Был летний вечер, когда Клознер, войдя в калитку, быстрыми шагами обошел с торца дом и очутился в саду, в дальнем конце которого стоял бревенчатый сарай. Клознер отпер сарай, вошел и аккуратно затворил за собой дверь.

Стены внутри сарая были некрашенными. Слева располагался верстак, на котором среди навала проволоки, батареек и маленьких остроконечных инструментов стоял черный фута три длиной ящик, похожий по форме на детский гроб.

Клознер направился прямо к ящику, крышка которого была откинута, и, наклонившись, принялся копаться в ворохе разноцветных проводов и серебристых трубок. Потом взял листок бумаги, который лежал рядом с ящиком, внимательно его изучил и стал снова всматриваться в нутро ящика, поочередно трогая каждый провод, а потом осторожно натягивая его, чтобы проверить, надежно ли он соединен. При этом он все время поглядывал то на листок, то в нутро ящика, то снова на листок, проверяя провода все до единого. На это у него ушло около часа.

Затем он потянулся к передней панели ящика, где находились три шкалы, начал двигать стрелки, не спуская глаз с механизма в глубине ящика и тихо беседуя с самим собой, кивая головой и даже улыбаясь. Пальцы его быстро и ловко копались в механизме, а губы то сжимались, когда что-нибудь не удавалось, приостанавливая разговор с самим собой, то разжимались, произнося: «Да… да… А теперь эту… Да… Да… Но правильно ли это?.. Где мой чертеж?.. Ага… Разумеется… Да, да… Совершенно верно… А теперь… Отлично… Отлично… Да… да, да».

Он был . целиком сосредоточен на своем занятии, действовал уверенно, а та напряженность, с какой он, затаив дыхание, орудовал, свидетельствовала о глубоком затаенном волнении.

Внезапно он услышал, как зашуршал гравий под чьими-то ногами, и, когда, выпрямившись, обернулся, дверь отворилась, и в сарай вошел высокий мужчина. Это был Скотт. Всего лишь доктор Скотт.

— Ну и ну, — усмехнулся доктор. — Так вот где вы прячетесь по вечерам.

— Здравствуйте, Скотт, — отозвался Клознер.

— Я случайно проходил мимо, — объяснил доктор, — и решил зайти, узнать, как вы себя чувствуете. В доме никого нет, и я прошел сюда. Как ваше горло?

— Все в порядке.

— Раз уж я здесь, давайте еще раз посмотрю.

— Спасибо, не надо. У меня все прошло.

Доктор почувствовал, что атмосфера становится напряженной. Он взглянул на стоявший на верстаке черный ящик. Потом перевел взгляд на Клознера.

— У вас на голове шляпа, — сказал он.

— Разве? — Клознер снял шляпу и бросил ее на верстак.

Доктор подошел поближе и наклонился над ящиком.

— Что это? — спросил он. — Собираете радиоприемник?

— Нет. Так, ерундой занимаюсь.

— Что-то нутро у этого ящика больно замысловатое.

— Да, — рассеянно отозвался Клознер.

— Что же это? — переспросил доктор. — На вид довольно страшная штука, а?

— Просто мне пришла в голову одна мысль.

— Какая мысль?

— Она имеет отношение к звукам, вот и все.

— Господи боже! Неужто эти звуки не надоедают вам за весь день на работе?

— Я люблю звуки.

— Это заметно. — Доктор направился было к двери, но остановился и сказал: — Ладно, не буду вас беспокоить. Рад, что горло у вас больше не болит. — И продолжал стоять, не сводя глаз с ящика, явно заинтригованный сложным механизмом и тем, что задумал сделать с помощью этого механизма его не совсем обычный пациент. — Для чего это? — спросил он и признался: — Любопытство не дает мне покоя.

— Ладно, так уж и быть, расскажу, если вас это интересует. — Наступило молчание; по-видимому, Клознер, заметил доктор, сомневался, с чего начать свой рассказ. Он переминался с ноги на ногу, тянул себя за мочку уха, смотрел в пол, пока, наконец, не заговорил не спеша: — Видите ли, дело в том… По правде сказать, все очень просто. Человеческое ухо… Вам известно, что оно не улавливает всех звуков. Существуют такие высокие или такие низкие звуки, что человеческое ухо их не слышит.

— Да, знаю, — подтвердил доктор.

— Так вот, грубо говоря, ноту высотой более пятнадцати тысяч колебаний в секунду мы уже не слышим. У собаки слух более острый. Вам известно, что продаются свистки, которые воспроизводят звук такой высокой тональности, что человек его не слышит, а собака слышит?

— Да, я видел такой свисток, — сказал доктор.

— Я и не сомневался. Каждый звук, который я предпочитаю называть нотой, вызывает определенный отзвук, или колебания. Есть ноты, которые нельзя услышать. А между тем существуют еще более высокие ноты, и число их бесконечно… Им нет конца… Есть нота, если бы только ее способно было уловить человеческое ухо, столь высокая, что она вызывает резонанс в миллион колебаний в секунду… А другая нота — миллион миллионов колебаний… И все выше и выше… Число колебаний растет, пока не уходит в вечность… за звезды…

Клознер стоял возле верстака. С каждой секундой он возбуждался все больше и больше, руки его трепетали. Небольшого роста, хрупкий, с дергающимся от волнения лицом, он был нервным по натуре, поэтому руки у него постоянно были в движении, крупная для его тела голова всегда наклонена к левому плечу, словно шее было не по силам держать ее прямо. Гладкое лицо казалось очень бледным, почти белым, а часто моргавшие бесцветно-серые глаза из-за толстых линз очков в стальной оправе гляделись озадаченными, рассеянными, несфокусированными. Болезненный и суетливо-встревоженный, как мотылек, он то был занят мечтами, то вдруг превращался в человека энергичного и настойчивого. И сейчас доктор, глядя на его чересчур бледное лицо и выцветшие глаза, почувствовал, что в нем есть какая-то раздвоенность: словно разум его существует сам по себе, отдельно от тела.

Доктор дал возможность Клознеру, который вздохнул и стиснул руки, продолжить свое повествование.

— Я верю, — сказал он на сей раз еще более медленно, — что вокруг нас постоянно существует целый мир звуков, которые мы не способны слышать. Вполне возможно, что там, в этих недоступных нам областях, возникает новая чудесная музыка с нежными мелодиями и яростными диссонансами, музыка такая прекрасная, что мы с ума бы сошли, если бы обрели возможность ее услышать. Вполне возможно…

— Да, — сказал доктор, — но это ничем не подтверждается.

— Почему не подтверждается? — Клознер показал на муху, которая сидела на мотке медной проволоки, лежавшей на верстаке. — Видите эту муху? От нее исходят какие-нибудь звуки? Никаких. Мы их не слышим. Но ведь вполне возможно, что эта муха либо свистит, либо лает, а может, каркает или поет песню. У нее ведь есть рот, правда? Значит, есть и гортань!

Доктор посмотрел на муху и улыбнулся. Он по-прежнему стоял у двери, держась за ручку.

— Значит, вы решили в этом удостовериться? — спросил он.

— Некоторое время назад, — ответил Клознер, — я сработал простейший прибор, с помощью которого убедился в существовании многочисленных неразличимых простым ухом звуков. Часто я сидел и следил за стрелкой моего прибора, регистрирующей присутствие звукового колебания в воздухе, в то время как я сам ничего не слышал. Именно такие звуки я хочу услышать. Я хочу знать, откуда они берутся и кто или что их производит.

— И этот аппарат на верстаке, — спросил доктор, — должен помочь вам их услышать?

— Надеюсь. Кто знает? Пока мне этого не удалось. Но я кое-что в нем переделал и сегодня вечером намерен произвести очередной опыт. Этот аппарат, — добавил он, дотрагиваясь до него рукой, — должен улавливать колебания, которые неразличимы человеческим ухом, и превращать их в звуки, слышимые нами. Его можно настраивать почти так, как радиоприемник.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что принцип работы этого аппарата вовсе не так уж сложен. Допустим, мне захотелось услышать писк летучей мыши. Это сравнительно высокий звук — около тридцати тысяч колебаний в секунду. Обычное человеческое ухо его не воспринимает. Если бы в это помещение залетела летучая мышь, я мог бы настроить свой аппарат на прием звука, производящего тридцать тысяч колебаний в секунду, и отчетливо бы услышал писк летучей мыши. Я бы даже сумел различить ноту — например, фа диез или си бемоль, но при значительно более низком звуке. Понятно?

Доктор посмотрел на длинный, черный, похожий на гроб ящик.

— И сегодня вы решили провести эксперимент?

— Да.

— Что ж, желаю успеха. — Он посмотрел на часы. — О, господи! — воскликнул он. — Мне давно пора идти. Спасибо за рассказ и до свидания. Обязательно зайду еще раз, узнать, что получилось. — И доктор вышел, плотно затворив за собой дверь.

Еще довольно долго Клознер копался в проводах в черном ящике. Затем выпрямился и взволнованным шепотом произнес: «Сейчас сделаем еще одну попытку… На этот раз вынесем машину в сад… И тогда прием, возможно… возможно… будет лучше. Поднимаем… Только осторожно… О, господи, ну и тяжесть!» Он понес ящик к дверям, но обнаружив, что не может открыть дверь, отнес ящик обратно на верстак, отворил дверь и только тогда с трудом вынес его в сад, где осторожно поставил ящик на небольшой деревянный стол, который стоял на лужайке, вернулся в сарай и взял там еще пару наушников. Подключив наушники к машине, он надел их на голову. Движения его рук были быстрыми и четкими. Он был возбужден, а потому дышал громко и быстро, продолжая шепотом уговаривать и успокаивать самого себя, словно боялся чего-то — может, того, что машина не будет работать, а может, и того, что произойдет, если она заработает.

Бледный, маленький и худой — истощенный ребенок в очках, — он стоял в саду возле деревянного стола. Солнце уже село. Ветер спал, было совсем тихо. Оттуда, где он стоял, ему был виден за низкой изгородью соседний сад, по которому с висящей на руке корзинкой для цветов ходила женщина. Некоторое время он бездумно следил за ней, потом повернулся к стоявшему на столе ящику и нажал кнопку на передней панели. Левую руку он положил на регулятор громкости, а правой принялся двигать стрелку на центральной шкале так, как обычно настраивают радиоприемник. Шкала эта была размечена многочисленными цифрами в нескольких полосах частот, начиная от 15 000 и кончая 1000 000.

Наклонившись над машиной, он прижал голову к плечу и напряженно вслушивался. И снова правой рукой начал шевелить стрелку, которая двигалась по шкале так медленно, что ее движение было едва приметным, но в наушниках слышался слабый хаотический треск.

Кроме треска, он различал еще и непрерывный гул — это гудел сам аппарат. Но пока он вслушивался, им овладело странное чувство — ему показалось, будто уши у него вытянулись, будто каждое ухо было присоединено к голове тонкой, но твердой проволокой, похожей на щупальцы, и что проволока эта удлиняется, а уши поднимаются куда-то вверх, в таинственный и запретный для простых смертных ультразвуковой пояс, где они никогда не бывали по той причине, что не имеют на это права.

Маленькая стрелка медленно ползла по шкале, и вдруг он услышал крик, такой отчетливо страшный крик, что вздрогнул и вынужден был ухватиться за стол, чтобы не упасть. Он пристально огляделся вокруг, в поисках человека, который кричал. Но кроме женщины в соседнем саду, никого не было видно, а кричала уж явно не она, ибо была занята тем, что, склонившись над желтыми розами, срезала их и складывала в корзинку.

Снова послышался крик — не похожий на человеческий, пронзительный и короткий, отчетливый и холодный. Звук этот был металлический, но не в мажорном, а в минорном ключе, чего ему прежде ни разу не доводилось слышать. Клознер снова огляделся вокруг, стараясь отыскать источник звука. Но единственным живым существом поблизости продолжала оставаться женщина в соседнем саду. Он увидел, как она наклонилась, взялась пальцами за стебель очередной розы и щелкнула ножницами, которые держала в другой руке. И снова он услышал крик.

Именно в то мгновение, когда был перерезан стебель.

Женщина выпрямилась, положила ножницы в корзинку, где были розы, и направилась к дому.

— Миссис Сондерс! — крикнул Клознер звенящим от волнения голосом. — Миссис Сондерс!

Женщина оглянулась и увидела своего соседа на его собственной лужайке — причудливую, размахивающую руками фигурку с наушниками на голове, — который окликал ее таким пронзительным и громким голосом, что она испугалась.

— Срежьте еще одну! Быстрее, пожалуйста, срежьте еще одну розу!

Она замерла, не сводя с него глаз.

— А что случилось, мистер Клознер? — спросила она. — В чем дело?

— Пожалуйста, срежьте еще одну розу! — вместо ответа сказал он.

Миссис Сондерс всегда считала своего соседа довольно странным человеком. «Не спятил ли он окончательно? — подумалось ей. — Не бежать ли в дом и позвать мужа? Нет, — решила она. — Нет, он человек безобидный. Лучше сделаю, как он просит».

— С удовольствием, мистер Клознер, — сказала она и, вынув из корзинки ножницы, наклонилась и щелкнула ими.

И снова до Клознера донесся пугающе нечеловеческий крик. Снова он раздался как раз в ту секунду, когда был перерезан стебель. Сняв наушники, Клознер подбежал к изгороди, которая разделяла оба сада.

— Спасибо, — сказал он. — Больше не надо. Пожалуйста, больше не надо!

Женщина стояла, держа в руках только что срезанную желтую розу, и смотрела на него.

— Я вам сейчас скажу кое-что такое, миссис Сондерс, — заговорил он, — чему вы скорей всего не поверите. — Он оперся руками об изгородь и пристально вглядывался в свою соседку сквозь толстые линзы очков. — Только что вы срезали розы. Вы срезали их острыми ножницами, и всякий раз, когда ножницы касались стебля, роза, которую вы срезали, дико кричала. Знали ли вы об этом, миссис Сондерс?

— Нет, — ответила она. — Откуда я могла об этом знать?

— Это не выдумка, — продолжал он, чуть не задыхаясь от волнения, но пытаясь овладеть собой. — Я слышал, как они кричали. Всякий раз, когда вы срезали розу, я слышал крик боли. Очень высокий звук, приблизительно в сто тридцать две тысячи колебаний в секунду. Вы сами, конечно, не могли его слышать. А я слышал.

— Неужели, мистер Клознер? («Еще пять секунд, — решила она, — и я бегу домой»).

— Вы можете возразить мне, — продолжал он, — заявив, что у роз нет нервной системы и потому они не способны чувствовать, нет гортани, а потому они не могут кричать. И будете правы. Действительно, нет. Нет таких, как у нас, во всяком случае. Но откуда вам знать, миссис Сондерс, — с этими словами он перегнулся через изгородь и заговорил яростным шепотом, — откуда вам знать, что роза, когда перерезают ее стебель, не способна испытывать такую же боль, какую испытали бы вы, если бы кто-нибудь попытался бы перерезать вас пополам? Откуда вам знать? Роза живая, не так ли?

— Конечно, мистер Клознер, конечно, и спокойной ночи. — И, быстро повернувшись, она побежала по садовой дорожке к дому.

Клознер вернулся к столу. Он надел наушники и постоял, прислушиваясь. По-прежнему доносилось слабое потрескивание, и гудел аппарат — больше ничего. Медленно наклонившись, он прихватил большим и указательным пальцами стебель белой ромашки, что росла у него под ногами, и принялся тянуть его до тех пор, пока он не сломался.

С того мгновения, как он взялся за стебель, и до того мгновения, когда стебель сломался, в наушниках отчетливо стоял пронзительный, явно нечеловеческий крик. Он сорвал еще одну ромашку. И снова услышал такой же вопль, только теперь он не был уверен, что это крик боли. Нет, это не боль, это удивление. Так ли? Скорей, его просто нельзя сравнивать с чувствами или ощущениями, присущими человеку. Это был безликий, холодный крик на какой-то одной, ничего не выражающей ноте. То же самое было и с розами. Он ошибся, когда считал, что они кричат от боли. Цветок, по-видимому, не испытывает боли. Он испытывает нечто такое, о чем мы понятия не имеем.

Он выпрямился и снял наушники. Уже темнело, и в окнах соседних домов зажглись огни. Осторожно подняв свой аппарат, он отнес его в сарай, где снова поставил на верстак. Затем вышел из сарая, запер за собой дверь и зашагал к дому.

На следующее утро Клознер поднялся, как только рассвело. Он оделся и тотчас же проследовал в сарай. Он вынес аппарат в сад, крепко прижимая обеими руками к груди и ступая не совсем уверенно под его тяжестью. Пройдя мимо дома, он миновал калитку и перешел через дорогу в парк. Там он остановился, внимательно огляделся вокруг и двинулся к огромному буку, у подножия которого и поставил свой аппарат. Потом еще раз сбегал в дом, отыскал в угольном погребе топор и, прихватив его с собой, возвратился в парк. Он положил топор на землю рядом с деревом.

Затем снова огляделся, тревожно посматривая по сторонам сквозь толстые линзы очков. Нигде никого. Было шесть утра.

Он надел наушники, включил машину, секунду прислушивался к ставшему уже привычным гулу, потом поднял топор, расставив пошире ноги, чтобы тверже стоять, размахнулся и изо всей силы ударил топором по основанию ствола. Топор, глубоко вонзившись в дерево, застрял там, и в то же мгновение Клознер услышал в наушниках самый удивительный звук, какого ему еще никогда не доводилось слышать: похожий на глухое рычание вопль, но не быстрый и короткий, как у роз, а длившийся, наверное, целую минуту. Это вырвавшееся откуда-то из глубины рыдание было наиболее громким в ту секунду, когда топор вонзился в дерево, потом оно постепенно стихало, пока не исчезло совсем.

Клознер в ужасе смотрел на то место в стволе дерева, куда вонзился топор, затем, осторожно взявшись за топорище, вытащил топор и бросил в траву. Потом, прикоснувшись пальцами к ране, нанесенной стволу, потрогал ее края и попытался их соединить, чтобы закрыть рану.

— Дерево… Дерево… Извини… Извини… Все заживет… Заживет… и не будет больно… — повторял он.

Некоторое время он стоял, поглаживая руками ствол, затем повернулся и выбежал из парка, пересек дорогу и через калитку ворвался к себе в дом. Он подошел к телефону, заглянул в записную книжку, набрал номер и, стиснув трубку в левой руке, а правой нетерпеливо постукивая по столу, принялся ждать. Он слышал зуммер телефона на другом конце провода, затем раздался щелчок поднятой трубки и послышался сонный мужской голос:

— Алло! Да?

— Доктор Скотт? — спросил Клознер.

— Да. Слушаю вас.

— Доктор Скотт, вы должны прийти немедленно.

— Кто говорит?

— Клознер. Помните, я говорил вам вчера вечером про мои эксперименты со звуком и что я надеюсь, что смогу…

— Да, конечно, помню. А что случилось? Вы больны?

— Нет, я не болен, но…

— Сейчас половина седьмого утра, — сказал доктор. — Вы звоните мне, и вы не больны.

— Пожалуйста, приходите. Побыстрее. Я хочу, чтобы кто-нибудь услышал то, что слышал я. Я схожу с ума. Это невероятно…

В его голосе доктор расслышал ту отчаянную, почти истерическую ноту, что привык слышать в голосе людей, которые звонили и говорили: «Случилось несчастье. Приходите поскорее».

— Вы хотите, чтобы я встал с постели и пришел к вам? — медленно спросил он.

— Да, пожалуйста. Немедленно.

— Хорошо, я приду.

Клознер сел рядом с телефоном и принялся ждать. Он пытался вспомнить, на что был похож изданный деревом вопль, но ничего не получалось. Помнилось только, что ему стало до тошноты страшно. Он попробовал представить себе, какой бы крик издал человек, если бы стоял прикованный к земле, а кто-нибудь намеренно вонзил бы нечто острое ему в ногу, да так, чтобы это острие раскроило бы ему ногу и осталось там торчать. Такой же вопль? Нет. Совсем другой. Крик дерева был куда страшнее человеческого голоса именно из-за своего беззвучия. И тут Клознеру привиделось поле, засеянное пшеницей. Она стоит желтая и прямая, живая, а по ней движется косилка, перерезая стебли, пятьсот стеблей в секунду. О, господи, какой же там стоит крик! Пятьсот пшеничных колосьев, их срезают, а они кричат! «Нет, — решил он, — я не пойду на пшеничное поле со своим аппаратом. После этого я не смогу взять в рот и кусок хлеба. А как быть с картофелем, капустой, морковью и луком? А яблоки? Нет, как раз с яблоками все благополучно. Они, поспевая, сами падают с дерева. С яблоками все благополучно, если ждут, пока они упадут, а не рвут с ветки. Но не с овощами. С картофелем, например. Картофель наверняка кричит. А также морковь, лук и капуста…»

Он услышал, как щелкнула щеколда калитки, и вскочил. Выйдя из дома, он увидел, что по дорожке идет доктор с небольшим саквояжем в руке.

— Итак, — сказал доктор, — что же у вас здесь произошло?

— Пойдемте со мной, доктор. Я хочу, чтобы вы сами услышали. Я обратился к вам, потому что вы единственный человек, кому я об этом рассказал. Надо пройти через дорогу в парк. Пошли?

Доктор посмотрел на него. Сейчас он казался более спокойным. Признаков безумия или истерии не было. Он был просто возбужден и взволнован.

— Пошли, — согласился доктор.

Они очутились в парке, и Клознер подвел его к большому буку, у подножия которого лежали длинный, похожий на гроб черный ящик и — топор.

— Зачем вы принесли сюда аппарат? — спросил доктор.

— Мне нужно было дерево. В моем саду нет больших деревьев.

— А зачем здесь топор?

— Увидите. Пожалуйста, наденьте эти наушники и прислушайтесь. Прислушайтесь внимательно и потом скажете мне, что вы услышали. Я хочу убедиться…

Доктор улыбнулся и надел протянутые ему Клознером наушники.

Клознер наклонился, включил аппарат, взял в руки топор и расставил пошире ноги, приготовившись размахнуться. С секунду он помедлил.

— Слышите что-нибудь? — спросил он у доктора.

— Что?

— Слышно вам что-нибудь?

— Только гул.

Клознер стоял с топором в руках, пытаясь заставить себя нанести удар, но мысль о том, как закричит дерево, снова придержала его действие.

— Чего вы ждете? — спросил доктор.

— Ничего, — ответил Клознер.

Он поднял топор, размахнулся и в ту же секунду, он готов был поклясться, почувствовал, как поплыла у него под ногами земля, словно под ней заходили корни дерева, но остановить удар было уже поздно, и лезвие топора вонзилось глубоко в дерево. В эту секунду где-то высоко над головой послышался треск, зашумели листья, они оба взглянули вверх, и доктор закричал:

— Осторожней! Бегите! Скорее!

Сорвав с себя наушники, доктор бросился в сторону, но Клознер, застыв ошеломленный, не сводил глаз с огромного сука, длиной не менее шестидесяти футов, который медленно клонился вниз, с громким треском ломаясь в самой толстой своей части, где он соединялся со стволом. Сук упал на землю, уничтожив все на своем пути, в том числе и аппарат, который разнес вдребезги. Но сам Клознер вовремя успел отскочить.

— Господи боже! — вскричал доктор, подбегая к нему. — Вот это да! Вас чуть не убило.

Клознер не сводил глаз с дерева. Его большая голова склонилась к плечу, а на гладком бледном лице застыло выражение ужаса. Он медленно подошел к дереву и осторожно вытащил из ствола застрявший там топор.

— Слышали? — чуть не шепотом спросил он, поворачиваясь к доктору.

Доктор все еще никак не мог прийти в себя.

— Что слышал? — задыхаясь, спросил он.

— В наушниках. Слышали вы что-нибудь, когда топор вонзился в дерево?

Доктор потер затылок.

— По правде говоря… — заговорил он, потом замолчал, нахмурился и закусил нижнюю губу. — Нет, не уверен. По-моему, после удара топором я почти тотчас же сорвал наушники.

— Да, да, но что вы слышали?

— Не знаю, — ответил доктор. — Не знаю, что я слышал. Скорей всего треск ломающегося сука. — Он говорил быстро и, пожалуй, раздраженно.

— А на что был похож этот звук? — напрягся Клознер. — На что именно был похож этот звук:

— Ей-богу, не знаю, — отозвался доктор. — Меня больше интересовало, как выбраться на безопасное место. Хватит об этом.

— Доктор Скотт, на что был похож звук?

— Ради бога, откуда мне знать, когда чуть не половина дерева падает на меня и я должен бежать, спасая свою жизнь?

Доктор определенно разнервничался, почувствовал Клознер. Он стоял, не сводя с доктора глаз, и, пожалуй, с минуту молчал. Доктор же переминался с ноги на ногу, пожимая плечами и уже было повернулся, чтобы идти.

— Давайте-ка лучше вернемся в дом, — предложил он.

— Подождите, — сказал Клознер, и его обычно бледное лицо вдруг залилось краской. — Подождите, — повторил он, — зашейте прежде эту рану. — И показал на то место, куда в последний раз вонзился топор. — Зашейте ее побыстрее.

— Не говорите глупостей, — отозвался доктор.

— Пожалуйста, сделайте, как я прошу. Зашейте эту рану. — Клознер взялся за топор, и хотя говорил он тихо, но в его тоне появились какие-то угрожающие ноты.

— Не говорите глупостей, — повторил доктор. — Как я могу зашить дерево? Пошли домой.

— Значит, вы не можете зашить дерево?

— Конечно, нет.

— А йод у вас в саквояже есть?

— Разумеется.

— Тогда смажьте рану йодом. Будет жечь, но ничего не поделаешь.

— Послушайте, — сказал доктор, снова поворачиваясь, чтобы пуститься в путь, — не городите чепухи. Пойдемте домой и там…

— Смажьте рану йодом.

Доктор был в нерешительности. Он видел, как стиснул Клознер древко топора. Он понял, что единственный выход — как можно быстрее бежать, но решил ни в коем случае этого не делать.

— Ладно, — согласился он, — давайте я ее обработаю.

Он взял свой черный саквояж, что лежал на траве ярдах в десяти от дерева, открыл его и достал оттуда бутылочку с йодом и кусок ваты. Потом подошел к дереву, открыл бутылочку, смочил кусок ваты йодом и начал прикладывать его к ране. Одним глазом он все время следил за Клознером, который стоял неподвижно, не выпуская из рук топора и следя за действиями доктора.

— Постарайтесь получше смазать в глубине.

— Хорошо, — покорно отозвался доктор.

— А теперь вторую рану. Ту, что над этой.

Доктор выполнил приказ.

— Пожалуйста, — сказал он. — Готово.

Он выпрямился и с серьезным видом осмотрел свою работу.

— Все будет в порядке.

Клознер тоже подошел поближе.

— Да, — согласился он, кивая своей большой головой. — Да, все будет в порядке. — Он сделал шаг назад. — Пожалуйста, навестите дерево завтра, посмотрите, в каком оно состоянии.

— Хорошо, — согласился доктор.

— И смажьте йодом еще раз.

— Если потребуется, обязательно.

— Спасибо, доктор, — сказал Клознер, еще раз кивнув своей большой головой. Он уронил топор и вдруг улыбнулся такой странной, возбужденной улыбкой, что доктор быстро подошел к нему и, осторожно взяв его за руку, сказал:

— Пойдемте, нам пора. — И они пошли, быстро, молча, через парк, через дорогу, в дом.