Эрих Кестнер — замечательный писатель. Его книги, детские и взрослые, известны и популярны во всем мире. Главное, что отличает его произведения — это талант и доброта. Его талант добр, а доброта талантлива. Он умен, ироничен, он не только любит детей, он их уважает. А потому его истории западают в душу. В моем детстве на экранах шел фильм «Проделки близнецов». Мы, дети, конечно, и понятия не имели ни о каком Кестнере, но фильм запомнился надолго. И кого бы из своих сверстников я не спросила, помнят ли они этот фильм, виденный лет сорок тому назад, все его вспоминают с восторгом и нежностью. И вот теперь они смогут прочитать эту историю вместе со своими детьми, а то и внуками.

Эрих Кестнер родился 23 февраля 1899 года.

Он писал стихи и прозу, серьезные и сатирические, а кроме того, написал массу детских книг, принесших ему огромный успех. Он был награжден многими литературными премиями, в том числе и медалью Ганса Христиана Андерсена.

Однажды он написал: «Большинство людей выбрасывают свое детство как старую шляпу. Забывают, как устаревший номер телефона.

Раньше они были детьми, потом стали взрослыми, но кто они такие теперь? Только взрослый, сохранивший в себе ребенка, может считаться человеком».

Кестнер умер в 1974 году, но книги его издаются вновь и вновь, ибо талант и доброта не устаревают, на них всегда будет спрос.

Е. Вильмонт

Знаете ли вы Зеебюль? Горную деревню Зеебюль на Бюльзее? Нет? В самом деле? Странно. Кого ни спросишь, никто не слыхал про Зеебюль! А может, про деревни, подобные деревне Зеебюль на Бюльзее знают именно те люди, которых не спрашивают? Меня бы это не удивило. Такое случается.

Ну, если вы не знаете Зеебюль на Бюльзее, вы вполне можете не знать и детский пансион, знаменитый летний пансион для девочек. Жаль. Ну да ничего. Детские пансионы похожи один на другой как четырехфунтовые ковриги хлеба или одуванчики. Кто знает один цветок, тот знает все. И если, гуляя, пройти мимо такого пансиона, можно подумать, что это исполинский пчелиный улей. Он весь так и жужжит от смеха, криков, шушуканья и хихиканья. Подобные пансионы — это ульи с сотами детской радости и веселья. Но их никогда не бывает столько, сколько хотелось бы.

Конечно, по вечерам серая ведунья Тоска-по-дому подсаживается иногда к той или иной кровати в общей спальне, достает из кармана серую тетрадку и серый карандаш и с серьезным видом записывает, кто плачет, а кто нет, и подсчитывает детские слезы.

Но утром ее словно и не бывало! Утром в пансионе слышится перестук молочных кружек. Девочки весело тараторят. А потом стайка маленьких любительниц купания мчится в прохладную бутылочно-зеленую воду озера, там они плещутся, визжат, вопят от восторга, плавают, или хотя бы делают вид, что плавают.

Окажется ли долгим и прочным перемирие между двумя девочками, пусть даже оно и было заключено без всяких переговоров, более того, без единого слова? Хотелось бы надеяться. Но от перемирия к миру путь еще долог. Даже у детей. Или, может быть?..

Наутро они не смели даже взглянуть друг на друга, и спросонья, и потом, когда в длинных ночных рубашонках бежали в умывалку, и в гардеробной, пока одевались, и потом, когда, сидя рядышком, пили молоко, и даже когда бок о бок, с песнями, мчались к озеру, и когда вместе с воспитательницами водили хоровод и плели венки из полевых цветов. Лишь один раз на какое-то мгновение их взгляды скрестились, и обе тотчас же испуганно отвели глаза.

Фройляйн Ульрика сидит на лужайке и читает восхитительный роман, где на каждой странице речь идет о любви. Иногда она роняет книгу и в мечтах уносится к господину Радемахеру, дипломированному инженеру, который снимает комнату в квартире ее тетки. Зовут его Рудольф. Ах, Рудольф!

Луиза играет в мяч с подружками. Но играет как-то рассеянно. Часто оглядывается, словно кого-то ищет и не может найти. Труда спрашивает:

— Ну, когда же ты, наконец, откусишь новенькой нос? А?

— Не будь дурой! — отрезает Луиза.

Христина смотрит на нее с удивлением.

— Ну и ну! Я-то думала, ты на нее злишься!

— Не могу же я всем, на кого злюсь, носы откусывать, — холодно поясняет Луиза. И добавляет: — К тому же, я вовсе на нее не злюсь.

— Но вчера-то ты злилась! — настаивает Штеффи.

— Да еще как! — поддает жару Моника. — За ужином ты так саданула ее по ноге, что она чуть не взвыла!

— Вот именно! — с явным удовольствием подтверждает Труда.

Луиза так и вскидывается.

— Если вы сейчас же не заткнетесь, — кричит она в сердцах, — сами по ноге схлопочете! — Поворачивается и убегает.

— Сама не знает, чего хочет, — замечает Моника, пожимая плечами.

Время проходит. И ничего лучшего оно сделать не может.

Получили девочки свои фотографии у господина Эйпельдауэра? Давным-давно! А фройляйн Ульрика спросила у них, отослали ли они эти снимки домой, на что Луиза с Лоттой сказали «да»? Давным-давно!

И уже давным-давно эти снимки, разорванные в клочки, покоятся на дне бутылочно-зеленого озера Бюльзее в деревне Зеебюль. Дети обманули фройляйн Ульрику! Они хотят сохранить свою тайну только для себя! Хотят вдвоем владеть ею, и, быть может, вдвоем же ее и раскрыть. Так что тот, кто слишком близко подступится к их тайне, будет беспардонно обманут. Ничего не попишешь. Лотта не раз уже ощущала укоры совести. А это что-нибудь да значит!

С некоторых пор Лотту и Луизу водой не разольешь. Труда, Штеффи, Моника, Христина и многие другие девочки иной раз даже злятся на Луизу, ревнуют ее к Лотте. Да что толку? Все без толку! И куда они опять вдвоем запропастились?

Они сидят в гардеробной. Лотта достала из шкафа два одинаковых фартука, дала один сестре, и, покуда та его надевает, она говорит:

— Фартуки мама покупала у Оберполлингера.

— Ага, — подхватывает Луиза, — это универсальный магазин на Нойхаузерштрассе, возле этих, как называются эти ворота?

— Карловы.

— Верно, у Карловых ворот!

Они уже довольно хорошо осведомлены о жизнь и привычках друг друга, об одноклассницах, соседях, учительницах и квартирах. Для Луизы все, связанное с матерью, чрезвычайно важно! И Лотта тоже горит желанием узнать все, ну буквально все, об отце! Все, что знает сестра! Изо дня в день они ни чем другом больше не говорят. И по вечерам еще часами шепчутся, и даже лежа в постелях. Открывают друг другу новые материки. Все, что до сих пор было миром их детства, как теперь выяснилось, было лишь половиной этого мира!

И если в какие-то минуты они не были заняты тем, что пытались составить эти две половинки, дабы увидеть целое, их занимала другая тема, томила другая тайна: почему родители живут врозь?

— Сперва они, конечно, поженились, — в сотый! раз поясняет Луиза. — Потом у них появились две миленьких девочки. А поскольку маму зовут Луизелотта, они одного ребенка окрестили Луизой, а другого Лоттой. Это же очень красиво! Тогда они, наверное, еще любили друг друга, да?

— Ясно! — отзывается Лотта. — А потом наверняка поссорились. И разошлись. И поделили нас, как раньше поделили мамино имя.

— Вообще-то, не худо было бы и нас спросить.

— Мы же тогда еще и говорить не умели!

Обе девочки беспомощно улыбаются. Потом, взявшись под руки, выходят в сад.

Принесли почту. Повсюду, на траве, на ограде, на садовых скамейках сидят девочки и читают письма.

Лотта держит в руках фотографию мужчины лет тридцати пяти и с нежностью смотрит на своего отца. Так вот он какой!_; И каково на душе у человека, имеющего настоящего живого отца!

Луиза читает его письмо вслух:

— «Моя дорогая единственная дочка!» — Вот обманщик! — восклицает она, отрываясь от письма. — Как будто не знает, что у него двойняшки! — Она читает дальше: — «Ты, видно, совсем забыла, каков из себя глава твоей семьи, раз непременно требуешь, да еще к концу каникул, его фотографию? Сначала я хотел послать тебе свою детскую карточку. Ту, где я голеньким лежу на шкуре белого медведя! Но ты пишешь, что фотография должна быть самоновейшей! Я, разумеется, сломя голову помчался к фотографу и очень обстоятельно объяснил ему, зачем мне так срочно понадобился снимок. Иначе, сказал ему я, моя Луизерль не узнает меня, когда я приду на вокзал встречать ее! К счастью, он меня понял! Так что ты вовремя получишь фотографию. Надеюсь, воспитательниц в пансионе ты все же не тиранишь так, как своего папу, который тысячу раз тебя целует, шлет приветы и очень по тебе скучает!»

— Здорово! — говорит Лотта. — И как весело! А на снимке у него такой серьезный вид!

— Наверно, он просто постеснялся смеяться у фотографа, — предполагает Луиза. — С другими него всегда строгое лицо, но когда мы одни, он бывает такой смешной…

Лотта крепко сжимает фотографию в руках.

— Я, правда, могу взять ее себе?

— Конечно! — говорит Луиза, — я для того и просила ее прислать!

Каникулы подходят к концу. В шкафах растаяли стопки чистого белья. Грусть предстоящего расставания с пансионом и радость возвращения домой нарастают равномерно.

Фрау Мутезиус задумала маленький прощальный праздник. Отец одной из девочек, владелец универсального магазина, прислал большущий ящик, полный фонариков, гирлянд и разных разностей. И вот все воспитательницы и дети занялись украшением веранды и сада. Они таскают от дерева к дереву кухонную стремянку, развешивают в листве цветные фонарики, перекидывают с ветки на ветку гирлянды и на большом столе готовят лотерею.

Другие пишут на маленьких карточках номера выигрышей. Главный приз — роликовые коньки с шарикоподшипниками!

— А куда девались Локоны и Косы? — интересуется фройляйн Ульрика. (Так с недавних пор прозвали Луизу и Лотту.)

— Ах, эти! — пренебрежительно откликается Моника, — сидят опять где-нибудь на травке, и держатся за руки, чтобы их ветром не разнесло в разные стороны!

Близнецы сидят не где-нибудь на травке, а в саду у лесничихи. И за руки они не держатся, им не до того, нет, они разложили на столе маленькие — в одну восьмую листа — тетрадки и вооружились карандашами. В данный момент Лотта диктует, а Луиза усердно карябает у себя в тетрадке: «Больше всего мама любит суп-лапшу с говядиной. Говядину надо покупать у мясника Хубера. Полфунта края, с жирком.»

Луиза поднимает голову.

— Так, мясник Хубер, угол Макс-Эммануилштpacce и Принц-Эугенштрассе, — затверженно бубнит она.

Лотта одобрительно кивает.

— Поваренная книга стоит в кухонном шкафу, на нижней полке слева. В эту книгу вложены и все другие рецепты, которые я знаю.

Луиза пишет:

— «Поваренная книга… кухонный шкаф… нижняя полка слева». — Затем, подперев лицо руками, она признается: — Ужасно боюсь готовить! Но если в первый день у меня ничего не выйдет, я могу сказать, что во время каникул просто-напросто разучилась готовить. Правда, ведь?

На секунду задумавшись, Лотта соглашается.

— Вообще, если у тебя что-то не будет получаться, сразу пиши мне. Я каждый день буду заходить на почту и спрашивать, нет ли мне писем.

— Я тоже, — говорит Луиза. — Только пиши мне почаще! И побольше ешь в «Империале». Папа всегда так радуется, если мне вкусно!

— Как глупо, что ты больше всего любишь омлет с начинкой, — ворчит Лоттхен. — Ну да что тут поделаешь, хотя по мне телячий шницель и гуляш куда вкуснее!

— Если ты сразу, в первый же день, слопаешь три омлета, или четыре, или пять, то просто скажешь, что объелась им раз и навсегда!

— Правильно! — откликается Лотта, хотя при одной только мысли о пяти омлетах у нее все в животе сжимается. Но один раз она это стерпит!

Девочки вновь склоняются над своими тетрадками, диктуя друг другу имена одноклассниц, объясняют, кто, где сидит, рассказывают о привычках учительниц и чертят дорогу от дома к школе.

— Со школой тебе будет проще, чем мне. Ты просто скажи Труде, чтобы в первый день она зашла за тобой. Иногда она за мной заходит. Так что ты прекрасненько дойдешь с ней вместе и запомнишь все повороты и прочую канитель!

Лотта кивает и вдруг пугается:

— Да, я тебе еще не сказала, что перед сном надо обязательно сказать маме «спокойной ночи» и поцеловать ее. Смотри, не забудь.

Луиза смотрит куда-то вдаль.

— Это мне записывать не надо. Это я и так не забуду!

Мюнхен. Главный вокзал, платформа 16. Паровоз, тяжело дыша, останавливается. В потоке сошедших с поезда пассажиров образуются островки. Это девочки обнимают своих сияющих родителей. Растроганные встречей и счастливой детской трескотней, взрослые забывают, что они еще не дома, а на вокзале!

Но мало-помалу платформа пустеет.

И вот уже там остается один-единственный ребенок. Девочка с лентами в косах. До вчерашнего дня она носила локоны. До вчерашнего дня ее звали Луиза Пальфи.

В конце концов, девочка садится на свой чемодан, крепко стиснув зубы. На вокзале в чужом городе дожидаться мать, которую знаешь только по фотографиям, а она не приходит — это вам не игрушки!

Фрау Луизелотта Кернер привезла свою дочь в крохотную квартирку на Макс-Эммануилштрассе. И хоть ей совсем не хотелось, она вынуждена была почти сразу же уйти в издательство. Ее ждала работа. А работа ждать не может.

Луиза, ах нет, Лотта быстро огляделась в квартире. Потом взяла ключи, кошелек и сетку. И отправилась за покупками. Мясник Хубер на углу Принц-Эугенштрассе отвесил ей полфунта говядины, край, с жирком, кусочком почки и маленькой косточкой. А теперь она судорожно ищет продуктовую лавку фрау Вагенталер, чтобы купить зелень для супа, лапшу и соль.

Анни Хаберзетцер страшно удивилась, приметив свою одноклассницу Лотту Кернер, стоящей посреди улицы и сосредоточенно листающей маленькую тетрадку.

— Ты что, на улице уроки учишь? — полюбопытствовала она. — Так сегодня же еще каникулы!

Луиза в смущении смотрит на девочку. До чего же глупо себя чувствуешь, когда к тебе обращается кто-то, кого ты в жизни не видела, но наверняка должна знать. Наконец она берет себя в руки и говорит с радостью:

— Привет! Пойдем со мной? Мне надо к фрау Вагенталер — купить зелень для супа. — С этими словами Луиза берет девочку под руку — хоть бы узнать, как зовут эту веснушчатую особу! — и незаметно для незнакомки дает ей возможность довести себя до лавки фрау Вагенталер.

Фрау Вагенталер, конечно, радуется, что Лоттхен Кернер вернулась, да еще с таким румянцем во всю щеку! Когда с покупками покончено, обе девочки получают по конфете, а кроме того им наказано передать сердечный привет фрау Кернер и фрау Хаберзетцер.

Тут у Луизы отлегло от сердца. Теперь она знает, что эту особу зовут Анни Хаберзетцер! (В тетрадке записано: Анни Хаберзетцер — я три раза с ней ссорилась, она бьет маленьких девочек, особенно Ильзу Мерк, самую маленькую в классе.) С этим уже можно что-то делать! Прощаясь у дверей, Луиза заявляет:

— Да, Анни, пока я не забыла, я три раза с тобой ссорилась из-за Ильзы Мерк и вообще, ну, ты сама знаешь. В другой раз я не просто поссорюсь с тобой, а… — И сделав весьма недвусмысленный жест, она убегает.

Это мы еще посмотрим, со злобой думает Анни. Вот завтра и посмотрим! Спятила она за время каникул, что ли?

Прошло больше месяца с того первого дня и первой ночи в чужом городе среди чужих людей. В эти недели каждое мгновение, любая случайность и любая встреча таили в себе опасность и прелесть новых открытий. Недели с частым сердцебиением и несколькими письмами до востребования. С новыми срочными сообщениями и вопросами.

Все шло благополучно. Отчасти это объяснялось везением. Луиза «опять» научилась готовить. Учительницы в мюнхенской школе сочли, что маленькая Кернер после каникул стала, пожалуй, менее прилежной, аккуратной и внимательной, но зато более оживленной и находчивой.

А их венские коллеги нисколько не возражали против того, что дочка капельмейстера Пальфи в последнее время стала лучше слушать и лучше умножать. Вот только вчера фройляйн Гштеттнер несколько высокопарно говорила в учительской фройляйн Брукбаур:

— Наблюдать за развитием Луизы, дорогая моя коллега, весьма поучительно для любого педагога. Бьющий через край темперамент преобразуется в умиротворяющую, сдержанную силу. А озорство, веселость и неуемная любознательность — в устойчивое, я бы даже сказала, скрупулезное стремление к образованию. Иными словами, дорогая коллега, этот случай единственный в своем роде! И не забудьте об одном — это превращение, эта метаморфоза, эта перемена характера, иными словами, этот переход к высшей, так сказать, усмиренной форме, произошел сам по себе, без всякого воспитательного нажима извне!

Фройляйн Брукбаур отвечала, согласно кивая:

— Это саморазвитие характера, это стремление к строго определенной форме проявляется хотя бы уже в изменении Луизиного почерка! Я же всегда твержу, что почерк и характер…

Однако нам вовсе не обязательно выслушивать, что там всегда твердит фройляйн Брукбаур!

Лучше мы с искренним восхищением услышим о том, что Пеперль, песик надворного советника Штробля, с некоторых пор опять взял себе за правило говорить «добрый день!» маленькой дочке господина капельмейстера. Он смирился с тем, что Луиза больше не пахнет Луизой, хоть это и было выше его собачьего разумения. Правда, с людьми чего только не бывает! Кроме того, в последнее время эта милая малютка уже не так часто ест омлет, предпочитая что-нибудь мясное. Если хорошенько подумать и принять во внимание, что в омлете нет косточек, а в отбивной котлете, напротив, она непременно есть, то вполне можно понять, что собака отбросила, наконец, всякую сдержанность.

Если уж Луизины учительницы считают, что Луиза коренным образом переменилась, то что бы они сказали о Рези, экономке, если бы поближе знали эту самую Рези? Ибо Рези, и это не подлежит сомнению, стала совершенно другим человеком. Вероятно, она не по природе своей была такой врушкой, неряхой и лентяйкой? А просто оттого, что некому было за ней следить и присматривать?

С тех пор, как в доме появилась Лотта, которая мягко, но неуклонно все проверяет, за всем следит, всегда точно знает, что есть на кухне и в подвале, Рези превратилась в «первоклассную» прислугу.

Лотта убедила отца выдавать деньги на хозяйство не Рези, а ей, Лотте. И это довольно забавно, когда Рези, постучавшись, входит в детскую, чтобы получить на руки деньги от девятилетней девочки, с серьезным видом сидящей за домашней партой. Рези покорно докладывает, что ей предстоит купить, что она намерена приготовить на ужин и что там еще нужно в хозяйстве.

Лотта быстро составляет приблизительный список расходов, достает из парты деньги, отсчитывает нужную сумму, записывает ее в тетрадь, а вечером, сидя за кухонным столом, добросовестно все проверяет.

Даже отец заметил, что раньше на хозяйство уходило гораздо больше денег, чем теперь, и хотя теперь он выдает меньшую сумму, на столе всегда стоят свежие цветы, и в его ателье на Кэрнтнерринг тоже. Обратил он внимание и на то, что в квартире на Ротентурмштрассе стало по-настоящему уютно.

(Как будто жена в доме, подумалось ему недавно. И он не слишком испугался подобных мыслей!)

А от внимания конфетной дамы, фройляйн Герлах, не ускользнуло то, что теперь он дольше и чаще засиживается в квартире на Ротентурмштрассе. И она, можно сказать, потребовала объяснений от господина капельмейстера. Разумеется, более чем осторожно, ибо люди искусства так чувствительны!

— Да, знаешь ли, — сказал он, — недавно я даже застал Луизу с удовольствием бренчащей на рояле. При этом она еще пела какую-то песенку, и должен признать, прелестно пела. А ведь раньше ее и палкой было не загнать за инструмент.

— Ну и что? — вскинув брови, спросила фройляйн Герлах.

— Как, ну и что? — смущенно рассмеялся господин Пальфи. — С тех пор я учу ее играть на фортепьяно. Ей это ужасно нравится. Мне, впрочем, тоже.

Фройляйн Герлах, натура в высшей степени утонченная, взглянула на него с презрением и язвительно бросила:

— Я полагала, что ты композитор, а не учитель музыки для маленьких девочек!

Никто прежде не осмеливался говорить такие вещи в лицо музыканту Пальфи. А сегодня Людвиг Пальфи рассмеялся как школьник и воскликнул:

— Но я никогда в жизни не сочинял столько музыки, сколько теперь! И тем более не сочинял такой хорошей музыки!

— И что же это будет? — спросила она. А он ответил:

— Детская опера!

Итак, по мнению учительниц, Луиза переменилась. А по мнению девочки, здорово переменились Рези и Пеперль. По мнению же отца, переменилась квартира на Ротентурмштрассе. Вот сколько перемен!

Лоттины занятия музыкой прервались. Ее вины тут не было. Но у отца с некоторых пор не стало больше свободного времени для этих занятий. Вероятно, это связано с сочинением детской оперы? Очень может быть. Или?.. Да, маленькие девочки всегда чувствуют, если что-то не так. Если отцы говорят о детских операх и умалчивают о фройляйн Герлах, девочки, точно зверьки, чуют, откуда грозит опасность.

Лотта выходит из квартиры на Ротентурмштрассе и звонит в дверь напротив. За этой дверью живет художник по фамилии Габеле, милый, приветливый человек, который любит рисовать Лотту, когда ей удается выбрать время.

Господин Габеле открывает дверь.

— О, Луиза!

— Сегодня у меня есть время! — сообщает она.

— Минутку! — кричит художник, бросается в свою комнату, сдергивает с дивана плед и закрывает им картину, стоящую на мольберте. Он как раз писал сцену из античной жизни. А подобные сцены не всегда предназначены для детских глаз.

Затем он вводит девочку в комнату, усаживает в кресло, берет блокнот и начинает рисовать.

— Ты что-то реже стала играть на рояле!

— А вам моя игра очень мешает?

— Боже упаси! Наоборот! Мне не хватает этих твоих упражнений.

— У папы теперь совсем нет времени, — серьезно объясняет она. — Он сочиняет оперу. Детскую.

Господину Габеле приятно это слышать. Потом он вдруг начинает раздражаться.

— Проклятые окна! — ворчит он. — Тут совсем ничего не видно. Надо иметь ателье!

— А почему же вы не снимете себе ателье, господин Габеле?

— Потому что не могу найти. Ателье это редкость.

Немного погодя, девочка говорит:

— У папы есть ателье. С большими окнами. И с верхним светом.

Господин Габеле что-то бормочет себе под нос.

— На Кэрнтнерринг, — добавляет Лотта. — И после некоторой паузы: — Для того, чтобы писать музыку ведь не нужно столько света, сколько для того, чтобы писать картины, правда?

— Правда, — отвечает господин Габеле.

Лотта, хоть и на ощупь, но все же продвигается вперед, вот сделан еще один шаг. И она задумчиво говорит:

— Вообще-то, папа мог бы с вами поменяться! Тогда бы у вас были большие окна и много света для живописи. А у папы его квартира для сочинения музыки была бы рядом с нашей квартирой! — Эта мысль, кажется, безмерно радует девочку. — Разве это не практично?

Господин Габеле многое мог бы возразить Лотте. Но так как этого делать нельзя, он с улыбкой объясняет:

— Это и впрямь было бы весьма практично. Спрашивается только, согласен ли папа с этой идеей.

Лотта кивает.

— А я его спрошу. Вот прямо сейчас.

Главный редактор «Мюнхенского иллюстрированного журнала» доктор Бернау стонет.

— Дорогая моя, сейчас мертвый сезон! Где нам раздобыть актуальный снимок для обложки? Не красть же!

Фрау Кернер, стоя у его стола, говорит:

— Из «Неопресс» нам прислали снимки новой чемпионки по плаванию. Стилем брасс.

— Она красивая?

Молодая женщина улыбается.

— Ну, для пловчихи сойдет.

Доктор Бернау уныло машет рукой. И начинает рыться в своем столе.

— Я тут недавно получил от какого-то деревенского фотографа, довольно потешные снимки! Девчонки-близнецы! — Он продолжает копаться в папках и кипах газет. — Девчушки — прелесть! Похожи просто поразительно! Э, да куда же вы подевались, маленькие бабенки? Публике по душе такие штуки. Особенно, если будет удачная подпись под снимком! Коли уж нет ничего горяченького, пусть будут красивые близняшки! — Наконец он находит конверт с фотографиями, разглядывает их и одобрительно кивает. — Берем, фрау Кернер! — И протягивает ей снимки. Немного погодя он поднимает на нее глаза, так как его сотрудница молчит. — Эй, Кернер! — окликает он ее, — вы что, в соляной столп превратились, как жена Лота? Очнитесь! Вам плохо?

— Минуточку, господин доктор! — голос ее дрожит. — Сейчас все пройдет. — Она смотрит на снимки. Читает адрес отправителя: «Йозеф Эйпельдауэр, фотограф, Зеебюль на Бюльзее».

Голова у нее идет кругом.

— Надо выбрать наиболее удачный снимок и сочинить подпись, такую, чтобы у читателей душа радовалась. Вы же превосходно это умеете!

— А может быть, не стоит публиковать эти снимки? — слышит она свой собственный голос.

— Это почему же, дражайшая фрау Кернер?

— Мне кажется, эти снимки — не подлинные.

— То есть попросту монтаж? — доктор Бернау смеется. — Слишком много чести для господина Эйпельдауэра! Он не столь изыскан! Подпись может подождать до завтра. Но прежде чем вы сдадите текст в набор, я хочу его просмотреть. — И доктор Бернау склоняется над новой работой.

Фрау Кернер буквально ощупью возвращается к себе в комнату, падает в кресло и, разложив перед собой снимки, сжимает пальцами виски.

В голове у нее полная неразбериха. Обе ее девочки! Детский пансион! Каникулы! Ну, конечно же! Да, но почему же Лоттхен ни словечком об этом не обмолвилась? Почему Лоттхен не привезла с собой фотографий? Если уж они сфотографировались вместе, значит, сделали они это не без умысла. Значит, девочки выяснили, что они сестры. И решили ничего об этом не говорить. Это можно понять, да, разумеется. Но, Боже мой, как же они похожи! Даже безошибочный материнский взгляд… О мои девочки, милые, любимые мои девочки!

Если бы доктор Бернау просунул сейчас голову в дверь, он увидел бы лицо, искаженное счастьем и болью, лицо, залитое слезами, слезами, изнуряющими сердце так, словно вместе с ними из глаз вытекает сама жизнь.

По счастью доктор Бернау не просовывал голову в дверь!

Фрау Кернер пытается совладать с собой. Вот теперь-то и надо высоко держать голову! Что произошло? Что будет? Что должно быть? Я поговорю с Лоттхен!

И вдруг как мороз по коже! Внезапная мысль пронзает ее словно невидимая стрела! А Лотта ли та девочка, с которой она собирается поговорить?

Лоттхен лежит в постели, безразличная ко всему. Она спит. Спит очень много. «Слабость», — так сказал сегодня днем надворный советник Штробль. Господин капельмейстер сидит возле кровати больной и очень серьезно смотрит на маленькое, осунувшееся личико дочери. Он уже несколько дней не выходит из детской. В театре вместо него дирижирует второй дирижер. Для господина Пальфи принесли с чердака и поставили в детской вторую кровать.

В соседней комнате звонит телефон. Рези на цыпочках входит в детскую.

— Междугородний! Из Мюнхена! — шепчет она. — Будете разговаривать?

Он тихонько встает, делает ей знак остаться возле ребенка, пока он не вернется, и выскальзывает в соседнюю комнату. Мюнхен? Кто бы это мог быть? Вероятно, концертная дирекция Келлера и К°. Ах, пусть оставят его в покое!

Он берет трубку.

— Пальфи у телефона!

— Говорит Кернер! — кричит женский голос из Мюнхена.

— Что? — переспрашивает он в крайнем изумлении. — Кто это? Луизелотта?

— Да! — отвечает далекий голос. — Извини, что я тебе звоню. Но я очень беспокоюсь о девочке. Надеюсь, она не больна?

— Увы, — говорит он совсем тихо, — она больна.

— О! — далекий голос звучит испуганно.

Господин Пальфи спрашивает, наморщив лоб:

— Но я не понимаю, откуда ты…

— Мы это чувствовали, я и… Луиза!

— Луиза! — Он нервически смеется. Потом прислушивается, к тому, что она говорит, вконец растерянный, он никак не может взять в толк… Качает головой… Взволнованно ерошит волосы…

Далекий женский голос торопливо сообщает все, что только можно сообщить в подобной спешке.

— Вы продлеваете разговор? — спрашивает телефонистка.

— Да, черт возьми! — кричит капельмейстер.

Можно себе представить, хотя бы до некоторой степени, какая путаница царит у него в голове!

— Так что же с девочкой? — взволнованно спрашивает его бывшая жена.

— Нервная горячка, — отвечает он. — Но кризис уже миновал, так говорит врач. Правда, осталось истощение, физическое и нервное.

— Но врач-то хоть понимающий?

— Еще бы! Надворный советник Штробль. Он же знает Луизу сызмальства. — Капельмейстер смеется в некотором замешательстве. — То есть, прости, пожалуйста, это же Лотта! Ее-то он как раз и не знает. — Капельмейстер тяжело вздыхает.

А в Мюнхене вздыхает его бывшая жена. Два взрослых человека пребывают в полной растерянности. Их души и языки словно параличом разбиты. И мозги, кажется тоже.

Внезапно в это опасное гнетущее молчание врывается отчаянный детский голос:

— Папа! Папочка, милый, любимый папочка! — доносится издалека. — Это я, Луиза! Здравствуй, папочка! Может, нам приехать в Вену? Как можно скорее, а?

Спасительные слова произнесены! Леденящая подавленность взрослых тает, словно под порывами теплого ветра.

— Здравствуй, Луизерль! — кричит господин капельмейстер, мгновенно соскучившись по ней. — Это прекрасная мысль!

— Правда? — Луиза счастливо смеется.

— Когда же вы можете быть здесь?

И тут опять раздается голос молодой женщины.

— Я сейчас же выясню, когда завтра первый поезд.

— Лучше самолетом! — кричит он. — Так будет быстрее!

«И что это я так раскричался, — думает он, — ведь девочка спит!»

Когда он возвращается в детскую, Рези освобождает ему его привычное место возле постели больной. И на цыпочках направляется к двери.

— Рези! — шепчет он. Она останавливается.

— Завтра приедет моя жена.

— Ваша жена?

— Тсс! Не так громко! Моя бывшая жена, мать Лоттхен.

— Лоттхен?

Он улыбается и машет рукой. Конечно, откуда ей знать!

— И Луизерль тоже приедет!

— То есть как? Вот же она, Луизерль!

— Нет, это ее близняшка.

— Близняшка?

Бедняга Рези не в состоянии охватить умом столь обширные семейные связи господина капельмейстера.

— Позаботьтесь, чтобы в доме была еда! Где нам их разместить, это мы потом обсудим.

— Боже ж ты мой! — бормочет Рези, на цыпочках выходя из детской.

Отец смотрит на изможденную спящую девочку. Лоб ее покрыт испариной. Он осторожно обтирает его платком.

Так значит, это его вторая дочка! Это Лоттхен! Какая храбрость, и какая сила воли жили в этой девочке, покуда болезнь и отчаяние не сломили ее! Это мужество в ребенке — не от отца. А от кого же?

От матери?

Вновь звонит телефон.

Рези просовывает голову в дверь.

— Фройляйн Герлах!

Господин Пальфи, не оборачиваясь, отрицательно качает головой.

Время, которое, как известно, залечивает раны, лечит еще и болезни. Лоттхен выздоровела. Она опять носит косы и вплетает в них ленты. И Луиза опять носит локоны, встряхивая ими, когда душа пожелает.

Девочки помогают матери и Рези на кухне и ходят за покупками. Вместе играют в детской. Вместе поют, когда Лоттхен, а иной раз даже папа, сидит за роялем. Они навещают господина Габеле в соседней квартире. Или выгуливают Пеперля, когда у господина надворного советника лекции. Собака вполне освоилась с двумя Луизами, и надо заметить, что Пеперль оказался вполне способен, слегка увеличив свою любовь к маленьким девочкам, затем разделить ее точно пополам. Это ведь надо уметь — так о себе заботиться! Да, но изредка сестры все же испуганно переглядываются. Что же будет дальше?

14 октября у обеих девочек день рождения. Они сидят в детской вместе с родителями. На столе два торта, каждый с десятью зажженными свечками. Домашние печенья и дымящийся шоколад. Папа сыграл дивный «Марш ко дню рождения близнецов». Затем повернувшись на своем крутящемся табурете, он спрашивает:

— А почему, собственно, нам не велено было делать вам подарки ко дню рождения?

Лоттхен, собравшись с духом, отвечает:

— Потому что мы хотим то, чего нельзя купить.

— Что же вы такое хотите? — интересуется мама.

Тут уж настала очередь Луизы собираться с духом. И она, трепеща от волнения, объясняет:

— Мы с Лоттой хотим ко дню рождения, чтобы вы позволили нам теперь всегда быть вместе!

Ну, наконец-то, насилу выговорила! Родители молчат. Потом Лотта тихонько произносит:

— Тогда вам не надо будет никогда ничего нам дарить. Всю жизнь. Ни ко дню рождения. Ни к Рождеству. Никогда-никогда!

Родители по-прежнему молчат.

— Ну, вы хоть попробуйте! — Глаза у Луизы полны слез. — Мы будем себя очень, очень хорошо вести. Еще лучше, чем теперь. И вообще, тогда все-все будет куда лучше!

Лотта подхватывает:

— Мы вам это твердо обещаем!

— Честное-пречестное слово и вообще все… — поспешно добавляет Луиза.

Отец поднимается со своего табурета.

— Луизелотта, тебе не кажется, что нам надо поговорить наедине?

— Да, Людвиг, — отвечает его бывшая жена.

И они оба направляются в соседнюю комнату. Дверь за ними захлопывается.

— Зажми большой палец, — взволнованно шепчет Луиза. Четыре маленьких больших пальца крепко зажаты в кулаки. Лотта беззвучно шевелит губами.

— Молишься? — спрашивает Луиза.

Лотта кивает. Луиза тоже начинает шевелить губами:

— Господи Иисусе, приди к нам, будь нашим гостем и да будет благословенно дарованное Тобой, — бормочет она вполголоса.

Лотта негодующе трясет головой.

— Это не то, я знаю, — робко говорит Луиза, — но я не могу вспомнить ничего другого. — Господи Иисусе, приди к нам и да будет благословенно…

— Если бы мы оба могли напрочь забыть о себе, — говорит в соседней комнате господин Пальфи, пристально глядя в пол, — то лучше всего было бы не разлучать их больше, в этом нет сомнений.

— Безусловно, — соглашается молодая женщина. — Мы не должны были их разлучать.

Он по-прежнему смотрит в пол.

— Нам многое надо исправить, — откашливается, — значит, если я правильно понял, ты забираешь обеих девочек к себе в Мюнхен?

Она хватается за сердце.

— Вероятно, ты позволишь им хотя бы месяц в году гостить у меня? — И так как она молчит, он продолжает: — Или три недели? Или хотя бы две? Потому что, хоть ты мне и не веришь, я люблю их обеих, очень люблю.

— Почему бы мне тебе не верить? — слышит Пальфи в ответ.

Он пожимает плечами.

— Я так мало доказывал свою любовь!

— Не скажи! А у постели Лоттхен? И почему ты полагаешь, что если мы все так и сделаем, они будут так уж счастливы расти без отца?

— А без тебя они и вовсе не смогут!

— Ах, Людвиг, неужто ты и вправду не понимаешь, чего жаждут девочки, но просто не отваживаются произнести?

— Разумеется, понимаю. — Он подходит к окну. — Разумеется, я знаю, чего они хотят. — Он в нетерпении дергает оконный шпингалет. — Они хотят, чтобы мы с тобой были вместе!

— Они хотят иметь отца и мать, наши дети! Разве это не скромное желание? — спрашивает молодая женщина, испытующе глядя на него.

— Скромное! Но и скромные желания подчас невыполнимы!

Он стоит у окна, как мальчишка, которого поставили в угол, а он из упрямства не желает из этого угла выходить.

— Отчего же их желание невыполнимо?

Он оборачивается в полном изумлении.

— Это ты меня спрашиваешь? После всего, что было?

Она серьезно смотрит на него и кивает, едва приметно. Потом говорит:

— Да! После всего, что было!

Луиза стоит, прижавшись глазом к замочной скважине. Лотта топчется рядом, выставив вперед два кулачка с зажатыми в них большими пальцами.

— Ой, ой, ой, — бормочет Луиза. — Папа целует маму!

Лоттхен вопреки обыкновению довольно грубо отодвигает сестру от замочной скважины и сама приникает к ней.

— Ну? — спрашивает Луиза. — Все то же?

— Нет! — отвечает Лоттхен и выпрямляется. Лицо ее сияет! — Теперь мама целует папу!

И близнецы, ликуя, падают друг другу в объятия!

Господин Бенно Гравундер, старый опытный служащий Бюро записи актов гражданского состояния в Первом районе Вены, собирается зарегистрировать брак, который его, человека погрязшего в рутине, несколько выбивает из колеи. Невеста — бывшая жена жениха. Две до омерзения похожие десятилетние девчонки — дочери жениха и невесты.

Один из свидетелей, художник Антон Габеле, явился на церемонию без галстука. А второй свидетель, надворный советник профессор Штробль, и вовсе привел с собой собаку! И означенная собака подняла такой шум в приемной, где ей следовало бы оставаться, что пришлось ее тоже допустить на церемонию гражданского бракосочетания! Собака — свидетель на свадьбе. Нет, это уж слишком!

Лотта и Луиза торжественно и чинно восседают на своих стульях и просто себя не помнят от радости. Они не только счастливы, они еще и горды, безмерно горды! Ведь это потрясающее непостижимое счастье — их заслуга! Что сталось бы с несчастными родителями, не будь у них детей? То-то же! А ведь нелегкое это было дело, в полной тайне так играть с судьбой! Приключения, слезы, страх, вранье, отчаяние, болезнь, все выпало на их долю, решительно все!

После церемонии господин Габеле шепчется с господином Пальфи. Вдобавок эти люди искусства еще и перемигиваются тайком! Но почему они шепчутся и перемигиваются, не ведает никто, кроме них двоих.

Фрау Кернер, по первому браку Пальфи, и по второму тоже Пальфи, услыхала только, как ее первый и второй муж и повелитель пробормотали «Еще рано!»

Затем, повернувшись к ней, он объявляет, но как бы, между прочим:

— У меня чудная идея! Знаешь что? Давай сейчас поедем в школу и запишем туда Лотту!

— Лотту? Но ведь Лотта уже столько времени… Ах, да, прости, ты совершенно прав!

Господин капельмейстер с нежностью смотрит на жену.

— Вполне естественно!

Господин Килиан, директор женской школы, был просто ошеломлен, когда капельмейстер Пальфи с женой записали в школу вторую дочку, как две капли воды похожую на первую. Но как человек, посвятивший себя школе, он, конечно, повидал на своем веку много чего не менее удивительного, так что, в конце концов ему все же удалось оправиться от удивления.

Наконец, новую ученицу по всем правилам вписали в толстый журнал, и директор, уютно раскинувшись в своем кресле за письменным столом, сказал:

— Когда я был совсем молодым, начинающим учителем, вернее даже, помощником учителя, со мной случилась история, которую я должен рассказать вам и вашим девчушкам. Перед Пасхой в моем классе появился новый ученик. Парнишка из очень бедной семьи, но чистюля и, как я вскоре убедился, весьма прилежный и толковый. Вскоре он многих соучеников заткнул за пояс! А в арифметике так и вовсе стал первым в классе. Но все это было не всегда! Сначала я недоумевал: в чем тут дело? Потом подумал: в высшей степени странная история! Иногда он считает, будто орешки щелкает, и без единой ошибки, а в другой раз — со скрипом, еле-еле, и как говорится, ошибка на ошибке!

Господин директор выдерживает паузу и добродушно подмигивает Луизе и Лотте.

— Наконец, я выработал своеобразную методу: я стал записывать, когда парнишка хорошо считает, а когда скверно. И тут выяснилась вещь совершенно дикая: по понедельникам, средам и пятницам он считает отлично, а по вторникам, четвергам и субботам — никудышно!

— С ума сойти! — восклицает господин Пальфи.

А девочки ерзают на стульях от любопытства.

— Полтора месяца я наблюдал за ним, — продолжает старый директор, — и все шло по-прежнему: понедельник, среда, пятница — отлично, вторник, четверг, суббота — хуже некуда! В один прекрасный вечер я, наконец, решился, пошел к его родителям и сообщил им о своих загадочных наблюдениях. Они переглянулись, слегка смущенно, но в то же время весело, а потом отец и говорит: «Ваши наблюдения, господин учитель, вполне правильные!» И как свистнет в два пальца! Из соседней комнаты тут же выскакивают два парня. Одного роста и похожие — не отличишь! «Они близнецы», — пояснила мать. — «Зепп хорошо считает, а Тони… он другой». Когда я немного пришел в себя, я спросил: «Люди добрые, почему же они у вас ходят в школу по очереди, а не вместе?» И отец мне ответил: «Мы бедны, господин учитель. И у наших ребят один костюм на двоих!»

Супруги Пальфи смеются. Господин Килиан усмехается. А Луизерль кричит:

— Идея! Мы тоже так хотим!

Господин Килиан грозит ей пальцем.

— Только посмейте! Фройляйн Гштеттнер и фройляйн Брукбаур без того еще с вами намучаются — поди вас различи!

— Особенно, если мы, — увлеченно подхватывает Луиза, — одинаково причешемся и поменяемся местами в классе.

Господин директор хватается за голову и вообще делает вид, будто он в полном отчаянии.

— Ужасно! — восклицает он. — А что же будет, когда вы станете юными дамами и кто-нибудь захочет на вас жениться?

— Раз уж мы так похожи, — вслух размышляет Лотта, — то и понравиться мы должны одному и тому же человеку.

— И нам понравится один и тот же! — кричит Луиза. — Тогда мы просто обе выйдем за него замуж. Это лучше всего! По понедельникам, средам и пятницам я буду его женой, а по вторникам, четвергам и субботам будет очередь Лоттхен!

— Да, а если он не догадается вас сосчитать, то может и вовсе не заметить, что у него две жены! — смеется господин капельмейстер.

Господин директор Килиан поднимается с кресла.

— Да, несчастный человек! — сочувственно качая головой, говорит он.

Фрау Пальфи улыбается.

— Но в таком распределении есть и своя хорошая сторона. По воскресеньям он будет свободен!

Новоиспеченная, вернее сказать, заново испеченная супружеская пара вместе с двойняшками выходит из школы в самый разгар большой перемены. На школьном дворе толкутся и толкаются сотни маленьких девочек. Луиза и Лотта всех повергают в изумление.

Наконец, Труде удается пробиться к близнецам. Тяжело дыша, она переводит взгляд с одной на другую.

— Ну и ну! — это все, что она может сказать! Потом обиженно обращается к Луизе: — То ты мне запрещаешь болтать об этом в школе, то вы сами вдруг сюда заявляетесь!

— Это я тебе запретила болтать! — поясняет Лотта.

— А теперь можешь всем рассказывать, — милостиво разрешает Луиза. — С завтрашнего дня мы обе будем ходить в школу.

Наконец господин Пальфи подобно ледоколу пробивается сквозь толпу девочек и подобно лоцману выводит свою семью за ворота школы. Тем временем жертвой всеобщего любопытства приходится пасть Труде. Ее волокут и взгромождают на нижний сук высокой рябины. Оттуда, сверху, она и повествует толпе девчонок обо всем, что ей известно.

Раздается звонок. Перемена окончена. По крайней мере так должно быть.

Учительницы входят в классы. Классы пусты. Учительницы подбегают к окнам и с возмущением смотрят на школьный двор. Там яблоку негде упасть. Учительницы, толкаясь, врываются в кабинет директора и хором жалуются ему.

— Милые дамы, прошу вас присесть! — говорит он. — Школьный служитель только что принес мне последний номер «Мюнхенского иллюстрированного журнала». И обложка этого номера весьма интересна для всей нашей школы. Не будете ли вы так любезны, фройляйн Брукбаур? — Он протягивает ей журнал.

Тут уж и учительницы, точно так же, как девочки на школьном дворе, напрочь позабыли, что перемена давно кончилась.

Фройляйн Ирена Герлах, как всегда элегантная, стоит невдалеке от здания Оперы и с озадаченным видом созерцает обложку иллюстрированного журнала, с которой на нее смотрят две девочки с косами. Подняв глаза от журнала, она буквально застывает на месте. Ибо у перекрестка останавливается открытое такси, а в такси сидят две девочки с мужчиной, которого она прекрасно знает, и женщиной, которую она и знать не желает!

Лотта щиплет сестру:

— Вон, смотри!

— Ай! Что там?

Лотта едва слышно шепчет:

— Фройляйн Герлах!

— Где?

— Правее! Вон та, в большой шляпе! С журналом в руках!

Луиза косится в сторону элегантной дамы. Больше всего ей сейчас хочется с торжеством показать даме язык!

— Что вы там увидели, девочки?

Ох, проклятье, неужели мама что-то заметила? Но тут, к счастью, из машины, стоящей рядом с такси, к ним обращается милая пожилая дама. Она протягивает маме иллюстрированный журнал и говорит с улыбкой:

— Вы позволите вам это презентовать?

Мама берет журнал, смотрит на обложку, потом, улыбнувшись, передает его мужу.

Машины, наконец, трогаются с места. Пожилая дама машет им на прощание рукой.

Девочки приникают к отцу и ошарашенно разглядывают фото на обложке.

— Ох, уж этот господин Эйпельдауэр, — сетует Луиза, — так нас подвести!

— А мы-то думали, — подхватывает Лотта, — что порвали все фотографии.

— Но ведь у него осталась пленка, — объясняет мама. — Он мог напечатать еще хоть сотню снимков.

— Как хорошо, что он вас надул! — констатирует отец. — Без него мама не разгадала бы вашу тайну. И без него не было бы сегодня никакой свадьбы!

Луиза вдруг резко оборачивается и смотрит в сторону Оперы. Но фройляйн Герлах уже и след простыл.

Лотта обращается к матери:

— Мы напишем письмо господину Эйпельдауэру и поблагодарим его за все!

Заново испеченная супружеская пара вместе с дочками поднимается по лестнице на Ротентурмштрассе. В дверях уже ждет Рези в своем воскресном наряде, ее широкое крестьянское лицо лучится улыбкой. Она протягивает новобрачной большой букет цветов.

— Я очень вам признательна, Рези, — говорит молодая женщина, — и я рада, что вы хотите у нас остаться.

Рези кивает резко и энергично, будто кукла в кукольном театре. Затем лопочет:

— Мне бы, конечное дело, надобно возвернуться к себе на хутор. К папаше. Но я так жутко полюбила фройляйн Лоттхен!

Господин капельмейстер смеется:

— По отношению к нам троим это не слишком вежливо, Рези!

Та в растерянности пожимает плечами. Фрау Пальфи приходит ей на помощь.

— Не можем же мы вечно стоять на площадке!

Рези распахивает перед ними дверь.

— Просим, просим!

— Секундочку! — спокойно произносит капельмейстер. — Мне нужно сначала заглянуть на другую квартиру.

Все застывают на месте. Неужто вот так, сразу, прямо в день свадьбы, он собирается в свое ателье на Кэрнтнерринг? (Нет, Рези вовсе даже не застыла, она беззвучно смеется про себя!)

Господин Пальфи подходит к дверям квартиры господина Габеле, достает из кармана ключ и отпирает дверь. Лоттхен подскакивает к нему. На дверях висит новая табличка, а на новой табличке отчетливо видна фамилия: Пальфи!

— О, папа! — Лоттхен вне себя от счастья.

А тут и Луиза подбегает, читает надпись на табличке, хватает сестрицу за воротник и они вместе пускаются в пляс. Больше всего их танец напоминает шабаш ведьм! Стены старого дома содрогаются!

— Ну, хватит! — кричит наконец господин капельмейстер. — Сию минуту ступайте на кухню, помогать Рези! — Он смотрит на часы. — А я пока покажу маме новую квартиру. Через полчаса будем обедать. Когда все приготовите, позвоните нам! — и он берет жену за руку.

В дверях своей квартиры Луиза делает книксен:

— Будем добрыми соседями, господин капельмейстер!

Молодая женщина снимает пальто и шляпу.

— Какая неожиданность! — говорит она совсем тихо.

— Приятная неожиданность? — осведомляется он.

— О, да!

— Лоттхен давно этого хотела, задолго до меня, — сообщает он, немного помолчав. — А Габеле разработал план тайного переселения до мельчайших деталей и вступил в бой с мебельными фургонами.

— Так вот почему нам так срочно понадобилось заехать в школу!

— Да! Перевозка рояля сильно задержала битву мебельных титанов.

Они входят в кабинет. На рояле стоит извлеченная из ящика письменного стола фотография юной женщины из прошлых, но незабываемых времен.

Он обнимает ее.

— На четвертом этаже слева мы будем счастливы вчетвером, а на четвертом этаже справа я буду счастлив один, но от вас меня будет отделять только стенка.

— Столько счастья сразу! — Она прижимается к нему.

— Безусловно больше, чем мы заслуживаем, — говорит он вполне серьезно. — Но не больше, чем мы сможем перенести!

— Никогда не думала, что такое возможно!

— Что ты имеешь в виду?

— Что утерянное счастье можно наверстать, как пропущенный школьный урок.

Он указывает ей на висящую, на стене картину. Из рамы на родителей смотрит детское личико, нарисованное господином Габеле.

— Каждой секундой нашего нового счастья мы обязаны нашим детям, — говорит он.

Луиза в кухонном переднике стоит на стуле и кнопками прикрепляет к стене обложку «Мюнхенского иллюстрированного журнала».

— Красота! — восторженно восклицает Рези.

Лоттхен, тоже в кухонном переднике, ловко орудует у плиты. Рези смахивает слезы, тихонько сморкается и спрашивает, все еще стоя перед фотографией:

— Так кто же тут из вас кто?

Девочки озадаченно переглядываются. Затем смотрят на снимок. Затем снова друг на друга.

— Вот это… — нерешительно начинает Лоттхен.

— Когда господин Эйпельдауэр нас снимал, я, по-моему, сидела слева, — задумчиво продолжает Луиза. Лотта неуверенно качает головой.

— Нет, слева сидела я. Или?..

Встав на цыпочки, обе тянутся к своему портрету.

— Ну, если уж вы сами не разберетесь, кто из вас кто!.. — в восторге кричит Рези и заливается хохотом.

— Да мы и вправду уже не разберем, — буйно радуется Луиза.

И вот уже все трое смеются так, что их хохот слышен даже в соседней квартире.

И там жена с некоторым испугом спрашивает мужа:

— Как же ты сможешь работать в таком шуме?

Он подходит к роялю и говорит, поднимая крышку:

— Только в таком шуме!

И пока за стеной стихает смех, он играет для своей жены дуэт ми-мажор из детской оперы. И в кухне соседней квартиры это слышно. Там все трое двигаются осторожно и тихо, боясь упустить единый звук!

Когда песня отзвучала, Лоттхен смущенно спрашивает:

— Рези, а как это бывает? Теперь, когда папа и мама опять вместе, у нас с Луизой могут появиться еще братья и сестры?

— Ясное дело! — заверяет ее Рези. — А вам охота еще кого-нибудь заиметь?

— Конечно! — энергично вмешивается Луиза.

— Парнишку или девчонку? — интересуется Рези.

— Много парнишек и много девчонок! — заявляет Лотта.

И Луиза от всей души кричит:

— И все сплошь близнецы!

Добрая старая книжка с хорошим концом…

Эриха Кестнера немцы считают чтением легким и утешительным. Можно бы, конечно, выразить для начала надежду, что эта книжка поможет нашим детям стать добрее… но, честно говоря, не очень-то я верю в доброту, которая берется из книжек. Даже если эти книжки умеют рассказать, откуда она берется на самом деле. Впрочем, Кестнер не делает эпохального открытия, сообщая, что доброта у детей берется от взрослых. И, к сожалению, не только доброта.

За таким вот философским вступлением в стихотворении того же Кестнера «Баллада об инстинкте подражания» идет последовательное и сжатое описание казни через повешение, игры, в которую, начитавшись газет, играли ребятишки во дворе. Играли с таким энтузиазмом, что «преступника» по-настоящему удавили, а заводила, когда за ним пришла полиция, сказал только: «Да мы-то что… мы — как взрослые!»

А как же они на самом деле, взрослые — как? Может быть, Э. Кестнер был как раз из первых, кто заметил в современных взрослых одну опасную черточку: дети им не нужны. Нет-нет, конечно же, они в этом никогда не сознаются, не то что детям, а даже и самим себе, но вот же…

Причиной развода родителей Луизы и Лотты было именно появление на свет наших милых близняшек. Г-н капельмейстер Пальфи — человек творческий, ему сосредоточиться нужно, а тут — писк, гам, пеленки… И фройляйн Герлах не представляет себе супружеского счастья иначе как избавившись от ребенка в доме.

Дети — мешают. На какие только ухищрения не приходится пускаться и Лотте, и Луизе, в нелегкой борьбе за место под солнцем родительской любви…

Вы только не бойтесь, это же книжка Кестнера, утешительного, легкого Кестнера, добрая книжка с хорошим концом. Г-н капельмейстер Пальфи сменит в конце концов гнев на милость и согласится впустить в свою жизнь подросших детей (да заодно уж и жену).

А как быть детям, которые не попали в нашу повесть, а попали в совсем другие истории с другими концами? Что остается им? Играть в убийство? Как вернуть сердца родителей детям?

Э. Грайфер

Ширли Темпл (Род. 1928) — кинозвезда-ребенок музыкального Голливуда и самая популярная в мире актриса детских фильмов.

Луиза Миллер, Леди Мильфорд — персонажи драмы Шиллера «Коварство и любовь».