25 сентября 19.15

Серебристая «тойота» с тонированными стеклами плавно тронулась с места, как только Варяг и Чижевский сели в ее салон. Николай Валерьянович по-отечески ткнул пятерней в плечо водителя и негромко деловито сказал:

— Выруливай, Антоша, на Дмитровское шоссе, поедем в сторону кольцевой…

Белокурый, улыбчивый, коротко стриженный парень лет двадцати пяти послушно кивнул и, прибавив газу, резво лавируя в плотном потоке автомобилей, покинул площадь Рижского вокзала. Уже через пять минут, свернув с Сущевки, летели в сторону окраины.

Владислав разместился на заднем сиденье. Всматриваясь в мелькающие за окном витрины магазинов, фасады домов, снующих по тротуарам москвичей, он в очередной раз обдумывал события последний дней. Что-то никак не давало ему покоя, но, что именно, Варяг не мог понять. Возможно, это беспокойство было вызвано той предстоящей послезавтра встречей, важность которой было невозможно переоценить. Что ж, эта встреча обещала стать в полном смысле слова судьбоносной. После того как Варягу удалось вернуть похищенные деньги общака, серьезные люди из Кремля сочли возможным возобновить диалог с ним. Это был шанс разом решить многие проблемы, определить судьбу многих дел, договориться о сферах влияния в экономике, кое-кого приструнить и поставить на место. Такая встреча должна была бы многое поменять как в политических кругах, так и сферах, связанных с бизнесом, собственностью, перспективами. Все же влить в столь нужный момент в казну государства миллиард долларов — это не хухры-мухры.

— Не слишком ли большой крюк сделаем, а, Николай Валерьянович? — буднично, вроде для поддержания разговора, обронил водитель. — Раза в полтора дорогу длинним, не меньше. А че мы не по проспекту Мира поехали?

Антонт Чиркунов, которого друзья называли просто Чирик, был одним из самых надежных и проверенных бойцов службы безопасности Чижевского и мог позволить себе задавать шефу даже такие на первый взгляд наивные вопросы. Он и сам прекрасно понимал, что в выборе маршрута из Москвы до поселка Никитина Гора шеф руководствовался не сиюминутным капризом или желанием познакомиться с видами столицы, а соображениями дела либо необходимостью соблюдения мер предосторожности. Но Чиркунов был думающим парнем, а для думающего человека всегда важна логическая мотивация.

Чижевский покосился на Варяга и, улыбнувшись, нарочито нравоучительным тоном заметил водителю:

— Антоша, кратчайшее расстояние между двумя точками не обязательно прямая линия. Не слыхал такую народную мудрость? Иногда, чтобы миновать опасность, — семь верст не крюк. Вроде как на минном поле: лучше обойти опасное место, чем зря рисковать.

— Да мне-то ясно, но вы же сами учили, Николай Валерьянович, всегда быть начеку, — откликнулся Чиркунов, как бы соглашаясь с опытным начальником, но сам все же снова зыркнул глазами по зеркалам заднего вида. Он уже хотел было прибавить скорости и перестроиться в левый ряд.

Но от этой затеи его заставил отказаться появившийся внезапно в поле зрения длиннорылый «БМВ» с характерной молочно-белой окраской и синими аршинными буквами ДПС на капоте. Патрульная машина ехала следом, словно предвидя намерение водителя «тойоты» превысить допустимую скорость. Будь гаишники на простом «жигуленке», Чирик не обратил бы на них никакого внимания, но на хвост ему села мощная иномарка, уйти от которой не представлялось простым делом. К тому же менты могли о любом нарушении сообщить на посты ГИБДД по всей трассе, а это сейчас было вовсе ни к чему: ведь постовые вполне могут заинтересоваться не только личностью водителя-нарушителя, но и его пассажирами. А тогда… Но Чирик и думать даже не хотел, что бы произошло в таком случае. Он продолжал внимательно наблюдать за поведением непрошеных гостей.

Мельком взглянул на спидометр и даже немного сбавил скорость. «От греха подальше. Точно ведь говорят: тише едешь, дальше будешь».

— В чем дело, Антон? Сегодня ты явно не в ударе. Впервые вижу у тебя на спидометре меньше восьмидесяти. — Чижевский явно не заметил патрульную машину сзади.

— Да гаишники у нас на хвосте, — сосредоточенно буркнул Антон, — уже километра два за нами тащатся, не отпускают, будто прилипли, сучары…

Варяг с Чижевским с тревогой обернулись и сквозь затемненные стекла увидели белый «БМВ». Появление патрульной милицейской машины на трассе конечно же могло быть чистой случайностью. А если нет, что тогда? Вот блин, только этого им не хватало. Ведь придется уходить, может быть даже из-под пуль. Николай Валерьянович невольно поправил свой бронежилет и мысленно похвалил себя за предусмотрительное решение уговорить Владислава также надеть бронежилет под рубашку. Не стопроцентная гарантия, конечно, но все же какая-никакая защита от пули-дуры. Чижевский повернулся к водителю:

— Ты, Антоша, главное сейчас — не дергайся. Рули, как будто ничего не случилось. А как скажу «по газам», тогда рви когти… Как нога, Владислав Геннадьевич? — участливо спросил Чижевский, повернувшись к Варягу.

Тот поморщился:

— Так себе, Валерьяныч, сегодня ночью вот опять всю выкручивало от боли, заживает, наверное? А почему спросил? Думаешь, придется побегать?

— Не дай бог, — отмахнулся Чижевский, при этом вовсе не исключая такой возможности, и, еще раз бросив через плечо внимательный взгляд на раздражавший его «БМВ», подумал: «Действительно — как прилип»…

— Вот так и держись за ними, сержант, ни на метр не отпускай, — распорядился сидевший рядом с водителем мордатый лейтенант ГИБДД, когда «БМВ» сразу за Московской кольцевой автодорогой пристроился в хвост «тойоты» с тонированными стеклами. — Доберемся до более-менее пустынного места и прижмем их к обочине.

— Как всегда, товарищ лейтенант, будьте спокойны, — бойко отозвался молодой сержант, управлявший машиной, похлопав по расстегнутой на поясе кобуре и по автомату Калашникова, лежавшему у него на коленях.

— Это хорошо, если как всегда, — похвалил лейтенант. — Но вот как у тебя, Сашка, с точностью и кучностью? Это тоже ведь немаловажный фактор в стрельбе по живым мишеням. Согласен?

— Согласен, Пал Николаич! — ухмыльнулся сержант Сашка и самодовольно добавил: — И с этим тоже нормалек, вы же знаете, я не первый раз оружие имею в руках.

— Гляди, сержант, не упусти этих гадов, — жестко напомнил лейтенант. — Скоро промзона — там и разберемся с ними! За этими мерзавцами кровавый след по всей России тянется…

— Да что вы мне все объясняете, товарищ лейтенант, не вчера родился, кое в чем разбираюсь. Сказано — живыми не брать, значит, будем мочить в сортире, как наш президент сказал! — нахмурился сержант.

Павел Сапогов мысленно похвалил смышленого водителя и проникся уважением к подполковнику Крючкову, выделившему ему такого хоть и молодого, но ушлого напарника. Тогда Крючков сообщил о парнишке, что во время службы в Чечне ему равных не было, он там стольких положил, что мама дорогая. «Для устранения неуловимого убийцы, Павел Николаевич, этот малый подходит, как никто другой, на него можно положиться…» — завершил тогда свою беседу седоватый подполковник.

— Гляди-ка, скорость сбавили, — усмехнулся сержант, — заметили нас, сразу видно. Значит, и эти отмороженные уважают нашу доблестную службу, а, товарищ лейтенант?

— А то! Нам бы с ними вообще пожестче, совсем бы зауважали, — откликнулся Сапогов и, подумав, добавил: — Но сегодня все равно от «штрафа» им не уйти.

И рассмеялся. Водитель тоже рассмеялся вместе с ним. Шутка о штрафе показалась им очень остроумной и уместной, поскольку сегодня цена штрафа была очень высокой. Непомерно высокой.

— Ты только не забудь, сержант, на все про все у нас не больше тридцати секунд. Патронов не жалеть. Но задерживаться нельзя ни секунды. Нам свидетели не нужны. Мы должны свое дело сделать и тут же свалить.

— Есть, шеф! — опять тем же бравым тоном отрапортовал сержант.

На этом отрезке Дмитровского шоссе обочина была пустынной, справа и слева тянулись глухие бетонные заборы, ограждающие безлюдные стройплощадки. Смеркалось. Машин на трассе было мало.

Антон Чиркунов во избежание неприятной разборки с гибэдэдэшниками так и не стал увеличивать скорость. Он включил габариты и как ни в чем не бывало продолжал движение. Патрульный «БМВ» не отставал, шел почти впритык, лишь изредка перемещаясь из ряда в ряд. Сомнений в случайности такого малоприятного соседства у пассажиров «тойоты» почти не осталось. И когда «БМВ» наконец-то замигал левым поворотом, сигнализируя о своем намерении обогнать «тойоту», Чирик воспринял этот маневр с немалым облегчением. Ему даже на какое-то мгновение показалось, что вот сейчас милицейская машина оставит их в покое. Однако в тот же миг «БМВ», уже обошедший их на корпус, стал резко забирать вправо.

— Совсем охренел, мудила! — зашелся криком Чирик, едва успев затормозить и рвануть руль вправо, чтобы избежать неминуемого столкновения. Ему удалось вырулить на обочину и в конце концов остановиться, обложив при этом трехэтажным матом всех сотрудников ГИБДД, вместе взятых.

На большее у Чиркунова и у сидящих в «тойоте» времени не хватило.

Из остановившегося прямо перед ними патрульного «БМВ» выскочили два мента с оружием в руках и бросились к их машине. Сразу же без предупреждения загремели сухие выстрелы, по обшивке застучали пули, легко прошивая тонкое японское железо, пробивая податливое стекло. Варяг успел увидеть, как слева на лобовом стекле образовалось несколько маленьких дырочек и как веером брызнула кровь из простреленной головы водителя. Одна из пуль тяжело ударила в грудь самого Варяга, и он стал терять сознание.

В это время Чижевский, распахнув правую дверцу, вытолкнул вмиг обмякшее тело Варяга из машины и упал на него сверху. В шуме непрекращающейся стрельбы вдвоем они скатились в глубокий грязный придорожный кювет и замерли в нем. На Чижевского, прикрывавшего Варяга своим телом, сыпались сверху осколки битого разлетающегося стекла. Скорее инстинктивно Николай Валерьянович пытался вытащить из наплечной кобуры запасной пистолет — и не смог. Рука не слушалась, а от каждого движения все тело пронизывала нестерпимая боль.

Где-то на трассе послышался шум приближающейся машины.

Стрельба прекратилась. Ментовские ботинки резво застучали по асфальту, хлопнули двери, и белый «БМВ» рванулся с места по трассе в сторону МКАД.

Все произошло в считаные секунды… Но эти секунды Чижевскому показались вечностью. На трассе слышался лишь шум мчащихся мимо в вечерних сумерках автомобилей. Никто не останавливался, никто не обращал внимания на одиноко стоящий у обочины автомобиль.

Выждав еще немного, Чижевский с трудом привстал на корточки, огляделся вокруг, а потом с тревогой стал осматривать Варяга. Тот едва дышал, лежа неподвижно на спине. Его правая нога в районе бедра была влажной от крови. В сумерках также виднелось кровавое пятно на правом плече Владислава.

— Подстрелили все-таки, паскуды, — заволновался Николай Валерьянович, — не уберег.

В это мгновение Варяг застонал и, придя в сознание, открыл глаза.

— Владислав Геннадьевич, — обрадовался Чижевский, — живой!

Варяг, глядя на своего верного телохранителя, улыбнулся:

— Ничего, Николай Валерьянович, мы еще повоюем. Не дрейфь.

— Ну слава богу. Ну как вы?

— Да я вроде цел. Так, поцарапало малость, чувствую. А с машиной что?

— Вот она была и нету, — с досадой поведал Чижевский, — всю изрешетили, испоганили. В общем, надо отсюда побыстрее сваливать — в любой момент сюда может народу понаехать, и тогда пиши пропало! Пока вон все мимо летят.

— А Антон?

— Сейчас погляжу. — И Чижевский кинулся, хромая, к раскуроченному автомобилю. Через несколько секунд раздался его надтреснутый голос: — Убили Антошу. Наповал. На нем живого места нет — в месиво парня превратили.

Лицо Варяга перекосилось то ли от боли, то ли от ярости.

Превозмогая боль, он поднялся на ноги и стал выбираться наверх.

— Томорзни-ка, Валерьяныч, побыстрее какую-нибудь тачку, я уверен, что ты прав — это была только разминка. Сейчас сюда подвалят основные силы… Нам нельзя терять ни минуты. Ты сообщил нашим о нападении?

Вместо ответа Чижевский показал Варягу разбитый мобильник и сплюнул:

— Я с этих ментов поганых, ей-богу, слуплю когда-нибудь бабки за порчу имущества! Я им, сукам, все припомню! Они у меня за все ответят!

Чижевский, досадуя, вышел на шоссе и стал голосовать проезжающим мимо автомобилям.

В сгустившейся темноте автомобили мчались мимо замершей на обочине машины и голосующего мужчины. Останавливаться никто не хотел: кому охота связываться с неизвестностью, мало ли кто там стоит на дороге. Себе же потом дороже, вон сколько всяких случаев рассказывают в милицейских сводках. Вспоминая это, водители тотчас же прибавляли газу и проезжали мимо. Только старенький синий «москвичок», откликнувшись на тревожные знаки человека на шоссе, свернул к месту происшествия. Чижевский тут же бросился к «Москвичу», открыл дверцу и коротко объяснил:

— Выручай, земляк, у нас тут неприятности. Есть пострадавшие. Помоги, доставь до места.

Водитель «Москвича», лысоватый серьезный дядька лет шестидесяти, внимательно посмотрел на мужчину в грязном, забрызганном кровью пиджаке, задержался взглядом на изрешеченной «тойоте» и настороженно, но вполне спокойно спросил:

— Ты один?

— Двое нас, — Чижевский кивнул в сторону «тойоты», — друг у меня там, раненый. Какие-то подонки, наверное по ошибке, обстреляли нашу машину, товарища нашего убили.

Дядька невозмутимо слушал пострадавшего, ничего не говорил.

— Ну что, земляк, поедем, что ли? Любые деньги заплачу, не пожалеешь!

Но водитель «Москвича», однако, не торопился заработать. Он оценивал обстановку, стараясь понять, с кем имеет дело.

— Обстреляли, говоришь? — В голосе дядьки звучало недоверие. — По ошибке, говоришь?

— Время уходит, земляк! — Чижевский стал нервничать. В эту секунду он готов был схватить водилу за грудки и вышвырнуть его из тачки, но сдержался, понимая, что уж тогда-то их точно вычислят на этой развалюшке.

— С раненым, мил-человек, в больницу надобно, а не до какого-то там места, — заметил владелец «Москвича», — до больницы, если хошь, могу подкинуть, она тут в десяти минутах езды.

Чижевский раздумывал недолго. Он про себя решил, что сейчас самое главное — забраться в эту гребаную машину, а там он уговорит или заставит старика ехать в нужном направлении.

— Годится, — как бы соглашаясь, кивнул он, — я это и имел в виду, в больницу. Погоди только, я друга раненого приведу. — Николай Валерьянович кинулся за Варягом, сидевшим прислонившись к боковой двери «тойоты».

Однако у владельца «Москвича» имелись свои соображения на этот счет, ему показалось странным, что пострадавшие ни словом не обмолвились о милиции, даже и не подумали о том, чтобы ее вызвать. Не успел Чижевский отойти на десяток шагов от «Москвича», как дядька резко рванул с места и укатил, даже не захлопнув дверцу.

Взбешенный таким поворотом дела, Чижевский дернулся было рукой к подмышечной кобуре за пистолетом с явным намерением от досады пальнуть по драндулету, но тут же взял себя в руки и отказался от своей дурацкой затеи. Этого дядьку можно понять: ночью, на дороге, какая-то перестрелка, какие-то трупы, какие-то непонятные пассажиры, которые не хотят в больницу. Старый хрен, умудренный жизнью, конечно, все это прочухал и не захотел совать свою голову во все эти разборки.

Чижевский снова, но теперь уже ни на что не надеясь, вышел на проезжую часть и стал вяло размахивать руками. Неожиданно на его сигнал отреагировал старый раздолбанный «КамАЗ», двигавшийся от Москвы на невысокой скорости. Чижевский не успел еще вздернуть руку, как большегрузный самосвал, приветливо замигав правым поворотником, уже съехал на обочину и обдал голосующего пылью вперемешку с удушливым солярным выхлопом. Тут же распахнулась правая дверца, из которой на Чижевского глянуло добродушное круглое лицо водилы, парня лет тридцати. Тот с сожалением посмотрел на исковерканную «тойоту» и многозначительно присвистнул:

— Война в Крыму, все в дыму, ни хрена не пойму! — По тону чувствовалось, что парень так своеобразно выражал свое сочувствие. — Какая помощь нужна, мужики? Может, на буксирчик взять?

Чижевский, боясь спугнуть удачу, равнодушно махнул рукой:

— Она свое отъездила. А вот нас с другом нужно взять на буксир, а лучше в кабину, тут торчать нам не резон, за город срочно нужно. Возьмешь?

Круглое лицо водителя скривилось в удивленной гримасе.

— Во-первых, мы уже за городом. А во-вторых, мужики, а для чего ж я здесь остановился? На вашу разбитую колымагу поглазеть, что ли? Так я на них, слава богу, вдоволь нагляделся. Зови свово дружка, чего резину тянуть. Я вас щас мигом куда надо доставлю. А кто там за баранкой у вас прохлаждается? — махнул парень рукой в сторону «тойоты». — Ему тоже помощь требуется? Или теперь только ритуальные услуги?

Чижевский оглянулся в сторону своей машины:

— Ты прав. Ему уже ничего не требуется… Убили нашего водителя, царство ему небесное.

Водитель «КамАЗа» вздохнул и уже без всякой иронии пробурчал:

— Так что ж вы его тут бросаете?

— За ним приедут, ты не волнуйся, нам сейчас важнее вот этого пассажира доставить на место… — И Чижевский взглядом показал на стоящего у «тойоты» Владислава. — Он серьезно ранен, — сказал Николай Валерьянович, пристально глядя на водителя, точно хотел удостовериться, не струхнет ли парень. Но парень, видать, был из бывалых и лишь понимающе кивнул головой, дескать, все ясно с вами.

Варяг хромая подошел к «КамАЗу».

— Подсоби-ка, браток, а то мне не влезть — вон у тебя кабина какая высокая, — обратился он к водителю.

— Можно и подсобить, отчего ж нет. — Парень уже было собрался выпрыгнуть из кабины, но, однако, его помощь не понадобилась. Варяг, превозмогая боль, ухватившись за поручень, сам поднялся в кабину «КамАЗа».

— Твой шеф не так уж и плох, — заметил водитель Чижевскому, сразу разобравшись в ситуации и догадавшись, кто есть кто.

Побледнев от боли и стиснув зубы, Варяг сидел, не издавая ни звука: забраться в высоченную кабину в его состоянии оказалось делом непростым. Через несколько секунд он, придвинувшись поближе к водителю, обессиленно откинулся на спинку сиденья. Чижевский расположился с краю.

— Ну, с богом, где наша не пропадала, — подбодрил себя водитель «КамАЗа», трогая тяжелый самосвал с места. Повернувшись к Чижевскому, он предложил: — Сзади там аптечка лежит, покопайся, брат, может, чего найдешь. Болеутоляющего там, конечно, нет, но бинты, пластырь, йод должны быть.

Несколько минут ехали молча.

— Спасибо тебе, дружище, выручил нас, — нарушил тишину Варяг. Он немного отдышался и отошел от боли. — Тебя как зовут-то? — обратился он к водителю.

— Владиславом меня зовут, — отрапортовал тот, — Славик Буряков собственной персоной.

— Ну, значит, мы с тобой тезки, — кивнул водителю Варяг и протянул руку для рукопожатия, — спасибо тебе, что нас подобрал и помогаешь в трудную минуту.

Пожимая руку Варягу, водитель внимательно посмотрел ему в лицо, освещенное светом встречных машин. Водителю показалось лицо сидящего рядом пассажира очень знакомым: где-то он его видел. Совсем недавно…

В этот момент впереди за поворотом послышался отдаленный переливчатый вой милицейских сирен. Через минуту навстречу промчались две милицейские патрульные машины с мигалками.

— Никак по вашу душу менты подваливают? — спокойно поинтересовался Славик.

— Похоже, что по нашу, — не стал скрывать Варяг и многозначительно посмотрел на водителя, стараясь понять, как подействовали милицейские сирены на водителя «КамАЗа», который теперь тоже невольно стал участником дорожно-транспортного происшествия с кровавой стрельбой.

Но Славик невозмутимо правил своим пыхтящим «КамАЗом», не выражая никакой тревоги или сожаления оттого, что впутался в столь серьезную историю.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — с прежним добродушием заметил он и чуть не до пола вдавил педаль газа.

25 сентября

19.55

К моменту появления первых двух милицейских машин, «форда» и «Жигулей», прибывших со стороны области, возле обстрелянной серебристой «тойоты» собралась кучка зевак.

Выбравшийся из милицейского «форда» плотный, с заметным пузцом и покатыми плечами подполковник окинул толпу любопытствующих беглым взглядом исподлобья и решил, что спрашивать этих о чем-либо бесполезно и бессмысленно: судя по стоящим рядом с покореженной «тойотой» тачкам с распахнутыми дверцами, все эти граждане только что подъехали. Настоящие свидетели, то есть непосредственные очевидцы происшествия, если и были, то наверняка уже давно смотались отсюда, чтобы не впутываться в неприятности и не искать приключений на собственную задницу. Что ж, их можно понять, этих бедолаг… ибо дальнейшие скитания по следственным отделам и судам действительно ничего хорошего не сулили. Более того, часто были связаны с риском.

Милиционеров было четверо. Лейтенант, прибывший на милицейском «жигуленке», тут же стал наводить порядок и потребовал от зевак, чтобы они отошли немного в сторону. Но они явно не собирались сразу покидать свои наблюдательные позиции.

Вместе с подполковником в «форде» приехали капитан и сержант. Эти двое по приказу подполковника сразу же полезли в салон «тойоты» и стали там что-то выискивать, явно обходя вниманием труп водителя, застывшего за рулем. Убеждаться в его смерти у них не было никакой необходимости: два десятка пулевых ранений превратили тело несчастного просто в кусок дерьма.

— Поройся-ка там, под задним сиденьем, — распорядился обосновавшийся на переднем сиденье капитан, который первым делом обследовал бардачок. Делал он это с такой тщательностью и вниманием, что казалось, вот-вот сунет в него собственную голову. В итоге капитан не обнаружил в машине ничего особо интересного. Из того, что его хоть как-то заинтересовало, там были: мятая пачка сигарет «Винстон-Лайтс», связка ключей и прилаженный к ней брелок «Мерседес» на короткой цепочке, карта автомобильных дорог Подмосковья.

— Матвеев, нашел что-нибудь? — поинтересовался нетерпеливо подполковник, заглянув в салон с осторожностью, словно боялся перепачкаться в крови.

— Ничего особенного, Григорий Алексеевич. — Капитан Матвеев уже успел натренированным движением руки сунуть себе в брючный карман ловко смятую пачку купюр, найденных им у убитого, и продемонстрировал пустячные трофеи, догадываясь об их относительно малой значимости для подполковника.

— Ищите дальше! — раздраженно бросил подполковник и отошел в сторону.

Сержант, недоуменно поглядев ему вслед, повернулся к капитану:

— А что ищем-то, товарищ капитан?

Ответ капитана его обескуражил:

— А хрен его знает, Рыжов! Бумаги… документы… Ну там, может, записную книжку с телефонами, адресами, явками. Такую наводку дал подполковник. Можно подумать, в этом джипане ехали полные лохи, чтобы терять записные книжки и ценные бумаги.

Догадливый капитан Матвеев оказался прав: на такой подарок следствию нечего было рассчитывать. Непонятно, правда, какое отношение к этому следствию могли иметь они, специальный наряд ГУВД, патрулирующий чаще всего проспект Мира внутри Садового кольца столицы, которому буквально минут сорок назад поступил приказ срочно сменить дислокацию и отправиться к черту на рога — через Шереметьево аж на Дмитровское шоссе за кольцевую. Приказ поступил по радиотелефону лично подполковнику Крючкову, их шефу, который сегодня — еще одна странность! — вдруг изъявил желание лично проехаться с ними по трассе. И теперь тоже как-то все странно: неужели Григорию Алексеевичу не понятно, что их возня в окровавленном салоне обстрелянной иномарки ничего, кроме вреда, следствию не принесет.

Но вот в этом капитан Матвеев ошибался: подполковник Крючков располагал о данном происшествии гораздо большей информацией, чем могло показаться его подчиненным. Поглощенные осмотром машины, они не заметили, как подполковник тихо выудил из кармана мобильник и, отойдя в сторону шагов на тридцать, быстро набрал нужный номер.

— Евгений Николаевич? — Подполковник старался говорить как можно тише. — Я на Дмитровском шоссе, у их машины…

— Так, понял, — перебил собеседник и нетерпеливо потребовал: — Ты мне подробности давай! Что с ним?

Подполковник, словно испугавшись, что зычный голос генерал-полковника Урусова услышат посторонние, чуть ли не вдавил трубку мобильника в ухо, и растерянно сообщил:

— Его тут нет, Евгений Николаевич… В машине находится только убитый водитель.

— Мудаки! Идиоты! — разорвался руганью маленький невзрачный мобильный телефончик. — Вам хоть что-то доверить можно? Есть такое дело, которое вы не могли бы сорвать? — продолжал изрыгать гневные раскаты зычного генерального голоса маленький, ни в чем не повинный прибор. — Неужели проворонили?

Подполковник Крючков молчал, ему нечего было ответить.

— Следы-то хоть какие есть?

— Да, товарищ генерал-полковник, весь салон в крови… На заднем сиденье следы крови. Видимо, сидевшие там пассажиры были ранены.

— Ранены, ранены! Мы ведь не этого от тебя добивались. Ты отдаешь себе отчет, подполковник, что сорвал операцию, готовившуюся с таким трудом? — разъяренно выпалил Урусов.

Этот факт Крючков признавал — а как не признать, если он должен был прибыть на место и обнаружить в «тойоте» мертвого или, во всяком случае, раненого Владислава Игнатова… Вора в законе по кличке Варяг. Этого человека уважал и боялся весь воровской мир. Вернее, боялись те, кому было за что. Но этого же человека ненавидели лютой ненавистью все те, у кого он стоял на пути, навязывая свои бредовые идеи о чести и достоинстве, заставляя их придерживаться неписаных законов, нацеливая их на то, что нужно помогать правильным людям и перестать думать лишь о себе. О ближнем надо не забывать. Варяг достал многих. Его кончины желали многие. Варяг им мешал.

— Накладка вышла, Евгений Николаевич. — Крючков покосился на расстрелянную иномарку, будто желая окончательно убедиться, что операция безнадежно сорвалась. И тут же торопливо продолжил: — Похоже, они в бронежилетах были, это их могло спасти. Судя по следам, по ним был открыт шквальный огонь на поражение. Я просто не понимаю, как они могли выжить и уйти в такой ситуации. Но уверяю вас, кто-то из них двоих тяжело ранен, заднее сиденье все в крови, и около машины повсюду кровь. Значит, мы их можем обнаружить и обезвредить.

Эта новость, видимо, немного успокоила грозного генерала: его голос в трубке, по крайней мере, стал немного тише.

— Будем надеяться, что ранен именно он, — отозвался Урусов, — не дай им ни секунды передышки, организуй поиски и погоню. Гони их как зайцев, пока не сдохнут от усталости. Тебе ясно?

— Так точно, Евгений Николаевич! — заметно окрепшим голосом подтвердил Крючков и поспешил заверить: — Далеко он все равно не уйдет, мы ведь знаем, как его вычислить. Обещаю, мы его обязательно возьмем, живым или мертвым.

— Ладно, Крючков, у тебя на все про все сорок восемь часов. Не успеешь, я тебя лично за член на крючок подвешу. И будет твой крючок на крючке болтаться, — жестко уточнил Урусов. — Он ни в коем случае не должен послезавтра живым пересечь Садовое кольцо! Слышишь, подполковник?

— Слышу… — глухо ответил тот.

— Чем там сейчас твои остолопы занимаются? — нарушил паузу генерал Урусов. — Надеюсь, ты не стал вводить их в детали нашей операции?

Вопрос походил на издевку.

— Никак нет, Евгений Николаевич, — без раздумий отозвался Крючков, — об этом спецзадании они ничего не знают. Сейчас парни машину осматривают по моему заданию. Но конечно же они ничего найти пока не смогли. Да и не найдут, понятно.

Он с тревогой ожидал, что генерал спросит о цели осмотра машины и места происшествия, представлявших интерес только лишь для спецов из местного утро, но никак не для спецпатруля ГУВД. Но разъяренный генерал, слава богу, не стал загружать себя такими мелочами и об этом ничего не спросил.

— Пусть твои ребята остаются там до прибытия следственной группы, — распорядился Урусов, — а ты подключай бригаду Сидорова — хватит им дрыхнуть в теплых хатах, пора внести свою лепту в богоугодное дело. И объяви тревогу по всем постам ДПС — тоже пускай отдирают задницы от мягких диванов! Повторяю, у тебя на все про все сорок восемь часов. Это не просто поисковая операция. Это — облава! Не найдешь его — пеняй на себя. Ты хорошо меня понял?

— Я все понял, Евгений Николаевич, — еще раз заверил сурового генерала Крючков, стараясь придать голосу побольше твердости и уверенности.

А уверенности-то у подполковника как раз и не хватало. Да и нервишки начинали сдавать, — слишком уж серьезную задачу на этот раз перед ним поставили. Игнатов ни для кого не был подарком. Из каких только переделок он не уходил со своими людьми. Видно, заговоренный кем-то, что ли. Насколько Крючков смог изучить дело Варяга, он понимал, что этот человек способен на самые невероятные поступки. Ему дико везло. То ли Бог был за него, то ли сам дьявол пасовал: понять было трудно. Единственное, что сейчас точно знал подполковник Крючков, что угрозы Урусова не были пустым звуком. И дело здесь не ограничится потерей подполковничьих погон или полковничьей должности. Тут как бы действительно не сесть за решетку или, чего доброго, быть искалеченным где-нибудь в темном переулке. Эти самые подполковничьи погоны были им получены не без вмешательства самого Урусова полтора года назад при обстоятельствах, о которых теперь и вспоминать-то было тошно.

Крючков и не вспоминал об этом, стараясь вообще выбросить из памяти это неприятное событие, — но вот Урусов, сука такая, все помнил и при любом удобном случае тыкал ему этим в рожу… А тут еще ряд событий, среди которых перестрелка на Минке. Хотя если разобраться, то стрельба из «ТТ», которую майор Крючков открыл по уходящему от гаишной погони «ниссану» на Минском шоссе, могла бы закончиться куда более печально, потому как Григорий Алексеевич стрелком всегда был хреновым и на учебных стрельбах все больше лупил в молоко, а в тот злополучный вечер и вовсе разнервничался, так что из семи выпущенных им по беглецу пуль три попали в небо, одна в проезжавшую мимо «Волгу», а еще одна — в случайного пешехода. Правда, «ниссан» все же задержали на выезде из города, и операцию по плану «Перехват» объявили успешной, в связи с чем майор Крючков получил вторую звездочку на погоны… Но тем не менее в его личном деле в виде закрытого протокола появилось еще одно досадное пятно.

Но об этом сейчас вспоминать Крючкову было в тягость. Думать надо о предстоящем деле, о том, как справиться с матерым противником. Это ведь не какой-то там беглый воришка или лопух предприниматель, а крутой вор в законе Владислав Игнатов, он же смотрящий по России Варяг. Такого голыми руками не взять, этот может из любой ситуации найти выход, у него везде друзья и такие связи, что голова кругом идет, никаких мозгов не хватает.

Одна надежда теплилась в душе Крючкова — что Варяг сейчас тяжело ранен и, может быть, не имеет сил, чтобы бороться за свою жизнь. Правда, от этого он не становился менее опасным. И шеф его службы безопасности, исчезнувший вместе с ним, как его там, Пыжевский-Рыжевский, тоже, говорят, мужик не промах, вроде как бывший военный разведчик, который все ментовские уловки, все ходы-выходы назубок знает, нюх собачий на все имеет, предвидит действия противника на десять шагов вперед. А значит, взять Варяга будет не так просто. Даже несмотря на все приготовления и предоставленные возможности. Прошлым утром, вызвав подполковника Григория Алексеевича к себе в кабинет, генерал Урусов дал подробную установку и пообещал полное содействие в работе. Он сообщил, что к операции по поимке опасного преступника Игнатова подполковник Крючков может привлечь любые подразделения МВД, ибо само дело отнесено к категории дел чрезвычайной важности. Не исключено, что к работе будут подключены секретные оперативные службы ДПС. Где и как они себя проявят, генерал уточнять не стал, лишь подчеркнул, чтобы подполковник ничему не удивлялся, продолжал исполнять свой служебный долг, что бы ни случилось. Что при этом имел в виду генерал, оставалось загадкой.

Крючков со вздохом засунул умолкший мобильник в карман, задумчиво покосился на людей, сгрудившихся вокруг места происшествия, чертыхнулся и направился к своему «форду». Настроенная на нужную волну, рация доносила отрывки фраз из деловых милицейских переговоров, какие-то рапорты, позывные, команды, мимолетные перебранки. О происшествии на Дмитровском шоссе никаких сообщений в эфире не было. «Очень, очень странно», — подумал подполковник и, выждав еще несколько минут, будто все еще надеясь услышать нужную новость, нерешительно потянулся к рации. Он уже начинал о чем-то догадываться. Но все же не позволял себе пока об этом даже подумать.

— На связи «Витязь-1», на связи «Витязь-1» — сообщил в эфир всем находящимся на линии свои позывные подполковник, — вызываю «Сирин-6», повторяю, вызываю «Сирин-6».

Позывные «Сирин-6» принадлежали майору Сидорову, находившемуся сейчас по приказу Крючкова на посту оперативной связи.

— Доложите обстановку, «Сирин-6»! — потребовал Крючков, чувствуя, как от волнения гулко бьется сердце. Ожидаемое сообщение наверняка изумит всех, кто слышит их переговоры. Пусть слышат, это уже не исправишь. Если только, конечно, это случилось.

— «Витязь-1», обстановка напряженная, — раздался по рации тревожный голос майора, — десять минут назад неподалеку от пересечения Дмитровского шоссе и МКАД со стороны области обнаружен белый «БМВ» с милицейскими номерами, машина принадлежит дорожно-патрульной службе…

Последовавшая за этим пауза просто взбесила подполковника, ибо он уже практически догадался, о чем сейчас доложит майор. Но ему хотелось, как какому-то садомазохисту, поскорее утвердиться в правильности своей догадки.

— Не тяните, «Сирин-6». Что вы мямлите с ответом, как девица красная? — заорал он в микрофон. — Если каждый сотрудник будет так докладывать, у нас не хватит недели, чтобы выслушать все доклады.

— «БМВ» горит, Григорий Алексеевич, — забыв о конспирации в эфире, выпалил майор, обращаясь к своему начальнику по имени-отчеству.

Потом, догадавшись о своей оплошности и о том, что рапорт нужно было с этого сообщения о происшествии и начинать, Сидоров закашлялся и продолжил срывающимся голосом:

— Погасить пламя пока не сумели, рядом не оказалось ничего подходящего, автомобильных огнетушителей не хватило. В машине предположительно два сгоревших трупа… Оба наши, в милицейской форме. По крайней мере, так сообщил свидетель, водитель проезжавшей мимо «девятки».

«Так, блин… Вот она, обещанная Урусовым таинственная «оперативная поддержка», — подумал Крючков, и его прошиб холодный пот… Верно шепчут про генерал-полковника: ни перед чем не остановится… Неужели на такую подлость решился — по своим бить? И хотя Григорий Алексеевич знать не знал ни лейтенанта Сапогова, ни сопровождавшего его сержанта, но сам факт устранения свидетелей вызвал в его душе самую настоящую бурю. Он не был сентиментальным человеком, но в эту минуту что-то вроде жалости проснулось в его сердце. Одновременно его охватил самый настоящий страх: угрозы Урусова не были пустым звуком. И хотя Григорий Алексеевич с самого начала прекрасно понимал, что в таком деле, как устранение смотрящего России, без жертв не обойтись, он не мог предположить, что циничность, с которой будут действовать те, кто затеял эту операцию, достигнет такой степени. Судя по всему, эти люди имели не только серьезные претензии к господину Игнатову, но и смертельно опасались могущих возникнуть последствий. А потому они действовали исключительно чужими руками, устраняя свидетелей и заметая все следы. При этом они руководствовались, как видно, не просто «холодным умом», но и самой оголтелой «революционной целесообразностью», как говаривал когда-то отец-основатель наших спецслужб Феликс Эдмундыч Дзержинский. А ликвидация непосредственных исполнителей акции в таком случае становится вещью само собой разумеющейся. Так что царствие вам небесное, лейтенант Сапогов и сержант… как там тебя… Но фамилию сержанта, погибшего в том «БМВ», Крючков вспомнить не мог.

И чтобы дать выход своим эмоциям, он снова заорал в трубку — так, чтобы все слышали:

— Кретины! Идиоты безмозглые! Чем вы там, блин, занимаетесь, если у вас почти на глазах убивают патрульных? За каким хреном вы на службу заступаете? Старушек с семечками гонять? Где это видано, чтоб нашего брата сжигали прямо в патрульных машинах?

Те, кто был на связи, гнев подполковника поняли по-своему, дескать: не каждый день горят машины ДПС, и не каждый день столь зверски убивают патрульных милиционеров. Воспринять это без нервов мог не всякий, даже самый бывалый служака.

— Ты объявил план «Перехват»? — немного снизив голос и перейдя на «ты», стал уточнять подполковник, тяжело переводя дыхание. Сейчас действительно никто не смог бы понять, что на самом деле творилось у него на душе. Полковник в считаные секунды решал для себя сложнейшую задачу: поддержать или не поддержать генерала Урусова. Поддержать — это значит фактически стать соучастником убийства своих коллег в патрульной, машине и наверняка других возможных преступлений. Не поддержать — значит самому стать потенциальной жертвой Урусова. Решение давалось тяжело, но времени на раздумье не было. Инстинкт самосохранения брал верх над долгом офицера милиции и гражданина. «Ну почему вся жизнь — такое дерьмо? С этими остолопами приходится свое здоровье тратить, ором орать, с пеной у рта доказывать!» — так, лихорадочно оправдывая свое решение, нервно рассуждал подполковник Крючков. Но уже через минуту, успокоившись, он снова стал разговаривать с майором прежним уверенным, не терпящим возражений тоном:

— Что молчишь, «Сирин-6», почему не отвечаешь? Перебздел? Или язык проглотил? Я спрашиваю, ты план «Перехват» объявил?!

— Нет. План пока не объявлен, мы не знаем, кого именно перехватывать, — совсем стушевался майор. — И потом, без вас, товарищ под… мы не решились… Как раз хотели доложить, а тут вы на связь вышли…

— Балбесы! Дармоеды! Раздолбай! — изображая благородный гнев, бушевал Крючков. — Работнички, мать вашу… Ни в одном вопросе не можете взять на себя инициативу, собственной тени боитесь! Слушай мою команду, «Сирин-6»! — наконец, прервав поток наигранного возмущения, скомандовал подполковник. — Объявляй по Москве и области план «Перехват-7».

— Вас понял, «Витязь-1», считайте, уже все сделано.

— Опять ты за свое: ты сначала сделай, а потом тверди, «все сделано», «все сделано», — не удержался Крючков и откомментировал глупый ответ дежурного. — Ладно. Ты вот что, — продолжил он на этот раз с покровительственными нотками в голосе, — запиши приметы преступников, совершивших это нападение на нашу патрульную машину. Давай, «Сирин-6», внимательно слушай и записывай! Пока вы там губами шлепали, мне тут позвонил один свидетель. — Подполковник не сомневался, что уже через пару часов сможет представить операм того, кто даст нужные показания.

Не прошло и минуты, как по всем каналам оперативной патрульно-постовой службы прозвучало сообщение:

— Вниманию всех постов ГИБДД и сотрудников ДПС! — Эту важную информацию майор Сидоров излагал уже голосом требовательным и жестким. — Примерно около восьми часов вечера на пересечении Дмитровского шоссе и МКАД двое вооруженных преступников совершили нападение на милицейскую патрульную машину, убиты два сотрудника МВД, машина подожжена. По оперативным данным, этими же лицами через несколько минут было совершено еще одно преступление: на Дмитровском шоссе обстрелян автомобиль марки «тойота», убит водитель. Преступники с места преступления скрылись, но имеются свидетели, сообщившие следующие приметы преступников: один высокий, лет сорока с небольшим, волосы светло-русые, хромает на правую ногу. Второй плотный, немного пониже напарника, волосы коротко стриженные, черные, с проседью. Выправка военная. Необходимо предпринять все меры по задержанию особо опасных преступников. При задержании помнить: преступники вооружены и очень опасны!

Последнее напоминание было неприкрытым намеком на возможность не церемониться с ними и не раздумывать о применении оружия на поражение. Такую установку дал майору подполковник Крючков, понимавший, что в сложившейся обстановке мертвый Варяг устроит генерала Урусова гораздо больше, чем живой, во всяком случае, именно это он дал понять сегодня утром.

25 сентября

20.10

По сравнению с комфортабельным салоном японской легковушки тесная кабина тяжелого самосвала «КамАЗ» выглядела более чем аскетично, хотя двух случайных пассажиров грузовика отсутствие комфорта в данный момент не смущало. Им было не до этого — главное, подальше и поскорее уйти от злополучного места, уйти никем не замеченными, ибо засветиться перед органами никак не входило в их планы. Тем более что именно из милицейской машины и был произведен по ним обстрел.

Варяг понимал, что стрелявшие точно знали, кто находится в «тойоте», и стреляли целенаправленно. Значит, опять кто-то его выследил, а киллеры в милицейском «БМВ» хладнокровно пытались выполнить свое черное дело. За ним снова охотились.

От этих невеселых мыслей Варягу стало не по себе: он почувствовал, как снова заныли еще не успевшие зажить раны — плечо саднило, рана на правой ноге кровоточила. Он, видимо, неудачно зацепил ее при падении в кювет. На душе было тоже муторно: канитель, с которой они с Чижевским снова столкнулись, была непонятной и непрогнозируемой.

— Слушай, Славик, — обратился он к водителю, пристально вглядываясь в сгустившиеся сумерки, — ты нас сбрось где-нибудь километрах в двадцати отсюда, чтобы мы могли хоть привести себя в порядок и дыхание перевести. Не знаешь, есть тут какое-нибудь тихое место?

Славик, чуть прищурившись, поглядел на пассажира:

— А вам куда вообще-то надо? Я так вижу, вы в переплет попали…

— А ты из сообразительных, — закивал ему в ответ Варяг, — сразу кумекаешь, что к чему.

— А чего ж тут не прокумекать, видно все невооруженным глазом: неприятности у вас большие. Что, я не прав? Прав. Ну скину я вас в Мытищах, а там вы что? К ментам в лапы… Ясно же, что вы от них бежите. — Водитель покачал головой. — Может, все же скажете, куда вам надо-то? Я бы вам помог, довез до самого места… Ей-богу, от чистого сердца предлагаю…

Варяг удивился такой покладистости этого парня, случайно оказавшегося на дороге, но готового им помогать в рискованном деле.

— Да нам, брат, неблизко, — начал осторожно Владислав, — Никитину Гору знаешь?

— А кто ж ее не знает? — усмехнулся Славик. — Знаменитый дачный поселок. Писатели, артисты, академики там всякие проживают. Отсюда километров сорок будет.

— Вот-вот! Все правильно. Нам как раз туда и надо.

— Ну так давайте я вас туда и прокачу в лучшем виде. Чем моя лошадка хуже любого мерина, даже надежнее будет, крепче.

— А ты что же, не боишься с нами по области шастать? А вдруг тормознут тебя менты? А вдруг спросят, кого везешь? А вдруг от нас какая подлянка на твою голову свалится? Не боишься, Славик?

Славик насупился и, можно сказать, обиделся.

— Да не боюсь я, я же вижу, что вы за люди… Думаете, я не понимаю, что вы не академики и не артисты… Вы в беде, вот я вам помощь и предлагаю.

Варяг понимающе кивнул откровенному водиле и молча переглянулся с Чижевским.

— Ну что же, братишка, мы будем тебе признательны, если ты нас довезешь прямо к нашему поселку.

То, что дела с водителем «КамАЗа» стали развиваться в таком направлении, было уже хорошо. Но радоваться еще было рано, до Никитиной Горы путь неблизкий, а за это время бог знает что может приключиться. Варяг достал телефон «Эрикссон», переданный ему на Рижском вокзале порученцем Меркуленко, и попробовал дозвониться Степану Юрьеву. В трубке после набора номера стояла полная тишина, даже гудков не было. Похоже, мобильник действительно работал только в режиме одноканальной связи, как сказал тот мужик в черном. На всякий случай Варяг набрал еще несколько знакомых номеров, и вновь безрезультатно.

Повисшая в кабине пауза показалась словоохотливому водителю слишком томительной.

Оторвав правую пятерню от баранки, Славик стал прикуривать сигарету. В тусклом мерцающем свете зажигалки Варяг успел рассмотреть выколотое на тыльной стороне ладони синее солнце и хорошо знакомые ему слова «Не забуду мать родную!».

— Ты что же, брат, топтал зону? — с некоторой долей сомнения произнес Владислав.

— Да, «пятерик» тянул по полной… — словно обрадовавшись, что наконец-то появилась достойная тема для беседы, сообщил Славик. — Хвастаться, конечно, нечем, но был в моей биографии и такой эпизод. Хотя рассказывать тут особо и нечего: грабанул по пьяни дом культуры в своем родном Савостине. И взять-то там, главное, нечего было, а все равно полез, дурья башка. После армии с друганами встречу праздновали. Ну и допраздновались. Когда через два часа меня пьяного сцапала ментура, я им подчиниться не захотел, силы было хоть отбавляй, так я один троих уложил, потом в больницу отвезли. А четвертый, гад, меня по башке прикладом. Я только в тюрьме сообразил, что он меня, пацана несмышленого, пожалел, стрелять не стал! А то я бы уже на кладбище родном лежал, вместе с мамкой и батяней. А после освобождения с зоны так ни разу дома и не был, стыдно землякам, сеструхе, тетке в глаза смотреть. Под Мытищи переехал, там у меня теперь жена, двое пацанов… Не мои, правда. Да ничего, ребятишки славные, все в маманю… Семь и пять лет. Вот вкалываю, чтобы всем на житье-бытье хватило. За дела молодости, за грехи свои отрабатываю. А по ночам иногда плакать хочется, что угробил себе пять лет жизни. Хоть она и на зоне тоже жизнь, но своя…

Владислав внимательно выслушал короткий Славкин рассказ. Усмехнулся, скосил взгляд на Чижевского. Но тот не слушал их разговор, запрокинув голову и прикрыв глаза, он тихо дремал.

— Экий ты правильный мужик, Славик, — заметил Варяг, — мать-одиночку с двоими детишками взял, не побоялся… Сам сиротой вырос, вкалываешь, вижу, как чертяка. Да еще и совестью маешься… Да ты на себя посмотри. На таких, как ты, вся наша держава стоит. Что касается дома культуры, так ты не переживай. Не такую уж большую беду ты наделал. Что там в ДК сельском можно было украсть? По-любому ты свое наказание сполна получил и вину, считай, свою искупил даже перед самим Господом Богом, не то что перед страной. А тут наши нынешние олигархи вместе с кремлевскими начальниками целую страну грабанули, сколько людей постреляли-покалечили ни за что, — и ничего, смотрят народу в глаза не стесняясь, с телеэкранов не сходят, с предвыборных плакатов не слезают, лыбятся, обещания дают, гимны поют…

Услышав такие слова, Славик смущенно кашлянул.

— Спасибо на добром слове… Владислав! Мудрые ты слова говоришь. Я сам, когда задумываюсь обо всем, что происходит вокруг, тоже так вот думаю. Сказать, может, не могу, как ты.

Варяг похлопал парня по плечу:

— А ты где тянул срок, тезка?

— В Вологде… — отозвался водитель, косясь на знакомое откуда-то ему лицо пассажира. — ИТУ шестьдесят шесть дробь семь. В девяносто седьмом присел, в две тыщи первом откинулся…

— В девяносто седьмом? — переспросил Варяг. — Там кумом был майор Верещагин?

— Ну, точно. А ты откуда знаешь? — удивленно протянул Славик, не отрывая глаз от дороги. И тут он снова со значением повторил: — Владислав. — Потом кашлянул и, перейдя снова на «вы», восторженно воскликнул: — Как же я вас сразу не узнал? Вы как ко мне в кабину сели, я гляжу — лицо знакомое! А потом вы говорите: мы тезки… Я думаю, блин, и про Владислава слышал недавно! А вот теперь понимаю, вспомнил… Все сходится! Я только позавчера видел твою… вашу фотографию в газете… Статейка там про вас напечатана. Гнусная.

Проснувшийся от громких возгласов Чижевский насторожился:

— Что еще за статейка? И что за газета?

— А вы сами гляньте, — ткнул рукой в сторону бардачка Славик, — «Эм-Ка», она там, кажись, и лежит.

Чижевский полез в бардачок и выудил оттуда смятую газетенку.

— А, «Московский курьер»! — глянув на первую полосу, хмуро стал комментировать Николай Валерьянович. — Сливной бачок некоторых наших служб. Могу себе представить, что они тут понаписали.

— Чем же она тебе не нравится? — усмехнулся Варяг, поглядывая на собственное фото годичной давности. — Популярная газета, миллионный тираж… А то, что всякое говно публикует, так ведь за это журналюгам и платят. Смотри-ка, как меня достойно представили, крупным планом, как какого-нибудь министра или почетного зарубежного гостя. Ну и что они там пишут?

— Такое ощущение, что анонимный донос! — продолжал возмущаться Чижевский, пробежав глазами несколько абзацев из статьи. — Только подписанный: некто Арнольд Вайнштейн. Вы только послушайте: «…продолжается слияние коррумпированных высокопоставленных российских чиновников с криминальными структурами. По словам нашего информированного источника в спецслужбах, в последнее время особую активность по наведению мостов с Кремлем предпринимает криминальный авторитет Владислав Игнатов, известный под воровской кличкой Варяг. Негласное сближение Варяга с остатками «семейного клана» во властных структурах дискредитирует российскую демократию в целом и в частности подрывает авторитет нового российского президента в глазах Запада, поскольку в ведении Варяга находятся огромные теневые деньги криминального происхождения — так называемый общак. Нетрудно догадаться, что интерес коррумпированных кремлевцев как раз и заключается в возможности использовать «грязные» деньги в своих корыстных личных целях. Нетрудно также вычислить направление их главного удара — это предстоящие через два года парламентские и муниципальные выборы, а кроме того, не за горами уже и президентские выборы…»

— Николай Валерьянович, довольно читать! — возмущенно поморщившись, махнул рукой Варяг. — Смотри, как все с ног на голову переворачивают. Ничего не боятся. Хотя ведь понятно, откуда ноги растут и уши торчат.

— Только непонятно, в кого метят! — сумрачно добавил Чижевский.

— Как же непонятно? — сердито брякнул Славик, вмешавшись в разговор. — В Варяга и метят…

— Метят-то, Славик, в Варяга, а зацепить желают кое-кого в Кремле, — задумчиво подытожил Чижевский.

— Николай Валерьянович, — тихо проговорил Варяг через некоторое время, — не пора ли нам предпринять необходимые меры, а то конечным пунктом нашего назначения может оказаться ближайший пост ГАИ…

— Что вы имеете в виду, Владислав Геннадьевич? — переспросил Чижевский. — Нам ведь без транспорта никак, вы ж ранены. Как же в таком состоянии добираться будем? На чем? До Никитиной Горы еще километров двадцать. Искать другую попутку в таком виде, пока мы хотя бы не вымылись и не переоделись, — нельзя.

Водитель от неожиданных слов Варяга тоже опешил. Его обида и оторопь были столь неподдельными, что Варяг в очередной раз поблагодарил судьбу за то, что ему неожиданно Бог послал такого верного помощника.

— Ладно, доберемся туда на твоем «КамАЗе». Да только в кабине у тебя опасно… Мы и тебя подставим, и сами вляпаемся: чует мое сердце, лучше нам, Валерьяныч, перебдеть, чем наоборот. Надо в кузов лезть!

— Славик, тормозни-ка.

Не раздумывая, водитель остановил тяжелый «КамАЗ» у обочины.

— Вы там под брезентом заныкайтесь, брезентишко грязный, правда, но для маскировки в самый раз сгодится. А ежели на дороге что стремное замечу, тормозну, а вы сразу и залягте там как мышки…

Славик подсобил сначала Владиславу, а потом и Чижевскому перебраться через высокий борт в кузов самосвала, где среди досок и прочего строительного хлама валялся огромный брезентовый тент, между слоями которого и схоронились беглецы. А Славик рысцой вернулся в кабину, запрыгнул за баранку и снялся с тормоза.

Через пару минут впереди показался пост ГИБДД.

Славик начал заблаговременно притормаживать.

Чувствуя приближение опасности, Чижевский выудил из кобуры верную старушку-«беретту».

— Смотри, Валерьяныч, — тихо, Вполголоса сказал ему Варяг, — лучше шума не поднимать, стрелять только в крайнем случае. Не хрена позади себя трупы оставлять. Мы здесь не для этого. Не хватало мне, ко всем моим старым грехам, сейчас взять на душу новую кровь…

— Я все понимаю, — отозвался Чижевский, поглаживая холодный ствол. — Но ведь нам тоже выжить нужно. Ну помолимся, чтоб пронесло и все было тип-топ.

— Проносит — это в нужнике, — мрачно пошутил Варяг. — А нам надо, чтоб миновало…

Чижевский ухмыльнулся: Варяг-то раненый-раненый, битый-перебитый, а гляди ж ты, шутить изволит как ни в чем не бывало… Он тронул рукоятку «берет-ты», нащупал рычажок предохранителя.

Интуиция подсказывала бывшему военному разведчику, что сегодня путь до конечной цели им предстоит очень неблизкий и небезопасный…

25 сентября

20.12

Он снова вспомнил наказ генерал-полковника Урусова: «ничему не удивляться» и «выполнять свой служебный долг». Ладно, с чего начнем… Прежде всего, для проформы, нужно опросить свидетелей. Заодно, может быть, узнаем, видел ли кто, как отсюда уходили двое. Подполковник Крючков внимательно осмотрелся вокруг. Кто в этой темени мог видеть саму перестрелку? Да, пожалуй, никто. Дорога здесь пустынная, по бокам никаких построек, с одной стороны глухой бетонный забор перед заброшенными заводскими недостроенными корпусами, а на противоположной стороне — сплошной лес. Опросы собравшихся зевак ничего не принесли, никто из них не видел, как и что произошло, все подъехали позже.

— Капитан! Давай завязывай с опросом, зря время теряем, — обратился подполковник к своему офицеру, беседующему с теми, кто еще не покинул место происшествия.

Крючков глянул на оставшегося без дела сержанта.

— Мы с капитаном поедем, а ты оставайся и приглядывай за «тойоткой», — строго распорядился подполковник. — Она теперь хоть и не на ходу, но вещдоком является. Скоро опергруппа пожалует с Петровки, смотри, чтобы все там внутри было в первозданном виде.

Сержант недоуменно захлопал глазами:

— В каком первозданном, Григорий Алексеевич, мы ж там все вверх дном перевернули? Вы ж сами…

Подполковник глянул на него строго и поучительно заметил:

— Ты чего бздишь? А? Ты че, разве забыл, что в салоне кто-то пошерстил еще до нашего приезда?.. Тебе все ясно, Витя? — с нажимом, грозно глядя в упор на сержанта, пробасил Крючков.

— Ясно, товарищ подполковник, — козырнул сержант, хотя, если честно, слова подполковника никакой ясности в обстановку не вносили. Скорее, совсем наоборот, все карты спутали.

— Гляди, чтоб все вещдоки были в целости, — еще раз напомнил Крючков, — и зевак ближе пяти метров к «тойоте» не подпускай.

И тут он увидел два тусклых световых пятна — фары разворачивающегося на трассе автомобиля. Так, еще один любознательный пожаловал, злобно подумал Крючков, неймется же народу на кровушку поглядеть.

Подъехал старенький синий «москвичок». Дверца распахнулась, и из салона пружинисто выпрыгнул крепкого сложения лысоватый дядька лет шестидесяти. Армейская выправка, невольно отметил про себя Крючков и, отворачиваясь, прикрикнул на него:

— Проезжайте, гражданин, проезжайте, нечего вам тут смотреть!

— Да вы не торопитесь меня прогонять, товарищ подполковник, — важно проговорил водитель «Москвича». — Я вам хочу сообщить кое-какую ценную информацию.

Крючков невольно повернулся к бодрому дядьке и оценивающе уставился на него, дескать, ну и чего ж ты нам такого ценного можешь сказать?

— Я тут проезжал недавно мимо этого места. Меня тормознули двое. Они стояли как раз около расстрелянной машины… Остановили, попросили подбросить…

— Вы их видели? — изумился Григорий Алексеевич. — Игна… — он осекся, сообразив, что чуть не сморозил глупость, — …ихние рожи видели? Куда они хотели ехать? Кто вы такой?

— Я Колосков Виктор Сергеевич, — невозмутимо представился лысый сиплым голосом. — Майор Комитета государственной безопасности в отставке. Девятое управление… Я остановился, думал, он один. Потом смотрю, этот в крови, а второй у машины едва стоит. Не понравились они мне. Я их, конечно, не посадил, не имею привычки якшаться со всякой шелупонью… Но там метрах в пятистах есть площадка для отдыха. Так вот я там встал, чтобы посмотреть дальнейшее развитие событий. И видел, как они остановили «КамАЗ» и оба на нем уехали. Я сначала думал уехать, и уже было уехал, но тут вижу, ваша машина навстречу промчалась, ну я взял и вернулся доложить обстановку. А вдруг пригодится в важном деле? Мне-то эти субчики сразу не понравились.

Крючков молча слушал отставного гэбиста и тихо ликовал. Это ж надо какое везение! Это ж надо было судьбе такого чудака подбросить, который целую слежку устроил!

— Вы, Виктор Сергеевич, приметы людей запомнили?

— Один брюнет, роста среднего, на вид крепкий…

— А второй?

Особенности внешности Игнатова и Чижевского подполковнику были прекрасно известны и без показаний хозяина «Москвича», но он хотел узнать, кто из них двоих был ранен и насколько тяжело.

— Второй немного помоложе, — припомнил очевидец, — и повыше ростом. Светлые волосы. Хромал сильно. Видимо, ранен был.

Ага, ранен все-таки Игнатов. Это хорошо.

— Серьезно ранен?

Крючкову хотелось услышать, что ранен Варяг смертельно и подельник тащил его волоком от расстрелянного джипа. Однако показания лысого крепыша разочаровали подполковника.

— Не знаю, видел, что раненый хромал и даже за плечо брюнета вот так держался. — Он показал, как именно держался за плечо высокий блондин.

— А он сам шел? — Подполковник с трудом скрывал свое разочарование. — То есть второй его не поддерживал?

Водитель «Москвича» уверенно подтвердил:

— Сам. Сам шел…

— Так они в «КамАЗе» уехали? — переспросил Крючков.

— Так точно, товарищ подполковник, — по старой привычке ответил гэбэшный ветеран.

Что за «КамАЗ» такой? Откуда «КамАЗ»? Вот ведь этот ветеран не согласился сомнительных пассажиров посадить к себе в «Москвич», и, наверное, никто бы не согласился, если, конечно, в здравом уме… Хотя, кто его знает, могли за пострадавших ведь сойти. Нашелся ведь какой-то мудак, подобрал этих двоих… Всю малину нам испортил.

— А номер вы, Виктор Сергеевич, случайно не запомнили?

— Нет, — развел руками лысый. — Темно было. Обычный самосвал, борта высокие, весь грязный. Остальное в темноте было не рассмотреть. Да вы передайте по трассе постам, он ведь медленно тащится, его вмиг определят.

Тут Крючков неожиданно рассвирепел: вот блин лысый, еще учить его будет, как ему, подполковнику МВД, действовать… умник нашелся!.. Круто прервав разговор с дотошным свидетелем, резко объявил:

— Так, все свободны… Расходитесь. За помощь спасибо… — и, поспешно вернувшись к «форду», приник к рации.

— Вниманию всех постов ГИБДД и патрульных машин! — пробасил он в микрофон. — Есть информация, что двое преступников, расстрелявших инспекторов ДПС на пересечении Дмитровского шоссе и МКАД, а потом на трассе машину марки «тойота», скрылись с места преступления на попутной машине, самосвал «КамАЗ». На выезде из города необходимо проверить самосвалы «КамАЗ». Предупреждаю, оба преступника вооружены, один из них ранен. Повторяю…

Генерал-полковник Урусов, давая ему утром последние инструкции, намекнул, что все перемещения опасного преступника будут отслеживаться по радару, так что рано или поздно беглый вор в законе непременно обнаружит себя… Как именно будет осуществляться радарная слежка за Варягом, Крючков не знал и ломать голову над этой закавыкой не собирался — в конце концов, это их дело. Радар — так радар… Насколько оперативно будет поступать в результате информация, вот что важно. Что толку, если даже их удивительный радар и засечет Игнатова, допустим, в Лобне. Но пока его координаты по длинной цепочке передадут, пройдет полчаса, а за эти полчаса Варяг, не будь дурак, может оказаться километрах в двадцати—тридцати от того места… Ищи-свищи его опять.

И все же теперь кое-какая информация имеется: Варяг все-таки оказался жив. Ему опять удалось сбежать. Значит, лейтенант Сапогов оказался заранее запланированной жертвой этой операции. Значит, сам он, подполковник Крючков, вполне мог оказаться на месте этого бедняги и его собственный труп вполне мог бы сейчас дотлевать в сожженной тачке на какой-нибудь развилке. Кто знает, может, ему впереди тоже уготована такая же судьба?

И при этой мысли подполковника передернуло от ужаса.

Инспектора дорожно-патрульной службы Славик Буряков заметил раньше, чем полукруглую кирпичную будку ДПС. Внушительная фигура гибэдэдэшни-ка в плащ-палатке с черно-белым светящимся жезлом в руке торчала чуть ли не посередине дорожного полотна. Сидя в высокой кабине, Славик сразу увидел, что мент властно машет жезлом в его сторону, приказывая свернуть на обочину.

Славик послушно включил правый поворот и стал подруливать к обочине. Делал он это аккуратно: пусть видят проверяющие, что у его «КамАЗа» все в полном порядке: и электрика, и тормоза, и даже аптечка на месте… И тут его точно душем холодным окатило — аптечка! Тот мужик с седоватыми висками, который Варяга сопровождает, лазил к нему в аптечку, брал йод, бинт, перевязывал раненому плечо… А что, если менты шмонать начнут, аптечкой заинтересуются?.. Славик вывернул назад левую руку и стал лихорадочно шарить за спинкой сиденья. Вот она! Он цапнул пластиковую коробку с красным крестиком в кружочке и бросил себе на колени, быстро откинул крышку, скосил глаза вниз. Так, пачка бинта вскрыта, сам бинт отодран, неровный лохматый край с торчащими белыми нитками… Так, пузырек йода наполовину опорожнен. Так, валик пластыря тоже изрядно похудел… «Ладно, скажу, под Истрой водиле знакомому помог порез на руке залатать», — сообразил Славик, захлопнул крышку аптечки, бросил ее себе под ноги и затолкал каблуком башмака под сиденье поглубже.

В этот момент постовой подошел к кабине и заглянул в приоткрытую Славиком дверь.

— Инспектор ГИБДД старшина Демин, — представился крупный парень в плащ-палатке, настороженно и с подозрением всматриваясь в лицо водителя. — Откуда путь держим?

Короткоствольные автоматы в руках его напарников устремили свои настырные черные глазки в сторону остановившегося «КамАЗа», причем один из бойцов держал под прицелом кабину вместе с водителем, а второй пялился на кузов.

— С Истры, товарищ старшина, — признался Славик, сообразив, что про Дмитровское шоссе на время нужно позабыть, — через МКАД ехать не стал, решил в Мытищи проехать — объездными путями.

— Приличный крюк делаешь, — посочувствовал гибэдэдэшник, — а на Дмитровском шоссе не был?

У Славика все сомнения развеялись окончательно: менты точно искали Варяга. Пожал плечами:

— Нет, не был, а что мне там делать? Это ж еще больший крюк!

Все еще надеясь на благосклонность госпожи удачи, он упрямо отгонял тревожное подозрение, что постовые могут проверить самосвал. Что, если «КамАЗ» уже упоминался в милицейских сводках в связи с недавним кровавым происшествием на Дмитровке? Что, если кто-то видел, как он подобрал странных пассажиров, мало ли кто с обочины наблюдал…

— Покажите документы, — потребовал старшина и кивнул автоматчикам: — Ребята, осмотрите машину. Под оси загляните, бензобак проверьте. В кузове что? — Этот вопрос уже был обращен к Бурякову.

Славик протянул ему водительские права, путевой лист и небрежно заявил:

— Так, хлам строительный. Тес, кирпичи… А что такое, старшина?

Старшина вместо ответа строго заметил:

— Экая хренотень тут у тебя в путевом понаписана! При чем тут Одинцово, блин, если был на Истре, а едешь в Мытищи?

Славик похолодел и с содроганием подумал, что из-за какой-то ерунды можно так нелепо погореть. И времени на раздумье не было — этому дотошному старшине не так-то просто запудрить мозги какой-нибудь белибердой, но выкручиваться надо.

Водитель покосился на автоматчика, открывшего дверцу с противоположной стороны кабины, и негромко, словно таясь, признался:

— С путевкой, старшина, путаница вышла. Честно скажу, Одинцово мне без надобности и я туда сегодня не заезжал. Решил всех послать и залевачил, малость деньжат подзаработал.

Чистосердечное признание на гибэдэдэшника особого впечатления не произвело, он смотрел на водителя с прежней настороженностью.

— А в Мытищи за каким хреном прешься, блин, да еще на ночь глядя?

— В Мытищах у меня семья, жена, дети. А на левак друган меня подбил. У них там гаражный кооператив начинает строительство, ну и самосвал им понадобился позарез. Мусор вывозить, стройматериалы завозить. Бабки хорошие пообещал.

Неизвестно, насколько правдивой выглядела его болтовня для старшины, но самому Славику она понравилась. Гибэдэдэшнику, как оказалось, тоже. Он вернул бумаги, поинтересовался у автоматчика:

— Что там?

— Вроде все чисто, — поведал тот, снимая с сердца Славика тяжелый груз. Но испытания для его нервной системы еще не закончились.

— Посмотри-ка в кузове, — распорядился старшина. — Что там у него?

Попадаются же такие ретивые служаки — в каждый уголок норовят заглянуть, а с виду и не скажешь: так, самый что ни на есть тюфяк, мешок с опилками, а туда же — рвения на троих хватит.

В кузов полез все тот же молоденький автоматчик, который только что лазил под колеса «КамАЗа».

— С досками там поаккуратней, — сердобольно предостерег мента Славик, — в них гвоздей полным-полно, не поранься…

Он замер, затаив дыхание. На его удачу, молодой мент оказался с ленцой и не очень любопытный.

— Чисто, одни доски да кирпичи, — доложил он старшине после десятисекундного осмотра кузова, — действительно, хлам один. Брезент старый. Перемазался весь…

— А что стряслось-то? Ищете кого-то? — Славик решил взять инициативу в свои руки, решив, что легким трепом развеет остатки подозрения у старшины. Тот, хмурясь, нехотя поделился информацией с водилой:

— Да двое отморозков две машины на Дмитровском шоссе расстреляли, одна наша гувэдэшная, двоих наших убили, сволочи.

В этот момент в руках гибэдэдэшника сработала рация, и шипящий голос сообщил в эфир примеры двух разыскиваемых преступников, расстрелявших гувэдэшную машину с двумя сотрудниками и автомобиль марки «тойота» на Дмитровском шоссе. «Один высокий, русоволосый, глаза серо-зеленые, лет сорока с небольшим, на подбородке ямочка, хромает на правую ногу. Второй плотного телосложения, ростом немного ниже среднего, возраст лет под пятьдесят, волосы черные с проседью на висках, характерная военная выправка». Голос умолк, и лишь еще несколько секунд по рации раздавалось глухое потрескивание и обрывки чьих-то фраз.

— Ну вот видишь, кому неймется, блин! Теперь понял?

— Понял, а че ж не понять! — Славик натужно морщил лоб, якобы запоминая приметы опасных преступников.

Лишь после этого инспектор великодушно махнул жезлом:

— Все, поехал…

Буряков не заставил инспектора повторять долгожданные слова дважды, послушно тронул застоявшийся «КамАЗ» с места и в очередной раз поблагодарил судьбу за благосклонность.

И только одна мысль не на шутку удивила и встревожила Славика. Как же это менты умудрились так быстро вычислить все приметы его пассажиров? Даже если на месте происшествия кто-то был, как он мог в темноте заметить ямочку на подбородке, цвет волос и так далее? Там ведь такая пальба была, кто мог что рассмотреть. Бред какой-то. Да и вообще, там не было никаких свидетелей. Он же сам видел. Особенно хороша информация о серо-зеленых глазах. Таких подробностей из проезжающего мимо автомобиля в сумерках тоже не увидишь! Нечисто получается. И совсем не то, о чем Славику удалось услышать от самого Варяга. Фу ты, черт! Славик даже вспотел от таких мыслей. Надо бы предупредить Варяга, поделиться с ним своими соображениями.

За постом ГИБДД через километр Славик свернул на грунтовую дорогу, ведущую как раз к поселку Никитина Гора. Белый указатель гласил, что до цели оставалось пятнадцать километров. Дорога была пустынной. Славик остановил машину и, не заглушив движок, с подножки кабины заглянул в кузов, предварительно громко сообщив, что опасность миновала. Из-под брезента показался сначала Чижевский с пистолетом в руках, потом появился Варяг и в темноте ввинтил в водителя настороженный взгляд.

— Рассказывай, Славик! Ты ведь не просто так остановился?

— Я вот че хотел сказать… Вернее, предупредить… Ментам известны ваши приметы. То есть приметы обоих… В деталях… И к тому же вам клеят еще одно дело с какой-то патрульной гувэдэшной машиной.

Варяг с Чижевским переглянулись. Такая оперативность сотрудников ГУВД была по меньшей мере удивительной.

— Неужели нас пасли от Рижского? Как ты думаешь, Николай Валерьянович?

— Владислав Геннадьевич, раз они знают наши приметы, значит, все, что произошло, не случайность. Все готовилось заранее. И приметы они имели под рукой. Вряд ли менты получили наколку прямо на месте происшествия от свидетелей…

В этот момент на дороге со стороны Ярославского шоссе в километре показалась машина с синей милицейской мигалкой. За ней другая.

— Что за чертовщина! — выругался Чижевский.

Машины мчались на бешеной скорости, не оставляя никаких сомнений в том, что они догоняют именно «КамАЗ».

— Менты, — со злостью бросил Славик, — и наверняка по нашу душу, и откуда только они свалились? Ведь не было за мной хвоста — не было!

Славик запрыгнул на сиденье, рывком захлопнул дверь кабины и, дернув рычаг переключения скоростей, пронзительно крикнул:

— Теперь держитесь, мужики! Ща начнутся гонки по пересеченной местности с препятствиями! — и резко вдавил педаль газа.

Славик не знал, что через пять минут после того, как он с пользой пообщался с постовым инспектором Деминым, на пост пришло дополнительное сообщение, в котором все дорожно-патрульные службы информировались о том, что преступники ушли с места преступления на самосвале «КамАЗ». И только тут старшина Демин сообразил, что же его так смущало в этом водителе Бурякове: конечно же его неестественная говорливость и желание предложить тему для разговора. Только теперь он понял, что боец не стал в кузове рыться под брезентом. Ох, черт, — столько служить и такие пенки пускать.

Приняв столь важную информацию, Демин кинулся к патрульному «жигуленку», на ходу сообщив своему напарнику, командиру дежурной бригады, что к чему. Демин все ж таки проследил, как «КамАЗ» свернул направо на проселок.

«КамАЗ» рванулся с места, выбросив из-под колес клубы пыли вперемешку с мелкими камушками. Тяжеленный самосвал довольно быстро набрал приличную скорость. А сзади протяжно выла сирена и мерцали милицейские мигалки. Довольно быстро расстояние между догоняющими и «КамАЗом» сократилось, и в вечерней тишине раздался мощный голос в динамике:

— Водитель «КамАЗа» пятьдесят шесть-двадцать! Немедленно остановитесь! Водитель «КамАЗа» пятьдесят шесть-двадцать! Немедленно прижмитесь вправо и остановитесь!

Славика охватил азарт гонки, и он злорадно, во всю мощь легких, выкрикнул в ответ:

— Замучаешься пыль глотать, морда ментовская! Ты меня догони, если сможешь!

Он орал во все горло, словно помогая мощному движку выполнять тяжелую работу Их звуки слились в дерзком дуэте под открытым небом.

— Водитель «КамАЗа», приказываю вам немедленно остановиться! Иначе буду стрелять! Предупреждаю в последний раз, блин!.. — Это был явно голос старшины Демина, с его неизменным и вездесущим словом «блин».

— Не бери на понт, ментяра! — зашелся криком Славик. — Щас в деревню въеду — там ты меня хрен достанешь!

Он и мысли не допускал, что менты откроют пальбу в населенном пункте. А если и откроют, то ведь танки не только грязи, но и стрельбы не боятся — его «КамАЗу» ментовские «Макаровы» и «калаши» не страшнее детской пукалки — за спиной у него стальной кузов, по крепости сравнимый с танковой броней. Стреляйте, болезные, коли патронов не жалко…

Дорога пошла под уклон, убегая к узкому мостику через овраг. Тяжелый «КамАЗ» на спуске заметно ускорил ход, стрелка спидометра завалилась за 140, обрадовав водителя рекордным показателем. С такой скоростью его самосвал действительно никогда еще не бегал, даже в самые лучшие свои годы.

Однако оба ментовских «жигуленка» бегали намного шустрее. За мостком начинался довольно приличный и крутой подъем. Славик понимал, что на том подъеме его самосвал быстро начнет терять скорость и ему будет очень тяжело тягаться с легкими скоростными милицейскими патрульными машинами. Вот тогда-то менты начнут палить в упор.

В этот миг в голове Славика родился спасительный дерзкий план. Недолго рассуждая, прямо на узком мосту Славик на полном ходу впечатал башмак в педаль тормоза.

От резкого торможения Бурякова бросило на руль. Сзади раздался тупой страшный удар, потом второй, визг, грохот, металлический скрежет, звон битого стекла — тяжеленный «КамАЗ» потащило вперед, и он стал, сжигая колеса по асфальтовому покрытию, двигаться боком, потеряв управление. Но в этот момент Славик снова вжал педаль газа в самый пол. «КамАЗ» послушно выровнял свою траекторию и как ни в чем не бывало пополз в гору.

— Ха! Ха! — восторженно кричал Славик. — Получилось! Я ведь вас, козлы, предупреждал, соблюдай дистанцию!..

Больше «КамАЗ» никто не преследовал. На узеньком мостике одна возле другой дымились разбитые вдребезги две милицейские машины.

25 сентября 20.35

На гигантском плоском телеэкране мельтешили одетые в цветастые полупрозрачные хитоны молодые создания — то ли женоподобные юнцы, то ли пацанистые девчонки, все худые, узкотазые, с завитыми напомаженными кудрями, подведенными глазами и густо затонированными — под «средиземноморский загар» — личиками. Звук был выключен, и глядеть на спазматически дрыгающих ногами и разевающих крупногубые рты гермафродитов без смеха было нельзя.

В комнате находилось двое — и им сейчас явно было не до смеха. На бесполых пляшущих певцов в телевизоре они не обращали никакого внимания, целиком поглощенные своей собственной игрой. Голый мужчина лет сорока с лишним, мускулистый, крепкий, но с уже округлившимся пузцом, лежал на пышнотелой девушке вдвое его моложе и неторопливо покрывал ее развалившиеся по сторонам молочно-белые груди влажными поцелуями. При этом он ритмично двигал тазом взад-вперед, сгибая ноги в коленях и чуть привставая на локтях, и после каждого мощного броска вперед девушка под ним издавала приглушенный стон и шептала: «О, Сережа, еще, еще…» Кровать была застелена черной шелковой простыней. Наволочки на обеих длинных подушках тоже были черные шелковые. На полу у кровати черной шелковой горой громоздились скомканные одеяла.

По всей комнате были разбросаны предметы женской одежды — ярко-красное платье валялось на паркете под окном, кружевной сиреневый бюстгальтер свисал с подлокотника кожаного кресла у низкого журнального столика, и такие же сиреневые трусики-стринги свернулись на самом краю кровати — видно, их сдернули с надлежащей части тела в последний момент. На длинном кожаном диване у того же журнального столика лежали аккуратно сложенные брюки, пиджак, рубашка и галстук.

Мельтешение раскрашенных гермафродитов на безмолвном телеэкране сменилось рекламной сценкой: энергичный молодой человек показывал домохозяйке с озабоченным лицом заляпанную ягодным соком футболку и впихивал ей в руку пластиковую бутыль с отбеливателем.

Мужчина на кровати ускорил темп, и девушка уже не постанывала, а кричала в голос, повторяя как заведенная: «Сережа! Сережа! Сережа!» — а он тщетно пытался прикрыть ей ладонью рот.

И тут пронзительной трелью взорвался телефонный аппарат. От неожиданности Сережа замер, оглянувшись через плечо, — и телефон, словно в ответ на его безмолвный вопрос, вновь затрезвонил.

— Не останавливайся! — воскликнула девушка, впившись острыми накрашенными ногтями мужчине в спину. Тот повиновался, возобновив скачку, но телефонный звонок не утихал. Тело Сережи содрогнулось от пробежавшей по нему сладострастной волны, он заскрипел зубами, глухо охнув, и тотчас оторвался от разгоряченного липкого женского тела, резко сел на кровати и, прикрывшись шелковой простыней, снял трубку.

— На проводе! — с трудом переводя дыхание, произнес мужчина. — А, это ты, Вася… Ну что там у вас? А? Да нет, ничего… — Он покосился на лежащую без движения партнершу. Она закрыла глаза и запихала прохладную черную простыню себе между ляжек. — Ну что там? Упустили? Как же так? — В голосе мужчины появились жесткие нотки, лицо помрачнело. — Что там произошло? Так… Ну и ну… Ну заварили вы кашу!… Я же говорил с самого начала: надо было действовать через его круг, а не через ментов… Да, Кайзер тогда облажался. Но во второй раз он бы не облажался… Он ведь парень умный и понимает, что третьего раза не будет. А этот твой Урусов — полный идиот… Не Урусов? А кто же тогда устроил эти танцы на шоссе? Да мне, Вася, плевать, кто — Крючков, Стручков… Дело провалено! И этим все сказано. Надо обсудить… Конечно, обсудим — что нам еще остается! Где ты хочешь? В конторе? Но уже без четверти девять — это не покажется подозрительным? Кому-кому, а то сам не знаешь кому… Ладно, буду через… — Мужчина взглянул на наручные часы. — Нет, через полчаса никак не успею. Минут через сорок пять, не раньше…

Он бросил трубку на рычаг и повернулся к все так же неподвижно лежащей красотке, положил руку ей на лицо, потрепал по щеке.

— Любаня, извини… Мне надо срочно уехать. Вернусь поздно, ложись спать без меня…

Любаня раскрыла глаза и, проведя рукой по потной ложбинке между куполообразных грудей, капризно проворковала:

— Ну как же так, Сергей! Опять все второпях, опять уезжаешь в самый разгар… Сам-то получил удовольствие, а обо мне совсем ты не думаешь. На самом интересном месте прервал… Я чуть не умерла от разочарования.

— Не горюй! Вернусь — продолжим! — строго отозвался мужчина тоном, не терпящим возражений. Мгновенно набросив на себя рубашку, он уже натягивал брюки. — Ты же понимаешь, я человек подневольный. На государевой службе — это тебе не бананами на рынке торговать…

За белокаменными кремлевскими соборами, позади величественного комплекса колокольни Ивана Великого, затерялось неприметное для сторонних глаз желтое пятиэтажное здание. Многие москвичи и гости столицы сильно бы удивились, узнай они, что не только в помпезно-великолепном кабинете президента России в административном корпусе Кремля, не только в длинных коридорах высотки Белого дома или в гранитном бронтозавре на Охотном ряду — бывшем Госплане и нынешней Госдуме, а также вот в этой неприметной пятиэтажке эпохи Александра III в одном из тихих кабинетов на третьем этаже тоже принимаются решения, от которых впрямую зависит судьба великой державы на заре третьего тысячелетия…

В кабинете, обшитом темными деревянными панелями, в этот вечерний час было сумрачно и тихо. К стенкам, убегая к высокому потолку, прилепились книжные стеллажи, плотно заставленные тонкими и толстыми томами — судя по ветхим корешкам, это были очень старые книги, которые, ясное дело, остались тут от прежних владельцев и уже не одно десятилетие пылились невостребованные. Когда-то этот кабинет занимал Иван Пахомович Сапрыкин, старейший номенклатурный чиновник, пересидевший пять генеральных секретарей всемогущей Коммунистической партии Советского Союза и долгие годы остававшийся одним из влиятельных «серых кардиналов» государства. Незадолго до смерти старик Сапрыкин посадил в этот кабинет своего отпрыска, и Александр Иванович — а для ближайших знакомых просто Алик — с честью продолжил завещанное отцом дело. Не тодько политическое, но и коммерческое: в умелых руках Сапрыкина-младшего оказались рычаги управления незримыми финансовыми ручейками, бурно утекавшими из богатейшей страны в десятки офшорных компаний и банков в разных уголках планеты. Но спустя год после очередных президентских выборов Алик Сапрыкин вдруг бесследно исчез. Исчезновение Алика для многих обитателей желтой пятиэтажки — да и для прочих кремлевских старожилов — стало неожиданностью, причем если кто-то воспринял эту новость со страхом, сразу нашлись и такие, кто отнесся к ней с чувством глубокого и даже нескрываемого удовлетворения.

К числу последних принадлежал и нынешний хозяин сапрыкинского кабинета Сергей Гурьевич Тялин, обосновавшийся здесь немногим более полугода назад. Его судьба была типичной для большинства новоявленных персонажей бесконечной пьесы, вот уже несколько веков идущей без перерыва на кремлевских подмостках. До недавних пор подполковник КГБ Сергей Тялин занимал скромную должность в аппарате мэрии Санкт-Петербурга. Должность была хоть и неперспективная (он знал, что ее невозможно использовать как трамплин для внезапного скачка наверх), но и не без выгод. И Сергей Гурьевич, в приказном порядке переведенный на скучноватую государственную службу и попервоначалу ужасно скучавший по прежней оперативной работе, быстро свыкся с новым назначением. А потом вдруг получил неожиданный подарок от капризной Фортуны — в начале двухтысячного года его, как с завистью говорили питерские коллеги, перевели из резерва в действующую армию, да и не куда-нибудь, а сразу в ставку верховного главнокомандующего… Вслед за ним из города на Неве быстро полетели в Москву другие птенцы из того же гнезда. И уже через несколько месяцев соседями Тя-лина по третьему этажу стали его старинные сослуживцы — подполковник Марлен Федорович Штерн и полковник Василий Васильевич Яшин. Имея за плечами два десятка лет безупречной службы в системе госбезопасности, все трое сразу смекнули, какие грандиозные перспективы открываются перед ними с учетом в принципе безграничных возможностей, связанных с их новыми должностями. И товарищи офицеры не стали терять время даром. Тем более что человек, деятельно поспособствовавший их переводу в Москву, весьма прозрачно намекнул, в каком направлении им следует приложить свои усилия, пошутив при этом: «Как и сенбернар, сотрудник гэбэ никогда не бывает бывшим».

Ровно полгода назад, в марте, Марлена Федоровича Штерна пригласили в один очень высокий кабинет на Старой площади и провели весьма доверительную беседу с глазу на глаз. О содержании получасовой беседы ему дозволили поделиться с ближайшими коллегами, кому он мог доверять как самому себе. Такими доверенными лицами были, разумеется, его бывшие питерские сослуживцы Сергей Тялин и Василий Яшин. Через два дня после той памятной беседы Марлен Федорович оказался в укромной комнатке за железной дверью в подвале старого здания ФСБ на Лубянке, где он ознакомился с совершенно секретными досье на ряд граждан, за которыми сначала КГБ, а затем ФСК и ФСБ в течение многих лет вели негласный надзор. Среди пухлых папок, которые попали ему в руки, оказались и личные дела трех на первый взгляд совершенно разных людей — кремлевского чиновника Александра Ивановича Сапрыкина, генерал-полковника МВД Евгения Николаевича Урусова и бывшего заместителя генерального директора концерна «Гос-снабвооружение» Владислава Геннадьевича Игнатова. Из материалов, составленных по данным оперативных разработок, донесений специальных агентов, стенограмм телефонных переговоров, следовало, что эти трое замешаны в крупной финансовой афере, цена которой составляла ни больше ни меньше пять миллиардов долларов. Причем генерал милиции и кремлевский чиновник удивительным образом оказались союзниками в войне против Владислава Игнатова, который, судя по отрывочным и крайне противоречивым оперативным сведениям, собранным в его досье, и был фактическим владельцем этих пяти миллиардов долларов, хранившихся на офшорных счетах государственной акционерной компании «Госснабвооружение».

Сопоставив десятки оперативных документов и связав воедино сотни различных фактов, Марлен Федорович в конце концов пришел к однозначному выводу: исчезновение в прошлом году Александра Ивановича Сапрыкина имело прямое отношение к пропаже тех самых пяти миллиардов долларов, как и исчезновение бизнесмена Игнатова, который, если опять-таки судить по многим оперативным данным, является одним из лидеров криминального сообщества и держателем российского воровского общака Варягом. А следовательно, сделал вывод Марлен Федорович, выведенные в офшор со счетов «Госснабвооружения» пять миллиардов долларов и есть этот самый общак…

Поведав бывшим питерским, а ныне московским коллегам эту удивительную историю, Штерн предложил им подключиться к тайной операции против Варяга, проводившейся под непосредственным руководством генерал-полковника МВД Урусова. Причем Марлен Федорович был готов лично заняться разработкой исчезнувшего Сапрыкина. Разработку генерала Урусова взял на себя Яшин. Тялину достался самый сложный объект — Игнатов.

И Сергей Гурьевич не подкачал. Подключив все свои многочисленные связи в российских и иностранных спецслужбах, он в самый ответственный момент сработал виртуозно — когда Варяг, установив местонахождение похищенного общака и сумев перевести пять миллиардов долларов в Гибралтар, уже приготовился праздновать победу, его вдруг арестовали в Майами по запросу прокуратуры крохотного европейского государства Лихтенштейн…

Правда, дальше события развивались слишком непредсказуемо и стремительно, так что люди Тялина, задействованные в сложной международной игре с участием американских и европейских правоохранительных органов, оказались бессильны перед мощным натиском команды противника. Тем более что этот противник был не менее, а может быть, и более могуществен и влиятелен, чем команда, в которой играли Тялин, Штерн и Яшин…

Но вот теперь, похоже, судьба давала им шанс отыграться и отомстить за обидный провал полугодичной давности. И хотя первую партию в матче-реванше они проиграли, их не покидала уверенность в конечном успехе…

— Покушение на Ленинградском шоссе организовал Максим Кайзер, — ровным голосом вещал Сергей Гурьевич, по-хозяйски развалясь в кожаном кресле за большим письменным столом посреди кабинета. — И надо сказать, организовал неплохо. Варягу в тот день просто фантастически повезло. Пятеро погибших — два джипа раскурочены… Он просто чудом уцелел. И его помощник, этот самый, как его….Чижевский… тоже спасся. Потом на три недели Варяг скрылся где-то под Москвой… А ты, Васенька, так и не выяснил — где… Три недели потеряно!

— Нам только вчера удалось засечь его разговор со Львовым и Меркуленко, — осторожно встрял в монолог Василий Васильевич. — Но Варяг говорил с мобильного, и его точное местонахождение мы не сразу смогли установить.

— Не смогли установить? Работнички… — с нескрываемой иронией бросил Тялин. — А я вот по своим каналам смог установить, что сегодня вечером Варяг прибудет на Рижский вокзал… Туда уже отправился мой человек и под удачным предлогом всучил ему мобильник с радиомаяком. Я до сих пор удивляюсь, как эта фенька сработала… Но сработала же! И что же? На Дмитровском шоссе в дело вступили твои люди, Вася, и опять все просрали! Ты вот говоришь, виноват генерал Урусов. Да мне плевать, кто виноват. За ментов ты несешь полную ответственность! Больше ошибаться мы не имеем права! Если сейчас план устранения Варяга снова сорвется, то у нас могут возникнуть очень серьезные неприятности. Там… — он ткнул пальцем в потолок, — уже теряют терпение. И я их отлично понимаю… Нам надо действовать решительно — и любыми методами. Мы сейчас не можем останавливаться ни перед чем!

В кабинете наступила тягостная пауза. Василий Васильевич понурил голову, точно провинившийся школьник.

— А кстати, кто помог Варягу в Лихтенштейне? — спросил Штерн, желая как-то разрядить напряжение.

— Да все тот же Львов, — ответил Тялин, скривившись так, точно откусил пол-лимона. — Старая лиса! Отставной генерал-лейтенант гэбэ, андроповский кадр. Львов в свое время тесно опекал Егора Сергеевича Нестеренко… Был такой деятель — крупный экономист, академик, чуть ли не лауреат Ленинской премии, а по совместительству мозговой центр воровского мира, генератор идей, понимаешь ли… Через него Львов поддерживал связь с ворами в законе… Были в свое время такие патриархи преступного мира: Михалыч, Медведь… Ну и Игнатова — Варяга он взял под свое крыло. И не раз его выручал. Разумеется, с ведома и с одобрения кое-кого в Кремле. Так вот есть большой риск, что этот Львов будет и дальше ему помогать. Ведь по кремлевским коридорам еще много бродит недобитков… Ну, вы понимаете… — Тялин строго посмотрел на своих собеседников.

— Может быть, стоит… проводить генерала Львова на заслуженный отдых… или на покой? — сузив глаза, жестко бросил Штерн.

— Безусловно. Но за спасибо тут никто работать не будет — даже менты. Вы понимаете, о чем я…

— А как у нас с финансами? — перебил его Штерн. — Чтобы провернуть все эти дела, понадобится очень солидное финансовое обеспечение. Особенно в том, что касается отправки на покой Львова… Ну и разборка с Варягом тоже в копеечку влетает.

— Фонды на секретные операции выделены в бюджете отдельной строкой, — уверенно ответил Яшин. — Кроме того, в последнее время наши компании дают стабильный доход. Дела идут хорошо. Даже, я бы сказал, слишком хорошо. Якутский канал функционирует вовсю. Наш алмазный генерал Неустроев обещает перечислить нам в кассу около ста миллионов в текущем году. Наши люди вошли в ряд крупных нефтяных концернов. Кого-то пришлось вытеснить из бизнеса, а кого-то сунуть в СИЗО. Слыхал, что арестовали этого… Злотовского?

— Так это твоих рук дело? — понимающе кивнул Штерн.

— Моих, моих, Марик, — зловеще улыбнулся Василий Васильевич. — В Красноярске у нас тоже все поворачивается к лучшему. Нам бы вот только Быка добить…

— Ну с Быком проблем вроде не должно быть — у нас в прокуратуре опытные тореадоры… — рассмеялся Штерн. — Главное, момент сейчас очень удобный.

— Да, верно, — вступил в беседу Тялин, — момент удобный, хотя не все это еще прочухали. После бомбежки Нью-Йорка наш президент видали какую любовь закрутил с америкашками! Многие у нас в недоумении. Вроде начиналось-то все совсем по-другому, и те, кто ставил его, надеялись на другие дела… Но тем не менее момент и правда очень удобный. Полная сумятица в мозгах, суета в администрации — там ребятишки вконец сбились с ног, не знают, какие советы выдавать наверх… Я вот чую: приоритеты во внешней политике теперь будут резко меняться. Начал ось-то с любви к Америке, а закончится объятиями с Европой, еще, чего доброго, его уговорят в НАТО влезть…

— У недобитков сейчас вызрела новая идея, — веско заметил Яшин, — навести мосты с криминальными авторитетами. Они, конечно, ищут контактов с правильными. Раньше-то они от них бегали как черт от ладана, но теперь, как говорится, все работает на мельницу: утопающий хватается за соломинку Им Варяг нужен сейчас и позарез.

— Зачем, Вася? — Тялин задал этот вопрос с таким видом, будто не то что хотел услышать неожиданный для себя ответ, но искал подтверждения своим собственным соображениям на этот счет.

— А там некоторые умники проталкивают идейку об амнистии вывезенных капиталов — о возврате украденных бабок обратно в Россию! — Василий Васильевич пожал плечами. — Смелый ход! Но для этого им без взаимопонимания с законными ворами никак не обойтись. Ведь кто же, кроме воров, поможет им вернуть вывезенные капиталы? В начале девяностых воры новых русских миллионеров крышевали, а теперь они же будут им яйца выкручивать, чтоб те свои офшорные миллиарды вложили в родную экономику. Тут им нужна помощь очень авторитетных людей — вроде Япончика!

— А ведь говорят, Варяг сам тоже собирается миллиарды вложить в родину… — задумчиво пробормотал Тялин. — Похоже, с этим условием его из Лихтенштейна и выковыривали…

— Да, жаль, что нас не было в Лихтенштейне… с Лихтенштейном мы пролетели… — покачал головой Яшин. — Кто бы мог подумать, что у Игнатова такие высокие покровители…

— Сам Коля Меркуленко за него ходил просить… — поднял палец Тялин. — Меркуленко подыграл Игнатову и договорился с самим, пообещав ему содействие за сотрудничество. И Игнатов, все сообразив, быстренько пошел на сотрудничество, согласившись поделиться общаком. Для этого он и вернулся из Брюсселя в Москву. Для этого он теперь снова упрямо лезет в центр… уже через Меркуленко до самого Толика почти добрался. Прет как танк.

— …Хотя на пути из аэропорта ему было сделали очень серьезное предупреждение, — хрипло промямлил Яшин, желая в очередной раз напомнить о своей лепте в общее дело и одновременно каясь за то, что подготовленная им диверсия против Варяга на Ленинградском шоссе не привела к нужному результату.

Умница Тялин оценил тайный смысл этого покаяния и, насмешливо потрепав Яшина по плечу, продолжал:

— …Плевать он хотел на наши предупреждения. Игнатов не из той породы, которые так легко угомонятся. Пока он не встретится с… самим и лично не обсудит финансирование ряда объектов на Северном Урале, в Сибири, здесь, в Москве… и общий расклад сил, — Варяг не угомонится.

— А при чем тут Северный Урал и Варяг? — заинтересовался Яшин. — Ну я там понимаю нефть, газ, алюминий, электричество или железка на худой конец. Но при чем здесь Урал, да еще Северный?

— Была там до недавнего времени колония строгого режима. Построена еще в сталинские времена, до войны. Около поселка Североуральск. Там хозяйничал некий Тимофей Беспалый… А потом его сын, Сашка. — Тялину явно доставлял удовольствие этот экскурс в историю ГУЛАГа, в которой он изрядно поднаторел по долгу службы. — Так вот, Игнатов там года три назад сидел. Тянул срок, как говорят на воровской фене. Естественно, эта страница из его биографии в личном деле давно уже вырвана… Но в наших архивах все зафиксировано. Он оттуда, из той колонии, совершил в свое время дерзкий побег — через подземный ход… Так вот эту зону в прошлом году втихаря прикрыли и вроде как в окрестностях собираются строить огромный секретный комплекс по переработке и захоронению ядерных отходов. Представляете, господа, какой проект намечается!!! Какими бабками здесь пахнет! Словом, если Варяг сумеет встретиться с кем надо и договорится по деньгам — про этот объект мы можем забыть… Да и со многими другими проектами будет не лучше. Вот так-то денежки сквозь пальцы, как сама жизнь, и утекают.

— Да, — насупился Штерн, — если Варяг сумеет сговориться с Толиком, а потом с основным, нам это совсем будет не в кассу…

— Уж в какую там кассу! Для нас это сто процентов мимо кассы! Как серпом по одному месту! — Сергей Гурьевич встал из-за стола и медленно прошелся по кабинету. — Сейчас нам Толика не одолеть. Он на коне. Это факт. Более того, мы не можем даже пресечь его неофициальные контакты… Да и нельзя нам их в открытую пресекать. Прочухают, всем тогда несдобровать. Нужно, чтобы его диалог с-криминалитетом развивался по нашим сценариям и шпаргалкам. Но для этого перво-наперво нам и надо Варяга убрать, а вместо него подсунуть нашего… У нас ведь тоже авторитетные люди в запасе найдутся.

— И кого же? При таком раскладе!

Тялин вопросительно посмотрел на Яшина.

— Как кого? Да того же Кайзера, мать его ити, и двигануть, — без запинки отрапортовал Василий Васильевич. — Максим Шубин, он же Кайзер, парень хоть куда, неглупый, шустрый. У нас он уже давно в оперативной разработке. Генерал Урусов с ним плотно работает. Нормальный мужик этот Кайзер, хоть и с гонором да с амбициями, но в самодеятельности уличен не был. Уверен, будет все делать так, как мы скажем. Тем более на него компромата вагон и сто маленьких тележек. Если вздумает чудить, мы его к ногтю сразу… там на вышку набрать, как два пальца…

Присутствующие помолчали, обдумывая услышанную друг от друга информацию. Тишину нарушил Тялин. Глубоко вздохнув, он констатировал:

— Да. Мы сейчас и впрямь не можем останавливаться ни перед чем… Иначе нас самих этот поезд и раздавит. — И уже жестко добавил: — У меня есть сведения, что чуть ли не на послезавтра Варягу готовят личную встречу в Кремле. Точно не знаю с кем, но не исключаю, что с самим. Это мы никак не можем допустить! Так что, господа, нельзя терять ни минуты.

25 сентября 20.55

И все-таки пуля попала в заднее правое колесо, в то самое, которое и так держалось на одном баллоне. Второй Славик порвал об арматуру на стройке, где затаривался левым грузом для своих семейных нужд. Пуля, видать, угодила в другой целенький баллон. И теперь заднее колесо медленно, но верно сдувалось. Славик давно уже свернул с асфальтированной дороги на лесную грунтовку. «КамАЗ» продолжал упрямо переть по ней, уходя все дальше от разбитых ментовских «Жигулей». В вечерней темени ни единого транспортного средства ни впереди, ни сзади не наблюдалось, знай себе дави на газ, испытывай на прочность рессоры и амортизаторы, ан нет, это дурацкое колесо того гляди совсем зажует. А на таком далеко не уйдешь. Через несколько километров, попетляв по лесным закоулкам, Славик остановил свою колымагу, выключил все освещение и, оставшись в темноте, высунув голову из окна, стал оглядываться по сторонам. Эти места были ему хорошо знакомы: сразу после того как он откинулся с зоны два года назад, не решившись возвращаться в родные места, он совершенно случайно осел в здешнем сельце Судниково, что было сейчас где-то совсем неподалеку. Осмотревшись, Славик сообразил, что сейчас находится на грунтовке, ведущей прямиком в Орешкино — полузаброшенную деревню, от которой до Судникова напрямую рукой подать.

Из кузова послышалось шуршание брезента. Чижевский первым оценил обстановку и, поняв, что они стоят в полной тишине на опушке леса, спрятал свой пистолет в кобуру под мышкой.

— Все тихо, Владислав Геннадьевич. Мы в какой-то глухомани. Вы как? Живы?

— Да, вроде в норме, — отозвался Варяг, тоже выбираясь из-под брезента, — вот только ощущения как после вибростенда. Ну ты, парень, оказался резвый чертяка, шпарил не разбирая дороги. Мы уж думали, нам хана, все почки поотбиваем, да хорошо хоть брезенту ты навалил вдоволь, а то мы с Валерьянычем было решили лучше ментам сдаться, чем заживо ухайдакаться в твоем кузове, — пошутил Варяг. — А если по-серьезному, то тебе большое спасибо. Спас нас от самой настоящей беды.

— Это верно! — поддержал Варяга Чижевский.

— Но я считаю, нам нужно отсюда поскорее свалить. Они сейчас очухаются и вертолет сюда пришлют или с собаками нагрянут. «КамАЗ» наш уже стал приметным, придется его бросать. Как думаешь, Славик?

— Да тут хоть думай, хоть не думай, выбора нет. У нас ведь правое заднее колесо, считай, в полной не-, годности. А запаски я не взял, у Витька, у кореша моего, оставил вчера, как разгружались. Короче, я думаю, что ментовские рации наверняка уже раструбили по всей области о моем красавце самосвале. Дальнейшая езда На нем, как смертная статья или добровольная явка с повинной. Лучше уж дальше пешком топать — и то больше шансов на спасение. Вот только как вы пойдете с больной ногой, Владислав Геннадьевич? Вас бы врачу показать. Но где здесь его найдешь? Медпункт в деревне Судниково закрыли лет десять назад, местные власти решили, что деревенским болеть не полагается.

— Ладно, Славик, — прервал речь водителя Варяг, — говори, куда топать, как-нибудь доберемся. Ну а раны они и есть раны, как-нибудь перетерпим. А сваливать нам нужно немедленно, это точно.

Оставив самосвал на опушке, трое мужчин спустились в овраг, перебрались по небольшому мостику через речушку и через полчаса подошли к деревеньке Орешкино, состоявшей буквально из двух-трех улиц с покосившимися ветхими домами. И только в самом центре деревеньки возвышался двухэтажный добротный каменный дом. Он был хорошо освещен. Рядом с калиткой у дома стояла машина «Волга» с включенным двигателем. Видать, хозяин машины на минутку заглянул в дом.

Этой удивительной удачей и не преминул воспользоваться Славик, которого послали в деревню разведать обстановку.

Буряков отлично знал, кому принадлежит эта машина: с завхозом подмосковного пансионата, наворовавшим там все свое состояние, его однажды сводила судьба, когда тот отказал Славику в элементарной просьбе отвезти больного ребенка в больницу. Этот хмырь тогда сослался на то, что не нанимался извозчиком подрабатывать.

«Вот и пришло время сквитаться», — зло подумал Славик, запрыгивая в урчащую «Волгу». Машина легко тронулась с места. За деревней у поваленного дерева его ждали попутчики, которые немало удивились, увидев Славика за рулем новенькой «волжанки».

— Куда прикажете ехать? — с задором поинтересовался Буряков, распахивая дверцы легковушки перед Варягом и Чижевским.

— Ну ты, брат, даешь! — восхищенно воскликнул Николай Валерьянович, помогая Варягу забраться в машину. — Ну что, Владислав Геннадьевич, будем мы сейчас за документами на Никитину Гору тащиться? По сложившейся ситуации, я бы не стал рисковать.

— Нет, ты прав, Валерьяныч, сейчас туда никак нельзя, — откликнулся Варяг. — Если эти твари охотятся за мной так целенаправленно, то и старое лежбище на даче Нестеренко могут опять взять под наблюдение. Сейчас нам лучше незаметно выбраться из этого злополучного места и затаиться, денек по-тихому провести, раны зализать, с мыслями собраться. Да и у этих псов пыл поугаснет.

Николай Валерьянович кивнул в знак согласия:

— Далеко нам тоже незачем на ночь глядя тащиться… Менты наверняка по всем трассам вокруг засады устроили, ждут не дождутся нашего появления.

Славик, вглядываясь в ночную дорогу, слушал разговор попутчиков и вникал в непростую ситуацию.

— Если хотите, — предложил он, — могу подбросить вас в Савостино. Это село, куда я с детства на рыбалку езжу. Правда, все равно свет не близкий — отсюда километров пятьдесят будет, но зато там полнейшую безопасность гарантирую. Я там все до мелочей знаю, каждую тропинку, каждого человека.

Варяг в раздумье потер рукой лоб. Что ж, Славик предлагал дело. Но на всякий случай он все же уточнил:

— Ну а там есть у кого нам втроем заночевать?

— Владислав Геннадьевич, — уже с уверенностью в голосе воскликнул Славик, — там все есть: и надежные люди, и тихие домишки с мягкими постелями, и жратва всякая — дичь, рыба. Там просто райское место. Лишь бы до него докатить без происшествий.

— А не опасно будет в деревню такой оравой завалиться: там же обычно все как на ладони.

— А мы как раз, Владислав Геннадьевич, не в саму деревню рванем, а в лес, в тамошний заказник. В Савостине живет один мой знакомый старичок, он егерь в охотхозяйстве, Иван Васильевич Миронов. Мировой мужик! Раньше он там учительствовал в местной школе, а потом школа сгорела, вот он в охотники взял и подался. Захотелось поближе к природе. Он исправно трудился на своей новой работе, дорос аж до главного егеря охотхозяйства. Домишко у него в заказнике охотничий, пристроечки всякие для гостей, баньки. Он там как раз в охотничий сезон и обретается. И сейчас он там. Ему туда жена его Мария Николаевна раз в неделю жратву возит да сугрев… Кругом чащоба, ни одной живой человеческой души, он да собачушки его. Там нас никто не увидит и не услышит. Поживете денек-дру-гой-третий, а то хоть и месячишко… А потом, как все уляжется, утихнет, потихоньку вернетесь в Москву.

— Боюсь, брат, месячишко никак не получится, это в другой раз как-нибудь, — улыбнулся Варяг, которому очень даже понравилась мысль пожить вот так, в тиши в лесной сторонке, побродить по лесу за грибами, на глухаря или какую другую дичь. — А сейчас мы, пожалуй, могли бы залечь у твоего Ивана Васильевича максимум на сутки.

Буряков не стал настаивать на своем: смотрящему видней, что и как делать. Хозяин, как говорится, барин. И перевел разговор на другую тему, начав мечтательным голосом рассказывать о тех грибных местах, которые окружают охотничий домик, о живописном озере с махонькой банькой на берегу, о чудесах охоты и рыбалки. Машина, мягко подпрыгивая на ухабах, несла их на север по малоезженым деревенским дорогам.

На какое-то время в салоне «Волги» наступила тишина, пока сидящий на переднем сиденье Варяг не обернулся к Чижевскому:

— Все ж таки никак не могу взять в толк, Николай Валерьянович, как это менты могли так быстро нас вычислить?

Тот пожал плечами и сообщил, что его этот вопрос не покидает все последние полчаса:

— Я, Владислав Геннадьевич, ума не приложу, как они могли так оперативно вычислить и наши приметы, и «КамАЗ». Выходит, кто-то нас отследил: либо те в милицейском «БМВ», что нас не дострелили, либо этот хмырь на «Москвиче» таким шустрым оказался.

— В любом случае даже теплится надежда, что наши бравые менты хоть когда-то научатся работать… Может, у них месячник доблестной службы проводится? — пошутил Варяг и серьезно добавил: — Действительно, их осведомленность и оперативность — настоящая загадка. Такое ощущение, будто над нами постоянно кружит вертолет или космический спутник и о каждом нашем шаге информирует тщательно подготовленных сыскарей.

— Так ведь нету никакого вертолета — мы бы сразу услыхали «вертушку», — покачал головой Буряков, чем рассмешил Варяга.

— Ты угадал, братишка, «вертушек» пока за нами не успели послать. Но побегать-попрыгать нам все же пришлось.

— Смотри, Слава, как бы хозяин этой «Волги» не оказался сильно проворным и ментам про угон не заявил! — вмешался Чижевский, задумчиво вглядываясь в темноту, проплывающую за окном.

— Николай Валерьянович, ты прямо фаталист какой-то. Смотри не накаркай, — сказал Варяг. — Лучше будем думать о том, как мы доберемся до этого Слав-киного замечательного егеря да чайку похлебаем с бутербродами.

— Это точно, — обрадовался Славик, — мы вот сейчас до хибарки Ивана Васильевича доберемся и по телику все узнаем. У него ж там спутниковая антенна имеется, все каналы берет.

— А припомни-ка, Славик, — попросил Варяг, — что говорил тебе инспектор на посту ДПС про сгоревший «БМВ» да про нас? Нам из-под брезента не все было слышно.

Буряков сосредоточенно нахмурил брови и, покрепче уцепившись за баранку, стал припоминать слова постового старшины.

— Сказал, значится, что двое этих самых преступников убили двух милиционеров в патрульном «БМВ» и спалили обоих вместе с машиной, и еще подробно описал приметы, причем ваши с точностью до мелочей.

— Как тебе нравится вся эта история, Валерья-ныч? Ты смотри, как у них все разложено. Мы с тобой, значит, успели убить тех, кто в нас стрелял. Сдается мне, это их как ненужных свидетелей убрали и тачку их сожгли: времени-то в обрез было. Ждали их, выходит. — Варяг посуровел. — Да это же заранее спланированная операция: и нападение на нас, и уничтожение «БМВ». А потом нас же и подставили, наверное догадавшись, что мы ушли.

— Неужели менты могли своих грохнуть? — изумился Буряков, услышав рассуждения Варяга, и замотал головой: — Это ж какую натуру звериную иметь надо, а какими подлецами надо быть, а?

— Могли, Слава, могли. И натура у них, по всему видать, звериная, — задумчиво продолжил Варяг. — А сгоревшую милицейскую машину и два трупа сегодня вечером по всем телевизионным каналам точно покажут — это будет хорошим дополнением к газетной брехне про меня. Ну, сволочи, грамотно и хитро все задумали, теперь миллионы телезрителей самолично убедятся в жестокости Владислава Игнатова и продажности кое-кого из представителей Кремля, не брезгующих с ним встречаться. Как ты думаешь, Николай Валерьянович? Это ж суперсенсационный материал!

Чижевский от негодования аж крякнул. Он тоже осознал, как прав Варяг. Все начинало складываться в единую мозаичную стройную картину: это действительно была самая настоящая облава.

— Убедительно. Я бы поверил. Нас ведь приучили верить каждому печатному слову, а уж про телик и говорить нечего — любой туфте поверишь, какую там с важным видом да со ссылкой на агентство ИТАР-ТАСС объявят.

В машине на некоторое время повисло молчание — лишь мерное урчание движка нарушало тишину. «Волжанка» не спеша катила по асфальту. Славик специально не гнал, чтобы не привлекать к машине лишнего внимания. К счастью, бак легковушки оказался почти полностью заправленным, до спасительного охотхозяйства оставалось еще километров тридцать — это с полчаса езды, не больше. Буряков выбрал не самый короткий путь, решив нигде не выезжать на прямую автостраду, — он сделал это намеренно: тут хоть и «по кочкам, по кочкам», зато не рискуя быть остановленными патрулем.

Пока они ехали, Славику в башку лезли всякие мысли: если все-таки погоня увяжется за ними, тогда что? Менты церемониться не станут. Не станут утруждать себя и выбором цели да разглядывать, где там простой, ни в чем не повинный шофер Славик Буряков, отец семейства, бывший, но напрочь завязавший зэк, где вор в законе по кличке Варяг и его телохранитель, — рядком всех троих и положат. От таких завораживающих мыслей у Бурякова невольно замирало сердце: что ни говори, ведь не каждому выпадает высокая честь быть застреленным на одном поле битвы с самим Варягом. Хоть и грустно как-то, и жалко немного себя и свою жену… Слава, конечно, среди братвы ему будет обеспечена. Но что ему братва. Не в них тут дело. Главное, что он все силы приложил к тому, чтобы помочь хорошим людям. А там будь что будет. Ой, блин, ну и дела, ну и мысли! И смех, и грех.

— Чему ухмыляешься, Славик? — поинтересовался Чижевский, заметив, как у водилы меняется выражение лица.

Водитель невольно вздрогнул от неожиданного вопроса. Он не думал, что в темноте его усмешка будет замечена. Ему не хотелось признаваться попутчикам в том, что он так серьезно задумался о возможной своей гибели.

— Да деда-егеря вспомнил, — соврал он, — потешный такой дедуля, вы его увидите, сами обхохочетесь. Ему больше ста грамм наливать нельзя, иначе у него язык на три километра развязывается, потом до утра спать не даст. Очень уж любит дед разные истории вспоминать, особенно как с большими начальниками охотился да в бане веником их по жопе охаживал. Потешный дедок, душевный…

— Дай бог, чтобы у него сейчас никаких больших гостей не оказалось, — заметил Варяг, — а то придется нам дальше свою экскурсию продолжить, опять куда-нибудь катить. А вот этого ой как не хотелось бы.

Насчет гостей в охотхозяйстве Славик действительно не подумал.

— Про гостей не знаю, — признался он, — но, насколько я помню, все они останавливались в более комфортабельных условиях — либо в пансионате, либо в доме отдыха, что в трех километрах от охотничьего домика. Риск, конечно, есть, но в любом случае нам не с руки теперь менять маршрут, уже, почитай, больше половины дороги проехали, да и других вариантов все равно нет. Вот приедем к Ивану Васильичу, все посмотрим, все пронюхаем, все прощупаем, а потом сами решим, как дальше поступить.

Измотанному за трудный день Варягу о каких-либо иных вариантах не хотелось даже думать. Да и риск шляться по Подмосковью был слишком велик. Нужно было хотя бы до утра поспать, да и подкрепиться бы не мешало.

Но ожидающая неизвестность заставляла его быть начеку, готовым к любой неожиданности.

25 сентября

23.15

Беглецам повезло — у егеря Миронова гостей не оказалось. «Волгу» для конспирации оставили на просеке, метрах в пятистах, и в кромешной тьме подошли к дому с тыла. Пришельцев сразу учуял пес и поднял невообразимый лай. Но Славик по-свойски прикрикнул на него беззлобно — и грозный сторож, узнав знакомый голос, поутих, а когда скрипнула дверь и на крыльце показался невысокий, чуть ссутулившийся старичок в потертой шинели без погон, пес несколько раз неуверенно тявкнул, миролюбиво завилял хвостом и замолк.

— Здравствуйте, Иван Васильевич! Это я, Слава Буряков, — громко приветствовал старика Славик. — Гостей вам привел. Отдохнуть, переночевать. В баньке попариться. — И, помолчав, добавил: — Можно?

— Чего ж нельзя? Ты же знаешь, мы гостям всегда рады. Проходи, Славик! Гостей зови, пусть заходят, не стесняются! — радушно встретил прибывших хозяин, приглашая их в свое лесное жилище. — Сейчас чайку вскипятим, вместе посидим. А то я в одиночестве тут скучаю. Вот как раз ночные новости досматриваю, интересно же, что в столице делается, что по России-матушке…

— Смотрю, тебе, Васильич, электричество провели? Дизель больше не тарахтит, — обрадовался Славик, кивая на будку возле егерского домика.

— И, милый! — улыбнулся беззубым ртом Иван Васильевич. — Ты ж знаешь, сколько лет мы мучились с этим самым электричеством. Оно сюда проведено вроде как с семьдесят первого года. Как раз перед тем, как маршал Гречко ко мне охотиться приезжал, провели. А через год и антенну телевизионную поставили. На тот случай, если он вдруг снова решит приехать… Да только не приехал товарищ маршал… — без обиды добавил дед, когда они при тусклой лампочке уселись за круглым столом. — Но зато потом в этой моей избушке какие только начальники не перебывали, и областное начальство, и даже из самого Кремля… И сюда, между прочим, не то что электричество, а и правительственную связь можно было бы провести… Одно время ведь хотели наше охотхозяйство сделать правительственным заказником… Но потом решили — в Завидове… Вот и остался я с нерешенными проблемами, как говорится. Как в одном месте кабель под дорогой перебили, так у меня три года электричества не было. Слава богу, недавно дорогу ремонтировали и мне заодно кабель починили. Вот теперь снова со светом. Благодать! А то соляры на дизель не напасешься.

Славик незаметно подмигнул Чижевскому и заодно подначил деда:

— Не выдержал ты, выходит, соревнования с завидовским егерем! А надо было, Иван Васильевич, еще тогда товарищу Косыгину намекнуть, он ведь тоже тут у тебя несколько раз охотился…

Последние слова предназначались Варягу — пусть знает, какой у них знаменитый егерь, с какими необычными людьми за одним столом сидел. Славику были известны маленькие слабости старого егеря. Любил дед посудачить с хорошими людьми, рад был каждому новому собеседнику, а если ему кто по душе приходился, он мог часами рассказывать тому забавные охотничьи истории о своих знакомствах с первыми лицами

Советского государства, теша стариковское самолюбие: лишь бы обстановка к разговору располагала.

Уже через полчаса московские гости в гостеприимном охотничьем домике расслабились, разомлели. Совместными стараниями сообразили на стол, объединив нехитрые лесные припасы хозяина с обнаруженными в багажнике «волжанки» консервами — печенью трески, сардинами и шпротами.

На радость гостям, у хозяина оказалась натопленной банька. Варяг с Чижевским провели в ней полчаса до трапезы, отмываясь от пыли и крови. Потом Николай Валерьянович сноровисто сделал Владиславу перевязку, наложил на раны каких-то травок душистых, которые им порекомендовал старый егерь.

Ну а после бани сели за стол, закусили да выпили по чуть-чуть из пузатой бутылки с коньячной этикеткой дедовой самопальной настойки. Ее крепость и дух заявили о себе сразу, едва Иван Васильевич откупорил литровую емкость: от резкого сивушного аромата в носу у гостей сразу защекотало, и Славик с деланым испугом поинтересовался:

— Сколько ж в ней оборотов, Васильич?

— Не знаю, не вертел! — залился старичок тонким довольным хохотом. — Да ты не боись, Славик, моя не крепше спирта, но очень пользительная настоечка, по себе знаю. Вы носы-то не воротите, гостюшки дорогие, ее не нюхать надо, а вовнутрь принимать. Ну, будем здоровы!

И егерь первым по-хозяйски, будто для примера, в два глотка осушил свой граненый стаканчик. Крякнул, прочищая горло, ткнулся вилкой в миску с холодцом и авторитетно засвидетельствовал:

— Хорошо пошла! Душевно! Вот так всегда: с хорошими людьми как-то и пьется легко. — Потом спохватился и стал гостей приглашать активнее угощаться. — Вы холодец-то попробуйте — женушка моя, Мария Николаевна, лично расстаралась. Вчера к ней как раз внучка Оля нагрянула из Москвы, с дочкой Сашей, вот баушка для них и наварила… И мне перепало по такому важному случаю. — И старичок опять залился довольным, жизнерадостным смехом. Смешливый оказался егерь.

Гости, вдохновленные словами хозяина, не стали медлить и тоже залпом опорожнили стопки. После чего за столом на минуту установилась гробовая тишина, никто не решался ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потом все резко закашляли, зачихали, а переведя дух, в голос крякнули:

— Уф-фу-у-у-у! Ну и горечь! Ну и крутая, чертяка!

Варяг поморщился, точно сжевал целый лимон.

— Это что ж, Иван Васильич, — срывающимся го-госом процедил он, — полынная — особая, что ль? Со; вету нас сжить решил, дедушка? Ну-ка, признавайся!

Егерь с деланой обидой возразил:

— Наоборот, мил-человек, к жизни тебя возвернуть хочу. Вы небось привыкли в своей Москве разную хренотень употреблять, вот и закашлялись. А моя настоеч-ка сначала ударит, а через двадцать минут отпустит: и голова как стеклышко, все видит и все соображает, н руки-ноги в отдыхе, и внутри тепло да благодать… Сплошное лечение. А коли уж ты такой нежный, то моченой антоновкой ее зажуй, зажуй; холодца возьми! Вы покушайте малость, да сразу же еще по одной пропустите, тогда к утру силу почувствуете дополнительную. — И с этими словами старичок вонзил лезвие ггевнего перочинного ножичка в дольку моченого яблока.

Варяг не стал обижать хозяина, сделал все так, как ~: г советовал. Но на приглашение приложиться к третьей стопке протестующе вздернул обе руки.

— Спасибо, хозяин, — решительно заявил он. — Нам нужно быть в форме. Верно, Славик?

Тому ничего не оставалось, как нехотя кивнуть и отодвинуть подальше от себя граненый стакан.

Дед оторопел:

— Куда это вы собрались? Ночь на дворе! Отдохните как следует, поспите, я вам утречком покажу свое хозяйство. Это, знаешь ли, милы люди, настоящий музей, тут каждая тропка, каждое деревце, каждый камень особенные. Здесь что ни овражек, то целое воспоминание о какой-нибудь кремлевской знаменитости. И я вам все поведаю, будьте спокойны.

Славик хитро подмигнул «милым людям», обреченным теперь на выслушивание как минимум нескольких баек из жизни высокопоставленных охотников.

— Лучше, гости дорогие, выслушать Васильича, иначе никуда вы отсюда не уйдете, — пошутил он по-доброму.

При упоминании о кремлевских охотниках Варяг вспомнил об ожидавшемся звонке от Меркуленко и, достав молчащий вот уже несколько часов мобильник, безо всякой надежды нажал на кнопку соединения. Поднеся аппарат к уху, он услышал в трубке длинные гудки: «Надо же, и в этой глухомани берет». После десяти-пятнадцати гудков стало ясно, что к телефону с той стороны никто не подойдет.

— Да выбросьте вы эту трубку, Владислав Геннадьевич, — скривился Чижевский. — Вам хлам бесполезный подсунули. Факт.

— Ничего, Валерьяныч, она еще скажет свое слово, — сказал шутливо Варяг, засовывая телефон в карман.

Убирая телефон, он ненароком смахнул со стола пустой стакан и завороженно проводил взглядом его падение до самого пола. Граненый сосуд гулко стукнулся о дощатый пол.

— Слава богу, не разбился, — заметил Славик, — а то когда бьется — примета плохая. Так-то стакашку не жалко, не хрусталь.

— Как это «не жалко»? — недовольно пробурчал лед. — Это ж для меня реликвия! Этому стакану, парень, цены нет — из него сам министр обороны СССР маршал Гречко, царствие ему небесное, в семидесятые «беленькую» пил. Ишь, тоже выдумал, не жалко. Это для тебя, сопляка, он стекляшка… А для меня — исторический экспонат. Я ж говорю, тут у меня кругом одни музейные редкости, моя избушка самому Эрмитажу не уступит. Так что вы уж поаккуратней тут, милы люди…

Варяг невольно улыбнулся: уж больно неподдельной оказалась обида и ревностная гордость Ивана Васильевича за свои раритеты.

— Да это я виноват, дедушка. Размахался тут руками. После твоей настойки руки и ноги как чужие стали.

— И у меня тоже, — подтвердил Славик. — Занемели конечности! Чем ты нас опоил, Иван Васильич? Что за зелье?

Егерь снова довольно хмыкнул:

— Я же сказал, целебная микстура, ото всех болезней помогает. Через полчасика как заново на свет народитесь, все хвори забудете и слабость отпустит. Такой же случай был в семьдесят восьмом году с товаришем Кириленко.

— Кириенко! — качнувшись на стуле, буркнул, уточняя, слегка осовевший Славик.

— Нет, мил-человек, Кириленко, а не Кириенко! Тогда этот пацан еще в школу бегал, а тот вертел такими делами, что будьте здрасьте, — поправил Иван Васильевич молодого собеседника. Деду давно уже не терпелось поведать гостям что-нибудь эдакое из историй, непосредственным участником которых он сам оказывался. — Тот был не чета нынешнему, — многозначительно закивал головой егерь и с размаху наколол перочинным ножичком еще один кусочек антоновки.

— Ты, дед, кончай тут тыкать своим ножом! — с наигранным испугом пошутил Славик, отдергивая руки. — Ну чисто лесной разбойник. Не ровен час — ткнешь меня вместо яблока в мякоть, — и мне шан-дец…

— Не боись! Это ж мой зуб! Я этим инструментом владею лучше, чем любой фокусник в цирке, — осклабился егерь, отправляя наколотый кусок антоновки в беззубый рот. — Так вот, я и говорю про товарища Кириленко. Однажды из обкома партии мне сигнал: так, мол, и так, Иван Васильич, из Москвы к тебе поохотиться приедут большие люди. Дело зимой было, приехали они на двух специальных «козлах» — тогда этот вездеход самый что ни на есть начальственная машина была, не то что нынче. Приехали, значит, товарищ Кириленко, да секретарь обкома с ним товарищ Булавинов, да тогдашний директор охотхозяйства Чуркин. Три ящика водки «Столичной» да ящик коньяку «Двин» с собой на целую неделю привезли и решили перво-наперво расслабиться. Оно и понятно, потому как после строгих кабинетов выпивон в лесной глухомани — самое милое дело. За этим вот самым столом, за которым вы сейчас сидите, они и расселись, всего человек семь. Я тоже, значит, за компанию вместе с ними присел с краюшку, ну и… выставил на середину стола трехлитровую банку своей целебной. Хе-хе-хе… Вначале товарищи тоже носы воротили, все к своему коньячку да к «Столичной» тянулись, а потом все же не устояли, решили попробовать. Экзотика, как же. Раз попробовали, второй попробовали, а самые шустрые и по третьей стопочке тяпнули. А потом пош-ло-поехало по крупной. Короче, когда им из Кремля со срочным поручением позвонил сам Леонид Ильич, никто из них не смог подойти к телефону, не то что кинуться на выполнение этого задания. Наутро они, протрезвев, пришли в ужас, меня стали обвинять, настойку мою честить, кричать: ты нам просветление в голове обещал, но ведь не сказал, что будет тело чужое, на ноги встать не сможем. Мы вообще так испугались, что нас парализовало всех разом. Короче, егерь Миронов, подставил ты нас перед партией и правительством. Век теперь тебе воли не видать.

Но слава богу, Леонид Ильич сам был охотник опытный, знал все охотничьи слабости не понаслышке. На другой день он позвонил и, надо отдать должное, простил всю честную компанию.

А на следующий раз, когда они приехали через пару недель, то извинялись и настойку даже хвалили: не смешивали больше ее с водкой и всякими там коньяками. Вот так благополучно история завершилась. Заступился за меня сам генеральный секретарь, лично. Иначе, рассерчавшись, начальники враз бы турнули меня отсюда… А то и сослали бы куда-нибудь подальше, например в заповедник под Магадан.

— Выходит, Иван Васильевич, настойка сыграла свою роль в становлении Советского государства, — пошутил Варяг.

— Да, самую непосредственную, гости дорогие, сами видите, — довольный реакцией на свою историю, разулыбался старый егерь.

— Я вот тоже чую, Иван Васильич, что настойка славная, — похвалил Чижевский, ощущая, как его начало понемногу отпускать от полного ступора, в котором он пребывал после двух выпитых стаканчиков. — Ты бы, дедушка, попотчевал ею завтра тех, кто сюда заявится. А? И попотчуй так, чтобы два дня задницы не смогли от лавки оторвать: вперемешку с водкой как раз.

Егерь посерьезнел враз:

— А что такое, милы люди? Никак вы от кого таитесь-скрываетесь? Али как?

Чижевский бросил на Варяга вопросительный взгляд: мол, стоит ли деду рассказывать? Варяг незаметно кивнул: давай, ему можно…

— Да охотятся за нами, Иван Васильевич, нелюди какие-то, как зайцев гонят на собак… Несколько раз уже обстреляли, а мы все никак не поймем, кто да что и, главное, почему?! Но и в лапы им не даемся…

Бросив короткий взгляд на Варяга, Иван Васильевич понимающе покачал головой и горестно заметил:

— Всякие тут у меня охотники перебывали, на кого тут они только не охотились, а вот чтоб на людей, вижу лично впервые… Шибко вы, видать, кому-то насолили, если вас флажками обкладывают да свинцом пытаются нашпиговать. Вам не позавидуешь. Да и места-то подмосковные — это вам не сибирская тайга или горы непроходимые, тут скрыться не так-то просто.

Гости переглянулись между собой. Это они и сами хорошо знали.

— Что же нам делать, хозяин? — Варягу почему-то показалось, что старый егерь хочет чего-то договорить. И не ошибся.

— Мое дело, конечно, сторона, ребятушки. Я ведь и не против, живите тут у меня сколько захотите. Но только и в лесах подмосковных нынче укрыться нереально, — раздумчиво ответил Иван Васильевич, накалывая на свой ножик шпротинку. — Коли по вашим следам ищейки бегут, задерживаться вам тут не с руки. Здесь они вас вычислят если не за день, то за неделю в два счета. Мы здесь хоть и в глухомани, но на виду. К нам все одно народ захаживает. Возвратиться в Москву вам надо, там проще затеряться среди людей, да и искать там пока вряд ли будут. Вот мой совет.

Старик помолчал с минуту вместе со всеми, а потом, понимая, что его совет показался гостям верным, заключил решительно:

— Так что, милы люди, давайте-ка примем горизонтальное положение, поспим малость, а утречком пораньше отправляйтесь на станцию. Электрички у нас часто ходят, исправно. Вам лучше всего в толпе, вместе с грибниками, на общественном транспорте ехать в столицу.

— Так и поступим, — согласился Варяг, вставая. — Электричка у нас — проверенный транспорт. Верно, Николай Валерьянович, — подмигнул он Чижевскому, — а мы вот электрички раньше как-то недооценивали, все больше на иномарках предпочитали разъезжать. А вот теперь сама жизнь все расставляет по своим местам. Ну, давай, показывай, хозяин, апартаменты, где твои кремлевские гости почивали. Не знаю, как другие, а я лично никогда не спал в правительственных постелях.

— А мне доводилось, — не удержался Славик, — скажи, Иван Васильич?

— Было дело, — подтвердил егерь. — Ты у нас, почитай, готовый кандидат в члены Политбюро. Жаль только, с партией беда приключилась.

Похохатывая, Иван Васильевич потопал к большой русской печке, занавешенной тяжелой занавеской. Спальные «апартаменты» представляли собой тесный закуток за печью. Вдоль стены в полуметре друг от друга стояли две то ли лавки, то ли кровати, впотьмах разобрать было трудно. Гости отметили с удовлетворением, что спальное место оказалось вполне комфортным, а самое главное, экзотичным, и с превеликим удовольствием завалились спать. Славика положили на полу у печки, которую Иван Васильевич именовал «полатями». Сам Иван Васильевич пошел кемарить на старый продавленный кожаный диван, на котором, по его уверениям, в семьдесят первом как раз и спал сам маршал Гречко. Сторожевые функции взял на себя привыкший бодрствовать по ночам верный Патрик: старый пес бессонницей страдал под стать хозяину. И посторонних чуял за версту, и предупреждал об их приближении незамедлительно.

…Так и случилось: лохматый Патрик разбудил обитателей избушки среди ночи — пес заливался злобным хриплым лаем.

— Чего это он разоряется? — закряхтел спросонья хозяин и, видя, что гости тоже проснулись, спешно засобирался. — Пойду гляну, что там стряслось…

— Может, зверь какой подошел? Или дворняга забежала сюда, на лесное подворье? — предположил Славик, не желая верить в худшее, хотя у него на душе уже с вечера было неспокойно, а дурные предчувствия долго не давали уснуть.

Слабую надежду на случайно забредшего зверя старый егерь отмел сразу же. Он заметил категорично:

— На зверя Патрик по-другому лает, без злости. Гавкнет пару раз, предупредит о себе, и молчок. А тут вишь как заходится…

Варягу этот лай тоже не понравился: он приподнялся на своей лавке и стал прислушиваться. Неужели опять менты? Но в это было трудно поверить: от места, где они бросили охромевший «КамАЗ», их отделяли добрых полсотни километров. И как же тогда, спрашивается, мусора сумели их обнаружить ночью, в затерявшемся в лесной глуши охотничьем домике? Или это одна из тех дьявольских случайностей, из-за которых даже тщательно продуманные планы летят порой ко всем чертям собачьим? Или же не случайность? Тогда как? Каким образом? И те два «жигуля» с мигалками, от которых чудом ушли на проселочной дороге? Тоже случайность?

Через минуту с улицы вернулся хозяин и подтвердил худшие предположения:

— Патрик чужих учуял. И видать, там не баба по грибы идет спозаранку, а цельная толпа гостей подвалила. Вроде как от опушки, со стороны Савостина от трассы идут. Чует мое сердце, милы люди, что это не отдыхающие праздной компанией приближаются: уж больно тихо они себя ведут, крадутся.

Чижевский злобно выругался:

— Достали, суки! Все-таки нашли! Но как?

— Думаешь, по вашу душу? — изумился Иван Васильевич.

— Не исключено… — буркнул Чижевский, пытаясь разглядеть что-либо сквозь темное окно.

Время от времени он зыркал на всклокоченного Славика, будто подозревая его в чем-то дурном: ведь все-таки именно водителю самосвала принадлежала идея приехать в это охотхозяйство… Впрочем, конечно, подозрение представлялось бредовым, и Чижевский прекрасно это понимал. Если Буряков, допустим, хотел бы их сдать, то на кой хрен тогда ему было, рискуя жизнью, увозить их с Дмитровского шоссе, колесить по Ярославке, потом подставляться под пули, угонять «Волгу»… Нет, что-то на правду это мало похоже… И главное, для чего огород городить — чтобы за сорок с лишним верст вывести беглецов прямо на ментовские «калаши» в глухом лесу? Бред! Да ведь ту же самую операцию можно было смело провернуть прямо на Ярославке под Мытищами… У первого же поста ГИБДД…

Нет, не мог Славик всю эту бодягу организовать. А к тому же у него ведь и никакой возможности не было сообщить кому бы то ни было: он все время был рядом, на глазах.

Окончательно утвердившись в своей мысли о непричастности Славика к возможному предательству, опытный разведчик отбросил все свои сомнения и вытащил из наплечной кобуры «беретту».

— Славик! Пойду-ка я сам гляну, что там и как. Я мигом — туда и обратно. А вы будьте начеку. Думаю, с собой жратвы нужно прихватить, мало ли что нас ждет. Вы только не шумите… и свет ни в коем случае не включайте. Если что, пусть думают, что мы спим.

Разведвылазка Чижевского оказалась короткой, но содержательной. Буквально за пять — десять минут он тихо прокрался до дороги, вьющейся через лесной заповедник метрах в пятистах от егерской избы, и, начав пробираться вдоль нее, почти сразу наткнулся в темноте на группу вооруженных людей, толпившихся в полной тишине возле трех машин. Чижевский затаился в кустах, стараясь себя ничем не выдать. В лунном свете можно было различить, что творилось на поляне вблизи дороги.

Одетые в бушлаты омоновцы тихо переговаривались, проверяли короткоствольные автоматы со складными прикладами. Машины стояли с потушенными фарами. Одна из машин была милицейским «жигуленком» с мигалкой. Из его открытых дверей доносились глухие голоса и тихий треск рации: сидевшие там менты, видимо, переговаривались между собой и с кем-то общались по связи.

Представшая взору Чижевского картина сомнений не оставляла: гости явно готовились к боевой операции. Причем, судя по их уверенным движениям, бойцы не нуждались в уточнении объекта нападения.

Из «Жигулей» вылез худощавый офицер и кивком головы приказал омоновцам построиться. Те вытянулись в длинную цепь и замерли в ожидании команды.

Не став дожидаться дальнейшего развития событий — и так все было совершенно ясно, — Чижевский очень осторожно начал отступать в густые заросли точного леса, стараясь идти как можно тише.

26 сентября

1.10

Упругие тонкие ветки больно хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно норовя задержать крадущегося человека. Однако Чижевский не обращал на это никакого внимания, он был обеспокоен лишь тем, чтобы его не услышали, прежде чем он вернется в избушку лесника и предупредит Варяга о подступившей беде. Пробираясь среди деревьев, он лихорадочно искал варианты отступления. Силы были слишком неравны. Затевать перестрелку было полным безумием: одним пистолетом против вооруженных до зубов омоновцев можно было устоять пару минут. И к тому же ночью эта стрельба вообще не имела никакого смысла.

В принципе помочь им сейчас мог только егерь Иван Васильевич, который знает в этом лесу все потаенные тропки. Конечно, впутывать старика в эту разборку не хотелось бы, он и так уже обречен на допросы в милиции и подозрения. Но без егеря им сейчас с ситуацией не справиться.

Выскочив на утоптанный пятачок земли перед охотничьим домиком, Николай Валерьянович замер, тяжело дыша, и прислушался. Патрик по-прежнему оглашал лес своим зычным голосом. Но в самом лесу стояла ночная тишина, лишь кроны деревьев откликались на всполох ветра и печально шуршали остатками листвы. Судя по всему, дом пока что не был окружен. И пока ОМОН не занял боевые позиции, у них имелось в запасе несколько минут для отступления.

— Ну? — Варяг встретил разведчика нетерпеливым вопросом. — Что там?

— ОМОН! — выдохнул Чижевский. — На трех машинах прибыли. У всех «калаши». Идут от дороги. Намерения у них, похоже, самые серьезные. Через несколько минут могут в кольцо взять. Надо срочно уходить, чтоб не доводить дело до стрельбы, — иначе нам несдобровать, силы неравные, вооружение у нас, скажем прямо…

За спиной Чижевского раздался осторожный кашель старика. Он кряхтя выполз из-за печки, держа в руках старенькую двустволку и патронташ.

— Возьми-ка, сынок, — прокряхтел Иван Васильевич, протягивая Варягу нехитрое охотничье оружие, — может, пригодится. В случае чего скажешь, что у меня из шкапчика позаимствовал вместе с патронами.

Владислав сначала было от ружья отмахнулся, но потом, взвесив ситуацию, кивнул в знак согласия. Двустволка Ивана Васильевича и два десятка патронов тут же перекочевали к Варягу, теперь беглецы были вооружены.

— Уходить вам надо к Черному озеру, сынки, — без лишних слов и объяснений стал напутствовать гостей старый егерь. — Зайдете за дом — и дуйте прямиком по тропинке через овраг. Там, где тропинка упрется в воду, лодчонка привязана. На ней переправитесь на другой берег и чешите как можно дальше отсюда лесом через болотце, там не глубоко. Даст бог, они вас не найдут. И еще это… — Дед запнулся, точно застеснялся. — Когда переберетесь на другой берег, вы там лодочку мою у берега притопите, а я утречком найду. Вы ее камешком придавите, чтоб не всплывала. Там камешков на берегу хватает.

Рассказывая про маршрут, дед торопливо засовывал в холщовую сумку беглецам кое-какую одежонку и еду.

— Здесь всякое барахло, в котором я своих гостей дорогих за грибами или на рыбалку отправлял. И две пары резиновых сапог. Они вам сгодятся. Размеры большие, не сумлевайтесь. И носочки в них шерстяные имеются, там, внутри. Это у меня для гостей завсегда хранится, — пояснил егерь. — На той стороне озера обязательно переоденьтесь, а свою одежду в ямку какую-нибудь киньте да землей присыпьте, чтоб неприметно. В моей одежонке в аккурат за грибников сойдете, их сейчас, как светать начнет, полный лес будет.

— Спасибо, хозяин. — Варяг пожал сухощавую стариковскую ладонь. — Живы будем — обязательно к тебе еще раз приедем и отблагодарим. Вместе рыбки половим. На охоту нас сводишь. А сейчас за все тебе низкий поклон. Пошли, Валерьяныч.

Старик в сердцах махнул рукой:

— Для меня, мил-человек, самая лучшая благодарность заключена в хорошей компании. С вами мне было легко и просто. Вы народ душевный, я это сердцем почуял. Гонит вас какая-то беда, и жизнь ваша непростая. Но я все вижу. Вижу, кто правый, а кто виноватый. А потому говорю: Бог вам в помощь!

— Спасибо, дедушка, — поблагодарил егеря Чижевский. — Давай так договоримся: если что, этим ментам скажешь, что тебя в избушке не было и мы тут похозяйничали без твоего ведома. Ясно? А мы тоже, если что, той же версии будем держаться. Верно, Владислав Геннадьевич? Скажешь: мол, так и так, был в лесу по своему егерскому делу. А вернулся, глядь: все в доме перерыто, ружьишко уперли, сволочи, патроны прихватили.

— Понял, ребятушки. Так и скажу. Ну, бегите, а то как бы поздно не оказалось. И запомните, еще раз: как переправитесь через Черное озеро, лучше по топи идите, там везде неглубоко, следов ваших в воде никто не обнаружит.

Совсем уже на пороге Варяг неожиданно остановился и повернулся к Славику, который собрался выдвигаться вместе с ними:

— А тебе, парень, с нами нельзя, слишком велик риск.

— Как же так, Владислав Геннадьевич? — взмолился Славик. — Вы же раненый. А я бы вам помог. Без меня вдвоем ведь не справитесь? Ну как же это?

— Ничего, ничего, Слава. Тебе и так за все спасибо. Выручил. А если сейчас мне помочь хочешь — то лучше вот что сделай. Постарайся втихаря уйти на той «Волге», ее менты наверняка еще не обнаружили. Во-первых, в случае чего их на себя отвлечешь. А с другой стороны, если удастся уйти, то из ситуации выпутаешься. Дома ведь тебя жена и детишки ждут. Так что нельзя тебе рисковать и идти с нами. Ну а если тебя задержат, не сопротивляйся. Скажи, так, мол, и так, заневолили тебя, приказали подчиниться. И вот только-только отпустили, «Волгу», мол, хочу хозяину вернуть. Понял, Славик? Нечего тебе впутываться в наши дела. Ты человек семейный… и настоящий, — помолчав, добавил Варяг и протянул Славику руку. — Будем прощаться, может, свидимся когда-нибудь еще, братан! Будь здоров!

Они вместе вышли во двор. Славик проводил взглядом скрывшихся в ночной мгле недавних попутчиков. И сам через кусты, стараясь не наделать лишнего шума, бегом бросился к лесосеке, что находилась в другой стороне…

Омоновцы, судя по истошному лаю рыжего пса, уже почти вплотную приблизились к охотничьему домику. Спасибо Патрику, другу четвероногому, предупредил заранее. Атак, если бы не пес, быть бы и Варягу, и Николаю Валерьянычу, да и ему, Славику, в ментовских лапах. Лопухнулся он, Славик, дальше некуда. Подставил такого человека! А ведь небось они сейчас бегут по лесу и думают: «Не Славик ли на нас наслал погибель, не он ли предал, не он ли ментов предупредил». Вон даже с собой не стали брать. А он конечно же виноват — как пацан, дурака свалял, не позаботился о безопасности людей, доверившихся ему, расслабился и кемарить давай, вместо того чтобы ружьишко взять и подежурить у дороги. Хотя кто ж тут мог ждать непрошеных гостей, в такой глухомани да среди ночи? Неужели и впрямь ментура научилась работать? Но в любом случае такая оперативность просто не-ре-аль-на! Странно все это, очень странно — будто их кто-то невидимый по следу ведет?..

Славику оставалось преодолеть последние десятки метров до прикрытой лапником «волжанки» — и тут позади, за его спиной, лес прошили яркие лучи мощных фонарей. Славик с налету рухнул в траву и затаился, тяжело дыша. Со стороны охотничьей избы донесся усиленный мегафоном зычный голос:

— Эй, в избе! С вами говорит командир московского ОМОНа! Вы окружены! Приказываю немедленно сдаться, в противном случае будем стрелять на поражение! Даю пять минут! Всем выйти с поднятыми руками! Выходить по одному! Оружие сложить у входа!

В ночном тихом лесу столь категоричный приказ вооруженного человека в камуфляжной форме звучал оглушающе не столько по силе звука, сколько из-за неожиданности. Приникшему к холодной влажной земле Славику показалось, что шумевшие до этого кроны деревьев и те в ужасе и недоумении стихли. Команде пришельцев не внял только преданный хозяину лесной избушки пес Патрик: кобель рвался с цепи как безумный и был готов, ощеря сточенные зубы, ринуться на защиту своей законной территории. Только теперь Славик вдруг осознал всю серьезность намерений этих людей, и настроение у него резко испортилось, ему стало ясно, что для него у омоновцев найдутся лишние пули и они не остановятся перед тем, чтобы всадить в него их столько, сколько будет нужно.

Славик привстал на четвереньки, осмотрелся — мощные милицейские фонари почти все теперь били в сторону охотничьего домика. Можно было уходить незамеченным. Согнувшись в три погибели, отбиваясь от тугих веток, почти на четвереньках Славик добежал до «Волги». Ему бы только до баранки добраться да метров триста по просеке до дороги проехать. А там его уже хрен остановишь! «Там уж как-нибудь, но смоемся!» — думал Славик. Эти мысли почему-то сильно его ободряли, возвращав надежду на спасение. Да к тому же его маневр с «Волгой» поможет и самому Варягу, отвлечет группу захвата от другого маршрута, позволит беглецам выгадать время для переправы.

Раскидав сосновые ветки с капота и крыши, Славик успел открыть дверцу машины, успел сигануть на водительское сиденье и даже воткнуть ключ в гнездо зажигания. Ликуя, он успел мысленно ощутить работу стартера…

Но в этот момент по его глазам резанул яркий луч света, направленный из лесной чащи. Славик увидел, как между деревьями замелькали фигуры в камуфляже, касках, с автоматами в руках.

— Не двигаться! Оставаться в машине! — тут же рявкнул голос в мегафон. — Руки на руль! Хочешь остаться в живых — не делай резких движений!

Впервые за все эти часы бесконечной гонки ему стало себя жалко, прежде всего за то, что он не успел, не хватило каких-то нескольких секунд. Но у Славика совершенно не было сожалений о том, что он сделал ранее, когда остановил свой «КамАЗ» на Дмитровке. Может быть, это и есть то главное, что он смог совершить в своей жизни: помог, а может, даст бог, спас от смерти такого человека, как Варяг. Нащупывая рукой рычаг переключателя скоростей, он подумал: «Ну держитесь, салабоны! Щас мы померяемся с вами силами! Щас, так вы и получите Славку Бурякова!»

И он, как могучий зверь, приготовился к решающему броску.

В кромешной темноте Варяг с Чижевским по оврагу пробирались к Черному озеру. Что-либо разглядеть под густыми кронами деревьев, находясь на дне глубокого оврага, было делом безнадежным. Единственным ориентиром для беглецов были сами склоны оврага.

Скоро в воздухе повеяло сыростью. Во мраке ночи озеро дало о себе знать хлопаньем по воде крыльев целой стаи потревоженных птиц. Уже не за горами охотничий сезон. Но сегодня охота была открыта не на дичь и не на диких животных. Хотя охотились по-настоящему.

Чижевский спросил с надеждой в голосе:

— Слышали, Владислав Геннадьевич?

— Слышал, слышал, Николай Валерьяныч, — негромко отозвался Варяг. — Вода близко. Слава богу, верной дорогой идем.

В этот миг вдали за спиной лесную тишину разорвали резкие звуки, а через минуту раздалась короткая автоматная очередь и собачий визг.

Оставшееся до озера расстояние беглецы преодолели молча. Они облегченно вздохнули, лишь выбравшись на узкий песчаный бережок и обнаружив небольшую привязанную к дереву лодчонку, покачивающуюся на легкой волне.

Варяг забрался в лодку и сел за весла. Чижевский быстро отвязал лодку и оттолкнулся от берега. Находясь уже на середине озера, беглецы снова услышали шум со стороны охотничьего домика. Оттуда отчетливо доносились отрывистые голоса, усиленные мегафоном. На воде все было особенно хорошо слышно.

Варяг молча всматривался в темноту, налегая на весла.

Товарищи по несчастью какое-то время плыли в тишине. Варяг вспомнил другого лесного старца — отца Потапа с глухого североуральского хуторка. По-тап несколько лет тому принял его, беглого зэка, в своем домике. Вместе с дочкой выхаживал от страшных ран, отпаивал отварами да откармливал нехитрыми лесными деликатесами… Царство им небесное обоим, добрые люди поистине были. И чего же таких беда стороной не обходит…

Издалека, с того берега, от егерской избы прозвучали выстрелы, одна очередь, вторая, третья… Варяг даже грести перестал, попридержал весла над водой, прислушиваясь.

— Похоже, наш Славик себя выявил, а иначе с чего бы пальба? Не с дедом же они ведут перестрелку, — невесело высказал предположение Чижевский.

А Варяг, ничего не ответив, снова молча навалился на весла.

В короткие секунды, оставленные ему омоновцами, Славик, сидя за баранкой «Волги», лихорадочно соображал, что ему лучше предпринять. Уже через мгновение «Волгу» вплотную со всех сторон обступят молодцы в камуфляже. И все, шандец! Особых иллюзий насчет своего будущего Славик в любом случае уже не питал. А потому и не воспринимал всерьез бескомпромиссное требование омоновского командира сдаться.

Нет, Буряков знал точно, что теперь у него есть только два пути: либо выскочить из машины, стремглав броситься в лес и затеряться в кустах, уповая на везение, кромешную ночную тьму и разгильдяйство автоматчиков, либо рвануть от ментов на этой самой «волжанке» по просеке к заветной трассе. Второй вариант показался ему несравненно привлекательнее и самое главное — привычнее. За баранкой Славик всегда чувствовал себя уверенней. А бегать, как зайцу, ему всегда было в лом. Ну не привык он спасаться бегством! Нигде и ни от кого он не бегал, всегда поворачивался к опасности лицом!

Конечно, второй вариант тоже был рискованный. При первом же повороте ключа зажигания, при первом же урчании движка менты могут изрешетить машину вместе с ним вдрызг. Но если они зевнут, то им придется стрелять вдогонку, а там как уж карты лягут, на дороге его не так просто взять. Эх! Лишь бы движок «волжанки» не подвел! Если заведется с пол-оборота — есть шанс. А если нет… Тогда, Славик, — вечная тебе память. Ну, будь что будет, чему быть, того не миновать! И Славик почти одновременно переключил рычаг сцепления на первую скорость, повернул ключ зажигания и врубил по газам.

То, что окруженный со всех сторон беглец в «Волге» посмел ослушаться грозного приказа, привело в замешательство не только бойцов, но их командира. И только когда машина со страшным ревом, разбрызгивая грязь во все стороны, рванула с места, чуть не сбив с ног двоих парней с автоматами, только после этого из кустов саданула первая очередь — но с запозданием. Автоматная очередь прошила багажник, со страшным звоном разлетелось на мелкие куски заднее стекло. Горячий крупный осколок стекла ударил Славика в спину. Но он даже не отреагировал на это. Автоматически Буряков врубил свет, осветив фарами просеку. «Волга», подпрыгивая на колдобинах, неслась вперед, набирая скорость.

— Вы что, мать вашу… Да вы же упустили его! — раздался из кустов свирепый крик командира. — Харченко, мать твою за ногу! Срочно передай машинам, пусть рвут наперерез! Его надо на выезде перехватить! Он в их сторону шпарит!

Легко сказать — перехватить. Славка Буряков поймал кураж. За ним сегодня уже пытались гнаться, да ни хрена не вышло. И сейчас не выйдет. Так думал про себя Славик, газуя к заветной трассе, используя те несколько секунд форы перед ментовскими «уазиками», которые стояли у дороги на краю леса, метрах в пятистах отсюда. Гремевшие позади автоматные очереди не пугали Славика: деревья и кусты уже укрывали его от пуль.

Но только сейчас Славик ощутил резкую, почти невыносимую боль в спине. Неужели ранило? Вцепившись левой рукой в баранку, он правую запустил за спину и ощупал окровавленную рубаху… Что-то больно много крови, успел лихорадочно подумать Буряков. И в этот момент почувствовал, как вдруг закружилась голова, перед глазами заплясали черные точки, освещенная фарами дорога поплыла перед глазами. Впереди уже показался выезд на шоссе. Славик, стиснув зубы, из последних сил ухватился за руль.

На шоссе «Волга» выехала почти одновременно с милицейским «УАЗом», который показался справа буквально метрах в двадцати. «Волга» с ходу преодолела крутой подъем и оказалась на асфальте шоссе.

— Ага, гады! Вот вам хрен! Бурякова хотите взять за хобот? Не выйдет! — задорно выкрикивал Славик, вжимая акселератор в пол.

И все было бы здорово, и он был счастлив, как никогда в жизни, но боль снова полыхнула в спине, точно каленым железом прошлась. Славик было снова попытался нащупать рану. Но его пальцы утонули в теплой густой крови. Рубашку можно было хоть выжимать… Неужели пуля? И опять его голова потяжелела, перед глазами вдруг снова бешено завертелись черные круги…

А потом перед Славиком разверзлась черная пропасть, его руки, ноги и вообще все тело ощутили небывалую легкость. Ладони разжались, и тяжелая, точно налившаяся чугуном, голова уткнулась в кружок клаксона с крошечным оленем в центре. Ночную тьму прорезал печальный, долго не смолкавший звук автомобильного гудка… Потерявшая управление «Волга» вычертила на асфальте несколько спазматических пируэтов и на полной скорости врезалась в бетонный столб у обочины.

26 сентября

2.50

До поросшего темными камышами берега оставалась пара метров, когда лодка килем заскребла по твердой поверхности озерного дна и тихо замерла, покачиваясь на воде. Чижевскому ничего не оставалось, как спрыгнуть прямо в воду на каменистое дно и подтянуть лодку к берегу. С двустволкой в руках выбрался на берег и Варяг.

Памятуя наказ старика егеря, они набрали у берега тяжелых камней, накидали их на дно лодки, раскачали ее и, наполнив до краев темной озерной водой, оттолкнули от берега подальше, на глубину. Тут же, на берегу, беглецы переоделись, лишний раз помянув добрым словом предусмотрительного Ивана Васильевича. Впотьмах оценить непривычный прикид было сложно, но в бутафорской одежде беглецы почувствовали себя даже уверенней: одежонка была сухая и в самый раз для лесных путешествий.

— Который час, Николай Валерьянович? Что ваши командирские показывают? — натягивая сапоги, спросил Варяг.

Чижевский глянул на циферблат:

— Три часа.

— Нам бы к рассвету до станции добраться, только вот куда идти?

— Сейчас, Владислав Геннадьевич, попробуем сориентироваться, в какую сторону двигаться. Вот дождемся, когда какой-нибудь состав простучит по рельсам, тогда будет яснее.

Обмениваясь короткими репликами, Варяг с Чижевским шли в темноте с полчаса, пока вдали не послышался характерный, долгожданный шум проходящего поезда.

— Ну вот вам, Владислав Геннадьевич, и цель нашего путешествия. Идем почти правильно.

— Теперь хватило бы нам сил дотопать туда. Да на уродов бы этих снова не нарваться. Уж больно не понравились мне их повадки! И ведь смотрите, пса они не пожалели. Думаю, Славика тоже, разве что на чудо ему приходится рассчитывать.

Беглецы остановились, чтобы перевести дыхание. В этот момент где-то совсем недалеко раздалось хорошо знакомое с детства петушиное «ку-ка-ре-ку». Сразу же повеселевший Чижевский предложил забрать резко вправо, ориентируясь на крик.

— До поселка с полкилометра, — определил он, — там на дорогу выберемся, минут через пятнадцать будем. Передохнем, а оттуда, я думаю, и до станции недалеко.

Владислав остановился и припал на колено, тяжело переводя дыхание. Он заметно устал. Чижевский хорошо себе представлял, насколько тяжело было раненому идти, превозмогая боль. Но, зная характер Варяга, он не задавал ему лишних вопросов.

Чижевскому и самому было несладко. Все-таки возраст солидный… И, даже невзирая на отличную физическую подготовку, тяжелый день и в общем-то бессонная ночь давали о себе знать.

На подходе к деревне беглецы наткнулись на покосившийся сарай. Судя по распахнутой настежь двери и по ветхому виду, это сооружение уже давно стояло бесхозным и заброшенным. В нем и решили дождаться рассвета, передохнуть, а с наступлением дня оглядеться, определить свое местонахождение и двигаться к станции.

Владислав нащупал в углу сарая примятый ворох сена, накрытый какими-то тряпками.

— Похоже, местные Ромео своих Джульетт сюда водят, — пошутил Варяг, пытаясь определить природу мягкого лежбища. — Идите сюда, Николай Валерьянович. Здесь двуспальная лежанка… Я вам гарантирую неприкосновенность.

— Ну ладно, давайте заваливаться, — сказал Чижевский. — У нас до рассвета часа два имеется.

Едва улегшись и закрыв глаза, Владислав провалился в тяжелый, глубокий сон. В его спящем воспаленном мозгу проносились обрывки давних и совсем новых воспоминаний, они причудливо сшивались в цветастое лоскутное одеяло горячечного сна. Варяг сидел за рулем здоровенного серебристого джипа и мчался по широкому, освещенному солнцем шоссе. И вдруг из придорожного леса выскакивает человек, весь черный, с огромной палкой в руке. Палка превращается в сказочный могучий огненный инструмент, со страшным грохотом изрыгающий огонь. Джип тряхнуло, подбросило вверх. Варяг вываливается из салона через распахнувшуюся от взрыва дверцу, страшно ударяется головой об асфальт. Потом полная тишина, перед его глазами всплывает лицо молодой женщины… Это лицо хирурга Людмилы Сергеевны, той самой, которая лечила Варяга в госпитале Главспецстроя. А он уже лежит на операционном столе, и в глаза ему бьет слепящий свет ярких ламп с черными-черными кружками посередине… Потом опять вокруг стал стеной непроходимый лес, он бежит, не разбирая дороги, по бурелому, по кочкам, по высокой густой траве, острые ветки хлещут его по лицу, раздирая кожу… Из глубины лесной чащи застучали отрывочные выстрелы, раздались приглушенные крики людей, послышался рев мощных моторов.

…Далекое урчание автомобильных движков первым услыхал Чижевский, он всегда, когда того требовала обстановка, спал чутко, — сказалась многолетняя выучка, приобретенная им за долгие годы военной службы. Николай Валерьянович первым делом глянул на часы: полчетвертого. Буквально несколько секунд он полежал с закрытыми глазами, надеясь, что ровный рокот моторов никак не связан с их скромными персонами и недавним марш-броском из-под присмотра омоновской группы захвата. Точнее, Николаю Валерьяновичу хотелось надеяться, что это только обычный грузовик, направляющийся по ночной дороге в каком-то своем направлении. Но чуткое ухо разведчика сразу же уловило, что машин было две: одна с очень хорошим, похоже импортным, движком, который работал мерно и чисто, а вторая… Да, вторая машина была «УАЗом» — тут даже сомнений никаких не возникло. Неужели тот самый ментовской «УАЗ»? И неужели опять по их душу? Или, может быть, просто прочесывают местность вокруг озера наудачу? Чижевский напряг слух: рокот моторов становился все ближе и ближе. Иномарка, «УАЗ»… И еще один «УАЗ», черт возьми! Они направлялись именно сюда, к этому несчастному, задрипанному сараю, каких здесь в округе сотни. Хрень какая-то, мистика…

Чижевский растолкал спящего Владислава.

— К нам гости!

— Не слишком ли часто они к нам заявляются? — стряхивая сон, сыронизировал Варяг, вслушиваясь в посторонние звуки. Он тоже сразу все понял. — Неужели те же самые?

— Похоже, что они.

— Но это же даже не смешно. Из нас двоих кто-то меченый.

Они пробрались к стене сарая и припали к щелям. Но вокруг вообще ничего не было видно. Чижевский удивленно крякнул и громко прошептал:

— Владислав Геннадьевич, считайте, сама природа нам пособляет! Глядите, туманище какой собирается! Стена неприступная. В самый раз, чтобы в прятки играть.

И впрямь, все вокруг было заволочено сизым клубящимся маревом, которое то рассеивалось и сносилось ветром, освобождая пространство, то опять собиралось в непроницаемое облако, сквозь которое практически не пробивался рассеянный свет фар, направленный на их кратковременное убежище.

Чижевский не ошибся: первым в направлении временного пристанища беглецов шел омоновский «УАЗ», за ним, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги, плыл белый милицейский «форд». Замыкал процессию еще один «русский джип», набитый омоновцами.

— Что за хрень, — пробормотал Варяг, увидев прибывшую «делегацию» в тот самый момент, когда туман на секунду рассеялся. — Откуда они взялись?.. Как они могли узнать?

Шеф службы безопасности Варяга появлением ментов здесь был просто ошарашен. Прилипли, действительно, как банный лист… И теперь, похоже, отпускать не собираются. Лучи фар были направлены как раз на их убежище, и лишь клубящийся туман мешал видимости: судя по всему, прибывшие еще не успели как следует сориентироваться и еще не разглядели, что там впереди перед ними в темноте и тумане. Из передней машины высыпали четверо автоматчиков. Они оглядывались вокруг и показывали рукой в сторону сарайчика.

— Пора уходить, Владислав Геннадьевич! Нам сегодня не суждено выспаться. Не думаю, что они здесь, чтобы отдохнуть в сарайчике. Они точно знают, зачем сюда пришли. И я знаю ответ: за нами.

— Вы правы, нам пора, — откликнулся Варяг.

— Но все же откуда они узнали, что мы именно в этом сарае?

— По запаху, наверное, — невесело пошутил Варяг. — Смотрите, как они уверенно готовятся к штурму Думаю, через минуту-другую начнут тихонько окружать.

Омоновцы действительно стали растягиваться в цепь и надвигаться на объект. И в этот момент свет фар всех трех машин погрузился в густое облако непроницаемого тумана.

Чижевский первым устремился к выходу Но даже он, со всем своим военным опытом, недооценил противника. Едва фигура Чижевского показалась в дверном проеме, как грохнули автоматные очереди. Обрушившийся град пуль в щепки кромсал хрупкие доски ветхого сооружения.

В этот момент Варяг уже ломал доски в противоположной стене, пытаясь сделать лаз, через который они могли бы выбраться из сарая в сторону леса. Ему это удалось довольно быстро: доски сарая были перегнившими и не представляли собой серьезной преграды.

— Готово! — приглушенно сообщил Варяг.

Владислав, зажав под мышкой двустволку и припав пониже к земле, протиснулся в проделанное им отверстие в стене и, сильно прихрамывая, как колченогая птица, побежал сквозь густой туман в сторону леса, стараясь не думать об острой боли в раненой ноге.

Еще дважды грохнула «беретта» Чижевского. И снова тишина, нарушаемая лишь отдаленным бешеным собачьим лаем, доносившимся из соседней деревеньки. Ответные очереди омоновских «калашей» загремели чуть позже, уже когда Варяг благополучно пересек опасный открытый участок и углубился в густой лес. В непроницаемой темно-молочной пелене автоматчики просто не заметили убегающего и стреляли скорее для устрашения, нежели осмысленно и в цель.

Чижевский перезарядил «беретту», сделал снова несколько выстрелов и, просочившись сквозь лаз в стене, растаял в предрассветном тумане.

Только оказавшись под прикрытием деревьев, Чижевский остановился и, тяжело дыша, обернулся. Плотная пелена полностью скрывала и деревню, и сарайчик, в котором они смогли передохнуть, и омоновцев с их машинами. Там, в пустоте, злобно загрохотали автоматные очереди: менты били наугад. Чижевский пробежал еще метров пятьдесят и без сил повалился на землю, поскользнувшись на мокрой траве.

Но разлеживаться не было времени. Нужно было как-то найти Варяга, который, как и он сам, утонул в этом туманном лесу и стал недосягаемым не только для преследователей, но и для своего телохранителя.

И вдруг слева, совсем рядом, в нескольких метрах, хрустнула ветка и послышался удивительно спокойный голос Варяга:

— Валерьяныч, цел?

У Чижевского прямо от сердца отлегло.

Оба беглеца опять были вместе, под надежной защитой леса и такой уместной стихии, как утренний густой туман. Радостно обнимая Владислава, Чижевский услышал, как воздух снова пронзил отдаленный глухой истерический шквал автоматных очередей, которые резко осеклись. И все смолкло.

Похоже, группа захвата наконец рискнула войти в сарай, прокладывая себе путь огнем «калашей», но застала внутри только влажную пустоту и аромат прелого сена…

— А где двустволка, Владислав Геннадьевич? — поинтересовался Чижевский, когда они, преодолев болото, выбрались на широкую тропу и, утопая сапогами по щиколотку в душистом мху, энергично побежали подальше от опасного места.

— Выбросил, — откликнулся смотрящий, — за ненадобностью: я только в лесу заметил, что какая-то шальная пуля угодила прямо между стволов и разворотила оба.

Чижевский усмехнулся:

— Жаль, с такой мортирой никакой ОМОН нам был бы не страшен.

— Я и сам жалею. Всего-то и успел из нее два раза пальнуть. Отдача у этой двустволки как у пушки. Все плечо прикладом отбил. Да и звук такой, что сердце замирает от ужаса. Иван Васильевич, видно, вместо пороха в свои пыжи гексоген засыпал, не иначе.

— Тише! — резко схватил Чижевский Варяга за рукав его лесного комбинезона.

— Что еще? — Варяг остановился и тоже прислушался.

— Слышите, Владислав Геннадьевич?

Впереди отчетливо был слышен перестук вагонных колес.

26 сентября

4.55

Уже минут через двадцать они добрались до железной дороги. Из леса оба вышли обессиленные, чумазые и мокрые. Туман совсем рассеялся, но было еще темно. Воздух пах осенней сыростью.

На опушке кое-как привели себя в порядок, стряхнули грязь с сапог и бушлатов, соорудили что-то наподобие грибных сумок, набили их листьями, чтобы казалось, будто бы они полны собранными грибами, и зашагали по шпалам, в расчете добрести до ближайшей станции. Направление выбрали наугад и, видимо, промахнулись, так как идти пришлось довольно долго; глухая стена густого леса по обеим сторонам железнодорожной двухколейки никак не сменялась иным пейзажем, предвещавшим приближение станции. Две пары прямых стальных ниток по-прежнему нескончаемо бежали в обе стороны. Несколько раз им пришлось сойти с насыпи в кювет, пережидая, пока мимо промчатся ночные составы. Варягу тяжело давался этот переход, раны ныли невыносимо. Чижевский то и дело поглядывал на часы, словно боялся опоздать на встречу к точно назначенному сроку. Он нервничал прежде всего от ощущения неопределенности и беспомощности. Нервозное состояние усиливалось с каждой следующей сотней метров… Он изо всех сил боролся с собой, старался не подавать виду. Понимая внутреннее состояние Чижевского, Варяг похлопал его по плечу, остановился, шумно дыша, и, собравшись с силами, одобряюще сказал:

— Ничего, Валерьяныч, прорвемся. Терпите, немного осталось. Рано или поздно дойдем мы до станции.

О благополучном завершении ночных приключений говорить было преждевременно. Варяг, будто что-то вспомнив, достал из кармана мобильник, который за все время их пути от Рижского вокзала так и не издал ни единого звука. Сигнальная лампочка мобильника по-прежнему лениво помигивала. Варяг нажал на подсветку дисплея, и на нем высветились загадочные буковки «Spacenet» — видимо, это и есть та самая хитрая правительственная сеть — и больше ничего, ни даты, ни времени, ни индикатора доступа. Он нажал на кнопку соединения, увидел семь черточек закодированного номера и поднес трубу к уху. Опять послышались длинные гудки. Неожиданно, после седьмого гудка, послышались щелчки, сопровождающие обычно набор цифр, потом после краткой паузы произошло соединение… Владислав весь напрягся. Неужели удалось дозвониться… Однако в трубке зазвучал механический голос, который заученно сообщил, что «абонент временно недоступен». Варяг выругался в сердцах и снова засунул мобильник в карман бушлата.

Через несколько минут впереди наконец-то стали различимы характерные станционные огни, потом по мере приближения показались две бетонные платформы.

Железнодорожная станция называлась Ново-Фро-ловское. В этот ранний час она была пустынна. Кассы, расположенные в маленьком домике на одной из платформ, были наглухо закрыты окошечком за стальной решеткой.

Пока Чижевский пошел изучать расписание пригородных поездов, Варяг присел на жесткую скамейку, осторожно вытянув раненую ногу. Пожалуй, только теперь он почувствовал, насколько вымотался, обессилел после ночной беготни по лесу.

Николай Валерьянович вернулся с известием, что первая электричка на Москву, если верить расписанию, будет через полчаса. В оставшееся время можно было немного отдохнуть.

Подходящим местечком для отдыха оказалась расположенная рядом с платформой заброшенная трансформаторная будка, в которой можно было прилечь на дощатый пол.

— Не проспать бы, — обеспокоенно заметил Варяг, устраиваясь у кирпичной стены.

— Не волнуйтесь, Владислав Геннадьевич, отдыхайте, а я подежурю. Потом посплю в электричке.

От сильного толчка в плечо Варяг встрепенулся и с трудом разлепил отяжелевшие веки.

— Владислав Геннадьевич! Владислав Геннадьевич! Пора вставать! Без четверти пять! — громко шептал на ухо Чижевский. — Скоро первая электричка! Надо идти…

Варяг поднялся, морщась от боли, пригладил ладонью взъерошенные волосы. — Ну как, Николай Валерьянович, сойду я за грибника?

— Вполне. И мешок с грибами у вас знатный, и одежонка. Ну а как нога?

Владислав осторожно согнул правую ногу в колене и снова поморщился:

— Как новенькая, даже не скрипит. Только хромать все равно буду, из принципа, — отшутился он.

— Хромота — это не страшно, — заметил Чижевский, — в принципе-то хромающий грибник не такая уж диковинка, мало ли что в лесу случиться может, можно и споткнуться, и о корягу зацепиться, и потянуть ногу…

Покинув свое временное убежище, они вышли на платформу и в ожидании электрички присели на пустую лавку у кирпичной стены. На платформе стали собираться пассажиры. Открылось окошко пригородной кассы. Станция ожила. Чижевский поднялся и пошел покупать билеты. Когда он вернулся, то обнаружил Варяга в задумчивости.

— У меня все из головы не идет странная оперативность ОМОНа, с которой они умудрялись выходить на нас и висеть у нас на хвосте. Ну ладно там, на шоссе, они этот «КамАЗ» вычислили, организовали погоню. Но в лесу-то, в охотничьем доме — как? И потом, в том сарае?

— Хрен их знает, — пожал плечами Чижевский.

— Такое ощущение, Валерьяныч, будто наши перемещения отслеживаются со спутника. Я, откровенно говоря, все сижу и жду: нагрянут они сюда на станцию или нет?

— Ну, насчет спутника, Владислав Геннадьевич, это вы, конечно, загнули. Дело это хоть и возможное в принципе, но страшно дорогое и требует нормальной погоды. Нет, не станут менты для нашего поиска задействовать службу космической разведки. Это же не в подзорную трубу на берегу моря вдаль глядеть!

Конечно, современные средства наблюдения позволяют засекать на земле объекты с точностью до нескольких сантиметров, — это Владислав отлично знал еще по опыту работы в «Госснабвооружении», когда ему приходилось несколько раз вести переговоры о поставках спутниковых систем разведки. Но потенциальных покупателей больше всего интересовали даже не столько спутники, кто бы им продал спутники! — а наземные радары, на которые передавался сигнал с орбиты. Причем этими системами занимались не только оборонщики, но и простые рыбаки… Да, простые рыбаки из Кореи, Японии…

Стоп! Он даже вздрогнул от внезапно ударившей ему в голову мысли. Сигнал со спутника поступает на радар. Самый обычный навигационный радар, который стоит в автомобиле и позволяет водителю ориентироваться на незнакомой местности. Или на яхте… Если судно сбивается с курса в открытом море, бортовой радар, его еще называют радиомаяк, помогает определить координаты и посылает в космос сигнал о своем местонахождении…

В его голове все еще роились мысли про разного рода радиомаяки, которые входили в номенклатуру экспортных товаров «Госснабвооружения», а рука сама потянулась к мобильнику, врученному ему на Рижском вокзале. Хитрый мобильник, который, как заверил его человек в черном плаще, соединял не с секретарем Меркуленко, а напрямую с ним. Неужели разгадка сегодняшних ночных происшествий кроется в этом безобидном на вид аппарате?

Варяг повертел в руках «Эрикссон», внимательно рассмотрел его со всех сторон. Ничего особенного. Обычный мобильник, такими сегодня владеют десятки тысяч пользователей мобильной связи. На дисплее по-прежнему было написано слово «Spacenet». Лампочка режима ожидания ритмично мигала, словно посылала кому-то сигнал.

И тут Варяг все понял.

— Какой же я дурак! — Он стукнул кулаком по лавке. — Я же сам сообщаю ментам о нашем местонахождении! Николай Валерьянович, вы только представьте! Эти суки провели меня, как последнего лоха, а я и уши развесил, поверил… Вот почему он так ни разу меня и не соединил с Меркуленко! Никакой это не мобильник, а самый обыкновенный радиомаяк!

Он швырнул «Эрикссон» на бетонное покрытие платформы и уже занес было над ним ногу, чтобы расплющить предательский аппарат, заставив мигающую лампочку навсегда погаснуть, но Чижевский остановил его, подхватив мобильник с земли:

— Погодите! Если это действительно радиомаяк, то он нам сослужит еще добрую службу… Конечно, пораньше бы догадаться, ну да ладно, лучше позже, чем никогда.

— Что вы хотите сделать, Николай Валерьянович?

— Если это радиомаяк, то ведь он будет сигналить до тех пор, пока у него аккумулятор не сядет, еще часов пятьдесят точно пропиликает… А значит, его можно оставить здесь, на станции, а самим уехать на электричке. Пока группа захвата развернется вокруг этой станции! Пока будет искать, мы уже будем далеко.

— Мысль интересная. Но этот план сработает лишь в том случае, если наша электричка прибудет раньше омоновцев.

— Будем надеяться. Ждать-то осталось совсем недолго.

Со стороны Москвы уже второй раз кряду отчетливо донесся гудок приближающегося электровоза.

— Кажется, электричка, — прислушался Чижевский.

— Вот и я об этом, Николай Валерьянович. И эта электричка идет не в Москву, а в Тверь. А мы отсюда можем ведь уехать и в том направлении. Ясно?

Чижевский все еще не понял мысль Варяга.

— Можем, Николай Валерьянович, но не уедем. И в этом суть. Ну-ка, давайте быстро пойдем на другую платформу, пока электричка не подошла.

В последнем вагоне электрички до Твери пассажиров было не так много — несколько мужиков, разговаривающих в середине вагона, две бабули с кошелками да дедок, спящий у окна на ближней скамейке. Тут же у скамейки рядом с ним стояли два пластиковых ведра, прикрытые тряпками. Хозяин дремал, издавая при каждом выдохе легкое похрапывание.

Варяг осторожно приподнял тряпицу, прикрывающую содержимое одного из ведер. Под тряпкой скрывались крепкие красноголовые подосиновики. Не раздумывая, Варяг впихнул мобильник поглубже между пряно пахнущими грибами, поправил тряпицу и, пройдя в глубь вагона, обратился к одной из пассажирок:

— Бабусь, это московская электричка? А то мы спьяну не разберем.

— Да ты чего, сынок, — откликнулась та, — беги поскорей отседова, а то в Тверь уедешь. Вона московская подходит на другую платформу.

— Елки-палки! Ошиблись! — воскликнул Варяг, картинно вытаращив глаза, и заторопился к выходу, волоча за собой ничего не понимающего Чижевского. — Говорил ведь тебе, Михеич, что нам в другую сторону надо!

Они едва успели выскочить на платформу, как автоматическая дверь с грохотом сомкнулась за ними.

А к другой платформе уже подходил электропоезд из Твери. Варяг с Чижевским, перепрыгивая через надраенные до блеска рельсы, бросились туда.

26 сентября

5.45

В электричку, следующую на Москву, пассажиров набилось предостаточно, в трех головных вагонах даже мест свободных не нашлось. Варягу с Чижевским пришлось пройти в середину состава, где они наконец приткнулись на скамейке рядом с пожилой теткой в цветастом платке, державшей на коленях кожаную индийскую сумку. Трое пассажиров напротив — женщина с двумя девочками подросткового возраста — спали, положив головы друг другу на плечи. Большинство пассажиров электрички мирно подремывали. Тетка с явным неудовольствием просверлила взглядом новых соседей, одетых в пропахшие потом бушлаты и перемазанные грязью сапоги. Вроде как грибники, но ведут себя не похоже…

— Поезд на Москву? — нагнувшись к тетке, миролюбиво спросил Чижевский.

— А куда ж еще? — сварливым тоном отозвалась та, отодвигая сумку подальше от подозрительных пассажиров.

— И скоро мы будем в столице? — попытался завязать разговор Варяг.

Соседка покосилась на симпатичного блондина и съязвила:

— Вы что, ребяты, первый раз, что ль, в электричке? Или не местные?

Примостившийся рядом с теткой Чижевский, играя в простачка, поинтересовался:

— А что ж такого, мамаша, чего ты на нас наезжаешь? Неужто мы должны помнить, когда какая электричка приходит в Москву? Обычно мы за грибами на Егорьевск ездим. А тут вон кореш нас позвал, давай, говорит, прошвырнемся по заповеднику. Мы-то здесь впервые. А у него дачка где-то в этих краях.

Пожилая соседка уже более миролюбиво взглянула на своих попутчиков: вроде как не алкаши, держатся и говорят прилично.

— Да я ничего, так спросила, спросонок. Просто, ребяты, воняет от вас шибко, думала, какие пьяницы подсели: провалялись всю ночь где-нибудь на помойке, и вот потянуло их в Москву.

— Да мы, мамаша, в болото в сумерках забрели, вот и запашок оттудова.

— А… — протянула понимающе тетка и, глядя в стекло, как в зеркало, стала поправлять сбившийся платок. — А я вот седьмой десяток разменяла, а вынуждена в Москву на заработки через день ездить, потому как деньги требуются.

— И где же вы работаете? — Чижевский продолжал раскручивать попутчицу на треп.

Пожилая тетка довольно скоро забыла про все свои подозрения и с удовольствием беседовала с попутчиком под мерный перестук колес. Варяг в их трепе участия не принимал, делая вид, что дремлет. Так они проехали два перегона. Состав подошел к очередной платформе. Кое-кто из пассажиров двинулся на выход.

Варяг открыл глаза и как бы нехотя, в полусонном состоянии в окно разглядывал людей, снующих на платформе. Неожиданно он вздрогнул и, чтобы подать знак Чижевскому, зевая спросил:

— Что за станция такая?

А сам взглядом просигналил Чижевскому: выгляни, мол, в окно! Тот повернул голову влево и все понял. Вместе с пассажирами в вагон садился взвод омоновцев в пятнистых комбинезонах. Все имели при себе короткоствольные автоматы Калашникова без прикладов. Действовали они спокойно, без суеты. Их работа не была похожа на тотальный шмон, скорее, они производили осмотр вагонов. Чижевский, изобразив равнодушие на лице, зевнул, прикрыл лицо капюшоном и задремал, привалившись к плечу Владислава. Со стороны этого спящего мужчину запросто можно было принять за дремлющего после ночной смены работягу в бушлате. Даже Варяг и тот был поражен столь талантливой игрой своего напарника, развалившегося на скамейке в безмятежной расслабленной позе. Хотя Варяг прекрасно знал, что в спрятанной под бушлатом правой руке Чижевский сейчас сжимает холодную рукоятку безотказной «беретты». Не приведи, конечно, господь, чтоб дошло до стрельбы: при таком раскладе сил, вдвоем против целого взвода омоновцев, у них есть весьма незначительные шансы на спасение. Единственное, чего можно добиться, так это поднять панику в вагоне и воспользоваться всеобщей суматохой, чтобы выпрыгнуть с поезда на полном ходу. Но что дальше, куда бежать? Остается надеяться только на слепую удачу.

Омоновцы неторопливо двигались с двух сторон от тамбура к середине вагона. Варяг видел, как внимательно и цепко осматривали они каждого пассажира.

Один из них внимательно посмотрел на дремлющего в расслабленной позе мужика в бушлате, потом перевел взгляд на блондина, увлеченно беседовавшего с пожилой женщиной в цветастом платке.

А Варяг уже рассказывал соседке какую-то историю про сбор грибов на Вологодчине. Тетка заливалась смехом, сумел-таки он развеселить ее забавной историей. А сам Владислав в это время почувствовал, как рядом с ним правая рука Чижевского начала медленно высвобождаться из-под бушлата. Владислав повернул голову в сторону омоновца, глянул на автомат в его руках и прежним безмятежным голосом, предупреждая замысел Чижевского, продолжил втирать тетке веселую грибную тему, сам улыбаясь во все лицо:

— Ох и намаялись мы тогда, пока не додумались палку выломать, ведра да кошелки на нее нанизать, палицу эту вдвоем на плечо: так вот попеременно и дотопали до нашей деревни. А то было уж собрались грибки на место вернуть.

— Это самое обидное, когда грибков привалило, а силушек тащить нету, — заметила соседка, исподлобья ввернув угрюмый взгляд в омоновцев. Ей самой сейчас было не в кайф вступать в разговор с ментами, частенько они доставали ее на рынке, шмонали, денег требовали. А потому поспешно отвела от омоновцев взгляд и громко, ни к кому конкретно не обращаясь, сварливо, на весь вагон проговорила:

— Чтой-то долго стоим, не застрять бы тут.

Кое-кто из пассажиров поддержал ее беспокойство:

— Не случилось ли чего? Что за проверки здесь устроили?

Варяг равнодушно пожал плечами и тоже внес в общий хор голосов свою лепту:

— Красный семафор небось горит. Пропускаем, наверное, скорый…

Не заметив в вагоне ничего подозрительного, старший сержант дал команду своим бойцам завершать с осмотром.

Он еще раз внимательно окинул взглядом пассажиров и решительно направился в соседний вагон. Следом за ним проследовали остальные бойцы.

Варяг облегченно вздохнул. Неужели пронесло? Неужели госпожа удача и на этот раз не оставила его в беде? А самое главное, он с облегчением отметил, что Чижевский оставил в покое свою спрятанную под бушлатом «беретту».

Электричка Москва — Тверь с грохотом подъезжала к станции Завидово. Едва поезд, дернувшись, замедлил ход, Ерофей Егорыч подхватил оба своих ведра, доверху наполненных ароматными подосиновиками, и засеменил в тамбур. Ноги еще со вчерашнего дня страшно гудели. Ему в семьдесят шесть было нелегко шесть часов без малого кружить по осеннему лесу, то и дело кланяться каждому грибку. А потом поутру ранехонько тащить собранный урожай на продажу на рынок. А что делать — надо крутиться… На руках жена больная. Да и внукам на какой гостинец собрать деньжат надо.

Из электрички на перрон вместе со стариком высыпало человек двадцать, большинство также с корзинами и ведрами. Такое количество конкурентов не могло быть Ерофею Егорычу по душе. Хотя и беспокоиться особого повода не было. Грибная торговля — штука беспроигрышная, рано или поздно все кучки подметут без остатка. Нынче грибов в подмосковных лесах стало мало, и спрос на них пока превышал предложение. Правда, в будние дни, как сегодня, торговля могла и не заладиться. Раз на раз не приходится… К тому же каждому товару свое время требуется, свой покупатель. Но два-то ведра Ерофей Егорыч как-нибудь в любой день сумеет распродать. На худой конец, десяточку скинет с первоначальной цены… И все влет уйдет.

С такими оптимистичными мыслями дедок приковылял на привокзальный рынок, где в крытом павильоне он забронировал себе место в грибном ряду.

В павильоне, несмотря на ранний час, уже вовсю кипела деловая жизнь и свободными оставались лишь несколько торговых мест. Конкуренты не дремали.

— Здорово, Егорыч! — поприветствовал деда сосед по прилавку Яша Глушков, рослый парень лет тридцати. — Спишь долго, а мы уж по паре кучек сбагрили, пока тебя не было.

— За вами нешто угонишься, — пробурчал дед и отпарировал: — Теперь моя очередь, стойте и помалкивайте, пока я не продам первую кучу из своего урожая.

Сосед в долгу не остался.

— Ерофей Егорыч, — он говорил громко, явно из желания быть услышанным, — больно долго нам ждать придется, пока ты кучку своих червивых продашь. Ты ж, я знаю, у Черного озера шакалишь — а там болотистые места, грибы там хреновые…

Вокруг народ оживился. Посмеяться или поязвить друг над другом на завидовском привокзальном рынке не считалось обидным или оскорбительным, тем более среди грибников, давно меж собой знакомых. Дед и не обижался. Он неторопливо, по-хозяйски протер тряпкой дощатый прилавок, накрыл его белым чистым полотенцем и аккуратно выложил на обозрение четыре кучки подосиновиков — все были крепыши, один к одному, гладкие да лоснящиеся.

Ерофей Егорыч приветливо улыбнулся направляющимся к нему двум молодым дамам в кожаных плащах и, быстро признав в них потенциальных покупательниц, решил спешно добавить к разложенным по кучкам белым несколько подосиновиков из другого ведра.

Он приподнял прикрывавшую ведро тряпку — и обомлел… Между грибов чернела какая-то коробочка. Он запустил руку в ведро и выудил телефонный аппарат — черный, с короткой толстенькой антенной да с крохотной лампочкой-мигалкой — точь-в-точь как в рекламе по телевизору под веселенькую песенку показывают. «Моя-я телефонная свя-язь»… Ни хрена себе находка, заволновался дед, откуда же такая богатая игрушка к нему в ведро попала? Ладно, дома разберемся, на рынке трезвонить о неожиданном сувенире нет никакой надобности. А по цене эта штуковина раз в десять, пожалуй, перетянет его дневную выручку. Есть чему порадоваться…

Повеселевший дед втихаря завернул телефон в тряпку, затолкнул поближе ко дну и привалил сверху грибами. В субботу зять Дмитрий Юрьич приедет, опять будет хвастать своим новым телевизором. Так Ерофей Егорыч покажет ему энтот «сотный» телефон — пущай Митька обзавидуется…

26 сентября

6.00

Выпавшая на рассвете роса легла ровной жирной пленкой на асфальт, заблестевший, как помытое зеркало. Проносившиеся мимо застывшего на обочине «форда» редкие в этот утренний час машины щедро обдавали его веером грязных брызг, и теперь щеголеватая белая иномарка была похожа на выползшего из болота горбатого крокодила. После ночного затишья автомобильный поток на Дмитровском шоссе постепенно увеличивался, причем машины мчались одинаково плотными рядами и в столицу, и прочь от нее.

Задремавший на заднем сиденье «форда» подполковник Крючков вполуха прислушивался к реву проносящихся мимо машин и лениво размышлял о том, что в любой из них сейчас мог сидеть Варяг. От этой мысли он даже приоткрыл глаза и недовольно повертел головой. Водитель дремал, откинувшись на спинку сиденья и задрав подбородок вверх. Подполковник поймал себя на неприятном сомнении в надежности радиомаячка, служившего ориентиром в безуспешной ночной погоне за Варягом. Он вдруг подумал, что опасный беглец в суматохе лесных перестрелок мог попросту потерять небольшую трубку мобильного телефона. Если такое случилось, то обнаружить смотрящего будет очень сложно, по сути дела, почти невозможно…

Но более всего удручала поставленная перед ним генерал-полковником Урусовым задача убрать Варяга — ведь законные воры не простят убийство смотрящего России, и подполковнику Крючкову, как непосредственному организатору этого убийства, не миновать ужасной кары: тут уж его не спасет никакая охрана — на этот счет Григорий Алексеевич не сомневался, потому как воровские законы знал не понаслышке, а из личного опыта.

Этот личный опыт следовало бы накрепко забыть, вымарать из памяти, что он и старался все последние десять лет делать, да только безуспешно. Даже от имени своего прежнего и то он не сумел отвыкнуть — и, когда слыхал, как за его спиной кто-то кого-то называл Денисом, сразу у него внутри все подбиралось, съеживалось, потому что чудилось, будто кто-то из старинных его челябинских корешей распознал в бравом подполковнике милиции прежнего Дениску Фокина, грозу челябинских кооператоров… Десять лет назад Денис Фокин по кличке Фокс был правой рукой Глухаря, бандюгана из славного города Челябинска, который поставил на счетчик тамошних владельцев мастерских по ремонту радиотехники. В те восьмидесятые годы, когда частнопредпринимательский рынок еще не устаканился и многие еще мнили себя самостоятельными и независимыми «бизнесьменами», такие ребята, как Денис, — рослые, крепкие, накачанные — были в большой цене у региональных паханов, которые предлагали им непыльную работу за приличные бабки: собирать дань с «крышеванных» точек, выбивать долги, примерно наказывать строптивых… Денису такая работенка нравилась — тем более что после шести месяцев службы в бригаде Глухаря он уже смог прикупить себе хоть и подержанный, да зато резво бегающий «опелек». Да вот незадача — как-то года через два во время наезда на Ашота-армянина тот вынул обрез да и пульнул для острастки в потолок, а Денис эту армянскую шутку не просек, все принял всерьез и, с перепуга, хрястнул армяшку табуреткой по башке…

Повязали его практически на месте: тот армяшка, как потом оказалось, давно уже прикормил местных ментов — те заранее поджидали птенчиков Глухаря за углом и на выстрел из обреза, который им послужил сигналом, тут же примчались на «газике»… Суд был скорый и суровый — дали Денису «пятерочку», невзирая на то что тот положительную характеристику приволок от знакомого директора автобазы. А попал он на зону в Ингушетию — хоть и общего режима, но такую жуткую, что не приведи господь…

Прошло года три, и заключенному Фокину за примерное поведение обещали досрочное освобождение через год. А потом, уже перед самым досрочным освобождением, вызвали его на беседу в кабинет замначальника колонии по воспитательной работе — да только беседовал с ним не кум, а какой-то надменный полковник с чернявым красивым лицом. Фамилия того полковника была Урусов… Вот после того самого разговора с Урусовым и наступил в судьбе Дениса Фокина перелом… Вышел он из колонии с новым паспортом и новой биографией — так появился на свет Григорий Алексеевич Крючков, бывший боец-интернационалист, то есть афганец. По наводке Урусова поехал он в подмосковный Подольск, устроился там в местное УВД, и ему, как ветерану Афганистана, дали сразу ни много ни мало звание капитана… Пару лет в Подольске он только осматривался, сидел не высовывался, а потом постепенно перезнакомился со всеми местными авторитетами, стал потихоньку толкать им якобы списанное оружие и боеприпасы, а те ему оказывали кое-какие мелкие коммерческие услуги — то иномарку пригнали за полцены, то помогли квартирку трехкомнатную прикупить по случаю, благо уже тогда в Подмосковье началась кампания по приватизации муниципального жилья… Словом, года за три пообвыкся новоявленный Григорий Алексеевич на новом месте и в новом качестве, вжился в свою новую биографию… И тут как гром среди ясного неба — звонок из Москвы от генерала Урусова: так, мол, и так, долг платежом красен, пришла пора отрабатывать чистую анкету героя-афганца Крючкова… И открылась в его личном деле новая страница: Григорий Алексеевич стал время от времени выполнять неофициальные поручения своего эмвэдэшного благодетеля, которые тот сообщал ему при личных встречах в ресторане Северного речного вокзала в Москве. Эти поручения в основном сводились к разбирательствам во «внесудебном порядке» с нечистыми на руку коммерсантами и чиновниками, которых хитроумный генерал Урусов вычислял по своим служебным каналам, а затем с помощью Крючкова и подобных ему милицейских служак шантажировал и «разводил на бабки». В общем, поручения эти были Крючкову вполне по плечу. Но потом генерал пошел дальше и однажды недвусмысленно поручил Крючкову одно «щекотливое», как он его называл, дельце.

Крючков попытался было уклониться от его выполнения, но тут же впал в немилость генерал-полковника и после нескольких «показательных уроков», в которых Урусов продемонстрировал Крючкову, что может быть в случае ослушания, вынужден был исполнить с рвением все порученное ему.

За последние два года тайного сотрудничества с Евгением Николаевичем ему приходилось раз пять соприкасаться с выполнением таких весьма «щекотливых» заданий.

Но теперь ситуация резко изменилась: он получил не просто «щекотливое», а самое что ни есть смертельно опасное задание. Поимка, а тем более устранение Владислава Игнатова, смотрящего России, могли аукнуться ему страшным бумерангом… И тем не менее опаснее для него было не выполнить приказ высокопоставленного эмвэдэшного генерала, это представляло непосредственную угрозу его собственной жизни. Григорий Алексеевич хорошо понимал всю сложность своего нынешнего положения; обратной дороги у него нет, но и впереди никаких радужных перспектив.

Ожившая рация отвлекла подполковника от невеселых мыслей, но он не сразу сообразил, что чей-то далекий голос адресуется именно ему.

— Вас вызывают, Григорий Алексеевич, — подсказал ему дремавший за рулем сержант-водитель. — Видать, наши из леса.

«Вашим в лесу самое место», — недовольно усмехнулся про себя Крючков, а вслух хрипло гаркнул в микрофон:

— «Витязь-1» на связи. Доложите обстановку!

Он многое отдал бы сейчас за долгожданное сообщение о задержании или уничтожении Варяга. Однако рапорт разочаровал.

— Объект опять ушел, — докладывал из савостинского охотхозяйства старший лейтенант Огородников, командир омоновской группы захвата. — Нам удалось окружить дом егеря, но то ли их кто-то предупредил, то ли мы их спугнули, словом, они сбежали прямо у нас из-под носа. Была перестрелка, двое наших ранены.

Крючков от негодования готов был разбить рацию.

— А егерь? Что он говорит? — Подполковник едва сдержался, чтобы не сорваться на крик, и добавил желчно: — Или он тоже ушел у вас из-под носа?

— Егеря задержали, — заторопился командир группы захвата, — но старик божится, что всю ночь отсутствовал, проверял щиты в лесу и ничего не знает, а в избушку кто-то влез в его отсутствие. Старик вроде не врет, сейчас же охотничий сезон на подходе… Он и впрямь всю неделю ходил в дозоры.

— Избушку осмотрели? — Крючков внутренне напрягся, опасаясь, что командир группы сообщит сейчас, не дай бог, о найденном мобильнике «Эрикссон». Эта новость, по сути, подвела бы черту под ночной охотой на Варяга.

— Ничего подозрительного не нашли. В домике все перерыто. Егерь говорит, что еды унесли трехдневный запас. А еще исчезло ружье-двустволка и десятка полтора-два патронов к ней…

Крючков криво про себя усмехнулся: рапорт напомнил ему детскую сказку о Машеньке и трех медведях.

— И еще, — продолжала хрипеть рация, — в сорока километрах отсюда, в поселке Орешкино, нашли тот самый «КамАЗ», на котором преследуемые скрылись с места преступления на Дмитровском шоссе.

Крючков оживился:

— Ну что? Где он был?

— Бросили его на опушке леса у переправы через речушку. Заднее колесо пробито… Во время преследования местные гаишники стреляли…

— А что с водителем «КамАЗа»?

Огородников запнулся.

— В общем, убит при попытке к бегству… Осколками стекла ему всю спину разворотило. Умер прямо за рулем, не приходя в сознание.

— По-моему, вы там не тех мочите, ребята, совсем охренели!

Старший лейтенант Огородников раздражение подполковника Крючкова не разделял. Но спорить с начальством не стал. Для опытного служаки давно являлось истиной, что с начальством пререкаться все равно как против ветра по малой нужде ходить.

Крючков вернул трубку рации на ее штатное место и задумчиво уставился сквозь грязное стекло на шоссе. Он снова пожалел о невозможности проверить весь направлявшийся в Москву транспорт. Оставалось сидеть у рации на трассе в ожидании новых сообщений, но теперь наверняка последовать они могли только лишь после активизации «маячка». На иную возможность обнаружить Варяга рассчитывать не приходилось, это было бы слишком большой удачей.

Сержант немного опустил боковое стекло, высунул голову из машины и поведал:

— Холодно, однако! В такую погоду в лесу ночевать не в кайф!

Подполковник промолчал. Подумал со злостью, что Варяг не такой уж дурак, чтобы все время на ноги только надеяться, — тем более что, как уверял его генерал Урусов, нога у Варяга хромая после тяжелого ранения и далеко он на хромой ноге не уйдет… Правда, везет гаду, то в попутный «КамАЗ» залез, то «Волгу» угнал, а теперь и вовсе хрен знает на чем перемещается.

— А во что они были одеты, Григорий Алексеевич?

Водителю прохладная сентябрьская погода все не давала покоя.

— А хрен их знает, — отмахнулся подполковник, — тебе-то какая забота?

Сержант поднял стекло и сказал:

— Я так прикидываю, что ихние цивильные костюмы в лесу пообтрепались, и если они похозяйничали у егеря, то наверняка прихватили что-нибудь из одежонки. Надо бы деда спросить, одежда тоже ведь примета.

В рассуждениях сержанта был резон, Крючкову даже неудобно стало за свою недогадливость. Молодец, Витек. Надо обязательно напомнить об этом Огородникову, когда на связь выйдет. Вслух же подполковник, делая вид, что и сам все знал про одежду, многозначительно заметил:

— У них имеется более броская примета. По ней их и будем вычислять.

…Рация опять зажужжала. Кто там еще? Неужели опять этот умник майор из тверского отряда… не договорил чего-то.

— «Витязь-1», «Витязь-1»! — Голос в трубке звучал настолько торжественно, что подполковник не сразу узнал Сидорова. — Мы засекли их! Есть данные!

— Фу-ты ну-ты! Наконец-то! — Крючков облегченно перевел дух. — Ну давай, докладывай, не томи. Где обнаружили?

— В районе Завидова. Впервые их засекли возле станции Ново-Фроловское, а сейчас они перемещаются вдоль железной дороги в тверском направлении. Похоже, едут на электричке.

— Сигнал движется, говоришь?

— Так точно, «Витязь-1»… — В трубке послышался тонкий звук, похожий на писк комара. — Минуту, товарищ подполковник, тут меня вызывают радарщики… — Голос Сидорова на мгновенье растаял в пространстве и через минуту вновь окреп. — Вот сообщили, что объект застабилизировался возле железнодорожной станции Завидово.

— Значит, они сошли на станции, — крякнул Крючков, и его пробрал озноб, хотя в салоне «форда» было тепло, как в предбаннике. — Вот что, капитан, перебрасывай всех своих людей в Завидово. Там еще орудует отряд тверской транспортной милиции, но это те еще мудаки… Недавно они упустили уже один реальный шанс. Так что полагайся на свои силы. Будет возможность завершить операцию до прибытия тверского отряда — завершай, ждать не обязательно. Ясно?

— Ясно, «Витязь-1».

— Но смотри, если и твои орлы спугнут или проворонят, тогда…

Подполковник даже не стал уточнять, что будет с Сидоровым в случае срыва операции, и тот намек понял правильно.

— Все будет как надо, — заверил капитан, — не первый раз замужем.

А подполковнику было уже не до Сидорова. На этот раз он решил перестраховаться, не надеясь до конца на силы, находящиеся в распоряжении капитана Сидорова. Нетерпеливо потирая руки, он вызвал московский ОМОН:

— Прошу немедленно перебросить на станцию Завидово три взвода ОМОНа. Да, как договаривались. С каким рассветом, ты что, мать твою? Сейчас, немедленно… Нет! На машинах не поспеть, направь туда вертолет… Вот это другое дело… Да, и не забудь на всякий случай пару собак-ищеек прихватить, а то эти друзья взяли в привычку при появлении ОМОНа в лесах скрываться. Если что, пустишь псов по их следу… Охота так охота! Все, действуй… Да, я тоже буду там. Сейчас же и еду. На всякий случай проверку на московском направлении не снимайте. Пусть ищут, для профилактики.

Подполковник словно вспомнил, что «форд» до сих пор стоит на обочине, и гаркнул на водителя-сер-жанта:

— А ты чего стоишь, рот раззявил? Гони в Завидово!

Пожалуй, тогда и убивать смотрящего вовсе и ни к чему. Правильней сказать, лучше его не убивать. Во всяком случае, он, подполковник Крючков, не станет этого делать собственными силами. Он возьмет доставшего всех смотрящего живым и сдаст его в руки генералу Урусову, а уж генерал пусть делает с ним что хочет. Пусть он и берет на себя все проблемы.

Так рассудил подполковник, задумываясь над тем, как ему не навлечь на свою задницу приключений. И так эта задница уже настрадалась в свое время. Теперь, с годами, зачем повторять ошибки. А в таком раскладе и волки будут сыты, и овцы целы.

26 сентября

6.40

Василий Васильевич насыпал в гейзерную кофеварку три ложки свежесмолотого кофе «лавацца» и поставил алюминиевую пирамидку на огонь. Потом сел и задумчиво стал глядеть на голубое пламя. Проведя без малого полтора года в Москве на «гражданке», он по старой, укоренившейся за два десятка лет службы в погонах привычке вставал ровно в шесть тридцать и начинал утро с чашки крепкого ароматного кофе. Пять лет назад Василий Васильевич потерял жену и дочь — Люба и десятилетняя Полечка погибли в страшной автомобильной аварии на Балтийском шоссе под Питером — и с тех пор жил бобылем, не желая ни смириться с потерей, ни тем более предать память горячо любимой жены, которая вместе с ним познала все лишения неприкаянной кочевой жизни кадрового гэбиста — только в последние восемь лет, после перевода из Дрездена в Петербург, их быт кое-как наладился… Даже ребеночка решили завести — это после пятнадцати лет в браке! И вот на тебе…

Кофе закипел. Василий Васильевич снял кофейник с огня и наполнил дымящейся густой жидкостью высокую чашку с дурацкой надписью «В. В. Яшину в день сорокалетия от сослуживцев. Дрезден. 1989 год». Не успел он отпить первый глоток, как из прихожей донесся телефонный звонок. Он поглядел на настенные часы: без четверти семь. Кого там черт несет?

— Яшин слушает! — Он снял трубку с базы и вернулся на кухню.

— Василий Васильевич, доброе утро! Извините, что так рано, но дело безотлагательное! — В трубке прозвучал знакомый высокий баритон. Это был генерал-полковник Урусов, высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел. Яшин не ждал его звонка так рано. — Мне только что доложили о ходе выполнения оперативных мероприятий, которые вы поручили мне… — Урусов сделал паузу, дожидаясь реакции. Но Яшин молчал и ждал продолжения. — Так вот, нам удалось установить три адреса недавних контактов Игнатова. Первый — частная квартира в районе Арбата, где временно проживает некто Чижевский…

— Кто такой Чижевский? — мягко прервал собеседника Яшин.

— Чижевский? — В голосе Урусова послышалось искреннее удивление — точно он произнес фамилию Дзержинский, которую любой мало-мальски образованный человек, тем более кадровый сотрудник «органов», должен бы знать. — Это руководитель службы безопасности Владислава Игнатова… Чижевский уже больше года в розыске, его личная квартира находится под наблюдением, и ему приходится постоянно менять места пребывания. Как было установлено, последние три месяца он проживает в квартире по Большому Афанасьевскому переулку. Оттуда он регулярно говорил с Игнатовым по телефону. В течение последних трех недель, то есть уже после покушения на Игнатова, они говорили всего два раза… Второй адрес — на Кронштадтском бульваре в районе метро «Водный стадион». Там в постоянном режиме работает автоответчик. Третий адрес — квартира на Ленинском проспекте, где проживает некий Герасим Герасимович… В начале этой недели Игнатов ему звонил дважды, они обсуждали какую-то важную встречу…

— Как-как вы сказали? Герасим Герасимович? — встрепенулся Яшин. В голове его тут же мелькнула догадка: уж не тот ли это самый Герасим Герасимович Львов, о котором вчера говорил Сережа Тялин? Он вспомнил и прозвучавшее вчера предложение «проводить на покой» тайного покровителя Варяга. — Евге-ний Николаевич… Нужно немедленно выяснить, что это за Герасим Герасимович…

— Уже выяснили! — бодро доложил Урусов. — Это отставной генерал-полковник КГБ, бывший начальник управления… Василий Васильевич, мы ведем интенсивные поиски. В течение сегодняшнего дня объект будет обнаружен и обезврежен!

— Надеюсь! — вздохнул Яшин. — Хотя теперь я уж и не знаю, как вам это удастся. Во всяком случае, необходимо обрубить все контакты Варяга. С Ленинским проспектом в первую голову! И что касается тех двух других адресов… Я тоже не уверен… Подумайте…

— По тем двум адресам уже несколько дней ведется работа, — четко отрапортовал генерал Урусов. — Как только он выйдет с ними на связь, мы тут же засечем его…

— Хорошо, действуйте!

Яшин отключил трубку радиотелефона и положил ее на кухонный стол рядом с кофейной чашкой. Он не слишком-то верил в успех операции — как показали события последних суток, слишком хитрым и опытным зверем оказался этот Варяг, такого голыми руками или нахрапом не возьмешь. Тут требуется тончайшая, ювелирная работа. А с такими топорными методами, какими действует этот милицейский генерал, далеко не уедешь…

Капитан Рябов служил в специальном батальоне охраны особого назначения МВД уже три года. Ни в одном штатном расписании Министерства этот батальон — СБООН — не фигурировал, потому как он был образован секретным приказом министра пять лет назад и предназначался доя выполнения особых операций. Мало кто знал, что за охранные мероприятия проводил именно этот батальон — да, наверное, никто и не утруждал себя такими догадками. Ходили туманные слухи о том, будто это секретное подразделение проводило, выражаясь профессиональным жаргоном, «зачистки» особо загрязненных участков борьбы с криминалом — то есть, проще говоря, втихую ликвидировало наиболее одиозных деятелей преступного сообщества. Но чем именно занимался СБООН, никто толком сказать не мог — и немудрено. Спецба-тальон был разбит на спецроты, а те, в свою очередь, на спецвзводы. Служебные контакты между бойцами разных подразделений не допускались: все спецоперации, вне зависимости от степени сложности, проводились исключительно силами одного взвода. Причем командовали взводами не сержанты, а офицеры, обычно лейтенанты, а иной раз и званием повыше, которые, пользуясь этим чрезвычайно выгодным для себя положением, нередко бросали бойцов на выполнение задач, мягко говоря, не связанных с их непосредственными служебными обязанностями. Но об этом, разумеется, никто из бойцов спецбатальона не знал, так как все задания были секретными и приказы отдавались в устной форме, а за их выполнение полную ответственность несло только одно должностное лицо — генерал-полковник Евгений Николаевич Урусов, в чьем непосредственном подчинении и находился СБООН.

И вот, получив от Евгения Николаевича вчера вечером последние инструкции, Олег Рябов в сопровождении двух своих самых надежных ребят, Глеба Хари-нова и Миши Суслова, подкатил в неприметном сером «жигуле»-«шестерке» к Большому Афанасьевскому переулку. Третий боец, Витя Буров, подвалил туда же со стороны Смоленской площади в такой же — только синей — «шестерке». Обе машины они угнали сегодня рано утром, специально для выполнения спецзадания, с неохраняемых парковок на Речном вокзале. Оставив тачки на Сивцевом Вражке, бойцы разбились на две группы и с разных сторон подошли к дому, стоявшему на Большом Афанасьевском переулке. Судя по оперативным данным, в квартире 64 проживали женщина и подросток, видимо ее сын. Обоих предстояло тихо нейтрализовать и устроить в квартире засаду. Отправляя их на это задание, генерал-полковник Урусов не исключил, что туда может заявиться господин Игнатов собственной персоной.

Стальная входная дверь в жилом доме довоенной постройки, хоть и была снабжена домофоном, открылась от легкого тычка. Бойцы спецбатальона охраны особого назначения просочились в подъезд и, осторожно ступая по выщербленным ступенькам, стали подниматься на пятый этаж. Когда они уже добрались до четвертого этажа, внизу вдруг резко лязгнул замок и послышались мужские голоса. Замыкавший группу Рябов выхватил табельный «Макаров» и тихо снял его с предохранителя.

— Мирон! Бери мешок и двигай за мной! Че опишь на ходу? — прогнусавил один.

— Да взял, взял, не возбухай! — просипел второй. — Рано еще, там закрыто!

— Ну и хрен с ним — зато первые будем! Ща там знаешь сколько хануриков со всего района набежит! Там «ноль тридцать три» только по пятницам принимают. Вона сколько — еле волоку! — И вслед за этой тирадой звонко громыхнули стеклянные бутылки.

— Смотри не разбей, ханурик! — злобно прошипел гнусавый. — Там тары рублей на тридцать…

Раздался металлический щелчок, и стоящий на самом последнем этаже лифт со скрежетом пополз вниз.

Рябов дождался, пока сборщики стеклопосуды загрузятся вместе со своим хрупким багажом в кабину и захлопнут дверцу лифта, после чего кивком головы приказал бойцам продолжать путь наверх.

На лестничной площадке было темно — они с трудом разглядели во мраке белый овал с цифрами 6 и 4. Рябов неслышно прокрался к двери, приложил ухо к запыленной обивке и прислушался.

— Вроде тихо. Глеб, давай действуй! Только про «пальчики» не забудь…

Но об этом можно было и не напоминать. Харинов уже натянул припасенные загодя белые резиновые перчатки и осторожно, чтобы не бренчать, вынул из кармана связку тонких металлических прутиков, пластиковый пузырек с длинным хоботком, заканчивающимся медицинской иглой, и, присев на корточки, стал изучать дверные замки.

— Нам повезло, — хрипло буркнул он. — Элементарные совковые изделия. — С этими словами он вставил кончик иглы в прорезь верхнего замка и, сжав стенки пузырька, выдавил несколько капель машинного масла. Потом аккуратно просунул в прорезь отмычку, несколько раз повернул ее вправо и влево и удовлетворенно хмыкнул.

— Гляди-ка: не заперто! Видать, гостей ждут! — И легонько толкнул дверь ладонью.

Рябов сглотнул слюну. Дверные петли тихо скрипнули. А, черт! Не хватало разбудить хозяев! Почему-то он был уверен, что сейчас, в начале восьмого, обитатели этой квартирки в старом доме еще мирно спят.

Но как только все четверо оказались в длинном темном коридоре и идущий позади всех Глеб прикрыл дверь, из комнаты слева вдруг выпрыгнули два амбала в майках и трениках: один — с всклоченной шевелюрой, почти квадратный, с длинными ручищами, а второй — бритый под ноль здоровила, метра под два ростом, с глазами навыкат. Волосатый, ни слова не говоря, обхватил Витьку Бурова за плечи и шваркнул об стенку так, что тот враз обмяк и медленно съехал на пол. Одновременно бритый выбросил кулак вперед, метя Олегу в голову, но Рябов успел в последнее мгновенье увернуться нырком влево, перехватил сжатую в кулак руку нападавшего и безжалостно вывернул ее, точно выжимал мокрую рубашку, — бритый глухо охнул и на мгновение присел от боли на корточки.

В этот момент волосатый двумя короткими ударами слева и справа отправил в нокдаун Глеба.

Замешкавшийся поначалу Миша Суслов вовремя подоспел на подмогу своему командиру, капитану Рябову, и они продолжили сражение вдвоем. Не желая поднимать шум, Олег прохрипел Суслову: «Только рукопашная!» — и, высоко подпрыгнув, как учили на тренировках по восточным единоборствам, влепил противнику правой ступней под ребра. Бритый лишь на мгновение сбился с дыхания, но равновесия не потерял и даже с места не сдвинулся, здоровый оказался лось, тренированный, он тут же сам развернулся штопором и пяткой влепил Рябову в переносицу. Раздался хруст, голова Олега загудела, страшная боль пронзила все его существо, верхнюю губу мгновенно залила теплая липкая жижа.

— А, с-сука! — взревел Рябов и, как взбесившийся бык, нагнув голову, бросился на своего обидчика. Он яростно вцепился обеими руками, точно клешнями, в шею бритому, вжал оба больших пальца в его выпирающий кадык. Ярость и обида клокотали в нем с невероятной силой, затмевая разум. Он все крепче смыкал пальцы на шее бритого. Через минуту у того стали закатываться глаза, почувствовалось, как обмякает могучее тело.

А тем временем Миша Суслов вместе с очнувшимся Витькой Буровым дожимали волосатого. Поначалу обоим пришлось туго: волосатый второй раз страшным ударом свалил на пол Витьку. Миша тем не менее проявил чудеса ловкости — сделав пару обманных движений корпусом и правой рукой, он неожиданно выстрелил прямой левой, даром что был левша, и попал волосатому гиганту точно в челюсть. Удар оказался настолько чувствительным, что огненно-рыжая шевелюра волосатого сначала дернулась вверх, а потом он всей своей тушей стал валиться навзничь и в итоге впечатался затылком в дверной косяк.

Дело было сделано. Но в этот самый момент, когда четверка спецназовцев уже, казалось, одержала победу, сухо кашлянул выстрел. Узкий коридор в одночасье наполнился пороховым смрадом. Пуля предназначалась Рябову. Это бритый, уже почти теряя сознание, нащупал слабеющей рукой небольшой тупорылый револьвер и выстрелил наугад. Но фортуна по-прежнему благоволила к капитану: пуля лишь задела по касательной его бедро. Бритый не успел произвести второй выстрел, потому что Харинов с Буровым почти одновременно, не сговариваясь, выхватили свои «Макаровы» и буквально изрешетили амбала в трениках. Он задергался всем телом, как марионетка, и, в последний раз взмахнув обеими руками, навсегда затих, завалившись на спину. А волосатому пули не понадобилось. Из его расколотой косяком черепушки кровь лилась ручьем. Здоровяк валялся на полу с удивленно выпученными глазами, раскрыв пасть, словно хотел что-то возразить. Но возразить ему уже было нечего.

— Готовы… — только и выговорил Рябов, тяжело дыша. — Гляньте, ребята, там, в комнатах… Только поосторожнее, братцы… — Его взгляд упал на сжатую в кулак руку Витьки Бурова. — Всем надеть перчатки! Что вам, как малым детям, всегда надо напоминать! — сорвался он в приглушенном нервном крике.

Его всего трясло. Он ощущал, как дрожащая мелкой дрожью, внезапно вспотевшая ладонь с трудом сжимает увесистый пистолет. Так удачно начавшаяся было операция пошла наперекосяк, вопреки всем инструкциям генерала Урусова.

Он тронул рукой правое окровавленное бедро и слегка поморщился от боли. Выдранный пулей треугольный клок ткани на брючине пропитался кровью, сочившейся из небольшой раны. Надо бы заклеить пластырем, но сейчас не до этого…

— Товарищ капитан! — свистящим шепотом позвал командира Глеб Харинов, стоя у запертой двери, ведущей в дальнюю комнату. — Там кто-то есть… Слышите?

Этого только не хватало! Олег Рябов приложил палец к губам и, брезгливо переступив через окровавленный труп рыжего детины, вжался в стенку. Прислушался — из комнаты действительно доносился какой-то звук. Неужели еще кто-то из засады? Тогда сколько же их там? И почему они сразу не бросились на выручку своим браткам? Переведя взгляд на Мишу Суслова, капитан Рябов беззвучно, одними губами, приказал: «Входим сразу и…» — и многозначительно потряс в воздухе своим еще теплым от стрельбы «Макаровым».

Четверо бойцов замерли, готовясь к прыжку. И тут из комнаты отчетливо послышался громкий звук — то ли вздох, то ли возглас. Сомнений не оставалось: в левой комнате находился человек. Или не один.

Рябов решительно сузил глаза — ну ладно, сволочи, теперь меня дуриком не возьмешь. Отчаянно жестикулируя, он изготовился к штурму.

— Давай! — прорычал он.

Миша Суслов со всей силы ногой ударил в дверь, которая мгновенно слетела с петель. Рябов, не теряя ни секунды, бросился в освобожденный дверной проем, выставив перед собой пистолет, на ходу ведя стрельбу. Мишка впрыгнул в комнату следом за капитаном, также держа пистолет наготове.

Только расстреляв до конца всю обойму, Рябов осознал, что целится в тело лежащего на кровати паренька лет пятнадцати.

— Товарищ капитан, — срывающимся фальцетом выкрикнул Суслов, опуская пистолет. — Это же пацаненок!

Рябов, чуть приоткрыв рот, ошалело огляделся по сторонам.

Он стоял посреди комнаты, заставленной старенькой мебелью: в правом углу диван и платяной шкаф, в левом — письменный стол, заваленный книжками и тетрадками, а рядом с ним за низкой матерчатой ширмой железная кровать. В комнате, кроме паренька, никого не было. Видать, парнишка дрых, услышал в коридоре шум драки, выстрелы и с перепугу подал голос. Вот идиот!..

В комнату вошли, настороженно осматриваясь, Глеб Харинов и Виктор Буров. Они молча воззрились на мертвого паренька, скрючившегося на заляпанной кровью простыне, и Глеб неуверенно проговорил:

— В квартире больше никого нет, товарищ капитан…

— А кому тут еще быть? — хмуро отозвался Рябов, с трудом отрывая взгляд от мертвого подростка. — Ладно! Что сделано, то сделано! Теперь чего уж сопли жевать? Пальчики свои, надеюсь, нигде не оставили? — раздраженно бросил он подчиненным и, не дожидаясь ответа, уже более решительно продолжил: — Так, бойцы, быстро инсценируем ограбление и сваливаем. Поворошите там в комнатах, а я тут в шкафу поковыряюсь. Давайте, три минуты — и чтоб нас тут не было!

Его бойцы стояли не шевелясь, точно загипнотизированные.

— Ну что, мужики? Че раскисли? — прикрикнул Рябов. — Мальца жалко? Так кто же знал, что тут пацан! А если бы тут три таких же бугая затаились, как те, — тогда что? Я, можно сказать, свою… вашу жизнь спасал… И огонь открыл в целях самообороны! Нас любой суд оправдает. Не хрена слюни распускать, живо за дело!

Он отвернулся и достал мобильник. Уже набрав номер, взглянул на часы: рановато, конечно, но ничего, придется потревожить генеральский сон. Дело слишком срочное, чтобы его откладывать.

— Евгений Николаевич! Да, Рябов докладывает. — Он понизил голос и продолжал виновато: — Нештатная ситуация на Афанасьевском. Мы сами попали в засаду. Пришлось отстреливаться. Нет, женщины дома не оказалось. Мальчишка был… В этом-то и проблема. Под шальную пулю попал малец. Да, единственный свидетель. Можно и так сказать. Убит, убит… — И уже повеселевшим голосом закончил: — Понятно, товарищ генерал-полковник! Есть выдвигаться на Ленинский проспект!

Он вырубил телефон и ринулся на выход.

26 сентября

7.20

Поезд, стуча колесами на стыках рельс, стал заходить в поворот, и вагоны плавно наклонились. Ведущая в тамбур раздвигающаяся дверь стронулась с места и, поехав, с грохотом ударилась о косяк. Варяг очнулся от дремоты и поймал на себе внимательный взгляд Чижевского. Николай Валерьянович был начеку. Сейчас он прикрывал Варяга, мало ли что может случиться на въезде в Москву. То, что их ищут, было абсолютно ясно. А вот какими силами и методами, пока неизвестно.

— Задремали? — певуче протянула тетка, доброжелательно глядя на Владислава Геннадьевича. — А сейчас как раз ваш Красный Балтиец будет.

Варяг встрепенулся от смутной тревоги: откуда ей знать станцию их назначения. И тут же вспомнил, что еще задолго перед тем, как в их вагон зашли омоновцы, они с Чижевским обсуждали вполголоса, сколько им ехать до Красного Балтийца. Любопытная бабка вполне могла эту беседу услышать. У Варяга отлегло… Нервишки, подумал он, нервишки шалят…

Поезд стал притормаживать. И вновь вернулось волнение. Последние сутки все, что с ними происходило, держало их в таком напряжении, что не было никакой возможности как следует перевести дух. А главное, не было времени спокойно обдумать весь тот бардак, что творился вокруг, вовлекая их обоих во все новые и новые испытания.

Чижевский тоже невольно сжал свою «беретту» в кармане бушлата. Этот его жест не ускользнул от обостренного внимания Варяга: значит, бывший военный разведчик тоже нервничает.

Теперь главная задача — любым способом связаться с Меркуленко. Странно, но все то время, пока они уходили от погони, зная о мобильнике в кармане, Варяг был спокоен. Теперь же, когда, пусть даже мифическая, возможность поговорить с Николаем Николаевичем исчезла, обернувшись коварной подставой, остро возникла потребность выйти с ним на связь. Обязательно нужно обсудить программу на завтрашний день, уточнить детали, без которых намеченная важная встреча не сможет состояться.

В окне показалась платформа. Бабка с грибами продолжала свой нескончаемый монолог о житейских трудностях простой российской пенсионерки. Варяг и Чижевский ее уже не слушали. Они попрощались с попутчицей и двинулись к выходу.

Вагон остановился недалеко от подземного перехода, дверь с шумом распахнулась. Они выскочили вместе с другими пассажирами наружу и оказались в толпе спешащих по своим делам москвичей: кто-то только что сошел с поезда вместе с ними, а кто-то торопился пробраться — и, стараясь не выбиваться из общей массы пассажиров, не спеша пошли к подземному переходу.

Беглецы прошли пару кварталов по дворам, перешли оживленную улицу и у шестнадцатиэтажного дома остановились перед телефонной будкой. Варяг зашел внутрь, схватил трубку и чертыхнулся. Трубка болталась на растянутой пружине, провод был оборван.

Следующий телефон-автомат нашли буквально у соседнего дома. Аппарат был старый, кнопочный, работал от жетона. Пришлось минут десять выпрашивать у прохожих лишний жетончик. На просьбы никто не хотел откликаться, пока Чижевский не предложил одному мужику купить жетоны по полтиннику за штуку. Тот рассмеялся и дал им несколько штук задаром, решив, видно: надо мужикам. Варяг с нетерпением первым набрал номер мобильного телефона Меркуленко. Занятый набором цифр, он не сразу услышал короткие гудки. И только после этого до него дошло, что звонить с телефона-автомата на мобильный невозможно: номер Меркуленко набирался через «шестерку». Зная об этой хитрой особенности, Варяг и попался на подставу с «Эрикссоном», именно эта деталь показалась ему тогда весьма правдоподобной. Выругавшись, он в досаде бросил трубку на рычаг.

— Надо что-то решать, Николай Валерьяныч! — угрюмо сказал он. — Нам нужна связь и хата, где мы сможем привести себя в норму.

— Может, ко мне на Арбат? Туда уж точно никто не сунется.

— Почему вы так уверены? — недоверчиво уточнил Владислав.

— Да ведь я уже там год обитаю, и все тихо. С тех пор как мою явку в прошлом году милиция засветила, я к своей Римке перебрался. А у нас с ней хитрая договоренность имеется: я звоню через два звонка — и, если все нормально, трубку снимает Сашок…

— Кто такой Сашок? — рассеянно спросил Варяг, размышляя о предложении Николая Валерьяновича.

— Это Римкин сын. Ему хоть и пятнадцать, но пацан уже все понимает, толковый, вопросов лишних не задает. В общем, если все о’кей, то трубку снимает Сашок.

— А если нет?

— А если нет, то после пятого гудка автоответчик включается. — Чижевский объяснял это, уже второй раз набирая номер. — Смотри-ка, никто не отзывается. — Он заметно встревожился, насупился. — Не могу ничего понять. Ни разу еще они не забывали… Договаривались же: если что, то автоответчик надо врубать. Что они там, с ума посходили? Семь утра — Сашка должен быть дома. У него занятия в школе с девяти…

Варяг видел, что Чижевский разволновался не на шутку.

— Ладно, Николай Валерьянович, вы ловите машину и езжайте туда разберитесь. А я дозвонюсь до старика, узнаю, как обстановка.

— А если со встречей все лопнуло, Владислав Геннадьевич?

— Ну, тогда нам надо срочно из Москвы сваливать… Но если все остается в силе, то я сразу к Сержанту рвану, там отлежусь до завтра, маленько раны залечу. Надеюсь, что у него меня никто искать не будет!

— И то правда, — озабоченно пробормотал Чижевский. — Но тогда давайте, Владислав Геннадьевич, я вас до места провожу, а оттуда к себе съезжу.

— Нет, Николай Валерьянович, вы давайте шуруйте сперва к своим. А я уж как-нибудь теперь сам на такси доберусь. Вы только мне денежек подбросьте, а то у меня шиш.

— Да-да, хорошо… Тогда вечером встретимся у Сержанта. — От волнения всегда сдержанный Чижевский стал чересчур суетливым. На него это не было похоже. Он автоматически вытащил бумажник и быстро пересчитал деньги. Отобрав для себя несколько сторублевок, протянул Варягу:

— Вот, возьмите, тут хватит…

И, не договорив, он поспешил к проезжей части и вскинул руку. Мчащаяся мимо серая «девятка» с визгом затормозила и резко свернула к обочине. Не вступая с водилой в переговоры, Чижевский сунул ему две сотни и коротко бросил: «На Арбат».

Варяг проводил взглядом машину и, снова войдя в телефонную будку, принялся набирать хорошо знакомый номер. Он совсем не был уверен, что им с Чижевским предстоит сегодня вечером встретиться у Сержанта. Все события последних суток свидетельствовали о том, что в этой смертельной игре ему не приходится больше рассчитывать ни на какие счастливые случайности.

26 сентября

7.30

Проводив взволнованного Чижевского, Варяг остался один на пустынной улице. В этот утренний промозглый час, окутанный пеленой мелкого противного дождичка, на душе было неспокойно. И вообще все вокруг было наполнено немой тревогой. Нескончаемый дождь пропитал невидимой мерзкой сыростью и одежду, и остатки листьев на деревьях, и, казалось, все-все вокруг. Такая погода способствовала тягостному предвкушению чего-то нежданного и трагического.

Варяг поднял воротник бушлата и поморщился, ощущая, как холодные дождевые капли стекают по спине. Сзади раздался рокот движка.

Мимо пролетел, обрызгав его грязью, здоровенный джип «лендкрузер» серебристого цвета, с затененными стеклами. От неожиданного появления этой могучей машины Варяг даже вздрогнул. Ему сначала показалось, что машина эта здесь оказалась не случайно и что сейчас что-то должно произойти… Однако джип, лавируя между лужами и не обращая никакого внимания на прохожих, скрылся за поворотом.

Варяг с облегчением проводил взглядом серебристого красавца и направился снова к телефонной будке. Он решил, прежде чем ехать к Сержанту, обязательно позвонить по нескольким телефонам. Конечно же нужно связаться с Меркуленко, но не напрямую, а теперь через посредника — генерала Львова. Герасим Герасимович человек верный и именно тот, который наверняка может прояснить запутанную ситуацию: отставной кагэбэшник дал ему свой прямой номер, известный очень немногим. Это была секретная линия, к которой очень сложно подключить подслушивающее устройство, надежная спецсвязь особой гэ-бэшной телефонной компании, которая, как в старое доброе время, до сих пор распределяет номера по Москве и области только своим сотрудникам для работы. Но Львов, после отставки из органов тем не менее оставаясь весьма важной фигурой, сохранил эту спецлинию в своей квартире.

Сорвав трубку телефона-автомата и сунув в щель жетон, Варяг на мгновение замер, обдумывая то, с чем он хотел обратиться к Львову. Конечно, Герасим Герасимович сразу же может связаться с Аллой Петровной, личной секретаршей Меркуленко, чтобы узнать про этот чертов «Эрикссон», про предстоящую встречу. Но если аппарат Меркуленко прослушивается, то сможет ли он что-либо ответить? Варяг на секунду остановил набор цифр телефонного аппарата в замешательстве от такой простой и жуткой мысли. Однако чувство холодного ужаса, посетившее его, Владислав мгновенно стряхнул с себя, как мимолетный сон, нахлынувший в минуты крайней усталости. Да так ведь оно и было. Только сейчас Варяг до конца ощутил, насколько его вымотали события этой ночи. Даже его железный организм и воля стали сдавать…

Герасима Герасимовича Львова звонок застал на кухне. Он как раз заваривал себе чай, когда особая, редко в последние недели тревожащая его трель отвлекла от неторопливых мыслей. А думал он о том, что параноический страх никчемной старости и одинокой смерти, страх, который поселился в его душе больше десяти лет назад, когда бурные события горбачевского правления заставили его уйти на пенсию, совершенно не оправдался. Страх ушел. Но осталось какое-то невнятное беспокойство, какое-то неуютное ощущение надвигающейся беды… То есть смерть, может быть, и в самом деле близка — все ж таки ему уже семьдесят семь, и, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, и годы действительно дают о себе знать, и каждый день приходится соблюдать диету, пить по часам лекарства, ограничивать себя во всем, не то что раньше… Но все же не в смерти дело. Точнее, не в естественной кончине, а в предчувствии неожиданного и страшного финала.

Выйдя в отставку, Герасим Герасимович получил должность консультанта в «конторе», сохранив не только прежние связи, но и былую влиятельность. А связи и влияние обеспечивали ему самый дорогой в современной России капитал — информированность и причастность. Он уже давно, еще в пору службы в Комитете, уяснил цену своей информированности: в эпоху «застоя» это приносило ему немалые барыши, когда за предоставляемую им конфиденциальную информацию заинтересованные люди были готовы выкладывать очень приличные деньги. А уж в последние десять лет он и вовсе понял, что сидит на золотой жиле. Многие его бывшие соратники, рыцари щита и меча, в условиях бурно развивающегося в России капитализма легко нашли себе теплые места в крупных и средних фирмах, став консультантами по безопасности их руководителей и хозяев. Львов же мудро решил, что лучше ни на кого не работать, ни к какому лагерю не примыкать — потом забот не оберешься! — а оставаться независимым «хорошо информированным секретным источником». И не прогадал.

Правда, оставаясь в центре политической круговерти, в последние пару лет Герасим Герасимович пребывал в некотором напряжении, которое недавно еще больше усилилось. Опытный игрок в политический покер, Львов вдруг почуял, как в Кремле стала затеваться злобная возня. И это ему совершенно не нравилось. Чутье разведчика подсказывало ему, что такого рода копошение на самом верху чревато опасными последствиями для многих сотен, если не тысяч людей. И не важно, как последствия этой возни потом назовут: дворцовым переворотом или новым переделом собственности, суть же будет прежней: это все та же грызня за власть и за лакомые куски румяного русского пирога, начиненного нефтью, газом, золотом, алмазами и прочими полезными ископаемыми. А если сейчас начнется очередной акт бесконечной российской драмы и старая кремлевская команда сойдется в поединке с молодой питерской командой, то головы полетят так стремительно, что держись. И уж его-то седа я голова может слететь вслед за другими — ибо слишком много ниточек по-прежнему связывает его со «старой гвардией» власть имущих, и одна из этих ниточек — тонкий телефонный проводок, по которому в его квартиру долетел вызов, заставивший зазвонить телефон спецсвязи.

«Он слишком много знал», — вспомнил Герасим Герасимович великую фразу из знаменитого фильма и грустно улыбнулся.

Накрыв китайский заварной чайничек куклой-купчихой, под которой так хорошо упревал жасминовый чай, он неторопливо подошел к неприметному черному аппарату «Тесла», после первого звонка как будто приумолкшему навеки. Но сомнение не оправдалась: словно бы отдохнув чуток и набравшись сил, телефон выдал новый переливчатый звонок. Герасиму Герасимовичу оставалось всего лишь снять трубку.

Услышав хорошо знакомый голос, старик встревожился еще больше. Насколько ему было известно, положение звонившего сейчас было совсем аховое, краткое общение с ним сулило опасностей куда больше, чем разглашение самой большой государственной тайны. На проводе был Владислав Игнатов…

Варяг же, напротив, когда Герасим Герасимович Львов снял трубку, почувствовал явное облегчение. Теперь, когда он связался хоть с кем-то из тех людей, от которых его упрямо отсекали в течение последних суток, ему показалось, что все должно пойти нормально.

— Алло, Герасим Герасимович! Это Вла… — начал Варяг, но отставной генерал прервал его на полуслове:

— Я тебя узнал, Владислав Геннадьевич. Чем обязан в столь ранний час? Что-нибудь случилось?

— Герасим Герасимович, — сказал Варяг, — разрешите, я сразу перейду к делу. У меня серьезные неприятности…

— Это я уже знаю, — ответил Львов с едва уловимой старческой дрожью в голосе, опережая звонившего. — За тобой охотятся… По-крупному…

Варяг тут же насторожился. Сейчас он реагировал на любую мелочь, он был словно загнанный волк, оскаливающийся на малейший шорох в чаще.

— Откуда вам это известно? — спросил Варяг. — Что вообще происходит? Может, что-то произошло за последние часы, о чем я не знаю?

Герасим Герасимович ощутил, что чутье его не подвело: вместе со звонком Варяг привнес в жизнь Львова дуновение неизвестной опасности.

— Вот что, Владислав Геннадьевич, — теперь уже спокойнее направил беседу в нужное русло Львов, — прежде всего давай-ка расскажи, что у тебя стряслось. А потом мы подытожим, как говаривал один мой юный приятель — «подобьем бабки». Давай по порядку, с самого начала, как на докладе.

— Да что рассказывать… — сказал Варяг, прокручивая в памяти вчерашние события и понимая, что все можно обобщить одной фразой: со вчерашнего дня его усиленно пытаются загнать в угол и убить. Однако Герасим Герасимович был человеком обстоятельным: он привык работать с фактами, ему нужны детали, — поэтому придется рассказать более подробно.

А дождь между тем усилился: капли, собираясь на стеклянной стенке телефонной будки, стекали тонкими струйками.

— Собственно, все началось со звонка Николая Николаевича, — стал объяснять Варяг. — Он позвонил мне позавчера вечером на мобильный и сказал, что на днях… точнее, послезавтра… должна состояться встреча. С самим. Вы меня понимаете, Герасим Герасимович?

— Еще бы, Владислав Геннадьевич, не мальчик, пожил, научился соображать, — с легкой насмешкой откликнулся Львов. — Но ты продолжай, продолжай, не тяни…

— Ну вот, с этого все и началось. Наверное, наш разговор перехватили, мой мобильник — это же не ваша спецвертушка, любой хакер подключиться может, не то что менты или ФСБ… Словом, хотя во время разговора никакие имена не назывались, но кто надо, тот мог понять, о чем мы толкуем. В общем, вчера вечером я выехал в Москву. Чтобы обезопаситься, на всякий случай выслал кавалькаду пустых джипов, а сам сел на пригородную электричку.

— Это ты умно придумал, — похвалил Львов. И представил, как смотрящий по России Варяг, за последние годы завоевавший такой авторитет, власть, деньги, трясется в душной, тесной электричке. — Ну и что, задумка сработала?

— Не совсем. Мы с помощником благополучно добрались до Москвы, но на Рижском вокзале произошел странный случай… Я теперь вообще думаю, что с нами всю дорогу в кошки-мышки играли. Вели от Нахабина до самого Рижского вокзала, а иначе как бы меня сразу там отыскали? Или все же как-то по-другому? — Варяг на секунду замолчал, переводя дыхание.

— Ты говори, говори, что на Рижском-то произошло?

— На Рижском ко мне подвалил, выйдя из кремлевской «Волги», какой-то фраер и сказал, что якобы его послал Меркуленко…

— Что-о? — не удержался Львов. — И ты ему поверил? Как же так?

— Да он так складно пел и про Меркуленко, и про встречу, и про их предложение по финансам… Ну все совпадало… Я не увидел никакой фальши. К тому же я ждал какого-то шага. И видать, купился.

— Ага, понятно. Тебе сделали предложение вложиться в крупный проект, так, что ли?

— Ну да. Я купился на эту приманку, потому что Меркуленко уже со мной раньше говорил на эту тему. И тот фраерок на Рижском просто слово в слово повторил его предложение… Я, признаюсь честно, так и не сообразил, что это была подстава чистой воды…

— Ну и как же он тебя подставил?

— Да мне этот мужик всучил хитрый мобильник. Сказал, что это прямой одноканальник для связи непосредственно с Николаем Николаевичем…

Львов, даже не дослушав Варяга, уже все понял с полуслова: смотрящего России кинули, как последнего лоха, хотя если рассудить, то ни один человек не смог бы раскусить этот трюк и разобраться, что к чему. Но Герасим Герасимович эту уловку знал из своего богатого профессионального опыта. Он сразу почуял: знакомый почерк — люди из «конторы» провернули эту штуку с сотовым телефоном… Да, подумал старый генерал, школа есть школа, профессионализм не пропьешь…

— Насколько я понимаю, в этом мобильном телефоне был радиомаяк? — спросил Львов.

— Да, а как вы догадались?

— Эх, Владислав Геннадьевич, знал бы ты, чем мне пришлось заниматься за годы моей службы, не спрашивал бы. Богатый опыт — вещь, не имеющая цены. А здесь, я вижу, подставили тебя, но кто?..

— Уж не знаю, Герасим Герасимович, чья это подстава… Может, Меркуленко играет в четыре руки? А может, еще кто балуется.

К телефонной будке подошла и в нерешительности остановилась девушка в короткой не по сезону юбке и легкой курточке. Тонкие девичьи ножки в легких летних туфельках были мокрые от дождя, а губы посинели от утреннего холода. Варяга и самого пробирало до костей, поэтому при одном только взгляде на озябшую девчушку ему стало еще холоднее. Девушка потопталась возле будки, заглянула внутрь и, отчаявшись дождаться конца разговора, быстро прошла прочь.

Львов какое-то время помолчал, обдумывая услышанное от Игнатова. Он сразу сообразил, что случившееся больше похоже на подставу не со стороны Меркуленко, а со стороны людей, рвущихся к власти и пытающихся дискредитировать как самого Меркуленко, так и его шефа. Сейчас расклад сил в околокремлевской игре таков, что ни Меркуленко, ни самому совсем нет резона бросать Варяга на произвол судьбы. Наоборот, Варяг может стать их козырной картой, козырным тузом. Тем джокером, который в критический момент может сыграть решающую роль, той фигурой, которая ни от кого не зависит, — человеком слова и дела, да к тому же при больших деньгах и огромной власти.

И то, что Варяг пригодится, было ясно, как дважды два: им незачем «кидать» Варяга — тем более раскрывать свои связи с ним.

Нет, радиомаячок — это определенно инструмент тайной слежки совсем других людей. Меркуленко же и его большому шефу незачем тайно следить за Игнатовым. Если только, конечно, они не утратили доверия к смотрящему России, не заподозрили того в двойной игре. Но и Варягу сейчас совсем не резон «кидать» своих кремлевских союзников; да и не тот человек Игнатов, чтобы заниматься подобными делами.

— Ты, Владислав Геннадьевич, пока не предпринимай резких движений, — твердо посоветовал старик Варягу. — Я сегодня же сам свяжусь с Аллочкой… Но сразу тебе могу сказать^ что, скорее всего, это не тебя подставляют, а Николая Николаевича или даже того, кто еще выше. Я имею в виду… Ну, ты понимаешь. Но я все же должен убедиться во всем на конкретных фактах, чтобы не ошибиться, не дай бог, а ты пока скройся где-нибудь на денек. Как связаться со мной, ты знаешь… Да еще, подожди-ка. — Голос Львова в трубке вдруг пропал и снова возник через несколько секунд. — Ну ладно, потом… Кто-то мне на городской телефон звонит. Все, до связи! Перезвони мне днем на этот номер, а пока заляг где-нибудь — и не шевелись.

Львов отключил телефон, а Варяг еще несколько секунд слушал короткие гудки, потом повесил трубку, вышел из телефонной будки и стал ловить машину.

Дождь лил как из ведра.

26 сентября

7.35

Им повезло: когда они гуськом спускались по темной лестнице с пятого этажа вниз, ни одна любопытная харя не высунулась из своей двери и не поинтересовалась, что за шум в такую рань подняли обитатели 64-й квартиры. Оставив Харинова и Суслова в Большом Афанасьевском переулке и подхватив спортивную сумку с наскоро запиханными в нее вещами, капитан Рябов приказал Витьке Бурову выехать с Сивцева Вражка на Садовое кольцо и рвать в сторону Ленинского.

Но не успели они проехать и сотни метров, как со стороны Садового кольца показались два похожих на белые торпеды милицейских «форда» с включенными сиренами. Витька на всякий случай решил свернуть в переулок — и напрасно. Едва «жигуль» прямо перед носом у первого «форда» юркнул налево во Власьев-ский, белая милицейская «торпеда» со страшным визгом затормозила, развернулась и помчалась за ним вдогонку.

— Что ж ты делаешь, Витек! — завопил капитан Рябов. — Не хватало нам с этими ментами в разборку встрять! Давай теперь… — Он не закончил фразу, потому что Витька, уже и сам осознав свою оплошность, газанул так, что командир спецроты чуть не вывалился из салона, — неплотно захлопнутая дверца распахнулась, и капитан Рябов, ломая ногти, вцепился обеими руками в сиденье.

Витька, до того как попасть в спецбатальон охраны, лет пять отслужил в московской ГАИ и хорошо знал этот район. Ему не надо было гадать, в какой из многочисленных переулков сворачивать, чтобы уйти от погони. Он бросал «жигуленок» то влево, то вправо, и капитан Рябов едва удерживался в своем кресле. В возникшей суматохе он автоматически фиксировал глазами мелькающие за окном надписи на табличках: Гагаринский переулок, Большой Власьевский, Большой Могильный… Но преследующий их вой сирены никак не умолкал и даже не удалялся — милицейский «форд» уверенно повис у них на хвосте и не собирался отставать ни на метр…

— Витя, ты учти: нам с этими гавриками объясняться сейчас не в кассу! — шипел Рябов. — Как хочешь, а от них надо уходить — хоть в Москву-реку нырни, хоть в небо взлети… хоть под землю заройся…

— Товарищ капитан, не бздеть, — нарушая все нормы обращения к старшему по званию, сосредоточенно буркнул Витька, впившись в баранку. — Уйдем, куды мы денемся… Вот ща на Пречистенку выскочу, а там в Сеченовский через Остоженку и по Еропкинскому вернусь обратно на Сивцев… и все путем…

Через несколько минут Витек по переулкам неторопливо выехал сначала на Остоженку, а потом на Садовое кольцо и помчался к станции метро «Октябрьская». Рябов достал сотовый и, сверившись с мятой бумажкой, набрал номер Львова Герасима Герасимовича. Трубку сняли на третьем гудке, и бодрый начальственный голос уверенно проговорил:

— Львов у телефона!

Капитан Рябов поспешно оторвал от уха пластмассовую коробочку своего мобильника, точно она обожгла ему кожу, и нажал на клавишу отключения соединения.

— Дома старик… — процедил он сквозь зубы и кивнул. — Надеюсь, у него-то нас не будут встречать врукопашную. Не хватало нам еще раз вляпаться в это дерьмо! Правда, Витек?

— Да уж конечно, Олег Сергеевич, но, я думаю, там все будет чисто. Да и с машиной тоже. Отбояримся.

Однако капитану Рябову таких заверений показалось недостаточно. И он стал ломать голову над тем, что делать, если те менты в «форде» запомнили их машину по каким-нибудь особым приметам. Еще, чего доброго, возьмут какую экспертизу.

И тут ему в голову пришла гениальная идея. Этот «жигуль», которым воспользовались бойцы спецбата-льона охраны, можно будет просто бросить где-нибудь в Бутове — к тому же в багажнике лежит сумка с вещами из той квартиры… И тогда будет даже хорошо, если менты найдут этот «жигуль»…

Опустив боковое стекло, он стал всматриваться в номера домов. Наконец машина поравнялась с длинным сталинским домом, где проживал их «клиент».

Рябов перезарядил свой «Макаров» и на всякий случай переложил пистолет из кобуры в боковой карман пиджака — чтобы можно было при необходимости сразу, не мешкая, пустить его в ход.

— Ну, Буров, вперед. Действуем быстро, а главное — без шума и пыли… Не так, как в Афанасьевском…

Капитан первым подошел к двери нужного подъезда. Не касаясь дверных ручек, он осмотрел кодовый замок с домофоном.

— Ну что, Витек, не будем же мы тут сидеть и ждать, пока кто-нибудь его специально нам откроет… Надо действовать.

Витька Буров хмыкнул и, достав складной нож, собрался пустить его в дело.

— Нет, так не пойдет. Вокруг же люди, — остановил его командир. — Жильцы мигом повысовываются. Давай-ка по-другому. — С этими словами Рябов нажал на кнопки 5 и 6. Через несколько секунд из переговорника послышалась трель звонка. Потом старушечий голос произнес: «Кто здесь?»

— Из ЖЭКа! — бодро просипел Рябов. — Меняем счетчики электроэнергии. Вчера на десятом и девятом меняли, а сегодня у вас. Откройте, пожалуйста!

— Так нам же тридцать пятая нужна, товарищ капитан! — зашептал Буров.

— Тихо ты, умник! — ощерился Рябов. — Что ж я, по-твоему, к старику звонить стану?.. — На том конце долго не открывали. — Можете позвонить диспетчеру проверить, уважаемая! — снова прокричал в микрофон Рябов, — Техник Савельев я из райотдела Мосэнерго!

Похоже, эта аттестация убедила наконец старушку из пятьдесят шестой квартиры — электронный замок щелкнул, и капитан Рябов толкнул тяжелую железную дверь.

В темном прохладном подъезде было тихо. Они, не встретив по пути никого, поднялись на пятый этаж и подошли к обитой дерматином двери. Ситуация повторялась. С той лишь разницей, что сейчас им не потребуется колупаться отмычкой в дверном замке.

Рябов нажал на звонок.

За дверью раздалось шарканье тапочек. Капитан уже приготовился гнать хозяину квартиры какую-нибудь туфту, но, к его удивлению, Львов совершенно безбоязненно отомкнул дверь и распахнул ее перед прибывшими.

«Наверное, ошибка», — решил Львов, когда услыхал в трубке городского телефона короткие звонки. Кто-то спутал номера, или коммутатор на АТС шалит… Герасим Герасимович уселся в кресло и стал обдумывать только что состоявшийся разговор с Игнатовым. В этой игре на большие деньги, затеянной по обоюдному согласию криминальным авторитетом Варягом и «серыми кардиналами» Кремля, у него был свой интерес. Не только финансовый, но и идеологический. Как опытный и много повидавший на своем долгом веку чиновник, Герасим Герасимович понимал, что по большому счету в России как было, так и осталось двоевластие — вроде того, о котором когда-то писал статейки вождь мирового пролетариата. Только тогда, в семнадцатом году, власть в России располовинили два враждовавших политических лагеря, после чего в стране надолго восстановилась самая что ни на есть абсолютная монархия. И только после смерти усатого самодержца постепенно, с середины пятидесятых — начала шестидесятых, государство незаметно как бы расслоилось на два социальных уровня: наверху всем заправлял советский партийно-хозяйственный актив во главе с членами Политбюро да ЦК под прикрытием всемогущих карательных ведомств КГБ и МВД, а внизу, в тени, властвовали воры разных мастей да рангов — от самодеятельных жуликов вроде так называемых «расхитителей народной собственности» и «цеховиков» до потомственных воров в законе, сумевших уговорами и угрозами собрать неорганизованных жуликов и местных партийных вождишек под свою крышу и создать второе мощное теневое государство, в котором закон и порядок поддерживался наиболее авторитетными паханами. А потом, в начале восьмидесятых, а особенно при Горбачеве, когда новоявленные «перестройщики», сломав старую государственную машину, новую так и не сумели вовремя отстроить, теневая российская власть резво поперла вверх, сметая на своем пути всех и вся и создавая на руинах бывшего «союза нерушимого» свою систему…

Многим, особенно из тех, кто, оттесняя старую советскую номенклатуру, проник во власть на волне разрекламированной «перестройки», такое положение вещей не нравилось. И самые горластые попытались даже возглавить «необъявленную войну» с преступностью, да что толку… если она захлестнула всю страну снизу доверху. Кому-то очень быстренько заткнули рты, кого-то отнесли на кладбище, кто-то сам вовремя заткнулся, поняв бесполезность и рискованность «войны» объявленной. И, быстренько уяснив личные материальные и моральные выгоды, они от активных действий отказались, сохраняя статус-кво.

А вот старая советская гвардия, к которой принадлежал и Герасим Герасимович Львов, тоже смекнула, что дряхлеющему на глазах государству, возглавлявшемуся дряхлыми вождями, настоятельно требуется сильная встряска, решительное расставание с прошлыми догмами, смелый возврат на магистральный путь мировой истории. И сам Герасим Герасимович, водивший давнюю дружбу с председателем КГБ и не раз в свое время имевший с Юрием Владимировичем доверительные беседы с глазу на глаз, прямо предлагал шефу осуществить кое-какие интересные затеи в народном хозяйстве, о которых ему много чего порассказал его старый приятель академик Нестеренко и которые давно уже применялись в так называемом «теневом секторе». Но Юрий Владимирович, в силу присущей ему осторожности и сдержанности, и слышать ничего не хотел, упрямо продолжая двигаться по проторенному пути…

Да только всякому здравомыслящему человеку ясно было, что проторенный путь ведет в тупик. И когда Герасиму Герасимовичу совсем уж надоело капать на мозги высокопоставленным кремлевским обитателям, а случилось это аккурат после кончины Юрия Владимировича, он на свой страх и риск решил самостоятельно наводить мосты с боссами «теневого государства», наладив для начала контакт с верхушкой московской воровской элиты — за что отдельное спасибо надо было сказать все тому же Егору Сергеевичу Нестеренко, который и свел влиятельного генерала КГБ с лидерами криминальной России Георгием Ивановичем Медведевым по кличке Медведь, а потом и с Саввой Михайловичем Михалевым по кличке Михалыч. Выйдя в начале девяностых в отставку, Львов нередко выступал в роли неофициального парламентера и посредника между воровскими авторитетами и кремлевскими или околокремлевскими «генералами».

Вот и сейчас он ввязался в непростую игру, от исхода которой, без преувеличения можно сказать, зависела судьба не только нынешнего руководящего звена, но и всей страны, всего режима. Правда, игра эта шла уже довольно долго, затянувшись на несколько лет, и конца ей что-то не было видно, потому как игроки обеих команд проявляли строптивость и неумеренность, не желая идти на взаимные уступки. Сложность еще заключалась в том, что ни в той, ни в другой команде не было единства — оба лагеря раздирала внутренняя борьба за власть и влияние. Причем если Владиславу Игнатову все же удалось в конечном счете одолеть врагов и навязать несогласным и сомневающимся свою волю, то в противостоящей ему команде царил полный раздрай. А все потому, что слишком много в последние полтора года там было сделано замен. Новые игроки, заряженные азартом и алчностью, норовили поменять старые правила и оттеснить ветеранов за кромку поля — лишь бы не выпускать из рук пойманный мяч…

Но эти резвые ребята, сменившие форму одежды — кители с офицерскими погонами на костюмы из мягкой тонкой шерсти — и зачастую место жительства — Петербург на Москву, — оказались не самыми лучшими стратегами и тактиками. Они не хотели или не стремились видеть дальше своего носа. Сделав две-три попытки вступить с ними в деловой контакт, Герасим Герасимович натолкнулся на глухую стену, понял, что ловить там нечего, и переключился на старую кремлевскую гвардию, благо кое с кем он уже имел многолетний опыт доверительного и даже приятельского общения. Николай Николаевич Меркуленко и был одним из его добрых старых приятелей. Львову стоило немалых трудов уговорить его вступить в переговоры с Варягом, найти, как выразился сам Николай Николаевич, общие точки соприкосновения и даже выступить в роли финансового поручителя смотрящего России перед вышестоящим начальством. Покушение на Игнатова сразу же после его прибытия из Брюсселя поначалу смешало все карты: Варяг, которому дали негласное добро на возвращение в Россию, внезапно исчез, чем вызвал серьезное недовольство его влиятельного покровителя, но Львову удалось и на этот раз убедить Меркуленко, что Владислав Игнатов человек чести и слова и что он не любит оставаться в должниках. Словом, теперь, когда Меркуленко добился того, что просил у него Львов, а именно встречи Варяга с самим, Герасим Герасимович мог праздновать маленькую победу. И только что состоявшийся у него разговор с Владиславом служил лишним подтверждением правильности предпринятых им действий…

…Когда в дверь позвонили, Львов поднялся и неторопливо пошел в коридор, недоумевая, кто бы это мог быть в столь ранний час.

Олег Рябов не знал, как выглядит Львов, но, стоило ему только взглянуть на высокого статного старика с чуть насмешливым взглядом и надменно сжатыми губами, он сразу понял, что перед ним стоит отставной генерал КГБ.

— Герасим Герасимович? — учтиво осведомился Рябов, невольно заглядывая старику через плечо — в надежде разглядеть в глубине коридора посторонних. Но длинный коридор был пуст.

— Да, — глубоким басом ответил тот. — С кем имею честь?

Рябов раскрыл было рот, собравшись сморозить глупость вроде «Я техник из жэка», но вовремя спохватился. Он молча двинулся на старика, а тот, нимало не смутившись, загородил собой дверной проем и, повысив голос, строго спросил:

— Вам кого?

Рябов тупо молчал, не зная, что ответить. Строгий вид и начальственный бас статного старика его по-настоящему смутил. Но зато Витька Буров, сопящий у него за спиной, ничуть не оробел. Он фамильярно положил ладонь на плечо командиру, как бы побуждая его к решительным действиям, и молча шагнул на хозяина квартиры.

Мельком взглянув на руки непрошеных гостей и сразу заметив белые резиновые перчатки, Герасим Герасимович вдруг все сразу осознал. Он схватился левой рукой за дверь и попытался ее захлопнуть, но не успел. Буров втиснул ботинок между дверью и порогом и, словно таран, оттеснил хозяина в глубь коридора. Рябов в этот момент, нащупав пистолет в кармане, тоже ввалился в дверь, прикрыв ее за собой.

Оценив ситуацию, Герасим Герасимович не стал вступать в бессмысленное единоборство с визитерами. Он попятился спиной, потом, довольно проворно для своего почтенного возраста, развернулся и вбежал в боковую комнатку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Щелкнул замок.

— Витя, там глянь, а с этим я сам разберусь. Только бы старый пень не успел позвонить по телефону! — возбужденно зашептал Рябов. Его затрясло точно так же, как там, в Большом Афанасьевском, когда он расстрелял в упор мальчишку-подростка. Не хватало еще и тут…

Витька ринулся по комнатам, а Рябов с разбегу ударил плечом в запертую дверь, но та не поддалась. И тут у него за спиной послышались тихие переливчатые звоночки. Рябов оглянулся, и его взгляд упал на телефонный аппарат на тумбочке около вешалки. Так и есть — параллельный аппарат, а старик набирал номер, запершись в комнате. Рябов одним махом добрался до телефона, сдернул его с тумбочки, разорвал кабель и отбросил онемевший аппарат в сторону. Волнение сменилось яростью, и он снова бросился на штурм двери. Несколько раз всей своей массой он ломился в крепкую дубовую дверь. И лишь на четвертую или пятую попытку, превозмогая боль, разлившуюся по всей правой ноге от огнестрельной раны на бедре, он сумел справиться с неожиданно возникшим препятствием, удар пришелся как раз по замку. Дверной косяк наконец-то треснул, дверь распахнулась, Рябов влетел в комнату, с трудом сохранив равновесие, выхватил из кармана свой «Макаров».

Герасим Герасимович стоял у окна, выставив вперед руку. В руке поблескивал старенький «ТТ».

— Стой, где стоишь, курва! Одно движение — и я стреляю! — глухо пробасил старик. Он хотел еще что-то добавить, но в это мгновение над ухом у Рябова хлопнул сухой выстрел. За ним еще один и еще. У старика на рубашке враз образовались две бурые кляксы, он выронил из руки именной пистолет, пошатнулся и повалился на бок, в падении схватившись за спинку кресла, но не сумев удержаться.

Рябов оглянулся — за спиной стоял Витька с перекошенной рожей и все еще держал наготове свой дымящийся «Макаров». На ствол был навинчен глушитель. «Молодец Витька, — пронеслось в голове у Рябова, — догадался глушак поставить»…

Он нагнулся и осторожно, двумя пальцами, поднял с пола упавшее оружие Львова. На рукоятке была прилажена медная табличка с выгравированной надписью «Г. Г. Львову от Ю. В. Андропова. Чехословакия, август 1968–1978». Рябов презрительно усмехнулся и бросил «ТТ» рядом с трупом.

— Что там? — сглотнув слюну, спросил он, не оборачиваясь.

— Там никого, товарищ капитан, — ответил смекалистый Буров. — Две комнаты — везде пусто.

— Ты все же пойди в кухне проверь и в ванную загляни, по шкафам пошарь, — рассеянно бросил Рябов. — Мало ли что!

Когда Витька отправился выполнять приказ, Рябов быстро пробежался взглядом по комнате. Высокие застекленные стеллажи с книгами, древний резной письменный стол у окна. Кожное кресло с высокой спинкой. Судя по всему, это был рабочий кабинет ста-рого генерала. Наверное, именно тут он и хранит свои реликвии, да только времени нет их изучать… Взгляд уперся в портсигар из потемневшего серебра. Он взял его и взвесил на руке. Серебряный, не иначе. В портсигаре ничего не было — даже запах табака не ощущался. На крышке был выбит вензель «ГГЛ». Спрятав портсигар в задний карман брюк, Олег вытащил мобильный и связался с Урусовым.

— Со стариком разобрались, товарищ генерал-полковник, — коротко доложил он.

— На этот раз без осложнений? — только и спросил Урусов.

— Все чисто, комар носу не подточит, — с довольной ухмылкой подтвердил командир спецвзвода.

— Тогда отбой!

— Товарищ гене… — Рябов хотел поставить генерала в известность, что им еще предстоит избавиться от машины, но Урусов уже отключился. Ему было недосуг вникать в технические детали оперативного задания.

Тихо прикрыв входную дверь квартиры номер 35, налетчики очень осторожно, почти на цыпочках спустились вниз по лестнице и выскользнули во двор. Около оставленного на стоянке у соседнего дома «жигуленка» копошилась черная собачушка. Хозяин собачки стоял поодаль и читал газету.

— Надеюсь, это не наружка, — пробурчал Рябов, с сомнением оглядываясь на напарника. — Может, от греха прогуляемся?

— Да теперь один хрен! — беспечно отозвался Витька. — Все равно ж мы эту тачку бросим. Вы же сами сказали, поедем, товарищ капитан, лучше поскорей отсюда ноги унести!

Рябов вздохнул и молча согласился. И то правда. Он решительно двинулся к собачке, которая уже задрала ногу на переднее колесо, но, заметив приближение незнакомца, испуганно отскочила в сторону, обиженно тявкнула и бросилась наутек.

…Через двадцать минут они оставили угнанный «жигуль» на пустыре возле Битцевского парка.

Через несколько часов его обнаружила патрульная машина ДПС. Судя по цвету и характерной вмятине на багажнике, эта «шестерка» была^та самая, что ушла от погони в Большом Афанасьевском переулке сегодня утром, но все отпечатки пальцев как внутри, так и снаружи были тщательно стерты…

26 сентября

7.40

Варяг отошел от телефона-автомата всего на несколько десятков шагов и вдруг вспомнил, что не позвонил Сержанту. Надо бы его предупредить — не годится это сваливаться как снег на голову. Он развернулся и хотел было вернуться обратно. Но телефонную будку уже оккупировала упитанная дама средних лет, оценивающе окинувшая светловолосого мужчину в замызганном бушлате высокомерным взглядом. Она неторопливо набрала номер и после соединения затеяла со своей подругой долгий пустой треп. Подождав минут пять, Варяг все же приоткрыл дверцу и вежливо спросил:

— Простите, дамочка, не позволите ли мне позвонить еще раз? У меня очень срочное дело.

— Молодой человек! — Дама повернула к нему возмущенное лицо, еще глубже утопив подбородок в складках шеи. — Почему вы думаете, что ваше дело более важное, чем мое? Если бы оно было такое важное, как вы хотите тут мне представить, вы бы не забыли о нем и дозвонились бы сразу, а не прерывали мою беседу на полуслове. Мне лично кажется, что мое дело, не в пример вашему…

Варяг не стал выслушивать этот бред, в сердцах захлопнул дверь кабинки и зашагал прочь. Вот сука!.. Не драться же с ней! Он действительно забыл позвонить Сержанту. Смертельная усталость давала о себе знать.

Варягу повезло. Буквально через полсотни метров он за разросшимися кустами обнаружил прилепившийся к стене дома телефон-автомат под стеклянной противошумной раковиной.

Владислав опустил в гнездо аппарата последний жетон, быстро набрал номер. Долгие гудки… Но вот наконец щелчок — и Варяг услышал спокойный голос старого, проверенного в деле товарища. Сержант на месте. Слава богу. И сразу с души словно тяжкий камень упал, и как будто ушло нервное напряжение, которое преследовало его все последние часы. Варяг и не подозревал, что может так вымотаться. Он очень коротко сообщил Сержанту о событиях прошедшей ночи.

— Погоди, Владислав, — перебил его Сержант. — Неужели так могло случиться, что этот хрен на вокзале всучил тебе неработающий мобильник, а ты допетрил, что к чему, только к утру? Я тебя не узнаю!

— Тут, Степан, все не так просто. По телефону с ходу не объяснишь. Они все очень тонко просчитали. И то, что я ждал сигнала от нужного мне человека, и саму важность этого звонка. Так что там тоже не дураки сидят. Ну да ладно, что теперь… Важно, что все хорошо кончилось. Теперь главное — разобраться, кто меня водит за нос, кто подставляет… Но сейчас, Степа, мне надо у тебя перекантоваться ближайшие сутки. Не помешаю? Ты ведь теперь человек семейный. Марианна здесь?

Владислав помнил, что Степан совсем недавно официально расписался с Марианной, своей питерской подругой, и та собиралась перебраться в Москву поближе к своему теперь законному мужу.

— Не помешаешь, не помешаешь, — деловито сказал Сержант. — Марьяшка в Питере, я, как вчера добрался до дома, сразу ее отправил «Красной стрелой» в Северную столицу. Так и подумал, мало ли что… Так что давай гони ко мне.

— Ну лады. А то я едва на ногах держусь.

Варяг повесил трубку и, прихрамывая, вышел к проезжей части, чтобы поймать машину.

Через пару минут он уже ехал к Сержанту в Крылатское. Поймать машину в Москве теперь не составляло труда. Подработать водители авто хотят через одного, а потому рады любой возможности подбросить случайного попутчика.

Пожилой водила с густыми черными бровями над угольками горящих глаз успевал одновременно делать несколько вещей: крутить баранку, курить трубку, слушать сводку новостей «Авторадио» и рассказывать о своей далекой, покинутой много лет назад родине — солнечном Азербайджане.

Пока они ехали, Тофик, попыхивая трубочкой, наполнял салон старенькой «шкоды-фелиции» терпким сладковатым дымом и собственной болтовней. Примолкнуть на секунду его заставило лишь сообщение о продолжающихся всю ночь поисках в Подмосковье группы террористов во главе с опаснейшим преступником Владиславом Игнатовым, вором в законе по кличке Варяг, который является держателем воровской кассы. Банда этого криминального авторитета, сообщал возбужденный баритон диктора, накануне вечером зверски убила двух милиционеров на Дмитровском шоссе, потом там же расстреляла иномарку с водителем, совершила разбойное нападение на пост ДПС, машину «КамАЗ», уничтожила две патрульные милицейские машины, а ночью в лесу около поселка Орешкино вступила в бой с группой захвата внутренних войск МВД. В Москве и Подмосковье объявлен план-перехват «Сирена-1», торжественно сообщил под занавес ведущий радиопередачи.

— Брехня! — безапелляционно заявил Тофик, прослушав срочное сообщение и приглушив магнитолу. —

Эти олухи все, что могли, повесили на этих парней. Так не бывает.

«Брехня-то брехня, — думал свое Владислав, — но зачем же ментуре так нагло врать?» Хотя, собственно, раздумывать тут особо нечего. Простейшая логика подсказывала, что милицейские начальники решили свалить на него все грехи, в том числе и какое-то там нападение на пост ДПС, и убийство двух милиционеров. Видимо, им очень нужно выставить Варяга в чьих-то глазах матерым кровавым убийцей. И опять же ясное дело — в чьих. В глазах того самого человека, с кем Варяг должен встречаться со дня на день, с часу на час. Да, только неужели они и впрямь думают, что этот серьезнейший человек такой откровенный лопух? Ну разве он поверит, что Варяг, который столь долго готовился к такой важной встрече в верхах, стал бы вдруг мочить всех попадающихся под руку ментов… Хотя почему лопух? Тут расчет делается на иное… Кремлевские чиновники, в том числе и сам, сейчас осторожничают, тщательно выверяют каждый свой шаг, потому что прекрасно понимают: любое неверное движение — и им конец, там ведь такая тонкая и такая вязкая игра. Противоборствующие стороны, дерущиеся не на жизнь, а на смерть, это прекрасно понимают, вот они и стремятся раструбить о Варяге всяческие небылицы — пусть они будут хоть трижды ложью, — но кто же после таких сводок МВД станет наводить мосты с кровавым преступником?

Да! Теперь следует действовать во сто крат быстрее и осторожнее, чтобы при личной встрече с самим прояснить ситуацию, сделать нужные шаги, чтобы переломить ход событий, взять ситуацию под свой контроль. И делать это нужно, пока не поздно.

— Почему ты считаешь, что это брехня? — переспросил Варяг водителя, отвлекшись от своих невеселых мыслей. Краем уха он слышал, как Тофик пустился рассуждать о Варяге и о милиции…

Водителю было под шестьдесят, может чуть меньше, кавказцы вообще обычно выглядят старше своих лет. Тофик, несмотря на почтенный возраст, сидел на своем водительском месте, точно на фортепьянном табурете, вертясь из стороны в сторону.

— Да как же не считать, а? Что, я их, паршивцев ментозавров, не знаю? — горячился он, хмуря кустистые брови. — Очень хорошо знаю. Да любому менту предложи сотню, он маму родную тебе продаст. А все почему? Потому что живет, как собака, и служит тем, кто его за собаку и считает. Зачем же ему любить и уважать свое начальство? Он, если припрет, всех продаст. А кто служит тому, кого не уважает, кого готов продать, — тот уже не мужчина. Что, я не прав? Очень даже прав. А вот Варяг — это мужчина. Мужик! Я знаю… Вот они говорят о том, что Варяг воровскую казну держит — ну так и что? Такого бы, как Варяг, поставить государственную казну стеречь — может быть, воровства и коррупции поубавилось бы! А, как считаешь? Я не прав?

«Фелиция», поскрипывая, летела по московскому асфальту, лихо рассекая бурые дождевые лужи, черные «дворники» сноровисто сновали вправо-влево по ветровому стеклу. Завязавшаяся в салоне беседа заинтересовала Варяга. За последние сутки это уже был второй человек — после водителя «КамАЗа» Славика, — который отзывался о нем добрым словом.

— Но почему же ты оправдываешь этого бандита, этого преступника? Он же, говорят, миллиарды украл, он же обыкновенный вор!

— Да кто говорит-то? — с досадой возразил Тофик, поглядывая на чудака пассажира с сожалением: мол, эх ты, шляпа, ни черта не знаешь, в жизни не понимаешь, а туда же еще рассуждать лезешь… — Нет, дорогой, надо еще посмотреть, кто бандит, кто преступник? Надо понять, кто опаснее — Варяг, который на свою родину пашет, или какой-нибудь Смаленский-Берюзовский, Абрамовский, которые, наверное, украли побольше этого Варяга! А то у нас как — кому-то можно, а кому-то нельзя? А думаешь, эти ребята, которые нефть-газ качают и продают или алюминий гонят за границу, они что, собственным трудом эти миллиарды заработали? Как же! На эти миллиарды и страну накормить можно было бы, и все заводы на ноги поставить, или там поддержать бизнесменов наших от мала до велика. Я в этом уверен. Знаю, потому что менты всегда брешут! Вот меня взять, к примеру. Я азербайджанец, живу в Москве с пятьдесят восьмого года, можно сказать, коренной москвич. Так я тебе скажу, в последние десять лет в этом городе жить не хочется — каждый день по пять раз документы проверяют. Унижают, издеваются, а я — заслуженный деятель культуры СССР, всю жизнь преподавал в музыкальной школе. Да кто на это сейчас смотрит — я для них дерьмо кавказской национальности! А для чего все это делается, все эти проверки? Что, скажешь, для поддержания общественного порядка? Хрен там. Менты себе просто зарабатывают на карман прибавку к зарплате… Если бы они реально хотели порядок в столице навести, — навели бы в два счета. Всех бы к порядку призвали. И приезжие бы налоги не им в карман платили, а власти. И всякой погани бы проходу не было.

Вдруг Тофик дернулся, чертыхнулся, оглянулся — и машина, вильнув к обочине, резко притормозила. Варяг повернул голову по траектории затравленного и злобного взгляда азербайджанца: сзади к ним неторопливо топал, вперевалочку, точно ожиревший гусь, пузатый гибэдэдэшник в обнимку с неизменным короткоствольным «Калашниковым». На погонах желтели четыре маленькие звездочки.

— Ну вот тебе пример, сейчас стольник сшибет, не меньше, — обреченно пробурчал Тофик.

Мент наплывал неторопливо. Огромный, толстый, могучий в своем бронежилете, он был само олицетворение имперской власти, казавшейся только с виду такой же несокрушимой и неприступной, как и он сам. Тофик сразу сник, растеряв все свое задиристое красноречие, и по привычке запустил руку во внутренний карман пальто. Выяснять, за что его остановили, нужды не было — причина все равно найдется, и тем более веская, чем больше будешь спорить. Пузатый инспектор равнодушно взял права, техпаспорт, но вчитываться не стал. Нагнулся, заглянул в салон, лениво полоснул взглядом по сидевшему в салоне пассажиру. Варяг сразу понял: этот уставший от однообразного дежурства под дождем легавый не из той лихой стаи, что почти двенадцать часов шла по его следу. Этого и впрямь сейчас интересовал только его собственный скромный бизнес.

— А вы… с гражданином Бахрамовым едете? — поинтересовался капитан, как бы случайно наставив на Варяга короткий ствол автомата.

— Да нет, командир, я сам по себе, — хладнокровно сообщил Варяг.

— Сам по себе… Ваши документы! — потребовал милиционер.

Видно, чем-то ответ Варяга его задел, и он решил погреть уязвленное самолюбие, немного отыгравшись на пассажире. Потребовав документы, он выпрямился и оглянулся. К «шкоде» как раз подходил такой же раздутый от амуниции напарник.

— Коля, займись-ка водителем, а я тут пассажира проверю, — крикнул он, откидывая назад руку с водительскими правами Тофика Бахрамова. Азербайджанец, выйдя на дождь, через плечо гибэдэдэшника бросал на Варяга отчаянные взгляды: не нарывайся, мол.

К пузатому капитану подошел напарник, такой же неторопливый и с виду неуклюжий лейтенант. Он взглянул на протянутые ему права.

— Нарушаете, гражданин водитель, — с ходу сказал он, повертев в руке пластиковый прямоугольничек.

Варяг, несмотря на овладевшее им раздражение, вдруг понял, что любая задержка в пути, а тем более конфликт с милицией сейчас может оказаться роковой. Неторопливо вытащив бумажник, он извлек оттуда две сотенные. Подумав, добавил еще пару и, сложив вдоль уголком, протянул в окно:

— Извини, командир. Вот мои документы. Понимаешь, брат, спешу очень, боюсь опоздать. Жена рожает… Надо успеть…

Капитан с каменным выражением лица облизал взглядом купюры, потом глянул на Варяга и чуть наклонился к окошку.

— Это как же понимать? — нарочито грозно сказал он, ловко и привычно забирая деньги.

— Да как тут поймешь женщину, когда она затеяла рожать, — делая вид, что не понял вопроса, ответил Варяг.

Но капитан, собственно, и не стал ждать ответа на свой вопрос. Сразу после того, как четыре стольника чудесным образом растворились в его кармане, он выпрямился и обратился к напарнику:

— Ладно, Коля, отдай этому права. Пассажир торопится, жена рожает, надо войти в положение.

Две глянцевые от дождя серо-зеленые спины не спеша поплыли обратно к сине-белому «жигулю» с матюгальником на крыше.

— Сколько ты ему дал? — сдавленно от переполнявшей его ярости поинтересовался Тофик. И тут же не выдержал, взорвался: — Ну разве не шакалы? Менты они и есть менты. А эти, постовые, самые поганые…

Дальше ехать было еще веселее. Тофик завелся так, как мог завестись только экспансивный кавказский мужчина, столкнувшись с несправедливостью. Но Варяг его уже не слушал. Теперь он по-настоящему мечтал побыстрее добраться до квартиры Сержанта и завалиться на диван.

Владислав Геннадьевич предусмотрительно вышел из «шкоды» недалеко от станции метро «Крылатское», спустился в подземный переход, миновал ряды торговых палаток, вышел на улицу и встал под деревом, откуда открывался вид на нужную ему белую шестнадцатиэтажку в глубине квартала на противоположной стороне улицы.

Через некоторое время, убедившись, что вокруг подъезда не крутятся подозрительные личности, он двинулся к дому. Превозмогая нервное желание оглянуться, Варяг не спеша вошел в парадную дверь. Поколебавшись, лифт не стал вызывать, а стал подниматься по лестнице.

В подъезде давно не убирали. В основном мусор оставался от бездельничающих подростков или алкашей: окурки, обрывки пакетов из-под чипсов, пластиковые шприцы, которыми делали явно не инсулиновые инъекции…

Варяг с трудом одолел четыре этажа. Дверь квартиры Сержанта ничем не выделялась — обычный коричневатый дерматин. Он, чутко прислушиваясь, нажал кнопку звонка. И замер в ожидании.

Послышались уверенные знакомые шаги, лязг отпираемого звонка — и дверь открылась. Варяг шагнул внутрь с чувством, что хотя бы на короткое время можно передохнуть. Ни с чем не сравнимое чувство безопасности овладело им.

Сержант был одним из немногих в его окружении, кому он в последние годы доверял безоговорочно. Так случилось, что их характеры и судьбы сошлись, совпали, словно были половинками разбитого целого. А ведь как трудно пришлось им притираться друг к другу, когда все началось с взаимной вражды, едва не завершившейся кровавым финалом… Об этом теперь подумать страшно.

Сержант тоже безумно рад был видеть Варяга живым и невредимым. Он помог Владиславу скинуть мокрый плащ и сразу же пошел на кухню за рюмкой коньяка, как он выразился, «для сугреву». Казалось бы, не виделись они меньше суток, но столько за этот короткий срок произошло, что казалось, часы растянулось в недели.

Сели, закурили. Коньяк теплой струей пролился внутрь — и стало совсем хорошо.

— Ну рассказывай, как доехал, — потребовал Варяг, грея ладонью ноющую рану на правой ноге. — Сколько раз шмонали? Утомили?

— Не то слово! На трассе через каждый километр патрули ДПС. Правильно ты сделал, Владик, что со мной не поехал… Точно тебе говорю — мою «хонду» заранее поставили на учет. Постоянно из потока машин вылавливали… Ментовское начальство, наверное, все никак не могло поверить, что тебя в салоне нет, а их псы работали вовсю. Все вверх дном перевернули, хорошо еще сиденья не вспороли, суки… Могли бы и там проверить, не зашил ли я тебя под обивку. Как мы с тобой и договаривались, сначала я порулил из Нахабина в сторону Волоколамска, а оттуда уже в обратный путь, через Лобню, так что добрался до Москвы во втором часу ночи. Может, это их тоже сбило с толку.

— Нет, — сказал Варяг, делая новый глоток коньяка и сразу затягиваясь ароматной сигаретой.

— Что «нет»? — не понял Сержант.

— Не сбило с толку. Они нас с Чижевским почти сразу вычислили. Как я тебе и сказал на Рижском, они сразу взяли меня на понт. Потом обстреляли на Дмитровском, а потом мы с Валерьянычем такой марш-бросок по подмосковным трассам, полям да лесам сделали — кому рассказать, не поверят!

— Да? А ты, Владик, расскажи, я-то небось поверю, — усмехнулся Степан, возясь у плиты. — Я тебе сейчас сварганю свою фирменную яишенку из шести яиц, с бекончиком, с лучком… и еще кое с чем… от шеф-повара.

— Да ну! — расплылся в блаженной улыбке Варяг. — У меня уже слюна пошла…

Пока Степан Юрьев хлопотал у сковородки, он стал подробно рассказывать о событиях этой ночи. Сержант слушал жадно. Он вообще был хороший слушатель, вживался в детали так, словно бы сам участвовал в этих лесных бегах.

Коньяк в пузатой бутылке потихоньку убывал, дымящаяся яичница с беконом исчезла с тарелки в считаные минуты, ароматный кофе был выпит. Когда Варяг закончил свой отчет, Сержант задумался, уставившись в залитое дождем окно и качая головой.

— Игра пошла по-крупному, Владик! Тебе так запросто на улицах Москвы теперь не появиться. Твое фотоличико у каждого постового в кармане. Придется целый спектакль устраивать… Потребуется грим, бутафория…

— Это я умею, — совершенно серьезно ответил Варяг.

— А что у Чижевского — у него и впрямь на хате что-то не так?

— Это ты вовремя, Степа, о Чижевском вспомнил. Он еще не звонил? Странно. Не дай бог что-то там стряслось. А если та квартира засвечена, то менты, скорее всего, засаду там выставили. Как бы они Валерьяныча не зацапали…

— Мне, Владик, кажется, если ещеч; полчаса звонка не будет, то мне придется туда съездить.

— Поедем вдвоем, я вот сейчас на часок глаза закрою, прикорну.

— Да ты что, Влад, — запротестовал Сержант. — Даже и не думай! Ты должен сейчас отдыхать. И рисковать тебе нельзя.

— Ладно, Степа, поедешь ты, — мотнул утверждающе головой Варяг. — Но пока подождем девяти часов, когда я свяжусь с Меркуленко, тогда все будет яснее. Николай-то Николаевич, наверное, сейчас голову ломает, куда это господин Игнатов запропастился — ведь договорились еще вчера созвониться.

— Ты напрямую ему звонить будешь?

— Да нет. Прямой связи у меня с ним теперь нет. Все контакты через доверенное лицо.

— Там, Владик, не может быть подставы? — поинтересовался Сержант.

— Не могу тебе сказать, Степан. Вроде человек надежный, как мне сказали. Да ты ее знаешь, секретарша Меркуленко — некая Алла Петровна. Но впрочем, и ей теперь звонить я не могу — наверняка ее пасут и все телефоны прослушиваются. Так что придется действовать кружным путем. Давай сделаем так — ты позвонишь ей в приемную, скажешь, что от Герасима Герасимовича Львова и что тебя интересует та встреча, о которой он, то есть Герасим Герасимович, с ней говорил… Но она может по телефону тебе ничего не сказать. Точнее, наверняка ничего не скажет — и правильно сделает. Ты попроси ее выйти на улицу и позвонить мне сюда с телефона-автомата.

— А если вдруг она спросит, кто я такой и чего хочу? — ухмыльнулся Степан.

— Не спросит. Скажи, что тебе ее телефон дал Владислав, знакомый Герасима Герасимовича Львова… Скажи: «Он хочет с вами встретиться и готов подъехать, куда вы скажете, — на Старую площадь, в Китай-город, куда угодно…»

Варяг уставился в окно. Он вновь ощутил нервное напряжение. Его судьба, его будущее, будущее его дела опять зависели от одного-единственного звонка.

26 сентября

8.15

Впереди показалась высотка Министерства иностранных дел. Шпиль сталинского небоскреба вонзался в серое влажное небо и сам казался серым, потускневшим, линялым. Чижевский попросил молчаливого водителя притормозить у подземного перехода на Смоленской площади. Серая, проржавевшая от времени «Волга», замедлив ход, приткнулась среди других машин, припаркованных у тротуара.

Мимо проковылял вымокший под мелким дождем бомж, скользнул взглядом по «Волге» и заговорил со своей такой же зачуханной спутницей — когда-то, возможно, миловидной, но сейчас безобразно оплывшей теткой в валенках и вытертой меховой шубе без пуговиц. Оба направлялись к бетонному зеву подземного перехода. Николай Валерьянович расплатился с подбросившим его молчаливым парнем, выпростался из машины, хлопнул дверцей и зашагал по Арбату. Чем ближе он подходил к своему дому, тем сильнее охватывала его безотчетная тревога. Он ничего не мог с собой поделать, хотя все время, пока ехал сюда, старался убедить себя в том, что его волнения, сомнения, подозрения беспочвенны, что, несмотря на утренний час, в доме просто никого нет, а автоответчик просто забыли включить. Что на самом деле все хорошо, все обычно, нормально, как и должно быть, что ничего не случилось ни с его Риммой, ни с ее сыном Сашкой.

Вот и его дом. Чижевский еще издали отметил перед подъездом темную фигуру. И, лишь подойдя немного ближе, убедился, что это был милиционер, дежуривший у входа. Причем явно не из участковых, заглядывающих на свой участок по текущему вопросу. Те всегда держались спокойно, по-хозяйски, а этот как-то нервно прохаживался взад-вперед, постоянно оглядываясь по сторонам и всем своим видом давая понять, что топчется тут не по своей воле, а по распоряжению начальства…

Чижевский с холодным удовлетворением понял, что чутье не обмануло его. Похоже, дело обстояло еще хуже, чем он предполагал: засада была выставлена не только у квартиры, но и у подъезда. Но видимо, как оно часто бывает, верхи хорошо планируют, а низы старательно все портят: топтун у подъезда маскировался из рук вон плохо. По крайней мере, это сразу бросилось в глаза бывшему военному разведчику. Его бы воля — гнал бы он таких работничков в шею… Но сейчас беспечность «наружки» оказалась Чижевскому только на руку.

Он неторопливо прошел мимо дежурного, обогнул дом и у торцовой стены пробрался к двери, ведущей в подвал. Знакомиться с подземными коммуникациями дома, в котором ему приходилось селиться, пускай даже и ненадолго, всегда было его неукоснительным правилом. И Чижевский конечно же лучше здешних старожилов теперь знал внутреннюю планировку этого сооружения, построенного еще в девятнадцатом веке.

Обитая оцинкованной жестью дверь была закрыта, но лишь на висячий замок, дужка которого легко открывалась даже обычным перочинным ножом.

Чижевский, оглядевшись, скользнул в подвал, аккуратно затворив за собой дверь. В полумраке он спустился по щербатой каменной лесенке в теплое влажное нутро подвала, прошел вдоль толстой трубы отопления. Чтобы пропустить трубу через перегородки, кирпичная кладка стен в незапамятные времена была варварски разрушена, причем так основательно, что он спокойно, без всяких усилий пролезал сквозь эти проломы. В одном углу подвала лежбище бомжей, сейчас почему-то пустующее: два матраса, ящик, приспособленный вместо тумбочки, старый телевизор, провода от которого убегали куда-то в потолок, пустые бутылки на бетонном полу.

Преодолев все незначительные препятствия, Чижевский вошел в подъезд через черный ход. Топтун продолжал тусоваться у входной двери — темный силуэт на светлом фоне дверной коробки подъезда был хорошо виден. Быстро скользнув в сторону, Чижевский стал подниматься по щербатым каменным ступеням.

В старых московских домах всегда стоит свой особый запах. Запах жилья, которому десятки и сотни лет. Запахи пищи, одежды, старинных вещей: все это просто впиталось в кирпичную кладку…

Вот и седьмой этаж. В подъезде царит тишина. Чижевский, сжимая одной рукой «беретту», другой достал ключи и, осторожно вставив их в прорезь замка, отворил дверь.

Его сердце оборвалось… В квартире царил полный разгром — по всему коридору были набросаны одежда, битая посуда. Повсюду была кровь — на обоях, на узком зеркале, на полу… В глубине коридора лежало тело мужчины. Труп. С нелепо перекрещенными ногами и задранной вверх левой рукой. Одного взгляда ему хватило, чтобы опознать мертвеца: это был один из его бойцов — Витя Шульгин, который вместе с напарником Толей Раковым обитал в свободной комнате этой квартиры. Чижевский почувствовал — нет, услыхал, как шумно стучит сердце — точно тяжелый молоток: бум-бум, бум-бум, бум-бум… Он медленно прикрыл за собой дверь и, осторожно переступая через разбросанные вещи, прошел в глубь коридора. До его слуха донесся странный звук!.. Словно далекий приглушенный вой ветра. Сегодня ночью точно так же завывал ветер в печной трубе охотничьего домика. Напряженно прислушиваясь и стараясь распознать источник звука, Чижевский сделал шаг к трупу своего бойца. И тут же заметил на пороге кухни второй труп. Неужели и Толю Ракова убили? Так и есть — Раков! Судя по всему, ребята даже не успели воспользоваться своими пистолетами, которые — Чижевский знал это наверняка — были у обоих. Выходит, их застали врасплох… Его взгляд упал на синюю «Нокию», лежащую возле Толика. Он поднял мобильник — телефон был включен. Чижевский нажал на кнопку последнего вызова: на дисплее высветился его сотовый номер — Толик в последний момент попытался связаться со своим начальником и что-то ему сообщить. Чижевский выругался про себя. Страшное дело — обоих ребят буквально изрешетили пулями. Судя по обломкам мебели и осколкам битого стекла, тут разгорелась нешуточная драка. Ребята, вероятно, дорого продавали свою жизнь.

Николай Валерьянович убрал найденный мобильник к себе в карман и снова прислушался. Глухое завывание его совсем не пугало. Теперь оно просто разрывало ему сердце. Он уже понял, откуда доносится этот звук, этот нечеловеческий стон.

Чижевский рывком дернул дверь в спальню. Его любимая женщина Римма сидела на полу, склонившись над неподвижным телом Сашки. Голова сына лежала у нее на коленях. Женщина услыхала скрип отворяющейся двери и, ничего не понимая, оглянулась. Глаза у нее были налиты слезами, безумные, остекленевшие. Было очевидно, что она не узнала вошедшего и, снова обхватив голову мальчика, прижала ее к своей груди. Чижевский подошел и присел рядом на корточки. Римма продолжала тихо, как собачонка, ничего не замечая вокруг, лишь все сильнее и сильнее подвывать, прижимая к груди безвольно повисшую голову сына.

— Риммуля, родная, милая, что здесь произошло? — прошептал, холодея, Чижевский.

— Здесь кровь, кровь везде, много крови… — неожиданно ровным, бесстрастным голосом, повторяясь, ответила женщина. — И Сашенька в крови. Зачем он вымазался. Я же ему говорила…

И она опять глухо завыла. У Николая Валерьяновича все сжалось и застыло внутри.

И вдруг женщина, перестав выть, дрожащим голосом ответила:

— Я вернулась полчаса назад и еще подумала, чего это милиционер у подъезда стоит. Сначала я думала, что с тобой что-нибудь произошло, побежала наверх, а тут такое… И Сашенька в крови… Здесь кровь… Кровь везде… Много крови…

Она снова тихо заплакала. Слезы ручьем лились из ее глаз, и мертвое лицо сына стало тут же мокрым, словно и он запоздало заплакал по своей такой безвременной и такой неуместной кончине.

Чижевский выпрямился, огляделся вокруг. Кровать, где спал мальчик, была вся в крови — в его, Сашкиной, крови. Видимо, убили подростка во сне, вся простыня в подтеках крови… Да, поработали отморозки… Кто же здесь мог быть? Кому нужна была эта кровь?

Чижевский достал мобильный телефон. Нужно срочно предупредить Владислава. Не исключено, что ему не стоит появляться у Сержанта. Раз они вычислили эту квартиру в районе Арбата, то вполне могут вычислить и квартиру Степана Юрьева в Крылатском.

Взяв трубку в руку, Николай Валерьянович начал набирать номер, но вовремя остановился, подумав, что, весьма вероятно, и этот мобильный тоже прослушивают. Кто-нибудь из служивых в наушниках только и ждет, чтобы он позвонил и невольно выдал им местопребывание Варяга. Чижевский сначала хотел было вернуться к Римме, что-то сказать ей, хоть как-то поддержать ее. Чижевский ощущал горькую вину за смерть ее сына… Все это конечно же из-за него. Но что теперь можно изменить? Судьбу не поменяешь. И любовь не выкинешь из сердца просто так. Страшно и горько. Невосполнимо и совершенно необъяснимо. Но все потом. Осмысление, месть, враг. А сейчас нужно уходить.

Он вернулся к Римме, молча поцеловал ее и тихо сказал:

— Да. Это ведь за мной приходили, Римма. Меня искали. А нашли Сашеньку. Сейчас сюда милиция подъедет. Мне нельзя, чтобы они меня здесь застали.

Римма на какое-то мгновение перестала плакать, снова посмотрела на Николая Валерьяновича пустым взглядом, а потом тоненько завыла.

Уже на выходе из квартиры, у двери, он вдруг подумал о происходящей несуразице: на входе в подъезд дежурит постовой. А в доме, где убито трое, никого, и об этом даже никто не знает. Бред. Чушь собачья. Что-то с ментурой не то, не в порядке.

Он вернулся в комнату, снял трубку телефона и набрал «02». Ему ответила усталая девушка, неразборчиво назвала свой номер. Он сразу сообщил адрес и добавил:

— Разбойное нападение на квартиру.

— Есть пострадавшие? — переспросила, сразу же спохватившись, дежурная.

— Да, трое. Двое мужчин и подросток.

— Что с ними?

— Убиты, — сказал он и положил трубку, упреждая неизбежный вопрос о личности звонящего.

Потом быстро вышел из разгромленной квартиры и спустился по лестнице. На первом этаже, прежде чем свернуть в подвал, он снова увидел в светлом проеме дверного окна силуэт незадачливого топтуна. На мгновение фигура расплылась, точно масляное пятно на воде, и вместо нее с потрясающей ясностью перед глазами Чижевского возникло белое мертвое лицо Саши…

Топтун, чье внимание в этот момент привлекли два ханурика с пластиковыми пакетами, набитыми пустыми бутылками, среагировал на звук шагов довольно запоздало. Он повернулся, посмотрел в лицо вышедшему из подъезда мужчине и содрогнулся. Он увидел не лицо, а, скорее, восковую маску смерти.

Когда Николай Валерьянович вышел со двора на улицу, возле подъезда было уже столпотворение. Через пять минут подъехали затянутые в бронежилеты бойцы ОМОНа, они сразу же сгрудились вокруг неподвижного тела топтуна, тут же отодвигая от места происшествия любопытствующих зевак, высыпавших из соседних подъездов. Все моментально узнали и о перестрелке на седьмом этаже, и о нападении на сотрудника милиции перед домом.

Выйдя на Арбат, Чижевский быстро зашагал в сторону Смоленской площади. Не рискуя воспользоваться мобильником, он зашел в попавшуюся ему по дороге телефонную будку и позвонил на квартиру Сержанту. Взял трубку Владислав, и Чижевский, опуская детали, рассказал ему обо всех событиях в Большом Афанасьевском переулке.

На Варяга его отчет произвел очень тягостное впечатление. После долгой паузы он глухо произнес:

— Валерьяныч, сдается мне, что кто-то вокруг меня зачищает площадку, чтобы было сподручнее провернуть какую-то свою операцию… Ни перед чем, гниды, не останавливаются — даже мальчишку-под-ростка убили…

Он помолчал, а потом спросил:

— Можешь найти кого-то из своих верных ребят?

— Этим я сейчас и хотел заняться, — ответил Чижевский.

— Тогда действуй, Николай Валерьянович, мне скоро понадобится серьезное прикрытие. Я готовлю встречу. И ты будь к ней с людьми готов. Сейчас буду связываться с людьми Меркуленко. Может быть, придется ехать прямо туда, на Старую площадь…

Чижевский оторопел.

— Да ведь это же все равно что лезть прямо в пасть крокодилу!

Варяг невесело ухмыльнулся:

— А что делать прикажешь? Коли попал в болото к крокодилам, то, чтобы выбраться из трясины, приходится шагать по крокодильим головам…

26 сентября

8.30

В этот ранний час мощенный булыжником Троицкий мост, соединяющий белую бочку Кутафьей башни с Троицкими воротами, был еще пустынен: толпы туристов, жаждущих проникнуть за краснокирпичные стены древней московской крепости, начнут роиться здесь не раньше одиннадцати, а пока у плотно сдвинутых турникетов скучали два милиционера. Оба сразу узнали важного кремлевского чиновника и, вытянувшись в струнку, синхронно отдали ему честь. Тот, по еще не изжитой старой привычке, тоже расправил плечи и уже приготовился приложить правую кисть ко лбу, как вдруг вспомнил, что давно уже ходит в цивильном, и, поспешно отдернув руку и не потрудившись предъявить красное удостоверение сотрудника президентской администрации, важно кивнул обоим.

Он не успел пройти и пятидесяти шагов, как сзади его окликнул зычный голос:

— Сергей Гурьевич! Постойте!

Тялин на ходу повернулся вполоборота и угловым зрением увидел, что за ним легким, пружинистым шагом поспешает Василий Васильевич Яшин с явным намерением сообщить какие-то новости. Дождавшись сослуживца, Тялин обменялся с ним рукопожатием, и они, уже не торопясь, двинулись вперед.

— Лучше мы с тобой здесь, на свежем воздухе, потолкуем, — заговорщицки подмигнув, предложил Яшин. — А то я что-то в последнее время не доверяю нашим стенам…

— Боишься, что у них выросли ушки? — усмехнувшись, спросил Тялин.

— А то! Думаешь, эти московские старожилы глупее нас с тобой… — Яшин не стал развивать свою мысль и перешел к делу: — Сегодня ночью мои охотники продолжали облаву на Игнатова. Пока без особых успехов, правда, но, похоже, его загоняют на флажки…

И тут зазвучала легкомысленная мелодийка, сначала очень тихо, еле слышно, потом все громче и громче. Тялин даже огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится музыка.

— Это у меня… — Яшин выхватил из кармана серебристую коробочку сотового телефона и поднес ее к уху. — Алло! А, Евгений Николаевич! — Он радостно подмигнул Тялину и, прикрыв микрофон ладонью, прошептал: — Это Урусов… Так… Так… — Василий Васильевич даже остановился, внимательно выслушивая доклад генерал-полковника МВД и время от времени удовлетворенно кивая. Несколько раз он кинул на Тялина торжествующий взгляд. — Ясно, Евгений Николаевич! Ну что ж, будем ждать дальнейших событий. Думаю, это не последние новости…

Отключив мобильник, Василий Васильевич крякнул:

— Тэ-эк-с… Урусов доложил о последних оперативных сводках по Москве.

— Кстати, ты не боишься… — прервал его с озабоченным видом Сергей Гурьевич, — что у мобильника тоже могут вырасти во-от такие уши!

Яшин самодовольно хмыкнул:

— Ха, пусть растут! Ничего суперсекретного он мне не сообщил! Только оперативная сводка по Москве! И не более. Об этом сегодня по всем телеканалам будут вещать… Значит, дела такие. Сегодня рано утром совершено бандитское нападение на квартиру ветерана государственной безопасности генерал-лейтенанта Герасима Герасимовича Львова. Квартира ограблена, Львов убит. Но это не все. Примерно в то же время был совершен бандитский налет на квартиру гражданки Риммы Николаевой в Большом Афанасьевском переулке… Тоже с целью ограбления. Убиты находившиеся в квартире двое мужчин и пятнадцатилетний сын Николаевой. Документы при убитых обнаружены не были. Личности их устанавливаются. Никакой связи с убийством Львова…

Они медленно шагали по Соборной площади Кремля в сторону пятиэтажного желтого административного здания, притулившегося за колокольней Ивана Великого, в глубине зеленого скверика, вдали от посторонних глаз.

— Ну а мальчишку-то зачем? — поморщился Тялин.

Василий Васильевич пожал плечами:

— Да попал под шальную пулю. Люди Урусова и сами не ожидали, что там эти братки окажутся. Представляешь, в той квартире сидели два громилы. Из-за них-то и пришлось стрелять… В любом случае мы попали в точку: в Большом Афанасьевском — явочная квартира, где скрывался гражданин Чижевский, а эти удальцы прикрывали или охраняли его… Там выставлено наружное наблюдение. Так что, если в этой квартире появится Чижевский, а он наверняка появится, — мы ему сразу сядем на хвост.

— А что со Львовым? — коротко поинтересовался Тялин.

— Наповал. Старик пытался оказать сопротивление… рядом с убитым найден именной наградной пистолет. Чуть ли не подарок самого Андропова.

— Да ты что! — Сергей Гурьевич был искренне удивлен и даже присвистнул. — Ну, земля ему пухом… А что с третьей квартирой? Вчера ты говорил, что вроде бы есть еще третья квартира, куда Варяг регулярно звонил…

— Да, на Кронштадтском бульваре… По тому адресу пока данных нет.

— Значит, что мы имеем, — задумчиво произнес Тялин, присаживаясь на скамейку в укромном уголке скверика, недоступного для посетителей Кремля. — Две их явки провалены. И они это знают. Варяг теперь фактически загнан в угол. Мы лишили его важнейшего канала связи с нашим… — Тялин многозначительно поднял бровь. — Что ему остается? Остается ему одно — искать любой возможности встретиться с Меркуленко. И как можно скорее. Времени у него в обрез — сутки. Предварительная договоренность о встрече с Толиком, как я понимаю, у него есть, но сам он выйти на него не может, только через посредника — только через Николая Николаевича… Так что ему кровь из носу сегодня надо добраться до Меркуленко.

— Зачем? — Василий Васильевич передернул плечами. — Если договоренность о встрече есть, то что ему мешает лично встретиться с ним и без посредничества Меркуленко?

Тялин энергично покачал головой:

— Нет, я за эти полтора года московской службы Толика хорошо изучил — не станет этот деятель рисковать репутацией и встречаться с криминальным авторитетом, уголовником-рецидивистом.

— Какой же Игнатов рецидивист? — развел руками Яшин. — Его высокопоставленные благодетели в МВД и в Белом доме так все обстряпали, что Варяг выполз из всего дерьма чистеньким и во всех злоупотреблениях в концерне «Госснабвооружение» оказался виноват некий мифический Ипатов… А что касается уголовника, так ведь никакого уголовного дела на Игнатова нет. Даже секретное досье из управления по борьбе с оргпреступностью на Мытной куда-то исчезло, а ведь оно было — сотни страниц! Все официальные документы о его криминальном прошлом уничтожены. Теперь поди докажи, что он вор в законе и смотрящий России! В нашей конторе остались, конечно, материалы оперативной разработки, но фээсбэшные бумаги, все эти донесения, прослушки, перехваты в суде не предъявишь… Россия — не Америка…

— А жаль! — Сергей Гурьевич снял с правого запястья тяжелые часы «Бом и Мерсье» на золотом браслете и стал трепать браслет — так он всегда делал, когда нервничал. — Да, господин Игнатов — теперь чистый предприниматель. Чисто конкретный предприниматель… Легальный бизнесмен… Если полученные нами сведения верны и ему действительно предложат финансировать строительство комбината по переработке ядерных отходов в Североуральске… — Он осекся и помотал головой.

— Знаешь, Сережа, я внимательно изучил личность этого Игнатова… — Яшин цыкнул зубом. — Если судить даже по открытым публикациям в прессе, а о нем много писали в связи с тем скандалом вокруг «Госснабвооружения»… Так вот, можно со стопроцентной уверенностью предположить, что, если только его подпустят к этому проекту, он быстренько подомнет под себя вообще всю атомную промышленность страны! И электроэнергетику в придачу. Такому, как Игнатов, если дашь палец — всю руку откусит!

Надев часы на запястье, Тялин резко поднялся со скамейки.

— Именно поэтому встречи Игнатова с Толиком допустить нельзя! Мне лично наплевать, какой комбинат будет строить Варяг — по переработке ядерных отходов, или макулатуры, или коровьего дерьма… Для нас главное сейчас — отодвинуть его от самого. Чтобы он ни в какие переговоры не вступал, никакие договоренности не заключал. И — отодвинуть его от общака. Мы с тобой этот общак из Гибралтара выковырять не сможем, но мы сможем… должны смочь… ликвидировать Варяга как смотрящего, как держателя общака. Нам эти миллиарды нужны как солнце, воздух и вода. Не успеешь оглянуться — наступит две тысячи четвертый год. Новые президентские выборы. И первой скрипкой в этих выборах должны стать мы, а не «железный Толик». И этих миллиардов нам как раз хватит…

Яшин тоже встал и посмотрел на часы:

— Без пяти… Пора. Но только если Варяг уже в Москве и если у него уже есть договоренность о встрече, как ты помешаешь ему?.. Мы же не знаем, где он. После вчерашнего наезда на Дмитровском шоссе он наверняка затаился. И непонятно, где его теперь искать. Вчера он был в Москве, а сегодня, может, уже в Воронеже…

— Нет, Вася, — покачал головой Тялин. — Какой там Воронеж! Ему, гаду, сейчас никак нельзя из столицы отлучаться. Он ждет встречи как манны небесной — тем более что вроде как там все на мази. Наверняка где-то поблизости сидит, дожидается сигнала… А может, уже и дождался. Нет, никуда Варяг из Москвы не рыпнется. Он поблизости кружит, как голодный ворон.

Куранты на Спасской башне, вызвонив переливчатый зачин, гулко пробили девять раз.

— Я тебе больше скажу, Вася, — на губах у Тялина вызмеилась ядовитая улыбка, — нам его даже искать не надо. Он сам, как мотылек, на огонь прилетит. Прилетит как миленький! Помнишь, как в той песенке, — крылышками бяк-бяк-бяк… И тут-то мы его, голубчика, и прихлопнем — шмяк-шмяк-шмяк…

— Как?

— Есть идейка, — уклончиво ответил Тялин. — Сейчас для нас первая задача не Варяга нейтрализовать, а Меркуленко. Теперь, когда Львова нет, Николай Николаевич остается единственной ниточкой, которая связывает Варяга с Толиком… Эту ниточку необходимо обрезать!

— Но мы уже дважды готовили на Варяга покушение — и дважды безрезультатно!

— А я не про Варяга толкую. Теперь надо действовать с другого конца. Меркуленко… — сжав губы, выдохнул Тялин.

— Ты что имеешь в виду, Сережа?

— Не то, о чем ты подумал, Вася, — усмехнулся Сергей Гурьевич. — Меркуленко нужно не устранить, а просто отстранить. Отправить куда подальше из Москвы. Лучше куда-нибудь за кордон — и немедленно.

— И как же нам действовать?

— О Меркуленко, Вася, пусть позаботится Штерн… С его возможностями это будет несложно…

Вчера поздно вечером он мне звонил и изложил некую программу действий. Остроумных действий. Сегодня кое-что произойдет с гражданином Меркуленко… А что касается Толика и его предполагаемой встречи с Варягом, то у меня и на этот счет есть одно соображение…

— Тоже отстранить? — Василий Васильевич понизил голос и, сощурив левый глаз, нажал указательным пальцем правой руки на воображаемый спусковой крючок.

— Помнишь Николая Ивановича Соколова? — пропустив ехидное замечание мимо ушей, спросил Тя-лин.

— Николая Ивановича? Из центрального аппарата? Ну, помню… Который покончил с собой на даче. Темные ходили слухи об этом самоубийстве… А почему ты вспомнил?

— Коля, царство ему небесное, был мастер на всякие выдумки. Я с ним как-то разговорился по душам — дело было летом двухтысячного, сразу после моего перевода из Питера. Я тут еще мало кого знал, только-только получил назначение в аппарат… А он уже тогда искал новые контакты: почуял, проныра, что политический флюгер резко повернулся на север… И ко мне начал подкатываться. Мы с ним случайно познакомились на торжественном собрании… Президент там выступал. Так вот, Коля меня очень настойчиво приглашал к себе в кафе на Речной вокзал… Кафе «Парус»… Он вроде как был его хозяином. Мы там с ним пару раз пиво пили. Разговорились. И знаешь, что он мне однажды брякнул: лучший, говорит, способ завоевать доверие шефа — организовать на него покушение и спасти ему жизнь.

— Вот сукин кот! Ну и выдумщик же был этот Коля! — Василий Васильевич достал мобильник и с опаской поглядел на дисплей, точно хотел удостовериться, что телефон выключен и их разговор не прослушивается.

— Да это не он придумал, — вздохнул Тялин. — Это Лаврентия Павловича придумка. И он ее не раз применял, между прочим. Ну, так что, может, и мы воспользуемся его мингрельской хитростью?

— В каком смысле? — не понял Яшин. Или сделал вид, что не понял, желая, чтобы Сергей Гурьевич внятно сформулировал свою задумку.

— В таком, что мы обложим Варяга со всех сторон, отрежем его от Меркуленко, а заодно и от самого… Завтра Толик должен участвовать в заседаний Российского энергетического совета в Торгово-промышленной палате — он же заместитель председателя совета. Это на Ильинке. Там место удобное: улица узкая, дома впритирку стоят. Парковка — яблоку негде упасть… Словом, удобное место для…

— Погоди, погоди… В Торгово-промышленной палате? — встрепенулся Яшин. — Уж не там ли Варяг с ним наметил встречу? — Он хлопнул Сергея Гурьевича по плечу. — Ну а где же еще! Если они встречаются завтра — то не в Кремле же и не на Старой площади!

Тялин молча пожал плечами. Ему вдруг стало не по себе: а если его мобильник и впрямь прослушивается — вон Ваське же эта мысль пришла в голову, не зря же он только что пялился на свой. Эти умники и к отключенному телефону могут присосаться своими ушами… Нет, пора заканчивать этот скользкий разговор, который зашел уже слишком далеко… Хотя Васька сделал неглупое предположение — как это ему самому такая элементарная мысль не пришла в голову: встреча и впрямь может состояться завтра на Ильинке…

— …Если на Ильинке, то мы вообще сразу двух зайцев убьем с одного выстрела… — продолжал размышлять вслух Яшин.

Тялин поднял палец вверх и жестом посоветовал тому прикусить язык.

— Про выстрел это ты точно подметил… — с нажимом произнес Сергей Гурьевич. — Кому бы можно было это дельце поручить?

— Да тому же Урусову…

— Урусову? — Они подошли к крыльцу желтой пятиэтажки и остановились на первой ступеньке. — Хотел бы я поглядеть на твоего Урусова… Тебя послушать, так этому Урусову кровь людскую пролить — что стакан холодного боржоми в жаркий день выпить. Ты уверен, что он на этот раз не оплошает?

— Не оплошает. Все-таки его люди на Ленинском все чистенько провернули… И к тому же я его строго предупредил. Мол, если опять лажанется — премии лишу!

— Я со своей стороны тоже кое-что предприму. Сейчас девять — как раз все кремлевские начальнички уже в своих кабинетах должны быть… Пора действовать!

С этими словами Тялин отошел подальше от крыльца, включил мобильный и набрал номер. Притом что, общаясь со своими доверенными людьми, он давно уже пользовался особым кодовым языком, вести неофициальные переговоры со служебного телефона в рабочем кабинете все же опасался.

26 сентября

9.20

Такое с Варягом случалось редко — и давно: в ту пору, когда он, Владислав Щербатов, занимался экономикой и правом и добился широкой известности в узких кругах, и чуть позже, когда сфера его интересов от международной экономики плавно сместилась к рискованному, но увлекательному бизнесу широкого профиля. Бывало, просидев всю ночь за письменным столом и вконец обессилев от напряженных расчетов и рассуждений, когда рассвет уже размывал четкие контуры ночи серым маревом, он вставал из-за стола, потягивался, разминая застывшие мышцы, — и вдруг замечал себя в настенном зеркале. Казалось бы, что может быть более знакомым и привычным, чем собственное лицо, но за те томительные часы, когда все его мысли, обостряясь, улетали далеко-далеко, дальше некуда, куда только мыслью и можно достичь, успеваешь отвыкнуть от всего привычного, потому и собственное отражение в зеркале воспринималось сквозь призму внезапно нахлынувшего ужаса: кто этот черный человек, всплывший из глубины сна? Но в следующую секунду наваждение проходило, и все становилось на свои места, и этот незнакомый облик становился опять узнаваемым…

Однако сейчас, в который уже раз не дозвонившись Львову и злобно бросив трубку на рычаг, Варяг с раздражением и невольным внутренним испугом поймал себя на мысли, что глядит на самого себя в зеркале серванта — и не узнает. Ему вдруг вновь показалось странным отождествлять себя и это мрачное лицо из Зазеркалья. На какой-то миг он даже забыл о Герасиме Герасимовиче, который почему-то не снимал трубку своего спецтелефона. С затаенным, почти детским испугом разглядывал Варяг самого себя и не мог понять, как могло случиться, что этот мужик с волевыми скулами, с глазами, полными неистовой злобы, и есть он.

Лицо напротив разгладилось, повеселело, потому что самому Варягу стало смешно: ну и дела, расскажи кому-то из его верных соратников, что его посещают такие чудные мысли, все решат, что он спятил! Варяг отошел от зеркала, вернулся на кухню, сел и снова погрузился в раздумья. Что же случилось? Куда пропал Герасим Герасимович? Неужели он спешно собрался и отправился… на Старую площадь? Почему он не предупредил его? Или не успел? Не смог?

Своими тревожными сомнениями он поделился с Сержантом.

— Да мало ли куда он мог слинять? — успокаивал его Степан. — Вы же с ним конкретно ни о чем не договаривались? Что он тебе посоветовал?

— Залечь на сутки на дно, — хмуро отвечает Варяг.

— Ну вот видишь, он тебя будет искать только через сутки. У тебя же впереди целый день! Найдется твой Львов.

— Не мог он так внезапно исчезнуть… — покачал Варяг головой. — Слушай, ему кто-то позвонил, когда он со мной беседовал по спецсвязи. Он еще сказал, что по другой линии звонят. Может, действительно по делам умотал?

— А я что говорю! — обрадовался Сержант. — Конечно, уехал. А если тебя это так тревожит, давай я сам туда съезжу. А ты сиди тут и жди звонка Чижевского.

— Ладно, — согласился Варяг. — Езжай, Степа. Я бы и сам поехал, но не могу. И ты там тоже не маячь особенно.

— Не маячь! — обиженно передразнил его Степан. — Мне-то не впервой. Меня учить не надо…

— Все равно не теряй бдительность, — продолжал Варяг. — Львов на Ленинском проспекте живет. Я сам у него ни разу не был, мы с ним обычно на Тверском бульваре стрелку забивали. Так что тебе придется на месте самому осматриваться. И учти: квартира старика наверняка уже под колпаком.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Сержант, уже накидывая куртку и собираясь уходить.

Он пошел к выходу. У двери обернулся и сказал с улыбкой:

— Все будет нормально. Если Львов дома, я его тепленьким возьму.

Было около десяти утра. Машины уже запрудили московские улицы. Синяя «хонда» резво плыла в потоке разноцветных стальных насекомых, где среди уродцев «Жигулей» и «Москвичей» яркими пятнами выделялись щеголеватые иномарки. Опытный глаз бывшего бойца Иностранного легиона тут же отметил, что соотношение автомобилей три к пяти не в пользу импортных тачек. Но все равно иномарки упрямо продолжали свою победную экспансию на улицах Москвы. Лениво оглаживая взглядом проносящиеся мимо машины, Степан бессознательно искал в зеркале заднего вида возможный хвост — постоянное ожидание слежки давно вошло в его привычку, стало неотъемлемой частью его натуры.

Мелкая изморось, оседавшая на лобовом стекле, внезапно исчезла. Дворники в последний раз дернулись, смахивая остатки ночного ненастья, и застыли. «Хонда» нырнула под путепровод, ушла вправо под мост и вырвалась на волю широкой магистрали. Вот и Ленинский проспект. Сержант сверился с записанным на клочке бумаги адресом. Скоро покажется нужный дом.

Не доехав почти квартал до цели, Сержант припарковал «хонду» на стоянке недалеко от ремонтируемого здания какого-то института. Несмотря на ранний час, за забором, окружающим стройку, было уже людно. Это не старое доброе время, в котором когда-то жил Степа Юрьев, — сонное, беспечное, застойное. Сейчас никто просто так держать работяг на объекте не будет, подумал Сержант, сейчас все в России подчиняется американскому золотому правилу «время — деньги». Даже притом, что на московских стройках в основном трудятся украинцы, молдаване или турки вперемешку с неграми в ушанках…

Подходя к воротам стройки, Степан тут же забыл о работягах, сконцентрировавшись на предстоящем деле. Как в старое доброе время, нервы натянулись как струна, голова прояснилась и все мысли упорядочились — так широкая река, зажатая между бетонных щек дамбы, превращается в узкий быстрый поток… Он ощутил то знакомое состояние, когда руки, ноги, да и все тело работают помимо воли, не нуждаясь в указаниях вечно запаздывающего сознания, — привычное состояние, оттренированное еще в Южной Африке, под палящим тропическим солнцем, под коварными пулями безжалостных повстанцев.

Миновав никем не охраняемые ворота, Сержант быстро прошел мимо упершегося лапами в землю автокрана, из чьей кабины, перекрикивая грохот ревущего движка, что-то сипло орал крановщик. Перепрыгнув через пару свежевырытых траншей, он проскользнул в застекленный зев подъезда.

Никого не встретив в широком вестибюле, Сержант быстро поднялся на второй этаж. В воздухе стоял горький запах цементной пыли. Он заглянул в ближайший дверной проем и ступил на мягкую стружку только что отциклеванного паркета. Поставив прихваченную из машины сумку на подоконник, он расстегнул «молнию» и вынул серый хэбэшный бушлат с надписью на спине «Мосгаз». Натянув бушлат поверх своей бежевой куртки и оставив сумку на подоконнике, он вышел из здания точно тем же маршрутом. Крановщик все так же продолжал орать на безразличных к его воплям смуглых рабочих, и железные лапы автокрана все так же мелко дрожали от напряжения.

Вид этих железных лап, силящихся удержать равновесие на раскисающей под их тяжестью земле, все еще стоял у Сержанта перед глазами, когда он подходил к дому Львова. Ему подумалось, что вот так же, как и этот автокран, Варяг пытается выстоять перед слепым натиском своих бесчисленных врагов. Сможет ли? Конечно, сможет, усмехнулся он мысленно. До сих пор ему это удавалось. Удастся и на сей раз.

Но, несмотря на эти успокоительные самовнушения, беспокойство, копошащееся где-то в глубине души, не проходило. Потом он понял, что тревога возникла не напрасно и скопление машин — большей частью милицейских — возле нужного ему подъезда, конечно, не случайно.

У подъезда стояли два фургона «скорой помощи», вокруг них застыла стайка зевак — никуда не спешащих местных обывателей, в основном пенсионеров. Все, тихо переговариваясь, смотрели на темный вход подъезда, который, как церберы в преддверии ада, охраняли два сержанта, тупо уставившиеся в пустоту поверх голов зевак. У обоих на выпуклых животах висели «калаши», и оба безостановочно жевали, синхронно двигая челюстями.

— А что тут случилось? — спросил Сержант сгорбленного старичка в драповом черном пальто, который, вытянув худую длинную шею, прислушивался к шепоту двух пожилых женщин.

Старик отмахнулся от подошедшего и неожиданно со злобой накинулся на соседок:

— Да будет вам врать-то! Вам откуда знать-то? Я Герасим Герасимыча знаю уж лет тридцать. Мужик что надо, правильный мужик. Генерал! Таких бы побольше, так не было бы бардака, как сейчас. Правильно говорю?

Последнее относилось уже к Сержанту, в котором старик по каким-то признакам признал единомышленника.

— Нет, ты представляешь, — продолжал горячиться дедок, — чуть человек хороший, так его сразу в расход… А Герасим Герасимыч мировой мужик был, с ним запросто можно было поговорить, даром что генерал кагэбэ. Каких людей убивают, сволочи!

— А кто убил? — стараясь не выказывать слишком подозрительного любопытства, спросил Сержант.

Он лихорадочно просчитывал свои дальнейшие шаги. Львов убит — значит, можно сваливать. Все равно теперь уж ничего не узнать… Но навык профессионала требовал выведать все подробности происшествия. Надо было как-то пробраться наверх, поближе к квартире убитого.

— Как «кто»?! Они, бляха-муха, дерьмократы! Миротворцы наши хреновы! — ни на секунду не задумавшись, отчеканил старик. — Неужто не понятно?

Сержант не стал вдаваться в тонкости политического анализа, проведенного собеседником, и двинулся сквозь толпу. Он впервые за долгое время был обескуражен. Известие о смерти… да не просто о смерти, а об убийстве Львова, человека, от которого многое зависело теперь в судьбе Варяга, человека, на которого Владислав возлагал все свои надежды, буквально потрясло его. Значит, Владислав прав: охота на него развернута нешуточная, и охотники не успокоятся до тех пор, пока не загонят свою жертву в западню и… Но об этом Сержант и думал не хотел.

Старик продолжал бубнить в удаляющуюся спину с надписью «Мосгаз»:

— Нет, ты подумай, что творят, что творят, паразиты!

В этот момент из глубины подъезда, откуда-то с верхних этажей, глухо донесся грозный крик. Толпящиеся на улице слов не разобрали, но, видимо, мен-там-охранникам все стало понятно. Один из них выплюнул жвачку, потом оба лениво повернулись и, забросив автоматы за спину, исчезли в черном проеме двери.

Сержант подождал пару минут, набором междометий участвуя в беседе с суровым стариком, и решительно двинулся к подъезду, в который только что вошли охранники. Только бы не остановили, думал он, только бы не остановили…

Но оставшихся на улице ментов вроде бы совсем не интересовала его персона, все были чем-то заняты. И Степан беспрепятственно заскочил в подъезд. Одолев пешком четыре пролета, Сержант оказался на этаже, где жил Львов — ошибиться было нельзя, потому что один из сержантов, который только что стоял около подъезда и мерно жевал свой «орбит», сейчас ошивался возле распахнутой настежь двери. Сержант остановился, полез в карман бушлата, вытащил записную книжку и стал демонстративно глядеть в нее, якобы сверяя номера квартир с записями в блокноте. Милиционер молча наблюдал за ним. Степа знал, что надпись на его спине уже прочли, подозрения он уже явно не вызывает, значит, можно начинать мента разбалтывать.

Из квартиры доносились отрывистые, точно далекий лай собаки, обрывки фраз. По начальственному голосу было ясно, что там разоряется большой начальник.

— Слышь, шеф, а что тут происходит? — с деланным равнодушием поинтересовался Степан. — Убийство, говорят? Вот некстати. А мне этот подъезд надо проверить. В подвале скопление пропана, вот мне каждую квартиру и надо проверить, да чтобы все жильцы расписались.

— Этот уже не распишется, — ухмыльнулся охранник, мотнув головой за спину. — За этого можешь сам расписаться, никто проверять не будет.

Он сплюнул на пол и растер плевок каблуком.

— Так я ж не помешаю… Только зайду в кухню, кран проверю… — не надеясь на успех своей затеи, просительно протянул Сержант.

— Шел бы ты отсюда, мужик. А то залетишь под горячую руку. Вон слышишь, как наш генерал волну гонит…

Боец оглянулся, прислушавшись к рокоту начальственного баса за спиной, потом соблаговолил объяснить:

— Делом генерал-майор занимается, так что вали подобру-поздорову. Завтра придешь. А лучше за всех черкани, мол, расписались. Нету тут никакой утечки — я те гарантирую!

— Нет, брат, я так не могу… А кого убили? Говорят, тоже генерал был? Ограбить, что ли, хотели?

— Слушай, — осерчал охранник и шевельнул автоматом, — я сказал: проваливай! Так и действуй. А то и мне попадет из-за тебя. Ну вот, — вытянулся он по струнке, заслышав грузные шаги в коридоре.

Из квартиры выкатился пузатый мужчина, одетый почти точно так же, как и боец у двери, — в мышиный омоновский бушлат. Несмотря на то что на его погонах золотились крупные генерал-майорские звезды, бушлат сидел на нем комично, быть может, оттого, что над затянутым ремнем гигантской грушей свисал живот. Из-за этого выглядел генерал-майор не так грозно и молодцевато, как его молодой подчиненный.

— Что тут за посторонние! Ты, охламон, для чего тут стоишь, твою мать! Сказано вам, только прописанных жильцов пропускать. Кто такой? — Бас генерал-майора густо заполнил лестничную площадку.

— Мосгаз, — поспешно ответил боец, переминаясь с ноги на ногу. — Тут утечка газа, он жильцов обходит…

— А у него самого языка, что ли, нет? Ты, Рогожкин, за него не отвечай! Давай, Мосгаз, иди отсюда, завтра будешь жильцов обходить, — уже более добродушно махнул рукой генерал, колыхая тугой грушей над ремнем.

Он еще раз скользнул взглядом по плотной фигуре мужчины в сером бушлате, и на секунду их глаза встретились. Оба повернулись было с намерением разойтись, но в последний момент как по команде замерли — словно между их спинами внезапно возник электрический разряд.

В памяти Сержанта, словно видеофильм в режиме ускоренного просмотра, пронеслись давно позабытые сцены далекого тысяча девятьсот семьдесят пятого года… Вот он, молодой энергичный капитан милиции, сидит, понурив голову, за столом перед следователем и отвечает на неприятные вопросы… Вот ему зачитывают приказ об увольнении из органов внутренних дел… Вот статья в городской газете о бесчестном капитане милиции Юрьеве, организовавшем аферу с распределением ведомственных квартир… А вот и его бывший сослуживец майор Потапов Борис Сергеевич, с уже тогда грушевидным пузцом и перепутанными глазками, умоляет его «взять все на себя» взамен на <<гарантию надежной поддержки» в дальнейшем… И свидетельские показания майора Потапова на суде — его слова покаяния за то, что «не разглядел гнилой частнособственнической сущности» капитана Юрьева и что «не сумел противостоять наглому приспособленчеству» человека, «замаравшего мундир советского офицера»…

Степан навсегда запомнил и это грушевидное пузцо, и эту широкую спину с покатыми плечами, и эту упитанную рожу с бегающими глазками — рожу майора Потапова, из-за которого вся его жизнь с семьдесят пятого года пошла наперекосяк… И надо же, какая нежданная встреча через четверть века!

Они обернулись друг на друга одновременно. В сумрачном свете дня, сочившемся сквозь пыльное окно подъезда, было видно, как багровеет лицо генерал-майора.

— Юрьев? Ты? Слесарь Мосгаза?

Потапов дернулся вперед слишком проворно для его тучной фигуры и пухлой потной рукой вцепился Сержанту в плечо. Болезненные воспоминания мелькали перед глазами Сержанта и кололи, кололи душу, возвращая застарелое чувство обиды, унижения, ненависти и жажды мести… Он схватил пухлую руку, вывернул кисть внутрь и резко дернул вверх, отчего генерал-майор тяжело рухнул на колени, — простейший прием самбо, всегда безотказный при умелом исполнении. Побагровевшее и исказившееся от боли лицо Потапова оказалось совсем близко. В узких свинячьих глазках метался страх. Искривившиеся губы приоткрылись — видно, генерал силился взреветь привычным начальственным рыком, чтобы позвать на помощь, но из глотки у него вырвался только шумный выдох… Степан с коротким размахом ударил коленом в это мерзкое лицо. Раздался громкий хруст сломанной носовой перегородки.

Он отскочил, чтобы хлынувшая ручьем кровь не забрызгала ему брюки, развернулся и выбросил в сторону онемевшего от неожиданности омоновца кулак. Не для того, чтобы ударить того, но скорее для острастки. Мент отскочил и залязгал автоматом, то ли пытаясь снять оружие с предохранителя, то ли… Но гадать, что он там собрался делать, у Сержанта не было времени. Он бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и, выскочив на улицу, рысцой бросился вдоль стены дома, крикнув на бегу первое, что пришло ему на ум:

— Утечка сильная! Отойдите — сейчас рванет!

К его удивлению, хитрость сработала. Толпа зевак заволновалась, загалдела, кто-то издал истошный крик, и тут же началась общая суматоха, растворенных в толпе милиционеров смяли и затолкали, а выбежавший из подъезда омоновец с автоматом наперевес замер на крыльце, беспомощно вертя головой по сторонам. Но Степан этого уже не видел. Он бежал по стройплощадке, перемахивая через траншеи, к стоянке, где оставил «хонду», на ходу сдернув серый мосгазовский бушлат.

То, что Потапов опознал его, было сейчас очень некстати. Не некстати — а просто ужасно. До сих пор, все эти долгие годы, Степану Юрьеву, объявленному в международный розыск еще советским МВД, а потом и российским ФСБ и Интерполом, удавалось почти чудом заметать следы, скрывая свое присутствие и в Питере, и в Москве. Он менял внешность, жил под чужими фамилиями, постоянно курсировал между квартирами в разных районах обеих столиц, и ему все сходило с рук. В основном потому, что пока что еще ни разу его не засвечивали старые знакомые. В дерзком поединке с судьбой он, как говорится, пока что одерживал сухую победу. Но сегодня судьба размочила счет.

И теперь не только Варягу, но и ему, неуловимому Степану Юрьеву, суждено снова оказаться в бегах…

26 сентября

10.40

Телефонный звонок раздался внезапно, разорвав тишину пустой квартиры и заставив его вздрогнуть: хотя Варяг только и ждал эту переливчатую трель, все равно от неожиданности бросило в жар. Нервы совсем стали ни к черту! Телефонный аппарат подал еще один нетерпеливый сигнал. Владислав помедлил, не решаясь снять трубку. Но кто бы это мог быть, кроме Чижевского или Степана? Скорее всего, Степан — ему давно уже пора объявиться.

И он не ошибся: в трубке взволнованно зазвучал голос Сержанта. Однако известие, которое он сообщил, было совсем не то, что ожидал услышать Варяг. Герасима Герасимовича Львова убили! У Варяга перехватило дыхание, и он ощутил подкатившую к глотке тошноту… Так бывает, когда в драке пропускаешь внезапный прямой удар в солнечное сплетение. Львова убили. Когда? Он вспомнил, как Герасим Герасимович внезапно завершил их телефонный разговор три с половиной часа назад — ему позвонили по городскому… Но теперь какая разница — когда… Важнее — кто! И тут у Варяга сомнений не возникло: естественно, те самые люди, которые устроили на него облаву сегодня ночью по всему Подмосковью, подключив к операции захвата мощные силы милиции и ОМОНа. Те, кто санкционировал кровавый налет на тайную квартиру Чижевского… Разумеется, это были все те же люди… Львов мертв! Кольцо осады сужается… Варяга методично отрезают от всех контактов, которые ему необходимы для окончательной договоренности о завтрашней встрече. И это неумолимо сжимающееся кольцо затягивается, как удавка на шее… Со всех сторон его окружает смерть, метя кровавым следом маршрут озверелых охотников, которые не остановятся ни перед чем — лишь бы загнать его в яму и уничтожить.

— …От этих шакалов я подворотнями ушел. Думал, в погоню пустятся, отстреливаться придется… — продолжал звучать в трубке резкий голос Сержанта. — Этот Потапов, сука, меня бы не упустил, наверняка пристрелил бы на месте… Сейчас же не советское время, никто интересоваться не стал бы, почему стрельба… Так что у меня выбора не было… Но не думал, что так легко удастся.

— Кто такой Потапов? — рассеянно спросил Владислав, отвлекаясь от собственных мыслей.

— Ну я же сказал, — с легкой обидой произнес Сержант. — Ты что, не слушаешь? Та сука, из-за которой я погорел и из ментуры вылетел в семьдесят пятом…

— Ах да… — Варяг сделал вид, что понимает, о чем речь, хотя слушал вполуха. Вот тоже еще незадача! Сержанта опознал старый знакомый, и это означало, что Юрьеву теперь придется залечь на дно, затаиться, а может быть, даже срочно слинять из Москвы. Это был тяжелый удар — Варягу не обойтись без помощи Сержанта. Но делать нечего — надо искать ему замену. Кроме Чижевского, больше надеяться не на кого.

Владислав положил трубку и задумался. Вот уж точно: пришла беда — открывай ворота… Все одно к одному. Надо же, даже старика Львова не пощадили. А Львов был единственным связующим звеном между ним, Варягом, и Кремлем… Меркуленко… Конечно, можно было позвонить Николаю Николаевичу напрямую, но ведь тот четко дал указание: связь держать только через Львова, непосредственно с ним не связываться! Почему? Ясно почему: слушают кремлевских чиновничков, внимательно слушают. Но сидеть и ждать у моря погоды невозможно. Надо срочно что-то предпринять.

Уставившись в окно, он смотрел, как дождь то, набирая силу, стучал по заплаканному стеклу, то стихал, и тогда становились четче видны силуэты стоящих напротив зданий. Из-за того, что Варяг почти не спал последние сутки, в голове расползалась какая-то ватная, тяжелая пустота.

Варяг открыл балконную дверь и вышел на воздух. Он встал так, чтобы мелкая сетка дождя падала ему на лицо. В груди у него горело, хотелось освежить не только кожу, но и душу. Внезапно, поглядев вниз с балкона, он увидел мир как бы со стороны. Варяг подумал, что если в ближайшие часы он погибнет, если его настигнут шакалы, от которых едва унес ноги Сержант, то вон тот черный ньюфаундленд, который сейчас стоит, задрав ногу у фонарного столба, будет продолжать свое занятие и без него. И люди будут ходить по тротуарам, и машины будут бегать по улицам, не заметив смерти смотрящего России. На мгновение его охватил ужас. Не тот страх, который возникает при столкновении со смертельной опасностью или даже в ожидании пули из-за угла, а тот незримый, не поддающийся осмыслению ужас, который только в кошмарном сне и можно испытать, — отголосок адских мук…

Все одно к одному… Но как же теперь выйти на Меркуленко? Как? Он знал, что Львов имел с кремлевским чиновником контакт через секретаршу Аллу Петровну. Но станет ли она с ним разговаривать? Конечно, ей знакомо имя Владислав Игнатов. Ну и что? Захочет ли она по его просьбе что-то делать? Вряд ли… Самому ехать на Старую площадь? А зачем? Что это ему даст? Все равно в охраняемое здание бывшего Центрального комитета КПСС ему не пройти. Ничего путного в голову не приходило. Влажный, серый от дождя воздух, казалось, вдруг запах какой-то гнилью. На балконные перила с шумом села ворона. Заметила неподвижно стоящего человека, встрепенулась, шевельнула крыльями за спиной, словно черным плащом, но тут же успокоилась, переступая лапами.

«Надо позвонить по мобильному», — подумал он, понимая, что расслабляться нельзя, что надо действовать. И сразу секундная неуверенность улетучилась, мгновенно забылась. И весь мир вмиг снова обрел привычные, узнаваемые формы: и пегие панели жилой многоэтажки напротив, и темные круги зонтов, мельтешащие внизу, и вымокший ньюфаундленд.

Варяг почувствовал облегчение: как же он раньше не вспомнил, что его мобильный телефон определяет номера! Ведь Меркуленко звонил позавчера в Нахабино на мобильный. Мобильный…. Из-за которого этой ночью столько всего произошло… Мобильный, который он вчера вечером отдал Сержанту и который теперь мирно лежал на кухонном серванте. Ну же…

— Кыш! — шуганул Варяг ворону и, торопливо повернувшись, вернулся в кухню. Схватил мобильный, вошел в список звонков, стал искать входящие. А что, если Меркуленко звонил ему с какого-то хитрого телефончика, оборудованного антиАОНом? Тогда номер не определится и надо будет искать другие пути.

Варяга сейчас ничего по-настоящему не пугало. Как-нибудь, как-нибудь, черт побери, все образуется. Теперь он был в этом уверен окончательно. Необъяснимое состояние просветления, пережитое им на балконе, вселило в него какой-то оптимизм.

Вот! 206… Это был номер, с которого ему вчера звонил Николай Николаевич!

— Все будет нормально, — усмехнулся он. — Все теперь будет нормально.

Владислав уже собирался набрать номер, как новая мысль остановила его. Он же сам только что подумал, что телефон Меркуленко прослушивается. Если так, то они там тут же засекут этот звонок, установят его местонахождение и нагрянут сюда, в эту квартиру… Нет, надо по-другому.

Варяг задумался на секунду и набрал номер мобильника Чижевского. Тот первым делом поинтересовался новостями и, услыхав про гибель Львова, похоже, даже не удивился. Опытный разведчик был готов к любому развитию событий.

— Я в городе… Обзваниваю своих бойцов, — уклончиво доложил он Варягу, — собираю людей. Ну ты смотри, что творится. А у вас что?

— Запишите телефон! — Варяг продиктовал Чижевскому семь цифр. — Срочно позвоните. Если подойдет женщина, это Алла Петровна, секретарь Меркуленко, скажите ей, что вы от Игнатова… Нет, лучше скажите, что вам поручил это Львов Герасим Герасимович… Попросите ее соединить вас с шефом. Ну а ему вы сами знаете, что сказать. Насчет завтрашнего дня. Скажите, я не смог связаться с Львовым вчера, а сегодня… Ну словом, разберетесь, Николай Валерьянович!

— Да уж, разберусь, — вздохнул Чижевский. — Что-нибудь еще?

— Еще скажите, что за мной охотятся. Всерьез охотятся. И что Меркуленко сам в опасности. Кто-то за его спиной сильно мешает нам. Возможно, он сам догадается, чьих это рук дело. И еще скажите, что я жду намеченной встречи. Пусть он сообщит место, время, ну и прочее… После разговора сразу перезвоните мне на мобильный! — Варяг помолчал, — Николай Валерьянович! Запомните: от вас теперь все зависит! Я на вас надеюсь…

Не дожидаясь ответа, Владислав дал отбой.

Нет ничего хуже ожидания. Варяг сидел за кухонным столом, обхватив рукой лоб. Над головой мерно тикали ходики. Тик-так, тик-так… Секунды растягиваются в минуты, минуты — в часы. Сколько прошло часов? Варяг взглянул на циферблат и не поверил своим глазам: неужели остановились? Нет, все правильно. С момента его разговора с Чижевским прошло пять минут. А показалось — целая вечность.

Он вскочил и стал метаться по пустой квартире, как зверь в клетке. Из кухни в коридор, из коридора в комнату, потом обратно в коридор, потом в кухню. Полез во внутренний карман пиджака… Зачем? За сигаретами? Не было сигарет — вчера, в бегах, все выкурил. Мятый пиджак висел на спинке деревянного стула, как тряпка.

Почему нет звонка? Телефонный аппарат молчал. Но Чижевский не станет звонить на городской, позвонит на мобилу. А может, он машинально отключил аппарат? Варяг проверил — все нормально, дисплей включен, палочки индикатора сети есть…

Он опять вышел на балкон. Поднялся сильный ветер, но дождь утих. Ньюфаундленд черным мохнатым пригорком возвышался посреди детской площадки. Просто сидел и отдыхал, лениво поглядывая по сторонам. Ему, водолазу, дождь не помеха. Бросили его, что ли?

Варяг вернулся в теплое помещение, побоявшись, что может не услышать звонок лежащего на столе мобильника. Нет, звонка не было.

Он сел на угловой диванчик и закинул руки за голову. Мысли роились в голове как пчелиный улей, растравляя тревогу. Кто же все-таки стоит за всем этим? Кто конкретно интригует против руководителя президентской администрации? Охотников много! В наше время кто не рискует обречен остаться на обочине, а кто не боится рисковать — может вынырнуть из небытия и стать сильным мира сего, на кого — вернее, на чей телевизионный облик — будут смотреть обыватели. Кто с любовью, кто с ненавистью, а кто и с полным равнодушием. Но всегда с уважением. В этой политической игре ставки велики, очень велики. Идет тотальное обновление составов играющих команд. Ветеранов выживают, выдавливают, выбивают… А новая смена уже дышит в затылок, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, им не терпится вступить в игру.

Владислав закрыл глаза. Он ощущал себя как одинокий альпинист, попавший под сход ледника. Если он не сумеет в ближайшие часы найти единственный правильный ход, чтобы укротить лавину событий, направив ее в нужное для себя русло, она, эта грозная лавина, похоронит под собой Варяга.

Едва слышный напев электронного зуммера заставил его вскочить, и не успела мелодия грянуть в полную мощь, как он уже нажал кнопку приема.

— Это я! — глухо бросил Чижевский.

И, услышав его убитый голос, Варяг сразу понял: все пропало. Еще не веря, не желая верить в поражение, он раздраженно спросил:

— Ну что, дозвонились? Не тяните! Алла Петровна на месте?

Чижевский заговорил торопливо и деловито:

— Ее нет. Она с сегодняшнего дня в отпуске.

— Как это в отпуске? — криком перебил его Варяг. — Она не может быть в отпуске!

— Вместе нее какая-то новая. Представилась как Антонина Сергеевна.

— Черт! Ну хоть о Меркуленко что-нибудь удалось узнать?

— Удалось. Он в командировке. С сегодняшнего дня.

— Надолго? — Варяг ощутил, как вновь все его тело охватила тупая ватная пустота.

— На неделю! — Эти слова упали как смертный приговор.

Варяг понял, что все кончено.

Все рухнуло, не успев даже начаться.

26 сентября

10.50

Антонина Сергеевна Морозова была женщина видная. Высокая, статная, с покатыми плечами, крупной грудью и могучей тазобедренной областью, она с высоты своего изрядного роста обводила окружающий мир надменным и даже отчасти презрительным взглядом. Вероятно, эта холодная надменность объяснялась тем, что Антонина Сергеевна была подполковником ФСБ — при том, что всю свою сознательную жизнь работала исключительно в сфере «офисного сервиса», как она сама любила аттестовать свою специальность. Проще говоря, была секретарем-референтом с особыми полномочиями. Когда она училась в десятом классе в Ленинграде, с ней встретились двое мужчин с незапоминающимися бесстрастными лицами, которые вызвали ее с урока истории в кабинет директора и провели получасовую беседу. После выпускных экзаменов круглая отличница Тоня Морозова, ко всеобщему удивлению, не стала поступать в институт, а пошла простой машинисткой в райком партии. Она неторопливо делала карьеру — сначала пересела в кресло заведующей машбюро в Ленинградском обкоме, потом; тала личным референтом зампредседателя горисполкома, а далее — уже автоматом — оказалась в той же должности при заместителе мэра Ленинграда, а позднее Санкт-Петербурга и, наконец, в прошлом году переместилась в Москву, сюда, на Старую площадь.

В приемной Николая Николаевича Меркуленко: на очутилась только вчера вечером, но сегодня уже ощущала себя тут полновластной хозяйкой. Во всяком случае, ее величавая фигура органично смотрелась за столом, среди папок с документами, разноцветных телефонных аппаратов и канцелярских безделушек. Дело в том, что Антонина Сергеевна узнала о своем новом назначении загодя, куда раньше своего нынешнего шефа и его прежней секретарши, которая, войдя утром в приемную, обалдело воззрилась на новую хозяйку офиса.

— Антонина Сергеевна, меня увольняют… — упавшим голосом сообщила Алла Петровна. — Все это так неожиданно…

— Что поделаешь, милочка… эфмь… — грудным голосом нараспев проговорила Антонина Сергеевна. У нее была привычка делать между словами паузы и заполнять их полувздохом-полувсхлипом «эфмь». — От судьбы… эфмь… не уйдешь. Меня тоже только вчера поставили перед фактом… Ну, вы же знаете, приказы… эфмь… не обсуждаются!

Алла Петровна печально кивнула, бросив косой взгляд на Морозову. Она терпеть не могла эту нагловатую, с гонором бабу, которая появилась в коридорах знаменитого здания на Старой площади одновременно с десантом питерских чиновников в прошлом году и сразу дала понять здешним старожилам, что очень скоро всем им даст прикурить. И дала — не прошло и полугода, как Морозову назначили личным секретарем-референтом начальника управления кадров президентской администрации Марлена Федоровича Штерна.

— Позвольте… — Подойдя к письменному столу, Алла Петровна выдвинула ящики, чтобы достать оттуда свои вещи. К ее удивлению, вещей там не оказалось — ни косметички, ни расчески, ни чашек…

— Я тут разобралась уже… — железным тоном сообщила Антонина Сергеевна. — Вы не против? Ваше все — вон там! — Она махнула полной рукой в сторону окна. Там на подоконнике стояла картонная коробка.

Алла Петровна вспыхнула и, ничего не сказав, повернулась спиной. Ну и наглость! Еще вчера вечером она и думать не могла о таком странном повороте событий. Она ушла отсюда в начале восьмого, как обычно. Николай Николаевич уехал чуть раньше. Никаких разговоров ни об отпуске, ни тем паче об увольнении не было… Как не было ни слова сказано и о внезапной командировке Николая Николаевича во Франкфурт, о чем Алла Петровна только что узнала в коридоре. Ясное дело, для ее шефа это все тоже было полной неожиданностью…

— Ну и как же это… эфмь… произошло? — не; просила, а буквально затребовала ответ Антонина Сергеевна и, не поднимая своего обширного зада — вертящегося кресла, включила пультом дистанционного управления широкоэкранный «Панасоник».

Достав из коробки пластиковый пакет, Алла Петровна стала медленно складывать в него вещи и нехотя начала рассказывать, как сегодня утром, едва она переступила порог здания, охранник отправил ее в кадры. Лично к товарищу Штерну. Марлен Федорович был немногословен. Держался подчеркнуто строго, — даже как-то недружелюбно. Мельком заглянув в какую-то бумажку, он объявил, что в силу производственной необходимости ей надлежит уйти в двухнедельный отпуск, после чего будет решаться вопрос о ее увольнении.

— «Будет решаться вопрос…» Вот так: р-раз — и нет меня! И пожаловаться некому! — подытожила печально Алла Петровна.

— Да, кстати, — величаво шевельнулась Антонина Сергеевна. — Тут звонили только что. Спрашивали Николая Николаевича.

— Что вы ответили?

— Ответила как есть — что Николай Николаевич в командировке, а вы… эфмь… в отпуске. — Антонина Сергеевна замолчала, выжидательно глядя на Аллу Петровну, словно следила за ее реакцией.

— Кто звонил? Просили что-то передать? — встревоженно спросила Алла Петровна и поймала себя на мысли, что эта мерзкая тетка, оказывается, все уже знает — а может быть, еще и раньше знала — и о ее увольнении, и о командировке Меркуленко. Ну конечно — а как же могло быть иначе: Морозова в Питере под этим гэбэшником Штерном сколько лет сидела… или лежала… И теперь ее, Аллу Петровну, Штерн отсюда вышвыривает и сажает эту гэбэшную крысу, чтобы она следила за Николаем Николаевичем.

— Мужчина звонил… эфмь… Не представился. Не из аппарата, — вкрадчиво ответила Морозова и снова выжидательно посмотрела на Аллу Петровну.

Но та была погружена в свои мысли. Почему же так поспешно отправили в незапланированную командировку Николая Николаевича? И почему ее уволили так скоропалительно? Неспроста это все… Командировка? Но зачем?

И тут она стала припоминать, с кем в последнее время Николай Николаевич вел важные разговоры. Ну, с Анатолием Викторовичем по вертушке, это понятно… Еще с кем? С Герасимом Герасимовичем Львовым раза три просил соединить… Потом еще с этим… да, с Игнатовым… На прошлой неделе. А позавчера Герасим Герасимович сам звонил два раза. Что-то они долго обсуждали… Очень долго. Когда Алла Петровна зашла к Николаю Николаевичу в пять, как обычно, с чаем, она услышала обрывок фразы: «…очень привлекательное предложение Игнатову». Да, именно так. И когда Николай Николаевич заметил неслышно вошедшую секретаршу, он недовольно махнул на нее рукой, мол, выйдите — и не стал продолжать разговор, пока за ней не закрылась дверь. И вот сегодня уже кто-то с утра звонил. Может быть, снова Герасим Герасимович? Она невольно вспомнила статного старика, который пару раз появлялся здесь. Алле Петровне нравилась его манера вести с ней галантную беседу: он был очень учтив, по-старомодному любезен, сыпал ей комплименты… Они с Николаем Николаевичем закрывались в кабинете и что-то обсуждали. Николай Николаевич просил ни с кем не соединять — кроме Анатолия Викторовича…

— …В результате разбойного нападения убит бывший сотрудник Комитета государственной безопасности генерал-лейтенант в отставке Львов. В момент убийства в квартире на Ленинском проспекте находился один Львов, — безучастно-строгим тоном сообщил ведущий теленовостей.

Алла Петровна резко обернулась. На экране появилась черно-белая фотография убитого генерал-лейтенанта. Взглянув на картинку, Алла Петровна тихо вскрикнула.

— Что, ваш знакомый? — пророкотала Антонина Сергеевна. Каждая ее реплика звучала как вопрос следователя к подозреваемому. Не дождавшись ответа, сна вздохнула. — Надо же… эфмь… теперь в Москве начали убивать генералов… А еще говорят, будто Петербург — криминальная столица России!

Алла Петровна почувствовала дурноту, голова закружилась, ноги стали ватные. Она схватилась рукой за подоконник и сглотнула слюну. Львова убили! Герасима Герасимовича убили в собственной квартире! Как раз в тот самый день, когда Николая Николаевича Меркуленко срочно и без предупреждения отправили в командировку… Совпадение? А что, если Николая Николаевича отослали подальше от Москвы, чтобы…

Она не знала, что и подумать. Нет, это бандитское нападение на квартиру генерала Львова, похоже, не случайность… А если это хладнокровное убийство, заранее спланированное и четко рассчитанное? Кто-то звонил сегодня в приемную. Кто? Зачем? Если звонили и спрашивали Меркуленко — значит, это был кто-то посторонний. Кто не знал о командировке. Но кто же это был? Может быть, кто-то хотел предупредить Николая Николаевича о грозящей ему опасности? Или искал его, чтобы сообщить об убийстве Львова? И тут Алле Петровне пришла в голову страшная мысль: а что, если и она тоже «в списке»…

Она прикрыла ладонью рот, потому что готова была закричать… Что же делать? Куда пойти? К кому обратиться за помощью? А что, если тот, кто звонил сегодня утром, связан с тем человеком, который так сильно интересовал Николая Николаевича последние несколько недель? Как же его фамилия… Она напрягла память. Игнатов. Владислав Геннадьевич. Меркуленко об этом человеке даже с Анатолием Викторовичем говорил. Значит, это очень важно. Может быть, стоит позвонить ему? Выяснить, не он ли сегодня утром искал Николая Николаевича… И предупредить его…

Женщина извлекла из картонной коробки потертый органайзер и, полистав его дрожащими пальцами, раскрыла на букве И. Ибрагимов… Иволгин… Вот — Игнатов Владислав Геннадьевич. Мобильный номер. Тот самый — она хорошо запомнила эти семь цифр, потому что позавчера по поручению Меркуленко набирала номер. Алла Петровна через плечо покосилась на Антонину Сергеевну: та с надменным видом перебирала на столе бумажки. Притворяется, будто ей все безразлично, а сама уже свои локаторы навострила, крыса!

Алла Петровна вышла за дверь и достала из сумочки мобильный. Набрала номер и стала ждать. А что, если телефон отключен? Или никто не ответит?

Женщина слышала, как гулко и часто колотится в груди сердце.

Когда мобильник запиликал веселенькую мелодию, Владислав не сразу нажал кнопку приема. Чижевский и Степан ему только что отзвонились и занялись выполнением его поручений, так что поначалу он вообще не хотел подходить, потому что АОН не определил номер звонящего и на дисплее высветился пунктир. Но, поразмыслив, он вдруг подумал, что, возможно, звонит ни больше ни меньше как Меркуленко.

— Да! — с затаенной надеждой отрывисто бросил он в микрофон.

— Владислав Геннадьевич? — в трубке раздался женский голос. Привыкший уже за последние сутки ко всяким неприятным сюрпризам, Владислав запнулся, помедлил с ответом и в следующую секунду был в полной уверенности, что его вычислили и он снова окажется жертвой очередной провокации спецслужб. — Вы ошиблись номером…

Но женщина оборвала его:

— Это Алла Петровна, секретарь Меркуленко…

Только тут Владислав вспомнил этот приятный, с хрипотцой, голос. Ну конечно, это секретарша Николая Николаевича. За три недели, что он пролежал в центре пульмонологии в Нахабине, он пару раз звонил Меркуленко и попадал на эту женщину…

— Алла Петровна, вы себе даже не представляете, как я рад, что вы позвонили! — воскликнул Варяг с волнением. — Что у вас происходит? Где Николай Николаевич? Он мне срочно нужен!

— Не знаю. — Женщина заговорила тихо, почти шепотом. — Происходит что-то очень странное… И страшное… Но я не могу здесь долго…

— Нам нужно незамедлительно встретиться и все обсудить! Где бы мы могли увидеться? — Владиславу пришла в голову догадка, что его мобильный может прослушиваться, поэтому говорить с Аллой Петровной ему следовало так, чтобы невидимым слухачам их беседа была непонятна, но чтобы она все поняла правильно.

— Ума не приложу… У нас с часу до двух обеденный перерыв… Хотя какая теперь разница — меня отправили в отпуск!

— Я в курсе, — жестко проговорил Варяг. Он уже принял решение. — Слушайте меня очень внимательно…

26 сентября

11.10

Получив полные инструкции от Игнатова, Алла Петровна не стала дожидаться обеденного перерыва. Она даже не объяснила Антонине Сергеевне причину своего внезапного ухода. Выбежав из здания, она перебежала через проезжую часть к скверику на Славянской площади и нырнула в подземный переход под оживленной улицей. Она встала на углу Лубянского и Солянского проездов, сжимая в руке пустой полиэтиленовый пакет с рекламой сигарет «Кэмел». Туда она должна потом положить какую-нибудь ерунду — кефир, пачку творога, упаковку плавленого сыра, буханку хлеба… Все равно что. Как будто выбегала в магазин. Во всяком случае, если Антонина Сергеевна что-то заподозрит — пусть проверит, пусть залезет к ней в пакет и удовлетворит свое любопытство!

Игнатов очень настойчиво просил ее о встрече. И она не заставила себя долго упрашивать — ей и самой хотелось увидеться с ним и все разузнать. По телефону он хотя и обиняками, но достаточно четко изложил ей план действий. Слишком замысловатый план — почти как в шпионском боевике, мысленно улыбнулась Алла Петровна. Но Игнатов отнюдь не шутил, а, напротив, был крайне серьезен. Он тоже уже знал об утреннем убийстве Львова…

Женщина в красном плаще с ярким пакетом в руке стояла на углу двух оживленных улиц и нервно поглядывала на часы. Несколько раз около нее притормаживали легковушки и одинокие водители с надеждой бросали на нее вопросительные взгляды. Она отрицательно мотала головой. Наконец минут через пятнадцать медленно подъехал сизый «москвичок» с полустертой надписью «ТАКСИ» на дверце. Водитель, — смуглый мужчина среднеазиатской наружности, с черными веселыми глазами, перегнулся к ней и тихо: просил: «Вы Алла Петровна?»

Она кивнула. Водитель распахнул заднюю дверцу и жестом пригласил ее сесть. Подобрав полы плаща, Алла Петровна забралась в салон, и такси резко рвануло с места.

Сердце у нее колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Она почувствовала, как по виску поползла капелька пота. Дрожащей ладонью Алла Петровна смахнула капельку. «А если это провокация?» — пронеслось у нее вдруг в мозгу. Но от тревожных размышлений ее оторвал уверенный голос водителя:

— Вы знаете, что вам нужно будет пересесть в другую машину?

Игнатов предупредил ее и об этом тоже. Она немного успокоилась и кивнула, облизав пересохшие губы. Откинувшись на спинку и бросив взгляд в зеркало заднего вида, женщина вдруг увидела, что за «Москвичом» неотступно следует голубой «форд». Она резко оглянулась. Да, «форд» явно ехал за ними. Она вспомнила, что боковым зрением заметила эту машину еще в Лубянском проезде, когда садилась в «Москвич».

— Не волнуйтесь, Алла Петровна, — тихо успокоил ее водитель. — Все в порядке. Нас страхуют.

«Москвичок» хоть и был на вид древний и сильно потрепанный, на деле оказался бодрячком. Он резво мчался по московским улицам, в центральном или в левом ряду, лихо лавируя в плотном потоке машин. Алла Петровна понятия не имела, куда они едут, но отчетливо понимала, что черноглазый водитель нарочно петляет по городу — и неспроста.

Она уставилась в окно и стала думать о предстоящей встрече с Игнатовым. Алла Петровна примерно представляла себе, что за птица этот Игнатов. И не только по материалам газетных публикаций. Авторитетный предприниматель… Криминальный авторитет… Кличка Варяг… Лидер воровского сообщества… Она не знала, не могла знать, что в этих газетных публикациях правда, а что вымысел. Но доверяла своей профессиональной интуиции — шутка ли, пять лет проработала в аппарате президентской администрации! И всякого насмотрелась, всякого наслышалась, со многими очень непростыми людьми встречалась… Если бы с Игнатовым все было так элементарно, если бы он был обыкновенным «преступным элементом» — разве стал бы ее шеф Николай Николаевич иметь с ним какие-то общие дела? Разве стал бы он по его делу обращаться к самому Анатолию Викторовичу? Нет, конечно. Ни за что не стал бы. Значит, тут не все так однозначно. Да и можно ли верить всем этим так называемым разоблачительным публикациям? Особенно тем, которые печатаются в массовых изданиях со ссылкой на «хорошо информированные источники» — как та серия статеек про Игнатова, которая появилась в «Московском курьере» полгода назад.

Она очень хорошо помнила эти статейки, потому что по просьбе Николая Николаевича уже несколько месяцев, тайком от отдела прессы и от аналитического отдела, собирала публикации о Владиславе Игнатове в специальную папочку. Поначалу она не придала просьбе Меркуленко особого значения: Николай Николаевич часто просил ее подбирать материалы о самых разных людях — банкирах и крупных предпринимателях, высокопоставленных военных и руководителях регионов, эстрадных певцах… Так что папка Игнатов» была одной из десятков ей подобных, которые пылились в сейфовом шкафу в приемной. Но вот пару недель назад, сразу после личной беседы: генералом Львовым, Николай Николаевич попросил у Аллы Петровны эту папку и лично отнес ее Анатолию Викторовичу. Зачем? А затем, что Анатолий Викторович, видимо, планировал «сделать очень привлекательное предложение» Игнатову… Именно такая догадка пришла Алле Петровне в голову неделю назад.

И это ей стало абсолютно понятно сегодня утром, когда по телевизору сообщили о гибели Львова. Тетерь как-то все отдельные ниточки сразу связались в цельный узор: Мартынов — Меркуленко — Львов — Игнатов… Она уже почти не сомневалась, что старика Львова убили никакие не случайные бандиты — и вовсе не с целью ограбления, а… Не исключено, что именно из-за тех разговоров, которые он вел с Николаем Николаевичем по поводу Игнатова. Все это как-то странно совпадало: папка с газетными вырезками об Игнатове, убийство Львова, поспешная отправка Меркуленко в командировку, ее отпуск…

Водитель «Москвича» чертыхнулся сквозь зубы, резко затормозил и вывернул руль налево — машина клюнула носом, визгнула шинами и, чуть накренившись направо, резко ушла в крайний левый рад.

— Что такое? — вырвался у Аллы Петровны испуганный возглас. Она обернулась и заметила, что голубому «форду», который не отставал от их «Москвича» всю дорогу, путь преградил грузовичок «Газель» с крытым кузовом.

— Да вон, балда, на перекрестке затормозил — я чуть в него не врезался, — с легким восточным акцентом произнес водитель и, бросив взгляд в боковое зеркало, покачал головой.

— Вы видели, что сзади… — тревожно начала Алла Петровна, и ее голос сорвался.

Водитель молча кивнул.

— Может, случайность, а может, и нет… — спокойно сказал он и выехал на широкую магистраль.

Это было Садовое кольцо. Здесь водитель прибавил газу. Они долго ехали, зажатые в бесконечном потоке автомобилей и автобусов, и через каждые полкилометра останавливались на светофорах. Вдруг пассажирка услышала тонкую трель мобильного телефона. Водитель запустил руку за пазуху и, выудив черную коробочку, приложил ее к уху:

— Усманов! — Он помолчал и, коротко оглянувшись, ответил на вопрос незримого собеседника. — Нет, они на Таганской площади отстали. Им какая-то приблудная «газелька» нос подрезала на перекрестке. Вроде чисто. Минут через десять будем…

Водитель сунул мобильный в карман и остановился перед очередным светофором.

Теперь Алла Петровна узнала окрестности: площадь Курского вокзала.

Свернув вправо, «Москвич» сбавил скорость и встал у тротуара, позади черного «ниссана».

— Алла Петровна, пересядьте в эту черную машину, — тихо скомандовал водитель. — Теперь уже недолго осталось. Он довезет вас до места.

Соблюдая все ставшие уже привычными меры предосторожности, Варяг спустился вниз по лестнице и встал в дверях подъезда так, чтобы видеть улицу и ближнюю парковку. После звонка Аллы Петровны он тут же связался с Чижевским, попросил доставить Аллу Петровну в китайский ресторан и прислать за ним машину. Наспех порывшись в вещах Степана, Варяг нашел старенький плащ, который оказался ему велик, и большую шляпу, сидевшую на его голове чересчур низко, почти на бровях. Но в сложившихся обстоятельствах думать об элегантности внешнего вида Варягу было недосуг. Самое главное сейчас — смешаться с толпой пешеходов, улизнуть от зорких глаз «наружки», которую охотники вполне могли уже выставить перед домом Сержанта. Конечно, он сомневался в этом. Конечно, он успокаивал себя мыслью, что им с Чижевским все же удалось сегодня утром провести ментуру и уйти от преследования. Но в то же время опыт умелого побегушника учил его: ничего нельзя сбрасывать со счетов, надо готовиться к худшему — тогда, быть может, удастся запутать следы и уйти от хвоста… Варяг вспомнил, как несколько лет назад, охотясь на своего самого опасного противника — питерского смотрящего Шрама, он расхаживал по Петербургу в бутафорских усах, очках и с палкой, как ему удалось даже пробраться в офис Шрама в гостинице «Прибалтийская»… Но тогда все было проще: Шрам был уверен, что Варяг убит на зоне, и не ждал его к себе в гости. Сегодня же в Москве не только милиция, но и все спецслужбы поставлены на уши и ищут, ищут водящего их за нос Владислава Игнатова…

Подкатила серая «Волга»-универсал с надписью Санитарная инспекция» на дверце. Задник окна был занавешен шторкой. Молодец Валерьяныч — нашел тачку без тонированных стекол. Ментура любит тормозить тачки с затемненными окнами, а со шторками да еще с такой фартовой надписью можно проскочить мимо поста, не вызывая подозрений… Он сразу узнал водителя: за рулем сидел Игорь Лебедев, один из самых надежных бойцов Чижевского. Варяг еще раз бросил взгляд по сторонам и, стараясь не прихрамывать, медленно двинулся к «Волге»…

За рулем могучего «ниссана» сидел плотный седоватый мужчина в темном костюме. Он приветливо кивнул Алле Петровне, и, едва она захлопнула дверцу, «ниссан» сорвался с места и набрал скорость. Они миновали площадь трех вокзалов, выскочили на Краснопрудную улицу и понеслись в сторону Сокольников.

Через несколько минут машина остановилась у высокого крыльца китайского ресторанчика недалеко от метро «Красносельская». Алла Петровна сразу узнала этот симпатичный ресторанчик с грозными каменными львами по обе стороны от красной резной двери. Как-то она была тут с подругой.

Водитель «ниссана» галантно открыл ей дверцу, помог выйти из машины и повел в зал. Их встретил высокий худой китаец в белой куртке и с широкой улыбкой привычно поинтересовался, будут ли они обедать или только посидят в баре. Но, вглядевшись в лицо вошедшего, мгновенно переменился в лице: его раскосые черные глаза затуманились тревогой, губы виновато поджались — он развернулся на каблуках и молча повел посетителей в дальний конец зала. Алла Петровна заметила, что за стойкой бара на высоких табуретах сидят два здоровяка с внушительными кулаками — явно охранники. Оба перемигнулись с водителем «ниссана», который неторопливо присоединился к ним.

За столиком, спрятанным от посторонних взглядов расписной китайской ширмой, сидел высокий мужчина с русыми волосами и серо-зелеными глазами. Он поднялся из-за столика и шагнул навстречу Алле Петровне.

— Я Игнатов. Спасибо, что приехали…

26 сентября

11.45

Низенький пухлый официант-китаец с непроницаемо-хмурым лицом по-кошачьи бесшумно скользнул за спину Варягу, держа над головой поднос, заставленный блюдами и вазочками с замысловатыми яствами: салатом из соевой лапши с креветками, маринованными ростками бамбука с черными грибами, жаренными в женьшеневом соусе кусочками курицы и еще какими-то диковинками, которые Алла Петровна не смогла распознать. Дождавшись, когда официант расставил принесенную снедь и удалился, Владислав внимательно посмотрел на женщину в наглухо застегнутом красном плаще и произнес:

— Прежде всего я попрошу вас пообещать мне, что содержание нашего разговора останется тайной…

Алла Петровна не смогла сдержать нервного короткого смешка.

— Владислав Геннадьевич, я много лет проработала на самом режимном предприятии страны — в аппарате на Старой площади. За эти годы у меня выработалась стойкая привычка — мгновенно забывать все то, что случайно доходило до моего слуха. Так что будьте уверены…

— Отлично, — улыбнулся Варяг. — Я рад, что у нас с вами сразу же установилось взаимопонимание.

А сейчас я бы попросил вас напрячь память и кое-что вспомнить… — Его взгляд потяжелел. — Вы, вероятно, в курсе, что Николай Николаевич весь последний месяц подготавливал мне встречу с одним влиятельным человеком в… вашем ведомстве. В последний раз мы с Меркуленко разговаривали по телефону позавчера. Вы же нас и соединили. Николай Николаевич подтвердил, что встреча может состояться двадцать седьмого сентября… то есть завтра. Но более конкретную информацию он мне тогда сообщить не смог. Мы договорились созвониться вчера вечером… Обстоятельства так сложились, что я не смог ему позвонить. А сегодня утром… ну, вы и сами знаете…

Алла Петровна молча глядела на собеседника и с интересом рассматривала его четко очерченные скулы, и открытый лоб, и серо-зеленые глаза, и ямочку на подбородке. Да, это было запоминающееся, хорошо ей знакомое лицо — она не раз встречала его фотографии в газетах и журналах. Пауза явно затянулась, и Алла Петровна уже ощутила гнетущее напряжение. Она ковырнула вилкой салат из лапши с бамбуком и тихо, но твердо проговорила:

— Я не совсем понимаю, о чем вы… С кем у вас должна быть встреча? С каким человеком? Вы поймите, у Николая Николаевича столько контактов — вы не могли бы уточнить…

Варяг впился в нее изучающим взглядом. Ему понравилось то, с каким достоинством держалась эта женщина — даже несмотря на то, что в ее глазах застыл холодный страх. А ей было чего опасаться! Он это прекрасно понимал. И оттого, даже несмотря на все нервное напряжение последних суток, старался сдержать клокочущее в нем нетерпение и раздражение. Она не доверяет ему — это ясно. Нет, скорее, проверяет, прощупывает — потому что боится попасть впросак, в ловушку. Потому что не хочет сболтнуть лишнего. Чтобы не подставить своего шефа. Чтобы не подставить себя… Ее можно понять, эту Аллу Петровну: женщина оказалась втянутой в череду непонятных событий и она не хочет рисковать…

— Вот что я вам скажу, Алла Петровна. — Варяг откашлялся. — Я вас прекрасно понимаю… Как любил повторять американский президент Рейган, доверяй, но проверяй! Не хочу, чтобы между нами оставались какие-то недомолвки. Мне необходимо встретиться с одним весьма влиятельным человеком… Дело в том, что у меня возникли некоторые трудности и Николай Николаевич мне оказывает определенное содействие.

— А вы — кто? — в упор спросила Алла Петровна чуть охрипшим голосом. — Кроме того, что вы Владислав Геннадьевич Игнатов, я ведь о вас ничего не знаю…

— Ну, это к делу не относится, — сухо ответил Варяг, но потом, снова бросив пристальный взгляд на ее бледное лицо и поколебавшись несколько секунд, добавил: — Но раз уж я обещал без недомолвок, то отвечу… Я предприниматель. Крупный предприниматель… Можно даже сказать, олигарх… — Он лукаво улыбнулся, стараясь растопить лед недоверия. — И как у многих олигархов, у меня возникли некие трения с… нынешней властью. Я знаю, что Николай Николаевич вам всецело доверяет…

— Почему вы так решили? — перебила его Алла Петровна, отложив в сторону вилку. Ей теперь было не до китайских деликатесов.

— Потому что он поручал вам связываться со мной и даже доверил вам номер моего мобильного. А это знак большого доверия. — Владислав коротко улыбнулся уголками рта.

— Вот как? И почему же? — нахмурилась она.

— Потому что контакты со мной опасны, очень опасны! — уже без тени улыбки заметил Варяг. — Вы ведь в курсе того, кто за меня… ходатайствовал перед Меркуленко?

— Львов… — неуверенно вымолвила она.

Варяг кивнул:

— Именно. И вы позвонили мне сегодня — не для того же, чтобы сообщить о гибели Герасима Герасимовича! Зачем-то я вам понадобился…

Алла Петровна распахнула красный плащ. Ей стало душно.

— Да. Если откровенно, я очень испугалась. Меня крайне беспокоит судьба Николая Николаевича! Да и моя собственная, честно говоря. Я узнала об убийстве Львова из новостей по телевизору — и сразу решила вам позвонить. Все это так странно… Командировка Меркуленко… Мой отпуск… Я позвонила вам, потому что подумала: может быть, вы знаете что-нибудь об этих… закулисных делах. Да, я, конечно, знаю, что Николай Николаевич готовил вам важную встречу… Хотя он никогда вслух не произносил имени человека…

— Вы молодец, Алла Петровна! — улыбнулся Владислав. — Вы блестяще ведете беседу. «Никогда вслух не произносил»… А как же произносил — шепотом? Бросьте, Алла Петровна! Николай Николаевич не мог не упоминать имени… Но вы ждете, что это имя назову я. Извольте. Меркуленко готовил мне встречу с… Анатолием Викторовичем Мартыновым, руководителем администрации президента. — Владислав заметил, как в ее глазах вспыхнул тревожный огонек. Значит, она все-таки знает! — Видите, я вам тоже доверяю. Больше того. Я скажу вам то, чего вы, вероятно, не знаете. Эта встреча очень долго готовилась — долго и трудно. Впервые Николай Николаевич сам предложил мне провести такую встречу еще полгода назад. Предложил через Герасима Герасимовича Львова. Это было сугубо деловое предложение, связанное с моим бизнесом. И с моими трудностями. Но в тот момент я полагал, что смогу сам справиться с возникшими проблемами… Время показало, что я ошибся. И тогда уже я сам начал наводить мосты с Меркуленко, через посредничество Львова. Ну, вы в курсе… Но в последние несколько недель ситуация резко осложнилась. Дело в том„что есть много людей, не заинтересованных в нашей встрече. Точнее говоря, заинтересованных в том, чтобы эту встречу любым способом сорвать и дискредитировать меня, а также и Меркуленко. И возможно, самого Мар… самого.

— Из-за этого они убили Львова? — дрогнувшим голосом прошептала Алла Петровна. Она отметила про себя слова Владислава Геннадьевича: «полгода назад». Все совпадает: именно полгода назад Николай Николаевич дал ей задание собирать досье на Игнатова.

— Да, из-за этого они убили Львова, — тихо и твердо ответил Варяг. — Из-за этого они отправили в командировку Меркуленко — подальше из Москвы. Из-за этого они избавились и от вас… — Варяг наклонился к ней через стол. — Потому что вы много знаете. И все это делается для того, чтобы отрезать меня от… Старой площади! Причем они не выбирают средств для достижения своей цели. Но думаю, вам опасаться нечего. Главная их мишень — я! Они за мной охотятся, Алла Петровна. И это не шутки! Это не телевизионный боевик со стрельбой холостыми патронами и реками вишневого сока. Уверяю вас, охота вдет взаправду, и патроны, как видите, далеко не холостые…

Он тронул ее за локоть — неожиданно, так что она даже вздрогнула. Но в следующую секунду ее охватило теплое щемящее чувство сродни жалости. Как странно! Как удивительно! Этот сильный волевой мужчина нуждается в ее помощи! И это не притворство…

— Мне требуется ваша поддержка, Алла Петровна! — горячо продолжал Варяг. — Раз я сейчас не могу связаться с Меркуленко, то, может быть, вы мне поможете… Я уверен: вы что-то знаете… Должны знать! Но просто не хотите мне сказать… Мне необходимо встретиться с Мартыновым. Предварительная договоренность с ним существует. И я должен знать, где и когда эта встреча состоится. Поймите: от этой встречи очень многое зависит. В сложившихся обстоятельствах встреча важна не только мне — она жизненно важна и для вашего шефа. То есть, помогая мне, вы поможете и Меркуленко!

Алла Петровна провела ладонью по лбу, смахнув невидимую испарину. По всему было видно, что она колеблется, не в силах принять решение.

— Хорошо, — наконец через силу выдавила она. — Насколько мне известно, Николай Николаевич договорился с… ним и вы можете встретиться завтра.

— Это точно? — Глаза Варяга заблестели. — Вы уверены? Именно завтра?

— Да. Встреча должна произойти во время какого-то официального мероприятия, на котором он будет присутствовать… Он готов с вами познакомиться… Именно так он и сказал Николаю Николаевичу!

Владислав внимательно выслушал, отметив про себя, что Алла Петровна так и не произнесла имени высокопоставленного кремлевского чиновника.

— А откуда это вам известно? Вы что же, подслушивали? — с мягкой укоризной в голосе спросил Варяг. Последние капельки недоверия испарились. Но он все равно хотел ее проверить до конца.

Женщина вспыхнула и нахмурилась.

— Ну что вы! Мне Николай Николаевич сам пересказал содержание их беседы.

Теперь настал черед Варягу не поверить ей.

— Неужели Николай Николаевич вам свои конфиденциальные беседы пересказывает?

— Нет. Но он просто ввел меня в курс дела. Не знаю зачем. Хотя нет, знаю… Вы же сами только что сказали: он мне доверяет. И вот еще что. Он сказал, что, если вдруг в его отсутствие позвонит Львов, я могу ему все это передать. Слово в слово.

Владислав посмотрел поверх ее головы в зал. За дальним столиком, у самой двери, сидели двое охранников Чижевского и следили за редкими посетителями ресторана. Сам Чижевский сидел на вертящемся высоком табурете за стойкой бара и лениво вертел в руках стакан с пивом. Поймав взгляд Варяга, он поднял левую руку и выразительно ткнул пальцем в циферблат настенных часов. Мол, пора…

— Но Львов не позвонил, — мрачно процедил Варяг. — Не успел.

Она молча кивнула.

— А где будет эта встреча — вы не в курсе?

— Нет. Об этом Николай Николаевич должен был договориться с ним позже. Вчера поздно вечером. Уже не по телефону… То есть не по вертушке…

— Вы могли бы поточнее узнать, Алла Петровна? Повторяю: эта встреча важна не только мне, но и Мар… самому. Я должен ему кое-что рассказать. Уверен, это его заинтересует. За его спиной происходят крайне неприятные вещи. Он и сам еще не знает об этих неприятностях…

Варяг откинулся на спинку кресла, задумчиво наколол на вилку здоровенную креветку, обмакнул лоснящуюся розовую подковку в белый соус и собрался отправить в рот. Алла Петровна грустно усмехнулась.

— У меня, знаете ли, тоже неприятности. Меня увольняют.

Вилка с креветкой застыла в воздухе.

— Как увольняют? Сегодня мой помощник звонил вам на работу и ему сообщили, что вы в отпуске…

— Нет, меня неожиданно отправили сегодня в отпуск, чтобы… потом уволить. Проще говоря, меня выгнали с работы без объяснения причин.

— Кажется, я знаю причину, — пробормотал Варяг. — Причина во мне. Скажите, а куда уехал Николай Николаевич?

— Его отправили в командировку во Франкфурт.

Варяг нахмурился:

— Вот как… На время этой командировки его кто-то замещает?

Она пожала плечами, потом что-то вспомнила и печально улыбнулась.

— Судя по тому, что на мое место посадили эту гэбэшную стерву… Ой, простите, — спохватилась она и виновато, точно пристыженная школьница, опустила взгляд. Варяг невольно улыбнулся: ну надо же, эта женщина, столько лет варившаяся в кипящем котле политических интриг, еще не утратила способности смущаться. — Словом, думаю, что, пока Николая Николаевича нет, всеми делами будет заниматься Штерн…

— Это кто такой?

— Питерский. Чиновник в штатском… — Ее губы опять тронула печальная улыбка.

Варяг понимающе усмехнулся.

— Кстати, о командировке. Еще позавчера, когда мы с ним говорили, Меркуленко об этой командировке ничего не знал. Иначе он бы меня предупредил. У вас так бывает?

— Редко. На моей памяти это первый случай за пять лет. Очень странно.

— И что за командировка?

— На заседание германо-российского экономического совета. Он возглавляет делегацию…

— Экономический совет? — Владислав хмыкнул. — Но это ж не его профиль… Он разве занимается вопросами внешнеэкономического сотрудничества?

— В том-то и дело, что нет! — воскликнула Алла Петровна. — Вот и я тоже удивилась. Николай Николаевич никогда не занимался российско-германскими делами… По-моему, это просто предлог, чтобы удалить его из Москвы. — Она вздохнула. — Ладно, я постараюсь узнать что-нибудь про вашу встречу. Сейчас вернусь на Старую площадь и…

— Поймите, Алла Петровна, это дело чрезвычайной важности, — с нажимом произнес Варяг. — Как только вам что-то станет известно, пожалуйста, немедленно сообщите мне. Звоните в любое время. Да, только одна просьба — звоните не на мобильный, а вот на этот номер, — Владислав быстро написал на салфетке семь цифр. — Там работает автоответчик. У вас будет ровно тридцать секунд. Коротко сообщите, когда и где может состояться встреча. Назовите только место и время. Больше ничего не говорите. Я пойму.

Женщина кивнула и, сложив салфетку вчетверо, убрала к себе в сумочку. Она отставила тарелку, потом исподлобья взглянула на Варяга и, поколебавшись, неуверенно заметила:

— О вас в прессе пишут всякие вещи… Как бы это выразиться, неприятные вещи…

— Это верно, — он сощурился, — много чего пишут.

— Правду или?..

— Или! — Варяг тяжело поднялся и, не удержав равновесия, схватился рукой за спинку стула. Рана на ноге опять дала о себе знать, и каждое движение сопровождалось острым приступом ноющей боли. — Правда, Алла Петровна, такая забавная штука… Вот, скажем, этот стул — как на него ни посмотри, он все равно остается стулом — с четырьмя ножками, сиденьем и спинкой. А правда всегда зависит от угла зрения… Кстати, о Германии. Помните, один германский специалист по общественному мнению говорил: чем чаще повторять самую гнусную ложь — тем скорее в нее поверят миллионы. Так и в моем случае…

В глазах Аллы Петровны заискрилось искреннее любопытство.

— И тем не менее… Все, что пишут про вас, — это гнусная ложь? И ничего больше?

Варяг покачал головой:

— Трудно сказать. Я не читаю. А почему вы спросили?

Она пожала плечами и царапнула его неуловимо кокетливым взглядом.

— Потому что мне трудно поверить, будто мужчина с таким открытым лицом и таким прямым взглядом может и впрямь быть… вы уж простите… криминальным авторитетом…

— Давайте прощаться, Алла Петровна, — сухо отозвался Владислав. — Я буду ждать вашего звонка… А что касается этого… Может быть, мы как-нибудь найдем с вами другое место и время, чтобы продолжить этот философский разговор.

Она кивнула и, неловко скомкав пустой пакет с изображением большого рыжего верблюда, торопливо пошла к дверям, на ходу застегивая красный плащ. Седоватый мужчина отделился от бара и распахнул перед ней дверь.

Оба охранника быстро соскользнули со своих табуретов и двинулись следом за Варягом, направившимся через кухню на улицу. На стоянке во внутреннем дворике его ждала неприметная серая «Волга»-универсал с занавешенными окнами.

26 сентября

13.20 (время московское)

Стюардесса попросила пристегнуть ремни, сообщив, что самолет скоро совершит посадку в международном аэропорту Франкфурта-на-Майне. Николай Николаевич Меркуленко выглянул в иллюминатор. Самолет резал широкими пластами белые с огненными опушками облака. В течение всего полета он перебирал бумаги, которые ему спешно сунул перед отъездом референт. Цифры, экономические прогнозы, впечатляющие планы развития существующих связей между экономикой обеих стран. Документы его немного успокоили. Можно будет хоть что-то сказать, не мычать, как баран. Впрочем, на таком уровне все равно никто от тебя не ожидает ничего дельного, — одни абстрактные формулировки и обтекаемо-оптимистические прогнозы, из которых и делается дайджест для ежедневных новостей.

Он до сих пор терялся в догадках: ну почему именно его — и именно сейчас? Вчера поздно вечером Николая Николаевича вдруг вызвал Штерн и огорошил: мол, вы летите на конференцию в Германию. Все уже подготовлено. Должен был лететь сам Штерн, но что-то там в последний момент сорвалось… И вот назначили Николая Николаевича. Остальные участники конференции уже в городе. Странно… Николай Николаевич был несказанно изумлен неожиданностью и необоснованностью этого задания. Но приказы не обсуждаются. Приказано — надо исполнять. И самое разумное в такой ситуации — подумать о приятных сторонах незапланированной командировки…

Когда лимузин из кремлевского гаража нес Меркуленко в сторону аэропорта Шереметьево, единственная мысль вертелась в голове: как известить Львова о его внезапном исчезновении из Москвы накануне встречи Игнатова с Мартыновым, как сообщить самому Игнатову о месте и времени этой самой встречи, о чем вчера вечером он договорился окончательно с Анатолием Викторовичем.

И теперь, утонув в мягком кожаном кресле уютного «Боинга», он опять ломал голову над той же проблемой. Игнатов… Игнатов… Придется звонить Герасиму Герасимовичу из Франкфурта — пусть старик ищет Игнатова и сообщает ему… Тем более что Игнатов сам виноват: ему было четко сказано, чтобы он вчера позвонил и узнал о результатах переговоров с Мартыновым. Но он не позвонил. Как в воду канул…

Оглядываясь вокруг, Меркуленко узнавал среди редких пассажиров салона первого класса знакомые угрюмые лица и понимал, что отнюдь не он один знает цену жесткой и жестокой системе постсоветского беспредела: многие в этом салоне, да и во всем самолете, наверное, прекрасно понимали, что такое российский бизнес и как страшно иной раз приходится расплачиваться по просроченным счетам…

Он прикрыл глаза, чтобы никто не догадался о его невеселых думах. Самолет между тем ухнул вниз, тяжело осев на уже разреженные слои облаков, и вот уже вдалеке показался каменный остров города и наманикюренные ногти небоскребов, а поля, лесопосадки и дороги пустились бежать во всю прыть, как мальчишки: одно за другим, одно за другим. Показалась белая лента посадочной полосы…

После размеренной процедуры проверки паспортов, которую Николай Николаевич прошел вместе со всеми пассажирами, он снял с черной резиновой ленты свой чемодан и вышел к толпе встречающих. Хотя ему казалось, что он слит с общей массой прилетевших, его сразу выделили из толпы: проворный молодой мужчина в белой рубашке с галстуком, но без пиджака коротко помахал ему рукой, отвел в сторону и поволок к выходу, где их ждал черный «мерседес» с шофером. И Николай Николаевич поймал себя на ощущении: приятно, черт возьми!

Погода, как всегда, когда Меркуленко попадал в этот город, была прекрасная, солнечная. Ему даже подумалось, что иной погода и быть не может в сытой, благоухающей и вальяжной Западной Европе — только в России возможна вечная слякоть и мрак, а здесь царила подчеркнуто праздничная атмосфера в чем-то даже ненастоящей жизни — на вкус карамельно-мятная, как леденцы давно забытого детства.

На ходу сняв пиджак и щурясь от избытка солнечного света, Меркуленко слушал краткие пояснения встречающего. Звали того Гюнтер, было ему лет тридцать, и он сносно изъяснялся по-русски. И он знал, наверное, сколь важного русского гостя ему поручено встречать, так как держался он преувеличенно учтиво и несколько скованно.

В машине было прохладно, работал кондиционер, Николай Николаевич смотрел сквозь стекло на дома и людей, как всегда в первые мгновения в чужой стране вбирая в память все: и уличные кафе со столиками на тротуаре, и островерхие кирхи, в отчаянии рвущиеся к небу из окружения стеснивших их высотных домов, и цветную мозаику тротуаров, надраенную шампунем, вероятно, еще ранним утром. Голова у него с дороги была еще немного ватная, как те облака, сквозь которые прорывался самолет при посадке, и он благодушно внимал скороговорке Гюнтера.

Ехали они в отель, потому как пленарное заседание германо-российского совета по экономическому сотрудничеству должно начаться только в шесть часов. В повестке дня доклад уважаемого гостя значился первым. После заседания был запланирован фуршет, а вечером — торжественный прием в германском представительстве.

Николай Николаевич попытался было объяснить, что его направили в эту поездку неожиданно и он не смог как следует подготовиться. Но Гюнтер, все время, казалось, думавший о чем-то своем, не сразу уразумел, что пытается ему втолковать гость. Поняв же, легкомысленно отмахнулся, тем самым окончательно успокоив Меркуленко: действительно, чего волноваться, когда все равно на таких сборищах содержание докладов и речей не играет никакой роли — все важные вопросы решаются в кулуарах, в частных беседах, за фуршетом…

Остановились внезапно. Длинный лимузин плавно приткнулся у тротуара и застыл, слегка качнувшись на рессорах. Сверху нависла тяжелая громада гостиницы «Интерконтиненталь», застывший калейдоскоп стекла, бетона и каменных виньеток под старинный стиль рококо. Снаружи ветра не было, воздух был горяч и чуть отдавал бензином. К притормозившему «мерседесу» рванулись несколько человек. Охранник что-то уже указывал шоферу. Статный швейцар, сразу по каким-то особым приметам определивший важного гостя, поспешил открыть тяжелую дверь лимузина.

Вошли в вестибюль, и процессия, возглавляемая кем-то из обслуги гостиницы, прошла к стойке дежурного администратора. Николай Николаевич, всегда любивший атмосферу заграничных отелей, с интересом присмотрелся к портье — мужчине лет пятидесяти, худощавому, седому, царственно возвышающемуся за своей конторкой. Десяток приезжих толпились вокруг, ожидая решения своей участи, и выжидательно заглядывали тому в глаза.

Портье одной рукой что-то записывал, другой держал у уха телефонную трубку, одновременно направо и налево давал справки, и по его знаку — кивку головы или взгляду — носильщики и другие служащие отеля разлетались во все стороны. И вдруг портье, выслушав очередное сообщение, поднял глаза и посмотрел на Меркуленко. На его лице заиграла радушная улыбка — точно он сразу узнал приезжего, точно они раньше уже не раз встречались, что было невозможно: Меркуленко до сего дня ни разу не останавливался во Франкфурте в отеле «Интерконтиненталь». На миг показалось, что портье немного засмущался и собирается чуть ли не извиниться перед гостем, но секундное замешательство сразу улетучилось, и он с легким поклоном тихо отдал распоряжения носильщику.

Поднялись на лифте. Носильщик, упакованный в фирменный темно-синий сюртук с золотым кантом, бережно нес чемодан Меркуленко. Лифт остановился, и небольшая процессия двинулась по толстой ковровой дорожке коридора. Одна из дверей, мимо которой проходили, вдруг распахнулась, и из номера вышел худощавый мужчина в темном костюме. Меркуленко не обратил бы на него внимания, если бы тот не отшатнулся, словно появление незнакомых людей перед дверью номера его испугало, точно он был застигнут на месте преступления. Мужчина, юркнув обратно в номер, поспешно прикрыл за собой дверь. Носильщик, подхватив чемодан Николая Николаевича под мышку, отпер ключом соседнюю дверь. Это был номер русского гостя.

Здесь, однако, повторилась такая же история. С той лишь разницей, что из номера, едва только дверь распахнулась, выскочил тоненький паренек в униформе служителя гостиницы. Он страшно смутился и, прошелестев что-то неразборчивое, рысцой бросился прочь. Гюнтер нахмурился, кашлянул и отступил в сторону, пропуская вперед носильщика с чемоданом. Впрочем, Меркуленко, хотя и уловил, что обслуживающий персонал роскошного отеля допустил какой-то непонятный промах, не обратил на всю эту возню никакого внимания.

Трехкомнатный номер был обставлен роскошной мебелью в старинном стиле, повсюду стояли гигантские фарфоровые вазы, множество окон были зашторены тяжелыми портьерами. Обстановка с первых же минут подействовала на гостя расслабляюще. Все еще чем-то озабоченный Гюнтер провел Меркуленко по всем комнатам, с особенным нажимом советуя ему с дороги принять ванну. Показал и ванну — от вида которой у Николая Николаевича захватило дух. Это был мини-бассейн с джакузи.

Потом Гюнтер ушел, пообещав заехать после обеда, за полтора часа до пленарного заседания. Оставшись в одиночестве, Николай Николаевич некоторое время бродил по огромному номеру, изучая обстановку. Гостиная… кабинет… Через распахнутые настежь двери балкона, словно через хрустальный шлюз, низвергались каскады света. Неукротимый водопад заливал все вокруг, и каждый предмет словно бы светился, зажженный солнечными лучами. Полированная мебель сверкала и переливалась, точно хрусталь, на стекле и металле весело искрились солнечные блики, даже зеленый пушистый ковер с ткаными узорами выглядел настоящей лужайкой. На столах в гостиной и кабинете, встречая нового постояльца, в вазах стояли цветы.

Не желая ни в чем лишать себя удовольствия, Николай Николаевич зашел в спальню и присел на кровать. Постель ему тоже понравилась: прохладные шелковые простыни, легчайшее пуховое одеяло с вышитыми шелковыми цветами. В туалете при спальне оглядел малахитовую раковину и унитаз, крутанул желтый, под золото, кран, пустив тугую струю воды. В гостиной присел в кресла — мягкие и до того глубокие, что с трудом выбирался из их податливой топи.

В общем, номер ему понравился. Вспомнив, что его ожидает ванна, похожая на маленький бассейн, Меркуленко взглянул на часы. До вечера времени было полно, можно расслабиться. Николай Николаевич с усмешкой подумал о предстоящем выступлении. «Господа хорошие, ну я вам и выступлю», — лениво пробормотал он, погружаясь в приятную дрему и отрешаясь от тревог и забот оставленной за две тысячи миль Москвы.

А тревог было хоть отбавляй. Ему все не давала покоя мысль, для чего его сорвали с места и без предупреждения кинули в эту командировку… Почему так спешно? Да и вообще почему сюда, почему именно его? Внешнеэкономическими вопросами в администрации занимается Сергей Сергеевич Степанов, а не Меркуленко, так что эта поездка во Франкфурт явно имеет какую-то иную цель… Неужели все дело в завтрашней встрече Владислава Игнатова с Анатолием? Да, Игнатов… И куда же он запропастился, этот Игнатов? Что же он вчера не позвонил, как договаривались? Николай Николаевич мысленно выругался. Вот черт, тоже мне, связался с зэком…. А все старик Львов заморочил голову — вцепился как клещ: пойди на контакт да пойди на контакт с Игнатовым! Не важно, что он вор в законе, он серьезный предприниматель, под его началом трудятся сотни и тысячи подчиненных, и его «предприятие» работает как часы… Такого бы деятеля в министры, а то и в премьеры — было бы дело! Игнатов, уверял Львов, очень деловой человек, надежный партнер по переговорам… Он сумеет помочь на будущих выборах… И вот на тебе, помог! Вчера, в назначенное время, Николай Николаевич весь вечер прождал его звонка, как дурак, но так и не дождался. А сообщить Игнатову нужно было многое. Во-первых, то, что с Мартыновым достигнута-таки окончательная договоренность. Во-вторых, что ветре-ча будет проходить вдали от посторонних глаз и ушей, хотя и в весьма людном месте. И Игнатов кровь из носу должен быть там в означенное время. Ну и, в-третьих, надо было его предупредить об этой странной командировке. А где же теперь искать этого господина Игнатова, скажите на милость? И как его известить?

Он не заметил, как мысли постепенно смешались в его утомленном мозгу и растаяли, превратившись в клубок сновидений… Даже сон в этом заграничном мире был совсем другой — непробудный, спокойный, без волнений и того напряжения, которое не оставляло его все последние годы, в общем, не сон, а полное забытье. Давно уже его сознание не погружалось в такие недра забытья, но тем не менее Николай Николаевич даже во сне интуитивно понимал, что расслабляться до конца не стоит, и медленно, с трудом всплывал из глубин сна на поверхность… к яви.

Тьма рассеялась, сквозь плотно закрытые веки стал пробиваться розовый свет. Ему почудилось, что он услышал какой-то тихий сухой звук наподобие щелкнувшего замка или стук дверной ручки. Словно кто-то вошел к нему в номер… может быть, это жена Ксеня или секретарша Аллочка? Ведь больше никто и не может потревожить его во время отдыха…

Как только сон отступил, он мгновенно ощутил прилив рутинной тревоги: все ли он сделал, что запланировано, не упустил ли чего-то? В подсознании начала медленно разматываться ставшая привычной за несколько лет цепочка мыслей: надо срочно позвонить Анатолию, предупредить об исчезновении Игнатова…. а по приезде из Франкфурта передать тугие, с хрустящим содержимым, конвертики Фомичеву, чего он не успел сделать сегодня утром до отъезда в аэропорт. Иначе Фомичев занервничает. Потом надо вручить ежемесячную «премию» Ганшину из аппарата Белого дома, чтобы тот продолжал держать их в курсе решений «малого совнаркома»… Потом Тялин… Анатолий просил его наладить прослушку телефонов Тялина. Ага, об этом, кстати, можно попросить Львова. У Львова есть связи с действующими работниками ФАПСИ… Он поможет… Что еще?.. Решить проблему Игнатова, вот что… Куда же он делся, этот чертов зэк? Неужели опять у него нелады с «внуделами»?

Подсознательный иррациональный страх, словно крот, закопошился в глубинах мозга, последняя тонкая пелена дремоты лопнула — и Николай Николаевич открыл глаза. Его взгляд беспокойно заметался по потолку: где, где это он? Какой-то незнакомый потолок — белоснежный, по-старинному мягко обрамленный золоченой лепниной по углам. Он растерянно перевел взгляд вниз, на пушистый узорчатый ковер. Все незнакомое! Николай Николаевич попытался приподняться в мягком пружинистом кресле: кто же это заходил, пока он дремал здесь один?.. И тут его точно ударило, и он вспомнил все: и неожиданный вызов к Штерну, который сообщил о командировке во Франкфурт, и неутомительный перелет, и учтивосладкое лицо Гюнтера, и вестибюль отеля «Интерконтиненталь», и шикарный люкс, в котором его не покидало постоянное ощущение, что кто-то за ним подглядывал во время короткого сна!

Он бросил взгляд на часы — спал не больше получаса, времени еще вагон, но что это его так обеспокоило во сне? На всякий случай Меркуленко подошел на цыпочках к двери номера и, резко отжав ручку замка, распахнул дверь. Никого. Иронически усмехаясь, он закрыл дверь и вернулся в гостиную: хватит страхов, достаточно их ему дома. Самое время освежиться. Мысль о джакузи доставила ему удовольствие. Николай Николаевич подошел к стене и нажал кнопку, над которой была прикреплена латунная табличка с фаянсовой горничной в черном платье и белом передничке, — и уже через пару минут он давал строгие указания застывшему в полупоклоне коридорному.

Пока струя из псевдозолотого крана наполняла ванну-бассейн, Меркуленко заказал у того же коридорного две кружки пива. Еще некоторое время Николай Николаевич посидел в кресле, попивая холодное пивко и наслаждаясь покоем и предвкушением удовольствия от ванны. Наконец он энергично вырвался из мягких объятий кресла и направился в ванную.

Прозрачная голубая вода, волнуясь от незримых струй воздуха, вырывающихся из клапанов, игрушечным прибоем плескалась в стенки бассейна. И до того приятен был Николаю Николаевичу вид этой неестественно голубой, неестественно прозрачной и неестественно мягкой воды, что он торопливо разделся и с шумом окунулся в воду, расплескав по кафельному полу тучи брызг.

Несколько минут он наслаждался нежными волнами, которые словно бы мягкими пальцами массировали его тучное тело — это было неописуемое ощущение! Но тут, совершенно вне всякой связи с приятными ощущениями, на Николая Николаевича вдруг опять нахлынула неясная тревога, посетившая его во время короткого сна. Ну кто же, в самом деле, может за ним подглядывать? Не коридорный же, не горничная, не Гюнтер, в конце концов! И тут он вспомнил, как из его номера выскользнул служитель отеля в фирменном сюртуке — лицо у него было, прямо скажем, шкодливое… Николай Николаевич весело хохотнул, потянулся рукой к крану — и в этот момент в ванной комнате внезапно погас свет.

Он даже невольно вскрикнул, оказавшись в полном мраке, и замер, полный тревожного недоумения. В кромешной тьме слышался лишь плеск мелких волн о стены мини-бассейна. Вдруг до его слуха донесся новый звук — словно бы скрипнула дверь, словно бы зашуршали по полу босые ноги… Меркуленко шевельнулся, собираясь выбраться из бассейна и вызвать коридорного. В ту же секунду раздался шумный всплеск воды. Он услышал прерывистое дыхание, потом смешок — и не успел даже рассердиться, как снова вспыхнул яркий свет.

Он обомлел. Рядом с ним в воде, совсем рядом — только руку протяни! — стояли две абсолютно голые девушки. Николай Николаевич охватил взглядом фигуры обеих, оценил их великолепные формы — аппетитные, тугогрудые, крутобедрые, с молочно-белой кожей… Он ощутил, как кровь прилила к низу живота. А девицы с веселым цыплячьим гомоном, точно к долгожданному дорогому другу, полезли к нему, повисли на шее, обвили горячими руками, принялись ласкать его тело тонкими пальчиками, не хуже бурлящих волн джакузи, гонимых неустанным электромоторчиком. Меркуленко усиленно соображал, кто же удумал преподнести ему этот пикантный и нелепый сюрприз, который вызвал в нем смятенный страх. Одна из девиц была жгучая брюнетка, высокая, с впалым животом и крупными грудями, с холодными узкими глазами, а вторая — блондинка, чуть пониже и поплотнее, с веселым нагловато-смазливым лицом. Девицы все более смелели, видя, что клиент не сопротивляется, а даже, наоборот, начинает проявлять признаки возбуждения. Они жались к нему своими теплыми упругими выпуклостями, запуская шаловливые руки между ног, бесстыже ловя его мужские причиндалы и явно стараясь возбудить в нем похоть…

С того момента, как в ванной погас свет и появились две голые незнакомки, прошло не больше минуты. И тут вдруг Меркуленко пронзила страшная мысль, что все это неспроста, что нет у него во Франкфурте таких щедрых доброхотов, чтобы перед заседанием важной комиссии предложить российскому чиновному гостю столь несвоевременный десерт. Почему-то вспомнилась модная нынче поговорка, что, мол, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и он решительно отмахнулся от цепких рук и шагнул к ступенькам бассейна.

Но выйти ему не дали. Девицы с хохотом повисли на нем, а одна и вовсе встала на колени перед ним и поймала жарким ртом его вставшего по стойке «смирно» бойца — и тут же дверь в дальней стене ванной комнаты, которую Меркуленко принял поначалу за дверцу стенного шкафа, распахнулась. Оттуда выскочил тонкий высокий мужик в униформе, лица которого Николай Николаевич даже не разглядел, потому как увидел только черный глаз фотообъектива, и тут же был ослеплен очередью вспышек. Он поскользнулся и уперся рукой в бортик ванны.

Меркуленко, глухо заревев, отбросил девок в сторону, но они уже и сами выпустили его, резво бросившись вон из ванны — мужик с фотоаппаратом подал руку сначала одной, потом второй, помогая им побыстрее вылезти. Больше не обращая внимания на Николая Николаевича, все трое нырнули в ту же потайную дверь и тут же исчезли. Только дверной замок щелкнул им вслед.

Наступила тишина — слышно было только мерное гудение движка да плеск бурлящей воды джакузи. Меркуленко зажал уши руками, крепко зажмурился. Он стоял посреди ванны и проклинал все на свете — и эту чертову командировку, и немецких шлюх, и… больше всего себя, который дал такую слабину, такого дурака свалял, размяк под пение успокоительных струй джакузи. Произошла классическая подстава… И его, словно школьника, словно пацана, словно дитя неразумное, обвели вокруг пальца…

26 сентября

15.10 (время московское)

Антонина Сергеевна машинально посмотрела на часы — изящный золотой хронометр «Картье», подаренный ей Марленом Федоровичем еще в Петербурге накануне перевода в Москву. В третий раз за последние полдня Аллочка куда-то намыливается смыться. Все куда-то бегает, суетится, аж раскраснелась… С самого утра какая-то не такая, самоуглубленная… Неужели переживает за себя? Или за своего любимого шефа? Целый день звонят, спрашивают Аллу Петровну и удивляются, что вместо нее трубку в секретариате Меркуленко берет незнакомая дама… Она уже устала им всем объяснять, что Алла Петровна в отпуске, Николай Николаевич в командировке… Она снова посмотрела на крошечный циферблат. Четверть пятого…

— Алла Петровна, вы завтра будете? — Антонина Сергеевна проговорила нараспев свой вопрос, догадываясь заранее об ответе. И не ошиблась.

— Да нет, я же с сегодняшнего дня в отпуске! — Алла Петровна накинула красный плащ и торопливо пошла к двери.

— Вы уже уходите? — точно выстрелом остановила ее Антонина Сергеевна.

Та испуганно обернулась:

— Нет-нет, я на минутку… Я еще вернусь!

Едва за Аллой Петровной закрылась дверь, Антонина Сергеевна достала из сумочки мобильный, нажала кнопочку и, подождав несколько секунд, тихо заговорила:

— Марлен Федрыч, она опять вышла… Да… Не знаю… Говорит, на минутку… Возможно, в ту же будку… Да.

Она убрала мобильник, встала и, подойдя к окну, отдернула тяжелую белую штору. Внизу, тремя этажами ниже, лежала Старая площадь. По тротуару мимо гранитных стен мрачного здания спешили редкие прохожие. Из подъезда выбежала женщина в красном плаще с развевающимися полами и повернула направо.

Женщина в красном плаще направилась к стоящей на углу телефонной будке и зашла внутрь.

Антонина Сергеевна вздохнула и задернула штору. Бедняжка, подумала она и презрительно поджала губы. Бедняжка, ну, ты сама напросилась…

«Сам напросился… Сам, дурак, напросился», — мысль билась в мозгу, словно зажатая в кулаке муха. Тревожная, мерзкая, нехорошая была мысль. Вернее, нехорошими были последующие умозаключения, о которых совсем не хотелось даже думать. Николай Николаевич поспешно обтерся махровой простыней, оделся и, уже опасаясь даже ваз с цветами и полированной мебели, осторожно выглянул в гостиную. Конечно, никого. Хотя почему — конечно? Теперь и в сортире будешь думать об опасности. Кто же это все подстроил, кто же это так нагло учудил ему такую подлянку и, главное, зачем? В чем задумка провокаторов?

Только аморалки ему сейчас не хватало! Меркуленко был номенклатурным работником новой формации, так сказать ельцинского призыва: научный сотрудник одного из неприметных московских НИИ, он пришел работать в здание на Старой площади в начале девяносто второго, по рекомендации своего приятеля, и прошел долгий неспешный путь от мелкого клерка в администрации президента до своего нынешнего весьма высокого положения в иерархии власти. Он лишь понаслышке знал о существовавших когда-то в системе советской партийной бюрократии жестких правилах и порядках, которым неукоснительно подчинялись все чиновники снизу доверху. И о писаных запретах. И о неотвратимых наказаниях, которыми карались чересчур осмелевшие отступники от коллективного кодекса поведения. Проработав почти десять лет в кремлевских — или, точнее сказать, околокремлевских — структурах, Меркуленко усвоил новый свод правил, которые, в сущности, сводились к одному — принципу «услуга за услугу». При таком положении дел все чиновники высшего эшелона российской власти оказывались как бы в связке, в одной команде, в одном стаде. Но он также усвоил, что методы устранения из этого стада «паршивых овец» были позаимствованы из старого советского арсенала: аморалка по-прежнему, как и двадцать лет назад, как и полвека назад, оставалась самым позорным проступком чиновника и самым грозным орудием кары. Доказательством тому служили документальные видеосъемки банных утех министра юстиции или постельных услад генерального прокурора…

Меркуленко давно запретил себе вспоминать о своей отнюдь не последней роли в организации тех кинооператорских работ, потому что подсознательно опасался, что в один прекрасный день может и сам стать объектом «натурных съемок». И самое главное — он очень щепетильно следил за непорочностью своих контактов с представительницами прекрасного пола и никогда, ну просто никогда не позволял себе утратить бдительность в сомнительных обстоятельствах — как, скажем, в прошлом году во время круиза по Карибскому морю, куда он отправился вместе с депутатами Государственной думы… А сомнительных обстоятельств там было, прямо скажем, предостаточно…

И вот на тебе — пришла беда, откуда не ждал… Вот так всегда: живешь себе не тужишь, долго карабкаешься наверх, к желанной цели, наконец добираешься до нее, привыкаешь к своему высокому положению, и вдруг бац — вся конструкция, на которой вроде бы успел утвердиться, начинает шататься, ходить ходуном, словно незакрепленные строительные леса. Он перепугался не на шутку. Вроде бы глупое никчемное событие — посмеяться над ним, не более, но, как снежок, пущенный с горы, обрастает все большей массой, превращается в тяжелое снежное ядро, сметающее все на своем пути, так и недавнее происшествие в ванной, поначалу показавшееся чьей-то дурацкой шуткой, тревожило его все сильнее.

Меркуленко, как зверь в клетке, метался по гостиной — десять шагов от кресла до стены, пятнадцать шагов от двери до балкона; туда-сюда, туда-сюда. Что за чертовщина! Кто бы мог подумать! Посоветоваться, что ли, с кем-нибудь? Мол, вот какая дикая штука приключилась в цивилизованной Европе — обхохочешься. И самое главное, если бы и впрямь захотел развлечься со шлюхами, не было бы так обидно. А то прямо как мальчишку, как пацана глупого!..

Ему в голову даже не пришла мысль, которая бы сразу осенила любого нормального гражданина шенгенского пространства — вызвать администрацию отеля, потом полицию, потом запротоколировать факт несанкционированного вторжения в номер. А что это даст? Уж коли сплясал под чью-то коварную дудку — ничего не изменишь, назад не отыграешь, придется смириться, но самому выставлять себя на посмешище — уж увольте! Тем более что Николай Николаевич отлично знал механизмы и законы российского политического интриганства, знал в тонкостях, в совершенстве, знал, что так вот, нахрапом, дела не делаются, к таким подлым подставам подводят нежно, неторопливо, загодя пытаются проштрафившегося человека образумить, урезонить — вот как было с тем упрямым дядечкой, похожим на генерального прокурора… Потому-то Николай Николаевич и был сейчас потрясен ломовой грубостью сотворенной с ним провокации. Это не в духе кремлевских подковерных ристалищ… А в духе…

Он уже не пытался сдерживаться, матерился в голос, ахал, бормотал себе под нос, всплескивал руками. Надо бы связаться с Москвой, подумал он, надо связаться с Аллочкой. Вот это железная леди, на которую всегда можно положиться! Меркуленко бросился к телефону и торопливо стал тыкать толстым пальцем в кнопки. Ну вот, сейчас все прояснится, он сообщит ей, что с ним произошло нечто ужасное, омерзительное, она посоветует…

— Алло! — отозвалась международная линия незнакомым женским голосом, и Николай Николаевич оторопело поглядел на трубку, которая повторила уже раздраженно: — Алло! Вас не слышно.

— Кто это говорит? — пробормотал Николай Николаевич. — Где Алла Петровна? Это Меркуленко.

— Николай Николаевич! — Женский голос зазвенел поддельной сладкой радостью. — Алла Петровна вышла. Она… эфмь… обещала скоро вернуться. Что-нибудь ей передать?

Меркуленко вновь в недоумении посмотрел на телефон и, даже не удосужившись ответить женщине, бросил трубку на аппарат. «Черт знает что! Черт знает что!»

Вновь ему предстоит тревожное ожидание. Чего? И сколько это «скоро придет»? Пять минут, десять… может быть, целый час. Как быстро и легко бежит время, когда ничего не ждешь. Когда ничего не ждешь, время скользит, как осенние листья в пруду под сонным дуновением ветра. Есть в осени первоначальной… Тьфу ты, лезет на ум дрянь всякая!

Все, десять минут прошло, должна уже вернуться. Меркуленко решительно набрал номер своей приемной и вновь попросил незнакомую женщину подозвать Аллу Петровну.

— Николай Николаевич! Алла Петровна… эфмь… на обеде. Только что ушла.

— А вы не передали ей, что я звонил?

— Передала, но она, видимо… забыла, — с легким налетом иронии отрапортовала женщина.

— Забыла! — воскликнул Меркуленко. И с негодованием бросил трубку.

Чтобы чем-то занять себя, как-то успокоить натянутые до предела нервы, он набрал номер Гюнтера. Но к телефону никто не подошел. Может, он уже выехал за ним? Ведь обещал к половине пятого подъехать. Куда бы еще позвонить? Гюнтер вроде больше не оставлял никакого номера телефона. А если и этот исчезнет, тогда что? Ведь, кроме Гюнтера, у него нет никаких контактов во Франкфурте. Черт побери! Что он вообще делает здесь, в этом чертовом городе? К заседанию он, если быть честным, совершенно не готов, даже не знает, зачем его сюда так неожиданно и спешно направили. Да по сути, он совсем ни черта не знает! Может быть, и эта командировка, как и эти шлюхи в ванне, — все одна грандиозная подстава? Кто же ее подготовил?

Он решительно направился к двери. Взявшись за ручку, он неожиданно каким-то шестым чувством уловил, что за дверью кто-то стоит. Его уверенность была настолько сильна, что он ни на секунду не усомнился в своем ощущении. Да, кто-то стоял за дверью. Наверное, кто-то из тех, кто участвовал в его позоре.

Меркуленко взглянул на дверную ручку. Под ней в замочной скважине торчал ключ. Но была ли дверь заперта? Нет, когда коридорный делал ему ванну, а потом уходил, дверь никто не закрывал. Он, во всяком случае, не закрывал. Если только замок не захлопнулся сам. Но в гостиницах не вставляют замки, которые могут захлопнуться. Мог, уходя, закрыть с обратной стороны на ключ коридорный. Но тогда легко можно и открыть с той стороны. Это все равно что не закрывать…

Николай Николаевич почувствовал, как по разгоряченному после ванны телу струйками стекает пот. Или это от страха? Он все еще держался за ручку, напряженно прислушиваясь к тому, что делается за дверью. Черт побери! Ведь у него даже никакого оружия нет. Приехал почти как частное лицо, не позаботившись ни об охране, ни о личном оружии. Но кто бы мог подумать, что все так обернется?

За дверью кто-то явно был. В тот миг, когда Меркуленко уверился в этом окончательно, он ощутил, как ручка осторожно пошла вниз. Инстинктивно он воспрепятствовал ее движению, вцепившись в холодный металл обеими руками. С той стороны поняли, что постоялец мешает открыть. Ручка замерла на полпути, осторожно придерживаемая с обеих сторон. Ни Меркуленко, ни тот человек в коридоре не усиливали нажима. Видимо, никто не ожидал, что его присутствие будет обнаружено, и оба были захвачены врасплох.

Меркуленко обливался потом, не зная, что делать дальше. Потом ручка двери медленно стала уступать, подниматься, — незнакомец явно сдавал позиции. Всё. Он продолжал держать ручку, но уже знал, что там, с противоположной стороны, ее отпустили окончательно. Он лишь слышал тяжелое дыхание. Неясно было только, рассержен незнакомец или тоже напуган. Николай Николаевич стоял, стараясь дышать потише, чтобы слушать дыхание за дверью, но волнение и тяжелая одышка мешали ему. Потом он стал слышать только стук собственного сердца. Он уже сам не знал, сколько вот так стоит, судорожно сжимая дверную ручку, и вдруг ему пришла в голову мысль, что это очень глупо — стоять и трястись от страха. Да чего он боится?

Николай Николаевич неожиданно рывком распахнул оказавшуюся и впрямь незапертой дверь и быстро выглянул наружу. Сердце готово было выскочить из груди, кровь гулко стучала в висках. Он смотрел в пустой коридор и не мог опомниться. Сейчас он уже не мог с уверенностью утверждать, что все это ему не почудилось. Может, это нервишки шалят?

Да нет, рука еще помнила хоть и слабое, но явное напряжение дверной ручки. Нет, кто-то там был, кто-то зачем-то хотел войти к нему в номер… Меркуленко захлопнул дверь и закрыл ее на ключ. Теперь он уже не мог вспомнить, зачем хотел выйти. Искать Гюнтера? Так тот сам обещал позвонить. Что это сегодня с ним происходит? Кто с ним играет в эти игры?

Одно было теперь ему совершенно ясно. Он с четкостью, невозможной еще полчаса назад, уяснил себе, что его командировка, о которой ему только вчера поздно вечером сообщил Марлен Федорович Штерн, — это коварная подстава. Но для чего — это ему было не совсем ясно. Ведь не для того, чтобы сфотографировать радом с этими шлюхами… Нет, конечно. Хотя и для этого тоже. Шлюхи — это часть единого плана, который кому-то блестяще удается.

Он забегал по гостиной с удвоенным возбуждением. Ну конечно! Шлюхи — тут ключевой момент. Потому что он отчетливо вспомнил вдруг, с каким омерзением отзывался Мартынов о министре юстиции, зафиксированном с голыми девками в русской бане, и с каким отвращением — о генеральном прокуроре, который, постанывая от сладострастия, кувыркался в койке с двумя подставными блядями. Анатолий Мартынов терпеть не мог «разврата», как он сам частенько выражался, и с презрением относился к чиновникам любых рангов, имевшим слабость к сексуальным утехам. Мартынов, как это ни парадоксально, — человек строгих, можно сказать, пуританских взглядов. Он лично посодействовал увольнению запятнавших себя министра юстиции и генерального прокурора. Он и нового президента-то уважал в немалой степени именно за то, что тот разительно отличался от многих своих коллег и соратников в том смысле, что, цитируя его любимый телесериал, «в порочащих связях замечен не был».

Теперь ему стало ясно, для чего все это делается. Меркуленко решили дискредитировать в глазах шефа, ударив в самую чувствительную, самую болезненную точку. Сфотографировав его во время заграничной командировки с голыми проститутками в ванне. И момент для этого был выбран самый удачный… Его даже передернуло от воспоминания о том сильном приливе возбуждения, которое он испытал, когда худая брюнетка терлась о его живот своими бесстыдными сиськами… Да, сволочи, они все точно рассчитали!

Но для чего? Ясно, что дискредитация Меркуленко — это не цель, а только средство, только элемент более обширного плана. Может быть, кто-то хочет выкинуть его из команды? Может, кто-то готовит почву для его, главного финансиста Старой площади, устранения? Но почему же они действуют так открыто, так нагло? Хотели бы убрать — втихаря сняли бы его любовные игрища в ванне скрытой камерой — как там, на тайной квартире на Полянке, снимали генерального прокурора… Но нет, они все провернули в открытую, чтобы он знал — и испугался. И начал действовать — поспешно, делая одну ошибку за другой… Или это только предупреждение ему?

Какова же основная цель?

Меркуленко кругами ходил по гостиной, пытаясь сосредоточиться. Он хмурил брови, щурился, тер ладонями виски и уши, зная, что от этого кровь приливает к голове и мысли проясняются.

Кто, думал он, кто мог задумать такую операцию? Если отвлечься от Кремля, если брать рядом, то кто… А вот, пожалуйста, полгода назад по просьбе старого школьного друга, владельца крупной сети гастрономов в Подмосковье, выдавил из этого доходного бизнеса одного хмыря азербайджанца, друг скупил его магазины — и Николаю Николаевичу перепало кое-что, — и теперь, может быть, «азики» ему мстят?

Нет, вряд ли, масштаб не тот. Из-за такой чепухи никто не станет связываться с крупным кремлевским чиновником. Он поискал глазами недопитую кружку пива. Нашел — на журнальном столике. Нет, оказывается, сам не заметил, как допил. Подбежал к холодильнику, достал бутылку «Варштайнера», откупорил и жадно, прямо из горлышка, стал пить. Не остановился, пока не осушил всю бутылку.

Тут в голову пришла новая догадка: а может быть, это аукнулись давние его банковские операции девяносто восьмого года? Тогда он из своего банка в Твери успел скинуть крупный пакет ГКО, а его партнер «Моспромсбербанк», которому он те ГКО впендюрил, сильно подзалетел, получив полтораста миллионов долларов долга иностранным кредиторам. А он, Меркуленко, фактически полтораста миллионов долларов прибыли.

Нет, тоже вряд ли. Там уже все давно рассосалось, все долги погашены по вновь взятым кредитам, которые он же и помог добыть. Да и Файнштейн, бывший президент «Моспромсбера», давно уже в Испанию слинял. Его объявили в федеральный розыск, да толку что… Был, да сплыл!

Меркуленко рассеянно открыл еще одну бутылку «Варштайнера». Налил в кружку. Сел в кресло. Закурил. А может быть, дело в Игнатове? Кто его знает?.. Вроде бы не должно, уровень не совсем тот, запашок сомнительный… Хотя два-три миллиарда долларов на кону, да еще столько же в загашнике остается… Куш приличный. И уровень, соответственно, тоже… Кому же захочется мимо пропустить? Неужели все-таки Тялин с товарищами? Неужели?.. Все-таки проверить стоит.

Меркуленко раздумывал недолго. Если звонить по этому вопросу, так Львову. Генерал сам ему посоветовал навести мосты с Варягом.

Соединение с Москвой произошло быстро. После нескольких гудков ответил жесткий мужской голос.

— Герасим Герасимович? — спросил Меркуленко, уже сообразив, что ошибся: голос вроде бы молодой. Родственник, может быть…

— Нет. А кто его спрашивает? — вопросом на вопрос ответил мужчина.

Меркуленко, добавив в голос металла, важно сообщил, кто он есть такой. Голос на том конце телефонной линии сразу стал поэнергичнее, представился начальником районного угро Спиридоновым и сообщил, что сегодня утром Герасим Герасимович Львов был убит.

Не став задавать дополнительные вопросы, Меркуленко выронил трубку. Трубка не сразу попала на рычаг, стукнулась пару раз о скользкое тело аппарата. Где сигареты? Пламя зажигалки дрожало, не поспевая за прыгающим кончиком сигареты. Что же происходит, елки-палки?! Львов убит!

Николай Николаевич вновь схватился за телефон. Быстро стал набирать номер Аллы Петровны. Вновь выслушал длинные гудки и нетерпеливо бубнил под нос: «Ну же, ну же, ну же…» Посмотрел на часы: полпятого по Москве. Обеденный перерыв давно кончился. Куда они там все подевались?

Вдруг раздался щелчок и после краткой паузы отозвался знакомый уже женский голос:

— Алло, вас слушают…

— Это Меркуленко. Алла Петровна на месте? Кто у телефона?

— Николай Николаевич! Эфмь… У нас такое несчастье, — мгновенно и с такой грустью запела дама, что казалось, это несчастье придавило ее совершенно, — вы представить не можете!.. Алла Петровна… эфмь… вышла после обеда на улицу — там все и произошло. Как ужасно!

— Да что произошло? — холодея, спросил Меркуленко.

— Как что? Я разве не сказала? Ее… эфмь… машина сбила! Прямо перед нашим зданием. Такое несчастье, такое несчастье!..

Меркуленко был в шоке. Полчаса прошло, как он услыхал ужасную новость из Москвы, а он все не мог успокоиться. Мысли путались. Но теперь ему стало очевидно по меньшей мере одно — кровавая каша заварилась из-за Варяга. Львов и Аллочка — обоих убили. В тот самый момент, когда его по непонятной, неизвестной причине срочно убрали из Москвы. Его убрали — и их убрали. Кому-то в Москве, на Старой площади, очень не хочется, чтобы «железный Толик» договорился с вором в законе Варягом. Ему вспомнилось трехнедельной давности покушение на Игнатова, когда он, прибыв из Брюсселя в Москву, должен был встречаться с Мартыновым… Тогда Николай Николаевич решил, что это просто очередная криминальная разборка. Разборка внутри воровского сообщества. Но на фоне сегодняшних событий все стало выглядеть совершенно по-иному. Они поперли напролом. Ясно, действуют, как их учили. Теперь у него не было сомнений в том, кто устроил сегодняшнюю подставу. Тялин и его банда. Больше некому.

Меркуленко вздрогнул, услышав резкий телефонный звонок. Кто там еще? Варяг? Алла Петровна? Или сам Мартынов, которому уже положили на стол еще не высохшие цветные фотографии из Франкфурта? С внутренним страхом он сорвал трубку.

Это был Гюнтер. Голос звучал игриво, точно немец догадывался, какое пикантное приключение произошло с Меркуленко в ванной полтора часа назад.

— Машина будет через пятнадцать минут. Водитель отвезет вас в конгресс-центр. Надеюсь, вы хорошо отдохнули, герр Меркуленко?

26 сентября

16.20

Ему вспомнилось давнишнее, уже почти совсем забытое ощущение бесконечно тоскливого и едва ли не безнадежного ожидания, которое испытываешь в одиночной камере. Когда после нескольких суток, проведенных в сыром гулком полумраке, вдруг ловишь себя на мысли, что потерял счет часам и что организм выпал из биологического ритма четкой смены рассвета и заката и уже непонятно, какой сейчас день недели, — и остается только рассчитывать на то, что наступит момент, и тебя выпустят наконец на божий свет, и снова все придет в норму… И вот ты только и ждешь, когда лязгнет ключ в замке и заспанный вертухай в расстегнутой на бычьей шее гимнастерке лениво бросит: «На выход…»

Об этом вспомнил сейчас Владислав, сидя возле окна на кухне у Сержанта в Крылатском и, в нетерпеливом ожидании звонка от Чижевского, уставившись на кроны деревьев внизу и белые жилые высотки. Пару лет назад Степан Юрьев купил в разных концах Москвы две двухкомнатные квартиры — одну в Ясеневе, другую тут, в Крылатском, — причем обе на разные документы, но ни в одной никогда не жил подолгу, предпочитая появляться и исчезать внезапно. Для объяснений с соседями у него была припасена байка о том, что он, мол, геолог и на время своего частого отсутствия сдает жилье друзьям, которых у него по всей России и бывшему Союзу десятки…

После встречи с секретаршей Меркуленко в китайском ресторане Владислав вернулся в сопровождении охранников обратно в Крылатское и, чтобы хоть чем-то себя занять в одиночестве, включил стоящий на холодильнике телевизор «Томсон». Сколько ему предстояло так просидеть в пустой квартире «геолога» Юрьева, он даже представить не мог.

Так прошло уже часа три, а Варяг снова и снова прокручивал в голове состоявшийся разговор с Аллой Петровной. Когда незнакомая женщина позвонила ему на мобильный и поинтересовалась, не он ли разыскивал сегодня утром Николая Николаевича, Варяг поначалу предположил, что это коварная провокация, и собрался уже отключить аппарат, но женщина была явно чем-то сильно напугана и настойчиво твердила: «Львова убили… Львова убили… Вы понимаете — Львова убили!» Про утреннее происшествие на Ленинском проспекте Варяг уже знал — и ее слова не стали для него неожиданностью. Неожиданным и интригующим было ее отчаяние и смятение. Перебросившись с ней несколькими уклончивыми фразами, он в конце концов убедился, что ее страх не наигранный, и сам предложил ей встретиться. Если эта самая Алла Петровна не подсадная утка, подумал тогда Варяг, то она реально остается для него единственным связующим звеном с Мартыновым.

И он не пожалел, что встретился с ней. Наоборот, теперь интуиция подсказывала, что Алла Петровна сделает все возможное и даже невозможное, чтобы добыть интересующую его информацию — и не ради какого-то господина Игнатова, а ради Николая Николаевича Меркуленко, которому она была предана так, как может быть предана своему шефу одинокая немолодая женщина, безнадежно и тайно в него влюбленная…

И вот теперь Варяг сидел и ждал у моря погоды — звонка Чижевского, который должен был сообщить… Что? Да хоть что-нибудь! Как же раздражала его эта неизвестность. Как же непривычно было ему это состояние полной беспомощности. Варяг давно уже привык действовать по собственному разумению, полагаясь на свои силы и возможности, — даже на зоне, где распорядок дня жестко расписан и судьба каждого зэка фатально подчинена воле или прихоти лагерного начальника, он никому не позволял принимать решения за него, никогда не позволял манипулировать собой, как пешкой. Но сейчас он оказался повязан по рукам и ногам, целиком и полностью вверив свою судьбу невысокой женщине в красном плаще.

Варяг мысленно представил себе Аллу Петровну, сидящую за столиком и рассеянно ковыряющую вилкой в тарелке. Странно… Опять к нему на выручку приходит совершенно незнакомая ему женщина. Совсем недавно, в начале этого месяца, после тяжелейшего ранения на Ленинградском шоссе, он попал в заботливые руки хирурга Людмилы Сергеевны. И лишь благодаря ее самоотверженной заботе выжил и встал на ноги — в прямом смысле слова. Теперь вся надежда — на Аллу Петровну…

Он взглянул на телеэкран — там мелькали милицейские «жигульки» с мигалками. Ага, в Москве где-то в центре произошла очередная автомобильная авария. Варяг прибавил звук. Недалеко от станции метро «Китай-город» столкнулись две машины — мчавшийся на предельной скорости в сторону Москворецкой набережной «опель» рванул с парковки прямо на красный свет, ударив бампером стоящую у тротуара «Волгу» и сбив пешехода на углу.

Варяг мрачно поглядел в окно: не подъехал ли Сержант на своей «хонде». Но двор под окном был пуст — только двое ребятишек по-прежнему играли на детской площадке да черный мохнатый пес лениво патрулировал знакомый скверик.

Он снова уставился в телевизор. Там крупным планом показывали место недавнего происшествия. Диктор сообщил, что установлена личность пострадавшей в дэтэпэ на углу Варварки и Старой площади — это Фролова, сотрудница одного из расположенных неподалеку учреждений. Женщина скончалась на месте от сильной травмы головы…

Варяг запустил пятерню в волосы и встал пройтись по кухне и немного размяться. Рана на ноге привычно ныла, но он уже не обращал внимания на тупую боль.

Проходя мимо телевизора, Владислав мельком взглянул на экран — и обомлел: камера наплыла на лежащую на асфальте женщину. Вокруг едва прикрытого белой простыней трупа суетились санитары. В глаза ему бросился яркий красный плащ и полиэтиленовый пакет с рыжим верблюдом, который валялся неподалеку.

Это была Алла Петровна!

Варяг издал глухой звериный рык и схватился обеими руками за пластиковые бока телевизора, точно хотел швырнуть увесистый куб на пол. Его обуяла слепая ярость, но в следующую секунду он уже совладал с охватившей его бессильной злостью и, до боли стиснув зубы, стал быстро соображать. Итак, сначала Герасим Герасимович, а теперь эта несчастная женщина в красном плаще. Со всех сторон его окружала смерть.

Да, его противники взялись за дело с полной серьезностью. Он посмотрел на часы. Полпятого. Успела ли Алла Петровна за это время что-то узнать? Вряд ли. Ведь ей надо было обращаться непосредственно к самому Мартынову, поговорить с ним наедине, а к высокопоставленному кремлевскому чиновнику так запросто в кабинет не войдешь. Это понятно. Значит, скорее всего, ничего она не выяснила. И что теперь? Гибель Аллы Петровны свидетельствовала по крайней мере о двух вещах. Во-первых, что за ним плотно следят. Очень плотно — даже после того, как он избавился от радиомаячка, встроенного в тот мобильный телефон, вполне мог остаться еще какой-нибудь жучок… Но где? А хрен его знает — может быть, они поставили жучок ей на красный плащ… Но теперь этого уже не узнать — да и не важно. А во-вторых — теперь у него вообще нет никакого выхода на Мартынова — он не знает ни номера телефона Мартынова, ни его адреса… А что, Варягу бы хватило наглости нагрянуть к кремлевскому чиновнику домой или на дачу, минуя все кордоны охраны и… Но сейчас и это уже невозможно. Его обложили, как загнанного за красные флажки волка: возможно, прослушиваются все его телефонные переговоры — по мобильным и здесь, в квартире у Степана.

Он полностью блокирован. И уж теперь за него возьмутся по полной программе. Что же теперь — снова в бега? Но куда? За границу? А как? Наверняка все контрольно-пропускные пункты Москвы и Питера уведомлены — и через паспортный контроль на границе господину Игнатову никак не прорваться, а времени на то, чтобы добыть новую фальшивую ксиву, нет. Или, может, рвануть вечерним рейсом на Дальний Восток, а там через Владик — в Японию… Тамошние пацаны могли бы пособить. У них есть надежные связи с местными рыбаками. Никакой ксивы не надо — сунут в трюм рыболовецкого траулера, на рассвете выйдут в море, втихаря пересадят на японскую шхуну — и поминай как звали.

Но что, если Алла Петровна все-таки успела? Надо связаться с Чижевским. Варяг, поколебавшись, снял телефонную трубку и набрал мобильный номер своего шефа службы безопасности. Поговорить с Ва-лерьянычем надо коротко и обтекаемо. Если их разговор и успеют засечь — все равно ни хрена не поймут.

— На связи! — раздался в трубке голос Николая Валерьяновича. Они давно уже уговорились в телефонных переговорах избегать упоминания имен и адресов.

— Это я, — глухо проговорил Варяг и осекся. Он пока не мог придумать, как же сообщить Чижевскому о гибели Аллы Петровны, снова вспомнил ее лицо с испуганными глазами, и к горлу подкатил комок. — Ты ее довез до места? Все нормально?

— Да, все по плану. До места доставили. А что? — В голосе Чижевского угадывалось волнение.

— Плохие новости. Алла Петровна погибла. Ее сбила машина… — Варяг помолчал, не слушая торопливые слова Чижевского, который пытался ему что-то объяснить. — Она вошла в здание?

— Ну да, я же говорю, до места. Она вошла в здание.

— Вошла? — переспросил Владислав. Так, значит, она вошла в здание на Старой площади, пробыла там несколько часов, а потом опять вышла… Зачем? Он вспомнил телевизионную картинку. Ну точно: она стояла на углу Варварки. Там на заднем плане он заметил — теперь Варяг это отчетливо вспомнил — телефонную будку. Алла Петровна выходила из здания, чтобы позвонить из автомата. Не из приемной Меркуленко, а из автомата. И куда же она звонила? В душе у Варяга затеплилась слабая, хрупкая надежда.

— Вот что, Валерьяныч… надо бы автоответчик проверить. Может, там есть что… Можете сейчас же туда съездить?

Чижевский закряхтел:

— А что, если с мобильного попробовать? Там появляться опасно!

— Нет, — отрезал Варяг. — Это исключено. Ваши телефоны наверняка… замазаны. А из автомата не проверишь. Нет, езжайте и проверьте. Это срочно!

Повесив трубку, Варяг закрыл глаза и, едва шевеля губами, стал читать уже полузабытую «Богородицу». Теперь ему оставалась надеяться только на чудо.

Обшарпанная, в бурых разводах застарелых протечек пятиэтажка укрылась за толпой буйно разросшихся каштанов в глубине жилого массива на Кронштадтском бульваре, в двух автобусных остановках от станции метро «Водный стадион». Чижевский приказал водителю поставить неприметный старенький «жигуль» на площади перед метро, а сам двинулся к нужному дому пешим порядком. Лучше не рисковать, подумал он, не стоит привлекать к себе внимания — еще, чего доброго, засекут раньше времени, так что до нужной двери не доберешься. После страшной картины разгрома, которую он застал в Большом Афанасьевском переулке, Николай Валерьянович впал в какой-то эмоциональный ступор, и единственное чувство, которое он сейчас испытывал, — лишь бы уцелеть самому, лишь бы не попасться по-глупому, не быть застигнутым врасплох, не клюнуть на подставу. Это сейчас волновало его даже больше, чем возможность обнаружить на автоответчике сообщение, которого с нетерпением ждет Владислав….

«Контактная квартира» находилась в первом подъезде на втором этаже. На всякий случай Чижевский не направился по асфальтированной аллейке между высоких тридцатилетних каштанов прямиком к дому, а зашел с торца и осторожно выглянул из-за угла. Так и есть! Опытный взгляд бывшего военного разведчика сразу зафиксировал топтуна — высокого тощего парня в расстегнутой джинсовой крутке и в пузырящихся на коленях тренировочных штанах. Парень неторопливо дефилировал между третьим и первым подъездами и лениво облизывал взглядом капоты выстроившихся вдоль «хрущевки» автомашин. Он явно контролировал подступы к первому подъезду.

Николай Валерьянович ретировался и озадаченно огляделся по сторонам. Вдруг его внимание привлекла стоящая у соседнего дома старенькая детская коляска без верха, набитая наскоро перевязанными газетными пачками. Он подошел ближе. Из-под надорванной обертки виднелась крупная надпись «Экстра-М». Видно, разносчик популярной газеты бесплатных объявлений оставил без присмотра свою тачанку и отправился рассовывать свежий номер по почтовым ящикам.

Недолго думая, Чижевский взялся за металлическую ручку и покатил коляску с газетами прямехонько к первому подъезду. Улучив мгновение, когда топтун в трениках повернулся к нему вполоборота и отвел взгляд, он как ни в чем не бывало подкатил коляску к подъезду и, схватив увесистую пачку газет, нырнул в приоткрытую дверь.

Полумрак дохнул на него застарелой сыростью — видно, подвал пятиэтажки был давно подтоплен грунтовыми водами. Чижевский бросил свою поклажу возле батареи и в два прыжка легко преодолел лестничный пролет, потом еще один и оказался у нужной двери. В его распоряжении было минуты две-три, чтобы отсутствие разносчика газет не показалось топтуну подозрительным.

Прижав ухо к обитой стареньким дерматином двери, Чижевский прислушался. В квартире была гробовая тишина. Тихонько отомкнув замок, Чижевский вбежал в темную прихожую и, прикрыв за собой дверь, замер. Никого. Он метнулся в комнату, где на колченогом письменном столе одиноко белел телефонный аппарат с приставкой-автоответчиком. Мигающая лампочка показывала, что со вчерашнего дня, когда Чижевский в последний раз проверял накопившиеся на микрокассете автоответчика записи, сюда звонили. Не спуская глаз с бегущей секундной стрелки на наручных часах, он нажал кнопку прослушивания. После легкого шипения раздался знакомый женский голос. Это был голос Аллы Петровны. Она говорила приглушенно и торопливо. «Завтра в семнадцать часов в Торгово-промышленной палате. Зал номер шесть». Есть! Чижевский почувствовал, как его вдруг прошиб холодный пот: его передернуло от глупой мысли, что это был голос с того света… В другой ситуации эта мысль могла бы его рассмешить. Но сейчас ему было не смешно. Магнитофончик в телефонном аппарате записал еще одно сообщение — тот же женский голос, но очень взволнованный: «Это очень срочно! Очень важно…» Чижевский взглянул на секундную стрелку — он отсутствовал уже семьдесят секунд. Пора уходить! Не дослушав запись, он вынул микрокассету и засунул во внутренний карман куртки. С собой у него был малюсенький диктофон, к которому подходили эти микрокассеты, — так что дослушать вторую запись можно было где угодно. Поразмыслив, он выдвинул ящик стола, вынул чистую кассету и вставил в аппарат. Впрочем, теперь это было лишнее. Квартира явно засвечена — и снова сюда возвращаться опасно. Но чем черт не шутит — а вдруг этот автоответчик еще пригодится…

Николай Валерьянович выбежал из квартиры, захлопнул дверь и даже не стал запирать замок. Он вышел на улицу и преспокойно покатил груженную газетами коляску вдоль дома. Проходя мимо долговязого в трениках, он краем глаза заметил, что тот возбужденным шепотом говорит по мобильному. Топтун закончил разговор, защелкнул крышку мобильного и, резко сорвавшись с места, точно бегун-спринтер, вбежал в первый подъезд.

Ага, все-таки сработала прослушка, догадался Чижевский, — где-то рядом дрейфовал фургон с электронной аппаратурой прослушивания, и чуткий датчик запеленговал активизацию автоответчика в находящейся под наблюдением квартире. Из фургона слухачи позвонили топтуну на мобилу и дали команду сбегать проверить, что там происходит…

Воспользовавшись тем, что на время оказался без присмотра, Чижевский бросил тележку и, тяжело дыша, припустил вдоль пятиэтажки. Забежав за угол, он дернул через обсаженную кустарником лужайку, перемахнул через низенький бетонный заборчик детского сада, потом дворами — в сторону Кронштадтского бульвара, выбежал на улицу и, приметив вдалеке автобусную остановку и приближающийся к ней «Икарус», сделал последний мощный рывок.

Заскочив в битком набитый автобус с задней площадки, Николай Валерьянович смешался с пассажирами и через плечо тучного старика в потертой фетровой шляпе устремил взгляд в окно. Автобус в этот момент медленно проезжал мимо асфальтовой дорожки, ведущей от бульвара в глубь квартала, к той самой пятиэтажке…

Тощий парень в распахнутой джинсовой куртке и пузырящихся на коленях тренировочных штанах уже был тут как тут: он беспомощно озирался по сторонам и судя по быстро шевелящимся губам, матерился от души.

26 сентября

18.05

Старенький «жигуленок» свернул с улицы Крылатские Холмы к белой шестнадцатиэтажке и подкатил почти вплотную к входной железной двери, которая конечно была открыта нараспашку. Чижевский пружинисто выпрыгнул с заднего сиденья и, торопливо оглядевшись — профессиональная привычка проверять, нет ли хвоста, — рысцой вбежал в подъезд. Он постучал в косяк условным стуком — три отрывистых коротких и один тяжелый — и прислушался. За дверью тотчас послышались шаги: судя по прихрамывающей походке, это был Владислав. Чижевский понизил голос и произнес:

— Владислав Геннадьевич, это я!

Щелкнул замок. Варяг рывком раскрыл дверь и взволнованно выдохнул:

— Ну как, есть что-нибудь?

Чижевский, молча кивнув, прошел в темный коридор оттуда на кухню. За квадратным деревянным столом сидел Степан Юрьев в своей неизменной бежевой куртке и попивал чай из высокого стакана в серебряном подстаканнике. Варяг вошел следом — по его горящим глазам было ясно, что ему не терпится узнать подробности о рейде Чижевского на контактную квартиру.

Без предварительных объяснений Николай Валерьянович достал из кармана миниатюрный диктофон «Санио», вставил в него микрокассету и нажал кнопку воспроизведения. Послышалось легкое шипение, потом громкий сигнал включения автоответчика — и тихий женский голос:

— Завтра в семнадцать часов в Торгово-промышленной палате. Зал номер шесть.

Чижевский остановил запись и поднял взгляд на Варяга:

— У вас есть какие-то соображения по этому поводу, Владислав Геннадьевич?

Тот, нахмурившись, кивнул:

— Да. Я понял. Мартынов завтра будет в Торговой палате. Видимо, там какое-то рутинное мероприятие, заранее намеченное. В Торговой палате, вероятно, Меркуленко и подготовил для меня встречу с ним. Николай Валерьянович, постарайтесь сегодня или завтра с утра по своим каналам выяснить, что это за мероприятие. Теперь, когда у нас все связи с Мартыновым перерублены, надо выходить на него самостоятельно. Понадобится очень надежная охрана и…

— Погодите, Владислав Геннадьич, — прервал Варяга Чижевский. — Там дальше еще одно сообщение — поважнее этого. Вот послушайте!

Варяг уперся ладонями в стол и вонзил взгляд в крошечную блестящую коробочку, и Сержант тоже напрягся, даже отставил в сторону подстаканник. Чижевский нажал на кнопку воспроизведения. Тот же женский голос, только еще более взволнованный, произнес:

— Это очень срочно! Очень важно! В приемной только что слышала обрывок разговора нового шефа с его коллегой по прежней работе. Завтра в том же месте готовится мероприятие помимо официальной программы. Что-то секретное. Мне кажется… — И тут запись прервалась.

В кухне повисла напряженная тишина. С улицы слышались детские крики и лай собаки.

— Та-ак, — произнес удрученно Сержант. — На самом интересном месте обрыв связи…

— Похоже, это она сама бросила трубку, — задумчиво проговорил Владислав. — Вы слышали там в конце такой характерный металлический щелчок — чик! Так бывает, когда вешают трубку на рычаг телефона-автомата…

— Точно! — подтвердил Чижевский. — Я заметил.

Варяг запустил пятерню в волосы.

— Телефон-автомат… Она звонила из автомата. — Он замолчал, припоминая недавний репортаж по телевизору о дорожном происшествии на Старой плошали. Теперь ему становилось многое понятно. — Алла Петровна выскакивала из конторы позвонить на наш автоответчик дважды. Первый раз… Валерьяныч, на автоответчике время не высвечивается?

Чижевский покачал головой:

— Увы, аппаратик-то у нас там стоит древний, простая приставка.

— Ладно, — махнул рукой Владислав, — будем считать, что она выходила на улицу и оставила первое сообщение… ну, скажем, через пару часов после нашей с ней встречи в китайском ресторане. Мы оттуда вышли в начале второго. Значит, часа в три или в половине четвертого она позвонила на автоответчик первый раз… А потом, чуть позже, подслушала тот разговор нового шефа… Алла Петровна мне о нем говорила — это некий Штерн, который замещает Меркуленко на время командировки… Она сказала, Штерн — гэбист из недавних питерских переселенцев… Так вот, этот самый Штерн с коллегой по прежней работе… то есть, другими словами, с другим гэбистом из питерских новеньких… обсуждал какое-то секретное мероприятие. Услышав об этом, она выбежала из здания позвонить во второй раз… Допустим, это произошло часов около пяти. Она стала звонить, начала наговаривать на автоответчик — но вдруг ее что-то спугнуло… Она бросила трубку, выскочила из телефонной будки…

— И тут ее сшибла машина! — закончил Чижевский.

Варяг обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Неспроста, — прокряхтел Сержант. — Ох, неспроста все это. Ты не знаешь детали, Владик, как ее сбили?

— Я видел короткий репортаж по телевизору. Там на несколько секунд показали картинку. Судя по всему, тачка, иномарка, стояла недалеко от Старой площади, за углом — на парковке.

— Поджидала ее, что ли? — неуверенно, точно размышляя вслух, произнес отставной военный разведчик. — Ты говоришь, ее спугнули — но это значит, что она заметила рядом с той будкой кого-то знакомого…

— Или знакомую. Очень может быть, что это… — задумчиво процедил Варяг, вдруг вспомнив презрительный отзыв Аллы Петровны о новой секретарше Меркуленко: «гэбэшная стерва».

Он осекся и погрузился в раздумья. Что же это за секретное мероприятие, приуроченное к совещанию в Торгово-промышленной палате?

— Николай Валерьяныч, прокрутите-ка снова последнюю запись… — попросил Варяг. И, прослушав сообщение, твердо заявил: — Мне кажется, она заметила, что за ней кто-то наблюдает… Слышали, как Алла Петровна сказала: она подслушала обрывок разговора… Она-то подслушала, но и те заметили, что она подслушивает… Или что она случайно оказалась рядом. И когда она выбежала во второй раз в телефон-автомат, за ней…

— А машина-то… — перебил его Сержант. — Что ж, по-твоему, и тот «опель» сразу вызвали и сказали водиле: вон ту бабу в телефонной будке, как только она выйдет, собьешь… Так не бывает.

Варяг помотал головой:

— Не знаю… Машина могла там стоять… — Он снова стал припоминать обстоятельства своей встречи с Аллой Петровной. — Ее отсутствие могли заметить. «Гэбэшная стерва»… могла стукнуть — и за Аллой Петровной установили плотный пригляд. Потом она вышла раз — позвонить. Потом — два…. — Владислав помолчал. — Николай Валерьяныч, вы в таких делах дока. Вот представьте себе: женщина ведет себя подозрительно: исчезает в обеденный перерыв на два часа, потом выходит из здания… Потом снова выходит… Могли за ней установить слежку?

— Элементарно, — пожал плечами Чижевский. — Она могла засветиться уже утром, ну там, повела себя как-то неадекватно. И если эти люди решили нейтрализовать Меркуленко и его секретаршу, то не исключено, что за ней наблюдали да хоть бы всю прошлую неделю… Радиомаячок помните, Владислав Геннадьевич? Вам же всучили телефончик, а ей могли… присобачить жучок хоть на плащ…

— Ну точно! — Варяг грохнул кулаком об стол, так что задребезжал стакан в подстаканнике. Он обхватил ладонью лоб и застонал.

На плащ могли жучок прицепить! Конечно, на плащ… Она же в красном плаще была… Предположим, что этой… «гэбэшной стерве» удалось сунуть Алле Петровне в карман плаща жучок — тогда и ее поездка в ресторан, и те оба раза, когда она выходила на автоответчик звонить, все стало известно там… Тут его пронзила страшная догадка. Если это так — если ей и впрямь прицепили жучок, то, даже если они и не узнали, кому она звонила, они вполне могли услышать, что она говорила про завтрашнюю встречу в Торгово-промышленной палате…

Так вот почему убили Аллу Петровну! Ее убили, потому что она случайно услышала что-то очень важное, что-то опасное… О чем же она хотела его предупредить? Что же там за мероприятие готовится помимо официальной программы? Загадка…

— Степан, надо во Франкфурт вылететь — найти там Меркуленко, — глухо проговорил Варяг. Это не была просьба — это был приказ.

— Владик, да как же его там найдешь! Это ж как иголку в стоге сена! — попытался было возразить Степан.

— Не совсем так. Я знаю, где искать Меркуленко, — он участвует в заседании германо-российского совета по экономическому сотрудничеству. Это зацепка. Активизируй свои связи в Германии, я уверен, ты найдешь его там. Он мне нужен как… воздух. Я без него не смогу выйти на Мартынова… Меркуленко должен подтвердить мою готовность прийти в Торговую палату. У меня в запасе всего сутки. Половина суток — до завтра, до обеда. Сейчас рви в Шереметьево, уговаривай там стюардесс, начальника аэропорта, гендиректора «Аэрофлота» — не знаю кого. Тебе нужно вылететь в Германию сегодня же…

Сержант не стал затевать бесполезный спор — он отлично знал натуру Варяга: вначале тот осмысливал задачу, которую предстояло решить, потом четко ее формулировал и только в самую последнюю очередь старался найти пути и способы ее достижения. Это было вроде того, как строятся отношения в армии: приказы не обсуждались, а исполнялись. По возможности в кратчайшие сроки и с наименьшими потерями. Теперь задача была сформулирована более чем четко, и Степану ничего не оставалось делать, как идти и выполнять: он подхватил телефонный аппарат и удалился с ним в коридор, предоставив возможность Владиславу и Чижевскому обсудить прочие детали завтрашней операции.

Недолго посовещавшись, решили, что завтра Чижевский соберет своих самых надежных бойцов — пресловутую «тройку нападения» в составе бывших военных разведчиков Абрамова, Лебедева и Усманова — и поручит им сопровождать Варяга отсюда до самого пункта назначения — здания Торгово-промышленной палаты на Варварке. Чижевский предложил исходить из того, что там точно известно место и время предстоящей встречи Владислава Игнатова с Мартыновым и что там будут предприняты любые меры — вплоть до нового покушения на смотрящего. И на этот раз осечки уже не будет. Поэтому Чижевский предложил свой план действий…

Минут через десять в кухню вернулся Сержант. По его торжествующему виду стало ясно, что все в порядке.

— Сделал пару звонков, — с нескрываемым самодовольством сообщил человек, находящийся в международном розыске, — людям, с кем уже лет десять не перезванивался… Узнали, вспомнили, родные, и даже  обрадовались… — По напряженным лицам Владислава и Чижевского он сообразил, что впадает в неуместную сентиментальность, и, сразу посерьезнев, деловито продолжил: — Нашелся билет Москва — Франкфурт. На двадцать два сорок пять. Только не из Шереметьева, а из Домодедова. Так что можно ехать. Надо еще подскочить к… ну, не важно, забрать билет.

Варяг поднялся из-за стола и положил Сержанту руку на плечо.

— Ну вот, Степа, в который раз ты меня выручаешь… Запомни, от этой твоей поездки зависит многое. Может быть, моя жизнь. — И, помолчав, добавил: — Все зависит. Так что удачи тебе!

Чижевский, впрочем, был недоволен тем, что Степан так легкомысленно вел переговоры по городскому телефону: опытный оперативник опасался, что линия уже прослушивается. Поэтому сам он решил не рисковать и не звонить своим бойцам, а лично поехать к ним предупредить о завтрашнем мероприятии.

Владислав остался опять один. И опять ему предстояли томительные часы ожидания. Он с тревогой стал думать о том, что будет, если Степану все-таки не удастся разыскать Меркуленко во Франкфурте… Тогда рассчитывать ни на чью помощь не придется, надо будет действовать самостоятельно, самостоятельно выкручиваться из этой западни… Ему вспомнилось, как два года назад он бежал с североуральской зоны, как петлял по лесу, как вступил в схватку с голодной рысью, как много часов полз, теряя сознание от голода и потери крови, по высокой таежной траве, но не сдался, не утратил упрямой воли к жизни… Так и сейчас ему придется упрямо рваться вперед, превозмогая боль и отчаяние, потому что он опять попал в облаву и судьба снова заставила его податься в бега. И снова, как и два года назад, на карту была поставлена его судьба, его жизнь…

Буквально через двадцать минут после отъезда Чижевского раздался телефонный звонок. Варяг очнулся от тягостных воспоминаний. Кто бы это мог быть? Не Чижевский — это ясно. И не его люди, потому что он никого не предупредил о своем возвращении в Москву. Может быть, это кто-то из многочисленных знакомых Степана? А вдруг это тот знакомый, который организовал ему билет во Франкфурт? Последнее предположение заставило Варяга пренебречь соображениями безопасности. Он занес руку над упрямо трезвонящим телефоном — аппарат дал уже, наверное, десять звонков.

— Да! — прикрыв трубку ладонью, чтобы изменить голос, ответил Варяг.

— Это из прачечной, — раздался звонкий женский голос. — Вы заказывали доставку белья на дом…

Странно, подумал Варяг, что-то Степа мне ничего не говорил про прачечную… Может, забыл?

— Нет, это ошибка, — не отрывая руки от микрофона, отрезал он.

Женщина вроде бы расстроилась:

— Ну как же ошибка! Сегодня утром заказывал мужчина на девятнадцать тридцать. Это не вы? А сами не в курсе? Ваш адрес… — Она продиктовала точный адрес: — Крылатские Холмы, шестнадцать, квартира сорок девять. Пятый этаж.

— Адрес правильный, но…

— Пожалуйста, никуда не отлучайтесь в течение часа, — раздраженно отрезала женщина. — Машина же вышла.

Недоумевая, Варяг набрал мобильный номер Сержанта, чтобы выяснить, не заказывал ли тот доставку белья. Но вместо Степана ответил почему-то голос Чижевского, и в первый момент Варяг так опешил, что торопливо отключился, и только потом вспомнил, что ведь сам Степа только что отдал свой мобильник Чижевскому, который во время сегодняшних ночных приключений разбил свой «Сименс»...

Из головы не выходил странный звонок из прачечной. «Машина уже вышла». «Никуда не отлучайтесь в течение часа». Он выглянул в окно. У подъезда стоял серый фургон «Газель». Когда он тут появился? Только что? А может быть, полчаса назад? Черт его знает...

Варяг отправился в коридор. Осторожно отомкнул замок входной двери и вышел на лестничную площадку прикрыв за собой дверь. Тихо щелкнула личинка. Внизу глухо хлопнула железная дверь подъезда. Послышались приглушенные голоса. Мужские голоса. Он вспомнил, что в этом доме железная дверь, хотя ж была оборудована кодовым замком, никогда не закрывалась. А теперь вошедшие мужчины ее захлопнули. Он прислушался. На лифте не поехали, потопали пешком.

Ступая на цыпочках, чтобы не шуметь, Варяг бесшумно поднялся этажом выше, остановился и напряг слух. Трое мужиков. Разговаривают шепотом. Подошли к двери этажом ниже, позвонили. По звуку Варяг понял: звонят в квартиру Сержанта. Вот тебе и доставка белья на дом. Гости еще дали два звонка — длинных. Потом в гробовой тишине отчетливо лязгнула сунутая в замок отмычка. Все ясно, умники! Варяг подождал, пока они открыли дверь и вбежали в квартиру.

Он прыжками через две ступеньки поспешил наверх, в считаные минуты преодолел двадцать лестничных пролетов и добрался по последнего, шестнадцатого этажа. Только тут он остановился перевести дыхание. Правая нога болела страшно, он тихо замычал от нечеловеческой боли, точно тонкой спицей впившейся в истерзанные мышцы. Он приложил ладонь к месту ранения трехнедельной давности. Сквозь брючную ткань почувствовал: кожа горит. Хуже того: ткань была влажной: видно, кровь опять засочилась из перевязанной раны. Варяг подошел к железной лесенке, приваренной к стене, и задрал голову: лесенка вела к люку. Кое-как вскарабкавшись по лесенке, он отвалил тяжелую стальную крышку и выбрался на крышу.

В заднем кармане брюк у него лежала «беретта», которую ему, слава богу, дал Сержант. Теперь пистолет очень даже мог ему пригодиться. Он заполз за жестяной квадрат вентиляционной трубы и затаился. И тотчас услышал, как под чьими-то ногами заскрипела ведущая на крышу лесенка. Судя по голосам и топоту, на крышу выбрались двое. Здоровые, видно, ребята. С такими не справиться — только стрелять на поражение, подумал Варяг.

— Никого, блин, нет! — гаркнул один. — И тут нет! Ушел, гад!

— Да как он мог уйти? — отозвался второй голос. — Светка ему пять минут назад позвонила — он был там, в квартире. Не с балкона же он сиганул! Может, к соседям слинял?

— Да нет, — ответил первый. — Кирюха уже все двери обзвонил — нету его нигде.

Амбалы не стали рыскать по крыше. Так, для порядка посмотрели, потопали вокруг люка — и все. Может, пронесет…

— Витек, ты с Кирюхой останешься на хазе — если он вдруг вернется, сами знаете, что делать. А мне пора!

— Не рано ли, Петрович? — недовольно поинтересовался второй.

— Какой, блин, рано — мне ж надо еще на Речной сгонять…

— А зачем?

— Зачем-зачем… Табельный-то у меня дома в сейфе лежит. Как и полагается по уставу

«Табельный дома в сейфе лежит…» Так это ж менты в штатском, подрабатывают на спецоперациях в свободное от службы время, смекнул Варяг и усмехнулся. Никак, рекруты генерала Урусова…

Опять заскрипела стальная лесенка. Шаги затихли.

Варяг подполз к краю крыши и, ухватившись за бегущий вдоль кромки кровли стальной гребешок, взглянул вниз. Скоро из подъезда вышел рослый парень в трениках и куртке нараспашку, сел в кабину серой «Газели» и укатил. Остальные двое — Кирюха и безымянный — остались в квартире Сержанта… Или тихо выскользнули на лестницу и затаились в подъезде. Будут дожидаться возвращения… Ну, Степа сегодня уже не вернется, а вот Чижевский может нагрянуть… Надо бы его предупредить. Хорошо хоть у него мобила при себе. К счастью, с прямым номером — так что можно дозвониться с автомата.

Правда, каким образом ему удастся позвонить Николаю Валерьянычу, Владислав еще не придумал. Пока что надо было подумать о том, как бы выбраться с этой чертовой крыши и унести ноги подальше от Крылатских Холмов…

Подождав еще минут десять, Варяг осторожно спустился по лесенке, и, удостоверившись, что в подъезде засады нет — во всяком случае, голосов не было слышно, — он вызвал лифт и спустился на второй этаж. А там уж пешком добрался до первого и выскользнул из подъезда.

Прижимаясь к стене, он рысцой обогнул башню и через скверик поспешил к автобусной остановке. Из окна квартиры на пятом этаже этот скверик не просматривался, так что можно было не опасаться, что его заметят.

Владислав еще раз ощупал правую ляжку. Кровь вроде бы перестала сочиться из-под бинта, но бурое пятно на брючине предательски расплылось и сразу бросалось в глаза. Он подумал, что пятно надо бы чем-то прикрыть — и тут вспомнил: на кухне у Сержанта, на спинке стула остался висеть его пиджак. А во внутреннем кармане пиджака лежал новенький российский паспорт на имя Владислава Геннадьевича Игнатова — паспорт, который ему неделю назад привез в Нахабино Чижевский… Он смачно выругался сквозь зубы. Ну вот, не было печали — теперь его любой ментовской патруль может остановить и радостно препроводить в отделение. Чертовски обидно, но не возвращаться же…

26 сентября

21.10

— Милка! Светка! Валите все сюда, девки! Ща устроим сеанс синхронного плаванья! — осклабился мордатый парень с рябым обветренным лицом. Он был по пояс голый, с видимым удовольствием щеголяя могучим торсом и поводя круглыми накачанными плечами. Всю кожу на груди и на бицепсах украшали трехцветные замысловатые наколки — грудастые русалки-блондинки с лицами злобных ведьм, трехглавые огнедышащие драконы, островерхие соборы явно католической архитектуры и какие-то азиатско-тихоокеанские орнаменты с преобладанием цветов лотоса, ушастых слонов и соединенных в хороводе черных и белых рыб. Сразу было видно, что татуаж был выполнен с явно выраженной русофобией.

Сегодня сауна фитнес-центра на Речном вокзале была закрыта на спецобслуживание еще с семи вечера. В большом гитарообразном бассейне бултыхались шесть девушек, которые, несмотря на визгливые кри-:<и и взрывы истерического хохота, явно чувствовали себя здесь неуютно и, судя по их затравленным взглядам, были готовы к любой пакости от составлявших нм компанию шестерых здоровенных парней. Татуированный геркулес, на чей призыв никто из пловчих не откликнулся, подхватил одну из них на руки и с шумом выдернул из воды. Девица оказалась совершенно нагая.

— Мишань, не надо! — слабо взмолилась она. Но Мишаня с ревом обезумевшей гориллы поволок ее к бортику, распластал на забрызганном кафеле, одним прыжком выскочил из воды и, сорвав с бедер цветастые шорты-бермуды, прыгнул на извивающуюся девицу.

— Сержант Прохоров! — рявкнул купальщик с заметным животиком. — Отставить разнузданность! Это тебе не Урус-Мартан. Ты с нашими девчатами давай-ка полюбезнее! А то у них случится ступор влагалища!

Окружавшие его два амбала лет тридцати разразились довольным гоготом, оценив остроумие приятеля.

— Ну какого же хрена он, в самом деле… — уже на полном серьезе буркнул пузатый. — Завтра дело важное, а он не на шутку расслабился. Как бы завтра плакать не пришлось!

— Да, ротный, это точно! — уныло протянул один из амбалов — высокий жилистый парень с узким косым шрамом через всю спину. — Но Прохору всегда все было по фигу… Что в Грозном, что в Урус-Мартане… Он пол-Чечни перетрахал! Ладно, ему все равно на стреме стоять, а не на передовой быть. Это нам надо о деле думать. Только бы завтра уйти по-тихому…

— Сработаешь по-тихому — и уйдешь по-тихому! Тут как с бабой — главное не удачно войти, а удачно выйти — вот тогда ты в полном шоколаде!

Парень со шрамом передернул плечами.

— Завтра в обед надо там у самого подъезда заложить МОНю под тачку, которая там постоянно стоит на парковке. Ты, Лифан, уже наметил? — обратился он к пузатому.

— Да, Кок, — ответил Лифан, глядя, как татуированный Мишаня обрабатывает телку на кафельном бордюре бассейна. — Вот сукин кот, хоть бы нас постеснялся… Коб-бель! — Он сплюнул в воду и отвернулся. — Да, есть штук десять иномарок из кремлевского гаража, они там каждый день с девяти утра до вечера стоят. Я сам проверял. Вчера весь день там проторчал у входа в «Гостинку». Охранник на этой парковке ходит в черной униформе, с бляхой, ровно в два он исчезает — на обед, отсутствует минут пятнадцать, потом возвращается, жуя… Я могу его как раз на это время подменить — мы с ним примерно одной комплекции и роста. Ну и незаметно заложу сюрприз… А Мишаня меня прикроет.

— Надо помощнее заложить — грамм на пятьсот, не меньше! — глухо заметил Кок. — Чтоб рвануло не как тогда в Охотном Ряду, а пошумнее… Чтоб заказчик был доволен!

— Правильно, сюрприз возьмешь в том же месте, надо за ним сегодня же сгонять! — согласился пузатый и обернулся к третьему участнику доверительной беседы — плотному крепкому брюнету, похожему на борца їіли боксера среднего веса. — Теперь ты, Краб… Твой человек должен залечь загодя на чердаке напротив, ты там все осмотрел?

Краб кивнул:

— Все осмотрел, Лифан, еще вчера. Я там часов з восемь был. Покрутился, поразнюхал кое-что — там напротив, чуть наискосок, в старом доме аккурат утречком капремонт затеяли. Внутри перекрытия сохранились, лестницы тоже, чердак практически нетронут. Все занавесили зеленой сеткой — так что дополнительная маскировка для него имеется.

— Лады. Значит, еще раз… МОН кладем для шумового эффекта, для общей паники… Самого не трогать, даже наоборот, проследить, чтобы ему башку не оторвало… А то нам с вами всем бошки поотрывают! — Пузатый Лифан вздохнул, нащупав ногами кафельное дно. — Ну, как говорится, раздайте патроны, поручик Голицын… Только смотрите, ордена завтра не надевайте, а то вас враз засекут! — И он хрипло хохотнул.

Татуированный, который только что бешено дергал задом взад-вперед, замер, издал протяжный вой и тонко заахал, точно заплакал. Голая девица с искаженным от боли лицом поспешно выползла из-под его туши и, прыгнув в воду, быстро-быстро забила руками, стараясь отплыть от опасного любовника подальше.

— Чей-то ты, Мань, с лица спала? Хобот не по размеру оказался? — издевательски поинтересовалась рыжая девка с небольшими круглыми, как чайные чашки, грудями, которые она нарочно высоко выставляла над водой. — А у меня ниче — влазит! Мишаня! Ты погоди, погоди. Не натягивай портки! Хочешь еще разик? Я те по-французски сделаю! — И рыжая спешно поплыла к расплывшемуся в предвкушении очередной дозы удовольствия Мишане…

Над бассейном повис девичий хохот. Трое парней, Кок, Лифан и Краб, вылезли из бассейна и потопали к дощатой двери сауны, из-под которой сочились струйки пара…

Почти в то же самое время на противоположном конце гигантского города, в ресторане Центрального дома туриста на Ленинском проспекте, за столиком, накрытым для них в отдельном кабинете, сидели двое прилично одетых мужчин и вели неспешную беседу. Всякий раз, когда к ним подходил официант, они прерывали разговор и терпеливо ждали, когда молчаливый парень в белом сюртуке удалится.

Сергей Гурьевич пригласил сюда Максима Кайзера специально. Во-первых, ему надо было посвятить вора в законе в план предстоящей операции (в тех пределах, которые ему были дозволительны). Во-вторых, он на всякий случай активизировал вмонтированный в столик микромагнитофон, чтобы зафиксировать свою беседу с крупным воровским авторитетом. Ну и в-третьих, следовало посулить Максиму то, ради чего, собственно, Тялин и его единомышленники решили разыграть эту партию против Варяга.

— …Речь идет об очень крупных проектах с инвестированием бюджетных средств, — тихо продолжал Сергей Гурьевич. — Логично предположить, что и… м-м… ваши люди захотят поучаствовать.

— А какой у них в этом интерес? — важно ввернул Кайзер. — Как я понимаю, вы намекаете на общак.

Тялин кивнул, незаметно тронув рукой крошечный электронный приборчик под столешницей.

— Эти инвестиции откроют доступ к разработке сахалинской нефти, лесных ресурсов Западной Сибири, к рыбному бизнесу Камчатки и Магадана. Вам это интересно?

Кайзер не смог сдержать довольной улыбки.

— Но мне нужны гарантии… от вас, Сергей Гурьевич.

— Те регионы, которые вы контролируете, — продолжал Тялин, — должны занять четкую и правильную позицию на выборах — и на предстоящих выборах в Думу, и на президентских выборах в четвертом году. Я говорю это потому, что на Урале есть серьезная помеха, в Поволжье кое-где тоже, хотя тамошний полпред наверняка спляшет под нашу дудку, а вот в Красноярске просто беда… А на Дальнем Востоке вообще полный хаос. Там надо определяться.

Максим посматривал на кремлевского интригана и пытался понять, насколько серьезно это предложение, насколько перспективно дело — и вообще, не подстава ли все это… Тялин, да кто он такой, этот Тялин? Откуда взялся? Отставной питерский гэбист, при власти без году неделя, а туда же, пытается надувать щеки, корчить из себя крутого… Да генерал Урусов покрутее тебя будет! Ну да ладно, поиграем в твои игры!

— Урал, Красноярский край и Дальний Восток, — важно заметил Кайзер, — это все традиционные зоны влияния Варяга. Там он уже десять лет держит все под полным контролем. Правда, бывали периоды, когда этот контроль ослаблялся, но ему всегда удавалось восстановить свои позиции в регионах. Что касается Красноярска, то, пока там не завершился суд над Быком, вообще не о чем говорить. Варяг его поддерживает во всем. Поговаривают, что чуть ли не лично Варяг организовал ему мощную адвокатскую поддержку…

Сергей Гурьевич все это время сверлил Максима взглядом исподлобья и словно задавал немой вопрос: все, что ты поешь, и так уже давно слито в «МК», а что тебе еще известно про Варяга такое, о чем газеты не пишут? Когда Максим, поймав на себе колючий взгляд, осекся, Тялин тихо заметил:

— Скоро, я думаю, о красноярском губернаторе можно будет вообще забыть. Там проводится кое-какая подготовительная работа… технического характера. А если говорить о Варяге — и это уже ближе к теме нашей встречи, — то и о нем можно будет забыть. Полагаю, что в недалеком будущем главный пост в воров… вашей иерархии окажется вакантным… Почему бы вам, Максим Петрович, не попробовать… — Сергей Гурьевич взмахнул рукой, точно школьный учитель, желающий привлечь к себе внимание расшалившихся учеников и настроить их на серьезный лад.

Кайзер намек понял, и его мгновенно бросило в жар. Неужели?! Неужели ему предлагается сотрудничество в битве за пост смотрящего России? Вот это нехило! Если только эта гэбэшная сука не врет, не набивает себе цену…

— Но, насколько я понимаю, Варяг сейчас полностью реабилитирован. — Максим облизнулся, точно сытый кот. — Я имею в виду — официально. Его освободили из-под ареста в Европе, сняли все обвинения, он въехал в Москву на белом коне…

— Ну не совсем на белом коне, — усмехнулся Тялин. — Скорее уж — в огненной колеснице… Жаль, тогда сорвалось.

— Жаль, — кивнул Максим.

— Но сейчас положение Варяга не слишком-то надежное, уверяю вас. Обвинения с него сняли, дали добро на легальное возвращение в Россию… Но, как ни крути, он же остался тем, кем был… Бизнесмен в законе, авторитетный предприниматель. Этого ведь никто не забывает! Знаете, хоть у нас в последние годы и стало каким-то особым шиком бравировать знакомством с ворами в законе и даже влиятельные политики, члены Государственной думы не стесняются своих связей с… криминальными авторитетами, все же никому — тем более высокопоставленным кремлевским чиновникам — не придет в голову афишировать сомнительные контакты. Так что с Игнатовым дело не такое простое. Да, его, конечно, реабилитировали, он легализовался — но главный вопрос: надолго ли? Вон даже руководитель администрации президента согласился с ним встретиться… Но за Игнатовым тем не менее тянется очень длинный шлейф… не просто сомнительных дел и делишек, как за многими нашими магнатами, но — самых настоящих преступлений, зачастую сопряженных с кровью, с большой кровью… Ведь на нем висит не одно убийство, на этом Варяге. Причем с тех пор еще, как он был Владиком Смуровым…

— Вам и это известно? — изумился Кайзер, услышав настоящую фамилию смотрящего.

— Фирма веников не вяжет, — усмехнулся Тялин. — Не забывайте, что сейчас я… мы… работаем в кремлевских канцеляриях, но раньше-то… Вы ведь в курсе, из какого гнезда мы все вылетели?

Максим молча кивнул.

— Ну так вот… Да, нам многое известно… — Тялин бросил на Кайзера тяжелый многозначительный взгляд, отчего тот поежился невольно, поняв намек. — Про биографии всех крупных криминальных авторитетов уж во всяком случае. А про Варяга в первую голову. На него в наших архивах… я имею в виду не кремлевские архивы, а совсем другие, вы меня понимаете? Так вот, в наших тех архивах хранится во-от такое досье на Варяга. Там каждый его шаг в жизни аккуратно зафиксирован. Его связи, знакомства, все его фокусы… В случае чего многие редкие документы можно выволочь на белый свет. Причем среди этих документов немало и таких, о которых даже большим генералам МВД неведомо…

Подплыл официант, с трудом удерживая на вытянутой руке тяжелый поднос.

— Седло барашка, — смущенно промяукал он и поставил перед Шубиным большое блюдо овальной формы, на котором дымился изрядный кусок баранины, окаймленный тушеными баклажанами. — И бараньи котлеты с картофельными крутонами… — Второй фарфоровый овал мягко приземлился перед Тялиным.

Собеседники с видимым удовольствием оглядели поданные кушанья.

— Вернемся к нашим баранам… — продолжал серьезно Тялин, вооружившись вилкой и ножом. — Мартынов очень осторожный человек. Чрезвычайно осторожный. Именно благодаря этой своей дьявольской осторожности он и умудрился сделать головокружительную чиновничью карьеру при Деде и уже столько лет безвылазно сидит в одном и том же высоком кресле. Говорят, даже нынешний президент, который поначалу хотел от него избавиться, с ним уже свыкся. Мартынов не собирается по дурости упасть со своего кресла. Так что его встреча с Варягом — большой риск для него. Но он идет на такой риск, потому что Варяг нужен ему как козырная карта в большой политической игре, которую затеял он. Он и те люди, что за ним стоят и его поддерживают… — Тялин сделал паузу и, жуя, зажмурился. — Ах, этот барашек просто тает во рту… Но обратите внимание, Максим Петрович… Пойти на контакт с Варягом он согласился только после того, как Игнатова, как вы выразились, полностью реабилитировали. Однако эта ситуация с реабилитацией крайне нестабильная, все висит на волоске, находится в неустойчивом равновесии. Сегодня, глядишь, Варяг весь белый и пушистый, а завтра — у него руки по локоть в крови! И что же тогда останется делать господину Мартынову…

— …Откреститься от Варяга! — мгновенно среагировал Максим.

— Именно! — просиял Тялин и хохотнул, отправляя в рот очередной кусок бараньей котлеты. — Сечете фишку! Так вот, завтра все и должно окончательно решиться. Надеюсь, в благоприятном направлении и для нас, и для вас, Максим Петрович. У вас все готово?

— Да, люди готовы. Там все пройдет без срывов. Я надеюсь… А вы так и не хотите меня посвятить в детали?

Тялин покачал головой:

— Меньше знаешь — крепче спишь. Кстати, мне нужна ваша консультация. — Он достал из кармана красный паспорт, раскрыл его и, прикрыв пальцами фамилию, показал Кайзеру. — Узнаете этого человека?

— Это же Варяг! — воскликнул с некоторым недоумением Максим. — Что, ваша продукция?

— Нет, это не фальшак. — Тялин криво усмехнулся. — Паспорт самый что ни на есть настоящий. Выписан три недели назад. С подачи оттуда… — Тялин ткнул пальцем в потолок. — Видите, Владислава Геннадьевича плотно опекают высокопоставленные доброхоты.

— Но как же этот паспорт у вас оказался?

— Не важно… Подарок судьбы. — Тялин поморщился и махнул рукой. — Так вот, у нас имеется не только этот паспорт, но и пиджак с плеча Игнатова. И это очень сильно облегчает нашу задачу. — С этими словами он ногой подпихнул к Максиму стоящий под столом тугобокий портфель. — Там пиджак. Завтра положите во внутренний карман этот паспорт, и пускай ваш человек, тот, что… заляжет на чердаке, оставит его на том чердаке. Это крайне важно. Может быть, важнее взрыва мины или выстрела из гранатомета. Надежный человек?

Максим на секунду замялся. Кто в наше время может за кого-то поручиться? Кто может дать гарантию, если все продается и покупается и перекупается… Если ты делаешь заказ на «мочилово», а потом оказывается, что заказанный сам втихаря перекупил твоего киллера, который всадил свинцовую плюху тебе в затылок… Сколько таких случаев на его, Максима Кайзера, памяти уже было… Но умничать сейчас не пристало, и он решительно закивал:

— Да, надежный, вполне… Бывший срочник вэдэвэ. Последние три года работает на меня. Это один из тех, которые в начале месяца устроили Варягузасаду у мебельного салона на Ленинградке.

Тялин вскинул голову:

— Но их же там было двое!

— Верно. Второй — тоже вэдэвэшник — будет участвовать и в завтрашней акции…

Сергей Гурьевич подцепил вилкой картофельную плюшку, отправил ее в рот и стал задумчиво пережевывать.

— Надеюсь, вы понимаете, — с нажимом проговорил он, — что оба ваши вэдэвэшника окажутся… лишними?

Кайзер молча кивнул и вонзил нож в аппетитно лоснящийся кусок баранины.

26 сентября

23.45

Сретенский бульвар выглядел оживленным даже в этот полуночный час, чему в немалой степени способствовали ярко освещенные витрины с выставленными в них всяческими диковинными прибамбасами да круглосуточно открытые увеселительные заведения, радушно распахивающие двери перед каждым посетителем. Ну и конечно, общей атмосфере веселья и разгула содействовала на удивление теплая погода — хотя стоял конец сентября, а прохлады, свойственной московской осени, не ощущалось. Можно было подумать, что на календаре не конец сентября, а конец мая.

Впрочем, сидевшему на лавочке Варягу теплая погода импонировала не приятными воспоминаниями о недавнем лете, а именно умиротворенностью и покоем, столь необходимыми ему в эту тревожную ночь после более чем тревожного дня. Хотя в одной рубашке в сентябрьскую ночь, как бы тепло ни было, долго не просидишь. Но выбора ему не оставалось. События разворачивались таким образом, что иного варианта скоротать время до утра, кроме как сидя вот так на бульварной скамейке, у него не имелось. Ни по одному из трех адресов, которые ему предложил на выбор Николай Валерьянович для ночевки, Владислав предпочел не ходить. Происшествие в Крылатском, едва не стоившее ему свободы, а может, и жизни, утвердило его в мысли, что за него взялись плотно и все его возможные явки наверняка взяты под колпак. И на вокзал не сунешься — все московские вокзалы наверняка просвечивают, выискивая беглого Варяга.

На всякий случай он еще раз попробовал связаться со своим шефом службы безопасности, достал из кар-мана брюк мобильник, пробежался пальцем по кнопкам. В трубке пискнуло, потом щелкнуло, и вежливый женский голос сообщил:

— Абонент временно недоступен. Пожалуйста, позвоните позже. Абонент…

Варяг удрученно выключил аппарат, подержал его некоторое время в руках, прикидывая, кому бы еще позвонить. И со вздохом вернул трубку в карман. Звонить было некому. И выходило, что делать тоже нечего, кроме как терпеливо дожидаться утра. Но только где? Здесь нельзя — через час-другой бульвар притихнет, присмиреет после вечерней бурной жизни, и сидящий в одиночестве мужчина в светлой рубашке наверняка привлечет внимание милицейских патрулей. И загребут ведь, гады, с превеликим удовольствием и в дежурку доставят. Задержание без документов подозрительного мужика прибавит ментуре очередную галочку в месячной отчетности, а если вдруг они сумеют выяснить личность задержанного, то менты вправе будут рассчитывать на лишние звездочки да благодарности на гербовых бланках.

Нет, с этой лавки немного погодя нужно будет линять. Но куда? Елки-палки, неужели в таком большом городе человеку некуда приткнуться? А ведь в столице сейчас сотни, если не тысячи, квартир пустуют, сотни, если не тысячи, бобылок томятся от невысказанной бабьей тоски и одиночества, а он сидит вот никому не нужный на бульваре, и с беспокойством посматривает на часы, и боится признаться сам себе, что бегущие по циферблату стрелки все больше усиливают его тревогу и неуверенность.

От расстройства, наверное, тупо заныла рана на ноге, напомнив о себе в столь неподходящий момент и настроения не улучшив. Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Варяг стал мрачно наблюдать за прохожими, среди которых преобладали развязные юнцы и еще более развязные девицы. Оно и понятно: пожилые граждане в такое время по московским улицам не шастают.

Прямо напротив его скамейки горела неоновая вывеска то ли кафе, то ли бара. «Сретенка». Деревянная дверь, тускло освещавшаяся граненым фонарем, распахнулась, и из нее вывалились трое парней, судя по громким голосам, изрядно перебравших за столиком. Удаляться от заведения троица не спешила, живо обсуждая недавнее застолье.

— Я лабуху говорю, — насмешливо рассказывал один, — мол, братан, сколько стоят «Журавли»? А он зенки вылупил и спрашивает: какие еще «Жигули»? Здесь не автосалон, а ресторан. Ну, блин, умора…

Он пьяно рассмеялся и, вытянув шею, оглянулся по сторонам. Вслед за ним стали осматриваться и двое других. Похоже, компания не собиралась отсюда уходить. Варяга напрягло, что парни вдруг, как по команде, уставились в сторону облюбованной им лавочки, вынашивая план продолжения гульбы на свежем воздухе. Соседство с пьяными чмырями его прельщало менее всего. Эти веселые ребята, возможно, просто искали повод дать выход накопившейся душевной энергии, и странный мужик в рубашке мог привлечь их внимание именно из соображений куража. А ему сейчас вовсе не требовалось очередное приключение.

Варяг не ошибся. Как только вдали послышалось цоканье каблучков об асфальт, все трое тотчас переключили свое внимание. В ярком оранжевом круге света, отбрасываемом на тротуар неоновой надписью, появилась девичья фигурка. Подвыпившая троица обступила торопливо идущую девушку, не оставляя ей никакой возможности ни вернуться, ни пройти мимо. Прохожие, казалось, не замечали происходящего и спешили побыстрее скрыться с опасного пятачка.

— Пустите меня! — Девушке ничего не оставалось, как попытаться позвать на помощь. — Я кричать буду! Я милицию позову!

И сама, наверное, не поверила в свою наивную угрозу.

— Ну давай вместе позовем, крошка! Милиция, ау! — ернически гаркнул один из парней, долговязый хмырь лет двадцати пяти с всклоченными рыжими патлами.

— Да зачем звать милицию, малышка? — увещевал перепуганную девушку другой, чернявый крепыш, похожий не то на цыгана, не то на азербайджанца. — Мы ж не сделаем тебе ничего плохого, мы только доставим тебе море удовольствия.

— Ты никогда не пробовала трахаться сразу с тремя, а, малышка? — Рыжий схватил ее за плечи и прижал к себе. — Это класс! Тебе даже не придется джинсики снимать, ясно? Только пошире ротельник раззявь — и все дела!

— Леха шутит! — вступил в беседу третий, коротко стриженный здоровяк в красном вельветовом пиджаке. — Леха минет не уважает. Леха трахает по старинке. Знаешь, как в народной частушке: если б я имел коня, это был бы номер. Если б конь имел меня — я б, наверно, помер… — Он раскатисто загоготал. — Леха одной бабе как-то вставил, чуть пополам ее не развалил. Гы-гы-гы!

— Помогите, пожалуйста!.. Прошу вас, помогите!

Мольба о помощи адресовалась проходившей мимо паре. Мужчина замедлил было шаги, однако его спутница буквально повисла на его руке и поволокла прочь, потому что рыжий схватил пленницу двумя пальцами за щеки, сжал и злобно прорычал:

— Домой захотелось, сучара? А о чем ты думала, когда в кабаке жрала на наши бабки? Мы на тебя двести баксов просадили, а теперь к мамочке захотела, сука?

— Пойдем, Коля! — радостно зашипела женщина. — Она с ними, ты же видишь! Не ввязывайся!

Хитрую уловку уличных приставал оценила и несчастная жертва. Девушка в отчаянье стала озираться по сторонам, тщетно ища подмоги. Наверное, она или не видела сидящего поодаль на лавочке мужчину, или не надеялась на его помощь.

Но троица гуляк немало удивилась при виде идущего к ним мужика, который только что кемарил на скамейке. Вначале они подумали, что хромой ковыляет куда-то по своим делам, однако тот остановился прямо перед ними и тихим голосом, не терпящим возражений, бросил:

— Отпустите девушку!

Такая наглость возмутила рыжего, по-видимому бывшего в троице заводилой. Он оставил девушку в покое и недоуменно уставился на мужчину.

— Ты что-то там прошамкал, чмо, или мне послышалось?

Варяг если и питал слабую надежду на мирный исход конфликта, теперь окончательно понял, что без разборки не обойтись: таких слов в свой адрес — хоть бы и сказанных по пьяной лавочке — он не прощал никогда и никому.

— Я не прошамкал, козел, а сказал русским языком: оставьте в покое девушку, — повторил он, закипая яростью.

Наверное, решительность и стальные нотки его голоса возымели свое действие. Чернявый, то ли цыган, то ли азербайджанец, в момент отпустил девушку и спрятал руки за спину, а стриженый амбал в красном пиджаке с угрожающим видом двинулся на Варяга.

— Куда ты лезешь, хромой? — захрипел рыжий, взмахнув кулаком. — Тебе уже давно пора баиньки! Давай шлепай отседа! Ты ж не хочешь, чтобы тебе вторую ласту перебили? А то смотри, это мы быстро устроим!

Угроза не произвела на Варяга большого впечатления. Он только усмехнулся. Ему почему-то сразу вспомнилась давнишняя драка на его первой зоне — в малолетке. Он тогда тоже хромал — на стадионе во время футбольного матча повредил лодыжку, — и, когда сцепился на кухне с Лупоглазым, жилистым пацаном года на три его старше и на голову выше, тот тоже орал поначалу: «Ты, хромота худосочная, ща я те второе копыто перебью!» Да только недолго Лупоглазый хорохорился. Владик за пять минут ожесточенного боя до крови так его уделал, что тот две недели потом в лазарете оклемывался…

Варяг криво улыбнулся девушке:

— Идите своей дорогой, они вас не тронут, — и строго добавил, покачав головой: — Не стоит в позднее время бродить возле таких сомнительных мест…

На троих грозных выпивох Варяг не обращал внимания, и такое нарочитое неуважение разъярило их окончательно. По их возбужденным харям было понятно, что они готовы незамедлительно перейти от угроз к делу, и закоперщиком перевода словесной перепалки в действие стал стриженый амбал в вельветовом пиджаке. Он незаметно приблизился к хромоногому наглецу сзади и со всей силы, сверху вниз, обрушил пудовый кулачище на его затылок. Однако хромой неожиданно проявил завидное проворство, ловко уклонившись от страшного кулака, и тут же нанес локтем короткий резкий удар амбалу в живот. До его головы Варяг явно не достал бы.

Локоть угодил точно по печени, распухшей от обильного возлияния. Жгучая боль цапнула острым когтем так, что амбалу почудилось, будто его печень лопнула, как мыльный пузырь, и он, пошатнувшись, с тихим вздохом рухнул на асфальт.

Столь печальный исход предпринятой разведки боем для друганов стриженого послужил сигналом для начала решительного наступления. В руках обоих появились короткие ножи.

— Молись, с-сука! — хрипло пригрозил Варягу чернявый и, размахивая ножом, шагнул в его сторону. — Твой час пришел! Я щас тебя на ремни порежу!

Девушка испуганно вскрикнула и снова завопила о помощи — но на этот раз уже совсем нерешительно. Варяг понял, что дело принимает очень серьезный оборот, и потянулся было за «береттой», — перед расставанием Чижевский успел-таки сунуть оружие ему в задний карман брюк. Но в ту же секунду он взял себя в руки: в случае появления милиции этот пистолет мог обернуться большими неприятностями. К тому же, как говорится, висящее на стене ружье обязательно стреляет, а этого ему совсем не хотелось. В пылу драки Владислав, видимо, как-то неудачно оперся на раненую ногу, и теперь все еще не зажившая рана не просто ныла, а вопила, и каждый его шаг и взмах рук отдавались в незажившем бедре приступом тупой боли.

Двое парней замерли, выжидая. Но отправленный в нокдаун амбал уже начал подавать признаки жизни, и Владиславу ждать больше было никак нельзя. Превозмогая боль, он оттолкнулся левой пяткой и резко выбросил вперед и вверх правую ступню — ему удалось достать чернявого прямо под дых, а когда тот выронил нож и, глухо крякнув, присел на корточки, еще раз ударил его ногой — на этот раз в голову. Чернявый кулем повалился на асфальт, нелепо раскинув длинные руки.

Рыжий верзила забежал сбоку, не оставляя своего коварного замысла пырнуть хромого в спину, однако разлившийся по жилам алкоголь заметно нарушил координацию его движений, и теперь Варягу было намного легче противостоять ему. Правда, уже оклемавшийся и готовый вступить в драку стриженый амбал вынуждал Варяга приступить к более активным действиям, и он, улучив момент, выхватил из заднего кармана «беретту».

Одного вида сверкнувшего в неоновых бликах стального ствола оказалось достаточно, чтобы и чернявый и рыжий молча бросили ножи и ринулись наутек в сторону станции метро.

— Правильное решение, — устало прохрипел Варяг и в последний раз впечатал подошву ботинка в ребра вставшего на четвереньки амбала.

Тот с коротким всхлипом «от блин!» снова рухнул ничком.

— Так-то лучше, — тяжело дыша, выдохнул Варяг и только теперь обратил внимание на девушку. — А вы еще здесь? Почему не убежали?

— Я за вас переживала, — едва слышно призналась та, с опаской погладывая на бездыханное тело одного из ее обидчиков. Похоже, девушка не заметила пистолета. Ну и хорошо, подумал Варяг, меньше будет вопросов… — Спасибо вам огромное, если б не вы, не знаю, что они со мной сделали бы…

Ее судьбу в случае его невмешательства предугадать было несложно. «Слава богу, — подумал Варяг, — что пацаны так сильно набухались, — будь они более вменяемые, мне бы пришлось туго…» Теперь в самый раз заняться самим собой. А вид у него был ужасающий — разорванная на плече рубашка, разбитая в кровь губа, уже успевшая припухнуть, правая брючина вся в крови из раны. Да, блин, в таком маскараде только один путь — в ментовку.

— В таком виде вам нельзя никуда ехать, — с тревогой заметила девушка. — Вас даже в метро не пустят…

Варяг присмотрелся к ней. Лет восемнадцать. Совсем девчонка. И симпатичная. Даже очень. Кроме того, она оказалась еще и сообразительной. Он усмехнулся:

— Если вы так считаете, то подскажите, что мне делать.

— Во-первых, промыть рану…

Варяг снова усмехнулся:

— Все аптеки закрыты. А где ближайшая больница, я не знаю. И до Склифа ведь еще добраться нужно.

Девушка нахмурилась. Судя по серьезному взгляду ее зеленых глаз, она принимала сейчас какое-то важное решение.

— Зачем больница? Я живу тут недалеко, буквально двести метров отсюда. Так что не думайте, что я тут гуляла в поисках приключений…

Он с невольным чувством смущения посмотрел на нее. Девчонка словно прочитала его мысли и вежливо укорила за несправедливые подозрения на ее счет. Никакая она не гулена, а просто студенточка-вечерница, бегущая домой с занятий…

— Я вам промою раны и хоть на живую нитку залатаю рубашку. Бабушка уже спит, так что мы ее не потревожим. Ну пойдемте, нечего тут торчать! — как-то даже ворчливо заметила она.

Ситуация все больше теперь походила на эпизод из киношной мелодрамы — настолько благополучным казался ему неожиданный выход из сложного положения: ночевать под московским открытым небом не придется! Но по привычке где-то в глубинах подсознания шевельнулась опасливая мыслишка: а если это подстава? Правда, что-то больно не похоже. Если девочку и этих троих долболомов подослали, у них же не было никакой гарантии, что он, Варяг, полезет в пьяную разборку. Да и кто бы мог проследить за ним от Крылатского до Сретенского бульвара, куда он добрался, так замысловато петляя по окраинам столицы России, что любой хвост давно бы отсох… К тому же он сильно, смертельно вымотался за последние сутки, чтобы отказаться от предложения домашнего покоя и теплой — будем надеяться — постели.

— А кто еще с вами живет? — буднично полюбопытствовал Варяг, пока они отмахали эти самые двести метров до ее дома.

— Кроме бабушки, никто, — беспечно ответила девушка, — не волнуйтесь, вы никого не потревожите, бабушкина комната самая дальняя от ванной, она ничего не услышит. А мне можно спать завтра хоть до обеда. Я на вечернем учусь…

Ага, обрадовался Варяг, значит, угадал. Вечерница! Девушка держалась с ним искренне и откровенно. Хорошая вроде девушка, сделал вывод Варяг, искоса поглядывая на свою спасительницу…

Дома девушка первым делом захлопотала на кухне, отправив гостя в ванную. Обстановка в прихожей и в ванной Варяга успокоила: никаких следов нахождения в квартире мужчин не наблюдалось. Кругом были только женские вещи, женские безделушки.

После теплого душа взбодрившийся Варяг собрался самостоятельно смыть кровь с брюк, но молодая хозяйка воспротивилась его инициативе.

— Не переживайте, — заметила она, — я сама приведу все в порядок. Рубашка, правда, не подлежит никакому восстановлению, но не беда, утром наденете мой свитер. Он пятидесятого размера, да и растянулся сильно…

— Бабушкин? — пошутил Варяг, инстинктивно напрягшись: ему уже надоели сюрпризы.

— Папин, — просто ответила она и тихо добавила: — Он погиб три года назад.

Девушка явно не собиралась вдаваться в подробности своих семейных дел, и Варяг не стал ее пытать расспросами.

— Как тебя зовут? — спросил он, когда девушка, уводя взгляд от его мускулистой груди и крепких бицепсов, начала внимательно осматривать недавние швы на его ноге.

— Варя, — негромко представилась девушка, — а вас?

— Владислав.

Ее теплые руки заботливо наложили бинт на кровоточащий шов — у нее это получилось достаточно умело и профессионально.

— Случайно, не в больнице работаешь? — поинтересовался Варяг и почти угадал.

Она стрельнула на него снизу зелеными глазами и все таким же негромким голосом сказала:

— Учусь в мединституте. На четвертом курсе, скоро буду хирургом.

— Хирургом?

— Да, хирургом. А почему это вас удивило?

Варяг молча пожал плечами. Он сразу вспомнил

Людмилу Сергеевну из госпиталя Главспецстроя под Химками, которая три недели назад его спасла. Чем-то эта Варя напоминала ему Людмилу Сергеевну — а может быть, все хирурги одинаковые: деловитые, умелые, ловкие.

— А где это вас так? — пробормотала Варя, закончив перевязку.

— Попал в заварушку, — неопределенно махнул рукой Варяг, — по глупости попал, а расхлебываю до сих пор.

Явно разочарованная ответом, она, впрочем, вида не подала, молча вышла из ванной и двинулась на кухню. Владислав последовал за ней. Девушка уже доставала из холодильника немудреные припасы, видимо оставшиеся с утра. Колбаска на блюдечке, сыр да надрезанное сливочное полено. Ужинать было поздновато, но он был голоден и от угощения не отказался.

Его нежелание делиться подробностями Варя восприняла равнодушно. А он немного даже рассердился на нее. Действительно, кто она такая, чтобы задавать ему подобные вопросы. Сама должна понимать, что пули хоть и бывают шальными, но в основном просто так, без дела не летают…

Владислав отхлебнул горячего чаю и глянул на девушку внимательно и прямо. Она взгляда не отвела, ожидая продолжения разговора. Но ему было не в кайф сейчас с ней откровенничать — хотя Варя вызывала у него в душе прилив теплой, щемящей нежности. Ни к чему студентке знать самые неудобные факты из его биографии.

— Может, немного коньяку? — спохватилась Варя. — Согреетесь! У меня с Нового года бутылка стоит открытая. Хороший коньяк, молдавский.

Варяг не раздумывал долго:

— Не откажусь, Варя! — и мысленно усмехнулся: боже ты мой, какой детский сад! Коньяк аж с Нового года стоит невыпитый…

Он молча смотрел, как Варя, встав на табуреточку, полезла в шкафчик за бутылкой, и подумал вдруг, что вот так, коньяком, их общение сегодня не закончится…

Ароматная жидкость огненным ручейком влилась в желудок и растеклась по жилам, напоив его утомленное тело теплом и уютным покоем. Смертельно захотелось спать. Владислав не удивился, когда Варя начала готовить постель — на двоих. И не стал противиться.

— Больше у меня в комнате лечь негде, — едва слышно, словно оправдываясь, объяснила она. — Но мы отодвинемся подальше…

Он смотрел на гибкое тело девушки, наблюдал за движениями ее рук и ног, и вдруг ему снова, во второй раз за сегодняшний день, за последние несколько часов, вспомнилась Людмила Сергеевна. Почему? Он и сам не мог понять. Ему вспомнилось ее лицо — правильной овальной формы, спокойное, невозмутимое, и ее глаза — такие же, как у этой студенточки, зеленые, глубокие, но только в них угадывалось то, чего не было, не могло быть в этих юных девичьих очах, — потаенная женская грусть, или озабоченность, или тревога. И немой зов… Зов одинокой самки… Вот что там прочитал Варяг.

Потушив свет, Варя юркнула под одеяло и замерла, как перепуганный лесной зверек. Она явно ждала с его стороны какого-то знака, намека, приглашения. Не желая сдерживать свои инстинкты, он положил руку ей на грудь и властно привлек к себе.

В постели Варя оказалась капризной и своенравной, не такой покладистой, как поначалу ему показалась. Она вывернулась из его объятий и попыталась завернуться в одеяло, отгородиться от него, но он не позволил. Правда, капризы ее закончились, стоило лишь Варягу прижаться к ней всем телом. Девушка тут же жадно впилась в него губами, стала осыпать поцелуями лицо, шею, грудь… Варя оказалась настолько нетерпеливой и жадной до ласки, что он распалился мгновенно, исполнившись какой-то неистовой зверской страстью, которая жгла ему живот, терзала бедра, воспламенила пах…

Он овладел ею неистово, свирепо и стремительно. Варя не стеснялась. Она обвила его шею руками и жарко шептала на ухо какие-то глупости, какие-то смешные слова о первой встрече с сильным мужчиной, который сумел защитить ее, о любви, которая возникает с первого взгляда и ничего не просит взамен, — отчего он распалялся все сильнее и сильнее хотел эту тоненькую, кожа да кости, девочку…

Ему хотелось закричать, заорать что есть мочи, но она тут же прижала ладошку к его губам, и он глухо застонал, замотав головой по-звериному и испытав взрыв мучительной, невыносимой сладости, ощущение которой его тело уже давно позабыло…

27 сентября

2.25 (время московское)

Самолет, покинув хрустальную тьму ночного неба, мягко приземлился в желто-неоновое море летного поля. Сержант при себе имел только спортивную сумку. Он никогда не отправлялся даже в дальние путешествия с большим багажом. Впрочем, его поездки трудно было бы назвать путешествиями. Скорее это были деловые визиты, командировки с определенной целью.

Сегодня же цель путешествия — или, как он сам мысленно его обозначил, марш-броска — была ему непривычна.

Итак, сумка через плечо, паспорт на чужое имя в кармане и четкий план действий — в голове. Сержант вновь ухмыльнулся. Несмотря на поздний час, он был полон сил, а главное, приятно возбужден этой неожиданной поездкой. Тряхнем стариной, повторял он, улыбаясь своим мыслям. Приятно, знаете ли, получить пусть и краткий отпуск и улететь подальше от наскучивших уже до смерти однообразных московских разборок. Менты за Варягом — Варяг от ментов… Сколько можно? Уже год продолжается эта беготня по кругу, и конца ей не видно…

Он встал и пристроился в затылок нетерпеливым пассажирам, толпящимся в проходе между кресел. Двери самолета уже отдраены, трапы подогнаны, ветерок влетел в салон и сразу же защекотал ноздри чужими ароматами заграницы. Какой разительный контраст после жесткой ясности российской действительности. Сержант невольно расправил плечи, хрустнув хрящами. Ах, свобода действий! Ах, это волнение после приземления! Легкая радость мимолетных знакомств с людьми, которых больше никогда не увидишь, легкого трепа ни о чем, а еще слаще — после завершения трудов (о них всуе не будет помянуто) возбуждающая элегантность одежды прекрасной незнакомки… ваш профиль напоминает мне… лучше всего, когда это оказывается богатая американка лет тридцати пяти, путешествующая в одиночестве по Европе в поисках амурных приключений. Такие особенно бесстыжи и ненасытны в постели, словно бы истово пытаются восполнить лакуны в плотских утехах, которых они, бедняжки, всегда лишены в своей обыденной жизни… Это было похоже на сон.

Сон продолжился и после того, как Сержант сошел по трапу прямо к раздвинутым дверям подогнанного к авиалайнеру автобуса и утонул в сомнамбулической толпе гомонящих пассажиров в здании аэропорта. После стандартной процедуры проверки паспортов он проскользнул в мягко распахнутую пасть стеклянных дверей, провалился в ночь и тут же попал в силки таксистов, чинно предлагавших свои услуги.

Но прежде чем загрузиться в теплый уютный «мерседес» с усом радиоантенны на капоте, надо было завершить первую фазу операции. Сержант свернул к телефонным автоматам и сделал несколько звонков. Это было необходимо по плану: сначала звонки, потом такси, заселение в отель. А потом самое главное.

Он остался доволен своим немецким. Не забыл! Пока он говорил с нужными людьми по телефону, его баварский акцент оставался безупречным.

Итак, фаза вторая: такси, адрес отеля, сообщенный тем же чистым баварским, спринт от аэропорта к сияющему городу по идеально ровному автобану…

Опустив стекло и ощущая кожей лица приятное дуновение ветерка, Сержант со все возрастающим чувством приятного возбуждения разглядывал проносящиеся мимо кирхи с горящими в ночи шпилями, ярко подсвеченные монументы каким-то немецким знаменитостям, рекламные щиты и многоэтажные здания…

На место приехали довольно быстро. Таксист остановился на огромной площади возле небольшого каменного здания. Над входом горели буквы: «Отель «Континенталь». Первая остановка в его маршруте.

Расплатившись с таксистом, Сержант подошел к двери гостиницы. Как он и ожидал, дверь была заперта. Дыра еще та! Он позвонил в звоночек, подождал минуты три, дождался, когда щелкнул автоматический замок, и наконец открыл тяжелую дверь.

В тускло освещенном холле было пусто. За стойкой обнаружился ночной портье, учтиво поздоровавшийся с гостем. Сержант лениво огляделся вокруг: тяжелые потертые кресла, тяжелые шторы на окнах и давно не протиравшаяся от пыли люстра под старину, — потом повернулся к стойке. Портье был уже немолодой, болезненно худой мужчина. Склонив голову, он выжидательно смотрел на посетителя. Сержант представился, назвавшись Николаем Пирожковым.

Портье заискивающе кивнул:

— Да, герр Пирожкофф, нам только что звонили. Вам повезло: у нас как раз есть свободный номер. Очень хороший, с видом на площадь.

Сержант надменно поглядел поверх головы ночного портье и медленно произнес, смакуя слова:

— Мне всегда везет.

Знал бы этот старикашка, какие влиятельные люди во Франкфурте, да и всей Германии, были задействованы им… Номер сразу и нашелся — и как раз в той гостинице, которая была ему нужна.

Взяв ключ от номера, Степан поднялся на третий этаж. Номер, как и ожидалось, так себе. Но это не главное сейчас. Главное, что этот его сраный «Континенталь» стоит как раз напротив объекта…

Стоя у окна, откуда открывался вид на залитую ярким светом площадь, Сержант внимательно вглядывался в стеклянно-бетонную громаду гостиницы «Интерконтиненталь». Данное ему Владиславом задание в общем-то чепуховое. Жаль, приходится торопиться, завтра уже в обратный путь, а то бы как хорошо было задержаться в этом почти игрушечном мире зеркальных небоскребов и черепичных крыш.

Он бросил взгляд поверх высокого здания отеля и удивился, обнаружив в небе луну — отполированный диск мягко скользил между облаков, на фоне черного неба похожих на куски ваты. Странно это — видеть небо в городе. И если бы он не провел восемь лет в Африке, если бы не спал под открытым жарким небом, наедине со звездами и собственными мечтами, он, как и всякий горожанин, тоже не сумел бы различить в небе луну, так обрадовавшую его сейчас.

Сержант улыбнулся своим мыслям. Он сел за стол, достал блокнот, вырвал листок и написал несколько слов. Потом положил листок в карман и вышел, не забыв запереть дверь.

Спустившись вниз, Сержант подошел к стойке портье, который поднял к нему навстречу больное худое лицо.

— Хотите прогуляться, герр Пирожкофф? Я могу вам посоветовать несколько приличных заведений недалеко отсюда. А можно и кое-что…

— Нет, благодарю вас, — равнодушно оборвал его Сержант. — Я знаком с местными достопримечательностями и не нуждаюсь в советах…

Он заметил на проволочной стойке несколько цветных открыток с видом этой жалкой гостиницы.

— Вот это мне и нужно. Открытку и конверт, пожалуйста.

Бросив на стойку несколько монет, он взял протянутую ему открытку, сунул ее в конверт и спрятал в карман.

Пока Степан разговаривал с портье, по площади, фырча, проползли две поливальные машины. Асфальт засверкал, точно по его черному полотну разлили ртуть, отражая влажный блеск фонарей и освещенных витрин. Изредка проносящиеся через площадь автомобили ослепляли Сержанта светом фар и тут же пропадали в ночных улицах, радиально расходившихся в разные стороны. В дальнем конце площади из небольшого кинотеатра выходили люди — видно, кончился ночной сеанс.

«Герр Пирожков» быстрым шагом пересек площадь и подошел к вращающимся дверям отеля «Интерконтиненталь». Не в пример гостиничке напротив, здесь было людно. Из коктейль-салона доносилась какофония фортепьянной музыки, голосов и звона стекла.

Сержант, под пристальным взглядом тут же выросшего из-за колонны плотного мужчины в блейзере (в нем он сразу определил охранника), подошел к стойке портье. Этот разительно отличался от дохляка в отелишке напротив. Лицо полное, румяное, волосы напомажены, глазки веселые, если не сказать навеселе.

— Чем могу? — заученно улыбнулся портье.

— Моя фамилия Пирожкофф. У вас вчера остановился русский гость. Он приехал из Москвы. Меркуленко Николай Николаевич. Я его ищу.

— Минуточку, герр Пирожкофф. Я сейчас сверюсь с нашим компьютером. — Портье повернулся к горящему экрану. Пухленькие пальцы быстро и уверенно забегали по клавиатуре. Портье секунду-другую всматривался в экран, потом вновь повернул к Сержанту пухлое, в островках ярких красных пятен, лицо.

— Да, у нас остановился герр Меркуленко. Он поселился в люксе на шестом этаже. Это очень важный гость. Что вам угодно, герр Пирожкофф?

— У меня для него срочная депеша. Я хотел бы подняться к нему и лично передать письмо. Вы могли бы ему позвонить и сказать, что к нему пришли?

— Очень сожалею, но герр Меркуленко уже спит. Он просил его не тревожить. Но мы могли бы ему утром передать, что вы заходили. Оставьте пакет, мы передадим его герру Меркуленко.

— Ну что же, пожалуйста, — согласился Сержант.

Он достал из кармана конверт с открыткой гостиницы «Континенталь» и протянул ночному портье. Если в задуманной операции произойдет сбой и ему сейчас не удастся повидаться с Меркуленко, подумал он, тот, можно надеяться, догадается найти его завтра утром в паршивом отельчике напротив. Тем более что на обороте открытки он оставил весьма четкие указания.

Откланявшись, Сержант, провожаемый равнодушным взглядом охранника, вышел из «Интерконтиненталя». К тротуару напротив входа как раз подкатил «мерседес», за ним бампер в бампер притормозил открытый «БМВ». Швейцар у дверей засуетился и уже послал к обеим машинам расторопных носильщиков в красно-черных форменных курточках.

Пользуясь тем, что внимание служащих отеля привлечено к вновь прибывшим особам, Сержант ленивой походкой прошел до угла здания, оглянулся в последний момент, отметил, что за ним никто не наблюдает, завернул за угол и быстро направился к служебному входу. Имея немалый опыт жизни за границей, он знал, где в шикарном отеле искать служебный вход…

Нырнув в приоткрытую дверь, он по темным коридорам быстро, почти бегом устремился к служебным помещениям. Он ориентировался по звукам и запахам. Когда он открыл очередную дверь, на него хлынула волна паркого чада и неумолчной металлической какофонии кастрюль, сковородок и черпаков круглосуточно работающей гостиничной кухни.

Ни на кого не глядя, но все внимательнейшим образом отмечая, Сержант уверенно прошел сквозь ряды электрических плит с булькающими котлами и шипящими сковородами чуть не в полтора метра диаметром, где в пузырьках раскаленного жира томились овощи, мясо, рыба и еще какая-то вкуснятина, после чего он оказался среди гудящих посудомоечных машин, выстроившихся вдоль стены.

Кухня занимала чуть ли все полуподвальное помещение под зданием. Так, во всяком случае, казалось, потому что ряды плит терялись из виду, кутаясь в клубы влажного пара, испускаемого сотнями кастрюль, чанов и баков. Огромный дородный мужчина в высоком поварском колпаке и с поварешкой, из которой в этот момент пробовал на вкус какую-то коричневую жидкость, заметил Сержанта и крикнул ему что-то, но его слова потонули в общем гаме. Сержант, не останавливаясь, развел руками, — мол, не расслышал, — и продолжил движение.

Вдруг ему путь преградил еще один мужчина в белом халате и колпаке.

— Вы не заблудились? — рявкнул он, приблизив к незнакомцу раскрасневшееся лицо.

— Да, — крикнул в ответ Сержант, — у вас тут недолго заблудиться. Где помещение для официантов?

— В конце зала. Войдете вон в ту дверь — и направо. Там раздевалка. У нас тут нельзя ходить в верхней одежде.

— Вот-вот, — кивнул диверсант, чарующе улыбнувшись, и быстро пошел в указанном направлении.

В конце зала он нашел нужную дверь, а потом и раздевалку, заставленную шкафчиками. Здесь царила тишина. В одном из шкафов он заметил белую куртку официанта. Сорвав куртку с крючка, он поднял ее перед собой, развернув к свету, — лишь бы пятен не было, иначе какой-нибудь шибко шустрый менеджер придерется — и его замечательный план полетит в черту. Слава богу, куртка оказалась чистая, можно было надевать.

— А вы что здесь делаете? — вдруг раздалось за спиной.

Сержант, не оборачиваясь, задумчиво заметил:

— Я сам задаю себе этот же вопрос. Но, если не понравится, всегда можно уволиться, не правда ли?

Он обернулся. Позади него, тоже в белой куртке, стоял высокий мужчина лет сорока пяти с усталым лицом. Он проигнорировал шутливый тон светловолосого крепыша.

— Вы новенький? — брюзгливо спросил он.

— Увы. Вчера приняли. Это мой дебют. Ночная смена.

— Что вы мне тогда голову морочите? — нахмурился мужчина. — Ночная уже два часа как началась! Надевайте куртку и марш в диспетчерскую обслуживания в номерах — берите заказ и отправляйтесь наверх. Если вы так начинаете, то, уверяю вас, долго вы у нас не продержитесь.

— Я надеюсь, — серьезно буркнул Сержант, натягивая куртку, которая оказалась ему узка в плечах.

Выйдя из раздевалки, он наугад направился по темным коридорам — но не в диспетчерскую, там ему делать было нечего, а прямехонько в ресторан, решив действовать дерзко и по обстановке. Все оказалось куда проще, чем он думал, — не успел Степан войти через служебную дверь в ресторан, как к нему бросился мужик в черном смокинге и белой бабочке, видно метрдотель. За собой он волочил деревянный столик на колесиках, на котором возвышалось ведерко с бутылкой шампанского, стояла небольшая ваза с фруктами и тартинки с черной икрой.

— О майн готт, сегодня Фишер наконец-то проснулся — не прошло и минуты, как он прислал коридорного! — насмешливо бросил метрдотель. — Вчера по четверть часа приходилось ждать. А почему в куртке официанта? Опять не хватило инвентаря? Отвезите этот заказ в номер 512 и быстро обратно сюда. Ну что вы стоите? Шнель, шнель! — рявкнул мужик в смокинге, заметив, что официант замешкался. — У нас здесь платят за расторопность, а не за раздумчивость!

Сержанта, на которого уже многие годы никто не осмеливался повышать голос, если не желал получить пулю в ответ, только позабавила раздражительность метрдотеля. Этому фрицу легко говорить «шнель, шнель», — а куда идти-то с этой тележкой, может, кто-нибудь ему скажет?

— Я новый сотрудник, — невозмутимо пробасил Сержант. — Плохо еще ориентируюсь в здании. Куда сейчас?

— К служебному лифту, — неожиданно сменив гнев на милость, ответил свирепый фриц. — Вон туда. Вы из Баварии?

— Да, из Мюнхена, — бросил Юрьев-Пирожков через плечо, поскорее унося ноги.

Пока все шло как по маслу. Попав в служебный лифт, он поехал не на пятый, а на шестой этаж, где находился люкс Меркуленко.

Лифт остановился, Сержант выкатил столик в холл, едва не налетев на негритянку-уборщицу, которая катила ему навстречу тележку с пластиковыми ведрами, швабрами и тряпками. Здесь на этаже было тихо, никого из поселившихся не было видно. Либо спали, как Меркуленко, либо шатались где-нибудь по злачным местам Франкфурта. Благо денег у обитателей этого этажа было достаточно.

— Где здесь люкс? — спросил он уборщицу.

Негритянка окинула официанта взглядом коричневых, как у сеттера, глаз и, собрав кожу лица в тугие резиновые морщины, проворчала с сильным английским акцентом:

— Новенький, что ли?

Видимо, в здешнем отеле держали служащих в такой строгости, что они, вплоть до уборщицы-негритянки, рады были любой возможности помыкнуть новичком в гостиничной иерархии.

Уже почти пройдя мимо него, уборщица наконец соизволила оглянуться:

— Вон туда за угол иди и рядом с центральным лифтом увидишь двустворчатую дверь! Не знает, где люкс!

Сержант, толкая перед собой столик, то и дело застревавший колесиками в пушистом ворсе ковровой дорожки, скрылся за углом. Вот и двустворчатая дверь напротив лифта. Он приготовился постучать в массивную, украшенную тяжелой резьбой дверь, как вдруг услышал рокот работающих моторов лифта. Сержант оглянулся. В этот момент лифт остановился.

Он напрягся. Случайность? Кого это несет? Припозднившийся постоялец из бара? Рука сама по привычке потянулась под мышку, к кобуре, которой сейчас там не было.

Дверцы лифта медленно разъехались. Высокий хмурый мужчина в сером, со стальным отливом, костюме-двойке шагнул в холл, окинув официанта с тележкой внимательным взглядом.

— Это пятый этаж? — сердито спросил он.

— Шестой, — ответил Сержант.

— Промахнулся, а лифтер, сукин сын, опять куда-то подевался, — посетовал мужчина и протянул руку к кнопкам управления. — В лифтах вашего отеля вечно нет лифтеров! Доннерветтер! Нет, это вам не Дрезден!

Пока лифт медленно раскрывал свои зеркальные недра, мужчина в стальном костюме исподлобья проехался долгим взглядом по блондину-официанту, сервировочному столику с шампанским в ведерке и резной двустворчатой двери напротив. «Словно длинной очередью из «узи» прошил, гад», — подумал Сержант, оборачиваясь к двери люкса.

Лицо мужика запомнилось, хотя Степан и не старался его зафиксировать в памяти. После первого двойного стука за дверью по-прежнему было тихо. Официант постучал еще раз — чуть громче и настойчивее. Тишина. Но ему показалось, что из глубины номера донеслись какие-то звуки.

Он постучал еще сильнее. Наконец, уже совершенно отчетливо, послышались шаги. Меркуленко — а если не он? — подошел, осторожно ступая, к самой двери, но не отозвался, а замер по ту сторону. Прислушивается, наверно… Сержант еще раз, уже совсем громко, стукнул.

— Кто там? — спросил голос по-русски.

— Рум-сервис! — бодро отозвался Сержант.

— Я ничего не заказывал, — после некоторого молчания сказал голос за дверью. И добавил по-английски: — Уходите.

Сержант вынул из кармана листок, в который, еще в номере своей гостиницы, записал несколько слов, и, нагнувшись, подсунул его под дверь. Щель оказалась достаточно широкой, и листок легко пролез внутрь. Судя по кряхтенью за дверью, Меркуленко поднял листок.

Отступив на шаг, Сержант ждал. Действительно, через несколько секунд дверь приоткрылась. Меркуленко стоял с бумажкой в руке. Тугой живот, видневшийся из-за распахнутых пол халата, блестел при свете коридорных ламп. Сержант заметил выражение испуганного удивления на лице Меркуленко, который, открыв рот, хотел уже что-то сказать. Но не успел — Сержант резко приложил палец к губам.

— Рум-сервис! — вновь бодро объявил Сержант и, бесцеремонно отодвинув Меркуленко вбок, вкатил столик в номер.

Заметив, что хозяин шикарного номера уже готов разразиться возмущенной речью, он вновь приложил палец к губам, вынул из кармана ручку, взял из руки Меркуленко листок и написал по-русски: «Спускайтесь в бар на первый этаж. Возьмите с собой паспорт. Здесь говорить нельзя».

Переставив с тележки на стол ведерко с шампанским, вазочку с фруктами и тартинки с икрой, Степан вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Пусто. Он взглянул на часы — четыре утра. Пока все складывалось очень удачно. Все промежуточные фазы операции выполнены без сучка без задоринки. И теперь, можно сказать, он вышел на финишную прямую своего ночного марш-броска из Москвы во Франкфурт.

Вот только одно его смутило. Взгляд Меркуленко. Не сонный, нет, а какой-то очень напряженный и испуганный. Наверное, его вторжение подняло господина Меркуленко с койки. Но почему же у него был такой ошарашенный, такой перепуганный взгляд?

27 сентября

3.05 (время московское)

Когда Сержант, сорвав с себя белую куртку и отшвырнув ее в угол за плевательницу, рысцой побежал к лестнице мимо лифта, невидимые механизмы подъемника внезапно зашипели, и в мозгу вспыхнуло подозрение: за ним наблюдают. Интуиция в очередной раз подала ему сигнал предостережения. Впрочем, и без того он понимал, что недоброжелатели Меркуленко не оставят важного кремлевского чиновника без наружного наблюдения и где-то здесь рядом обязательно дежурит какой-нибудь топтун.

Не встретив ни единой души, Степан по лестнице спустился вниз и направился в бар. Ночь была на исходе, близился рассвет, и бар почти опустел. Редкие посетители досиживали и допивали по разным углам низкой норы, едва освещенной потолочными лампами. Сержант прежде всего подошел к стойке и заказал два бокала «Хайнекена». Потом прошел к свободному столику недалеко от входа, сел лицом к дверям и стал ждать.

Меркуленко, полностью одетый, хотя и без галстука, появился довольно быстро. Нежданный приход «официанта» поднял его с постели, и сейчас его несколько припухшая физиономия выражала тревогу, даже испуг. И он не старался скрыть обуревавшие его чувства.

Войдя, Меркуленко сразу заметил светловолосого крепыша, потревожившего его сон, и направился прямо к его столику. Когда он уже усаживался на стул, в бар лениво вплыл хмурый мужчина в стальном костюме — тот самый, который ошибся этажом. Ни на кого не глядя, он прошел к стойке бара, но Сержант заметил, что перед тем, как взгромоздиться на высокий табурет, немец скользнул в их сторону темным глазом и облизнулся самым кончиком языка. Может быть, внимание немца привлекли вовсе не они. Повернувшись к Меркуленко, Сержант увидел за соседним столиком высокую мулатку, внимательно глядевшую на только что вошедшего посетителя поверх плеча своего спутника-араба.

— Кто вы? Что происходит? Зачем вы меня сюда вызвали? — нетерпеливо зашептал Меркуленко. — Что с Игнатовым и почему он не связался со мной?

— Моя фамилия Пирожков. А происходит много чего, Николай Николаевич, — спокойно начал Сержант, отпивая «Хайнекен», — да вы пейте, пейте свое пиво, на нас смотрят… Игнатов вчера весь день пытался связаться с вами. У него возникли некоторые трудности — но уже все уладилось, и об этом нет смысла говорить. Пиво пейте!

— Какое пиво! — недовольно отмахнулся Меркуленко, но стакан все же поднял и жадно присосался к холодному пенному напитку. — Не отвлекайтесь.

— Ладно, если по порядку, то вот что Владислав просил меня вам сказать…

И Сержант стал рассказывать. Опуская ненужные подробности, он сообщил и о ночной погоне, и о перестрелке, и об убийствах в Москве, которые кровавой петлей затягивались вокруг Варяга, — убийствах всех тех людей, которые реально помогали Игнатову связаться с Меркуленко, а значит, и с самим Мартыновым…

— Так что, Николай Николаевич, в интересах общего дела, а значит, в ваших интересах вам следует немедленно вернуться в Москву. Если встреча с Мартыновым сорвется, то полетит к черту вся та хрупкая конструкция, которую вы возводили много месяцев. Тогда Игнатова обязательно уберут. А может быть, постараются убрать и вас тоже. Не отодвинуть, как вчера вас отодвинули из Москвы во Франкфурт, а убрать с дороги, окончательно и бесповоротно. Вы меня понимаете? Словом, надо немедленно возвращаться в Москву. Без вас Владислав не сможет выйти на Мартынова, потому что… Ну что я вам буду повторять… — раздраженно закончил Сержант свою речь.

— Но я же в командировке! — обреченно протянул Меркуленко. — Я не могу вот так взять и вернуться в Москву. Тут люди, завтра… вернее, уже сегодня днем состоится очередное заседание комиссии… Хотя… — Он запнулся и помрачнел, вспомнив о происшествии в ванной. — Тут со мной такая дикая, странная, непонятная вещь произошла… Вы себе представить не можете что. Вероятно, мне и впрямь лучше вернуться в Москву и написать объяснительную…

Толстые щеки Меркуленко мелко затряслись, он потянулся в карман за сигаретами, достал пачку «Мальборо» и трясущимися пальцами вытащил одну. Сержант с любопытством наблюдал за всеми этими манипуляциями. Потом протянул зажигалку с коротким язычком пламени. Глубоко затянувшись, Меркуленко огляделся по сторонам. В баре было занято только несколько столиков. Играла тихая музыка. Бармен, протирая снежным полотенцем невидимый стакан, что-то бубнил сидящему спиной к залу мужчине в стальном, с отливом, костюме.

— И что же произошло? — вяло поинтересовался Сержант, в свою очередь проследивший направление взгляда Меркуленко, случайно выхватившего наиболее подозрительного посетителя.

— Честно говоря, не могу понять. Меня подставили. Причем грубо и просто.

— То есть?

— Не знаю, стоит ли рассказывать… Меня хотят скомпрометировать в глазах… начальства. А тут я еще позвонил в Москву и выяснил, что убит Львов и моя секретарша Алла Петровна… попала под машину.

Сержант невесело усмехнулся:

— И после этого вы, Николай Николаевич, говорите, что не можете уехать. Неужели вам не ясно, что в сложившейся ситуации вам как раз надо срочно возвращаться в Россию. Еще неизвестно, какие новые сюрпризы вам в гостеприимном Франкфурте уготованы, если вы тут задержитесь…

Степан посмотрел на стальную спину хмурого немца, который продолжал болтать с барменом, и вновь ухмыльнулся.

— Видите вон того мужчину возле стойки?

Меркуленко грузно повернулся и глянул в указанном направлении.

— Ну и?..

— Это ваша охрана?

— Какая охрана? — дернул головой Меркуленко. — Мне не положено охраны. Никакой охраны у меня нет. С чего вы взяли?

— Ага. Ну вот видите, значит, к вам хвост привязали. Хватит на него смотреть. А та негритянка в красном? Вы ее тоже видите в первый раз? Не надо оборачиваться! Пиво пейте! Сделаем вот что.

Сержант закурил, выпустил струйку дыма и тихо продолжал:

— Я сейчас допью свой «Хайнекен», а вы пока идите в туалет. Но не здесь, в баре, а в вестибюле. Как выйдете отсюда — сверните направо. Я чуть позже к вам присоединюсь. Войдите в первую кабинку от двери. Смотрите не перепутайте, чтобы я вас там не искал. И главное, ничему не удивляйтесь!

Поднявшись из-за стола, Меркуленко вышел из бара. Сержант с удовлетворением отметил, что стальной костюм сполз с высокого табурета и торопливо проследовал к выходу. Так и есть — топтун. Сейчас малейшая ошибка исключалась. Надо действовать четко и наверняка.

И сразу же кровь прилила к голове, в правом виске горячо застучала жилка. Он замял недокуренную сигарету в пепельнице и, чувствуя озноб от волнения, неторопливо последовал следом за Меркуленко и хмурым немцем. Или не немцем? Вряд ли провокация, о которой упомянул Меркуленко, была делом рук аборигенов. Немцам — немецкое, а русским — русское. «Это вам не Дрезден!» — вспомнил он в сердцах брошенные тем мужиком слова около лифта. Почему Дрезден? Почему он вспомнил Дрезден? Не потому ли, что работал там в резидентуре гэбэ?

Сержант, криво усмехаясь собственным мыслям, прошел в туалет. В туалете, кроме хмурого, не было никого. Хмурый неторопливо причесывался. В груди, как кулак, ударило сердце, втянулось и ударило опять — и затем пошло равномерно выталкивать кровь.

Мимо сверкающих белизной фаянсовых раковин с рулонами бумажных полотенец возле каждой Сержант прошел к кабинкам. В первой из них должен был притаиться Меркуленко. Поравнявшись с серой, отливающей стальным блеском, спиной, он резко развернулся и ребром ладони с размаха ударил хмурого дрезденца по длинной жилистой шее.

Удар получился сильный и прицельный, но хмурый в последний момент быстро втянул голову в плечи, и вместо того, чтобы попасть точно под ухо, заблокировав сонную артерию, ребро ладони сухо ткнулось в черепную коробку. Развернувшись, дрезденец захрипел и стал сыпать ругательствами, половину из которых Сержант не понял. «Нет, все-таки не русский, немец», — пронеслось у Степана в голове. И тут немец набросился на обидчика. Тот пригнулся, и кулак просвистел над головой, лишь слегка задев макушку.

В общем, тихо избавиться от топтуна Сержанту не удалось. Более того, с каждой секундой немец приходил в себя и наливался яростью. Не прекращая ругаться, он напирал все активнее, и удары его становились все ощутимее. Степан почувствовал, что пару раз костистый кулак достиг цели, и его левое веко налилось горячей тяжестью… Хуже всего, что их драку могли услышать охранники в вестибюле и вызвать полицию. А это уж точно не входило в его планы.

Краешком глаза он заметил, что дверь кабинки приоткрылась и из-за нее показалось посеревшее от страха мясистое лицо Меркуленко. Не каждый день чиновник его статуса, пребывающий в особом, почти не соприкасающемся с живой жизнью, мире, сталкивается с жестокой реальностью. И может быть, такую ожесточенную схватку двух сильных мужчин он видел только в кино или во сне — и никогда наяву.

В какой-то момент Сержанту удалось перехитрить противника, заставить его раскрыться — и локтем попасть точно в зубы. Услыхав характерный треск сломанных зубов, Сержант вошел в раж, и упоение примитивной дракой полностью завладело им. Это тебе не из снайперской винтовки с пятисот метров шмалять, не входя с врагом в контакт. В мордобитии есть своя прелесть!

Немец отлетел к кабинкам, сквозь окровавленные губы выплевывая звуки боли или ярости. Но о том, чтобы сдаться, речи не могло и быть, — он просто собирал силы.

— Николай Николаевич! — рявкнул Сержант. — Ждите меня на улице, в скверике возле отеля. Сейчас я с этим фрицем закончу дискутировать про Шиллера и Гете и мы с вами рванем в аэропорт!

Меркуленко дважды просить не пришлось. Он метнулся к двери, выскользнул из туалета и, тяжело дыша, остановился, огляделся. В вестибюле было пусто. В дальнем конце, недалеко от вращающихся дверей, виднелась фигура бессонного швейцара. Ночной портье за стойкой вполголоса разговаривал по телефону. Меркуленко быстро двинулся к дверям, вошел в тихо шуршащий стеклянный стакан, вышел на улицу и остановился. Швейцар, не слышавший шагов и только сейчас заметивший русского гостя, вытянулся по струнке, словно часовой при виде офицера.

Меркуленко слегка дрожащей рукой вытащил сигарету. Швейцар ловко протянул ему огонек зажигалки:

— Хорошая ночь, герр Меркуленко!

Николай Николаевич испуганно встрепенулся: откуда ему известна его фамилия? Конечно, его здесь знают. И не только потому, что он занимает дорогой номер. Может быть, и по другим причинам, подозрительно подумал Меркуленко.

Огни в кромешной ночи стали ярче, тени резче. В каждой чернильной тени под деревьями и в углах домов прятались ищейки, оптические прицелы зеленовато мерцали, затворы клацали, и пули нетерпеливо ерзали в канале ствола. Меркуленко встряхнул головой, прогоняя все страхи, и представил себе, что сейчас творится в туалете: вот немец, отлипнув от кафельной стены, бросается на Пирожкова…

…Немец, отлипнув от кафельной стены, с ревом кинулся на крепыша-блондина, в прыжке отведя кулак для решающего удара. В последний момент Сержант снова пригнулся, теперь уже метя головой в живот противнику. Он попал — и очень удачно: немец сложился пополам, потерял равновесие, так что оставалось только взять его на бедро — как исполняется силовой прием в хоккее — и, используя инерцию броска, швырнуть того на спину.

Взмыв почти под самый потолок, немец пролетел помещение туалета и, впечатавшись в стену, сполз на пол. Сержант бросился к нему, чтобы закрепить успех, нагнулся, но противник как-то очень ловко сумел перевернуться, сгруппироваться и, выбросив ботинок вперед, попал по коленной чашечке.

Боли особой не было, но нога сразу перестала слушаться, и Сержант, потеряв равновесие, упал на немца. Некоторое время они, тяжело дыша и ругаясь на разных языках, катались по вылизанному германскими уборщиками полу, обмениваясь хаотичными ударами. Вдруг немец оказался сверху. Приподнявшись и высвободив руки, он стал осыпать лицо Сержанта несильными — видать, выдохся, — но точными ударами. Возможно, когда-то этот гад занимался боксом.

Удары сыпались часто, но Сержант, лежа под хмурым немцем, сумел-таки собрать правую кисть в кулак и вонзить костяшки пальцев в кадык врагу.

Немец захрипел и откинулся назад. Сержант, яростно сопя, выбрался из-под него. От бешенства, от сознания того, что по собственной глупости и неосторожности он потерял столько времени в этой драке, он тихонько рычал. Если понадобится, он готов был вцепиться врагу в горло, рвать зубами его кожу, мясо, артерии — лишь бы побыстрее свалить…

И тут все происходящее сейчас в этом чистеньком сортире предстало перед Сержантом в ином виде. Он словно бы со стороны увидел, как двое уже не первой молодости мужиков, сопя и хрюкая, продолжают мутузить друг дружку. Давно уже с ним не происходило подобного. Один-два удачных приема уже многие годы немедленно утихомиривали его противников. Сейчас же все пошло наперекосяк. Сразу не заладившись, их стычка превратилась в уличную потасовку, где всегда много крика, синяков, царапин и соплей. Сержанта вновь охватила дикая ярость. Оглянувшись, он увидел рядом на стене автомат по продаже презервативов — настолько привычный предмет в подобных заведениях, что он обратил на него внимание только сейчас. Вцепившись в него обеими руками, Сержант сорвал его со стены и со всего размаха хватил тяжелым металлическим ящиком хмурого по лбу. Из раскроенного черепа тут же потекла быстрая струйка крови, сразу раздвоившаяся и растроившаяся на красные ручейки… Из щели ящика на голубой пол высыпались несколько блестящих коробочек с изображением голой грудастой блондинки с шаловливыми глазами.

Несколько секунд Степан стоял над неподвижно лежащим немцем и, тяжело дыша, вспоминал, что же дальше делать. Добить этого гада? Вроде нет. Уже добил… Звонить Варягу? Тоже пока не стоит. А, черт, вспомнил! Его же Меркуленко на улице ждет.

Если еще ждет…

Меркуленко ждал. Более того, встревожившись, что Пирожков так долго не выходит, он решил вернуться в отель, где они в вестибюле и столкнулись.

— Что вы там с ним… сделали? — встревоженно спросил Николай Николаевич и замолк, вглядываясь в изрядно помятое лицо с ярким фингалом под правым глазом. Но Сержант, не ответив, на ходу развернул Меркуленко и повлек за собой к выходу. Швейцар заученно вытянулся, провожая обоих невозмутимым взглядом.

— Где стоянка такси, битте? — обернувшись к швейцару вполоборота, спросил Сержант. — Нам срочно нужна машина.

Швейцар заметил синяк под глазом и поднял бровь… Потом он перевел взгляд на Меркуленко, не обнаружил ничего подозрительного, более того, удостоверился, что и почетный гость также желает получить такси. После этого кивнул, вынул из кармана мобильный телефон, набрал номер и что-то коротко и неразборчиво пробурчал в трубку. Потом спрятал телефон и сообщил:

— Сейчас подъедет.

И в самом деле — не прошло и двух минут, как из переулка послышался мягкий рокот двигателя и, лихо завернув через всю площадь, к отелю подлетел желтый «мерседес». Они нырнули в теплый салон, причем Сержант еще ухитрился сунуть мятую бумажку в руку швейцару, которую тот ловко переправил в нагрудный карман.

Через сорок минут машина доставила их в аэропорт. Все происходило быстро, как по заранее обговоренному плану, — теперь им явно везло. Правда, Николай Николаевич мало что понимал, доверившись своему деловитому спутнику. По дороге в аэропорт Пирожков зачем-то все громко повторял, что они торопятся на ночной рейс до Петербурга. Какой к черту Петербург, думал про себя Меркуленко и тихо проклинал все на свете…

Удостоверившись, что таксист видел, как оба его пассажира вошли в стеклянные двери международного терминала, Сержант поволок Меркуленко к автобусному вокзалу, на ходу пояснив, что им нужен автобус на Страсбург. Следующий как раз отходил через пятнадцать минут. Если бы они опоздали, очередного автобуса ждать пришлось бы несколько часов. А так, если верить расписанию, они уже через три часа должны были попасть в страсбургский аэропорт.

Так и случилось. В дороге пережитые волнения и физическое утомление дали себя знать, и Сержант сразу же уснул. Меркуленко, не обладавший такой крепкой нервной системой, некоторое время смотрел в темное окно на проносящиеся за окном огоньки городков, придорожные закусочные, заправочные станции и прочие мелкие заведения, которых попадалось так много, что казалось, они из города и не выезжали. Потом он тоже уснул, а во сне продолжал плескаться в бассейне с голыми девками, причем почему-то цитировал им свой доклад, прочитанный вчера на пленарном заседании германо-российского экономического совета, и проснулся только в Страсбурге, в самом аэропорту.

Успевший выспаться и потому чрезвычайно бодрый Сержант быстро купил билеты до Москвы на ранний рейс. Потом, оставив Меркуленко ожидать его за столиком кафе, пошел звонить из автомата в Москву. Нужно было, чтобы Чижевский организовал им встречу в Домодедове. А самое главное — две журналистские аккредитации в Торгово-промышленную палату на сегодня. Во всяком случае, так посоветовал сделать Меркуленко.

Он повесил трубку. Ушибленная хмурым немцем челюсть болела с левой стороны. Повеселев оттого, что сразу удалось достать Чижевского, он вернулся к Меркуленко, чинно сидящему на диванчике в зале ожидания. Все бы ничего, только жаль, что поездка во Франкфурт оказалась такой короткой и коленный сустав точно одеревенел после того, как в него дважды вмазал ногой тот гостиничный громила в сером костюме.

27 сентября

7.15

Вылезать из теплой постели не хотелось: если бы не важная сегодняшняя встреча, Варяг провалялся бы рядом с юной Варей до самого обеда. Правда, жаловаться на прошедшую ночь не было ни малейшего повода: и выспался как младенец, и расслабился, получив нежданное удовольствие от тесного знакомства с будущим хирургом.

— Я обязательно позвоню, — твердо пообещал он девушке, еще не зная, кого обманывает — ее или себя. — Обязательно.

— Буду ждать, Владислав, — серьезным тоном, точно отдавала приказ, произнесла Варя, хотя и не вполне поверила его обещанию. — Буду ждать.

— А что бабушка скажет?

— Она поймет и возражать не будет. Она такая. Задержись немного, через полчаса бабушка встанет, познакомитесь…

Однако знакомство с бабушкой Владислав посчитал совершенно излишним. Отношения с Варей, скорее всего, не будут иметь никакого продолжения, так что незачем… К тому же ночью у него сильно разболелась нога, и, осмотрев рану, он с досадой увидел, что края шва расползлись, побагровели, набухли и кое-где даже загноились. Только еще этого не хватало — заполучить гангрену! И где — не на зоне в Сибири, а в самом центре цивилизации… Он взглянул на часы. Половина восьмого. Надо бы срочно показаться врачу, промыть и обработать рану, возможно, наложить еще пару новых швов… Но к кому он может пойти — только к Людмиле Сергеевне, которая оперировала его три недели назад и потом устроила в тихий медицинский центр под Нахабином.

Он заторопился, объяснив расстроенной Варе спешку отсутствием времени. И это была чистая правда. Если и впрямь сейчас рвануть в госпиталь в Химки, то времени у него оставалось разве лишь на короткий звонок Чижевскому, да и то без особой надежды. Однако в этот раз мобильник сработал, и первым делом шеф службы безопасности поведал ему о звонке Степана из Страсбурга. Вдаваться в подробности Николай Валерьянович не стал, опасаясь прослушки, да и сам Владислав к излишней откровенности по телефону его не подталкивал.

— Надо бы встретиться, поговорить, — прервал он обстоятельный монолог Чижевского. — Скажите куда, — я подскочу…

Тот после недолгого раздумья ответил:

— Погодите. Давайте лучше в том месте, где вы обычно встречались с… Герасимычем.

Намек Варяг понял. И подтвердил:

— Понял. Во сколько?

Чижевский снова призадумался.

— На восемь часов раньше стандартного времени. — И повторил: — От часа вашей встречи нужно отнять восемь.

Варяг рассмеялся:

— Ну и конспиратор же вы, Николай Валерьяныч! Я и так все понял, до встречи.

Попрощавшись с девушкой и еще раз пообещав ей позвонить, Варяг вышел на улицу и, прокрутив в памяти услышанную «шифровку», чтобы не ошибиться, еще раз прикинул время и место встречи. С Герасимом Герасимовичем Львовым они обычно виделись на Тверском бульваре в шесть часов вечера, и выходило, что Чижевский забил ему стрелку на десять утра. Место встречи — Тверской бульвар — находилось совсем недалеко отсюда, и у Варяга, таким образом, в запасе оказалось целых два с половиной часа. Что ж, за это время вполне можно успеть сгонять в Химки и обратно… В любом случае поездка в тачке за город — это куда безопаснее, чем слоняться по улицам, попадаясь на глаза ментам.

Сегодня пятница, и Людмила Сергеевна, насколько он помнил, как раз дежурила в приемном покое госпиталя. Ну что ж, попытка не пытка.

Маршрут в подмосковные Химки, похоже, не слишком отпугивал частных извозчиков, во всяком случае, первый же водила на старенькой «газельке» с крытым кузовом охотно согласился прокатиться за город, благо сам ехал в Лобню.

— Сколько? — на всякий случай поинтересовался Варяг, когда грузовичок уже резво мчался по Тверской в сторону МКАД.

У него оставались сотенные, которые дал ему Чижевский, и их вполне должно было хватить на поездку, но в данной ситуации он полагал, что слишком шиковать нельзя, чтобы не вызвать у водилы лишний интерес, а то и подозрение.

— Триста, — безоговорочным тоном бросил водитель, пузатый дядька лет пятидесяти, с круглой, как бильярдный шар, головой. Заметив, что пассажир закачал головой, смилостивился: — Вообще-то такса такая: от центра до МКАДа полтораста, а после — еще столько же, ведь дорога неблизкая, но ты у меня первый пассажир сегодня, да и по пути мне, так что дам тебе скидочку. Двести. Годится?

Варяг для вида досадливо покряхтел, а потом кивнул. Его раздумья водитель воспринял по-своему.

— Двести — красная цена, это я тебе как практик говорю, — заторопился пузатый. — Я вообще в Строгине работаю, в универсаме, товар развожу, а в Лобне у нас склад, так я туда кажную пятницу мотаюсь… Милое дело по Ленинградке с ветерком прокатиться, не то что в центре. Куда ни ткнись — везде кирпич. Я в центр ни за какие деньги не поеду, там полдня в пробке проторчать можно, и все без толку. Ни себе заработка, ни людям пользы. А тут за час туда-обратно смотаюсь. Тебе куда в Химках-то?

— В госпиталь Главспецстроя, — назвал Варяг, — знаешь, где это?

— Найдем, — заверил водитель, — Химки — город компактный, так что не переживай. Это где-то на окраине — возле Новых Химок, так?

Варяг мотнул головой: он и сам толком уже не помнил, где это.

— Только, друг, через час мне снова надо будет в Москву, — сказал он, — подождешь там?

Водитель раздумывал недолго, хотя и не упустил случая набить цену.

— Подожду, — согласился он, — если будет смысл. Обратно столько же дашь… — покосившись на пассажира, он раздумчиво добавил: — Это я уж тебе скидку даю… Ведь мне обратно придется на Тверскую гнать, а у меня график, время поджимает…

И тут Варяг его удивил:

— Пятьсот устроит?

— Вполне, — кивнул удивленный водила и впервые глянул на пассажира с нескрываемым интересом. Большие деньги действительно навевали подозрения. Обычный работяга за поездку в Химки и обратно никогда не выложит полштуки, до Химок ехать-то всего ничего, двадцать минут. А этот почти не торгуется. Мысль о торге напомнила водителю приключившийся с ним недавно занятный эпизод, о чем он поведал пассажиру.

— Был я тут летом в Египте со своей бабой. Неделя на Красном море, в четырех звездах, «все включено». В последний день пошел я на базар в Хургаде, решил последние сто баксов потратить на сувениры. Присмотрел, короче, торговца одного и на всю сотню товара набрал. На четки еще пятерочка осталась. Уложил араб, короче, мои покупки в мешок, я ему баксы протянул, а он недовольно как-то, вроде с обидой, пакет толкнул в мою сторону. Чуть ли не швырнул. Непонятно, почему такое недовольство. Что-нибудь не так, спрашиваю, проблемы какие-то? А он сдачу мне вернул и лопочет по-своему… Я ниче не понял, а мне гид наш, азик там у нас был, Мамед, и говорит: мол, почему ж ты шалтай-болтай не делал, почему не торговался? Для арабов на базаре самое главное — базар, торг, это они любят, стервецы! Хорошему покупателю, кто умеет цену сбивать, да так, чтобы не обидно было, араб готов полцены скостить. Так что, уважаемый, торговаться нужно всегда и везде, тем более что Русь-матушка сплошным базаром стала. В кинотеатрах торгуют, в метро торгуют, на площадях торгуют, в электричках тоже… Сплошной базар, в общем.

Из его слов выходило, что в нынешней жизни, где все больше заправляют восточные торговцы — азербайджанцы, узбеки, китайцы, вьетнамцы, — без умения торговаться русскому человеку никак не выжить. Может, оно и правильно, подумал Варяг, да только непонятно, как это так получилось, что русских купцов да коробейников все вытесняют чужеземцы… Вот в чем парадокс. Или русских просто советская власть развратила, приучив к безделью да халяве? Конечно, на морозе да в дождь по двенадцать часов торчать на воздухе — это тебе не в НИИ с рейсшиной да с рейсфедером штаны просиживать…

«Газель» между тем с рокотом неслась по многорядной Ленинградке, и неслась, как и обещал водитель, с ветерком. Утренняя прохладная свежесть перемешивалась с запахом дыма, над асфальтовой лентой стелился довольно-таки плотный дымный туман, и, судя по смрадному запашку, могло показаться, что где-то неподалеку горит свалка.

Миновав ярко-синие пакгаузы иностранных гипермаркетов, грузовичок нырнул под эстакаду, выбежал из-под моста на указатель «Госпиталь Главспецстроя 500 м» и еще через минуты три тормознул у ворот. Варяг сверился с часами. Было ровно восемь часов.

— Я на полчаса, максимум на час, — пообещал пассажир, выпрыгнув из кабины.

— Я тебя буду ждать вон на том пятачке. — Водитель махнул рукой на небольшую площадку перед дверями приемного покоя.

Варяг молча кивнул и пошел ко входу. Странное дело, он испытывал легкое волнение, будто пацан перед первым свиданием со школьной зазнобой. И с запозданием спохватился: надо было бы прикупить хоть букетик цветов. Он огляделся по сторонам, но ничего похожего на цветочные палатки не заметил и, вздохнув, направился в приемный покой.

Людмила Сергеевна сегодня дежурила. Он сразу увидел ее через стеклянную перегородку. На вошедшего женщина уставилась широко раскрытыми изумленными глазами и медленно поднялась из-за большого белого стола — наверное, не сразу поверила своим глазам.

— Здравствуйте, Людмила Сергеевна… — У Варяга чуть дрогнул голос. — Не ждали? Вот пришел… Мне нужна ваша помощь. Срочно.

— Да? — деловито бросила она и чуть нахмурилась. — Что-то случилось?

— Случилось. Нога… Шов на бедре, помните, вы меня зашивали? Там какой-то винегрет получился… Только у меня времени в обрез — не больше сорока минут. Успеете?

Она провела его в смотровой кабинет, уложила на кушетку и заставила стянуть брюки.

— Давайте посмотрим, — чуть не приказным тоном распорядилась Людмила Сергеевна. Наложенную вчера вечером девушкой Варей повязку она сняла и поинтересовалась:

— Где вас перевязывали, в больнице?

— Нет, я сам, — соврал Варяг, — а что?

Она усмехнулась:

— Молодец, профессионально сделали.

Увидев кровоточащую рану, она даже вскрикнула.

— Боже ты мой! Да где это вы так? Боже, да тут грязь какая-то, земля, крошки, вот даже хвоинка торчит! Вы что, в лесу были? С горки катались? — Она вдруг засмеялась. — Ох, с вами смех и грех… Ну ладно. Лежите, я сейчас.

Людмила Сергеевна ушла за дверь и скоро вернулась с блестящей хромированной коробкой.

— Будет больно, но терпите. Я сделаю укол анестезии, а потом наложу швы…

Пока она колдовала над ним, Варяг вдыхал свежий запах ее волос, ощущая близость ее расцветшего упругого тела, и почему-то вдруг ощутил укол стыда за то, что провел сегодня ночь в объятьях незнакомой девчонки. У него не было никаких обязательств перед Людмилой Сергеевной — она же просто врач… Хороший врач, отличный хирург… И только. Или не только? Если для него она ничего не значит как женщина, то почему же он сейчас пытается мысленно оправдать свое ночное приключение с Варей сложившимися обстоятельствами, нервным напряжением, сопровождавшим его все последние дни? Неужели ему совестно перед этой женщиной в белом халате? Ну дела…

— Болит? Вот здесь? Здесь?

Варяг вздрогнул и поморщился.

— Да! Как будто иглой кольнули…

Людмила Сергеевна нахмурилась.

— Сильное воспаление. Надо резать и удалять гной. Будет больно, Владислав… Забыла, как вас по отчеству…

— Можно просто Владик, — стиснув зубы от жуткой боли, процедил он. — Режьте, шейте, я все выдержу. Пожалуйста, Люда, только поскорее!

И закрыл глаза. Ему вдруг вспомнилась его первая встреча со Светкой, будущей женой. Она была медсестрой в больнице. Он валялся на операционном столе после жестокой драки, с пропоротым животом… Боже, как все в жизни повторяется…

— Вам надо беречь ногу, — точно сквозь ватную пелену донесся до его слуха строгий голос Людмилы Сергеевны, которая уже накладывала на свежий шов тугую повязку, — иначе могут быть большие неприятности.

— Не могут, раз я попал в ваши руки, — серьезно возразил Варяг.

— Почему вы так уверены? — Он различил усмешку в голосе.

Он вздохнул:

— Потому что у меня этих неприятностей выше крыши, куда уж больше?

Это горестное признание вышло у Владислава настолько убедительно и искренне, что она невольно ответила ему типично женским жестом. Теплая ладонь легла ему на лоб, Людмила Сергеевна подалась к нему всем телом и неожиданно коротко поцеловала в щеку. И отпрянула — как будто сама испугалась своего порыва.

Варяг протянул руки, силясь привлечь ее к себе, но не успел, и она уже смущенно призналась:

— Извините, сама не знаю, что со мной происходит… Нашло что-то… Взрослая баба, а веду себя как студентка…

У него екнуло в груди. И вновь нахлынула волна стыда. Неужели догадалась? Но как? Варяг почувствовал, как запунцовело лицо, и отвернулся.

Он и сам не мог объяснить, почему ему оказалась так близка эта женщина. Да, он испытывал к ней чувство благодарности за все то, что она для него сделала. Рискуя, между прочим, потому что по всем правилам и законам должна была сразу же стукнуть ментам о поступлении к ней в госпиталь человека с огнестрельным ранением… А она не только не донесла, но и укрыла его в Нахабине… Не может быть, что она не понимала, кто он такой. Хотя бы приблизительно — понимала, а значит, отдавала себе отчет в том, что он не во время пикника в лесу подорвался на мине времен Второй мировой…. К тому же буквально через несколько часов после взрыва у мебельного салона на Ленинградке все радиостанции и телеканалы передавали сенсационную информацию об очередной «криминальной разборке»… Она спасла его в прямом смысле слова, но почему же при мыслях о ней, при виде ее в его душе вспыхивает не просто чувство благодарности, но и такая всеохватывающая нежность? Почему его так властно тянет к ней?

— Что-нибудь не так? — участливо поинтересовалась Людмила Сергеевна, заглядывая ему в глаза. — Что-нибудь болит?

Варяг снова вздохнул:

— Не знаю… — потом потянулся к ней и выговорил с трудом: — Вся проблема в том, что я в бегах…

Ее взгляд стал испуганным.

— И от кого же вы бегаете? — На этот раз она, кажется, не поняла, не приняла его слов всерьез и заговорила вдруг торопливо, жарким шепотом: — Уж не от меня ли? Почему… ты вдруг так неожиданно пропал из Нахабина? Я маме звоню: где мой больной, а она понятия не имеет. Взял и сорвался с места, говорит, а куда делся — неизвестно. И вот явился — как снег на голову.

Варяг невесело усмехнулся:

— Ты не рада?

Людмила обиженно сузила глаза:

— Не в этом дело. Мне кажется, что ты постоянно чего-то недоговариваешь. Если не доверяешь мне, то скажи об этом прямо. Я пойму, не такая уж я дура. Хотя, по правде сказать, если бы хотела тебя сдать — давно бы сдала… Что же не вижу…

Но он не дал ей договорить. Почему-то Варяг теперь не сомневался, что Людмила правильно и с пониманием воспримет все, что бы он ни сказал, и в этом, наверное, крылась причина его доверия и привязанности к ней.

— Ну что молчишь? — требовательно спросила она. — Или я интересуюсь чем-то недозволенным?

— Нет, — мотнул головой Варяг. — Я обязательно тебе обо всем расскажу. Но не сейчас, а немного позже.

Эти слова Людмилу немного успокоили. Она примирительно улыбнулась:

— Ладно. В любом случае тебе нужен покой. Вот что мы сделаем… Я тебя сейчас помещу в реанимацию до завтрашнего утра, а завтра… Пойми, я, к сожалению, здесь тебя оставить не могу…

Его рука мягко легла на ее ладонь.

— Нет, Люда, сейчас я поеду. Меня там машина ждет. У меня сегодня дела. Важные дела. Но я вернусь. Обещаю. И скоро, очень скоро. Я вернусь и все тебе расскажу.

Она закрыла глаза и помотала головой.

— Ну куда же ты в таком состоянии?

— Меня ждут в городе, у меня сегодня очень важная встреча.

Людмила не возражала. И лишь когда Варяг, бережно спустив перевязанную ногу на пол, сел на столе, а потом встал и, прихрамывая, двинулся к двери, спросила:

— Ты приехал ведь не только для того, чтобы я сделала тебе перевязку?

Он кивнул:

— Не только.

И понял, что это была чистая правда.

Водитель «Газели» терпеливо ожидал пассажира. При появлении Варяга он мимолетно глянул на часы и одобрительно заметил:

— На пять минут раньше, — и, трогаясь с места, добавил: — Уважаю людей пунктуальных. Точные люди — не раздолбай… Это я тебе как практик говорю! Ну что, получил консультацию?

Варяг молча кивнул, поглаживая ладонью горячую ноющую ляжку. Он не стал вступать с водилой в дискуссии относительно пунктуальности и раздолбайства, хотя придерживался на этот счет несколько иного мнения. А тот продолжал:

— Ты правильно подсчитал, что на обратную дорогу потребуется времени больше, чем на дорогу сюда. На шоссе сейчас до фига машин, тем более в сторону Москвы. Небось у моста через канал менты проверяют все грузовики, так что застрянем на полчаса, не меньше. Да и на Ленинградке до самого «Аэропорта» сейчас столпотворение. Тебе в Москве туда же, откуда выехали?

— Не совсем, — отозвался Варяг, — мне надо на Тверской бульвар, сбрось меня около «Макдональдса». Тебя туда пропустят?

— А то! У меня ж «вездеход»! — Водила с гордостью ткнул в лобовое стекло, где у него был прилеплен пропуск с российским флажком. — Не волнуйся, начальник, к десяти часам будем на месте.

На Ленинградском шоссе к этому часу и впрямь образовался многокилометровый затор. Правда, металлическая гусеница двигалась довольно быстро. На счастье Варяга, повышенный интерес дорожнопатрульной службы вызывали только крупнотоннажные грузовики и трейлеры из Белоруссии.

— Сшибают ментушки себе на хлебушек с маслом, — угрюмо пробурчал водила, искусно пуская свою «Газель» лавировать между ревущими и выплевывающими черные колбаски дыма «КамАЗами» и «МАЗами». Вскоре «Газель» поравнялась с мебельным центром «Гранд», при виде которого на Варяга нахлынули тяжелые воспоминания. Именно около этого мебельного центра он едва не погиб, оказавшись на волосок от смерти, и остался в живых благодаря чистой случайности и везению.

…К Тверскому бульвару «газелька» подкатила без пяти минут десять — говорун водитель, похоже, не только ценил пунктуальных людей, но и сам был из той же породы.

— Прибыли, — расплылся он в довольной улыбке, — как и обещано, — и алчно покосился на руки пассажира, предвкушая сладкий миг расплаты.

— Спасибо, шеф. — Владислав достал из бумажника пятисотку и протянул ее водителю.

Стоя на тротуаре, он проводил тяжелым взглядом удаляющуюся «газельку», подождал, пока грузовичок растворился в потоке машин, а потом неторопливо, стараясь сильно не хромать, зашагал по бульвару к условленному месту встречи с Чижевским.

27 сентября

11.25

Дым отечества, как всегда, оказался сладок и приятен. В зале аэропорта Домодедово, все еще слегка задымленном от недавних августовских торфяных пожаров, Сержант испытал знакомое чувство радости путешественника, оказавшегося наконец-то дома. И это при том, что ни в одной стране мира он за последние два десятилетия не чувствовал дискомфорта. Но родина — она и есть родина, тут переживания особые.

Впрочем, он мгновенно забыл о своих мыслях, когда его цепкий взгляд почти автоматически выхватил из толпы две пары мужчин весьма подозрительного типа. Странно, но стоит лишь научить глаз отличать в гуще привычных или неприметных предметов нечто такое, на чем внимание фокусируется само собой, как это становится привычкой, и подсознание потом уже делает это автоматически. Так и сейчас. Двое в толпе встречающих, метрах в двадцати пяти от выхода из таможенной зоны, в одинаковых кожаных куртках до пояса, и еще двое на балконе второго этажа, в одинаковых серых плащах, небрежно облокотившись на перила, шарили глазами по людскому морю внизу. И обе пары как бы не подозревают о существовании друг друга. А на самом деле прекрасно знают и координируют свои действия, то и дело переглядываясь и незаметно кивая башками — незаметно для кого угодно, да только не для Степана Юрьева.

Занятый своими наблюдениями, он почти забыл о Меркуленко. Но тот сам напомнил о себе, внезапно схватив его за руку. Оглянувшись на встревоженное лицо кремлевского чиновника, Сержант тихо спросил:

— Что?

У Меркуленко возбужденно горели глаза.

— Я знаю вон того! — шепнул он, указав пальцем на высокого парня в кожаной куртке, который сделал вид, что не заметил вызывающего жеста.

— Да не тычьте вы пальцем! — раздраженно прошипел Сержант и безмятежно улыбнулся. — Кто такой?

— Это сотрудник нашего управления по кадрам. Кажется, из личной охраны начальника управления…

— Значит, это они вас встречают. Как же им удалось нас вычислить?

Еще не закончив эту фразу, Сержант мысленно пробежался по ярким кадрам событий последних суток: разговоры по телефону, беседы с портье, в ресторане отеля, в баре, негритянка-уборщица… Вроде он был осторожен и нигде не сболтнул лишнего. И тут в памяти всплыло хмурое лицо немца, искаженное злобой и перемазанное кровью. Сержант вспомнил, как в сортире отеля «Интерконтиненталь» он крикнул Меркуленко по-русски, что они поедут в аэропорт. Выходит, тот немец кумекал по-нашему. И, очухавшись после драки, доложил начальству. А начальство оперативно передало информацию в Москву. И сейчас в двух московских аэропортах Меркуленко встречали топтуны, наугад выбрав все утренние рейсы из Франкфурта и Страсбурга. Что ж, хитро, ничего не скажешь…

— Тот немец, который за вами следил в баре отеля, — заметил Степан, пробираясь сквозь людскую толчею и волоча за собой Меркуленко, — скорее всего, был не простой, а дружественный немец. Так что все очень просто, Николай Николаевич.

Встревоженный Меркуленко стал опасливо оглядываться вокруг, словно желая найти в толпе еще знакомые лица.

— Мне надо срочно попасть домой, — залопотал он. — Я свяжусь с Мартыновым из дома, с телефона, который не прослушивается… Вы только скажите точно, что мне ему сказать…

Они выскользнули из толпы и остановились у газетного киоска.

— Ваша задача, — жестко произнес Степан, — подтвердить ему готовность моего приятеля встретиться с ним сегодня в… условленном месте.

— Но вы как туда попадете? — с недоумением спросил Меркуленко. — Там же будет выставлена плотная охрана!

— Это уж наша забота, — сухо ответил Сержант.

Высокий парень в кожаной куртке, давно уже заметивший Меркуленко и его спутника в бежевой куртке, следил, как оба торопливо пробираются сквозь толпу. В нем вновь взыграл азарт. Азарт легавой собаки, обнаружившей след зверя. Будучи сам заядлым охотником, он не видел ничего зазорного в сравнении милиционеров с ищейками. Нет ничего более достойного мужчины, чем охота. А лучшая дичь — человек. И нет ничего более достойного сильного мужчины, чем охотиться за человеком…

Удостоверившись, что не ошибся, парень в кожанке тотчас же достал мобильный телефон и быстро набрал номер. Дождавшись соединения и услышав знакомый голос, он тихо доложил:

— Я его вижу. Да, все-таки из Страсбурга. Следы заметал, гаденыш. Как вы и думали. Он не один… Блондин лет пятидесяти, плотного телосложения, коренастый, с залысинами… Да, по описанию сходится — это он в «Интерконтинентале» Вовку замочил в сортире… Ну ничего, сейчас мы его мочить начнем, гада…

Спрятав мобильник, парень в кожаной куртке взглядом выхватил из толпы своих людей. Он сделал знак двоим ребятам у перил на втором этаже и мотнул головой вслед Меркуленко и Сержанту.

Двое, просигналив, что поняли, бегом направились за обоими прилетевшими из Страсбурга. Парень в кожаной куртке, все еще ощущая волнение охотника, поспешил за ними, юркнув за газетный киоск, около которого остановились оба объекта.

В Москве утро выдалось хмурое, ветреное. Похоже, намечался дождь. Меркуленко испытывал странное, прежде незнакомое ему ощущение. Никогда еще за ним так откровенно не охотились. Конечно, Николай Николаевич отлично понимал, что, будучи высокопоставленным государственным чиновником, он постоянно находился в поле зрения спецслужб, которые не то охраняли, не то контролировали его все те восемь лет, что он провел в высшем эшелоне российской власти. Более того, сознание, что ты под колпаком у спецслужб, придавало ему в собственных глазах даже некоторую значительность, служило поводом мягко и добродушно пошутить в кругу таких же, как и он, больших людей. Но слежка слежке рознь, и такая вот — наглая, видимая, нарочитая — задевала его достоинство и чувство собственной значимости. Словом, было ему неуютно — тем более после вчерашнего… Да и присутствие этого Пирожкова не добавляло ему спокойствия — уж слишком уверенно, даже самоуверенно он держался и действовал — точно ему было ведомо нечто такое, о чем Меркуленко и не догадывался.

К Пирожкову вдруг подвалил какой-то развязный таксист, смуглый, похожий на узбека, мужик, и предложил с ветерком подбросить до центра.

— Дешевле не найдете, эти шакалы там, на площади, еще больше сдерут. А я быстро довезу и с гарантией.

Меркуленко поморщился и брезгливо отмахнулся, но неприятный узбек все никак не отвязывался. И более того, Пирожков, посмеиваясь, вступил с ним в идиотский разговор:

— А скидочку дашь?

— Да куда же еще скидочку? Садитесь: в дороге поторгуемся.

Меркуленко, все еще сердито недоумевая, зачем Пирожков связался с этим подозрительным таксистом, послушно двинулся за своим проводником. Впрочем, он и сам понимал, что его раздражает не сам этот расхлябанный таксист и даже совсем не таксист, а вся эта нелепая ситуация, которая каким-то образом окончательно вышла из-под контроля. Оглянувшись, он заметил знакомого парня в кожаной куртке. Тот, прячась за спины двоих парней в плащах, шел следом за ними. Сержант тоже оглянулся, но, хоть и заметил хвост, казалось, ничуть не обеспокоился присутствием преследователей.

Из-за стеклянного павильончика «Продукты» показались двое омоновцев. Они явно направлялись к вышедшим из здания аэропорта двум авиапассажирам и таксисту-узбеку.

Степан, как бы не обращая на них внимания, перешучивался с таксистом. Меркуленко схватил его за рукав и сильно дернул в сторону, желая привлечь его внимание к омоновцам. Сержант только сердито рыкнул на него, отлепил рукав от ладони Меркуленко и двинулся прямо на омоновцев.

Вдруг произошло непредвиденное. Николай Николаевич увидел, как Пирожков взмахнул рукой и коротким ударом свалил первого омоновца на землю. Второй на секунду замешкался от неожиданности и тут же получил удар промеж глаз. А в следующий момент перед Меркуленко уже распахнулась серая дверца «Волги». Оказавшись в салоне, припертый в угол могучим туловищем Пирожкова, Николай Николаевич с тревогой подумал, что такси почему-то не обычного желтого, а серого цвета…

Но тут все завертелось с головокружительной скоростью. Дверцы захлопнулись, таксист-узбек рванул с места, и асфальт с визгом метнулся под колеса.

— Ну, Фаридик, полетели! — крикнул Пирожков.

Оглянувшись, Меркуленко заметил, как двое преследовавших их мужчин в плащах вскочили в голубой «вольво», а оба парня в кожаных куртках сели в черный «фольксваген» и обе иномарки устремились вдогонку за такси.

Меркуленко дрожал мелкой дрожью. Таксист, зло осклабившись, цедил сквозь зубы:

— В гонках захотелось поучаствовать? Ну будет вам гонка!

«Волга», опережавшая попутные машины, летела по шоссе. Меркуленко вертел головой, беспокойно оглядываясь на словно привязанные к их заднему бамперу «вольво» и «фольксваген». Временами он пытался высмотреть пост ГИБДД на маршруте, но не было никаких постов, как ни странно, будто специально кто-то распорядился убрать всех работников службы безопасности движения.

«Волга» будто обрела крылья — машина летела по трассе, но «вольво» и «фольксваген» не отставали. Николай Николаевич посмотрел на Пирожкова. Тот с застывшим на лице оскалом полуулыбки перегнулся к водителю:

— Фаридик! Ты же не на истребителе, полегче!

Откуда ему известно имя водителя, подумал Меркуленко. А таксист, не отрывая глаз от дороги, крикнул в ответ:

— Степан Юрьевич, ты же сам сказал: полетели, вот я и полетел!

Тут Меркуленко совсем перестал понимать происходящее и без сил откинулся на спинку сиденья.

«Волга» свернула на МКАД и понеслась в сторону Юго-Запада. «Ну, здесь нас точно остановят», — с безнадежностью подумал Меркуленко. И словно сглазил: вдали показался и стал стремительно вырастать кирпично-стеклянный куб поста ГИБДД с дежурной машиной на обочине и двумя скучающими ментами. Один из гибэдэдэшников еще издали выделил их из потока машин и махнул в их сторону жезлом. «Вольво» и «фольксваген» держались метрах в пятидесяти позади, так что издали все три машины, возможно, казались единой группой.

Николай Николаевич с удивлением заметил, что их «Волга», правда не снижая скорости, повернула к посту.

— Фарид! Ты чего это, спятил? — рявкнул Сержант.

— Не мешай, Степан Юрьевич, я свое дело знаю! Сейчас они у меня!..

С бешеной скоростью они достигли поста и вдруг понеслись прямо на гибэдэдэшников, отскочивших в самый последний момент. Краем бампера «Волга» задела белый гибэдэдэшный «жигуль». Меркуленко, оглянувшись, увидел, что преследовавшие их «ВОЛЬВО» и «фольксваген» почти повторили их маневр, только не задели патрульную машину, но гибэдэдэшники уже что-то орали в рации, диктовали, видно, номера нарушителей.

— Ну и на хрена ты это сделал? — спросил Сержант у водителя.

— Степан Юрьевич! Так все равно они не отстали бы, а так гаишники прежде всего натравят своих псов на тех сучар, что за нами увязались. Так что теперь и им придется глядеть в оба.

— Ну ты и стратег! — ворчливо прокомментировал Сержант аргумент водителя. — Дай-ка, Фарид, мобильник.

Получив телефон, он стал набирать номер Чижевского.

Николай Валерьянович и Владислав уже часа полтора сидели в пивном павильоне рядом с Тверским бульваром. Они уже успели в деталях обсудить сегодняшнее мероприятие и, главное, операцию прикрытия, как зазвонил лежащий под рукой у Чижевского телефон. Варяг замолк на полуслове и оглянулся, по привычке отыскивая возможную «наружку». Но редкие завсегдатаи павильона как ни в чем не бывало посасывали холодную «Балтику» и травили житейские истории, не обращая внимания на двух мужчин в углу.

— Вы где? — встрепенулся Чижевский и мигнул Владиславу, давая понять, что это тот самый долгожданный звонок. — Все нормально, вас встретили? Так… Так… Сейчас!

Варяг посмотрел на него и, ни слова не говоря, протянул руку. Он уже понял, что звонит Сержант.

И не ошибся.

— Усманов их встретил. За ними хвост. Две тачки увязались. Меркуленко опознал в одном человека из своей конторы, — коротко, по-военному, доложил Чижевский.

Варяг взял трубку и услыхал в микрофоне спокойный голос Степана. И сразу ощутил, как флюиды уверенного спокойствия передаются и ему. Надежный мужик Сержант! Поприветствовав его и узнав, как долетели, попросил передать трубку Меркуленко.

— Здравствуйте, Владислав Геннадьевич, — услышал он чуть дрожащий голос Меркуленко.

Он хотел было спросить, что же у них в конторе произошло, почему Меркуленко уехал так неожиданно в самый нужный момент, но тот, опередив его, сам стал торопливо рассказывать о событиях последних двух дней. Варяг в свою очередь поведал о собственных приключениях.

— Да, кстати, — Варяг понизил голос, — просто для моего сведения: вы посылали ко мне человека на Рижский вокзал с мобильным телефоном?

— О чем это вы, Владислав Геннадьевич? Ничего не понимаю… — заволновался Меркуленко. — Какой Рижский вокзал? Нет, никакого мобильного телефона я вам не посылал. А что такое? Еще одна провокация?

— Да нет, ничего страшного, — усмехнулся Владислав. — Это мои дела. Тут со мной сыграли шутку. А я не врубился — и чуть не попал как кур в ощип. Да ладно. Все уже в прошлом! Давайте лучше о сегодняшней встрече.

— Ну что, Владислав Геннадьевич. — Тон стал деловитым. — На данный момент ситуация такая. Мартынов подъедет в Торгово-промышленную палату к пяти вечера и будет заседать до восьми или девяти. Вот там-то…

— Нет, — оборвал его Варяг, — надо поменять часы. Надо встретиться до заседания. До пяти. Это очень важно. Сейчас нет времени объяснять — просто поверьте мне на слово! Что такое зал номер шесть в Торгово-промышленной палате?

— Это курительная комната. А зачем менять время?

— Я чую, что там готовится какой-то подвох. Ведь все знают, когда он приезжает. Его машину могут взять в коробочку, чтобы никого не подпустить к нему из посторонних, и тогда может произойти что-то непредвиденное.

Варяг не уточнил, что он имеет в виду, но Меркуленко и без объяснений все понимал.

— Ну, не знаю, как это можно устроить…

— Надо попробовать, — настаивал Варяг. — Вы можете связаться с ним и попросить подъехать пораньше? Не к пяти вечера, а к четырем? Или хотя бы в четверть пятого…

Меркуленко замолчал, обдумывая просьбу. Наконец осторожно сказал:

— Ну, я, конечно, попробую, но обещать не могу. У меня у самого возникли серьезные проблемы…

— Ладно. Я буду на связи, — подытожил Варяг, заканчивая разговор. И воспоминание сразу растворилось — только сжалась грудь от тревожного ветра, врывавшегося в приоткрытое окно.

И водитель и Сержант поминутно оглядывались назад, и оба с одинаковым хищным оскалом на лицах. Фарид еще цедил сквозь зубы матерные словечки — подбадривал себя, — особенно на крутых виражах. Время от времени сзади раздавался вой милицейской сирены, пронзительные свистки, но все эти звуки отлетали назад, затихая вдали, но не исчезая полностью. Это означало, что гибэдэдэшные тачки прочно приклеились за их преследователями.

Вдруг подлетели к перекрестку, и еще издали стало видно, что два милицейских «жигуленка» производят какие-то маневры, видимо, стараются перекрыть движение. Фарид то ли всхлипнул, то ли взвизгнул от избытка чувств, но «Волга» заметно увеличила скорость. В самый последний момент, когда две патрульные машины уже почти боднулись бамперами, чтобы окончательно перегородить пустое шоссе, «Волга» словно бы подпрыгнула и успела со скрежетом протиснуться между милицейскими машинами.

На том дело не кончилось.

Вдруг вылетели на красный свет светофора; сбоку мелькнула черная тень седана, увернувшегося от их «Волги» и врезавшегося — лоб в лоб! — во встречный «жигуль».

— РОСНО попало! — весело заорал Фарид, резко выворачивая руль и отбрасывая «Волгу» от «жигуля», уже покореженного, сплюснутого, в котором лишь угадывались тени пассажиров.

Вдруг откуда-то спереди появился желтый «Икарус». Фарид вдавил педаль тормоза, но «Волга» будто и не замедлила движение, только стала разворачиваться боком, и Меркуленко показалось, что автобус летит точно в них.

Он в испуге оглянулся: голубой «ВОЛЬВО», не успев затормозить, вдавился в патрульный «жигуль», а следовавший за ним черный «фольксваген», визжа тормозами, развернулся боком и врезался в стадо машин. Только тогда Меркуленко успокоился, уже ничему не удивляясь и ничего не боясь, а просто наблюдая — резервы эмоций внезапно оскудели, он просто наблюдал за тем ужасом, что творился вокруг.

«Икарус» тоже пострадал: не задев «Волгу», он ударил неожиданно возникшую перед собой маршрутку-«Газель», микроавтобус стал медленно заваливаться набок. Раздался сухой хлопок и потом звон разбитого стекла.

И тут все стихло. Вдруг оказалось, что «Волга» спокойно, даже сбросив скорость, едет по пустынной трассе, которая через квартал стала стремительно заполняться автомобилями, ярко сверкавшими под лучами неожиданно выглянувшего из-за темных облаков солнца.

Меркуленко с удивлением понял, что все позади. Погоня окончилась в их пользу, то есть они ушли от преследования, удачно избежав аварии, увечий, а может быть, и гибели.

И та радость, которую он испытал вместо положенного в таких случаях запоздалого испуга, была не только приятна ему, но и удивительна. В общем, он не думал сейчас о тех людях, которые, возможно, беспомощно лежали под кусками покореженного железа, а исполнился тем эгоистическим счастьем, которое испытывает, наверное, человек, выбравшийся без единой царапины из рухнувшего на землю самолета или горящего небоскреба.

27 сентября

16.05

В общем, все сложилось лучше не придумаешь. Краб не набрехал. Как и было обещано, ни живой души в этом гребаном здании не было. А ведь не выходной день — пятница, да все тут у них делается как везде на Руси: если можно работягам сачкануть, то и сачканут… Только вот ему сачкануть не удастся сегодня. А если серьезно подумать, то, конечно, те, кто послал его на это задание, смогли и работяг отсюда убрать. Большие люди, котелки варят, фирма веников не вяжет… Так Краб говорит… А если бы было не так, то это он бы, Ленька Лихач, полеживал сегодня где-нибудь в баньке, пока ему мяла бока длинными пальцами какая-нибудь длинноногая телка. И кто-нибудь другой, не он, взбирался бы по засыпанным строительным мусором лестничным пролетам на этот гребаный чердак, где заранее припрятали гранатомет, из которого он через час шарахнет, хотя и непонятно в кого и зачем.

Но потому и непонятно, что его голова, хоть и не дурная, надо признать, голова, варит немного по-другому, чем у больших людей. Ну что ж, каждый сверчок, как говорится, должен держаться за свои бабки. А то и этих не заработаешь. Спасибо, Петька Краб привлек его к этой непыльной, но, правда, стремной работенке. Замолвил за него словечко кому надо, а не то — пришлось бы идти в те же самые работяги, дома строить, хребет ломать с утра до вечера и получать свои гроши. Или не получать.

Ленька Лихач добрался наконец до последнего пролета. Вверх на чердак вела обычная деревянная стремянка, прислоненная к люку. Хорошо еще, что обратно возвращаться другим путем, а то в суматохе проще простого скатиться по этим деревяшкам — костей не соберешь.

Лихач попробовал тряхануть стремянку. Вроде прочная. Надо же, реконструкция старого дома идет рядом с Торгово-промышленной палатой, а лестницу получше не могли прикупить. Лезь тут по этим неструганым перекладинам. Вот времени еще до хера, так что можно не спешить.

Ленька неторопливо вскарабкался по стремянке на чердак. Сквозь прорехи в прохудившейся кровле свободно лился дневной свет. К вечеру распогодилось, облака куда-то делись. Хоть он и предпочел бы погоду попасмурнее, чтобы не светиться тут, но хорошая погодка веселила душу. И на чердаке было светло.

Пробираясь среди гор щебня, кучек застывшего цемента и деревяшек, балок и ржавых железных труб, кое-где обмотанных старой теплоизоляцией, Ленька старался ненароком не перепачкаться. Ведь потом он должен спуститься и спокойно уйти, смешавшись с уличной толпой. Осторожно поднимая ноги, чтобы переступать через препятствия, он добрался наконец до цели.

Здесь все было приготовлено заранее. Кто-то заботливо уложил три чистые доски и настелил сверху большой лист новой обойной бумаги. Как раз вровень с проломом в крыше, сквозь который, лежа на этих досках, будет удобно прицелиться вниз. Кто-то, конечно, уже пробовал, как видно, не без того. Организация тогда хороша, когда идет постоянная подстраховка одного другими. Вот и Леньке Лихачу сейчас не надо корячиться, готовить лежбище под себя, — кто-то уже позаботился.

Ленька отошел в сторону к противопожарному ящику. Открыл его. Вместо песка в ящике лежал строительный инвентарь. А сверху — рулон рубероида. Вернее, несколько листов, свернутых в рулон, чтобы скрыть трубу гранатомета и заряда. Организация — великая вещь. Это вам не хухры-мухры. Все на месте, все чистенько, все гладенько.

Ленька подхватил гранатомет, перенес на место, приготовил к бою, вогнал в ствол гранату и положил на настил. Потом снял с себя пиджак и бросил на настил. Только после этого лег сам.

«Ну что же, — подумал он, — вполне удобно. Как на сеновале у бабки в деревне».

Ленька взял трубу гранатомета и попытался прицелиться. В какой-то момент у него возникла твердая уверенность, что сейчас обязательно грохнет выстрел, — не тогда, когда нужно, а именно сейчас. И такой был соблазн нажать спусковой крючок, что он поспешно отложил гранатомет в сторону. «От греха подальше, — мрачно подумал он. — Смехуёчки-то смехуёчками, да не ровен час!..»

На крышу где-то совсем рядом с шумом опустилась стайка голубей. Птицы пошуршали, устраиваясь, потом стали громко перегулькиваться. Один голубь, царапая коготками по металлу, прошел по кромке крыши и спрыгнул в пролом, возле которого примостился Ленька. Увидев человека, голубь замер, вытаращив черный глаз, потом, крутя головой, присмотрелся к нему каждым глазом отдельно, увидел, что ничего страшного нет, но все же вспорхнул.

Происшествие с голубем развлекло Леньку. Он посмотрел на часы, новенькие черные «Радо», купленные им на гонорар с последнего «мочилова». Лежать ему здесь еще час. Заняться было нечем. Он снова выглянул в пролом. Внизу охранник в черной униформе прохаживался вдоль припаркованных машин. Этот, конечно, настоящий охранник. В два часа по расписанию этот хрен уходил на обед. А вместо него придет подсадной. То есть в такой же униформе охранника. И как ему, Леньке, объяснили пацаны, этот подсадной должен был незаметно подкатить под дно вон той черной «бээмвухи» сверток… Впрочем, его, Леньку, это не касается. Его дело простое. Вроде того, трехнедельной давности, на Ленинградском шоссе у мебельного салона «Гранд», после которого он и прикупил себе эти клевые часики да тачку обновил — вместо старой «шкоды-фелиции» взял «опель-астру»…

Ленька перевернулся на спину. Сквозь прорехи крыши там и там пробивалось прожекторными лучами солнце. В пластах света, косо падающего сквозь полумрак чердака, плясали пылинки. «Надо же, этой дрянью дышишь, а не замечаешь, — лениво думал он. — А еще радиация везде, которую уж точно не учуешь. А еще эти генетические продукты… Сигареты с аммиаком… Да хрен с ним, — ухмыльнулся он, — тут неизвестно, будешь ли завтра жив, не схлопочешь ли пулю, стоит ли о прочей ерунде думать!.. А жить вообще вредно!»

Он закурил и, глубоко вдыхая дым, стал вспоминать стрельбу у салона «Гранд». Там тоже из гранатомета херачили. Только в другом порядке — он из автомата лупил, а из гранатомета палил Родя Симыч, упокой душу его, Господи!..

Чтобы не думать о плохом перед делом, он снова перевернулся и посмотрел вниз. У входа в Торгово-промышленную палату уже толпились журналисты и телевизионщики. Размещали треноги с камерами. Их, интересно, проверяют? Что стоит в такой вот бандуре установить подствольник — да как лупануть гранатой с близкого расстояния! В Афгане перед этой американской заварухой тоже какого-то хрена так замочили. Какого-то пахана ихнего, который раньше против нас воевал, а потом мы ему оружие продавали, чтобы он Талибан мутузил… Чего-то эти журналисты рано слетелись. Как мухи на дерьмо. Он снова взглянул на часы. Ну да, еще только через сорок пять минут подъедут, рановато они все там собираются. Хотя кто рано встает, то есть кто раньше подсуетится, тому и червячок перепадает. Так или иначе, ему остается только ждать…

Он и ждал, маялся. Переворачивался с боку на бок. Навалился на брошенный рядом пиджак, почувствовал что-то под боком. Нуда, это там паспорт, который ему всучили. От нечего делать полез в карман. Паспорт как паспорт. Игнатов Владислав Геннадьевич. 1958 года рождения. Место рождения: Казань. А вот и фотография. Рожа больно знакомая. Где же он его видел? То ли по телику, то ли в газете. Да, вроде в газете, и совсем недавно. Ну и ладно, ну и хрен с ним. Мало ли лиц похожих… А этому завтра плохо придется. Или уже сегодня. Конечно, уже сегодня.

Перед входом в Торгово-промышленную палату людей становилось все больше и больше. Подъезжали фургоны телевизионных компаний. Операторы проверяли готовность аппаратуры, протягивали кабели, чтобы вести прямой эфир, сотрудники печатных изданий суетились несколько поодаль от телевизионщиков, издали здороваясь со знакомыми. Почти все друг друга знали, не раз встречаясь на подобных слетах, когда требовалось подловить важное лицо, заставить обронить пару слов, которые можно будет раскрутить в полновесную новость дня. А не удастся получить интервью, тоже не беда: новость — это то, что делается профессионалами, а не то, что интересует обывателей. Во всяком случае, в последнее время. Нет интервью — так даже костюм или часы государственного деятеля станут новостью, а выражение его лица окажется красноречивее слов.

В толпе работников прессы и телевидения лишь двое чувствовали себя чужаками. На груди у обоих журналистов торчали большие пластиковые прямоугольники с двумя буквами МК, выполненными старославянской вязью. Это были представители популярной газеты «Московский курьер», оба в летах, явно не мальчики, оба бородаты, может быть, даже чуть более, чем требовала демократическая мода, но бутафорская растительность функцию свою выполнила, ибо в двух почтенных журналюгах трудно было сразу узнать объявленных в розыск Владислава Игнатова по кличке Варяг и Степана Юрьева по кличке Сержант.

Они подъехали недавно. В отличие от других аккредитованных здесь репортеров они точно знали, когда сюда приедет руководитель президентской администрации Анатолий Мартынов. Во всяком случае, надеялись, что знали. Тем более что Меркуленко успел загодя перезвонить Варягу и сообщить, что ему все-таки удалось уломать «своего знакомого» явиться на Ильинку пораньше.

Сейчас оба стояли у колонн старинного псевдоклассического особняка, бросая напряженные взгляды по сторонам. Хотя внешне его внутреннее состояние никак не выражалось, Варяг сильно волновался.

В самом деле, было отчего. На карту сегодня было поставлено слишком многое. От того, как пройдет сегодня его встреча с Мартыновым, зависело не только экономическое процветание воровской империи, но и, возможно, будущее смотрящего России. Он шел к этим ступенькам слишком долго и слишком извилистым маршрутом и потратил слишком много нервной энергии и физических сил, чтобы позволить этой встрече сорваться по глупости или из-за оплошности. Наверняка в этой толпе кучкуются и переодетые топтуны, а может быть, и ребята с «узи» под куртками, так что надо держать ухо востро и не дать маху.

Он нарочно не взял с собой сюда ни мобильника, ни оружия, и в кармане у него лежал паспорт на имя Милехина Виктора Ивановича, грим он положил погуще и бороду приклеил покустистее — так, на всякий случай, потому что ничто не должно было выдать его присутствие в этой толкучке.

— Вообще-то Мартынов должен подъехать ровно к пяти, он не любит зря маячить на публике. Мне знакомый говорил из их конторы, что он четко укладывается в график. Что запланировано, так это железно надо выполнить. А нарушения графика выбивают его из колеи, — гундосил худой сутулый корреспондент «Известий» на ухо своему коллеге. Они стояли в двух шагах от Варяга.

Услышав беседу журналистов, Владислав повернулся к Сержанту и снисходительно усмехнулся.

— Представь только, Степа, как переполошится вся эта журналистская братия, когда увидит самого через пятнадцать минут.

— Да уж, — согласился Сержант, поглядывая на часы, — надеюсь.

— Давай-ка попытаемся протиснуться поближе ко входу. Как подъедет, тут наверняка такое столпотворение начнется!

Сержант посмотрел в сторону тяжелой дубовой двери.

— А не рано ли? Там же охрана стеной стоит. Вдруг и у этих на нас ориентировки имеются.

— Да это же не легавые. Гэбэшники. Бывшая «девятка». У них другие обязанности. Им мы до фени, — возразил Варяг. — Не будем на рожон лезть, все и будет тип-топ. А поближе пробиться надо. Николаич, когда в последний раз звонил, сказал, что он будет нас искать в толпе. Надо только попасться ему на глаза и сунуть наши бляхи ему под нос. Он и поможет пройти с ним вовнутрь.

— Дай-то бог, — сказал Сержант и вновь оглянулся на охрану.

Внезапно Варяг дернул его за рукав. Сержант повернулся.

— Вот он! — сказал Варяг, указывая пальцем в сторону подъезжающего кортежа из пяти автомобилей. — Он, скорее всего, во втором «мерседесе». Ну, теперь держись!

Все и впрямь пришло вокруг в движение. Журналисты и телевизионщики попытались кинуться вперед, потом отхлынули, осаживаемые охраной. Самые опытные попытались вычислить границы коридора, по которому пойдет Мартынов, но и здесь надо было примоститься поближе к дверям, потому что на ходу можно поймать только отрывочную реплику, не говоря уже об обстоятельном ответе на вопросы. Если только сам вообще согласится отвечать.

Варяга и Сержанта увлекло вместе со всеми, но, когда толпа была остановлена дюжими охранниками, они, отчаянно работая локтями, сумели оказаться в первых рядах, где их сразу мог бы заметить Мартынов.

Ну все, теперь либо пан, либо пропал.

И вовремя. Ленька не поверил своим глазам, когда увидел кортеж машин, в середине которого двигался черный «мерседес». Почему так рано? Предупреждали же, что Мартынов приезжает точно по графику. Значит, должен был приехать за несколько минут до пяти. А сейчас еще рано. Ленька еще раз посмотрел на часы. Ну да, пятнадцать минут пятого, на полчаса раньше срока. А ну как и эти ребятки, которые заложили свою радиоуправляемую мину, тоже спят, рассчитывая на чиновничью пунктуальность? Да, тогда точно будет потеха. Че тогда делать?

Ленька напряженно всматривался в «бээмвуху», мимо которой должен был пройти объект. Вдруг как ошпаренный подскочил: совсем забыл, что он здесь не просто зритель. Даже совсем не зритель, черт подери! Схватил лежавшую рядом трубу гранатомета, торопливо прицелился в толпу. Потом отвел ствол немного в сторону. Приказа мочить всех подряд не было. Был приказ пальнуть в сторону подорванной «бээмвухи», чтобы шуму наделать побольше. А если кого и заденет его граната, то, значит, судьба такая несчастливая. Кто не спрятался — я не виноват! Тут ничего не попишешь.

Однако же что они там, не видят или впрямь заснули? Объект между тем уже вышел из «мерседеса» и зашагал к крыльцу здания. Из дверей Торгово-промышленной палаты не высыпали, как обычно, толпы блюдолизов. Не встречают — значит, тоже не в курсе, что сам изменил свой график. Потеха!

Ленька прильнул к окуляру прицела, наблюдая за обстановкой внизу. Метров семьдесят до цели прямой наводкой. «Где же, черт подери, этот взрыв?» — подумал он, и тут его подбросило.

Раздался оглушительный хлопок, одновременно лопнули стекла в Торгово-промышленной палате и в угловом здании напротив, повалил черный дым и полыхнуло пламя — видать, «бээмвуху» разворотило знатно.

Как всегда бывает, в первое мгновение никто ничего не понял. Наступила немая сцена — но через секунду все задвигалось, зашаталось, закричало, и началась паника. Никто не знал, куда бросаться: то ли к развороченному черному лимузину, откуда только что, вместе с огнем, полетели куски металла, никого, к счастью, не задевшие, а сейчас остался только огненный цветок пламени, то ли спасаться, бежать отсюда куда глаза глядят.

Самые безрассудные или самые умные из журналистов, которые вовремя поняли, что случилось, кинулись к побелевшему Мартынову, до сознания которого факт происшествия пока так и не дошел. Охрана между тем оттеснила толпу в сторону. Ни о каком общении прессы с государственным деятелем и речи уже не шло. Тем более что чем дальше, тем все больше перепуган становился Анатолий Викторович, — запоздалый испуг был замечен охранниками, оценен, и прессе предложили удалиться с места происшествия как можно быстрее.

И тут, преодолев внезапно наступивший ступор после взрыва «БМВ», Ленька нажал гашетку гранатомета. Граната со свистом ушла в сторону цели и попала вроде бы точно в колонну, возле которой, как заметил Ленька, тусовались два бородатых мужика с двумя белыми бирками на куртках.

Сразу же после этого Ленька вскочил на ноги, бросил отстрелянный гранатомет, сунул паспорт во внутренний карман пиджака, который оставил на помосте, и метнулся к выходу. Уже готовясь броситься в люк, он вспомнил, что на трубе гранатомета и — самое главное! — на корочках паспорта остались отпечатки его пальцев.

Уже не на шутку волнуясь, он поспешил назад, стер мятым носовым платком свои отпечатки сначала с обложки паспорта, потом с горячего еще тела гранатомета. Еще раз повертел по сторонам головой: а, черт, паспорт забыл сунуть во внутренний карман пиджака! Быстро исправил ошибку и, бросив пиджак на доски, сделал ноги…

— Интересно, попал куда-нибудь или нет? — пробурчал Ленька, по привычке беспокоясь о точности исполнения.

А когда выбежал через черный ход на улицу, подумал: «А че беспокоиться, ведь бабки обещаны не за мочилово, а просто за выстрел…»

Странный заказ!

27 сентября

17.15

Синий «Москвич» петлял по московским улицам, то и дело сворачивая в какие-то темные подворотни и пустые переулочки, где, похоже, давно не ступала нога человека — не говоря уж о колесах автомобилей… Но Николай Валерьянович уверенно вертел руль, видимо назубок зная свой замысловатый маршрут. Варяг сидел на заднем сиденье, обхватив обмякшее тело Степана рукой за поясницу, не давая ему завалиться вбок. Он еще не мог успокоиться. В висках стучала кровь, болела лопатка, куда врезался осколок снесенной взрывом штукатурки, и правая нога мелко пульсировала. Больше всего Владислава тревожила эта чертова нога. В первую секунду после того, как где-то метрах в десяти-пятнадцати от них с Сержантом прогремел первый взрыв, он инстинктивно пригнул голову, обхватив затылок ладонями, а потом стал лихорадочно ощупывать свежую повязку на правой ноге и сразу понял, что все нормально, крови нет, руки целы, голова тоже — и в то же мгновение раздался еще один взрыв, куда более страшный, чем первый, сверху на него посыпался град камней, вот тут-то он и ощутил резкий удар в лопатку чем-то острым. Сначала подумалось: нож! Но потом пришла другая мысль: у кого тут может быть нож… Он обернулся и увидел перекошенное от боли лицо Степана, все в крови. Он держался за лоб, и сквозь растопыренные пальцы ручьями текли алые струйки: видно, Степе раскроило череп. Бутафорская борода съехала на сторону и уже пошла бурыми пятнами. Варяг подхватил Сержанта в охапку и потряс головой — в ушах стоял ровный шум, и ни единого членораздельного звука он не слыхал, хотя, судя по разинутым ртам мельтешащих вокруг людей, все орали истошно. Потом он повернул голову в ту сторону, где только что шагал Анатолий Викторович Мартынов в сопровождении свиты, но Мартынова уже нигде не было видно, его «мерседеса» и след простыл. Кто-то вцепился Варягу в локоть и сильно потряс. Он обернулся — Сержант что-то кричал ему, но в уши точно ваты набили, ни звука не было слышно. По движению губ он понял: «Владик, надо сматываться!»

— Где Мартынов? — крикнул Владислав, стараясь переорать общий гам. Своего голоса он не услышал.

Степан, держась за окровавленную голову левой рукой, беззвучно рявкнул в ответ что-то типа: «Какой там Мартынов? Бежим!»

И они рванули сквозь толпу прочь от здания Торгово-промышленной палаты, вбежали в переулок, чтобы дворами добраться до Варварки, где их на углу поджидал Чижевский в неприметном синем «Москвиче» с подмосковными номерами.

Все произошло в мгновение ока — и перебежка в подворотню, и спринт через двор в соседний переулок, и прыжок в салон «Москвича». Только тут у Варяга немного восстановился слух.

— Что там стряслось? — бросил Николай Валерьянович, снимая с тормоза. — Это был взрыв? Он жив?

— Взрыв… Жив… — Варяг помотал головой. — Он то жив, я надеюсь… А вот Степан ранен. Видал, сколько кровищи! Давай срочно в какую-нибудь больницу, пока нас не взяли…

— Да куда же мы поедем, Владислав Геннадьич! — Чижевский погнал по набережной Москвы-реки. — После этого взрыва все городские больницы поставят на уши — Степана сразу сдадут фээсбэшникам…

Шеф службы безопасности, как всегда, рассуждал резонно. Решение пришло сразу. Варяг потряс Сержанта за плечо:

— Степа, потерпи полчасика! Держись! Есть одно верное место!

…Через сорок пять минут синий «Москвич» притормозил у знакомого всем троим крыльца приемного покоя подмосковного госпиталя Главспецстроя. Людмила Сергеевна, ни о чем не допытываясь, сразу занялась раненым Юрьевым. К счастью, ранение оказалось неопасным: обломком каменной кладки была глубоко рассечена кожа, но кость оказалась неповрежденной. Наложив пять швов-скобок на зияющую рваную рану, Людмила Сергеевна предложила Степану полежать в реанимационной палате хотя бы до утра, но тот наотрез отказался. Зато Варяга упрашивать не пришлось — он и сам вызвался пробыть в госпитале пару деньков, пока суета в Москве не уляжется.

Его устроили в пустой палате на третьем этаже — в отдельном боксе для особо важных чиновных больных, с телефоном и телевизором. Сейчас это было очень кстати. Люда ушла делать вечерний обход, а Владислав включил старенький «Рекорд» и стал ждать новостей.

Ждать пришлось недолго. В шестичасовых новостях по первому каналу о взрыве в центре Москвы рассказали довольно скупо. Ведущий сообщил только, что была взорвана заминированная машина у подъезда Торгово-промышленной палаты на Ильинке, а с чердака соседнего дома произведен выстрел из гранатомета. Возбуждено уголовное дело по статье «терроризм» и «покушение на жизнь представителя власти».

Варяг слушал жадно, точно ждал какого-то важного сообщения, припасенного службой новостей напоследок. И дождался. В репортаже с места событий показали фрагмент интервью с милицейским начальником, в ком Владислав, к немалому своему изумлению, узнал генерал-полковника Урусова, который своим мерзким тонким голосом заявил, что преступники покушались на жизнь одного из высокопоставленных кремлевских чиновников, но тот не пострадал. Зато среди собравшихся на улице людей есть немало раненых. Убит охранник… Вонзив в объектив телекамеры свои хитрые черные глазки, Урусов добавил торжествующим тоном:

— На чердаке ремонтируемого дома, откуда был произведен выстрел из гранатомета, найдены пиджак и паспорт, принадлежащие одному из участников покушения.

На экране возник крупным планом гранатомет «Пчела», обнаруженный на чердаке ремонтируемого дома. Потом камера выхватила нахмуренное лицо Урусова, отъехала в сторону и нацелилась на руки генерала. В одной он держал пиджак, который Владислав сразу узнал — это был его твидовый пиджак, забытый им в квартире Сержанта в Крылатском. В другой руке Урусов сжимал паспорт. С гаденькой усмешечкой он раскрыл краснокожую книжицу и провел пальцем по черным буковкам имени-отчества-фамилии владельца: Игнатов Владислав Геннадьевич… Камера наехала на фотографию: открытое лицо, широкие скулы, колючий взгляд серо-зеленых глаз, ямочка на подбородке…

Варяг не стал досматривать репортаж. Он вырубил телик и позвонил в кабинет дежурного врача. Люда подошла не сразу, видно, была в смотровом.

— Дежурный врач Степанова!

— Люда! — Голос Варяга осекся от волнения. — Послушай, ты можешь сейчас подняться? Мне срочно нужна твоя помощь!

— Что, нога? — с тревогой спросила она. — Кровотечение открылось?

— Нет. С ногой все в порядке. Срочно поднимайся! Я все объясню.

Он вскочил с кровати и возбужденно заходил по узкому боксу. Так. О его нынешнем местонахождении известно только Людмиле, Сержанту и Чижевскому. Но Степан и Валерьяныч уже уехали из госпиталя. Если сейчас тихо отсюда слинять — то никто, кроме Люды, даже не узнает, куда он делся. Так можно скрыться бесследно, словно раствориться в воздухе. Пожалуй, это наилучший вариант в сложившихся обстоятельствах…

Ишь ты, как ловко они «нашли» на месте стрельбы пиджак и паспорт Владислава Игнатова! Да, видно, господа менты подготовились к сегодняшней подставе основательно. Значит, покушение на Мартынова готовилось в самых высоких кабинетах на самых главных площадях столицы… Вот так номер! Но кто, кроме него самого, сумеет это доказать? Никто! И они это прекрасно понимают, поэтому сейчас с новой силой развернут охоту. Поэтому и подключили к «следствию» самого генерала Урусова, а не какого-нибудь безымянного важняка из прокуратуры…

Он вдруг повеселел. А ведь если вдуматься, то не так уж все и плохо! Ведь эти идиоты нанесли удар не только по нему, смотрящему России. В их грязных руках оказался коварный бумеранг, который коли бросишь неумело, то кривая дубинка вернется и впаяет тебе прямо в лоб! Этот пиджак и паспорт — убийственная улика не против Варяга, а против заговорщиков из МВД, а то и из ведомства повыше… И они не могут этого не понимать! Что они сейчас предпримут? Начнут очередную облаву. Но только если ему удастся вырваться из кольца охотников, то он сможет воспользоваться этим бумерангом в своих целях.

Не так-то уж все и плохо!

— Ну что ж, если вдуматься, то не так-то все и плохо… — Марлен Федорович Штерн подошел к телевизору «Сони» и уставился в большой плоский экран, на котором демонстрировался паспорт Владислава Геннадьевича Игнатова.

В последние полтора часа нервное напряжение в кабинете Сергея Гурьевича Тялина, расположенном в неприметной желтой пятиэтажке на территории Кремля, росло с каждой минутой, и находящиеся здесь трое высокопоставленных чиновников президентской администрации смогли с облегчением перевести дух только после первого репортажа с Ильинки.

— Считайте, это как залп «Авроры»! — в тон Штерну усмехнулся Тялин. — Судьбоносный выстрел из гранатомета! Теперь Мартышка наш, с потрохами. Его не надо будет даже спихивать с насиженного кресла. Пусть себе сидит. Видали его рожу? Бедняжка перепугался до смерти! Аж заикаться стал…

— Надеюсь, Мартынов четко уяснил, кто организовал на него покушение? — веско произнес Яшин, впервые за полтора часа присев в мягкое кожаное кресло.

— Уяснил, Василий Васильевич, накрепко уяснил, — кивнул Тялин. — Ему сразу же доложили о важной находке на чердаке. Теперь, я думаю, фамилию Игнатов при нем лучше не произносить…

Василий Васильевич удовлетворенно потер руки.

— Значит, можно полагать, что воровской авторитет Варяг навсегда отлучен от его кабинета? А что с исполнителем?

— С гранатометчиком? — Тялин сделал красноречивый жест, рубанув себя по горлу ребром ладони. — Завтра утром под Москвой произойдет бандитское нападение на гражданина… Уж не помню, как его там… Об этом наш человек побеспокоится.

— Кто? Снова Урусов?

— Да нет, уже не Урусов. Этот генералишка — отыгранная карта, — вмешался в разговор Штерн. — Он провалил все, что можно было провалить… И нас чуть под монастырь не подвел… Я, кстати, не уверен, что он сумеет направить следствие… — он ткнул указательным пальцем в телеэкран, — в нужное русло. Сергей, я считаю, его пора отправить подальше от Москвы, с глаз долой. От греха подальше.

— Ну, проверенными людьми разбрасываться не стоит, — рассудительно заметил Тялин. — Хотя в данном случае вы правы, будет лучше от него избавиться. Тем более что, пока Варяг жив, не исключено, что он сделает свои выводы относительно и пиджака, и паспорта… У тебя есть для Урусова подходящая должность, а, Марлен Федорыч?

Штерн привычным взмахом руки распушил густые седоватые усы и пророкотал:

— Да, его можно тихо и без шума перевести в Ростов-на-Дону, в аппарат главного федерального инспектора по Южному округу. С понижением в звании.

— С понижением? — покачал головой Тялин. — Для этого понадобятся веские основания… Чтобы с генерал-полковничьих погон сковырнуть звезду…

— Был бы генерал, а основания найдутся, — пожал плечами Штерн и обвел приятелей насмешливым взглядом. — Но сразу такие дела не делаются — надо согласовать этот вопрос со многими людьми, прежде всего с уполномоченным по округу… Месяц потребуется, чтобы генерал-лейтенанта Урусова откомандировали в Ростов…

— Ладно, — махнул рукой Тялин, — месяц можно подождать, а пока используем его…

— Для чего?

— Как для чего? Пусть ищет Игнатова. Ты не в курсе, куда он после этого покушения спрячется? То-то и оно. Я тоже не в курсе. Вот пусть Урусов за ним и побегает.

— Кстати, о покушении. — Лицо Яшина приняло озабоченное выражение. — Что со вторым?

— С кем? — не понял Тялин. — Не было никакого второго.

— А заминированная машина?

— О минере позаботится наводчик. Он уже получил задание.

— Там, кстати, охранник парковки погиб. Ему осколком мины оторвало голову… На него в случае чего все можно списать…

Тялин энергично закивал в знак согласия.

— Хорошая мысль, Василий Васильевич. Надо связать погибшего охранника с Игнатовым. Мол, они действовали в одной связке… Охранник заминировал машину, а Игнатов стрелял из гранатомета. Это логично. Пусть Урусов действует в этом направлении.

Сергей Гурьевич подошел к холодильнику, открыл дверцу и достал из недр морозильника заиндевевшую картонную коробку.

— Ну, коллеги, надо бы обмыть успех. Тут у меня литранец «Самсона» припасен. — С этими словами он вынул из коробки запотевший стеклянный снаряд и поставил его на полированный стол заседаний.

— А, наша фирменная… — оживился Яшин и поспешил к столу. — Ты куда, Сережа? За рюмками?

Тялин обернулся и с ухмылкой бросил:

— Рюмки сам достань, Вася, — ты знаешь где. А мне надо позвонить одному человечку. Обрадовать…