был уже знаком. Они покупали репродукции либо на флимаркете, либо в антикварках на Vine Street, а потом хвастались перед знакомыми своими знаниями живописи, и, в связи с этим, своими удачными покупками, так как только они могли разглядеть в этой работе большого мастера. Эдакие Остроуховы.

Часто я встречал таких коллекционеров среди русских эмигрантов, которые приехали в 70-е, давно обзавелись домами и всегда искали перед кем бы похвастаться своими достижениями. Нас однажды пригласил к себе один строительный мастер, как оказалось, большой любитель живописи. Они с супругой подвели нас к гравюре и замирающим шепотом начали нам говорить, что это настоящий Пикассо.

– Я знаю, – спокойно ответил я. – Но почему так таинственно и зачем такая рама?

– Ты не понял, это подлинник. Мы его случайно обнаружили в Париже и купили, смешно сказать, за сто долларов.

– Вы уверены, что это – подлинник?

– Вот посмотри. Во-первых, тут есть подпись самого Пикассо, а во-вторых, тут карандашом поставлено два номера дробью 127 и 400. Это значит, что мастер отпечатал таких 400 гравюр, и номер нашей 127.

Я попытался объяснить, что это полиграфическая фирма отпечатала 400 репродукций с этой гравюры, что это офсетная печать, а не гравюра, но, увидев искаженное злобой лицо хозяйки, которую пытались лишить ее фетиша, спустил все на тормозах. Больше нас в этот дом не приглашали, очевидно, чтобы мы случайно не разоблачили их подлинники.

Другой наш киевский знакомый, также живущий здесь много лет и тоже занимающийся собирательством «картин», подходил к этому вопросу проще. Он приобретал их на флимаркете и считал, что только его тонкий вкус и чутье позволяют ему покупать за копейки настоящие шедевры. Со мной он уж, так и быть, согласен был поделиться славой.

– Шуточка, – говорил он мне, сильно картавя, – пойдем со мною в бейсмент. Пусть дамы остаются навегху, они в этом деле все гавно ничего не понимают. Только мы с тобой сможем оценить то, что я тебе покажу. А покажу я тебе такое, что ты упадешь. Как могла сохганиться такая вещь, я пгосто не пгедставляю. А я ее гаспознал уже издали. Я сейчас зажгу свет, чтобы ты лучше мог гассмотгеть. Ну как? – он с торжеством посмотрел на меня.

Есть такой американский художник Эл Хог, который всегда рисует зеленую волну с белым гребешком и луну. Его принты обычно рекламирует «Art Business News».

– Так это же Эл Хог, – сказал я.

– Шугочка, ты гений. Я тоже о нем слышал. Ну, а когда я газобгал подпись, я так и обомлел.

– А зачем тебе принт Хога? – сказал я опрометчиво.

– Какой же это пгинт, – сказал он со слезой в голосе. – Ты что, не видишь мазки?

– Алик, эти мазки сделаны не краской. Это лак. И если ты внимательно посмотришь, они только на волне. Мы можем раскантовать, если хочешь, и ты увидишь, что это не холст, а тонкая бумага.

– Нет, гаскантовывать я ничего не буду. – Он был очень расстроен, но не сдавался. – Я думаю, что ты ошибаешься.

Однажды мне позвонил мой family doctor и попросил разрешения приехать ко мне посоветоваться. Зайдя к нам, он вывалил на стол небольшую работу в роскошной раме.

– Была у меня, знаете ли, такая пикантная картина, но в плохой раме. Я решил ее перекантовать и отдал китайцу в галерее на нашем моле, так он ее испортил.

– Послушайте, так это же репродукция Буше! Но кому же пришло в голову ее портить и дорисовывать какие-то дикие деревья?

– Я не знаю Буше это или нет, но китаец мне ее испортил. Он согласен заплатить мне 300 долларов за ущерб, но я не знаю, сколько она стоит и сколько с него требовать.

– Бедный китаец! Это какой-то чудак взял и дорисовал здесь деревья гуашью, а китаец, чтобы как следует ее окантовать, промазал ее клеем, и гуашь поплыла.

– Так что, вы считаете, что 300 долларов достаточно?

– За эти деньги вы купите тридцать таких принтов.

– Скажу китайцу, что он вас должен благодарить за доброту. Бог с ним, тем более, что раму он мне тоже оставил.

С соседкой Грега было еще сложнее. Она требовала восторгов. У нас не получалось. Мы с трудом отделались от этого тяжкого визита за полчаса.

На следующей встрече Грег нам продемонстрировал, какой роскошный альбом он купил для фотографий моих работ. Мы удостоились чести быть представленными его невесте, огромной дылде на голову выше его. Они были веселы, они смеялись, предчувствуя выгодный «deal».

У американцев свое понятие юмора, у нас свое. Наш хороший анекдот не вызывает у них никаких эмоций, нам же довольно трудно воспринимать американский юмор. Когда Грэг представлял свою невесту, он сказал:

– Это дама, которой я подарил свое сердце.

– Лучше бы ты подарил мне свой кошелек, – ответила прямолинейная дама.

Все семейство смеялось по поводу этой шутки полчаса, и потом неоднократно повторяло ее.

– Ее родственники, между прочим, живут в Мексике, – доверительно сказал Грэг, – если у нас все пойдет хорошо, мы все вместе поедем в Мексику, там есть богатые люди, которые любят живопись. Вы оплачиваете, я организовываю.

Следующие наши встречи носили странный характер. Он нам назначал свидания, но дома его не оказывалось. Мамаша нам сообщала, что он пошел играть в гольф, и там у него проблемы. Гольф он считал высшим признаком аристократизма, а игра в гольф, по его мнению, освобождала его от всех обязательств. «Вы же понимаете, какие там собираются игроки. Это как раз те люди, которые нам с вами нужны».

Мы этого не понимали, и после третьей бесплодной поездки сообщили ему, чтобы он приготовил мои работы, иначе у него будут неприятности.

Через несколько дней он позвонил:

– Вам крупно повезло. Скоро состоится большой престижный аукцион в отеле «Мариот». Я уже приготовил заявку. Привозите мне срочно картину Shabbat Dinner. Жду.

Картину мы привезли. Это был большой натюрморт со столом, накрытым старинным серебром, с фруктами, бокалами и свечами.

– Видите, я же говорил, что сделаю вас богатыми и знаменитыми. Аукцион в воскресенье. Я вам перезвоню в понедельник.

В понедельник он, конечно, не перезвонил, и мы позвонили ему сами. Я все время говорю «мы», так как только моя дорогая супруга Леночка могла с ним общаться. Во-первых, я многого не понимал, во-вторых, он без конца врал, и это раздражало.

Когда он понял, что это мы, он заверещал, заблеял:

– Congratulations! Поздравляю! Ваша картина пользовалась большим успехом. Она одна ушла за три стартовых цены. Это – победа! Это – признание!

– Спасибо, спасибо. А когда мы сможем получить деньги?

– Какие деньги?! Это же благотворительный аукцион. Разве я вам этого не сказал? Нет, я точно говорил, это вы просто не поняли.

– Если бы вы сказали, мы бы не отдали картину. Мы не настолько богаты, чтобы заниматься благотворительностью.

– Вы просто ничего не понимаете в этих делах. Это необходимо, это самая лучшая реклама. О вас теперь знают многие люди, связанные с этим бизнесом. Такая реклама – и почти бесплатно.

– Ничего себе бесплатно!

– Вы еще будете меня благодарить.

Время благодарности наступило гораздо быстрее, чем думал Грэг. Через две недели к нам попал в руки красиво оформленный буклет этого аукциона, прошедшего в отеле «Мариот». Там, действительно, была моя картина, была приведена ее стартовая цена и указано, кто совершил donation, то есть пожертвование. Оказалось, что этим человеком был не я, а Грэг. А это означало, что он будет списывать со своих налогов сумму от продажи этой картины. Мы позвонили Грэгу и попросили о встрече.

Когда мы приехали к нему, он нас встретил весьма приветливо, но когда мы показали ему каталог, его приветливость как рукой сняло.

– Что же это получается, Грэг? Вы, оказывается, занимаетесь пожертвованием чужой собственности.

Мистер Грэг был опытный юрист. Он знал, что совершает уголовно наказуемый поступок. Он побледнел, потом позеленел. У него началась истерика. Он постоянно выкрикивал.

– Вы меня бьете ниже пояса! Вы меня бьете ниже пояса!

Других аргументов он привести не мог. Мы забрали все мои работы и отвезли домой. Он помогал укладывать их в машину и все время робко спрашивал, что мы собираемся делать. Мы позвонили в офис, организовавший благотворительный аукцион, и объяснили, что произошло.

– Приносим вам свои извинения, – сказал клерк. – Вы можете подать в суд на Грэга, но вернуть картину, к сожалению, уже невозможно. Я отдам распоряжение, чтобы сейчас же оформили все документы.

Через пару дней мы получили письмо с извинениями и большими благодарностями за нашу благотворительную акцию, которую случайно приписали другому. Подавать на него в суд было бессмысленно, так как его бы наказали, но мы бы от этого ничего не выиграли, а юристу пришлось бы платить.

В дальнейшем мы несколько раз встречали Грэга. Он бросался к нам с поцелуями, очевидно за то, что мы не дали ход этому делу. При этом он что-то опять бормотал насчет «богатых и знаменитых».

После этого мы охладели на время к различным representatives. Зато нам удалось организовать несколько выставок – в профессиональных галереях, в City Hall, в банках, клубах и синагогах. Иногда приходилось везти картины на довольно большие расстояния и даже в другие штаты. Это было не очень приятно, тем более что открытие, закрытие выставок и встреча с автором проходили по вечерам. Но я привык ездить на машине на дальние расстояния и по разным дорогам еще с давних шестидесятых. Одна из таких первых поездок была на Кавказ.

Приближался очередной отпуск. Мои друзья – Инна Немчинова и ее супруг Эдик предложили нам со Светой отправиться с ними за компанию на Кавказ на их машине. Инна – моя близкая приятельница, была страстной путешественницей и нашим неизменным штурманом, Эдик – большой автолюбитель. Машина, по тем временам, была надежная – «Москич-407» с двигателем от 412. Сели за разработку маршрута. Вариант, предложенный Эдиком, был невероятно обширен: и Ростовская область, и Северный Кавказ, и Дагестан, и Азербайджан, и Горный Карабах, и Нахичевань, и Армения, и Грузия, и чего там только не было. Мы пытались его сократить. Но натолкнулись на дикое сопротивление автора. После длительной борьбы маршрут был утвержден, и, следует признаться, в нем почти все осталось. Мы расписали его по дням без скидки на непредвиденные обстоятельства.

После этого началась новая борьба. Я объявил себя специалистом по упаковке багажа. Но когда Эдик выложил все, что он хочет с собой взять, я понял, что это нереально, так как он просто решил уложить в багажник вторую машину, разобранную на запчасти. После длительных баталий удалось уговорить его взять один скат, а не два, отказаться от таких громоздких частей, как элементы коленвала и рессор. Но мы прекрасно понимали, что лучше пожертвовать своими фраками и вечерними платьями, чем любой запчастью.

Наконец, за два дня до отъезда, все было уложено: запчасти, два чемодана, одеяла, палатка, надувные матрацы и всякая мелочь. В субботу ни свет заря наша «Антилопа» стартовала на юг. Двинулись мы на Ростов. Погода была чудесная. Было то счастливое время, когда съезды с дорог не ограничивались. Вечером ставили палатку. Эдик с Инной ночевали в машине, мы в палатке. За Ростовом взяли курс на Северный Кавказ: Карачаево-Черкессия, Тиберда, Дамбай, Северный приют. На Северном приюте тогда тоже свободно можно было расположиться. Бросили машину, поднялись на Клухорский перевал. Жара, а озеро замерзшее – красота. На Северном приюте жили три дня, и, как это ни странно, никто нас не гонял. Я написал несколько этюдов. Это место я очень полюбил, но в следующие посещения нас поднимали ночью и заставляли уезжать. Покинув этот благословенный «приют», мы двинулись дальше к Каспию. Махачкала, Дербент, Кубачи, колоритная архитектура, виртуозные чеканки, мечети, мусульманские кладбища, ночи, разрываемые воем цикад, утренние часы, испорченные множеством насекомых, обнаруженных в палатке. И, наконец, красавец Баку.

В Баку жил наш приятель Коля, украинец бакинского разлива. Так что мы лелеяли надежду наконец-то как следует выкупаться, натянуть парадную одежду и посетить хороший ресторан. Однако Коли дома не оказалось. Он был профессиональный спортсмен, а в летние месяцы водил туристические группы. Сейчас он, по предположению его маменьки, должен был находиться на озере Гек-Гель. Его родители приняли нас очень гостеприимно. Накормили различными блюдами азербайджанской кухни и уложили спать на кровати, что нам показалось невиданной роскошью.

На следующий день мы отправились осматривать город, а обедать решили в самом лучшем ресторане, который размещался в пьедестале памятника Кирову. Заказали коньяк «Бакы», разные салаты и закуски. Средства у нас были ограничены, так что мы все тщательно посчитали заранее, но официант тут же сбил все наши карты. Когда он принес поднос, мы были несколько удивлены – на стол переехали икра, балык, маринованный чеснок, какая-то зелень и прочие закуски.

– Мы же этого не заказывали! – воскликнул я.

– Заказывали, не заказывали. Я уже тридцать лет работаю официантом, так он меня будет учить, чем нужно закусывать коньяк «Бакы».

Пришлось смириться. Вообще, отношение к деньгам здесь было несколько своеобразным. Сдачи мелочью не давали. Требовать мелочь считалось неприличным. Мой приятель незадолго до этого побывал в командировке в Баку. В последний день перед вылетом, когда деньги остались только на проезд в автобусе, умопомрачительный запах привел его к мангалу, у которого колдовал армянин. Он клал на бумажную тарелочку две котлетки – люля-кебаб и говорил «два рубл». Виталий не смог удержаться, но решил сэкономить остатки своих средств. И, когда подошла его очередь, он сказал:

– Мне одну котлетку.

– Зачем, дарагой, ты думаешь невкусный? Бери как все – тебе понравится.

– Да нет. Я, знаете, не очень голоден.

– Как хочешь, дарагой, – он бросил на тарелочку один люля-кебаб и провозгласил стандартную фразу. – Два рубл.

– Я чувствовал себя идиотом, – рассказывал впоследствии Виталий, – при моих мизерных средствах я заплатил вдвое дороже других и остался голодным.

Посещение ресторана также наложило отпечаток на наш скромный бюджет. Последующие два дня в Баку мы занимались исключительно архитектурой и этнографией. График нас поджимал, и через два дня, осмотрев Девичью башню, творения Дадашева и Усейнова и прочие достопримечательности, мы отбыли в сторону Нухи – бывшей столицы Шехинских ханов. Дорога была не очень приятная – горы лысые. Когда темнело, на дорогу выходили шакалы и светили глазами, как фарами. В связи с этим ночевки особого удовольствия не доставляли.

По прибытии в Нуху мы выяснили, где размещается дворец Ширваншаха и отправились к нему. В нем велись реставрационные работы. Внутрь нас не пустили. Пошли искать начальника. Наконец, его нашли и началась бесконечная бесплодная беседа.

– Я член Союза архитекторов СССР. Вот членский билет. Мне и моим коллегам очень хочется посмотреть дворец Ширваншаха.

– Мусульманин?

– Нет. Но мы интересуемся азербайджанской архитектурой. Так что вы уж нам разрешите.

– Мусульманин?

– Да нет же, я говорю. Но мы архитекторы.

– Зачем женшин в брюках? У нас женшин в брюках не ходит.

– Да какую это играет роль? Они переоденутся перед тем, как мы зайдем.

– А второй твой человек мусульманин?

– Нет. Но он тоже интересуется азербайджанской архитектурой.

– Нэ пущу. Нэ мусульманин. Женщин в брюках. Мы делаем реставраций. Никто нэ должен ходить во дворец. Все.

Положение было дурацким. В это время из ворот вышел парень, как мы поняли, реставратор. Он услышал конец разговора, подошел к нам и обратился к старцу.

– Слушай, отец. Мы тоже не мусульмане. Мы, как ты знаешь, из Москвы, а тем не менее уже три месяца занимаемся у вас реставрацией, и никого это не волнует. Так что можешь их пустить.

– Нэ разрешаю.

– Ребята, что вы его слушаете! Здесь в соседнем здании представитель Министерства культуры – интеллигентная дама. Идемте, я вас познакомлю. Она вам все сама покажет. Дама, действительно, была интеллигентной, а дворец оказался довольно скромных размеров. Реставрационные работы были весьма трудоемкими, так как на всех потолках были фигурные карнизы в виде сталактитов. Лепка переплеталась с зеркальными участками – эдакая шкатулка. Когда мы поднялись на второй этаж, министерская дама начала объяснять нам нехитрую технологию:

– Здесь находился гарем. А здесь вот два балкона. Оба выходили на площадь. В день суда на площади собирался народ. Если у Ширваншаха перед этим была хорошая, ласковая жена, он надевал красные одежды, выходил на левый балкон и миловал. Если жена была неудачной, он надевал черные одежды, выходил на правый балкон и карал.

Скажем прямо, правосудие было крайне незатейливым и без лишних формальностей.

После посещения дворца мы отправились на базар, дабы пополнить недостающие запасы провианта. Пока наши дамы находились на базаре, мы разговорились с местным жителем, припарковавшимся возле нас. Вообще, наша машина вызывала неподдельный интерес, вернее не так машина, как номера, начинавшиеся на ЯЯ.

– Вы из Ялты или из Ярославля?

– Нет, мы из Киева.

– А что же значит ЯЯ? Это специальные номера?

– Нет, это старые киевские номера (звучало анекдотично).

В это время появились наши дамы с метровыми азербайджанскими огурцами и прочей снедью. Единственное, что им не удалось достать – это хлеб.

Наш новый знакомый сообщил нам, что хлеб нам все равно не продадут – запрещено. «Что же делать?» «Пошли со мной, мине дадут». Я пошел с ним. Он подошел к первой же бабе, что-то сказал, она открыла мешок и вытащила пару лавашей.

– Почему у вас так строго с хлебом?

– Панимаешь, дарагой, – ответил новый знакомый. – Прислали нам прошлый год новый началник милиций, наш, азербайджанец, но шибко гордый. Так ему то не так, да это не хочет. Какой-то штрафы – у нас так не делают. Передупредили один-первый раз, передупредили второй раз. Нэ понимает. Ловили вечером, раздели голым и пустили домой. У нас позор – это хуже, чем бьют. Думаешь – он понял? Нэт. Первый предупреждений нэ понял. Взял себе охрану – три человек. Словили всех четыре вместе – раздели совсем голые. Позор. Еще сильнее сделал охрану. В третий раз сделали голым на этот площадь, начал понимать. «Сушай, говорит он, – все, нэ надо штраф, торгуй, как хочешь, только, шоб я нэ видел». Сразу такой добрый стал. А лаваш есть у каждый баба, только он в мешке держит.

– А где тут у вас столовая или ресторан? Хочется горячего поесть.

– А, ты шашлиг хочешь? Столовая ты есть нэ будешь, ресторана нэт. Поезжай по этой дороге от базара на юг. Едешь 12 километр – увидишь шашлиг. Там самый лучший шашлиг во всей Нуха.

– Но на карте вообще такой дороги нет.

– Зачем тебе карта. Хорошие люди за свой деньги дорогу строил, чтобы было где немножечко кушать.

Мы распрощались со словоохотливым аборигеном и отправились в горы по неведомой дороге. И была та дорога действительно 12 километров. Там она и кончалась. А в конце стояла хибара на курьих ножках. Возле нее бегало несколько овец. Внизу был мангал и какой-то закуток, завешенный серой тряпкой, а над ним открытая веранда. Мы поднялись наверх. Один стол был накрыт – за ним сидело шестеро мужчин, которые сразу умолкли при нашем появлении и стали нас разглядывать с большим удивлением. Появление в подобном заведении женщин здесь рассматривалось как случай, выходящий за все допустимые рамки приличия.

Хозяин принес таз с водой, помыл стол, принес и выложил перед нами зелень, хлеб в тарелке, порезанный крупными кусками.

– Шашлиг уже жарится на мангал. Свежий шашлиг, только-только бегал. Захочешь еще – вон другой шашлиг бегает. Ест хороший молодой вино.

От вина пришлось отказаться. Мы молчали и чувствовали себя крайне напряженно. Приходило на ум – неизвестная дорога, 12 километров от города, никого вокруг, тихонько прикончат, и никто не узнает.

Наконец, появились шашлыки. Нашим соседям надоело нас разглядывать, и они вернулись к своим занятиям. Выпили коньяк и продолжили игру. Я сидел к ним лицом и видел, как шла игра, но ничего не мог понять. Я попросил Эдика, чтобы он незаметно поглядел, так как не верил своим глазам. Собственно, сама игра мне была понятна, но ставки были какие-то сверхъестественные.

Играли они в игру, которая называлась у нас «чмен». Суть этой игры заключалась в том, что вы вытаскивали из кармана рублевую или трехрублевую купюру, на которой всегда был шестизначный номер. Ваш партнер, предположим, говорил «первая и четвертая». Подсчитывали сумму первой и четвертой цифры и сумму всех остальных, отбрасывали десятки, и если цифра у партнера была больше, он забирал у вас купюру, а если меньше, то давал вам аналогичную. Игра крайне несложная – «в деньги на деньги».

Но вся необычность той игры, которую я наблюдал, заключалась в том, что ставки были огромными. Играющий доставал не купюру, а банковскую пачку пятидесяток или сотенных. Партнер называл цифры, они брали верхнюю купюру и считали по ней. В результате либо играющий отдавал эту пачку, либо его партнер отдавал ему аналогичную.

Я забыл о страхах. Игра вызывала жесточайшее любопытство. Я пытался прикинуть, какие суммы выигрывает каждый из них, и сам не мог поверить в результаты. Никакие нарциссы, гранаты, коньяки и прочая спекуляция в масштабах города Нуха не могли бы обеспечить такой разгул. В полнейшем недоумении мы покинули это заведение. Игроки не обратили на нас внимания – уж слишком они были увлечены игрой. Чтобы двинуться дальше на Ханлар, нам пришлось вернуться в Нуху и переехать на другую дорогу.

Выехали мы довольно поздно. Солнце зашло за горы. Отроги гор были все такими же лысыми и неприветливыми. Стемнело. На дорогу стали выходить шакалы. У нас по дороге было еще два населенных пункта. На них была вся надежда, так как на самой дороге не было ни съездов, ни даже какого-нибудь уширения. Когда мы, наконец, добрались до первого населенного пункта, нас встретили собаки, да не просто собаки, а кавказские овчарки – огромные, с желтой свалявшейся шерстью, злые и агрессивные. Они шли стаей, ноздря в ноздрю с машиной, не отставая ни на метр. Мы молились, чтобы не дай Бог не отказал двигатель, и чтобы ни одна из них не попала под колеса. Второй населенный пункт оказал нам аналогичный прием. Людей не было – одни собаки. Уже было два часа ночи. И тут на горы села туча. Слева стена, справа обрыв и видимость один метр. Я шел впереди машины и показывал знаками – чуть правее, чуть левее. Скорость один километр в час. Не выдержав, Эдик взмолился:

– Любое уширение дороги, и мы должны остановиться.

Наконец, такая площадка появилась. Мы хотели ставить палатку, но дамы наотрез отказались. Основной аргумент: «вас сожрут шакалы, а мы отсюда уже никуда не выберемся». Пришлось ночевать, сидя в машине.

Проснулись часа через два от истерического Светкиного крика: «Эдик, летим! Останови машину, жми на тормоза!» Сначала мы не поняли в чем дело. Я точно помнил, что подложил камни под все колеса. Потом доехало. Начало светать, туча шла через машину. Машина дрожала. Было полное впечатление, что мы, действительно, летим. Успокоились, поспали еще часа два. Наконец встали, начали разминать затекшие конечности, мыться. Рядом оказалось небольшое ущелье. Пастухи – юные азербайджанцы привели овец и устроились в кружок вокруг нас. Для них это было интересное зрелище, а когда мы начали чистить зубы, то они с энтузиазмом зааплодировали.

Приведя себя в порядок, мы двинулись на Ханлар. Во-первых, там, как нам сказал наш нухинский знакомый, можно дешево купить хороший коньяк, а, во-вторых, оттуда начинался подъем к озеру Гек-Гель, где мы надеялись найти Колю.

Приехали в Ханлар мы в мрачную пасмурную погоду. Моросил мелкий дождик, размывая и без того ужасную дорогу. Первым делом мы выяснили, где находится коньячный завод. Ворота завода были заперты. На проходной сидел мрачный пожилой азербайджанец в огромной кепке. Напротив завода был магазинчик типа сельской лавки: сигареты, коньяк, сахар, штаны, соль, рубашки. Возле магазина стояло несколько человек. Наше появление вызвало интерес. Мы к ним подошли:

– Здравствуйте!

– Салям алейкум! Откуда будете? Комиссия?

– Нет, мы туристы. Едем на Гек-Гель. Говорят, у вас в Ханларе хороший коньяк?

– Да, коньяк в Ханларе замечательный.

– А где его можно купить?

– Вот, пожалуйста, дарагой, ходи в магазин, бери любой. Хочешь «Бакы», хочешь «Гек-Гель». Какой хочешь, такой пей.

– А не в магазине можно купить? Например, на заводе.

– Ты чего-то путаешь, дарагой. На завод работают люди, стоят бочки, делают коньяк, потом его забирают в бутилка, кладут в ящик и дают в магазин. На заводе делают, в магазин продают. Разве у вас не так?

– У нас тоже так. Но нам сказали, что тут можно купить с завода.

Тут к нам подошел пожилой человек и отвел немного в сторону.

– Ты откуда приезжал?

– Мы из Киева.

– Ви точно не комиссия, а то плохо будет.

– Да нет, мы туристы.

– Хороший город Киев, большой город Киев, а вы люди с Киева какой-то странный. Чего кричишь, как сумасшедший. Приехал себе, подошел спокойно, спросил все что хочешь, про дорога, про погода. Потом говоришь: «Хочу выпить, но денег мало. Что советуешь». Мы бы угостили. Ты же на Кавказ приехал, дарагой.

– Да нам бы коньяк купить.

– Так бы и сказал. Эй, Абдулла. Это к тебе приехал ЯЯ из Киев.

Подошел Абдулла, молодой, очень смуглый человек с усами в промасленной кепке, и сразу спросил:

– Сколько брать будешь?

– Да вот у нас тут кухлик литра на четыре.

– Я сейчас иду на завод, я там все время работаю. А ты за мной не ходи, даже туда и не смотри, как будто ты меня не знаешь. Через 15 минут я выезжаю на большой машина через этот большой ворота и медленно еду по этот дорога. Ты садишься в свой машина и тоже едешь по той дорога. Когда я нажимал сигнал, ты остановился.

Действительно, через 15 минут из ворот выскочила полуторка и, побуксовав у входа, ринулась в ту сторону, откуда мы приехали. Абдулла через пять минут остановил машину и выскочил с криками:

– Стой, стой! Уже приехал! Извини, сигнал опять не работал. Бери посуда.

Улица, на которой мы находились, слабо была приспособлена для конспирации, но Абдуллу это не смущало.

– Ты знаешь, у нас очень строго. Потому я так далеко ехал, – сказал он и начал вытаскивать из-под рубахи грелки. – Давай пробовать будем.

– Нет, не можем, мы за рулем.

– Подумаешь, за рулем! А я что, не за рулем? У нас милиция сама пьет и всем разрешает. Хороший коньяк, юбилейный. Тут 4 литра. 4 рубля за литр. Давай 15 рублей.

Мы не стали вдаваться в неточности его арифметических расчетов. Коньяк пришлось-таки попробовать. Он, действительно, оказался отличным.

– Если понравится – пиши. Я сделаю посилка. Есть еще очень вкусни гранат.

Мы обменялись адресами и немного навеселе двинулись в сторону подъема на Гек-Гель.

Здесь мне бы хотелось сделать небольшое отступление. С Абдуллой я, действительно, впоследствии одно время переписывался. В связи с тем, что я представился Шурой, а письмо подписал Александром, он свои послания начинал эпически: «Дорогой Александру и Шура». Он считал, что у меня двойное имя. Его просьбы были несложными. «Пришли мне абмундировань для мой прумянник 12 лет». Заказы его «прумянника» я удовлетворял, и в ответ получал посылки с коньяком. Коньяк был разлит в большие бутылки от шампанского. Чтобы бутылки не разбивались, он между ними прокладывал гранаты. Среди приятелей, прознавших о таком контакте, эти бутылки вызывали большой ажиотаж. У моего отца эта посылка вызвала некоторые сомнения. Поскольку он не знал о содержимом бутылок, он все время интересовался: «Зачем тебе такое количество шампанского? Разве приближается какой-то юбилей?»

Первая посылка сослужила мне хорошую службу. Позвонил мне мой шурин Михаил Бялик из Ленинграда и сказал, что должен приехать в Киев его приятель – известный композитор Дмитрий Алексеевич Толстой, сын Алексея Николаевича Толстого. Он попросил, чтобы я его встретил, и дал мне номер рейса. «Как я его найду?» – поинтересовался я. «Ты его узнаешь, не беспокойся».

Поехать в аэропорт я не мог и приехал к агентству Аэрофлота, куда приходил автобус. Как только я вошел в зал агентства, я сразу понял, почему мой родственник сказал, что Дмитрия Алексеевича я узнаю сразу. По залу метался огромный мужчина в меховой кепке с козырьком, он был портретной копией Алексея Толстого. При этом он громогласно провозглашал, ни к кому не обращаясь:

– Что у вас за город такой безалаберный! Машину в аэропорт не прислали, машину в агентство не прислали, администратора нет, встречающих нет, называется, пригласили.

Я подошел и представился. Он очень обрадовался. Повторил все свои жалобы и представил мне своих спутников – искусствоведа Раскина и его супругу. К этому времени появился администратор с машиной и кучей извинений. Мы отправились в гостиницу «Днепр», где им дали два приличных номера с видом на филармонию и Владимирскую горку. Обедать я пригласил их к нам, и они любезно согласились. Светлана расстаралась с закусками (тогда она уже была моей супругой), и на стол были поставлены бутылки Абдуллы. Дмитрий Алексеевич тоже удивился, зачем столько шампанского, но, узнав, что это азербайджанский коньяк «Юбилейный», очень оживился. И вот тут я понял, как кстати прибыла посылка Абдуллы. Толстой был непревзойденным рассказчиком. Он нам излагал удивительные истории, анекдоты, новости, шутил, смеялся и смешил нас. Мы сидели, открыв рот и, внимая ему, периодически хохотали. А он, не прерывая рассказа, вел в это время стол, говорил тосты, пил, ел, причем весьма активно, так что бутылки опустошались одна за другой. В общем, обед удался.

На следующий день они с Раскиным должны были идти в Министерство культуры на обсуждение заявки на балет «Аэлита». Толстой был композитором, Раскин – либреттистом. Постановка планировалась в Донецком оперном театре. Договорились после этого встретиться у меня и отпраздновать победу, в которой никто не сомневался. Я проверил содержимое посылки Абдуллы и понял, что она меня еще раз выручит.

На следующий день у меня все было готово, и где-то в три часа дня появились мои гости. Они были мрачнее тучи. Дмитрий Алексеевич тут же опрокинул бокал коньяка и начал громыхать:

– Нет, вы только подумайте, какие кретины. Это они мне говорят, что я не понял отца. Я, видите ли, не понял, а они, видите ли, поняли. Оказывается, я не отразил советский народ в этом балете. А весь советский народ у отца состоял из двух человек – инженера Лося и бывшего красноармейца Гусева. Как вам это понравится?

Нам это, естественно, не понравилось. Но его мудрый либреттист оказался значительно более гибким политиком.

– Послушай, Митя, – сказал он Толстому, – пока ты тут кричал, я все придумал. Мы ничего менять не будем. Мы просто перед началом даем преамбулу – апофеоз, где на сцену выйдет много статистов – советский народ, в том числе и космонавты. Апофеоз ты напишешь блестяще, в этом я не сомневаюсь, а дальше действие пойдет в соответствии с нашим либретто.

Как показало дальнейшее развитие событий, все, что предложил Раскин, вполне устроило чиновников от искусства. Он был очень умным человеком и хорошим искусствоведом. Раскин подарил мне две книжки, которые я потом с удовольствием прочел: «Растрелли – скульптор» и «Образ Шаляпина в русской живописи». В дарственной на книгах значилось «В память о киевских сидениях, с уважением…» и т. д.

Сидения продолжались больше недели, и все это время я испытывал благодарность к Абдулле, который так помог мне быть по-настоящему гостеприимным хозяином. И сейчас вкус коньяка вызывает во мне воспоминания о Ханларе.

Все это время мои приятели с неослабеваемым интересом следили за развитием событий вокруг «Аэлиты», почему-то называя Дмитрия Алексеевича Графом Николаевичем и переживая быстрое уничтожение запасов Абдуллы.

Благодаря Михаилу Григорьевичу Бялику я смог познакомиться с крупнейшими представителями музыкального мира, за что я ему очень признателен. Во время пленума Союза композиторов Украины он привел к нам домой ведущих музыковедов: Келдыша, Кремлева и Гозенпуда. Я с большим интересом слушал их рассказы о детективной истории, ради которой они приехали на пленум. Их интересовала 21-я симфония Овсяннико-Куликовского, которая часто звучала в эфире. Они взяли в работу музыканта, нашедшего эту рукопись. Они отвели его в отдельную комнату и засыпали вопросами: почему 21-я, где остальные двадцать; почему о нем нет ни слова в музыковедческой литературе; почему его имени нет ни в одном документе, ни в одном письме музыкантов.

Сначала он попытался сплести версию насчет крепостного композитора. Это было совсем нереально. Когда эта версия лопнула, он признался, что сочинил ее сам, но боялся, что его произведение не станут исполнять. Тогда его засадили за рояль и, после перекрестного допроса с пристрастием установили, что он эту симфонию знает очень плохо. После всех этих дел симфония исполнялась, как произведение неизвестного автора.

В Репино в Доме творчества Мишель прознакомил меня с крупными композиторами: Петровым, Слонимским, Тищенко. Там же любил отдыхать и Граф Николаевич. Но пора возвращаться с Финского залива в горы Кавказа.

В несколько более веселом настроении, чем обычно, мы начали подъем из Ханлара к высокогорному озеру Гек-Гель. Как только стемнело, мы опять врезались в тучу, но деваться уже было некуда. Дорога была узкая, между стеной и пропастью, видимость ограничивалась одним метром, об «развернуться» не могло быть и речи. Я шел по дороге, корректируя действия водителя, а Эдик страдал за рулем. К турбазе мы добрались уже к исходу ночи, вызвав искреннее удивление начальника лагеря.

– Мы уже тут третий день сидим без хлеба. Никто из водителей не хочет идти через тучу, а вас вдруг занесло. Да еще и ночью!

Нас определили в палатку отсыпаться, а наутро мы нашли Колю. Тут нам пригодился наш кухлик из Ханлара. Коля тоже проявил восточное гостеприимство. Нам накрыли стол в столовой, которую торжественно обозвали рестораном. Коля притащил откуда-то трех музыкантов, игравших на неведомых нам очень скрипучих и визгливых инструментах. Прямо пир князей по Пиросмани. Благо у нас был с собой лаваш, оставшийся из Нухи, так как хлеба в «ресторане» не было.

Как только началось застолье, мы тут же задали Коле вопрос, терзавший нас последние два дня в отношении игры в чмен на окраине Нухи. Коля воспринял этот вопрос спокойно.

– Да, там у людей есть очень большие деньги.

– Но такие деньги нельзя заработать ни на какой торговле.

– Понимаешь, в чем дело. Там когда-то была столица Шекинских ханов. Как мне говорили, во время революции они попрятали все свои камни и золото, а родственники второго и третьего поколения остались. Им как-то удалось перевести это в деньги, и теперь они не знают, что с этими деньгами делать. Самое большее, что они могут себе позволить – это съездить два раза в год в Москву и там тихонько погулять без особой рекламы. Поэтому они построили за свои деньги хинкальную за городом, провели туда шоссейную дорогу, сидят там и перегоняют деньги из одного кармана в другой под хороший коньяк.

После некоторого возлияния спуск показался нам более легким.

Дальше наш путь лежал в Нахичевань. Дороги были тяжелые. Один раз мы видели грузовик, скатившийся в пропасть. Наверху стояли два «Москвича». Мы остановились и спросили – нужна ли наша помощь. Нам ответили довольно грубо: «Проезжай! Это не твое дело. Это наше дело!» Нахичевань поразила нас женщинами, завернутыми в розовые и голубые покрывала, мужчинами, сидящими весь день в чайханах и пьющими чай, и восточным базаром. На прилавках лежали метровые огурцы, фрукты, на натянутых веревочках колготки, платки. Кучками лежали иностранные сигареты, зажигалки и презервативы. Чувствовалось, что граница очень близко.

В мечети нас приняли радушно. Пока мы мыли ноги в источнике, служитель принес нам чай, который мы пили прямо на ступеньках мечети. Потом он показал нам интерьер, сплошь увешанный коврами.

Из Нахичевани наш путь лежал вдоль Иранской границы в Армению. Мы ехали по дороге, на которой не было ни людей, ни машин. Дорога была не очень определенной, и однажды нам даже показалось, что мы пересекли вспаханную полосу. Наконец мы уперлись в пограничный пост. Там проверили документы и велели поворачивать назад, на Нахичевань. Нам стало тошно, когда мы представили себе обратную дорогу через Нагорный Карабах в Азербайджан. Попросили позвать начальника. Лейтенант оказался молодым парнем из Житомира, мы перешли на украинский, показали документы, показали письмо из Союза архитекторов, которым я предварительно запасся, сказали, что изучаем восточную архитектуру.

– Ну добре, хлопщ,!зжайте по цш дорозi до Звартноца. Коли буде хто питать, кажить, що я перевфяв документа.

При подъезде к Звартноцу мы, действительно, опять наткнулись на пограничный пост. Там стояло несколько машин, и их водители громко спорили с пограничниками. Мы запереживали. Однако они посмотрели наши документы и тут же пропустили.

– Багажник открывать? – спросил я.

– Да что там у вас может быть особенного? Это мы контрабандистов ловим, – сказал пограничник. – Здесь у каждого второго родичи на той стороне.

Ночевали прямо у развалин Звартноцкого храма. Дальше нас ждал древний Эчмиэдзин, где мы увидели главу армянской церкви – каталикоса, красавец Ереван с шедеврами архитектуры Таманяна и Исраэляна. Мы почувствовали, что Армения, действительно, самая древняя страна в нашем Советском Союзе. Мы посетили Гарни, где увидели настоящий греческий храм, стоящий на фоне гор, Гегард – старинный храм наполовину вырубленный в скале. От впечатлений уже разрывалась голова. Но надо было выполнить до конца намеченный маршрут, и мы поехали в Грузию.

В Тбилиси у меня оказался приятель, который показал нам Пантеон, покатал на «канатке», напоил вкуснейшим лимонадом, накормил хачапури по-аджарски в подвальчике Лагидзе и рассказал, как проехать в Мцхету. Возле Джвари Мцхетской я взобрался на камень и начал громко читать лермонтовского «Мцыри». События, описываемые в этой поэме, как я понял, происходили где-то здесь. Когда я дошел до слов:

находившиеся поблизости грузины не выдержали и положили передо мной пару рублей в лежавшую рядом шапку, а один даже принес бутылку вина. Вид у меня, скажем прямо, был еще тот. Месячная поездка измочалила тенниску и штучные китайские брюки до плачевного состояния. От опасной бритвы и станка мы уже отвыкли, а при нашем образе жизни электробритва была бесполезна. Механической бритвой я мог брить только голову. Так что мой облик завершала поросшая редкими кустами лысина и четырехнедельная нечесанная борода. Этот вид легко вписывался в лермонтовскую поэму.

После Джвари мы решили даже перевыполнить программу и посетить пещерный город Вардзи. Он находился недалеко от турецкой границы. На подъезде к нему нас остановил шлагбаум пограничного поста. Опять в ход пошли документы, членский билет Союза архитекторов, письма. Ничего не помогало. Попросили начальство. Пришел лейтенант, сказал, что надо было думать раньше и оформлять документы на пребывание в пограничной зоне по месту жительства. Но если мы заполним анкеты, он нам разрешит посмотреть пещерный город. Опять пошло: номер паспорта, где живешь, где родился, где прописан и т. д. Он забрал анкеты, исчез на полчаса, а вернувшись сообщил, что ему начальство запретило заниматься самодеятельностью, и он нас никуда не пустит.

– Вы откуда приехали? – спросил он еще раз, глядя в анкету. – Из Киева? Вот в Киев и поезжайте. Нечего вам шляться в пограничной зоне.

Мы настолько были переполнены впечатлениями, что по дороге домой уже мало куда заезжали, и думали только о возвращении. Тридцать пять дней мы вели цыганскую жизнь, и нас помаленьку уже начало тянуть к цивилизации.

По возвращении остался всего один день на отсыпание, отмывание и прочие процедуры. Когда я вышел на работу, произошло то, чего я никак не ожидал – я привык уже к своему имиджу. Весь институт сбежался на меня смотреть. Темный загар, лысая голова, окладистая борода вызвали живейший интерес. Меня просили не сбривать бороду – оставить хотя бы на время для колорита.

А через месяц разразилась гроза. Меня вызвал к себе директор.

– Саша, – сказал он мне мрачным голосом, – неужели это так серьезно? – А я все время думал, зачем тебе эта коричневая лысина и борода, а ты, оказывается, вот что задумал.

– Вы о чем, Сергей Константинович?

– На, читай, – и он протянул мне официальную бумагу со штампом МВД.

В бумаге говорилось, что «ваш сотрудник нарушил пограничный режим с Турцией», что на него наложен штраф – 100 рублей, и что этот случай следует разобрать и осудить на общем собрании. Пришлось объяснять ему все с самого начала. Он поверил, сказал, что никаких собраний не будет, но бороду попросил сбрить. Бороду я не сбрил. На следующий день я получил аналогичное письмо домой с указанием, куда и когда платить штраф за нарушение пограничного режима с Турцией.

Освобождение от этих обвинений пришло совершенно неожиданно. У нас в отделе работал Геннадий – геодезист. Он был настоящим профессионалом в двух областях – вертикальная планировка и выпивка. Держался он, как правило, только до обеда, и это всех устраивало, так как он за полдня делал больше и качественнее, чем другие «вертикальщики» за два дня. Ровно в 12 часов в дверь просовывалась физиономия кого-нибудь из его друзей и с возмущением сообщала, что люди уже гуляют, а мы ни в одном глазу. Геннадий быстро собирал инструменты и стремительно направлялся к выходу. И никакая сила не могла его остановить. Когда кто-то из нас говорил, что может не стоит так рано идти закладывать, он тут же отметал все претензии, звал ментора с собой и сообщал, что он собирается не выпивать, а только перекусить.

Один из его близких приятелей – архитектор из Киевпроекта, также считался большим специалистом в этой области. Учитывая их огромный практический опыт, проектирование киевского вытрезвителя поручили именно им. Там они познакомились с большим количеством представителей МВД и показали удивительно тонкое знание вопроса.

Когда я принес письмо из милиции на работу и показал его своим коллегам, Геннадий отвел меня в сторону и сказал:

– Послушай, зачем тебе платить штраф, давай лучше мы эти деньги пропьем. Зачем тебе вообще нужно, чтобы такая бумага оставалась у тебя в деле. А вдруг тебя захотят послать за границу?

– А как же это сделать?

– Я сегодня должен встретиться с бывшим начальником вытрезвителя. Ты говорил, что у тебя хороший коньяк, возьми с собой фляжку – подъедешь со мной в обед.

В обед мы подъехали на какую-то базу. Там на директорском месте сидел довольно солидный человек, который посмотрел на мою бумагу и сказал, что это не проблема.

– Может, выйдем в кафе, обсудим. Здесь недалеко, – начал Геннадий накатанную преамбулу.

– А что у вас есть?

Я вынул фляжку с коньяком.

– Азербайджанский юбилейный.

– Ну вот что, распивать с вами коньяки у меня времени нет. Пейте без меня, – при этом он вынул из ящика стакан, – а мне налей на пробу – только полный, я потом продегустирую. Позвоните мне завтра утром – я вас проинструктирую.

На следующий день нам было назначено место встречи с капитаном милиции и велено не мелочиться. Тертый капитан пришел в штатском и потащил нас сразу в подвальчик на Маложитомирскую. Как только мы получили первую дозу коньяка, он вытащил бумагу, пришедшую из Грузии к ним в отдел, обмакнул в мой стакан и порвал на кусочки. При этом он сказал вместо тоста: «Ничего не было, никакого нарушения не произошло, изучайте памятники старины, только осторожно, потому что не все такие добрые, как я».

Бумага исчезла, борода осталась, и надолго. Надо же было чем-то компенсировать отсутствие волос на голове.

Благословенные времена для путешествий – 60-70-е годы! Границы советского государства были на замке, зато огромная территория нашей страны была открыта для любых поездок. Мы были молоды, энергичны и любопытны, и мы ездили по всем 16 республикам. Встречали нас по-разному, но всюду мы чувствовали либо гостеприимство, либо просто доброжелательность. Мы не боялись криминала, он тогда не ощущался. Мы не заботились заранее о ночевках – всюду были съезды с дорог, везде можно было поставить палатку. Мы объездили весь Кавказ: Грузию, Армению, Азербайджан, Дагестан, Кабардино-Балкарию, Чечню, Осетию, Горный Карабах… Всюду мы встречали мирное население. Мы видели, как чеканили знаменитые кувшины в ауле Кубачи и как вырубали резчики по камню удивительно красивые по рисунку армянские хачкары.

Мы объездили всю Прибалтику и писали этюды на стареньких улицах Вильнюса, Таллинна и Риги. Мы ездили в Молдавию, где мой друг Сережа Гульпа познакомил нас с роскошными сортами молдавских вин. В Молдавию мы ехали через Одессу. В Одессе остановились на пару дней в кемпинге при въезде, чтобы попляжиться и покупаться в море. Содрали с нас по прейскуранту, а предоставили вместо домика кусочек грязноватой земли для установки палатки. Столовая в кемпинге была хорошая, но она нас удивила в первый же день пребывания. Люди брали подносы и шли вдоль прилавка, набирая блюда. Никто из них не доходил до кассы, а наполнив поднос, отходил от прилавка и садился за столик. Кассирша не обращала внимания на такие мелочи и полировала ногти. Потом нам объяснили, что сюда приходят поесть сотрудники и их родственники и знакомые, которые считают, что платить за обед – это излишняя роскошь. На второй день мы подключились к этой системе. Нас никто не трогал – очевидно посчитали, что мы чьи-то родственники. Мы же считали что это компенсация за несуществующий домик. Через несколько дней мы покинули рано утром гостеприимный кемпинг с такими вольными взаимными расчетами, заехали на Привоз, запаслись продуктами, послушали колоритный говор одесских торговок и поехали из города. Тут мы попали в солидную пробку. Это нас удивило – был воскресный день. Когда я высунулся в окно и спросил у прохожего, что там произошло, он скептически посмотрел на меня.

– Вы шо, не с Одессы? Сегодня ж воскресенье, и усе граждане едут на толкучку.

Мы не могли пропустить такое зрелище и поползли в этом же ряду. Вскоре мы оказались на пыльной площадке, заполненной машинами, кое-как запарковались и двинулись к бурлящей толпе торгующих, торгующихся и просто любителей потолкаться и потрепаться.

Первым, на кого мы наткнулись, был мрачный субъект с опухшей физиономией, с каким-то зверьком в корзинке и коробкой в руке.

– Что это за зверь, – поинтересовался я.

– Морская свинка. Умнее ее зверя нет. Сейчас вы даете мине рубль и тут же в этом убеждаетесь. Она вам все расскажет за вашу жизнь.

Пришлось дать рубль. Свинка вытащила мне билетик, свернутый в трубочку.

Я развернул его. Текст был напечатан прыгающими буквами и читался плохо, так как, очевидно, печатали много экземпляров на машинке. «Только вашего твердого характера поможет Вам в дальнейшей вашей личной жизни. Вы добьетеся чего Вы хотел в ваших успехах и т. д.». В конце пророчества стояла подпись: «Морская свинка с города-героя Одессы».

Мы двинулись вперед, проявляя твердый характер, который нам был так необходим в нашей дальнейшей личной жизни. Толкучка ломилась от местных и контрабандных товаров. Мы ничего не покупали, но слушали с удовольствием.

– Купите плавки. Чистый хранцузский капрон!

– Знаю я этот капрон. В прошлое воскресенье купил ваш капрон, пошел купаться, вылез из моря – вся посуда голая.

– Та то ж не мои, то, наверное, машкины. А мои хранцузские. Гляди – Париж.

– А чего Париж по-русски?

– Та то ж они специально для Одессы шили.

Пожилая дама пилит мужа:

– У нас дома столько есть, а тут каждый всякую вещь выставляет. Всякую вещь, а у нас всякого полный дом, а мы ничего не торгуем.

Женщина рассматривает клеенчатые салфетки:

– Вот если бы в них были дырочки.

Когда отходят, муж спрашивает:

– А зачем тебе с дырочками?

– Ах, ты не понимаешь. Раз потрогал, нужно показать, что ты сильно интересуешься.

– Зачем ты трогаешь портфель? Зачем оно тебе такое здалось, когда ты можешь и без него жить спокойно!

Шумит толкучка. В руках, на импровизированных прилавках и просто на ящиках кастрюли, соски, шариковые ручки, кофты, сломанные лампы, подержанные туфли, галстуки с пальмами, иконки на картоне, да чего тут только нет. Но мы спешим. Нас ждет наш друг Сережа Гульпа в Кишиневе.

Мы ездили по Белоруссии, мы были на родине Шагала и Малевича. Мы посетили могилу Канта в Калининграде. Мы были в Самарканде и Бухаре и любовались фантастическими мечетями и медрессе. Когда мой приятель поинтересовался, почему эти гигантские сооружения стоят невредимыми, а новые рушатся при землетрясениях, узбекский архитектор, сопровождавший нас, ответил:

– Если зодчий построил здание не совсем устойчивым, ему сейчас максимум могут дать выговор и перевести на другую работу, а 500 лет назад за это рубили голову. Это был хороший стимул.

Мы объехали много старинных русских городов, «Золотое кольцо», смотрели фрески Рублева в Успенском соборе во Владимире. Когда мы въехали в Вологодскую область, то узнали, что такое «вологодская слань». Это когда дорога делается без подготовки, а просто укладывается сплошной накат из бревен и присыпается землей. В местных селах наш автомобиль вызывал удивление и смех. Даже мощные МАЗы в районе Данилова беспомощно сидели в грязи. Ездили только КРАЗы и трактора. Но нас тянула вперед неведомая сила. Нам хотелось увидеть фрески Дионисия, нам хотелось добраться до Соловков. Колея на дороге была уже метровой высоты. Мы остановили КРАЗ и попросили протянуть нашу машину до ближайшего села.

– А трос у вас есть? – спросил шофер.

– Есть, – дружно ответили мы. – Вылезай, поможешь подцепить.

Через пять минут мы поняли, что последнее предложение мы сделали напрасно. Вылезть-то он вылез, но засунуть его обратно в кабину было почти невозможно. В этой зоне был сухой закон, но трезвых мы не видели ни разу. Наконец мы его засунули, он поехал, и тут же заснул. Высокая колея гарантировала ему правильный рейс. На наши гудки он не реагировал. Когда мы приехали в село и осмотрели нашу машину, оказалось, что она снизу гладкая, как проглаженная утюгом. Глушителя как и не было. Она ревела как танк. Машину пришлось оставить в Петрозаводске под присмотром первой попавшейся бабушки. Дальше не было даже слани. До Кеми добирались мурманским поездом. Название Кемь сохранилось до сих пор, хотя все знали его происхождение. Когда Петру давали бумагу на воровство нерадивого воеводы, он писал: «Сослать к… матери». Потом он сократил эту резолюцию: «Сослать кем». Из Кеми пароход «Лермонтов» отвез нас до Соловков. В Соловках мы писали этюды в 4 часа ночи. Было светло, как днем.

А нас все тянуло и тянуло вперед. До Кирилло-Белозерского монастыря мы тоже добрались по слани и полюбовались-таки на фрески Дионисия.

В Кириллове на всех столбах жизнерадостные обьявления «Не влезай – убьет!» Мы рисковать не стали и на столбы не полезли. Мы смиренно полюбовались великолепными фресками Дионисия и двинулись дальше.

Возле Печорского монастыря мы поставили палатку, так что утром я мог рисовать удивительные композиции башен и стен, то тонущих в овраге, то вздымающихся ввысь.

Печорский монастырь был действующим. В нем было около двухсот монахов, в том числе схимники, и, говорят, даже одно время здесь жил столпник. Однако при входе в монастырь нас встретил привратник-инок в весьма оригинальном одеянии: в рясе и в таллиннской туристской шапочке. Нам показали основные здания и пещеры. Монахи чинили крышу в основном корпусе. Они точно знали, что все в руках божьих, но на всякий случай привязывались веревками к куполам. Мы подошли к монастырскому киоску. Нам хотелось взять с собой иконку на память о Печорах и тут состоялся странный диалог.

– Скажите, у вас есть «умиление»?

Длительное молчание.

– Скажите, пожалуйста, у вас есть умиление?

– Умиление мы продаем только верующим.

– Так мы верующие и хотим умиление.

Молчание.

– Скажите, а у вас есть одигитрия?

– Одигитрию продаем только верующим.

– А оранта?

– Оранты у нас нет. Поезжайте в Киев, в Софийский собор.

– Так мы только оттуда и приехали. – На этом мои знания иконографии богоматери окончились.

– Вы не верующие, вы туристы. А туристам мы продаем только свечи.

– А сколько стоит свеча?

– Сколько не жалко.

Купив свечи по такой странной цене, мы тут же их поставили за благополучный исход нашего путешествия, на что мы не очень надеялись, ознакомившись с вологодскими дорогами.

В очередное путешествие на Кавказ мы ехали уже на двух машинах. Во второй машине за рулем сидел наш близкий приятель Леня Зимин, тоже большой любитель путешествий, и я с ним за компанию. Задняя передача отказала в районе Пятигорска. Механик на СТО заявил, что у него нет сейчас времени – посмотрит завтра. Ночевали на месте дуэли Лермонтова. В голову лезли тяжелые мысли. На следующий день механик был особенно мрачен и окутан легким облаком перегара. Мы ходили за ним и заискивающе смотрели ему в глаза. Наконец он сменил гнев на милость:

– Ты давай, это, раскидай двигатель. Я же так ни хрена не вижу.

Мы сидели полдня с раскиданным двигателем и призывно выкрикивали: «Все готово!». Он немного поковырялся и велел собирать. В собранном виде машина тоже ездила только в одном направлении. Весь наш дальнейший путь и преодоление Мамисонского перевала проходили под девизом «Только вперед!», что создавало дикие ситуации. На самом перевале были огромные снежные языки. В этих местах приходилось спускать машины в ущелье и вытаскивать на руках. Помогли осетинские пастухи. Наше пиво и консервы скрасили их диету, состоящую из баранины и овечьего сыра. Зато по ту сторону перевала в районе Они и Амбралаури нас встречали криками «Ура!» Оказывается, это был местный путь «из варяг в греки». В связи с тем, что Клухорский перевал в последний раз использовали только во время войны, а Крестовый перевал находился под строжайшим контролем милиции, открытие Мамисонского перевала, то есть первую машину, ждало все местное население, дабы начать экспортировать мандарины в Москву. На обратном пути за Ростовом после очередного привала автомобиль уже не ездил ни вперед, ни назад, и отправился в Киев волоком вместе с бедным Леней.

У нас тоже поменялись планы. На обратном пути мы должны были заехать в Донецк к нашему институтскому другу Михаилу Кацу. Миша был старше нас и принадлежал к малочисленной когорте людей комсомольского порыва. Он был знатоком поэзии, остроумнейшим человеком и душой всех наших институтских компаний. О своем приезде мы его предупреждали многократно. В одном из кавказских городов мы обнаружили на почте бланки правительственных телеграмм и регулярно посылали на них депеши от Малого Совнаркома в Донецк. Миша в ответ обещал к нашему приезду зажарить гуся. Однако в Донецк мы так и не смогли заехать. По приезде в Киев я обнаружил телеграмму в три адреса – мне, товарищу Паниковскому и председателю общества охраны птиц товарищу Мациевскому: «Немедленно телеграфируйте что делать гусем».

И, конечно же, мы путешествовали по Западной Украине. Мы с удовольствием ездили там целый месяц, любуясь красотами мохнатых живописных гор, ставили палатки у бурных горных речек, дивились совершенству деревянных церквей. Посетили Мукачево, Ясиня, Яремчу, Ворохту… При подъезде к Ворохте нас поразил монумент – это была огромная статуя баскетболистки, поставленная в спортивном комплексе на въезде. Я сначала не мог понять, почему она смотрится так непристойно. Когда я рассмотрел ее вблизи и поговорил с местными жителями, мне все стало ясно. Статуя была сделана без особых тонкостей, и после очередной побелки потеряла контуры спортивной майки и трусов. Директор заведения посчитал это неприличным и заставил местного художника нарисовать на ней трусы черным битумом. Вот после этого она стала-таки голой дамой без лифчика. Сфотографировавшись с легкомысленной спортсменкой, мы направились домой. Путь наш лежал через Коростышев, где мы решили пообедать в придорожном ресторане с лирическим названием «Гранит», очевидно, в честь небезызвестного Коросты-шевского карьера. Бифштекс, заказанный нами, вызывал некоторые ассоциации с названием ресторана.

Но все это было потом. А пока я застал своих коллег-проектировщиков притихшими за своими столами и ожидающими, чем кончится крестовый поход на архитекторов.

Никита Сергеевич Хрущев считал себя абсолютным авторитетом в трех областях: сельском хозяйстве, изобразительном искусстве (а, заодно, и поэзии), архитектуре и строительстве. Первое закончилось общей кукурузоизацией, отсутствием табака и очередями за хлебом. Второе – разгромом молодых дарований в Манеже и установлением глобального и бесповоротного «соцреализма», а также преданием анафеме Фалька, Жутовского, Неизвестного, разгромом Евтушенко, Вознесенского и иже с ними.

В области архитектуры и строительства эта тенденция привела сначала к «Постановлению об излишествах», в котором удалось расправиться со всеми архитекторами разом, и к новому разгрому Академии.

Бедная Академия строительства и архитектуры, организованная на костях Академии архитектуры в 1956 году, просуществовала недолго, так как она мешала Никите Сергеевичу и его соратникам командовать строительством. Она рухнула в 1964 году, и на сей раз – окончательно.

Слухи об этом поползли заранее. В то время президентом был инженер Бакума Павел Федорович. Архитекторов-академиков, как и всех прочих архитекторов, уличенных во всяческих бедах нашего строительства, отодвинули на второй план. Вице-президентом был Анатолий Владимирович Добровольский. Елизаров Виктор Дмитриевич был освобожденным членом президиума. Неожиданно произошла рокировка – Добровольский и Елизаров поменялись местами. У Елизарова была всего лишь кандидатская степень, у Добровольского – никакой. Былые заслуги архитекторов-практиков Украины в Москве не очень признавали.

Сильные мира сего в архитектуре забеспокоились о своем будущем. Запахло порохом. Была назначена защита сразу двух докторов-соискателей Honoris cause, то есть без всяких диссертаций, по совокупности работ. Защиты эти носили для нас крайне необычный и интригующий характер. Соискателей (Добровольского и Елизарова) на Совете не было. На Ученом совете академии от имени соискателей выступали академики-представители и рассказывали об их деятельности. Сами же соискатели сидели дома, нервничали и с нетерпением смотрели на телефонную трубку – когда же это все кончится. В Киеве все это кончилось полным триумфом, после чего документы уехали в Москву в страшную организацию, именуемую ВАК – Всесоюзная аттестационная комиссия. Но тут уже ничего не могло помочь. В это время рухнула Академия, и чиновники ВАКа этим воспользовались мгновенно.

«Кто такой Добровольский?», – вопрошали они. «Как же, он известнейший архитектор, застроивший половину Киева, весь Крещатик…» «Нет, мы присуждаем ученые степени только за научные работы. Кто такой ваш Добровольский? Такого ученого мы слыхом не слыхивали, и не просите. Отказать». Та же процедура произошла и с Елизаровым.

На обломках Академии были организованы институты, среди которых наиболее крупным стал КиевЗНИИЭП во главе с Елизаровым. Академик Добровольский, блестящий архитектор, автор огромного количества зданий, Крещатика, стал безработным архитектором.

– Я стал простым советским безработным, – с грустью поведал он мне при встрече. – Я, действительный член Академии строительства и архитектуры СССР, действительный член Академии строительства и архитектуры УССР, вице-президент Академии, хожу сейчас и прошу, чтобы меня взяли куда-нибудь на работу хотя бы рядовым архитектором или чертежником. Слава богу, что твой отец, по доброте душевной, предложил мне свое фиктивное место.

Место, действительно, было фиктивным. Отец, будучи членом-корреспондентом Академии, занимал должность заместителя директора Института экспериментального проектирования. При организации КиевЗНИИЭПа объединили два института. У директора оказалось три заместителя вместо одного, и один из них был мой отец. Он ушел в КИСИ, оставив свое фиктивное место Добровольскому.

Впоследствии Анатолий Владимирович Добровольский создал еще много крупных объектов: Бориспольский аэропорт, Дом художника и т. д., стал профессором Киевского художественного института. Он все любил доводить до конца сам. Когда он стал моим оппонентом по диссертации, то пригласил меня к себе домой на Крещатик рядом с Пассажем в 12 часов ночи. Когда я пришел, он сидел, согнувшись над доской, и делал рабочие чертежи столярных изделий для ресторана «Ветряк». Я удивился.

– В какой мастерской разрабатывается этот проект? – спросил я.

– В первой, у Алика Малиновского.

– Так что, у него некому сделать рабочие чертежи столярных изделий?

– Понимаешь, в чем дело: здесь есть такие тонкости, которые я никому не доверяю. Я должен сделать это сам, иначе потом придется переделывать.

В этом был он весь.

Во время последнего крушения Академии в Союзе архитекторов проводился пленум с самобичеванием. На нем выступила архитектор Синицына и обвинила во всем архитектурную критику – специалистов по теории архитектуры. Она вышла с трибуны, подошла к краю сцены, воздела руки и провозгласила:

– Нет у нас еще, товарищи, своих Станиславских!

– Станиславский есть, – раздался крик из зала. – Он сейчас просто в командировке в Днепропетровске. В понедельник вернется.

В это неспокойное для архитекторов время приятели стали наседать на меня: «Пора, мол, поступать в аспирантуру, пора двигать архитектурную науку вбок, ибо вперед мы не сможем, да и назад не дадут». Ну что ж, аспирантура, так аспирантура. Стаж уже был вполне достаточным. Но куда? Академии уже не было, и я решил попытать счастья в родном КИСИ.

Расклад такой: 2 места, 4 претендента. Я был единственным, кто сдал на все пятерки. Иду спокойно за результатами. Оказывается, что принято двое других, с тройками. Ничего не могу понять – иду к ректору Калишуку. Он встречает меня ласково, долго жмет руку и говорит вкрадчивым голосом:

– Понимаете, в чем дело, – при этом он смотрит вбок. – У нас для вас нет настоящего руководителя. У вашего отца есть аспиранты, а других хороших руководителей у нас, к сожалению, нет. Не можем же мы вас направить к собственному отцу.

– Почему? Мы с ним в хороших отношениях.

– Ну, знаете ли, так не полагается.

– А почему же меня сразу не предупредили, до экзаменов?

– Это вина нашего руководства аспирантурой. Не волнуйтесь, их за это накажут.

– Я за них не волнуюсь, я за себя волнуюсь. Возьмите кого-нибудь по совместительству. Есть масса специалистов из бывшей Академии.

– У нас нет на это денег. Но, знаете, мне в голову пришла идея! Обратитесь к заместителю министра высшего и среднего специального образования. Он очень душевный человек. Он нам кого-нибудь порекомендует в руководители, и мы вас примем.

Я отправился на Крещатик на прием к душевному человеку, заседавшему рядом с магазином «Фарфор, фаянс». Я записался на прием к заместителю министра. Встретил он меня не менее радушно. Когда я изложил ему суть дела, он был неподдельно возмущен.

– Бюрократы! Какой абсурд! Какая некомпетентность!!! Да этого просто не может быть! Чтобы сын из-за отца не мог заниматься наукой. И вы говорите, все пятерки?! Да они что, с ума сошли?! Выйдите, пожалуйста, из кабинета, я должен серьезно поговорить с Калишуком по телефону.

Я засел в приемной. Минут через двадцать появилась секретарша и сообщила:

– Ваш вопрос решен. Поезжайте к Калишуку.

В приподнятом настроении я ворвался в приемную Калишука. Когда он меня принял, он говорил еще более сладким голосом.

– Хорошо, что вы зашли. А я вот недавно беседовал с заместителем министра специально о вас. И знаете, что мы решили – приходите поступать на будущий год, мы вам будем очень рады и постараемся придумать что-нибудь с руководителем.

Я опять бросился в министерство. Секретарша встретила меня во всеоружии:

– Заместитель министра в курсе ваших дел. Но сейчас он перегружен и не сможет вас принять в ближайшие дни. Кроме того, кандидатуры аспирантов уже утверждены.

Круг замкнулся. С антисемитизмом мне приходилось встречаться довольно часто. Но такого откровенного государственного антисемитизма я не ожидал. Архитекторы ощущали это меньше, чем другие деятели культуры. Однако при приеме в институты и на работу пятая графа была одной из основных. Во многом это зависело от руководства.

На будущий год я опять решил идти в КИСИ, но приятели отговорили, и я подал документы в КиевЗНИИЭП. Мне предстояло сдать экзамены, предварительно пройдя собеседование.

За пару дней до собеседования мы как-то вечером сидели в гостях у Толика, выпивали, закусывали и беседовали «за архитектуру». Где-то после 11 вечера появился его шеф Авраам Моисеевич Милецкий. Милецкий был известным архитектором, который проектировал Парк Славы, горисполком, гостиницу «Москва» и т. д. Кроме того, он был человеком очень эрудированным, дружил со многими художниками и писателями, в том числе, с Виктором Платоновичем Некрасовым. Тут же разговор зашел о его новом детище – Киевском автовокзале. Этот объект считался неординарным. Там уже начались отделочные работы. Милецкий предложил съездить посмотреть. Я засомневался:

– Кто же нас пустит на стройку ночью?

– А там сейчас как раз кипит работа, – ответил он.

– Где же вы нашли таких рабочих, которые работают по ночам?

– А там нет рабочих. Там художники – Ада Рыбачук и Володя Мельниченко. Они делают два мозаичных панно.

В начале первого словили такси. Поехали: он, Толик и я. На автовокзале, несмотря на позднее время, мы застали четверых человек. Среди них были Ада Рыбачук и Володя Мельниченко, с которыми нам было очень интересно познакомиться. Мы знали их заочно – это были молодые, но уже известные художники-монументалисты. Они ездили на Крайний Север и привезли оттуда великолепные рисунки и книгу «Остров Колгуев». Кроме них там был скульптор Валентин Селибер и прораб. Пока Милецкий беседовал с художниками, прораб начал изливать мне свою душу.

– Понимаете, в чем дело: проект Милецкому не утвердили – сказали, что это не наша архитектура – много стекла, пахнет конструктивизмом. После этого он сделал проект попроще, который быстро утвердили, но строить он решил первый. И вот началось: чертежей у меня нет, он их разрабатывает по ходу дела, а детали придумывает на месте. И с тех пор стройка пошла наперекосяк. Есть Милецкий – работаем, нет Милецкого – курим. А тут еще художники…

А с художниками происходило следующее. Они должны были сделать два мозаичных панно. Они их и делали, но только днем. А ночью, когда расходились рабочие, они обдирали плиточную облицовку с колонн, сделанную за день, и делали новую. Причем нужно было сделать так, чтобы колонны, облицованные накануне, были к утру готовы. Аду и Володю не устраивал тот скучный рисунок, который делали плиточники. Они еле стояли на ногах и засыпали на ходу. Им помогал Валентин Селибер. Мы с Толиком тоже предложили свою помощь, и они с удовольствием ее приняли.

Следующим вечером мы приехали на Московскую площадь и принялись за работу. За аспирантуру я не боялся, так как первым было собеседование. Мы работали несколько дней, вернее, ночей. И вот однажды под утро я сказал, что уеду пораньше – первым троллейбусом, поскольку у меня собеседование.

– В котором часу? – спросил Валентин.

– В девять, но я хочу переодеться.

– Можешь не спешить. Выедем в восемь. У меня «Волга», я тебя подвезу, а из дому тебе там пройти два шага.

Ровно в восемь мы выехали. На улице Горького двигатель заглох и не подавал больше никаких признаков жизни. После получасовых возгласов Валентина «одну минуточку, я уже, кажется, знаю в чем дело», я помчался на Красноармейскую ловить такси. В комнату, где сидела комиссия по собеседованию, я ворвался с опозданием на 15 минут. Во главе комиссии сидел невозмутимый Евгений Иванович Катонин, академик, впоследствии мой научный руководитель. Я не ошибся, называя его академиком – Академии может и не быть, но настоящий академик им и останется.

Евгений Иванович посмотрел на меня крайне удивленно.

– Виноват. Но почему вы, собственно, опаздываете, и чем объяснить ваш столь экстравагантный вид?

Переодеться я, естественно, не успел, и вид у меня был, действительно, несколько странным. Я предстал в костюме, забрызганном раствором.

– Извините, пожалуйста, но я прямо с автовокзала.

– И откуда же вы изволили приехать в таком виде?

– Я не совсем точно выразился. Я со стройки, со строительства автовокзала.

– Это, конечно, похвально, что молодой архитектор занимается проблемами строительства, но опаздывать впредь не рекомендую. Еще пять минут, и мы бы разошлись. Ну раз уж вы пришли, приступим. Какую тэму вы решили избрать для своих исследований? (Евгений Иванович был ленинградцем).

Я понял, что все-таки пронесло, и начал уже более внятно отвечать на вопросы.

Экзамены прошли весьма успешно. С клаузурой (однодневным проектом) мне вообще повезло. Мне предложили сделать проект школы, а я как раз в это время проектировал школу. Так что все нормативы и новую литературу по школам я знал наизусть. Было разрешено пользоваться академической библиотекой. Пока остальные претенденты сидели в библиотеке, я уже закончил эскиз. Наконец, настал последний экзамен – рисунок и акварель. На натюрморт нам дали 6 часов. Этого было вполне достаточно. Но после этого мы должны были сделать два наброска по полчаса с живой натуры карандашом. Привели весьма кокетливую даму-натурщицу. Первые полчаса она позировала стоя, вторые полчаса сидя. Наконец, наступил долгожданный перекур. Во время перекура она подошла ко мне. Дама оказалась многоопытной, и сразу перешла на «ты».

– Мне понравилось, как ты меня нарисовал, твой рисунок был классным! Это последний экзамен?

– Да. Финита ля комедия.

– Это я не понимаю. Если последний, то мы завтра можем с тобой пойти на пляж.

– Нет, завтра я буду отсыпаться. – Сказывались автовокзальные ночи.

– Ну, не хочешь на пляже, можно и дома. Запиши мой телефон.

Я удивился такой простоте нравов, но телефон записал, и не пожалел об этом. Она была неплохой натурщицей.

Впоследствии я убедился, что это не было экстраординарным явлением. Однажды мы сидели в мастерской знакомого скульптора, выпивали, закусывали и беседовали о предстоящем конкурсе и интригах в Союзе художников. Вдруг без стука вошла интересная девушка.

– А вы не знаете, где Клоков? Он хотел, чтобы я ему попозировала.

Время для позирования, скажем прямо, было не самым удачным – 11 часов вечера, но неисповедимы методы работы творческих личностей.

– Нет, девушка, мы его не видели.

– А вы не хотите меня полепить?

– Что с тобой делать? – мрачным голосом ответил захмелевший скульптор. – Лепить, говоришь? Сегодня я не в форме.

– Ну, тогда завтра. Я тут, с твоего разрешения, останусь. Там у тебя, я вижу, на антресолях тахта. Я на ней могу поспать.

Когда я на следующий день зашел в мастерскую узнать, все ли в порядке, то обнаружил своего приятеля в весьма мрачном и неконтактном состоянии, зато девица была весьма бодрой. О лепке никто не вспоминал. Она поставила чайник, потребовала денег на пиво и закуску к завтраку и, вообще, чувствовала себя полной хозяйкой. Метонахождение Клокова уже никого не интересовало.

По возвращении после экзаменов меня позвали в отдел кадров и по секрету сообщили новость. Одного нашего главного архитектора проектов переманил Гипроздрав. Освободилась вакансия, у меня есть шансы. Директор уже вызывал моего шефа и прямо сказал, чтобы он назначил меня на его место. Так что с меня причитается. Тут же меня позвал мой честолюбивый шеф, затащил в свободную комнату и таинственно сказал:

– Шура, я должен вам сообщить, что освободилась должность ГАПа.

Я, естественно, выразил полное удивление.

– Вы знаете, начальство было против, но я вас все-таки отстоял.

Я выразил глубокую благодарность.

– Но, как вы знаете, бригада Кобозева делала животноводческие объекты. У него остались незаконченными два свинарника. Я вам отдам эту должность, если вы поклянетесь, что закончите в срок эти объекты. А я вам обещаю, что, как только вы их сдадите, мы займемся настоящей архитектурой.

Я произнес горячую, но невнятную клятву, к которой он отнесся с большим сомнением. В моем тогдашнем возрасте от такой должности не отказываются. Я добавил, что готов поклясться на Коране (после конфликта на турецкой границе у меня держалась некоторое время кличка «мусульманин»), что не посрамлю земли украинской.

Приказ дали на следующий день, и тут же началось. Пришла бумага из ЦК и Совмина с массой угроз в наш адрес, что, дескать, на свиноферме в колхозе N Донецкой области гибнут в страшных муках сотни свиней (уже погибло 400 голов) по причине плохо запроектированной вентиляции. «Просим немедленно разобраться в этих безобразиях, исправить вентиляцию и виновных наказать».

Меня тут же вызвал директор.

– Немедленно поезжай и разбирайся на месте. Если не разберешься, нам будет плохо.

– Но, во-первых, причем тут я, это же делал Кобозев. А, во-вторых, я же в свиньях разбираюсь, как свинья в апельсинах.

– Ты тут не остри. Мы дадим тебе лучшего сантехника и лучшего технолога. Твое дело командовать парадом и привезти бумагу, в которой была бы наша реабилитация.

Технолог оказался корифеем. Сантехнику, автору этой вентиляции, я доверял меньше. Он окончил юридический факультет университета и, поняв всю бесперспективность юридической деятельности при его данных, перешел в сантехники. Его данными, исключающими адвокатскую карьеру, были неприятности с пятой графой и весьма нечленораздельная речь, что тоже не делало его Плевако. Тем не менее из его хлопотливого монолога мне удалось понять, что все, написанное в письме, чушь собачья. Я скорректировал: «чушь свинячья». Он оказался весьма добродушным и компанейским человеком. Свою еврейскую фамилию Ханцин он использовал весьма своеобразно. Перед выездом в командировку он давал телеграмму в гостиницу того города, куда ехал: «к вам выезжает известный специалист Хан Цин. Просим забронировать номер с…». Такая экзотическая фамилия действовала почти безотказно.

Сразу по приезде нас потащили в райком, где строго напутствовали в необходимости объективно разобраться во всем. Так что в колхоз мы приехали к вечеру. Нас встречал председатель. Мы хотели тут же посмотреть эти несчастные свинарники.

– Нi, Нi! Нi в якому разi! По-перше, пiсля дороги треба поїсти.

Он тут же повел нас в «ресторан» (так он называл заднюю комнату при сельской столовой). Стол был накрыт в соответствии со всеми законами украинского гостеприимства. Миски огурцов и помидоров, жареные куры, свиные домашние колбасы и сало. Я поинтересовался, не из тех ли это 400 свиней, о которых было написано в письме.

– Нi, Hi! Нi в якому разi! Це домашнi свинi. Їжте на здоровьячко.

Тут же, преданно улыбаясь, он провозгласил первый тост:

– Я дуже вдячний вам, що ви приїхали. Менi вже казали, що ви дуже великi спецiалiсти. Так що, менi здається, що ми разом помiркуємо, щось виправимо, що ви не так зробили, вирiшим усi проблеми, щоб наши свинi добре росли. За ваше здоров’я!

На следующее утро мы пошли смотреть свиноферму. Свиньи меня совершенно поразили. Они были злыми, худыми и частично обросшими шерстью. В потолке свинарника торчали огромные вентиляционные шахты размерами 3 на 3 метра. Ни о какой дополнительной вентиляции не могло быть и речи.

– Обычная история, – сказал технолог, – свиней не кормят.

Когда мы вернулись, председатель заискивающе смотрел нам в глаза.

– Ну що ви вирiшили з цiєю вентiляцiєю?

– Как вы кормите свиней?

– Дуже просто. Концентрованi корми. Два рази по три змiни. 20 сантиметрiв кормушки на рило.

– Мы видели, что это за смены, – сказал технолог. – Несколько сильных пробились и все сожрали, а слабые так и остались голодными. Так и напишем в протоколе, что свиньи помирают с голоду.

– Нi, такого протокола я не пiдпишу.

Я понял всю безнадежность дискуссии и решил вмешаться. Нужна была хитрость.

– Зачем нам спорить? – сказал я. – Мы же не следователи из прокуратуры. Просто опишем все, что мы здесь обнаружили: свинарники на ферме размером таким-то на такое-то количество голов, в перекрытии предусмотрены шахты размером таким-то, кормление производится два раза в день в три смены, размеры кормушек такие-то. Никаких претензий. А дальше пускай разбираются. Такой протокол подпишете.

– Такий пiдпишу. А то вiн зразу – погано кормлять, не годують.

На том и порешили. Протокол подписали, а в Киеве я к нему приложил пояснительную записку с ужасами всего увиденного и заключение технолога, и мы отправили это все в ЦК.

Сергей Константинович вызвал меня к себе:

– Молодцы, молодцы! Я даже не ожидал. А теперь к тебе последняя просьба по свинству. Нужно поехать на Донбасс, выбрать площадку под огромную свиноферму и согласовать ее с местными властями.

– Вы же обещали, что эта поездка будет последней.

– Клянусь, что по приезде ты займешься общественными зданиями. Я уже приготовил тебе крупный торговый центр. А эта поездка тебе будет самому интересна. Встретишься со Стахановым – тем самым. Он возглавляет сейчас горный надзор, и площадку эту придется согласовать с ним.

– Это еще зачем?

– А чтобы твои свиноматки когда-нибудь не провалились в шахтную выработку на головы удивленных шахтеров.

– Почему «мои»? Я этого проекта делать не буду.

– Да, да. Я же уже тебе пообещал. И ничего не бойся. С тобой поедет хороший технолог и главспец Сыркин. Он на этих согласованиях собаку съел.

Насчет собаки директор был прав. Но вообще к вопросам еды Сыркин относился очень осторожно – он был язвенником. И поэтому большая часть нашей командировки была посвящена поискам ресторанов. В столовых питаться он отказывался. А ездить с представителем заказчика пришлось много, так как на Донбассе все службы разбросаны по разным городам.

Особенно запомнился ресторан в Кадиевке. В меню мы прочитали «Беф-строганов по-кадиевски». Это заинтриговало. Я и не предполагал, что граф Строганов посещал Кадиевку и занимался там гурманскими изысками. Естественно, что это блюдо мы заказали. Нам принесли три тарелочки с жареной картошкой. Под этими тарелочками оказались оловянные мисочки, в которых было мясо. В этих мисочках, как я понял, собственно и заключалась особенность беф-строганов по-кадиевски.

Мы поглощали это изысканное блюдо и салат, не имевший высокопоставленного автора, когда за соседний столик устроилось три местных мужика. На вопрос официантки «Что кушать будем?» один из них обернулся, взглянул на наш стол и сказал:

– Нам то же, что и у них.

Они, очевидно, очень спешили. Как только им принесли воду и салаты, они вынули две бутылки водки и тут же их и откушали. Так же быстро они разделались и с бефом. Только для аппетита пришлось опорожнить еще одну бутылку. Расплачиваясь, один из них сказал:

– В первый раз вижу беф без мяса. – Снять верхнюю тарелочку они не догадались.

– Так это, наверное, диетический ресторан, – предположил второй.

Официантка возражать не стала. Она ловко выудила бутылки из-под стола и на бодрое «Сдачи не надо» пропищала «Приходите еще» (очевидно, на тот же бефстроганов).

Перемежая изысканные шахтерские трапезы и беготню по инстанциям, мы собрали все нужные бумажки, пожали мужественную руку Алексея Григорьевича Стаханова – основателя стахановского движения, и укатили домой. Сыркин, действительно, оказался непревзойденным специалистом по согласованиям. Подогреваемый внутренним дискомфортом, он с горящими глазами и верой в победу набрасывался на чиновников, готовый на все ради подписи. Он был добрым и интеллигентным человеком, и по приезде у нас с ним установились теплые, дружеские отношения, которые постарался использовать мой непосредственный начальник.

Работала у нас в отделе пожилая дама-экономист Берта Ильинична. Тетя Бетя обладала определенными достоинствами и выразительной внешностью. У нее были крупные формы, большие глаза и породистый нос. Глядя на нее, в голову приходил известный анекдот: «Рабинович, вы так похожи на Сару Марковну. Вам бы еще ее усы». Под левым подусником у нее поблескивал золотой зуб. Она была очень энергичной дамой, активно прорывавшейся на любую общественную работу и интересовавшейся всеми личными делами и конфликтами. Один из наших заказчиков с мебельной фабрики предложил нам дефицитные диваны в стиле Луи Каторз. Запись производилась у Берты Ильиничны. Когда очередная претендентка отходила от ее стола, она громко комментировала:

– Ей не диван нужен, ей хороший мужик нужен.

Если же это был мужчина, то комментарий соответственно корректировался: «Разве ему диван нужен, ему и т. д.»

И вот в один прекрасный день меня подозвал наш начальник и отвел на лестницу в темный угол. Там он мне тихим голосом поведал следующее:

– У меня к вам, Шура, не совсем обычная просьба очень деликатного свойства.

Вы знаете, что раньше всех приходит на работу Берта Ильинична, которой, очевидно, не спится. Вслед за ней приходит Сыркин, так как он иногда раньше уходит в связи со своим неважным здоровьем. И вот пришла ко мне вчера наша тетя Бетя, взволнованная, с дрожащими руками, бледная и говорит: «Спасите меня от этого маньяка. Уже третий день я с ужасом прихожу на работу. Как вы знаете, я прихожу первой. Я не успеваю привести в порядок прическу и надеть нарукавники, как врывается этот маньяк, подбегает ко мне и начинает снимать штаны. Я уже третий день спасаюсь бегством». Шура, я понял, что у вас установились с ним добрые отношения.

– С кем с ним, с маньяком?

– Ну да, с Сыркиным. Поговорите, пожалуйста, с ним. Может, он умерит свой пыл? И что он, собственно, нашел такого неотразимого в этих дряхлеющих телесах?

Я не знал, с чего можно начать разговор на такую сложную тему. Мой опыт общения с лицами пожилого возраста на эмоционально-эротическую тематику был крайне ограничен. Поэтому я решил просто-напросто изложить ему всю беседу с Сычевским. Лицо Петра Борисовича сначала побледнело, потом побагровело, глаза заблестели, губы задрожали, так что я даже испугался.

– Дура, – закричал он, – безмозглая дура. Да как она посмела даже подумать, что я могу покуситься на ее увядшие прелести. Да она психопатка, сошедшая с ума на сексуальной почве.

– А в чем же дело, Петр Борисович?

– Вы же знаете, что я человек не очень здоровый. И вот доктор порекомендовал мне прогревать область внизу живота. В связи с этим я надеваю вторые теплые брюки в холодные дни, а приходя на работу, их снимаю. Я же не виноват, что ее стол рядом с моим. У меня же под ними есть вторые брюки.

– Но она же об этом не знает!

В общем, я порекомендовал ему заниматься этим стриптизом в уголочке, за вешалкой. А когда я попытался разъяснить суть инцидента тете Бете, она презрительно взглянула на меня и сказала, что никогда не простит ему его поступков. Мне показалось, что она даже немного пожалела о том, что его раздевания не были связаны с посягательством на ее честь.

К этому времени все свинство (я имею в виду свинофермы) для меня закончилось, и я получил заказ на кинотеатр и торговый центр.

Директор нас похвалил, а через два месяца я получил заказ на кинотеатр и торговый центр.

Аспирантуру я выбрал заочную, так как жаль было расставаться с проектированием. Аспирантура началась с кандидатского минимума. Я должен был сдать несметное количество перевода преподавательнице английского языка, интеллигентной пожилой даме. Я чувствовал ее нескрываемый интерес ко всему экзотическому, к чему у нас доступ был в те времена закрыт. Не было ни клуба кинопутешествий, ни прямых репортажей с загнивающего Запада и не менее загнивающего Востока, не было ничего – ни голливудских фильмов, ни газет, ни журналов из капстран. Я раздобыл по блату в библиотеке журналы «Japan Architect». В них, кроме новинок архитектуры, были статьи по истории театра «Кабуки» и по японским традиционным ритуалам. Мы с ней вместе увлеченно осваивали эти журналы. Я комментировал картинки, она переводила текст по чайным церемониям и обряду харакири, и все это засчитывала в мои «тысячи».

А надо сказать, что было чему удивляться у японцев. Одна подготовка к чайной церемонии заняла обширный материал в двух номерах журнала. Сначала описывались древесные угольки, которые нужно было подбирать для жаровни. Каждый из них имел свое название, цвет и форму. После этого шла подготовка золы. Ее нужно было собрать после сгорания дерева определенных сортов, просеять и поставить на три года в погреб, потом достать, опять просеять и опять отстаивать в погребе. После третьего или четвертого раза, когда считалось, что зола готова, можно было приглашать гостей на чайную церемонию. Продуманная и медлительная мудрость Востока. Эдак за свою жизнь можно было все-таки выпить чайку раза три-четыре. Процессу изготовления кисточки из бамбука для снятия пены с чая, перед тем как он будет подан гостю, была отведена отдельная статья. Бамбук был особого сорта и выращен в определенном месте на отрогах горы Фудзи.

С философией вышло тоже весьма удачно. Когда на очередном семинаре наш преподаватель начал клеймить Клода Моне, Матисса и Пикассо, я набрался смелости и заявил, что сейчас уже не те времена, что Игорь Эммануилович Грабарь уже обьявил, что импрессионисты, оказывается, совсем не абстракционисты, а те же самые реалисты, и их вынули из запасников и опять повесили в Пушкинском музее, что репродукцию «Герники» Пикассо носили на груди под рубашкой участники французского Сопротивления, и что нельзя сваливать в одну кучу импрессионистов, кубистов, сюрреалистов и т. д.

Наш преподаватель оказался весьма демократичным философом.

– Чудесно! Вы, я вижу, поднаторели во всех этих стилях. У нас осталось шесть семинаров. Я их с удовольствием отдаю вам, и вы нам расскажете обо всех этих современных безобразиях, только с картинками, и чтобы мы что-то все-таки поняли, для чего это все нужно, почему на одной стороне лица рисуется два глаза, почему часы висят как тряпки, почему, глядя на портрет дамы, я вижу одновременно ее грудь и ее зад.

Тут только до меня доехало, какую обузу я взял на свою голову, но отступать уже не было возможности, и я сказал, что попробую. Я долго обдумывал, с чего начинать.

Историю искусств в институте нам читал блестящий искусствовед Василий Иванович Съедин. Когда подошел экзамен, мы были в ужасе, и не потому, что он был строг, он был довольно отзывчивым человеком. Мы не могли придумать, как можно будет прихватить книги по истории искусств на экзамен – они были невероятно большими и тяжелыми. В отчаянии мы писали шпаргалки, внося в них схематические рисунки картин и скульптур. Василий Иванович был человеком не от мира сего, погруженным в мир искусства. Он был женат на известной пианистке Раде Лысенко, по поводу чего студенты сочинили каламбур: «Василий Иванович съеден, а Лысенко рада».

Перед экзаменом он подошел к нам и сказал:

– Виноват, кто хочет мне помочь, кто из вас поздоровее?

Не все были поздоровее, но все ринулись помогать, даже хилые дамы. Он заставил нас притащить все огромные книги (инфолио и инкварто) в аудиторию, где проводился экзамен, навалил их все на столы и сказал.

– Как же вы собирались сдавать экзамен без этих книг?

Мы были совершенно обескуражены. И вот, когда начался экзамен, мы поняли всю бесполезность наших шпаргалок. Он очень невнимательно слушал начало рассказа студента и тут же его прерывал.

– Виноват, – говорил он, таинственно улыбаясь. – Давайте лучше посмотрим картинки. Возьмите-ка вон ту книгу в синем переплете. Вы ее, наверное, уже знаете от корки до корки. В ней есть замечательные картинки. Они вам должны были очень понравиться.

Он открывал книгу, закрывал рукой подпись под репродукцией и говорил:

– Вы мне ее сначала опишите. Если вы правильно опишете, то тут же угадаете, что это за художник, в какой стране и когда он ее написал. Правда, интересно? – вопрошал он, и лицо его сияло от удовольствия.

Нужно заметить, что не у всех студентов, сдающих экзамен, эта игра вызвала такой же неподдельный восторг. Когда дошла моя очередь, и я поиграл с ним в картинки, он мне сказал:

– Чудесно. Картинки вы угадываете. Виноват, еще один вопрос. Только думайте внимательно. Какие туфли на «Мальчике в голубом» Генсборо?

– Ну что вы, Василий Иванович, как я могу запомнить такие детали?

– О, это страшно интересно. Тут, оказывается, ничего запоминать и не нужно. Когда и где работал великий художник Генсборо?

– В Англии, в XVIII веке.

– Вот видите. Вы же все знаете. Вы, я уверен, также знаете, что он писал портреты. И тут уже все ясно. Виноват, чьи же портреты он писал?

– Портреты аристократов.

– Вот видите, – все же ясно. Так какие же туфли были на «Мальчике в голубом»?

– Изящные кожаные туфли на высоких каблуках с большими красивыми пряжками.

– Ура! Угадал! Угадал! – выкрикивал Василий Иванович. Он был в восторге.

У себя на семинаре по философии я оказался в худшем положении, чем Съедин на экзамене, так как имел дело с аудиторией, совсем не подготовленной к еще недавно запрещенному современному западному искусству. Но я решил использовать тот же прием. На первый же свой семинар я принес несколько журналов, выпрошенных у Марии Федоровны. Я выбрал одного толкового аспиранта, и показал ему «Натюрморт с эмалированной кастрюлей» Пикассо, закрыв одной рукой надпись под картиной.

– Что ты можешь сказать об этой картине?

– Это натюрморт, на котором изображена кастрюля, свеча и ваза. Изображены они не реалистически. Какие-то они очень искареженные.

– А когда, по-твоему, была написана эта картина?

– Не знаю, но думаю, что не так давно. Судя по стилю, художник наш современник.

– О! Ты уже рассуждаешь, как искусствовед. Ну а что еще ты можешь сказать о ней? Какое она производит на тебя впечатление?

– Что-то она уж слишком мрачная.

– Совершенно верно. А как ты думаешь, почему она такая мрачная? Когда ее написал художник? Ты учти, что художники очень тонко чувствуют время и происходящие события. Так, все-таки, когда?

– Ну, наверное, во время войны или оккупации.

– А в какие, примерно, годы?

– 1941–1945.

– Видишь, ты не ошибся. Это натюрморт Пикассо, написанный в начале 1945 года. Ты не искусствовед, но точно определил год написания картины. – Виталий стоял ошарашенный. – Это значит, что рукой настоящего художника всегда водит время, а особенно рукой такого крупного мастера, как Пикассо.

Наш шеф подозрительно посмотрел на меня.

– Не морочьте голову! Вы предварительно договорились друг с другом?

– Клянусь, – ответил Виталий, что я вижу эту картину в первый раз.

– Очень убедительно. Нужно будет рассказать об этом на заседании кафедры. А самое главное, что это полностью укладывается в ленинскую теорию отражения, а если еще учесть, что Пикассо был коммунистом – это удачный пример.

После этого первого выступления мне стали верить. Но самое трудное было впереди. Постимпрессионизм, сюрреализм, ташизм, абстракционизм и прочие «измы». Кое-как мне удалось справиться и с этим. Зато экзамен по философии у меня прошел довольно легко.

Мы его сдавали вместе с председателем профкома института. Как мне рассказали, его выловил в коридоре шеф, ибо на месте застать его было невозможно, и заявил:

– Вы числитесь старшим научным сотрудником, вы наметили сделать диссертацию, а до сих пор не сдали кандидатского минимума. Тянуть дальше некуда. Сейчас аспиранты сдают философию, идите сдавать вместе с ними.

Так я оказался с Петром Илларионовичем на экзамене за соседними столами.

– Ты, говорят, сильно умный, – сказал он мне шепотом. – Я не хочу идти после тебя, я пойду первым.

Когда он изрядно завяз в вопросах, предложенных в билете, преподаватель сказал членам комиссии:

– Ну, это наш профсоюзный вождь. У него не хватает времени на все. Поэтому мы его мучить не будем. Я вам лучше задам такой вопрос: какой основной принцип социализма?

– От каждого по способности, каждому по труду.

– Молодец. Очень хорошо! Ну, а теперь скажите нам основной принцип коммунизма.

– От каждого по способности (пауза)…. и каждому по возможности.

– Мне кажется, что вы что-то путаете. Попробуйте еще раз.

– От каждого по способности… и каждому по возможности, точно. Вы меня не собьете.

Когда он вышел после экзамена, шеф осведомился:

– Ну как?

– Тройка!

– Что ж так слабо?

– Ничего не слабо. Тройка – это государственная оценка.

Ко мне отнеслись либерально. Преподаватель сказал: «Ну, его можно не спрашивать. Он философию знает на пять. У него даже есть своя концепция современного искусства». Никто не возражал, так как подошло время обеда.

Так как аспирантуру я оформил как заочную, у меня была возможность продолжить проектирование. Мой шеф на работе принял мое поступление враждебно и не дал мне положенного аспирантского дня в неделю. Человеком он был крайне честолюбивым, и, когда напивался, произносил такой монолог:

– Ха! Что такое архитектура? Никто здесь, кроме меня, этого не знает. Вы думаете, Шура, что вы хороший архитектор, потому что вы умеете хорошо рисовать и компоновать? Вы глубоко ошибаетесь. Нет, это я хороший архитектор. Вы умеете рисовать, зато я знаю, что хорошо, а что плохо. Вот в чем заключается настоящий архитектор. А поэтому я выпью дополнительную рюмку без вас, я ее заслужил.

Я с ним не спорил. Он рисовать не умел, но я его ставил в соавторы, и это, с одной стороны раздражало его самолюбие, зато с другой стороны тешило, и сглаживало тем самым наши отношения. Зная, что он окажется в авторах, он отдавал мне лучшие объекты.

…Приближалось время ланча. Стол накрыли не в гостиной, и не в комнате, где обычно закусывали и пили кофе сотрудники и ученики. Был накрыт огромный стол, за которым обычно обсуждались новые эскизы и показывали проекты заказчикам. Он располагался посредине зала, где работали архитекторы. На нем стояли бутылки с французским шампанским «Lanson», сладости и фрукты. Видно было, что накрывали наспех, так как торты были принесены из ближайшего супермаркета: Chocolate Snack Cake, Apple Dandy Cramb Cake и, конечно, любимые Мастером Eclairs.

Мастер праздновал победу. Сегодня утром пришла телеграмма: «Элиелу Сааринену. Поздравляем победой конкурсе на проект монумента Джефферсону в Сент-Луисе». 75-летний маэстро был очень доволен. Дело в том, что этот конкурс проходил не совсем обычно. Его сын и соратник Ээро начинал работу над проектом вместе с ним. Однако, увлеченный новыми идеями, он попросил у отца разрешения сделать собственный вариант проекта. Таким образом в Сент-Луис из Кренбрука отправилось два разных проекта. Ээро слишком любил и уважал отца, чтобы переживать по поводу результатов конкурса. Он первым от всей души поздравил отца с победой. Шел 1948 год.

В то время мы ничего не знали о наших заокеанских коллегах. Это был период, когда в советской архитектуре безраздельно господствовал сталинский ампир. В начале 60-х было ненамного легче. Разросшийся аппарат Госстроя мешал работать, он буквально душил все инициативы архитекторов. В проектных мастерских начали вспоминать прошлые времена когда проводились большие конкурсы, в 20– и 30-е годы они привлекали внимание прекрасных архитекторов, и не только советских, но и зарубежных.

В 1926 году конкурс на проект павильона для международной выставки в Париже выиграл Константин Мельников. Ему удалось построить этот павильон, но сразу после его возвращения из Парижа, как мы уже знаем, ему запретили проектировать.

В 1937 году был проведен конкурс на проект Дворца Советов – один из крупнейших конкурсов в мире. В нем принимали участие такие архитекторы, как Ле Корбюзье, Гамильтон, Бразини.

Победителем конкурса, несмотря на участие в нем всемирно известных зодчих, стал Борис Иофан, хотя в его биографии были некоторые «дефекты». Он же выиграл конкурс на лучший проект павильона на международной выставке в Париже в 1937 г. Его соавтором была замечательный скульптор В.И. Мухина.

К конкурсам у меня было отношение особое, очевидно, это наследственное. Мой отец участвовал в них с институтских времен. Он делал конкурс на здание Госпрома в Харькове и получил премию, но конкурс выиграл архитектор Серафимов. Проект, представленный Серафимовым, настолько понравился отцу, что он пошел работать на стройку Госпрома. В дальнейшем он участвовал в международном конкурсе на проект театра массовых действ в Харькове и получил первую премию. Он участвовал в конкурсе на проект Правительственной площади в Киеве. Но потом проект заказали Лангбарду, а когда он реализовал его половину, и люди увидели этот апофеоз сталинского ампира, от второй половины отказались. И правильно сделали, так как появилась возможность восстановить Михайловский Златоверхий собор.

После переезда правительства из Харькова в Киев был объявлен конкурс на проект здания Верховного Совета Украины. Материалы этого конкурса опубликовали в журнале «Соцiалiстичний Київ» (№ 7–8 за 1936 г.) – в том самом номере, который начинался статьей «Приговор суда – приговор народа» (перепечатка передовицы из «Правды»). В ней говорилось: «Троцкистско-зиновьевские бандиты будут стерты с лица земли. Утратив человеческий облик, перейдя все границы цинизма и самооплевывания, презираемые и ненавидимые советским народом, отходят в могилу шестнадцать цепных собак капитализма». Это было жуткое преддверие 1937 г. Люди, проектировавшие правительственные здания, оказались под жестким контролем. Это были проф. Рыков, проф. Штейнберг, Заболотный и Григорьев. Был принят проект Заболотного.

Я тоже очень любил конкурсы, и, так же, как Ээро Саариннен, сначала работал вместе с отцом. Я начал в них участвовать с институтских времен. В 1954 году объявили конкурс на проект Пантеона в Москве. Здание предусматривалось грандиозным. Программа на проектирование начиналась так:

«Конкурс на лучший проект сооружения в г. Москве Пантеона – памятника вечной славы великих людей Советской страны. Пантеон будет сооружен на территории Ленинских гор в юго-западном районе Москвы на площадке 3,5 км южнее нового здания Московского государственного университета… В Пантеоне должны быть предусмотрены:

а) зал, в котором будут установлены саркофаг с телом В.И. Ленина и саркофаг с телом И.В. Сталина.

б) один или несколько залов, в которые будут перенесены урны с прахом и останки выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства, захороненных на Красной площади у Кремлевской стены…»

Я был тогда еще зеленым второкурсником, а в бригаду входили дипломники с шестого курса – Леонид Оловянников, Михаил Русаковский. Руководил бригадой отец. Меня пригласили принять участие и построить двухметровую перспективу интерьера с залом саркофагов – перспективу очень сложную. Были времена советского ампира, так что в этом зале были и многоколонные портики, и кессонированный купол. Ко всему, зал был круглым. Я с удовольствием выполнил эту работу.

Потом мне рассказывали москвичи, что как только проекты развесили в Доме архитектора на улице Щусева, начались скандалы. Пришла комиссия в штатском посмотреть экспозицию до правительственного просмотра. Среди представленных на конкурс проектов был один, очень тщательно разработанный. В этом проекте на плане в зале с захоронениями умерших деятелей партии и правительства были изображены стелы с именами похороненных. Автор предусмотрел места впрок и для живых. Там были стелы с надписями – Хрущев, Каганович, Микоян и т. д. Вызвали директора Дома архитекторов и велели немедленно снять проект. Злые языки утверждали, что конверт с девизом к этому проекту был распечатан задолго до окончания конкурса. Члены правительства, как дети, почему-то верили в свое бессмертие, или, во всяком случае, старались держать в секрете свои физические недомогания. А может быть, проштрафившийся архитектор нарушил табель о рангах, или сильные мира сего боялись, что нарушится порядок чинов. Меняли же надпись на мавзолее: то «Ленин», то «Ленин-Сталин», то опять «Ленин».

Самое печальное, что все наши усилия оказались тщетными. Ситуация изменилась, осудили культ личности, и проект Пантеона предали забвению.

…Вернемся, однако, в Кренбрук, к праздничному столу архитекторов Сааринен. Похвалы Элиелу сыпались со всех сторон. В тот же вечер его сыну Ээро позвонили коллеги с поздравлениями по поводу его победы на конкурсе. Ситуация требовала разъяснения, пришлось звонить в Сент-Луис и просить описать проект, который получил первую премию. Каково же было всеобщее смущение, когда оказалось, что произошла ошибка, и наградой был отмечен проект младшего Сааринена, Ээро.

Несмотря на ускользнувшую победу, Элиел был рад за сына и первым его поздравил. Ситуация, возникшая в Кренбруке, была чисто шекспировской – принц был коронован при жизни отца. Элиел все прекрасно понимал, он чувствовал, что приходит новая эпоха архитектуры и пора передавать бразды правления сыну. 75-летний Маэстро отдал ему руководство мастерской в Кренбруке, и Ээро прославил эту мастерскую, став одной из ярких звезд американской архитектуры.

Мой отец, в отличие от Элиела, не отдал мне мастерскую, но всегда радовался моим победам. В дальнейшем я участвовал во многих конкурсах. При победах он поздравлял меня первым. Так было и с конкурсом на проект монумента в Бабьем Яру, который мы выиграли в 1967 году.

Город Киев славился своими конкурсами с давних времен. Просматривая журналы «Аполлон», издававшиеся в начале XX века, я находил статьи Кузьмина и Лукомского, посвященные этим событиям. Статьи эти трудно было обвинить в доброжелательности. В 1910 году Кузьмин писал:

«В последнее время художественной злобой дня в Киеве были, несомненно, конкурсы проектов для памятников Шевченко и императору Александру П… Ни один из памятников Шевченко одобрен не был даже мягким и добрым киевским жюри. Я видел эти модели, когда они, сбитые в кучу, конфузливо прятались по углам зала городской думы, уступив свои места проектам памятников Александру П. Боже, что за унылое зрелище!»

Еще в институтские времена я участвовал в конкурсе на проект триумфальной арки в Киеве в честь воссоединения Украины с Россией. Проектов была масса, и их выставили в здании костела напротив Владимирской горки. Были профессиональные подачи, были рисунки от руки и просто описания. Особенно запомнилась тетрадь, которая лежала на отдельном столике, и в которой аккуратнейшим каллиграфическим почерком дано было описание предлагаемого проекта. Писал, очевидно, сельский учитель:

Когда через много лет в Пионерском парке поставили памятник в честь воссоединения Украины с Россией, у многих, знакомых с этим конкурсом, создалось впечатление, что авторы в чем-то следовали за приведенным выше проектом – во всяком случае в вопросах разностильности и большой асфальтированной площади.

Много неосуществимых глобальных идей, связанных с архитектурой, рождается в головах самых различных людей. Во время моего пребывания в аспирантуре особенно богатой в этом отношении считалась пожилая дама-архитектор Холостенко – сестра одного из наших известных архитекторов. Она отличалась некоторыми странностями и настойчивостью. Ее появление вызывало всегда легкую панику в рядах нашего начальства. Рассказывают, что однажды наш заместитель директора по науке сорок минут скрывался в мужском туалете, так как это было единственное недоступное ей место.

Вторым человеком по количеству идей, которого боялось руководство института, был полковник в отставке – человек глубоко невежественный в архитектурных вопросах, но, тем не менее, весьма настойчивый. Когда его идеи были полностью отвергнуты, он пошел жаловаться в Госстрой, потом в Совет Министров и в ЦК. Суть жалоб была такова: он придумал новые дешевые методы строительства, а в институте сидят вредители, известные всем как пропагандисты излишеств, которые игнорируют его новые идеи. На имя института пришли письма высокого начальства с требованием разобраться. Деваться было некуда. Директор назначил заседание Ученого совета.

В первый раз я видел, чтобы Совет собрал такое количество слушателей. Двери зала заседаний Ученого совета были открыты, и народ толпился даже в коридоре. Наш бравый полковник не мелочился и не экономил на подаче. Все рисунки были окантованы в дорогие рамы. Директор редставил его как человека разработавшего новые предложения, в которых просят разобраться наши руководители. «Рассмотрение будет вестись на демократических началах, и поэтому рецензентов мы не назначали» (насколько мне известно, просто все категорически отказались).

Слово предоставили докладчику. Полковник начал в бодром темпе. Сначала он осудил архитекторов как консерваторов, носителей излишеств, транжирящих государственные средства. Потом перешел к сути дела.

– В настоящее время строятся дома с большими залами, понимаете ли, с большими железобетонными конструкциями. Я решил это дело упростить. Когда нам прикажут построить, понимаете ли, театр или даже цирк с большим залом, мы должны насыпать из земли холм круглой формы, как купол. Чтобы земля держала форму, ее можно немного намочить. Потом этот холм обкладываем кирпичом на растворе. При этом оставляются отверстия в рост человека и больше. Через неделю после этого вызываем полк солдат с лопатами, подпускаем их к отверстиям, и они постепенно выгребают землю. Остается, понимаете ли, огромный купол. Такой же прием можно применить и для других зданий. Экономический эффект получается очень сильный. Я его уже считал. Прошу утвердить.

Встал директор. «Кто желает выступить?»

Из дверей раздался голос:

– Аналогичным приемом пользовались в Риме для малых куполов, только там не пригоняли полк солдат, а объявляли, что в грунт положили золотые монеты и его разгребали добровольно за считанные часы.

– Вы выйдите и выскажитесь, – предложил директор, но комментатор, стоящий в дверях, смылся. – Кто еще хочет высказаться? – Гробовое молчание. – Ну, тогда я должен перед вами извиниться. Меня на двенадцать вызывают в Госстрой. В дальнейшем заседание Совета будет вести мой заместитель – наш глубокоуважаемый Михаил Игнатьевич, – и он быстро выбежал из зала.

Глубокоуважаемый Михаил Игнатьевич побледнел. Он огляделся по сторонам с тайной надеждой – но, увы, больше передоверять ведение Совета было некому.

– Кто хочет высказаться? – спросил он внезапно охрипшим голосом без всякой надежды. И вдруг произошло чудо.

– Я, я! Я очень хочу высказаться! – раздался задорный голос, переходящий в крик.

Это была мадам Холостенко. Она стремительно начала пробираться от дверей, неся под мышкой рулон чертежей.

– Товарищи! Мы только что прослушали доклад. Это не доклад – это бред. Да как вы посмели явиться сюда с этими детскими рисунками и ничтожными мыслями. Вы глубоко невежественный человек. Вам надо сначала пойти немного подучиться.

– Но позвольте…

– Не позволю!

– Я буду жаловаться! Как вы смеете меня оскорблять?

– Жалуйтесь куда угодно! Мне наплевать! Безграмотный проходимец! А вы посмотрите, товарищи, на это оформление, на эти золоченые рамы, на эту безвкусицу! Устроил здесь Эрмитаж!

– Вам это так не пройдет!

Народ был в восторге. Начинался откровенный скандал. Михаил Игнатьевич провозгласил для приличия:

– Товарищи, перестаньте спорить.

– Хорошо. Я перехожу к делу, – заявила боевая оппонентка. – В одном прав был докладчик: основная проблема – снижение стоимости большепролетных зданий. Но она же не так решается. То, что он здесь показал, бездарно и нереально. Я вам сейчас покажу, как это делается. Это осуществляется очень просто, с помощью брусьев и канатов.

Народ стал помаленьку пробиваться вперед, предвкушая очередной цирк. Михаил Игнатьевич понимал, что следовало бы сказать «прошу ближе к теме», но воздержался. Он сидел и обдумывал письмо, которое завтра уйдет к высокому начальству. «Мы рассмотрели на заседании Ученого Совета предложение товарища Охрипенко А.В. присутствии большого количества научных сотрудников. В обсуждении приняли участие ведущие специалисты института. К сожалению, вышеуказанное предложение не получило ни поддержки, ни одобрения выступающих в связи со своей нереальностью». Он протянул секретарю несколько листков бумаги:

– Сделайте обходной листок, в котором все распишутся. Нам нужно знать, сколько пришло людей.

В это время мадам Холостенко, к восторгу публики и к ужасу отставника, снимала картины и развешивала свои чертежи…

Следующий конкурс, с которым мне пришлось столкнуться после канувшего в лету Пантеона, был Всесоюзный конкурс на Музей Ленина в Москве. Конкурс был огромным и по объему работ, и по охвату архитекторов, так что мне, молодому специалисту, предоставилась возможность в нем поучаствовать только как оформителю. Объем здания был очень велик. Доски были невероятно большими, и их было очень много.

Когда проекты прибыли в Москву, была организована выставка, а потом обсуждение. Проекты подавались под девизами. Наш соавтор, побывавший в Москве на этом обсуждении, рассказал нам весьма интересные подробности. Оказывается, несмотря на инкогнито и запечатанные конверты, все знали, где чьи проекты. В самом начале выступления носили довольно приличный характер типа: «В проекте под девизом «Солнце в квадрате» мне кажется, не совсем правильно использована градостроительная ситуация…» Через час после начала обсуждения все принципы этики были забыты, и выступающие открыто перешли на фамилии:

– Архитектор Сидоров вообще исказил подоснову, в результате чего изменился масштаб сооружения…

– Товарищи, – слабо отбивался председательствующий, – у нас же конкурс под девизами, фамилии никому не известны.

– Как это неизвестны? – раздался крик из зала. – Всем все известно. Опять тузов развесили посредине, и между ними идет драка, а об остальных забыли.

Директор, зная мои увлечения, пытался втянуть меня в конкурс на сельские здания. Больше всего идей было у Ивана Николаевича, и директор надеялся, что мы обьединим его идеи и мою подачу и всех обставим. Но наши отношения с главным к этому времени совсем испортились – он со мной не разговаривал.

Все началось с вызова в ЦК на совещание по снижению стоимости строительства сельских зданий. Директор взял с собой Ивана Николаевича как большого спеца в этом деле, к тому же чувствующего конструкцию «через штаны». Сначала все шло довольно мирно. Говорили о самане, о народных приемах строительства в селе. Потом выступил какой-то большой спец и призвал всех переходить на глино-плетень – материал, который нам уже несколько раз пытались всучить. Когда докладчик закончил и продемонстрировал на планшетах чудовищные цифры экономии, Иван Николаевич не выдержал:

– Это же вообще не конструкция, и она не поддается расчету.

– А ты кто такой? – мрачно спросил завотделом ЦК.

– Главный инженер отдела.

– Рассчитывать ему, видите ли, неудобно. Вот такие как ты инженеры со своими расчетами довели нашу строительную экономику до такого состояния. Ему, видите ли, все в железобетоне делать надо. А мы будем делать из глино-плетня – это и легко, и дешево, – победно закончил партийный лидер.

– Тогда у меня есть более рациональное и более дешевое предложение, – не унимался Иван Николаевич. – И я надеюсь, оно вам понравится.

– Вот это другой разговор. В чем же оно состоит?

– Давайте купим каждой корове зонтик – по 12 рублей на голову. Мы получим огромную экономию государственных средств.

Партийный лидер побагровел.

– Кто директор института? – Сергей Константинович тихо встал. – Выведите своего сотрудника, чтобы он не мешал нам работать, и разберите его на партсобрании.

– Я беспартийный, – успел вякнуть Иван Николаевич перед тем как директор вытолкнул его в коридор.

Выговор он, конечно, получил. Мы ему сочувствовали, так как нам всем надоели эти директивные новые материалы. Сергей Константинович был человеком мягким. Больше никаких репрессий не предпринимал, только попросил руководителя отдела не пускать больше Ивана Николаевича ни в ЦК, ни в Госстрой. «В противном случае у вас будет новый директор», – сказал он.

И тут приблизился юбилей института. Юбилеи в те времена отмечали пышно: снимали большие залы, заказывали ресторанные буфеты со всеми видами выпивки и закуски, резервировали артистов и оркестры для танцев, готовили самодеятельность, приглашали высокое начальство. Это был вопрос престижа.

В общем, за два месяца до юбилея полинститутауже не работало. Меня освободили на две недели от всех проектных работ, чтобы я нарисовал на больших листах шаржи на наших ведущих сотрудников. Они мне с удовольствием позировали, но конечную продукцию меня просили не выставлять до юбилея. Темы подсказывали иногда сами натурщики.

Для Ивана Николаевича тема сама шла в руки. Я изобразил большую корову-буренку с зонтиком, возле которой он стоял. Я был доволен. Несмотря на карикатурные искажения, он вышел очень похожим. На следующий день, как мне сказали, Иван Николаевич пришел к директору с требованием меня наказать за издевательство над непосредственным начальником.

– И не подумаю, – ответил он. – Наоборот, я ему выписал премию за оформление юбилея.

– Так вам, значит, нужен главный инженер, чтобы коровам хвосты крутить? Так вот что я скажу: или я, или он.

После выхода из директорского кабинета запал у Ивана Николаевича пропал.

Никакого заявления он, естественно, не подал. Он сидел в своем углу и бормотал: «Так, значит, коровам хвосты крутить». Со мной он не разговаривал целый год, пока не началась новая эпопея изобретений, которая привела к перемирию.

В дальнейшем я старался принимать участие во всевозможных конкурсах – это создавало большой стимул в поисках новых решений. Я участвовал в институтских, городских и республиканских, а также всесоюзных и даже международных конкурсах.

Жюри этих конкурсов, в основном, укомплектованное чиновниками, очень быстро разработало систему, которая не позволяла победителям реализовывать проекты. Делалось это так. Первая премия, а иногда первая и вторая, не присуждались никому. По решению жюри эти деньги распределялись на несколько поощрительных премий. Этим они убивали двух зайцев: во-первых, было много награжденных, во-вторых, не было проекта, который можно было бы рекомендовать для строительства.

Значительно позже я со своими коллегами Кравченко и Хорьковой и скульптором Куликовым делал конкурсный проект памятника Ивану Франко в Ивано-Франковске.

Площадка была выбрана странно. Памятник должен был разместиться на месте памятника Ленину, а вождя мирового пролетариата предусматривали перенести на другое место.

Сразу после заседания жюри мне позвонил знакомый скульптор и поздравил:

– Молодцы! Ваш проект признан лучшим.

Мы сразу же помчались в выставочный зал на Институтскую посмотреть на результаты. На нашем проекте висела табличка «3-я премия». Рядом на шести проектах висели таблички «Поощрительная премия». Я позвонил знакомому скульптору и спросил:

– Как же так? В программе же было написано, что премии присуждаются за относительно лучший проект.

– Что ты не понимаешь, старик? Все же очень просто. Дать первую или вторую премию – значит санкционировать строительство. А строить его никто не будет. Во-первых, площадка выбрана по-идиотски – на месте памятника Ленина, который никто переносить не собирается, а, во-вторых, Иван Франко никогда не был в Ивано-Франковске. Так что бери премию и сиди тихо.

Если в конкурсе на проект монумента Джефферсона вкралась ошибка, допущенная жюри, то в наших конкурсах появлялись ошибки, санкционированные свыше. Особенно ярко они проявлялись, в конкурсах на монумент в Бабьем Яру.

Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ

Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ

Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ

Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ

Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ

Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ

Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ

Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE

Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL

Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА

Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов.

После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них.

Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной:

«Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные…

Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям…

К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…»

Дина Рубина

(17декабря 2007 – 5 января 2008)

Книгу «Тake it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали.

Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга.

Виктор Топаллер,

телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года)

Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством.

Давид Черкасский,

народный артист Украины,

режиссер, сценарист, мультипликатор.

Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством.

Сергей Буравченко

Член-корреспондент Академии архитектуры Украины

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.