«Он плюнул…»

Я поймал себя на том, что уже минут пятнадцать тупо смотрю на эти два слова, которыми должен начинаться репортаж о блестящей работе нашей милиции по раскрытию квартирных краж. Что ж, начало, пожалуй, яркое — даже, я бы сказал, сильное, но дальше дело явно не шло. Руки мои поднялись над столом, я ударил по клавишам машинки и с удивлением увидел, что печатают они едва ли не еще более глубокомысленную фразу: «А плюнув, увидел…»

Нет, кому как, а лично мне встречи с бывшими возлюбленными особого удовольствия не доставляют. Кроме всего прочего, такие нежданчики явно вредят работе. К примеру, если бы не вчерашняя встреча с Мариной, я бы уже наверняка закончил репортаж.

И вообще такие встречи просто опасны. Хорошо, если годы внесли соответствующие коррективы и, расставшись чуть ли не врагами, вы встречаетесь вполне по-дружески. Впрочем, дружбы, по-моему, между бывшими просто быть не может. И тем не менее встреча с Мариной показалась мне дружеской. Не виделись мы лет восемь. Когда-то Марина в нашей молодежно-мужской компании носила кличку «Онест Джон». Кличка была понятна всем, кто в студенческие годы изучал военное дело на соответствующей кафедре. Нас учили, что в армии США в те далекие времена была на вооружении ракета «земля — земля» «Онест Джон». Марина была высокой, как бы устремленной ввысь, с фигурой, состоящей из трех ступеней, причем первую, то есть голову, украшали огненно-рыжие волосы, а земля под ногами у нее, казалось, горела. Не в том смысле, что она чего-то боялась, а скорее наоборот, глаза у всех мужиков без исключения воспламенялись при взгляде на ее ножки. Отсюда и кличка. С тех пор минули годы, я женился и благополучно живу со своей женой Асей. Слышал, что и Марина вышла замуж и родила дочь. Изменилась она мало, но эротических, как сейчас принято говорить, чувств у меня не вызвала.

— Слава, как хорошо, что мы встретились! Я последнее время часто вспоминала о тебе.

— Потрясающе! Я тоже иногда… подумывал, — попытался я попасть в тон бывшей.

— Перестань! Неужели ты ни о чем другом думать не можешь?

— Почему же? Только о другом и думаю… О том другом, избраннике Марины.

— Господи! Да повзрослей же ты наконец! Ты мне очень нужен по важному делу. По сыщицкому.

— Кого сыскать? Кто убег, исчез, пропал? Уж не…

— Ох, — вздохнула Марина. — Ну помолчи хоть минутку, не перебивай. Понимаешь, у подруги моей беда. Ты ее не знаешь. Это Ирина — жена отца Евгения, священника Свято-Троицкой церкви. У нее несчастье с сыном. Стал уходить из дома, пропадает сутками. Сегодня зашла к ней, она в слезах. Третий день Юра не приходит домой. В милиции говорят — поставим на учет, но пока розыск объявлять не будем, поскольку такие случаи с парнем уже бывали. Послушай, Слава…

— Во-первых, в данном случае лучше всего действительно обратиться в милицию, а во-вторых, Марина, ты не по адресу. Я уже в розыске не работаю… Уволился. Работаю в газете, специализирующейся на уголовщине. Так и называется «Беспредел криминала». Поэтому… я не знаю, чем могу помочь.

— Ужасно! Ужасно! Представляешь, Ирина еще плюс ко всему ждет ребенка. И такое потрясение! Но ведь у тебя остались знакомые, связи…

— Остались, конечно, но все очень хлипко. Сколько лет парню?

— Шестнадцать! Ну, пожалуйста, Слава, ну не ради чего-то там, а просто из человечности… Сделай что-нибудь!

— Адреса каких-нибудь друзей, школьных товарищей знаешь?

Марина сказала, что узнает и вечером позвонит мне.

— Подумаю, что можно сделать, — сказал я, и мы попрощались. Вот и судите сами. Дружеская это была встреча или какая другая.

Но дело не в этом. Из розыска я действительно ушел и не совсем по своей воле. Как-то после двух бессонных суток во время операции по задержанию трех подонков, взявших в заложники десять студентов техникума, я вздремнул на полчаса в аудитории того же техникума двумя этажами ниже террористов. Проснулся я уже без табельного оружия. После операции мне не только объявили взыскание, но собирались на некоторое время перевести в райотдел на канцелярскую работу. Оно, конечно, в райотделе и «канцелярская работа» — название чисто условное, особенно для розыскника. Но я взбрыкнул и подал рапорт. Уволился, походил без работы, думал пойти охранником в банк, но расхотелось. Устроился в газету.

Встреча с Мариной отнюдь не вдохновила меня на подвиги. Подростки то и дело убегают из дому и очень часто из благополучных семей. Но времени у меня было много, я только что сдал материал в редакцию и подумал, что отказывать в посильной помощи хорошим людям — грех. Вечером позвонила Марина, сказала, что Юра не вернулся. Родители сходят с ума. У школьных товарищей его нет, и никто из них не знает, где он, или не хотят говорить.

— Я тебе дам пару адресов его друзей. Может, ты сумеешь с ними как-то по-другому поговорить. Официально, что ли, как сыщик. Кстати, для своей газеты материал о подростковой преступности сделаешь.

— Давай адреса, хотя вряд ли на основании визитов к рядовым гражданам можно сделать материал о преступности.

Марина продиктовала два адреса в Купчине, на Будапештской.

Мы попрощались.

Утром я появился в редакции около десяти. Выпил традиционную чашку чая. Потрепался с девчонками, просмотрел стопку свежей информации на столе у главного. Ничего особенного. Все как обычно: драки, уличные грабежи, квартирные кражи… Впрочем… убийство сторожа Свято-Троицкой церкви, ограбление: Из церкви вынесены три иконы, одна из них в серебряном окладе с драгоценными, полудрагоценными камнями, серебряная церковная утварь: дискос, позолоченный изнутри потир, позолоченная лжица и кадило.

Я прочел информацию дважды, попросил секретаршу Анну Петровну, или просто Нюрочку, зарегистрировать материал за мной и засел за телефон.

Марина еще ничего не знала. Она поохала и сказала, что немедленно едет к Ирине. Потом я позвонил знакомому оперу Генке Смолину в Горпрокуратуру и, хотя он всячески отнекивался, договорился, что встречусь с ним и некоторую информацию от него получу.

Гена сидел в глубоком раздумье над столом. Перед ним лежал небольшой листок бумаги.

— Увлекаешься дедукцией? — спросил я.

— Увлечешься тут, — хмуро пробормотал Гена. — Дражайшая супружница считает, что именно я должен изобрести ту комбинацию, с помощью которой потребности семьи будут удовлетворены по крайней мере в течение двух ближайших дней, оставшихся до гипотетической получки.

— Могу дать в долг, — в порыве великодушия ляпнул я.

— Взятка?

— Ни в коем разе. Получил нежданчик в виде гонорара из городской газеты. Негусто, но могу поделиться.

— Ладно, обойдусь… А впрочем, если полета дашь на пару дней, не откажусь.

Я успел уже проклянуть свое великодушие, но назад ходу не было.

Гена взял розовую бумажку, и мы еще немного поболтали о тяготах и мерзостях жизни, потом я спросил, что же произошло в Свято-Троицкой церкви.

— Сам знаешь, кражи из церквей случаются не то чтобы часто, но бывают, — сказал Гена. — На мне две висят. Сейчас вот третья. Но убийств не было ни разу. Один раз в церковь проникли через дверь центрального входа. Пьяный сторож спал, не слышал, как взломали замки. Во втором случае церковь до недавнего времени служила складом. В стене была прорублена ниша и сделан помост для подъезда грузовиков. Сторож опять же спал, хотя пьяным не был. Складское окно, заделанное щитом из досок, открыли, сторожа оглушили, связали, вынесли двенадцать икон. И вот третья кража. Здесь все тоже довольно просто. Решетка на одном из алтарных окон была вынута заранее. Работали, очевидно, две или три ночи. Правда, за алтарной частью церкви расположен пустырь, так что риск быть увиденным был невелик. Что касается сторожей, то опять-таки все трое в свое дежурство спали пьяным сном.

— А в двух церквах, что раньше ограбили, кроме икон, ничего не брали?

— Там все ценности церковные были в сейфе. Свято-Троицкая недавно открылась, сейф еще приобрести не успели. Утварь хранилась в шкафчике под замком.

— И что же думает доблестный розыск?

— Тайна следствия. Тебе для газеты знать необязательно.

— А я, может, провожу частное журналистское расследование. Слушай, Гена, не в службу, а в дружбу, дай наводку. В это дело замешаны мои знакомые. Отца Евгения жаль опять же. Хочу помочь.

— Ничего особенного сказать не могу. Вот разве что есть у меня на примете мужичок. В недавнем прошлом домушник. Сейчас говорит, что завязал по причине пьянства. После первой кражи завелись у него деньжата. Собутыльники говорят, бабкину иконку в антиквариат сдал. Но я так мыслю: нынче антиквары даже за старые доски много не дадут. Потому как иконы в лавку сдают лохи. Максимум шестьдесят тысяч, если стоящая. И выставлять ее на продажу не станут, а пустят черным ходом за бугор. Да и сомнения у меня есть насчет его крутого пьянства. Выставляется больше. Кликуха его нынешняя — Домовой. Адресок тоже имеется. Но ведь на хату к нему не пойдешь. Если здоровье позволяет, попробуй в пьяных компаниях с ним сойтись.

В корпорацию алкашей войти непросто. Своих они всех знают, а чужака стараются выставить и забыть.

Я ходил на пьяные углы у метро «Звездная» четыре дня. Одежка на мне была соответствующая. Не так чтобы очень обтерханная, но и не щегольская. По легенде переехал сюда в коммуналку, в меньшую комнатку, получив приплату три лимона. Для страховки на улице Орджоникидзе у меня действительно была комнатка в трехкомнатной квартире, которую на пару недель уступил мне приятель. Туда я, естественно, собутыльников не водил и сам старался бывать редко, только чтобы соседи приметили и при случае могли рассказать во дворе или в магазине о «тихом алкаше», который загнал свою комнату в центре, а деньги, бедняга, пропил.

К тому моменту, когда утром на пятый день моего «запоя» к нам подвалил щупленький шустроглазый мужичок, я уже вполне освоился с новой ролью. Мельком глянув на подошедшего, я вытащил пачку «Примы», закурил, закашлялся, выругался.

— У кого что есть? — осведомился мужичок. — Могу добавить.

Все помолчали. Я знал, что у двоих мужичков из пяти есть заначки. Они у алкашей частенько бывают, но берегутся «на потом», когда особенно худо станет.

— Молодой! Слух прошел, что у тебя капусты, как грязи. Чего жмешься?

— Было, да сплыло, — хмуро ответил я.

— А вот чегой-то не верю я, — продолжал мужичок. — Совсем недавно здесь кантуешься и три лимона успел просадить?

— Да тебе-то что за дело? Я ж тебя не трогаю. Поставить хочешь — пожалуйста. Но меньше чем за стакан «Охты» исповедоваться не стану.

— Ладно, — вдруг смилостивился мужичок. — Выставлю я вам, паразитам, пузырь. — И достал из потрепанного кожаного портфеля бутылку.

Мне стало муторно. И чего я ввязался в это дело? Зачем мне это нужно? Сейчас вся моя затея казалась бредовой. Какая может быть связь между этими опустившимися людьми и семьей отца Евгения? И какого черта я издеваюсь над самим собой?

Тем временем мужичок налил в грязный стакан, подал мне. Под его внимательным взглядом я, давясь, выпил.

— Мне-то плесни, Домовой! Я ж тебе вчера ставил, — попросил опухший тип по кличке Халявщик.

— Хо-хо! Ты ставил! Тебе вчера Писатель полпузыря выставил, а ты мне на полтора пальца оставил.

Писателем здесь звали человека, который в молодости уговорил какого-то редактора за шестьдесят процентов гонорара переписать и выпустить его воспоминания о фронтовом детстве. С тех пор прошло уже больше двадцати лет. И как это существо с полностью разрушенным организмом все еще продолжает бродить по земле, было абсолютно непонятно.

— А впрочем, держи, я человек не жадный. — Плеснув Халявщику и остальным членам братства, Домовой спросил у меня: — Небось маловато на опохмелку?

— Мало, не много, — туманно ответил я.

— А мы сейчас еще сообразим. Молодой, тебя как звать-то?

— Слава.

— Вот что, Славик, пойдем-ка мы с тобой от этой пустой кумпании.

— А зачем? Мне и тут не дует.

— Пошли, пошли. У меня пузырек есть, — прошептал Домовой мне в ухо, — а поить их всех я не собираюсь.

Мы встали и, провожаемые тупыми взглядами алкашей, направились к выходу с рынка.

Домовой привел меня к себе в небольшую однокомнатную квартирку на «Звездной».

— Удивляешься? Правильно делаешь. Объяснить я тебе могу все очень просто. Пару раз я тебя на здешних пьяных углах видел. Не похож ты на алкаша. Парень здоровый, ведешь себя не по-нашему. Вот я и подумал, что пить ты стал недавно. А кем был до этого — вопрос.

— До этого ментом был. За пьянку и выгнали.

— Во! Я так и подумал. Глаз — алмаз. Ежели в натуре — мент, так здесь тебе делать нечего, алкаши люди опасные только для самих себя. Значит, мент в прошлом. Ай да я, ай да Леха, на два метра в землю вижу, почище Кашпировского.

— А тебе-то от меня что за корысть?

— Корысть небольшая есть. А ты и впрямь хату загнал?

— Загнал, но деньги все пропить не успел, два лимона их трех кто-то из дружков спер.

— Пустой, значит, теперь?

— Пустой.

— Рыбак рыбака! Корешами будем.

— Да какой тебе интерес-то во мне? Что-то я в толк не возьму.

— А это мы со временем уточним.

— Учти, Домовой, я в криминал не полезу. Менты своего враз замочат, коли на чем застукают.

— Да какой криминал, что ты! Я ж сам давно завязал. Теперь без всякого криминала можно капусту стричь. И между прочим разного цвета.

— Не крути, Домовой. За так просто ты бы меня к себе не зазвал.

— Ну ладно, чего уж ты так-то? Я, видишь, вроде как торговым агентом заделался. Кое-какой товар у людишек беру — другим передаю. Ты еще силушку-то не подрастерял, будешь со мной ходить на всякий случай.

— Шестеркой, что ли?

— Зачем? — обиделся Домовой. — Напарником будешь. Задача твоя простая. Во-первых, ежели залетные какие не поймут, с кем дело имеют, вразумишь. А главное — смотреть будешь, не крутится ли вокруг тех людишек, к кому в гости ходить будем, кто из ментов.

— Да ты что? Откуда же я их всех знаю?

— А и знать необязательно. Твоя задача такого человечка охмурить, будто ты меня уже пасешь и других, мол, не надо.

— Ох, крутила ты, Домовой! Врешь ведь и не икаешь!

— Вру не вру, работа простенькая, капусту иметь будешь, а вот пить разрешу только в выходные и отгулы, понял? — И Домовой захихикал. — А теперь можешь еще стаканчик пропустить и домой — баиньки. Завтра в восемь утра — ко мне.

И Домовой, к моему великому удивлению, вынул из буфета бутылку подмигивающего «Распутина». Я выпил, отвернулся, сглотнул две нейтрализующие таблетки. Потом встал, слегка пошатнулся и сказал:

— Ладно, Домовой, за мной не заржавеет.

И я пошел тяжелой нетвердой походкой долго и упорно пьющего человека к выходу.

В своем временном пристанище на Орджоникидзе я постарался все обдумать. Спрашивается, с какой стати Домовой выбрал меня? Почему из нескольких десятков «своих» алкашей выдернул нового человека? Выходило, что нужен я ему временно для какого-то внезапно подвернувшегося дела. Искать долго было некогда. Это — вывод первый. Второй — Домовой часто использует местных алкашей для незначительных делишек, — конечно, не самых опустившихся. Желательно начинающих, но уже крепко увязнувших. Но вполне возможно, что я ему показался подозрительным. Хочет проверить в деле, и тогда он скорее всего замешан в чем-то крупном.

На следующее утро, придав себе перед зеркалом в прихожей соответствующий вид — человек с похмелья и не в духе, — я явился к Домовому.

Он встретил меня одетый, коротко бросил: «Пошли» — и, перекинув через плечо спортивную сумку, вышел на лестницу.

— Хоть бы налил пол стакана, — заикнулся я, поддерживая имидж.

— С утра не пьем, — отрезал Домовой.

На метро мы доехали до площади Александра Невского. Домовой подошел к гостинице «Москва», передал мне сумку.

— Поднимешься на четвертый этаж. Номер четыреста двадцать один. Постучишься: два коротких, два длинных. Сразу входи, дверь будет открыта. В номере отдашь мужику иностранного вида сумку — получишь кошелек, на руке его носят, с ремешком, «педерасткой» зовется. Все.

— Ты же говорил, без криминала. Не пойду, — уперся я.

— Пойдешь, — прошипел мой «шеф». — И криминала тут никакого нет, понял! Свободный бизнес! Совместное предприятие.

— Не пойду!

— Ну, волчина, связался я с тобой! Как выйдешь, стакан получишь! Ступай. И не перечь мне!

Я вошел в гостиницу. Охранник мельком глянул на меня и отвернулся. Я нажал кнопку лифта. На четвертом этаже на ручке нужного мне номера висела табличка: «Просьба не беспокоить».

Я постучал, как было велено. Войти не успел. Дверь открылась, на пороге стоял мужик самого заштатного вида. Иностранного в нем было столько же, сколько во мне от представителя племени банту.

— Проходи, — сказал «иностранец».

В номере он взял у меня сумку, открыл ее, увидел то же, что и я в лифте: три иконы, по моему разумению — XIX века, закрыл, вынул из ящика стола сумочку-«педерастку», протянул мне.

— Видал! И всех делов! — встретил меня Домовой. — Сейчас поедем ко мне, а хочешь, бери бутылку, пей сам, один! Кто при капусте — тот свободу ценит! — Домовой протянул мне десятитысячную бумажку. Потом снисходительно хлопнул меня по спине: — Ладно уж! Угощаю! Но в первый и последний раз! У меня принцип: заработал — пей на свои!

По дороге домой мы прихватили пару бутылок, две пачки пельменей и колбасы.

В метро Домовой беспрерывно болтал.

— И заметь, Славик, никакого криминала. Поехал я в гости к тетке старушке в Псковскую губернию, привез от нее пару иконок, передал человечку. И всем польза. А человечек тот, может, иконную лавку откроет. Опять же польза! И ему, и народу православному.

Несмотря на мои нейтрализующие таблетки, за пару часов сидения в квартире Домового на Звездной я не то чтобы опьянел, но изрядно отупел. Реальность воспринималась тяжело, звуки голосов гостей за столом шли как бы сквозь вату. Поэтому я был несказанно рад, когда Домовой объявил пьянку законченной, абсолютно бесцеремонно заявив:

— Все, мужики, кончай базар! Разойдись!

Алкаши молча встали, побрели на улицу. Я, изобразив чрезмерную перегрузку, пробормотал:

— Ладно, мужики, я пошел, — и, вяло махнув рукой, отвалил в сторону.

Усевшись во дворике, за линией кустов, я стал ждать и пытался размышлять.

Юра до сих пор дома не появился. Милиция, как обычно в таких случаях, проводит рутинные мероприятия, устраивая облавы на предполагаемые наркопритоны, одновременно имея в виду свои плановые профилактические рейды.

Мать пытается уговорить мужа обратиться в частный сыск. В городе действительно есть пара контор, кроме всего прочего, занимающихся розыском детей.

Я, в свою очередь, надеюсь, что если сегодня-завтра не найду Юру, то Евграф Акимович Стрельцов, после первого опыта сотрудничества с частным сыском, время от времени берущийся за то или иное дело, согласится возглавить следствие, говоря официальным языком. Кроме того, любопытно, поверил мне Домовой или не поверил? Коли поверил, то я, пожалуй, продолжу «сотрудничество» с ним, даже после того как доставлю Юру домой, поскольку мой инстинкт розыскника показывает, что дела Домового попахивают весьма дурно, а я, хоть и не работаю в розыске, не могу остановиться, если нападаю на след. Поработаю, а там и передам все розыску. Если дело будет того стоить, конечно. Я не жадный! Пользуйтесь результатами работы великого сыщика!

Размечтавшись, я чуть было не прозевал Домового. Он вышел, остановился у парадной, не спеша вынул сигарету, закурил, спокойно огляделся и направился на улицу Ленсовета. Сел в первый вагон двадцать девятого трамвая. Я успел вскочить во второй.

Вышел он на Московском проспекте у «Зенита», пересек проспект и исчез за дверью кафе «Роза ветров».

Я входить в кафе не рискнул. Пожалел, что нет напарника.

Вышел Домовой минут через пятнадцать, снова пошел на переход к трамваю. Обратно мне с ним было ехать ни к чему, и я решил заглянуть в кафе. Здешний халдей по кличке Хват был моим давним знакомым. Годика три назад я помог ему избежать отсидки и получить «условно» ценой весьма важной для сыска информации. С тех пор я пару раз обращался к нему за помощью, но не злоупотреблял.

Хват был на месте, мы поприветствовали друг друга, я взял банку «коки», оглядел зал. Когда Хват услужливо наливал мне воду в высокий бокал, я спросил, с кем Домовой балакал.

— За вторым столиком от входа, тощий, прыщавый. Здесь Майклом кличут, — ответил всезнающий Хват.

Я не спеша выпил «коку», расплатился, вышел и стал ждать. Майкл появился довольно скоро… Через плечо у него висела спортивная сумка, шел он уверенно, не оглядываясь. По Гастелло дошел до улицы Ленсовета и свернул налево к парку Победы. Неподалеку от улицы Фрунзе свернул во двор и исчез в парадной. Двор был большой, зеленый. Я уселся на скамеечку у песочницы. Однако на этот раз, прождав минут пятнадцать, я решил, что сидеть дальше бесполезно, и надумал позвонить все тому же Гене Смолину. Описав Майкла, я спросил, чем замечателен сей субъект и стоит ли его ждать по данному адресу.

— Насчет ждать — не знаю, — ответил Гена. — Живет он вовсе в Автове. Адрес, который ты назвал, для нас новый. Но известен Майкл тем, что если приходит куда-нибудь в гости, то надолго. Держим его на примете по подозрению в снабжении юнцов наркотиками. Пойман, правда, ни разу не был.

Попрощавшись, я позвонил Дьяконовым, узнал, что Юры пока нет, попытался утешить мать и, озлобившись, обругал себя «бесчувственным пентюхом», «бездарью». После такого грубого с собой обращения я еще позвонил Евграфу Акимовичу.

— Поезжай домой и проспись, коли злобишься, — сказал сыщик. — На себя злобиться — последнее дело!

И я, чувствуя на душе великую смуту, поехал домой, решив, что и впрямь после моих питейных подвигов следует проспаться.

Если бы мы оба знали, как были не правы!

Майкла ждали давно. Их было шестеро. В эту квартиру он привел их накануне. Настя — изящная девушка с распущенными черными волосами, которую в компании звали Циркачкой — год назад она поступала в цирковое училище, но не прошла по конкурсу, — нервно ходила по комнате, время от времени выглядывая в окно. Иногда она останавливалась и говорила:

— У кого-то осталась заначка. Не может быть, чтобы не было. Мальчики, колитесь!

Кроме четырех парней, здесь была еще одна девушка — Танька Эйфория, но Циркачка ее в расчет не брала. Они вместе еще утром разделили пополам последнюю дозу.

— Отстань наконец, — вяло огрызнулся Серый. — Без тебя тошно.

Он лежал на ковре, который вчера вечером они сняли со стены. Здесь же на ковре лежали еще двое парней, бездумно глядя в потолок: Васька Сыч и Длинный, которого никто не называл по имени. Собственно, именами здесь вообще никто не интересовался. Возможно, что и Сыч вовсе не был Васей, а Танька Эйфория — Татьяной. Только Циркачку действительно в нормальной жизни звали Настей. В кресле, вытянувшись, с закрытыми глазами полулежал Юра Дьяконов, который в компании получил кличку Попович. В отличие от остальных, Юра думал не только о приходе Майкла, но о том страшном, что только что произошло у него в жизни. Несколько дней тому назад он ушел из дома. Вернуться уже не мог. Ведь он предал отца. Стыд, страх, нет, не страх — ужас терзали его. Сердце временами, казалось, готово было выскочить из груди. Глотать было трудно, горло пересохло, слюна казалась вязкой, как смола. Почти полгода тому назад его впервые уговорили попробовать выкурить папироску с планом. Он ничего не почувствовал и в следующий раз смело курил с парнями анашу. Его «проняло» с третьего раза. «Видно, перекурил», — подумал он тогда. Его вырвало и долго трясло, пока парни не уговорили «похмелиться». Он выкурил еще одну «дозу» и после этого не отставал от остальных. Иногда в их компании появлялись взрослые, которые, как он вскоре заметил, выделяют его из остальных. Помело и Майкл подчеркнуто уважительно обращались к нему только по имени и никогда не называли Поповичем. Часто его угощали бесплатно, добродушно посмеиваясь и приговаривая: «Такой важняк, как ты, всегда в почете. Рассчитаешься как-нибудь». Ему льстила показная избранность, он все чаще оставался в компаниях на ночь. А потом появилась Настя… Ради нее Юра готов был на все. Впрочем, в любви Насти к нему Юра часто сомневался. Иногда ему казалось, что она подсмеивается над ним, над его наивностью, над религиозностью, один раз в сердцах даже «мамкиным сынком» и «сосунком» назвала, но отлепиться от нее Юра не мог и даже, случалось, просил взрослых благодетелей давать ей порошок бесплатно, зачитывая долг ему. Как он будет рассчитываться, Юра не задумывался. Во-первых, ему казалось, что не так уж много он и задолжал, а во-вторых, был уверен, что родители всегда дадут нужную сумму, если он «нажмет» на них. Настя первая в их компании «села на иглу» и говорила, что «кайф» получает такой, какого они от «травы» никогда не получат. Юра боялся за нее, но надеялся, что все образуется само собой. Он мучился от страха за нее и за себя, терзался ревностью. Особенно врезался ему в память случай, когда он увидел, что Настя целуется с Длинным. Он тогда подбежал, схватил ее за руку, закричал что-то обидное, унизительное. Но Циркачка вырвала руку, усмехнулась и сказала:

— Мальчик, кто вы? Я вас не знаю!

И снова обняла Длинного. Юра бросился на Длинного с кулаками, получил мощный удар в лицо и очнулся на кушетке. Вся компания уже «кайфовала». Он ушел, целую неделю не выходил из дома. Сказался больным. Потом как-то на улице по пути из школы его встретил Майкл, радостно приветствовал, спросил, почему не появляется, и, предупреждая ответ, сказал, что Длинный, мол, свое получил, а Циркачка только и ждет его одного, Юру — Поповича.

Юра поверил, пришел к Насте, и все вроде пошло по-прежнему. Но через пару недель Майкл спросил, когда он думает рассчитываться. Оказывается, задолжал он за все это время в рублях лимон двести тысяч, а в зеленых всего-навсего три сотни. Юра поначалу испугался, потом подумал и решился: принес из храма, где служил отец, икону, пожертвованную кем-то из прихожан. Но Майкл посмеялся, сказал: «Это, конечно, хорошо, но на долг не тянет». Потом дал ему дозу порошка и как бы мельком заметил: «Ты, Юрок, весь долг отдашь легко. Тебе надо с двумя моими хорошими корешами ночью попасть в церковь и показать им, что там есть ценного. И весь долг списан». Юра, хотя и под кайфом был, испугался, но когда к нему подсела Настя и, обняв, зашептала что-то нежное, решил, что и впрямь нет ничего страшного, если из церкви исчезнут две-три иконы. «Это ведь ради нас с Настей. Рассчитаюсь, и уйдем от них вместе». Тем более что Майкл, будто угадав его мысли, сказал: «Убытка от этого никакого не будет отцу твоему. Церковь все возместит. А ты будешь вольной птицей. Такому правильному парню с этой компанией не по пути. Вот сделаешь дело, и уходи от них. И Настасью забирай».

Мужики, с которыми пошел Юра «на дело», были незнакомые. Они влезли в церковь через оконце в алтарной части. Юра показал им две самые дорогие иконы. Но один из них отодрал замок от шкафчика, где хранилась церковная утварь и, отмахнувшись от Юры, который помертвел при виде такого святотатства, вынул и сложил в рюкзак дискос и чашу.

Самое страшное случилось потом. Проснулся сторож, заглянул в алтарь и даже попятился: «Юра, ты что здесь…» Но закончить фразу не успел. Один из налетчиков ударил его кастетом, потом добил ножом.

Юра не помнил, как они вылезли из церкви, как он оказался у Насти…

И вот теперь ему уже было все равно. Когда Майкл похвалил его за смелость и пообещал, что он все забудет, как только получит кубик «коктейля» в вену, Юра промолчал, тупо подумав: «Может, оно и к лучшему. Умру от наркоты — всем легче будет…»

Теперь они ждали Майкла.

Наконец раздался условный звонок в дверь.

— Принес? — нервно спросила Циркачка, едва открыв дверь.

— А как же! — усмехнулся Майкл. — Что бы вы, скоты безмозглые, без меня делали?

На оскорбление никто не реагировал. Все напряженно ждали.

— Кто вмазывать будет? — осведомился Майкл. — Или сами?

— Я! — вызвалась Танька Эйфория. И, ухмыльнувшись, добавила: — Я люблю колоть.

— Первым ему! — приказал Майкл, показав на Юру.

— Почему мне? — вдруг испугался тот.

— Потому что в первый раз! — жестко ответил Майкл. — Да к тому же тебе и Циркачке «коктейль», остальным «химку».

Танька Эйфория действительно колола хорошо. Юра обнажил руку, она перетянула ее ремнем повыше локтя.

Сначала Юра ничего не почувствовал и хотел было уже обругать Майкла за обман, но вдруг понял, что ему не хочется не только ругаться, но и вообще разговаривать. Он засмеялся, когда почувствовал, что рука его почему-то ничего не весит и он может сколько угодно держать ее на весу. И, оказывается, тяжелая хрустальная пепельница тоже ничего не весит.

— Ну-ну, без фокусов! — предупредил Майкл, внимательно следивший за ним.

А Юра вовсе и не хотел бросать ее. Ему просто стало смешно. И лицо Майкла, и беспомощные позы приятелей — все казалось таким смешным, что он стал хохотать и не мог остановиться. Майкл наклонился, спросил:

— Можешь перестать?

— Могу, — ответил Юра, давясь смехом.

Но скоро и впрямь перестал хохотать, наслаждаясь тем, как вдруг стены стали быстро менять окраску, становясь то синими, то ярко-красными, то зелеными, потом в углах вдруг стали появляться заманчивые уютные красочные пещерки, куда он все бежал и бежал…

В одиннадцать часов вечера Майкл, который один оставался трезвым, подошел к нему, похлопал по щекам. Когда Юра открыл глаза, он заставил его выпить четверть стакана водки, чтобы перебить действие наркотика.

— А теперь собирайся, пойдешь домой! — строго приказал он.

— Никуда я отсюда не пойду, — попытался протестовать Юра.

— Пойдешь!

— Майкл поднял его и, крепко держа под руку, вывел на улицу. Не отпуская, довел его до трамвайной остановки и втолкнул в вагон двадцать девятого маршрута. Посмотрел вслед, усмехнулся и сказал:

— Давай, мальчуган, действуй дальше самостоятельно.

В вагоне Юра таращился в окно, потом вдруг уснул.

Растолкал его какой-то сердобольный мужик на площади Тургенева, сказав, что трамвай идет в парк. Юра, покачиваясь, вышел из вагона, подошел к тротуару, сделал еще пару шагов и вдруг упал.

Вскоре подъехал патрульный газик. Милиционеры хотели отправить его в вытрезвитель, но старший вдруг сказал, присмотревшись: «Что-то мне в этом сосунке не нравится. Давай, вызывай „скорую“». «Скорой», конечно, поблизости не оказалось, тогда парни погрузили Юру в «газик».

В отделении Юра немного очухался, но с удивлением обнаружил, что ничего не помнит: где был, с кем, что делал, помнит только, кто он и где раньше жил. А что происходит сейчас — не понимает.

— Как звать? — спросил дежурный. — Имя как?

— Юра.

— А фамилия?

— Ди… к… ноф, — едва выдавил он.

— Как? Отчетливее.

— Дьяконов.

— Дьяконов? Юрий Дьяконов. — И, обращаясь к сержанту, сказал: — Посмотри-ка ориентировку, одну из последних. Вроде там есть такая фамилия.

Действительно, подросток Юра Дьяконов, шестнадцати лет, разыскивался родителями.

Еще через час Юра был дома. Дежурный напутствовал отца Евгения. Парень, судя по всему, попал к наркоманам. Нам ничего не говорит. Ни адреса, ни имен. Но на руке свежий след от иглы. Если вам что скажет — свяжитесь с нами. Для него же лучше, если мы его компанию маленько тряхнем.

Дома Юра тоже отказался говорить.

На следующий день отец Евгений, по совету Марины — приятельницы жены, матушки Ирины, позвонил Вячеславу Батогову.

Осадок от разговора с отцом Евгением у меня остался довольно неприятный. Во-первых, я не совсем понял, что от меня требуется. На просьбу отца Евгения разыскать компанию, в которой бывает Юра, я, как мне кажется, вполне резонно заметил, что ловить наркоманов не имеет смысла, а лечить их — обязанность врачей.

Мне показалось, что отец Евгений просил меня заняться приятелями Юры главным образом в связи с подозрением их в причастности к ограблению храма.

Но в отличие от него, мне казалась мало вероятной версия о причастности малолеток к ограблению, да еще и к убийству.

В общем, расстались мы довольно сухо, хотя я и туманно пообещал «что-нибудь предпринять…»

Эта самая туманность как раз и была мне самому противна.

В таком настроении я практически бесцельно проболтался день в редакции, твердо решив на следующий день вплотную заняться Домовым, а также Майклом и компанией.

Но утром, в одиннадцатом часу, когда я с отвращением разглядывал себя в зеркале, решая, достаточно ли хорош, чтобы предстать перед «друзьями со Звездной», позвонил Евграф Акимович.

— Отец Евгений не твой подопечный? — спросил мой бывший глубокоуважаемый шеф без особых приветствий и привычного сарказма.

— Не то чтобы, но… — ответил я и, почувствовав, что ерничество почему-то сейчас неуместно, поинтересовался: — А что случилось?

— Задержан гражданин Дьяконов Евгений Владимирович по подозрению в убийстве ювелира Новикова Семена Осиповича, — сухо констатировал Акимыч.

Я ошеломленно помолчал, потом выдавил:

— Где?

— На месте преступления, а именно на квартире вышеозначенного гражданина Новикова, по Большой Пушкарской.

— Постойте, Евграф Акимович! — взмолился я. — Во-первых, этого не может быть, во-вторых, вы-то как оказались в этом деле?

— С минувшей ночи. Исключительно по просьбе супруги отца Евгения по линии ‘частного сыска. В общем, Славик, давай приезжай, дело серьезное.

— Но хоть чуть-чуть подробнее, Евграф Акимович!

— Ну вот, подробности ему давай, понимаешь. Вернувшись из гостей, гражданка Новикова застала у себя в квартире незнакомого мужчину. На полу в гостиной лежал ее муж, убитый выстрелом в упор.

Гражданка Новикова, не растерявшись, выскочила из квартиры, захлопнула дверь и стала звать на помощь. Соседи пытались узнать, в чем дело, однако Новикова лишь кричала, что нужно немедленно вызвать милицию и что у нее в доме убийца. Последний, кстати, даже не попытался выбраться из квартиры. Прибывшая бригада установила личность неизвестного. Сам понимаешь — им был Дьяконов… Все бы ничего, но в кармане у отца Евгения оказалась записка, написанная сыном. Текст следующий: «Папа, дискос и чаша у ювелира. Он живет на Большой Пушкарской. Прости меня, но я не виноват. Я должен уйти. Мне стыдно».

Записку отец Евгений нашел вечером в комнате сына, на столе. Юры не было. Как он ушел, никто не видел. Дальше — домысливай!

Я помолчал, чувствуя, что постепенно моя растерянность стала уступать место бешенству и, что еще хуже, — ненависти. Откуда она взялась, почему появилась и к кому, я еще толком не понимал.

— Еду, Евграф Акимович!

Но я поехал не к Евграфу Акимовичу. Предполагая, что мои ближайшие действия повлекут за собой некоторые материальные издержки, я зашел в ближайший к дому пункт и продал сто баксов, которые берег на черный день. Очевидно, он настал. Потом тормознул частника и через пятнадцать минут был на Звездной. В дверь квартиры Домового я позвонил, нежно нажав на пупочку звонка. Но когда дверь открылась, я шваркнул ее ногой, потом, не дав хозяину выговорить ни слова, так «приветил», по выражению Стрельцова, хозяина, что тот влетел головой в комнату, причем его шлепанцы остались в прихожей, а ноги,‘некоторое время повисев в воздухе, опустились на пороге.

Не давая опомниться, я рванул Домового за ворот, второй рукой сжав горло. По мере того как глаза моего «босса» вылезали из орбит, я не без удовольствия наблюдал, как выражение изумления сменялось у него на лице сначала страхом, потом — смертельным ужасом.

Когда он захрипел и начал пускать пузыри, я ослабил хватку и сказал, вернее, выплюнул из себя:

— Кто на попа наезжает? Где его пацан? Говори, падла, а не то сейчас кончу твою паршивую жизненку. — Я снова сжал ему глотку и снова слегка отпустил.

— Не знаю, — прохрипел Домовой. — Мальчонку Майкл пасет, а кто за ним — не знаю.

— Врешь, падла! — Я отпустил шею Домового, но тут же врезал под дых, а когда он согнулся пополам, слегка поддал коленом снизу, потом снова схватил за ворот и опять сжал горло. — Будешь говорить?

— Мент поганый! — прохрипел Домовой… За что, естественно, еще получил… Потом я посадил обмякшего Домового на стул и закончил:

— Чтоб ты знал, падла! Я в менту ре не служу, с отцом Евгением дружу лично — это раз. Если с пацаном что случится, тебе с твоими корефанами не жить — это два. И никто не знает, что я на тебя вышел, — это три. Так что сдохнешь здесь, никто искать меня не будет. Колись, мудила!

Очевидно, увидев в моих глазах нечто такое, что всерьез могло подействовать на любого гада вроде него, Домовой сказал:

— Пацан на хазе, там вся ихняя компания.

— Адрес?

Домовой назвал адрес.

— Майкл там же?

— Не. Он им только ширево приносит… — Домовой замолчал.

— Да что же ты меня в грех-то вводишь, — возмутился я и попал ему кулаком в глаз. — Колись дальше!

— Не знаю я, кто за ним стоит. Я по телефону приказы получаю. Кликуха авторитета — Зомби. Только это такой важняк, что тебе до него не добраться, а он тебя из-под земли достанет!

— Церковь твои шестерки делали?

— Какую? — попытался утвердиться Домовой.

— А такую, падла! — Я слегка ему добавил. — Где сторожа примочили!

— Ну, мои алкаши! Их уже нет. Разбежались. А вот пацан, которого ты ищешь, с ними был! Понял? Павлик Морозов, бля!

— Где сейчас Майкл?

— А хрен его знает! Может, в «Розе» сидит, может, у себя в дому отсиживается.

— Давай последнее. Кто ювелира мочил?

— А вот этого уж точно не знаю. Ювелиру товар велел передать Зомби. Блюдо это и кубок ювелир должен был распилить. Покупатель — иностранец, ему распиленное легче вывозить. Я и передал. Что дальше было — не знаю.

— Пошли! — И взяв Домового за шиворот, я поднял его со стула, встряхнул. Он надел башмаки, спросил:

— Куда едем-то?

— К Майклу для начала, там видно будет.

Перед выходом я еще разок отключил его и быстро обшарил квартиру. Ствол нашелся в тумбочке у койки. Лежал почти открыто, только в газету завернут был. Так что, когда Домовой очухался, я просто продемонстрировал ему его же собственность и сказал:

— Веди себя спокойно. На улице чтоб без фокусов!

Мы вышли, я снова поймал тачку, через пять минут мы уже входили в «Розу». Майкл был там, к моему величайшему облегчению. Мы подошли к его столику. Согласно моей инструкции, полученной в машине, Домовой сказал:

— Выйдем, Майкл, дело есть!

Подонок, с изумлением взглянув на лицо Домового, перевел вопросительный взгляд на меня, но поскольку я молчал, поднялся и пошел за нами.

Мы отошли от кабака, зашли в ближайшую подворотню.

— Где пацан поповский? — спросил я, одновременно на несколько секунд показав ему ствол.

— Да в чем дело-то? — спросил Майкл. — Я все, как велели, сделал!

— Скажи ему, — злорадно ухмыльнулся Домовой. — Проверка на вшивость!

— Здесь он, на Ленсовета. Хата пока не засвечена.

— Пошли! — приказал я.

В доме, рядом с которым я недавно был, мы поднялись на третий этаж. Майкл открыл дверь своим ключом.

Всей компании, о которой говорил Домовой, здесь не было. На полу на ковре лежали парень, очевидно Юра, и девушка. Казалось, оба спали. Но, услышав нас, девчонка подняла голову, посмотрела бессмысленным взглядом, засмеялась, сказала:

— Мужиков-то сколько! — и снова отключилась.

Я подошел к телефону.

— Ты что? — перепугался Майкл. — Я же все как надо…

Он не договорил. Ненависть душила меня. Положив трубку, я прыгнул на него и, пока он лежал, набрал номер 51-го отделения. Дежурного я не знал, но, назвавшись опером из Горпрокуратуры, приказал срочно прислать патрульную машину.

Домовой, до сих безучастно взиравший на происходившее, встрепенулся.

— А говорил, не мент! У, погань, все равно не сегодня-завтра найду тебя. — И он бросился к двери.

Я успел подставить ногу, он грохнулся. Я подошел, ударил ребром ладони по шее, одновременно подумав, что за такое самоуправство в былые времена, когда я был розыскником, по головке бы не погладили.

Прибыл патруль. Я коротко обрисовал ситуацию, мы погрузили всех действующих лиц драмы в «газон». В отделении долго рассматривали мое редакционное удостоверение, дежурный хотел было отправить в камеру и меня со всеми вместе, но я уговорил его позвонить в прокуратуру. Когда со мной утряслось, я брякнул Евграфу Акимовичу, потом Гене Смолину и сел ждать. Первой приехала машина «скорой», увезла Юру с Настей, как ее назвал Майкл, в больницу на Обводный.

Потом прибыл Евграф Акимович, и мы взялись за допрос Домового с Майклом. Естественно, не обошлось без звонков «по инстанции» и получения разрешения. В процессе допроса приехал Смолин со следователем из Горпрокуратуры.

Общими усилиями мы выяснили, что ни Майкл, ни Домовой исполнителей убийства ювелира не знают, что убит он был за то, что не отдал дискос и чашу предыдущим посланникам Зомби, сославшись на то, что отдал вещи знакомому на хранение, поскольку ему показалось, что за ним ходят менты.

Подставить отца Евгения опять же велел Зомби. Майкл ночью выманил Юру из дома условным свистом. Благо, жила семья Дьяконовых на первом этаже. Он же, Майкл, посоветовал Юре написать записку: услугу оказывал. Вещи, мол, священные, пусть папаша заберет их у ювелира. Потом Майкл с Юрой приехали на Ленсовета, где уже была Настя. Оба они получили дозу «коктейля» и еще одну про запас, когда очнутся.

Ни Майкл, ни Домовой о Зомби не знали практически ничего, но Майкл назвал человек, предположительно с ним связанного: Рафаил Онучин — санитар в морге одного из роддомов.

Евграф Акимович попросил у следователя разрешения подключиться к делу от частного сыска. Тот согласился. В общем, сплошной цирлих-манирлих. Мне от всего этого стало тошно. Да и вообще я нюхом чуял, что дело гораздо серьезнее и многим людям еще угрожает опасность.

Рафаил Онучин, по кличке Лапоть, в этот день ничего толком мне рассказать не мог. Состояние «тяжелого алкогольного опьянения», как выражаются врачи, не позволило. Главврач больницы из уважения к прессе распорядился принести его личное дело из кадров. Там тоже ничего особенного не было. Зачислен на работу санитаром более четырех месяцев назад. Был в заключении, отсидел два года за злостное хулиганство.

— Людей не хватает катастрофически, — как бы оправдываясь, сказал главврач.

На что я ответил, что, мол, конечно, не хватает и что отсидка за хулиганство еще не повод, чтобы не брать человека на работу.

На вопрос, зачем журналисту понадобился санитар, ответил, что провожу частное журналистское расследование по случаям кражи личных вещей после смерти больных.

— Ну, такое у нас невозможно, — решительно сказал врач. — Да и где возможно — не знаю.

— Все в нынешней жизни возможно, — сказал я. — Хотя допускаю, что у вас этого никогда не было. А с Онучиным просто хотел поговорить, узнать, если такое происходит, то как именно осуществляется. Может, он что слышал от своих коллег из других больниц. — Я понимал зыбкость моей легенды, но лучше на скорую руку не мог ничего придумать.

На следующий день Лапоть не работал, и я отправился к нему домой. Жил он в глубине проходных дворов в огромной коммуналке на Невском. Адрес, естественно, узнал в больнице.

Соседи показали мне его комнату. Она оказалась незапертой. Хозяина тем не менее дома не было.

— А он никогда не закрывает, — сказала женщина, моя провожатая. — У него и брать-то нечего. Пьянь, одно слово.

Мне показалось сомнительным, что у такого крутого и, я бы даже сказал, таинственно-мистического типа, как Зомби, мог быть в приближенных опустившийся алкаш, но спросил, когда он появляется дома и где его можно найти. Может, где поблизости в пивнухе?

— Да зачем он вам? — поинтересовалась женщина.

— Мне сказали, что комнату свою он собирается продавать, — ответил я.

— Хорошо бы, — сказала провожатая. — Да только сомневаюсь я. Жить-то ему негде.

— Это его проблемы! — сказал я. — Так где же он может быть?

— Да вот неподалеку за углом пивная. Небось там или рядом болтается.

Лапоть действительно сидел в пивной. Меня он не узнал.

— Привет, кореш! — сказал я, присаживаясь к его столику.

— И чтой-то я в тебя такой влюбленный, хоть и не встречал никогда в жизни, — отозвался Лапоть.

— Встречал. От Домового тебе привет!

— Домового знаю, в зоне вместе кантовались. А тебя не припомню.

— Вчера у тебя на работе был. Только ты был в отключке. Разговор есть.

— А ты попробуй жмуриков покидай сутками!

— Может, чего покрепче пива возьмем? — предложил я. — Для разговора.

— Ставишь — не откажусь.

После первого стакана Лапоть малость пришел в себя. Оживились и соседи по столику, предвкушая дармовую выпивку за счет лоха. Но я обманул их надежды. После выпитой бутылки взял Онучина за локоть и напомнил: «Пошли, Лапоть. Я же сказал, разговор есть». Он покорно пошел за мной.

В комнате я достал еще одну купленную в пивной бутылку, но разливать не стал.

— Делу время, потехе час, как говорит наш любимый шеф, он же Зомби, — сказал я. — Давай сначала о делах!

Лапоть быстро глянул на меня, сначала будто даже протрезвел, потом вдруг стал совсем пьяненьким.

— Ты чего какими-то иностранными словами выражаешься, — пробормотал он. — Наливай лучше.

— Да нет, вначале ты мне все о Зомби выложишь. — Я вынул и положил на стол рядом с собой ствол. — Моему шефу не в цвет, что Зомби нам дорогу перебегает, понял? Я ведь тебе не зря привет от Домового передал. Кончился Домовой. И тебе сейчас конец придет, коли не скажешь, где сейчас твой придурок босс и чем занимается.

— Да ты что? — непритворно ужаснулся Лапоть. — Разве ж я знаю. Зомби ко мне гонца присылает, когда чего нужно. Я для него нуль без палочки. Раз только и видел.

— И что же ему от тебя-то нужно?

— Когда чего, — уклонился от ответа Лапоть. — Подай, принеси.

— Конкретнее, Лапоть, конкретнее. — И я приподнял со стола пушку.

— Ну бывает, что в командировку пошлет. Раз в Москву ездил, пакет какой-то передавал приятелю его. По этому поводу аж пять дней не пил, — добавил он гордо.

— Кому передавал и какое последнее поручение? Давай быстро, засиделись мы с тобой.

— Передавал Лыкову Юрию Владимировичу, так он назвался. В каком-то институте научном. А последнее… — Онучин замялся, но видя, что я снова взял со стола пистолет, быстро закончил: — Жмурика отвозил за город, чтобы, так сказать, предать земле.

— Когда?

— С неделю тому назад. Сопровождающий сказал, помер в одночасье алкаш, что помогал им. Все.

Я оставил ему бутылку и ушел.

Десять дней я не мог выйти на гонца, о котором говорил Лапоть, хотя к поискам подключился Гена Смолин с товарищами.

За это время Евграф Акимович поговорил с отцом Евгением, посоветовал ему отправить куда-нибудь в деревню Юру после выписки. Отец Евгений сказал, что, к счастью, у них есть родственники под Самарой. Жена отца Евгения, матушка Ирина, после нервного потрясения легла в больницу на сохранение, хотя врачи сказали, что положение серьезное и велика вероятность выкидыша.

Смолин со следователем, взяв в оборот Онучина, нашли место захоронения трупа, который ему велено было закопать. Покойный оказался гражданином Безруковым Ильей Александровичем, проживавшим неподалеку от Домового. Последний признался, что именно Безруков участвовал в грабеже Троицкой церкви, но кто его убил и при каких обстоятельствах — не знал, во всяком случае, так он утверждал. Второй участник грабежа не был найден, но тоже скорее всего, по моему убеждению, был убит. Алкаши — люди ненадежные на предмет болтовни. А Зомби, судя по всему, тварь сверхосторожная.

Наконец один из оперов Смолина в наркопритоне на проспекте Ветеранов набрел на парня, который во время ломки не выдержал и признался, что как-то его приводил к типу по кличке Зомби знакомый торговец наркотой. Было это недели две тому назад. Торговца кличут Большой Джек, а квартира, куда его приводили, находится на Петроградской, недалеко от Большой Пушкарской.

Но и этот след оказался пустым. Торговца, конечно, нашли и квартиру, где он встречался с Зомби, установили. Вот только в квартире той жили люди, слыхом не слыхивавшие ни о каких зомби, но уезжавшие в отпуск к родственникам под Москву. Очевидно, преступники использовали как явочные квартиры, хозяева которых временно отсутствовали.

Я тоже за это время объездил весь город, подключил всех своих бывших агентов, переданных по наследству моему преемнику. Кое-кто слыхал кличку, один сказал, что Зомби этот вроде и впрямь, по слухам, ходившим в криминальных кругах, похож на зомби: худой, страшный, вроде болен какой-то неизлечимой болезнью.

Единственный плюс этих дней — я снова получил от «Честертона» (частного сыскного агентства) машину в свое распоряжение.

На тринадцатый день мне позвонил Евграф Акимович, попросил приехать. К нему должен был прийти Дьяконов.

Отца Евгения трудно было узнать. Еще недавно спокойный и уравновешенный, он  выглядел разбитым и больным. Руки у него заметно тряслись, глаза лихорадочно блестели.

— Не пойму, что со мной происходит, — стал он рассказывать. — Службу вести не могу, начинаю читать Писание во время литургии, буквы расплываются. Смешно сказать, «Отце наш» намедни вспомнить не мог. Сны снятся ужасные: будто Юра подсыпает мне в чай какой-то белый порошок. На родного сына грешу. Да и нет его.

— У врача были, отец Евгений? — спросил он.

— Был. Стал спрашивать, не пью ли я, не употребляю ли сильнодействующих лекарств, снотворного, транквилизаторов. А я до визита к нему и не знал, что такое успокаивающие таблетки. Он выписал, но мне стало еще хуже… — Он помолчал, потом добавил: — Недавно мне показалось, что в трапезной чтец наш что-то над моим стаканом колдовал… Он последнее время обедать первый приходит… Да тоже как-то страшно о человеке плохо подумать… Скорее всего показалось мне… Совсем, как это молодежь говорит, «крыша поехала».

— Вот что, отец Евгений! Вы пока скажитесь больным, не ходите в храм. Можете?

— Могу вообще-то. Нас трое священников служат. Но ведь я не только настоятель, я же еще и администратор.

— Сейчас важнее выяснить, что с вами происходит, — настаивал Евграф Акимович. — Вы отдохните дома, а мы попробуем выяснить, может, и впрямь кто-то хочет убедить и вас, и окружающих, и начальство ваше, что вы на почве личных переживаний стали маленько того…

Во время этого разговора у меня снова начался приступ то ли бешенства тихого, то ли ненависти… Чуял я, что на этот раз подбираюсь к самому ядрышку всего происходящего. А Акимыч тем временем спросил:

— А как супруга ваша себя чувствует?

— Тоже неважно. Врач лечащий в разговоре со мной темнит, прямо ничего не говорит. Но успокаивает: постараемся, мол, сделаем все возможное.

Чтеца «пробросили» по учетам. Отсидка была. За продажу иностранцам краденых икон.

Утром перед литургией я был в Троицкой церкви. Чтеца, Николаева Константина Ивановича, я нашел быстро. Подойдя к нему, просто и ясно сказал:

— Сегодня вы в службе участвовать не будете, Константин Иванович!

— Что? А вы кто такой? — возмутился чтец.

— Я оперуполномоченный прокуратуры Батогов Вячеслав Андреевич. Прошу вас пройти со мной.

— Но служба… Да и потом, с какой стати мне с вами идти?

— Не устраивайте дебош в святой церкви! — строго сказал я. — Сейчас мы предупредим настоятеля.

— А его нет, — быстро сказал Николаев. — Он заболел.

— Значит, скажем священнику, который его заменяет.

Чтец замолчал. Я сказал отцу Владимиру, который служил литургию, что увожу Николаева и, возможно, надолго. Отец Владимир удивился, но вопросов задавать не стал.

Мы вышли, я усадил чтеца на заднее сиденье честертоновской «Лады», сам сел рядом и, стараясь быть спокойным, сказал:

— Отвечать быстро и по существу. Кто тебя нанял подсыпать порошки отцу Евгению? Быстро!

— Я… какие порошки… я…

— Якать будешь на суде, сука! Понял?! Тебя не то что чтецом, нищим с язвами по всему телу к православной церкви подпускать нельзя! Гад! Пришибу! Говори быстрее! — Для вящей убедительности я слегка приложился к его скуле. Голова его мотнулась в одну сторону, потом в другую, как у китайского болванчика.

— Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

— На том свете пожалуешься! Ты что, думаешь, я и впрямь опер? В моей конторе одни авторитеты, у нас опера в шестерках служат, понял, сука! Кабы не босс мой, верующий, я бы тебя без вопросов примочил. Да вот беда, боссу нужен Зомби по личному делу. А он, падла, на дно ушел. И ты мне все расскажешь! Понял?

— Я понял, — перепугался мой допрашиваемый, — но ей-ей, никакого Зомби не знаю. А упросил подсыпать наркоту настоятелю владелец иконной лавки, вернее антикварной, Александр Григорьевич Мелихов. Говорит, чтобы был сговорчивее, когда у него иконы покупают. Я не хотел, а он припугнул. «Делай, — говорит, — как велят, а то начальство епархиальное о твоем прошлом узнает». А у меня отсидка была за дела с досками. Дело, конечно, прошлое, но для работы в церкви… сами понимаете… Я и согласился. Да и доза-то была, тьфу…

— Гнида! Сейчас поедем к твоему антиквару. Скажешь, что я по делу. Доски, мол, за бугор хочу толкануть редкие. Дальше — сам разберусь.

В магазине антиквара не оказалось. Единственный продавец сказал, что Александр Григорьевич хворает.

Это было мне на руку. В доме разговаривать всегда удобнее. Обстановка к интиму располагает. Опять же можно неприятностями для семьи припугнуть.

Хворь Мелихова была написана у него на роже. Александр Григорьевич был с крупного похмелья. Это тоже неплохо. С похмелюги люди хоть и раздражительные, но сговорчивые, потому как опасаются за свою драгоценную жизнь, которая, как им мнится, висит в это время на волоске.

— Вот что, господин Мелихов. Ты мне сейчас быстро расскажешь, где залег Зомби, и дело с концом. Иначе, сам понимаешь, мы шутить не любим…

— Кто это вы? И какой такой Зомби?

— Слушай, хмырь! Ты о тамбовских слыхал? — назвал я первую пришедшую в голову группировку. — Нет? Скоро услышишь. И скорее, чем ты думаешь. У тебя вроде детки есть, вон как расшумелись. Хворать тебе не дают. Так мы их щас успокоим! Да и жена небось пилит, поедом жрет, что пьешь часто и много. Тоже поможем!

— Да что вам надо-то?

— А немного. Совсем крошечку. Зомби, вишь ты, надумал от нас скрыться. А за ним должок числится. И на сходку последнюю не явился. Ты наши законы знаешь, а забыл — напомним! Какое дело надумал этот покойник воскресший провернуть? Второй раз мы не предупреждаем! Дела делает, а в общак ничего не сдает. Ну!

— Зомби всегда в одиночку работает, — с внезапной гордостью сказал этот подонок. — Я один у него в доверенных хожу.

— Вот и хорошо. Вот и чудненько. Давай рассказывай!

— Да и рассказывать-то нечего. Дело только его самого касается и дохода никакого не даст. Наоборот, одни расходы. Вылечиться Зомби хочет. Готов любые деньги заплатить. Прослышал, что новый метод есть, только стоит дорого. Фетальная терапия называется, слыхал? Да где уж тебе!

— Ну ты, умник! Фетальной я не знаю, а фекальную очень хорошо! Вот щас в фекалиях, в говне то есть по-научному, тебя и будем лечить! Говори дальше!

— Фетальная терапия значит клеточная, — наставительно сказал антиквар. — Пока это дело не совсем… открытое, скажем так, то есть открытие-то есть, но вроде как добропорядочные граждане, — слова эти Мелихов произнес с презрением, — считают клеточную терапию вроде как аморальной. — Он усмехнулся.

— Да в чем она заключается-то? Ты по делу говори, а не базарь попусту. Время — деньги, как говорят умные люди.

— Ну, в больной или стареющий организм вводится особое лекарство, приготовленное из органов или железок неродившихся… — он помолчал и закончил: — существ.

— Чего? — Я похолодел. — Это что после скоблежа у бабы в больничке можно взять, из этого лекарство сделать и от смерти спасать?

— После аборта нельзя. Только у выкидыша. А чего? Сколько женщин мечтают от ребенка избавиться, да срок прошел. Вот тебе и материал для лекарства. А скольким людям можно жизнь спасти!

— Ну вы даете! — с отвращением сказал я. — Уж на что я грешный, сколько людей на тот свет отправил, но такого… И сколько же Зомби имеет с этих… операций?

— Он ничего не имеет. В Штатах такие операции сто тонн стоят. У нас — дешевле. Да и не делают их. Зомби с врачом договорился. Сколько обещал, не знаю, но думаю, порядочно. Да еще материал надо в институт отдать, где аппаратура есть, чтобы препарат изготовить. Это тоже не хухры-мухры. Потому Зомби от вас и ушел. Собой он сейчас занят. Ему, может, жить осталось месяцы. Если лекарство не сделает.

— Ну даете! — снова изумился я. — И что, нашел он такого лекаря?

— Нашел… А не знаю я, — вдруг спохватился антиквар. — С пьяных глаз несу ахинею, а ты и поверил, — вдруг рассмеялся Мелихов. — А где он, точно не знаю, но через гонцов могу передать все ваши просьбы.

— Ну, гад! Ну, сволочь! Так ты мне всю дорогу туфту гонишь, а я и уши развесил. — Я встал. — Последний раз спрашиваю, где твой сука шеф скрывается? — Я замахнулся.

Мелихов сжался.

— Не трожь! Не надо. В Горской он. Домик купил недавно. Тайно от всех. Только я и знаю. — Антиквар назвал адрес.

На прощанье я все-таки врезал ему. Уж больно омерзительный был человечишко. И предупредил:

— Сообщишь своему, что я у тебя был, в тот же час конец придет и тебе, и семейке твоей. — С тем я и ушел.

Чтец смирно сидел в машине.

— Пшел вон! — сказал я, он мигом выскочил и тут же исчез.

Я связался по рации с горпрокуратурой, коротко обрисовал ситуацию, попросил поспешить. Впрочем, я знал, что ребята и без моих напоминаний будут делать все оперативно.

Потом я позвонил из автомата Акимычу.

— А ведь матушка Ирина на сохранении лежит, — напомнил я ему, будто он и сам об этом не знал.

— Приезжай, Слава, будем ждать новостей из прокуратуры, — сказал Евграф Акимович.

Ребята рассказывали, что брали они Зомби тихо, без пыли. Жил он в маленьком деревянном домике в поселке Горская, неподалеку от станции, без охраны. Старался быть как можно незаметнее. При обыске в старинном сундуке нашли изрядное количество ценностей в общей сложности в пересчете на валюту на семьсот тысяч баксов. Среди всего прочего были и иконы редкие и церковная утварь из Троицкой церкви. Ювелир был убит не столько из-за того, что дискос и чашу на сохранение отдал, сколько по причине возможной слежки за ним и выхода на сообщество Зомби. Кстати, подвернулась и еще одна возможность подставить отца Евгения.

Фамилия задержанного была Холопов, имя, отчество — Анатолий Федорович. Судим ранее не был. Работал много лет кладовщиком. Последние годы не работал.

О подробностях его преступной деятельности рассказывать не буду. Скажу только, что специализировался Зомби на русском антиквариате. Были за ним и грабежи, и контрабанда, и убийства. Гордился, сволочь, что за столько лет не засветился ни разу.

Внешность Холопова действительно соответствовала кличке. Среднего роста, худой до невероятности, лицо длинное, щеки впалые, черные глаза, глубоко посаженные, горят лихорадочным недобрым огнем, кожа на лице бледная и словно прозрачная. Впечатление такое, что все кости наружу. Одним словом — череп ходячий.

Конечно, следователя, да и нас с Акимычем в первую очередь интересовал таинственный препарат на основе клеток живых организмов, вернее, неродившихся существ.

— Литературой научной и популярной интересоваться надо, — с усмешкой сказал Анатолий Федорович. — Мне вот приперло, я и занялся.

— Ну так просветите уж нас, неучей, — сказал следователь.

— А все просто! С помощью препарата, сделанного на основе органов или железок неродившегося животного или человека, возможно излечение от смертельных болезней или, к примеру, омоложение, избавление от импотенции. — Он с усмешкой взглянул на сидевшего в сторонке Акимыча. — Если такое явление, к примеру, в тягость кому-либо. То есть берется пятимесячный или шестимесячный выкидыш, у которого отсекаются определенные органы, замораживаются на специальной аппаратуре. Потом из этих ненужных, выкинутых предметов изготавливается чудо-лекарство.

Этот ублюдок так и сказал: «ненужных, выкинутых предметов».

— Кто же изобрел этот… метод?

— Работал над ним некий Майк Молнер. Сначала в Штатах, потом в Швейцарии. Кое-какие секреты передал нашим медикам. А они у нас талантливые, на лету схватывают. Да и Молнер деньгами помог, аппаратура больно дорогая.

— Давайте уточним ваше участие в этих делах.

— Я участвовал как лицо заинтересованное. У меня рак в предпоследней, а может, и в последней стадии. Мне жить осталось считанные месяцы. Не взяли бы вы меня, может, стал бы я первым в России или даже в мире человеком, излеченным с помощью нового препарата. Во все энциклопедии вошел бы. Глядишь, сослужил бы и добрую службу людям. Не все же в бандитах ходить.

— Так что же до сих пор препарат не получил? Ты же посылал уже однажды Онучина в «командировку» в Москву?

— То были органы развившегося эмбриона овцы. Мне из Швейцарии привезли. Там вроде есть порода овец, у которых иммунитет к раковым заболеваниям. Да что-то не получилось у наших очкариков. Говорят, из человеческого материала надежнее. Вот и я так подумал.

— Вот и в концлагерях эсэсовские врачи считали, что с «человеческим материалом» работать надежнее. Да они и за людей-то не считали тех, над кем опыты проводили.

— А в данном случае и впрямь человека как такового еще и нет вовсе. Мало ли баб аборты делают. И преступлением это никто не считает. А кое-кто срок пропустит, спохватится — и к врачу. Так ведь искусственные выкидыши — тот же самый аборт. А скольким людям спасение!

— И ты, значит, договорился, вернее купил врача, чтобы тебе этот «человеческий материал» предоставил? — Следователь, видно, сам не заметил, как перешел с ублюдком на «ты».

— Договорился. А чего не договориться! Ему все равно куда отходы девать. А тут деньги большие.

— И давно у вас договоренность состоялась? И с кем?

— Давно. С доктором… — И Зомби назвал врача из больницы, где лежала Ирина Дьяконова. — Да только случая подходящего не было. От бомжих да наркоманок мне клетки не нужны. Я тоже не дурак. В наследственности понимаю кое-что.

— И когда в больницу легла Дьяконова, вы решили, что это и есть тот самый случай, так? — вмешался Евграф Акимович.

— Так. Хотя о Дьяконовых разговор особый. У меня с ними давние счеты… Можно сказать, с самой юности.

— Вы позволите? — обратился Акимыч к следователю. Тот молча кивнул.

— Так расскажите, за что вы так Дьяконовых невзлюбили? — спросил Стрельцов.

— Женька жить не должен! — ощерился Зомби. — Еще бы немного, и сдох бы он… А я бы еще пожил… С помощью ихнего «материала».

— Да откуда такая ненависть?

— Он всегда меня обходил! Женька и сильнее, и ловчее! И девушки его любят! А я, вишь ли, урод! В школе вместе учились, вроде не разлей вода были. А я его уже тогда невзлюбил. Потом в семинарию вместе поступили. Меня из третьего класса выгнали за непристойное поведение. А причина — Ирина Панина. Оба мы за ней ухлестывали. А меня обвинили, будто я ее чуть ли не изнасиловать пытался. Евгений семинарию окончил, женился на Ирине, со временем настоятелем стал. А я как был уродом, так и остался. Я давно поклялся себе, что отомщу. Холил в себе ненависть, лелеял, мечтал… Ох, как я мечтал!.. Но малость не успел… Опять Женюша обошел меня, хоть крови я ему попортил немало. Надеюсь, сынок теперь с иглы не слезет. А это уже не человек! Да и с Ириной вы небось не успеете. Ей сегодня с утра должны были операцию делать… — Лицо Зомби осветилось подобием улыбки. — Хоть и не попользуюсь, но… одним Дьяконовым на свете меньше.

Следователь вышел в коридор. Я тоже сорвался с места.

Со Смолиным мы приехали в роддом к двенадцати часам. Дьяконова была в палате. Цела и невредима. А вот врача, нужного нам, в больнице не было. Накануне его случайно задела крылом машина. Легкие ушибы, перелом мизинца на левой руке. «Божья воля сильнее дьявольской», — подумал я. Сестричку, которая в паре с ним должна была работать, мы задержали и привезли в прокуратуру. Поплакала, потом призналась, что согласилась помочь доктору. Польстилась на деньги, естественно, все на те же зеленые!

Вечером я сидел дома один и пил водку. Хотел заглушить омерзение к людям, да и к себе тоже.

Впрочем, моя ненависть была криком рассерженного младенца по сравнению с той, что холил и лелеял в себе гражданин Холопов Анатолий Федорович, по кличке Зомби. Это была какая-то особая, патологическая ненависть, которая сжигала его изнутри, выжгла душу, да и тело! Долгие десятилетия носить в себе это одно-единственное чувство, подчинить ему все свои поступки, все замыслы и планы… Всю жизнь посвятить ненависти!..

Водка кончилась, но ни облегчения, ни опьянения я не чувствовал.

Пришла жена Ася, изумилась, что пью один, достала откуда-то заначку — бутылку коньяка, сказала:

— Раз уж надумал пострадать, давай страдать вместе! И учти: похмелиться завтра не дам. Не на что! Так что завтра страдания будут продолжены, только уже по физической, а не морально-нравственной причине!

Да! Чуть было не забыл! За сданный задним числом ствол, принадлежавший Домовому, прокурор пригрозил сроком. Спасибо, Акимыч выручил. Из уважения к его заслугам и меня простили. А из редакции газеты «Беспредел криминала» за такое не выгонят.

Фильку взяли на Кузнечном рынке. Он был в трусах и домашних тапочках. В милицейском «газике» Филька сначала молчал, потом вдруг прослезился и стал заверять омоновца, что ему и нужно-то всего «тридцать капель», иначе его хрупкое сердце не выдержит, душа надорвется, и он, Филька, покинет этот мир «через повешение». Получив в зубы, Филька замолк, потом вдруг оглянулся по сторонам, вгляделся в патрульного и тихо сказал:

— Слышь, Абдулла, у меня три конфетки всего осталось. Ты меня выпусти, я мигом толкну их. Не виноват я перед вами. Так и старшому скажи!

Следует отметить, что «Абдуллой» Филька называл каждого представителя «кавказской национальности» и в данном случае принял омоновца за азербайджанца, время от времени поручавшего ему сбывать на Кузнечном порошки, или «дурь», как их называл «Абдулла». Омоновец, естественно, не принял всерьез предложение хорошо известного во всем районе алкаша.

Каково же было удивление ментов, когда в «обезьяннике» вконец расклеившийся, трясущийся Филька вытащил из потайного карманчика в трусах три смятых пакетика, свернутых наподобие карамелек, и стал предлагать дежурному обменять их на пузырек «Красной шапочки», или, попросту говоря, технического спирта. Пакетики, естественно, тут же отобрали, обменяв их на легонький подарочек в глаз, от которого пол-лица у Фильки стало вскоре багрово-синим. Но допросить Фильку не удалось, поскольку он забился в угол, стал хныкать и кричать, чтоб из «обезьянника» выгнали египетскую мумию с лохматой головой, которая тянется к нему своими иссохшими черными руками и норовит задушить… Сначала Фильке не поверили и попытались угомонить. Но тот стал биться о прутья, рыдать и гнать из «обезьянника» страшенных крыс и гномиков в мундирах. Пришлось вызвать «скорую». Фильку спеленали, сделали ему «гусиные лапки» с помощью простыней и увезли. Очнулся он в палате, где мыкали горе еще двадцать два человека. И были среди них всякие: и те, у кого «крыша поехала», и алкаши, и любители поторчать.

Просидел Филька в психушке три месяца. За все это время навестили его лишь старушка — соседка по коммуналке, которой позвонил лечащий врач, да лейтенант из пятого отделения. Соседка принесла Фильке штаны, ботинки с носками и пиджачишко. Рубаху, правда, забыла. А может, не нашла по причине отсутствия оной. Лейтенант ничего не принес, но расспрашивал его подробно: почему в трусах и тапочках, почему на Кузнечный, да кто такой «Абдулла» и где находится его «малина».

По поводу своего внешнего вида Филька пояснил, что одеваться утром ему было недосуг, поскольку требовалось поскорее опохмелиться. Да он и сам не заметил, что в одних трусах был. Об остальном говорить долго не хотел, но наконец признался, что дает ему один знакомый кавказец пакетики, продав которые, он и приобретает спасительные пузырьки «Красной шапочки», а иной раз и чистой водочкой балуется… Тут Филька помолчал, помялся и наконец, набравшись духу, сказал, что он, Филимон Утехин, как гражданин демократической России, является врагом всяких мафий, которые калечат русский народ наркотой и портят… тут Филька запнулся, но потом четко выговорил: «генофонд нации». Поэтому он готов содействовать демократической власти в разоблачении и поимке банды торговцев наркотиками.

Договорились они с лейтенантом, что, как только Филимона Утехина выпишут, он разыщет «Абдуллу» и наведет на него ментов. Фильку выписали из психушки в понедельник, 20 ноября, в 11 часов утра.

Днем его видели уже крепко навеселе на улице Марата, у дома номер 11, а вечером в 22 часа некий прохожий позвонил в отделение и сообщил, что в подворотне дома номер 13 по улице Марата лежит человек в луже крови.

Гражданин Филимон Утехин был убит двумя ударами ножа. Дело вел лейтенант, который вскоре попросил у начальства санкцию на закрытие следствия, поскольку убитый был пьян и, очевидно, не поладил с кем-то из собутыльников. Санкцию долго не давали. Начальство считало, что Филька был связан с южной мафией, которая специализировалась на наркотиках, и требовало найти «Абдуллу». По этому случаю омоновцы произвели пару облав на Кузнечном, загребли несколько лиц «кавказской национальности», большинство из которых оказались ни в чем таком не замешаны. Но двоих, одного из которых звали Мамедом, посадили, тем более что нашли у него на квартире при обыске мешочек маковой соломки. Однако сам Мамед твердил, что держал наркоту для себя, имен никаких не назвал, не вспомнил никого, кроме алкаша, которого, как он сказал, может, и звали Филькой, хотя он и не уверен, поскольку русские имена запоминает плохо. А алкаша помнит, потому что тот однажды у него в квартире был. Здесь его щедрый кавказский хозяин угощал водкой за то, что тот помог ему разгрузить машину яблок на рынке… А неблагодарный русский алкаш украл у него драгоценный продукт, без которого гражданин Азербайджана жить не может, так как болен хроническим, смертельным недугом — наркоманией.

Однако с тех пор он этого алкаша не видел, о краже и думать забыл. Было это аж год назад, а характер у него, Мамеда, мягкий, отходчивый, он этого проклятого Фильку, поскольку сразу не убил, теперь уже, конечно, простил и не вспоминал.

Лейтенант все складно в рапорте изложил, все ниточки связал, копию рапорта, как положено, отправили в Управление, а дело вскоре закрыли.

«Бананы подешевели», — меланхолично констатировал Евграф Акимович, останавливаясь у ларька. «Пустячок, а приятно», — расхожей приговоркой Евграф Акимович пытался отогнать раздражение, которое последнее время частенько овладевало им. Сегодня причиной недовольства старшего следователя прокуратуры была необходимость идти на работу. То есть не сам факт наступления очередного будничного рабочего дня, а та встреча, которая предстояла ему в прокуратуре. «Взять большую связку или маленькую?» — тягуче размышлял Евграф Акимович. В вопросе покупки бананов заранее все было ясно. Евграф Акимович всегда брал большую. Бананы были не только любимым его лакомством, но и заменяли биточки с макаронами в столовой, стоящие ровно столько же, сколько килограмм бананов, но проигрывающие последним по всем статьям. Так что брать надо было, конечно, килограмма полтора, но раздумывал Евграф Акимович опять-таки для того, чтобы оттянуть хоть немного встречу с дамочкой-корреспонденткой местного радио, которую ему навязал шеф, рекомендовавший старшего следователя как крупнейшего специалиста в области раскрытия кровавых преступлений.

В прокуратуре у дверей его кабинета уже сидела дама средних лет. «Искусствоведша» — определил для себя Евграф Акимович. Всех женщин за сорок он делил на «трудяг», «хохлаток» и «искусствоведш». Последняя категория почему-то в его сознании ассоциировалась с чем-то отвратительно претенциозным, то есть с существом, говорящим на людях исключительно «высоким штилем», постоянно вспоминающим имена наимоднейших режиссеров, актеров и художников, но при этом не брезгующим самым похабным матом, которым «искусствоведши», как правило, свободно пользовались в своем кругу за стаканом коньяка, рассуждая о безвременной кончине итальянского кино.

— Евграф Акимович? — спросила дама. — А я уже на часах. У вас ведь дел невпроворот, вот я и боялась упустить вас.

— Проходите, — буркнул Евграф Акимович, все больше злясь уже не только на «искусствоведшу», но и на самого себя за бессмысленное раздражение.

Корреспондентка представилась Ириной Самойловной и, плотно усевшись в гостевое кресло (кстати, единственное во всем отделе), стала копаться в сумочке. Это тоже было, как считал Евграф Акимович, характерной чертой «искусствоведш», как, впрочем, и «хохлаток». Но те копались по рассеянности, а эти от того, что в сумочках у них, как правило, царил такой бардак, что даже диктофона, который пыталась выудить корреспондентка, так сразу, вдруг не найдешь, поскольку навалено всего изрядно: французская косметика и театральные программки, и наверняка брошюрка о новомодном ботаническом чуде американского происхождения.

Продолжая поиски диктофона, Ирина Самойловна с тоской думала об очередном «солдафоне», с которым ей придется беседовать ради хлеба насущного.

— Как вы оцениваете сегодняшний уровень преступности? — начала корреспондентка.

Банальный вопрос вызвал тихую ярость следователя.

— Хорошо оцениваю, — коротко ответил он. — Преступность на высоте!

— Но как же быть, Евграф Акимыч? — театрально ахнула «искусствоведша». — Ведь на улицу страшно выйти. На нас просто охотятся!

— Ну не так уж все ужасно! — возразил следователь. — Бананы вот я люблю, — ни к месту сказал он. — И, вынув связку из портфеля, аккуратно положил ее в небольшой холодильник — тоже единственный на весь отдел. Несколько ошарашенная таким оборотом дела, «искусствоведша» решила сменить тон.

— Итак, Евграф Акимыч, вы считаете, можно сказать, что преступность достигла своего пика?

— Не знаю, — брякнул следователь. — Может, и не достигла. Не задумываюсь над этим, знаете ли. Мы их ловим и сажаем. Посадим — выпустим. Они снова убивают, мы снова сажаем — все своим чередом.

Содержательную беседу прервал телефон. Звонил шеф.

— Как там с делом Николаева, Евграф Акимыч? Будем закрывать?

— Повременим, — ответил Евграф Акимович, — повременим, а там и закроем.

Шеф помолчал, потом как-то многозначительно сказал:

— Ну-ну, разбирайся. Только постарайся побыстрее. Мне для отчета лишнего жмурика представлять ни к чему. А через неделю справку посылать.

— Скоро, скоро закроем, — успокоил шефа следователь.

Решив, что звонок начальства достаточно веский повод, чтобы спровадить «искусствоведшу», он быстренько ответил на ее вопросы, стараясь больше не хамить, и Ирина Самойловна удалилась, уверенная, что больше из «солдафона» ничего не выжмешь, — да и зачем: сюжетец минут на пять уже есть.

Дело Николаева на первый взгляд было ясное и простое, но кое-какие пункты оставались не только не ясными, но и «наводящими на размышления» — по любимому выражению старшего следователя.

И началось оно, в общем, обычно.

По 02 позвонил некто гражданин Михальченко и заявил, что, придя утром к своему приятелю Николаеву, обнаружил его мертвым. «Скорая» прибыла на место происшествия и установила, что смерть наступила в результате передозировки наркотика, введенного внутривенно.

А поскольку покойник был, судя по обстановке квартиры, не из бедных, да еще памятуя, что прокуратура просила ставить ее в известность о каждом случае смерти, связанной с наркотиками, следователь из районной бригады позвонил Евграфу Акимовичу, которому и пришлось ехать на Петроградскую.

Служебная «девятка», покружив по переулкам, остановилась у старого здания начала века. «Стиль „модерн“», — отметил Евграф Акимович и тут же чертыхнулся. Мысли были явно не по делу.

Старенький лифт, скрипя, поднял их на третий этаж. Квартира давно уже перестала быть коммунальной. Ее откупили, расселив жильцов, кого в однокомнатные, кого «на деревню к дедушке». Во второй по коридору комнате хлопотали эксперты. Покойник лежал на обширной кровати, одеяло сползло на пол. Был он совершенно голый. На полу валялся шприц, на тумбочке — склянки, ложечки, рюмка с недопитым коньяком. Евграф Акимович прошелся по комнате, открыл шкаф. В нем висело несколько костюмов, два платья, юбка.

Вадим из лаборатории снимал отпечатки пальцев с рюмки.

— Ну и как? — спросил его Евграф Акимович.

— В основном ясно, хозяин. Но и еще кто-то был.

В сверкающей кафелем и зеркалами ванной комнате стояло множество пузырьков, лосьонов, баночек с кремами, шампуней.

В соседней комнате — очевидно, гостиной — сидел (как следовало из протокола допроса) Михальченко Виталий Алексеевич, сорока шести лет, русский, директор частного коммерческого издательства «Мефисто».

Евграф Акимович бегло пробежал протокол. Михальченко зашел к приятелю утром, чтобы узнать, не случилось ли с ним чего, в смысле не захворал ли, потому что накануне Николаева не было на работе. Дверь квартиры была закрыта, на звонки никто не откликался, но у него имелся ключ — Николаев время от времени уезжал по делам службы, а в таких случаях он просил друга присматривать за квартирой, поливать цветы и вообще…

Работали они в одной фирме: Николаев Никита Васильевич заведовал отделом рекламы и реализации. Владел третьим по значимости пакетом акций фирмы.

Михальченко был явно растерян и угнетен.

— Итак, Виталий Алексеевич, вы были дружны с покойным?

— Да, мы вместе… давно уже работаем, а до этого учились на журфаке.

— Вы знали, что Николаев был наркоманом?

— Да, в общем, знал. Хотя казалось, что все еще не так страшно. Сам Никита говорил, что может остановиться, когда захочет.

— А вам он предлагал попробовать?

— Ну курил я пару раз сигареты с какой-то дрянью, так ведь все курят.

— У него была подруга?

— Н-не знаю. — Михальченко явно растерялся. — Конечно, время от времени бывали женщины. Но насчет постоянной — не уверен.

— Вы вчера вечером здесь были? — сменил тему старший следователь.

— Был, то есть заходил на несколько минут. Никиты, как я уже говорил, не было на работе, на звонки он не отвечал, вот я и зашел, думал, может, он захандрил, отключил телефон. У него бывало такое. Приступы депрессии, — пояснил он.

— И что же вы увидели?

— Да ничего особенного… вот только Никита был какой-то нервный, все вроде хотел, чтобы я поскорее ушел. Ну я оставил ему документы кое-какие, чтобы разобрался, подписал, — на нас типография давит, требует бумагу, материалы, деньги за печать… а с продажей дела не очень… Нет, я не понимаю…

— И я не понимаю, — прервал его Евграф Акимович. — Кто еще при вас приходил к нему?

— Заходил сосед, спросил, нет ли у Никиты диска Чарли Паркера. Быстро ушел.

— Диск взял?

— Взял.

— Как его звать?

— Кого?

— Соседа.

— Володя, молодой парень. Лет двадцать шесть — двадцать семь.

— А все-таки где вы брали наркотики?

— Ну почему же во множественном числе? Я тут ни при чем!

— Но вы же сказали, что курили пару раз травку.

— Да, но где он покупал эту гадость, точно не знаю. Вроде на Кузнечном или на Сытном.

— А что-нибудь более серьезное — опиаты, кокаин?

— Нет, нет, — замахал руками Михальченко. — Об этом я ничего не знаю.

— Так зачем же вы все-таки сегодня зашли к Николаеву?

— Так я уже говорил! На работу он не вышел, я решил заехать, проведать.

— Ну ладно, пока можете быть свободны. Я вызову вас повесткой.

После ухода Михальченко Евграф Акимович попросил оперативника позвать соседа.

Тот был не столько испуган, сколько заинтересован, сказал, что действительно заходил за компакт-диском и принес его через два часа.

— Николаев был один?

— В первый раз здесь был Виталий Алексеевич, во второй вроде никого, но в ванной как будто был слышен шум воды.

— А кто к нему обычно заходит? Часто бывают гости?

— Нечасто. Чаще всего Виталий Алексеевич. Они… вроде бы друзья…

— А наркотики попробовать вам здесь не предлагали?

— Нет, ничего такого. Один раз у меня были друзья, мы выпили, ну не хватило, как обычно, я зашел тогда к Никите спросить, нет ли у него бутылки коньяка, в лавку бежать было лень. Никита бутылку дал и предложил попробовать сигарету с травкой. Я взял, дома выкурил и… отрубился. Не помню, как и гости ушли. Больше не пробовал никогда.

Евграф Акимович вздохнул, собрал бумаги. Когда сосед ушел, спросил у эксперта:

— Ну, что с пальцами?

— Кроме хозяина, есть еще Михальченко и соседа этого, правда, в ванной есть несколько смазанных чужих «пальчиков».

— А на шприце?

— Только хозяина.

— Ладно. Если закончили, поехали. Представишь вечером рапорт.

Вошли санитары, увезли тело в морг.

Евграф Акимович вздохнул:

«А может, самоубийство? Мужик страдал депрессиями, кололся… Впрочем, пошли они все!»

Евграф Акимович вспомнил журналистку. «Дура! Ее бы в эту грязь, к наркоманам, киллерам, бандитам…»

Он сел в машину и поехал в прокуратуру, где засел за все последние рапорта о преступлениях, связанных с наркотиками, но почти все они вроде бы не стыковались друг с другом. Проще всего, конечно, считать, что Николаев по оплошности ввел себе слишком большую дозу. Но… Уж больно много «но»…

Было это дней десять тому назад.

В баню, что на улице Гастелло, Евграфа Акимовича вызвали во второй половине дня.

Поначалу старший следователь не мог понять, почему из-за тела, обнаруженного в сауне, звонят ему в прокуратуру, если занимается такими вещами район.

— Ну и что? Ну нашли труп, — принялся было отбрехиваться Евграф Акимович. — Ну в бане, в сауне! Стало человеку с сердцем плохо — вот и помер в одночасье, бедолага. Мало что ли таких случаев?!

— Да нет, — дежурный ему. — Покойник-то вроде к вам имеет отношение. Записочку на теле нашли: «Акимыч! Так будет со всеми твоими птичками!»

— Ах ты… — в сердцах выругался старший следователь. — Сейчас выезжаю.

Одеваясь, Евграф Акимович чертыхался на чем свет стоит. Да и то! Убитый числился у него под кличкой Ласточка, и Акимыч считал его ценным агентом. Вот уже восемь месяцев сидел он в свите «Михалыча», одного из заправил крупной банды, не самого, правда, крутого, но все же… И вот такая непруха…

Отделение было закрыто «по техническим причинам». Эксперты свою работу уже сделали. К приезду Евграфа Акимовича милицейская бригада уже составила первый рапорт, из которого следовало, что гражданин Шалыгин Валентин Павлович был убит путем удушения простыней, свернутой жгутом.

Евграф Акимович пожелал осмотреть место происшествия. Его сопровождал молодой следователь райотдела Таратайкин — второй год после юрфака, но, как утверждало начальство, «весьма перспективный».

— Вот, товарищ старший следователь, тело обнаружил банщик Анатолий Возжухин, он здесь уже двадцать два года бессменно работает. — «Небось хлебное местечко», — мельком подумал Евграф Акимович. — Убитый лежал плашмя на верхней полке.

— А почему никто раньше его не обнаружил?

— Здесь две кабинки, — охотно пояснил Таратайкин, — когда нет особо важных гостей, открыты обе. В этот раз было трое из «деловых». Для них у банщика ключик есть. Когда они парятся, никто войти не может.

Шалыгин, очевидно, присоединился к ним уже в мыльной, поскольку банщик утверждает, что почетные гости пришли втроем, заплатили три тарифа, взяли простыней шесть штук, шесть веников новеньких, не пользованных: три березовых и три дубовых, пузырек эвкалиптовой настойки и отправились париться. Отдыхать вышли все вместе, втроем. Обмотавшись простынями, заглянули в бар, где выпили бутылку армянского коньяка, закусили бананами. «Вот сволочи», — почему-то не одобрил Евграф Акимович. Снова ушли париться. Затем оделись и вышли. Все так же втроем. Шалыгина никто с ними не видел. И кабинку тоже долго еще, с час, Возжухин не открывал, поскольку народу было мало — баня нынче дорогая, — а уж потом, часам к двум, когда стали появляться любители и завсегдатаи, открыл, заглянул для формальности — проверить, все ли в порядке, — и обнаружил труп.

— Что курили? — спросил Евграф Акимович.

Следователь смешался, потом сказал:

— Окурков в бане не было никаких. Бармен все пепельницы очистил.

— Места, где сидели, осмотрели?

— Так точно. На одном кресле между сиденьем и спинкой нашли расческу импортную с зеркальцем. Но после них здесь уже были другие посетители. Так что, чья она, пока не ясно.

— А что с одеждой Шалыгина?

— Ничего интересного. Разве что в бумажнике однодолларовая бумажка, откатанная на ксероксе одной стороной, на обороте которой надпись: «Не забудь отца радного».

— Банщик их давно знает?

— Говорит, были раза два с большой компанией, лиц не помнит, имен не знает. Одного дружки окликали вроде Магометом, а может, Махмудом, но авторитетов в той компании как будто не было, поскольку Возжухин пару раз Михалыча видел, когда ребята на всю ночь «люкс» арендовали, а Возжухина в помощь банщикам призывали, чтобы, значит, сервис был на высоте. На двоих парильщиков по банщику. А было их всего шестеро да шесть девок.

— Ладно! Все подробно напишешь и мне пришлешь. Да не забудь словесные портреты всех троих. Опять же свидетелей желательно отыскать. Кто-нибудь из завсегдатаев в этот раз мылся?

— Спрашивал, — безнадежно махнул рукой Таратайкин. — Были, говорит, шапочные знакомые. Парочка. Один — летчик бывший, ныне «кадровый» алкаш, где живет, не знает, а звать Аркашей. Второй, Мишаня, вроде слесарит где-то, место жительства опять же неизвестно.

— Ну ищите, действуйте. Хотя… — И Евграф Акимович, махнув рукой, пошел к выходу.

Просматривая рапорта об убийстве Шалыгина — Ласточки, безвестного алкаша Фильки и смерти Николаева, Евграф Акимович явственно чувствовал, что чем-то они все связаны.

Старший следователь посидел, перечитывая опись вещей, сделанную в спальне покойного Николаева, и вдруг чуть не задохнулся. Да как же он сразу не обратил внимания. «Старый дурак! Все хочется как побыстрее, чтоб начальству доложить! А такого вещдока не заметил!» В списке под номером двадцать девять значилось: декоративная американская банкнота «один доллар». Ксерокопия. Надпись на обороте: «Не забудь отца радного». Так и написано: «радного».

Евграф Акимович захлопнул папку, вызвал машину, спрятал дела в сейф и поехал в издательство. Здесь он прошел в кабинет директора, удобно устроился в мягком современном кресле и приветливо сказал:

— Искренне соболезную вам, Виталий Алексеевич, по себе знаю, как тяжело переживать кончину одного из работников, тем более дельного, тем паче близкого друга.

— Да, это трудно. Не знаю уж, как теперь и быть. Поскольку у Никиты в руках были все нити в деловых кругах. Не представляю, за что и браться. Все дела остановились.

— А зарплата у Николаева большая была? Жил-то он вроде широко. Квартиру купил на Петроградской, обставил, да и наркота в немалые деньги обходилась.

— Да, получал он прилично. Последнее время выходило восемьсот-девятьсот тысяч.

— А из фонда, из прибыли ничего не брал?

— Нет. Фонд, акции — дело святое. Вся прибыль шла на развитие производства. Ну конечно, проценты с накоплений иногда снимал Никита. Зарплата вроде бы и большая, да по нынешним временам не так чтобы и очень.

— Может, долги водились?

— Не знаю… последнее время как-то стал метаться Никита, бывало, что и жаловался, мол, прибыли маловато. Продукция плохо идет.

— А посторонних, незнакомых вам людей у него не встречали? Ведь у кого-то он покупал опий?.

— Нет, не припомню.

— И еще один очень важный вопрос, Виталий Алексеевич. Скажите, раствор Николаев сам себе готовил или ему помогал кто?

Михальченко вдруг смешался, долго молчал.

— Вы, Евграф Акимыч, ставите меня в трудное положение. Дело в том, что в наркотиках я вообще ничего не понимаю. Как я уже говорил, в гостях у Никиты пару раз курил какую-то дрянь. Не очень-то и понравилось. Вот вкупе с коньяком с ног сшибает. А у меня как раз неприятности были, хотелось забыться. Но когда Никиту упрекал в излишнем увлечении наркотиками, он мне однажды и сказал: «Да я и развести-то эту дрянь толком не умею, а ты говоришь — наркоман!»

— Так, значит, кто-то ему помогал. И вы говорите, что никого из незнакомых у него не встречали?

— Да вот в этом-то и сложность. Потому я и говорю, что вы ставите меня в неловкое положение. Не хочется невинного человека впутывать. При мне незнакомых у него не было. А раствор ему пару раз готовила наша общая знакомая — медсестра из шестой больницы. Но она точно никакого отношения к снабжению Никиты этой дрянью не имеет.

— А почему вы так решили?

— Да просто влюбилась она в него, когда однажды Никита сам в эту больницу пришел и в платной палате неделю отлежал. Ломка была у него. По-моему, первый раз в жизни. После этого Лиза стала к нему захаживать. Уговаривала бросить, разные методы лечения предлагала, даже каких-то «Анонимных наркоманов» вспоминала. Но когда Никита уж очень бушевал, она ему раствор готовила. И было это, при мне во всяком случае, два раза.

— Фамилию и адрес знаете?

— Куркина Елизавета, а вот отчества… прошу прощения… просто Лизочка… Адрес… Где-то в Сосновой Поляне она живет. Точно не знаю.

Евграф Акимович еще поболтал с директором, тот пожаловался на трудности с полиграфией, на нехватку грамотных людей в отделе рекламы и сказал, что в ближайшие дни нужно взять в штат двух человек, а подходящих найти не могут.

— А что, какие-то особые требования? — поинтересовался Евграф Акимович.

— Да нет, обычные. Не старше тридцати пяти, энергичный, литературное образование и самое главное — талант общения. К сожалению, таким талантом обладают очень немногие молодые люди.

— Да, пожалуй. Ну что ж, желаю успехов. Думаю, придется вас еще пару раз потревожить, Виталий Алексеевич.

— Конечно, конечно. Чем могу, всегда готов.

Однако по внешнему виду Михальченко трудно было сказать, что он рад общению со старшим следователем.

Вернувшись в прокуратуру, Евграф Акимович позвонил Славе Батогову — разбитному, обаятельному, ясноглазому блондину — оперативнику с внешностью рэкетира средней руки, который за семь лет работы в органах внутренних дел успел пройти все, кроме разве что медных труб. Поскольку задания Батогов выполнял исключительно деликатные, появлялся он в прокуратуре лишь в крайнем случае, в основном же работал в городе — для прикрытия — в коммерческой сфере.

Слава явился через час, как всегда, внешне серьезный, доложился.

— Господин старший следователь Стрельцов, капитан Батогов по вашему приказанию явился!

Евграф Акимович давно уже смирился с подчеркнуто шутовским обращением «господин», хотя в милиции, как и в армии, до сих пор не могли отказаться от «товарищей».

— Садись, Слава, банан хочешь?

— Никак нет. Биточки с макаронами калорийнее, — лучезарно улыбаясь, заявил Батогов. — Да и день к закату клонится. — Капитан явно намекал на то, что к концу рабочего дня связку свою Евграф Акимович приканчивал.

— Обижаешь, гражданин начальник, парочка еще есть. Впрочем, не желаешь, и ладно. Дело вот какое. У тебя среди рекламщиков, журналистов, писателей знакомых нет?

— Как не быть? Сам отчасти писатель, — с достоинством ответил Слава.

Батогов действительно после юрфака три года заочно учился в Литературном институте, и даже выпустил книжку с повестью о некоем герое соцтруда и парочкой рассказов.

— Вот и хорошо. Кроме литературных, придется и коммерсантские связи подключить. Будешь устраиваться в отдел рекламы и реализации издательства «Мефисто». Дежурного «семерки» я предупредил, явишься к нему, возьмешь свои ксивы, да назубок выучи.

Они коротко обговорили легенду, которая, впрочем, не очень расходилась с действительностью.

Вячеслав Батогов (по другим документам Станислав Шестов), тридцати двух лет, после окончания юрфака получил назначение юрисконсультом в Красноводск, но на место работы не явился, за что официально и был наказан лишением права работать по специальности. Однако, ничуть не огорчившись, устроился в новоиспеченный кооператив, председатель которого вскоре был разоблачен как жулик и злостный расхититель госимущества. После этого Стасик Шестов некоторое время находился под следствием, затем дело было прекращено и, уже обзаведясь хорошими связями, официально дисквалифицированный юрист устроился в небольшой швейный кооператив, на деле оказавшийся солидной фабрикой, поставлявшей на советские прилавки «импортный» товар. Лейблы, во всяком случае, на всех платьях, кофточках и юбочках были почти подлинные.

А сырье поставлялось в основном из Душанбе. Через год Шестов стал незаменимым в фирме, и его советы по юридической части не раз спасали кооператив от карающей десницы правосудия. Тут подоспел август 1991 года, началась неразбериха, появился приказ разогнать фабрику и взять с поличным «всех деловых», но потом заменили другим — произвести ревизию, однако частную инициативу не глушить. Шеф — Басаргин — счел за благо на время исчезнуть из России, в чем ему и помог Шестов, ускорив за определенную мзду оформление выездных документов. Шеф вывез, естественно, изрядную сумму в валюте и приличное количество изделий из драгоценного металла. В этом, правда, Шестов ему не помогал, и как Басаргин уладил дело с таможней, оставалось только догадываться. Впрочем, бардак в течение примерно полу года после «путча» был такой, что удивляться ничему не приходилось. Шестов уволился из кооператива, но, имея довольно прочную репутацию «своего» юриста, тут же был приглашен в некий благотворительный фонд, которых, надо сказать, расплодилось в то время видимо-невидимо. На этот раз ни распорядителю фонда, ни его помощникам уехать никуда не удалось, но отделались они легким испугом, получив условные сроки, а Шестов и вовсе был освобожден от уголовной ответственности, по слухам, им же самим и распространенным, за большую взятку.

После этого Батогов, то бишь Шестов, некоторое время не работал, исчез из поля зрения деловых кругов, его «отозвали», как он говорил, с «фронта», и лишь благодаря Евграфу Акимовичу ему удалось не засветиться, хотя начальство упорно, ссылаясь на нехватку оперативных кадров, требовало его участия в повседневных операциях. Акимыч же разрешил ему работать вне Управления, поручая отдельные важные задания.

В 1993 году вернулся Басаргин — солидный, представительный — и активно включился в приватизацию. Батогов пару раз с ним виделся, но на службу к нему не пошел. Заниматься этим делом уже не имело смысла, поскольку официальный бизнес одобрялся в самых высоких инстанциях.

Тем не менее репутация кое-какая у Батогова — Шестова, который к этому времени стал капитаном, была в теневых кругах довольно приличная. И, слава Богу, даже в Управлении мало кто толком знал, кто он и чем занимается, тем более не знали о прошлом. Ходили слухи, что пишет книгу о милиции, и это все.

Получив в 7-й службе трудовую книжку на имя Шестова Станислава Андреевича и два паспорта — общегражданский и заграничный на то же имя, Стасик уехал домой, позвонил парочке коммерсантов, в том числе на всякий случай Басаргину, парочке знакомых писателей средней руки и через три дня сидел в отделе кадров издательства «Мефисто».

Итак, стал я сотрудником отдела рекламы и реализации издательской фирмы. Когда-то, мечтая о литературной карьере, я частенько видел себя издательским работником, для начала редактором, потом, чем черт не шутит, и главным редактором. Но… как говорил один мой институтский друг на второй день беспробудного пьянства, «жись слонжа». Тем не менее хотя бы отчасти юношеские мечты мои осуществились.

Что мне здесь придется делать, кроме выполнения прямых обязанностей, то есть писания рекламных проспектов и аннотаций на книги о вурдалаках и прочей нечисти, на выпуске которых специализировалась фирма, я понятия не имею.

Акимыч, у которого нюх — дай Бог каждому, заверил меня, что дух «Пророка», как он условно назвал мифического Магомета или Мухаммеда, предполагаемого главаря одной из крупных наркобанд, незримо витает вокруг этого издательства, один из работников которого, судя по всему, закадычный дружок директора, недавно благополучно помер от передозировки. А материальное доказательство присутствия призрачного «Пророка» — сувенирные ксерокопии доллара, найденные в спальне Николаева и в кармане Шалыгина с идентичной надписью на обороте «Не забудь отца радного».

Я, правда, с ходу двинул версию, что бумажки эти — напоминания о долгах, за неуплату которых обоих и кончили.

Акимыч не возразил, но и не поддержал моего предположения, только сказал пару ласковых напутственных слов:

— Действуй, Слава, понахрапистее. Обаяй дамочек. Особенно обрати внимание на бухгалтерию, там все сплетни концентрируются.

Деятельность моя началась нормально. Поскольку легче всего знакомиться и завоевывать симпатии за обеденным столом, появлялся я в столовке, одним из первых, и уже через пару дней мне удалось вовремя занять место за столом рядом с главной бухгалтершей — типичной представительницей бухгалтерной категории служащих в моем понимании. Обесцвеченные волосы, завитые мелким бесом, овальное, лишенное всякого выражения лицо и какие-то пустые, блекло-голубые глаза. Именно глаза я решил отметить, задержавшись за столом чуть подольше, и, когда мы остались одни, совершенно искренне заявил:

— Ну, Людмила Валерьевна, у вас такие глаза, что без содрогания просто невозможно на вас смотреть. — И добавил: — Прошу прощения за столь грубый комплимент, но я не смог удержаться.

К моему удивлению, «дама-окунь», как я ее мысленно окрестил, приняла мои идиотские слова за чистую монету и чуть смущенно, но с достоинством ответила:

— Спасибо, Станислав Андреевич, мой муж, он недавно умер, часто любовался моими глазами и говорил примерно то же самое, хотя я лично не вижу в них ничего особенного.

Я чуть не поперхнулся компотом, улыбнулся, и все соображения по поводу безвременной кончины супруга остались при мне.

А уж при виде секретарши издательства я просто расплывался и млел. Кстати, не только по долгу службы. Тамара действительно была вполне в моем вкусе. В меру сообразительная, в меру приветливая. Я, честно говоря, люблю, когда у секретарши всего в меру, особенно сообразительности, потому как уверен, что чрезмерные умственные способности ничего, кроме вреда, женщине на секретарском месте принести не могут. Кроме того, во власти Тамары были факс и ксерокс, которые меня как представителя отдела рекламы и реализации особенно интересовали. Факс стал интересовать меня, когда однажды утром, придя на работу раньше на целых полчаса, я заметил ленту, свисающую из его щели. Очевидно, передача была рано утром. Не отрывая ее, я бегло просмотрел сообщение. Кроме нескольких чисто деловых «факсограмм», я обнаружил две довольно любопытные строчки: «Контракт заключен. Сырье прибудет во вторник».

Казалось бы, что странного? Наши снабженцы как-то говорили мне, что на заре основания издательства для удешевления бумаги закупалось сырье — целлюлоза, которая затем обменивалась на бумажных фабриках на готовую продукцию. Но нынче не 1990 год. И практика закупки сырья давно уже была прекращена. При случае я забрел в производственный отдел, подсел к зам. заведующей и между делом выяснил, что сырье издательство, как правило, уже не закупает, но предложения о закупке время от времени продолжают поступать, и старым клиентам в виде исключения начальство не отказывает.

Поболтавшись около стола Тамары, я между парой комплиментов и двусмысленных намеков спросил, нет ли для нашего отдела какого-нибудь делового сообщения, обещающего миллиардные контракты и соответственно сумасшедшие прибыли. Оказывается, один факс из Новосибирска был, правда, ничего особенного не суливший, — так, небольшой контракт на две тысячи экземпляров. И тут Тамару вызвали в кабинет директора. Я успел вытащить из-под амбарной книги сегодняшний факс, уже разрезанный на соответствующие части, быстро выбрал нужный мне листок и сунул его в свою папку. Поскольку ксероксом, стоящим у дверей бухгалтерии, пользоваться не возбранялось, я откатал бумаженцию и сунул оригинал обратно под амбарную книгу.

Что мог означать факс о сырье, было неясно. Но чем черт не шутит? Может, и впрямь целлюлоза, а может, что-нибудь полюбопытнее? На всякий случай копию я припрятал.

К концу дня прошел слух, что 29 декабря ожидается пьянка в кабаке по поводу встречи Нового года. На следующий день слухи подтвердились. Пьянка, следовательно, будет в среду, а во вторник прибудет какая-то посылочка. Как правило, в издательство привозили только книги в запечатанных пачках из типографии. Основная часть тиража шла на склад. Но десяток пачек из каждого тиража доставляли в издательство. Лежали они обычно в кладовке у завхоза, а когда там не помещались, их складывали в коридоре. Из этого запаса подбирались подарочные комплекты нужным людям в самых различных учреждениях. Здесь же и наши работники могли купить книги по отпускной цене, без спекулятивной надбавки.

Во вторник пришла машина, экспедитор Коля выгрузил восемь пачек очередного бестселлера, сложил в кладовку. Я предложил Коле помощь в переноске пачек, он равнодушно согласился. На вес все пачки были примерно одинаковы, на ощупь тоже, похоже, содержали только книги.

Больше никаких машин не было. Но второй экспедитор часов в пять вечера на издательской «девятке» привез для директора отдельную пачку без наклейки.

— Брак, что ли, директору привезли? — спросил я у Тамары.

— Наоборот, — засмеялась она. — Подборка книг других издательств. Виталию Алексеевичу в резерв, на подарочки в мэрию. После праздников на прием пойдет по поводу нового помещения.

— Ишь ты, своих разве мало? — удивился я.

— Своих-то хватает, да лучше всяких разных, да покрасивее.

На том день и закончился.

Пьянка удалась на славу. Я напропалую ухлестывал за Людмилой Валерьевной и Тамарой, да и других хорошеньких сотрудниц не забывал, однако при этом старался особенно присматриваться к гостям.

Кстати, здесь впервые я лицезрел супругу Виталия Алексеевича Милиту Альфредовну — даму интересную, довольно стройную и не по годам моложавую. Даже явственно видная над верхней губой полоска темной растительности не портила ее.

— Что, не прочь схлестнуться усы на усы? — услышал я рядом мужской голос.

— Да нет, куда уж мне? Хотя дама видная.

Со мной говорил парень — косая сажень в плечах, с бычьей шеей и стрижкой полубокс. «Телохранитель директорский», — догадался я. Бабы в издательстве поговаривали, что этот Василий даже живет в доме своего хозяина, и скорее всего не без оснований, как ехидно заметила однажды Тамара.

— Выпьем? — предложил я Василию. — Кстати, мы не знакомы. Стасик меня зовут.

— Василий, — ответил парень и добавил: — Я свою норму уже принял. А ты, я вижу, маленько перебрал.

— Ну да! — храбро ответил я. — Моя норма немерена.

— Ты на Милиту не особо заглядывайся. Шеф этого не любит, — наставительно заметил Василий и отошел.

Вечер подходил к своему логическому концу. Оставались самые стойкие. Людмила все лезла ко мне и увлекала плясать. Нескольких парней увели подруги. Кто-то кричал: «Давай русскую! Надоело под Америку плясать». Главный художник пытался непослушными пальцами выловить маслину из блюдечка, потом голова его бессильно упала на стол. Я решил, что пора сматываться. Кстати, и Тамара вроде собралась уходить. Я выждал момент, когда Валерьевну кто-то увел курить, и во время танца предложил Тамаре смыться. Мы с ней оделись, вышли на проспект Майорова, то бишь Вознесенский нынче. Едва мы прошли метров пятьдесят и я подумывал уже, как пригласить ее в мастерскую знакомого художника, как вдруг страшный грохот раздался у меня в голове. Падая, я слышал крик Тамары, кто-то еще раз врезал мне башмаком в лицо, я успел схватить этот башмак и дернул на себя, потом каким-то чудом приподнялся и попал кулаком в лицо упавшего, успел ударить еще раз, но, получив в свою очередь пару прямых в голову, отключился.

Кто меня подобрал и доставил домой, не знаю. Утром женушка моя, как обычно в таких случаях молчаливая и угрюмо сосредоточенная, осведомилась, с какими шлюхами я на этот раз путался?

— Почему же непременно со шлюхами? — сказал я, едва шевеля распухшим языком и чувствуя невыносимую головную боль.

— Потому что одна из них доставила тебя сюда. Говорит, на такси. — Ася подала зеркало. Я взглянул и отвернулся.

Мучаясь похмельем и страдая от стыда — дал себя элементарно извазюкать молокососам, — я позвонил Евграфу Акимовичу, который заботливо посоветовал отлежаться, но только день, потом явиться к нему.

— Да, на работу не забудь позвонить, доложиться.

Я позвонил Тамаре, поблагодарил ее за заботу, в смысле за доставку домой, та стала охать и ахать, но кто меня бил, так и не сказала. Обещала только доложить начальству, что на нас вчера напали хулиганы, а Стасик Шестов показал себя истинным героем и джентльменом и по этому случаю пару дней побудет дома.

То, что я пару дней проведу дома, было ясно и без доклада. На работу нужно было выходить только третьего января. А вот почему Тамара не стала распространяться о хулиганах, было не очень ясно. Ну да ладно! Башка трещала так, что у меня тошноту вызывала любая попытка думать о чем-либо, кроме чашки кофе, которую я и получил от своей любимой жены, твердо уверенной, что все мои ссылки на бандитские нападения — пустая болтовня, а причина всех моих несчастий — пьянка и бабы. Поскольку, по ее убеждению, бандиты пьяных бабников не бьют, а сразу убивают «и правильно делают». С этими словами Ася ушла на службу, а я принял три таблетки фенозепама и заснул. Правда, еще до кофе я успел удостовериться, что она не забыла, что состоит в браке не только с Батоговым, но и со Стасиком Шестовым, которого ей вчера доставила прекрасная незнакомка.

Новый год мы с Асей встретили вдвоем, поскольку никого из приятелей видеть мне не хотелось. Я было отключил телефон, но рассудительная Ася включила его, заявив, что мои беспардонные друзья, не дозвонившись, явятся сами по себе, а по телефону от них можно и отбрехаться.

Первого января я отлеживался, тупо играл в тетрис. Больше двадцати двух тысяч никак набить не удавалось, хотя рекорд мой достигал восьмидесяти трех. Установил я его, помнится, когда, мучаясь ревностью, ждал Асю с какой-то презентации в Мариинском дворце полтора месяца тому назад.

Второго января с утра позвонил Евграф Акимович и осведомился, могу ли я показаться на улице, не заинтересуются ли моей видоизменной рожей блюстители порядка. На это я не без пафоса ответил, что живу в свободной стране и могу расхаживать по улицам в любом виде.

— Тогда приезжай, — пресек шеф мои разглагольствования.

Рассудив, что в праздники даже к шефу неприлично являться с пустыми руками, я спер у Аси из «дальней» заначки бутылку «Столичной» (приобретенной в буфете Мариинского дворца и посему вроде бы подлинной), купил по дороге полкило крекера и через час был на Авиационной. Шеф занимал двухкомнатную квартиру в «сталинском» доме у метро. Жилье — последнее и, насколько я знаю, единственное выражение признательности большевиков следователю Стрельцову после двадцати лет его работы в органах правосудия. До 1987 года Евграф Акимович жил в коммуналке на Загородном.

— Все похмеляешься, — хмуро заметил Акимыч, увидев мою бутылку. — Оно, может, и верно. Не похмелившись, помрешь в одночасье, задание не выполнив.

На столе, впрочем, уже стояла бутылка коньяка, рюмки сверкали хрусталем (я знал страшную тайну своего шефа: хрустальных рюмок было всего три и выставлялись они только в исключительных случаях).

Нина Александровна, супруга начальника, не могла не накормить гостя мясом до отвала. Для Евграфа Акимовича огромные шматы свинины, вынимаемой из духовки, были часто сюрпризом, и он далеко не всегда одобрял усердие жены, зная, какие прорехи в семейном бюджете образует такое угощение. А вот непременная связка бананов скромно красовалась в сторонке на подоконнике.

После пары рюмок коньяка и трех кусков замечательного ароматного мяса мир мне показался устроенным великолепно. Однако Акимыч решительно встал, взял бананы и изрек:

— Пойдем-ка, Славик, пораскинем мозгой.

И мы перешли в гостиную, служившую одновременно кабинетом.

Евграф Акимович вынул из кейса (подарок от коллектива к юбилею) две папки. На верхней было крупно выведено: «Дело оперативной проверки» и ниже: «Михальченко А. В.».

— Итак, товарищ Батогов — Шестов, что мы имеем? Михальченко проверили. В психдиспансере не состоит. По нашим учетам пробросили — чисто. Ну пару раз — в 1979 и 1982 годах — задерживался в гостиницах по подозрению в фарце, тогда же получил предложение работать на нас в обмен на, так сказать, «свободу торговли». Не согласился. Больше не предлагали. В 1990-м замечен в контактах с американскими миссионерами. Согласно «делу по профилактике» проведена беседа. Криминала в связях с американцами не замечено. Супруга с 1991 года регулярно посещает собрания евангелистов. Опять же, сам понимаешь, свобода совести у нас нынче. Сам Михальченко предпочитает православие, хотя время от времени захаживает с женой к евангелистам, особенно на эти массовые митинги во всяких дворцах спорта и ДК. Любит мотаться за границу. Ни одна книжная ярмарка не обходится без Михальченко. Да и так просто мир посмотреть не прочь. Ездил с Николаевым и юристом. Вроде заключал какие-то контракты, какие — пока не знаем. По некоторым непроверенным данным есть счета в банках Лондона и Франкфурта. Здесь деньги вкладывает в живопись и иконы. По таможне — чист. У нас пока по нему все. Свою задачу знаешь — подробный социально-психологический портрет: сила, слабости, пороки, связи. Кое-что у нас есть и по связям, но ты разберись в этом поподробнее. Теперь о драке: в чем дело? Полез куда-нибудь не спросясь? Зная тебя, не верю! Скорее всего получил за бабу.

— Скорее всего, — уныло согласился я. — Не из-за этого же! — И я, показав Акимычу копию факса о доставке сырья, объяснил, что под сырьем в данном случае имеется в виду скорее всего целлюлоза.

— Н-да, пожалуй, что из-за целлюлозы бить не стоило, а коли не она, то стоило бы и вовсе прикончить. — Бумажку он, однако, аккуратно вложил в дело.

Открыв вторую папку, Акимыч помолчал, вздохнул.

— Елизавета Куркина — медсестра наркологического отделения — плачет, убивается. Рассказала романтичную историю. Отлежав у них, Николаев, по ее словам, ездил к какому-то старцу в Новгородскую губернию. Тот сказал ему: «Господь тебе посылает ангела-хранителя. Он тебя спасет». Николаев решил, что Лиза и есть его спасительница. Стали встречаться, какое-то время не курил, не кололся. Собирались пожениться. Потом вдруг после очередной поездки в Германию сорвался, стал лаяться с Лизой, кричал, что мешает ему жить, выгонял, дважды заставлял готовить раствор и колоть его. Обычно раствор ему готовил приятель, будто бы знакомый по прежней работе в типографии. Где покупал сырье, не знает, но думает, что в обычных «дырках». Травку, опий, возможно, тот самый «знакомый» из типографии поставлял. По всему выходит, чистая она.

Знакомого зовут Илья, его мы только разок допросили. Говорит, у Никиты всегда был запас своего зелья. И он, Илья, кололся с ним вместе, причем за каждую порцию платил Никита. Посторонних, кроме Лизы и Виталия Алексеевича, почти никогда не видел, один раз, правда, были двое: один русский, называли его Владом, второй — Расул — сказал, что приехал из Средней Азии осмотреться, нельзя ли в Петербурге пристроиться в какую-нибудь фирму, потому как у них в Душанбе стреляют, многие уехать хотят, война надоела. Больше этих людей ни Илья, ни Лиза не видели. Тратил Николаев довольно много, часто делал Лизе дорогие подарки, любил покупать импортные приспособления, купил микроволновую печь, серебряный миксер, кухонный комбайн, само собой, музыкальный центр чуть ли не за полторы тысячи долларов, ну и т. д.

За Ильей мы сейчас ходим, но пока ничего особенного. Мелкая рыбешка. На оптовиков выхода у него, судя по всему, нет.

— А что по Шалыгину, Евграф Акимыч?

— Здесь все темно. — Акимыч нахмурился. — Понимаешь, никто ни в прокуратуре, ни в следственном отделе не знал, что Шалыгин работал на меня. И кликуху его — Ласточка — тоже никто не знал. Как его вычислили?..

— Прокололся где-то, — предположил я.

— Возможно, да только что же ему — жизнь не дорога? Однако посмотрим. Да! Вот еще что! Завтра у тебя выходной, говоришь?

— Да, вроде отмазала меня Тамара на пару дней.

— Тогда вечерком, после рабочего дня, зайди в Управление, пройдись по картотеке анонимных авторов. Посмотришь почерк. Образец — ксеру с той долларовой бумажки — возьмешь с собой. — И Акимыч протянул мне сувенирный доллар с надписью на обороте «Не забудь отца радного». — Лишних людей посвящать в это дело не стоит. Вот вроде и все. И старайся, Славочка, выслуживайся. Тебе очень нужно к Михальченко поближе быть, с друзьями его познакомиться, одним словом, сам знаешь…

На том мы и расстались. Правда, как я ни отнекивался, «Столичную» Нина Александровна обратно мне в сумку засунула. Так что дома я вернул бутылку в Асин тайник и избежал таким образом очередных упреков в пьянстве и тайном распутстве.

На работу я вышел аж пятого января благодаря стараниям Тамары, которая в красках описала мою битву с хулиганами директору, и тот разрешил мне еще пару дней посидеть дома, чтобы явиться, как он выразился, по словам Тамары, представительным и свежим, как и положено заведующему отделом рекламы и реализации. Тут я малость прибалдел. Тома рассмеялась и показала приказ, по которому выходило, что с 3 января господин Шестов С. А. становится начальником, правда, без права обладания акциями фирмы. Но этот сюрприз — еще полсюрприза. Следующим пунктом приказа с работы увольнялся господин Власов Н. П. за несоответствие занимаемой должности, выразившееся в пренебрежении своими прямыми обязанностями. Коля Власов был экспедитором, и Тамара мне наконец-то сообщила, что это он подговорил своих дружков избить меня, потому что давно уже ухлестывал за ней.

Такой поворот событий должен был по идее меня устроить, но исчезновение Коли почему-то огорчило. Мне бы хотелось, чтобы его экспедиторская деятельность проходила у меня на глазах. Причину такого желания я и сам себе толком объяснить не мог.

Ну что ж, назвался груздем…

Виталий Алексеевич велел мне изучить все контракты, прозондировать настроения книгопродавцев, выяснить в бухгалтерии, какие у кого перед нами обязательства, и налаживать новые связи, в чем он как директор обещал всяческое содействие.

— Вашу трудовую книжку я просмотрел. Да и рекомендации у вас хорошие. Сам Басаргин поручительство дал. А пока можете идти домой, поскольку с завтрашнего дня у нас рождественские каникулы до девятого января. А коли дома сидеть без дела скучно, возьмите с собой пару папок. Поизучайте. Но… — тут Виталий Алексеевич сделал паузу, — восьмого числа милости прошу ко мне домой. Соберутся все начальники отделов, фирма у нас небольшая, Рождество — праздник семейный. Вот и отметим его в тесном кругу, по-родственному.

Шел я с работы совершенно в разобранных чувствах. К тому же не давала сосредоточиться болтовня Томы. Прощаясь на Техноложке, Тамара очень мило, но не без значения чмокнула меня в щеку и, сказав «до встречи, рыцарь», умчалась в свое Автово.

А я два дня все прикидывал и так и эдак: зачем я понадобился Михальченко? Но так ничего и не придумал.

Восьмого после долгих консультаций с Асей я надел серый костюм, купленный два года назад за бесценок в одном из магазинов Армии Спасения в Штатах, где гостил у приятеля из эмигрантов «третьей волны», и, нацепив галстук-бабочку, сварганенный Асей из модного некогда галстука, отправился к Михальченко, прихватив по пути три скромненькие розы по десять тонн за каждую для хозяйки дома.

Обитал мой директор на Петроградской неподалеку от дома покойного Николаева.

У входной двери я назвал себя в сетку домофона, замок щелкнул. Дверь квартиры на втором этаже была открыта, и, занимая весь дверной проем, меня поджидал Василий, однако не в камуфляже, как обычно любили сопровождать хозяина «гориллы», а… Боже мой, в смокинге! Звезда Голливуда!

Он провел меня в прихожую, где я снял куртку, при этом, пристраивая ее на вешалку, Василий как бы ненароком обшмонал карманы. Это мне не особенно понравилось, но я промолчал. Квартирка была перестроена по западному образцу, что называется «под люкс». Из прихожей я попал то ли в гостиную, то ли в кухню, где у правой стены элегантно сверкало нечто, напоминающее кухонные плиты. Именно во множественном числе, потому что отличить, где плита, а где стол, непосвященному было невозможно. На расстоянии двух метров от плиты стоял длинный стол. То ли обеденный, то ли для резки овощей и обработки мяса.

Слева у стены сверкала стойка бара, за которой распоряжался сам хозяин, в центре стояли диван и огромный круглый стол со стеклянной поверхностью.

Меня встретила хозяйка в черном платье на лямочках, что выглядело весьма эффектно и подчеркивало атласную белизну шеи и плеч.

«Эх, кабы не усы», — почему-то подумал я, затем расшаркался, вручил розы и даже приложился к ручке. После чего Милита Альфредовна плавно махнула рукой в сторону бара и распевно сказала:

— Стасик! У нас не стесняются. Виталик сделает вам любое пойло, какое бы вы ни измыслили.

Михальченко тут же предложил мне на выбор либо «Манхэттен», либо «Дайкири». На что я ответил, что пусть будут «оба два». И через несколько секунд передо мной стояли два бокала с коктейлями. Один я выпил залпом, насмешив хозяина, который заметил, что я, наверное, и вкуса не почувствовал. Я понял, что веду себя «не светски», засмущался и второй коктейль растянул минут на пять. Из гостей явился пока еще только начальник производственного отдела Григорий Михайлович с супругой, которые чинно потягивали что-то из высоких бокалов.

Хозяин прохаживался вдоль стойки, поддерживал разговор с ними и со мной.

Пользуясь тем, что пока встречать никого не надо было, ко мне подсел Василий.

— Ну как, Стасик, на новом подприще? — Он так и сказал «подприще». Очевидно, полагал это высшим шиком и одновременно выражением доверия.

— Да ничего, осматриваюсь.

— Осматривайся да присматривайся. — Он хитро подмигнул. — А то ведь неровен час придурок какой может неверно понять, как Колян. — И, заметив, что я непроизвольно потрогал правый глаз, рассмеялся. — Да ты не смущайся, такие придурки — исключение. Мы таких не держим. Хотя ты вроде тоже не растерялся. Они ведь тебя уложили уже, а ты ухитрился парочку пометить ручонкой своей. — И без перехода спросил: — Обучался где-нибудь?

— Чему? — простодушно удивился я.

— Рукопашному! В армии в каких частях служил?

— Не служил я. На кафедре военное дело долбил, после окончания автоматом получил младшего лейтенанта.

— Для лоха неплохо, — рассмеялся Василий, довольный неожиданной для самого себя рифмой, и пошел встречать очередного гостя.

Скоро все собрались, кое-кто успел уже принять кроме коктейлей пару рюмок чистой. Но за стол не приглашали.

— Пожрать-то что-нибудь дадут? — тихо спросил я начальника редакционного отдела Максима.

— Дадут, — ответил тот. — Жратвы здесь бывает много. Только Милита без своего «Пророка» за стол не сядет. А он чего-то задерживается.

Я внутренне напрягся, услышав знакомую кликуху, но, вздохнув, сказал:

— Так и напиться недолго, без мяса.

Наконец появился долгожданный гость.

Средних лет, весьма благообразный человек, с мягкой, даже, я бы сказал, чуть растерянной улыбкой, в очках. С ним была маленькая хрупкая женщина — носик чуть вздернутый, в веснушках, глухое платье в мелкий цветочек.

— Пастор Виктор, — представила его собравшимся Милита Альфредовна. — А это его очаровательная, несравненная супруга Галина. Галечка, оставьте своего муженька, присоединяйтесь к дамам.

«Это „Пророк“?» — ошеломленно подумал я. Да нет, чушь собачья. Тот ведь Мухаммед, или Магомет, или черт знает кто. А это просто заурядный свадебный генерал. У каждой богатой бабы должен быть свой «пророк». При этом я почему-то вспомнил последнюю русскую императрицу и Распутина.

Через некоторое время всех пригласили к столу в соседнюю комнату. Ох, что это был за стол! Все еще ошарашенный таким внезапным поворотом дела, я тем не менее не мог не оценить кулинарного богатства рождественского празднества.

В разгар застолья впорхнула Тамара, ее усадили рядом со мной, потеснив каких-то начальников.

После трапезы гостей пригласили осмотреть небольшую коллекцию живописи и икон. Даже я, мало понимая в искусстве, смог оценить вкус и финансовые возможности хозяина.

Тамара не отставала от меня ни на шаг, и я, честно говоря, был рад этому постоянству. Об искусстве она говорила мало, но ее характеристики гостей были довольно оригинальны и точны, как я позднее убедился: начальник производства Климов — толковый, знающий полиграфист, но слишком высоко ценит свой художественный вкус, а посему в первую очередь пропускает через типографию те книги, которые лично ему кажутся более качественными. Начальник снабжения Семенцов — всем снабженцам снабженец, достанет что угодно, хотя сейчас и доставать ничего особенно не надо, все в основном есть, но по части полиграфических материалов ему равных в городе нет. Второй человек после директора, если надо — полстраны объедет, а что нужно — привезет. «Его услугами и лично Виталий Алексеевич пользуется», — доверительно шепнула Тамара.

— В каком смысле? — осведомился я.

— Ну, какую картину или иконку на периферии присмотрит, разузнает у сведущих людей и, если действительно стоящая вещь, непременно сторгует.

— Да как же он не боится с собой деньги возить? — ахнул я.

— А это его секрет. Да и не один он ездит. У нас для этого в экспедиторах специальный выездной охранник числится.

— Все равно боязно. Я бы не решился.

— Да нет, — еще больше разоткровенничалась чуть хмельная Тома. — Он по-разному рассчитывается. Иногда на банк переводит, иногда по кредитной карточке, иногда ценностями. Поездишь с ним, сам узнаешь.

— Я? С какой стати? Мое дело реклама!

— И распро-стра-не-ние, — наставительно сказала бесценная Тома. — Никита частенько с Семенцовым ездил, думаю, и тебе не отвертеться.

Тут к нам подвалила «дама-окунь», Тамара льстиво сказала, что с такой замечательной помадой, как у Людмилы Валерьевны, можно совершенно не опасаться хулиганов… Все они в восторге кинутся в «Бабилон» покупать такую же своим милым, чтоб и те в свою очередь не боялись бандитов.

…Одним словом, прием прошел на высшем уровне.

Евграф Акимович, внимательно изучив рапорт Батогова, задумался. Значит, все-таки Михальченко зачем-то понадобился молодой, довольно беспутный, но в недавнем прошлом «хорошо» зарекомендовавший себя человек. Что директор действительно всерьез воспринял его и решил использовать по-прямому назначению — как толкового руководителя отдела, в это старшему следователю верилось с трудом. С другой стороны, почему бы и нет. И все-таки Евграфу Акимовичу хотелось, чтобы Слава Батогов прощупал его поглубже. Что-то в этой издательской фирме было не так. И прежде всего несметное состояние директора и его покойного дружка Николаева. Судя по ревизии налоговой инспекции, доходы фирмы были не столь уж велики. Во всяком случае на коллекционирование живописи, икон и на наркотики, плюс шикарная жизнь, вряд ли могло хватить. К тому же счета на Западе и, наконец, таинственный незнакомец из Душанбе.

Евграф Акимович не рассказал Батогову о своем «зондировании» знакомых Николаева, кроме Лизы. А между тем за три месяца, минувших со дня смерти, ему удалось узнать кое-что любопытное.

Во-первых, банщик Мамлюков из класса «люкс» на Гастелло долго отказывался узнавать на фото Николаева, и только после того, как оперативник сказал, что человек этот умер и опасности не представляет, Мамлюков признал, что он вроде похож на одного из тех, кто здесь отдыхал. Он его запомнил якобы потому, что тот едва ли не открыто «вмазался» и долго потом лежал на лавке, ловил кайф. Того, кто приходил с ним, он назвать решительно отказался, сказав, что скорее всего Николаев приходил в «люкс» один.

Дело, казалось, чуть сдвинулось, когда накрыли «малину» на Варшавской улице, где взяли трех наркоманов, один из которых, совсем еще зеленый юнец, сказал, что в этой квартире впервые попробовал самодельного наркотика, а раньше только курил, причем покупал травку у банщика по кличке Мамлюк на Гастелло. Мамлюкова прижали, но он упорно отказывался говорить, хотя на квартире у него нашли несколько килограммов маковой соломки.

Евграф Акимович сам взялся допрашивать Мамлюкова, пообещал ему посодействовать и устроить скидку годика на два в связи с первой судимостью. Но банщик молчал.

Через неделю из какого-то окошка следственного изолятора вылетел бумажный голубь, который на тротуаре поблизости от троллейбусной остановки подобрала женщина, по виду домохозяйка, и, не разворачивая, сунула бумажку в продуктовую сумку.

За ней в троллейбус сел молодой человек, доехал до улицы Замшина, где женщина вышла и, поднявшись на пятый этаж «хрущобы», вошла в тридцать вторую квартиру.

Квартировали здесь двое иногородних. Один вполне русский по виду, второй то ли узбек, то ли таджик. Хозяйкой квартиры была Валентина Васильевна Гутеева, дама лет пятидесяти, склонная к злоупотреблению спиртным. Квартиранты редко бывали дома. Когда их при случае остановили на улице, документы у обоих оказались в порядке. Один предъявил паспорт на имя Александра Матвеевича Федосеева, второй оказался Расулом Имангельдиевичем Ходжаевым. Был он уроженцем Душанбе, постоянно проживающим в городе Тула.

Евграф Акимович все больше убеждался, что без своего человека в банде к Мухаммеду не подобраться, вспоминал добрым словом Ласточку, но делать было нечего.

Пока приходилось разрабатывать предполагаемые связи Николаева.

Тем временем Федосеев и Ходжаев, вернувшись в очередной раз с прогулки по торговым рядам города, вышли вечером из дома, поймали частника и поехали в ресторан «Тбилиси» на Петроградской.

Кабак этот был недавно «радиофицирован» в связи с тем, что, как предполагали в райотделе, там встречались дельцы, производящие в подполье «Распутина», «Смирновскую» и другие экзотические сорта водки.

На этот раз разговор слушали из машины люди Акимыча.

Голос с восточным акцентом:

— Валечка, на закуску, как всегда, сациви, рыбку-балычок, икорки. Коньячку бутылочку, зелени побольше, чесночок маринованный. Четыре шашлыка по-карски.

Женщина:

— Все будет в лучшем виде.

Собеседник:

— Слушай, Расул; надо с Мамлюком что-то делать. Кретин он, рано или поздно расколется.

— А что расколется? Ну, получал товар. А от кого? Тайник укажет? Пусть себе. Там уже никогда ничего не будет.

— А если он скажет, кому деньги за товар отдавал?

— Пусть себе говорит… О! Кого я вижу, сам господин Олежка к нам пришел. С друзьями! Садитесь, гости дорогие, садитесь. Валечка, еще три шашлыка, закуски побольше, пару бутылок дагестанского. Что хорошего, дорогой?

— Здравствуй, здравствуй, дорогой Расул. Привет тебе хозяин шлет, большой привет! А рассиживаться нам некогда, у нас дел много. Но пару рюмок с тобой выпьем, так и быть.

Слышен звон рюмок, смех.

— Вот что, Расул, дело есть. Во-первых, Мамлюк с работы уволен.

— Он и так молчит, да и что сказать может?

— Может не может, не наше дело. Сказано, хозяин его уволил. Без выходного пособия… — Смешок. — Вы-то сами не светитесь?

— Как можно, дорогой! У нас все чисто.

— По нашим сведениям, Аким на тебя, Расул, выходит.

— Почему на меня? Я все четко сделал. Клиент кайф поймал и случайно помер.

— Видели вас с Владом у Рекламщика. Раньше еще. А теперь и хату вы засветили. Мы проверяли. Менты хату пасут. На тебя теперь у Акима прямой выход.

— Сменим хату, дорогой Олежка, обязательно сменим.

— Может, и не надо. Только ошибок делаешь много. Хозяин этого не любит.

— Верой-правдой служим… — Это встрял, очевидно, Федосеев. — Приказы выполняем честно.

— Может быть, может быть. Последнее дело. Тебе Мамлюк сколько отдал за товар?

— Как договаривались. Семь штук.

— Врешь. Девять он тебе дал. Две ты зажал. Где они?

— Отдам, ей-ей отдам. Сейчас дело выгодное подвернулось.

— Где баксы?

— На хате, Олежек, на хате.

— Сейчас поедем, отдашь.

— Ну, Олег, ведь такое дело для всех выгодное. Я объясню хозяину, он добро даст — с процентами отдам.

— Я сказал…

— Ладно, ладно. Надо — значит, едем.

— А с Рекламщика должок получил?

— Не было у него ничего, О лежка, совсем пустой был!

— Опять врешь! Штука у него была, а должен был три! Ладно, поехали, что есть — отдать!

Через несколько минут из ресторана вышли пять человек, сели в две машины.

Еще через полчаса оперативники из «наружки» доложили, что все пятеро прибыли на Замшина. Поднялись в квартиру 32. Через десять минут из парадной вышли трое и уехали. Еще через полчаса вернулась хозяйка. Вскоре из окна послышался крик. Оперативники, ворвавшись в квартиру, нашли два трупа. Федосеев и Ходжаев были застрелены. Выстрелов никто не слышал. Стволы были с глушителями.

В середине января меня отправили в командировку. Вдвоем с Димой Семенцовым нам нужно было заехать в Кандалакшу, ему на бумажный комбинат, мне просто осмотреться и как юристу приглядеться к их отделу сбыта. Естественно, официально я ничего сделать не мог, кроме как просмотреть копии наших с ними договоров на поставку. А официально действовать я тоже не мог — не имел полномочий. Всю официальную часть вел Семенцов.

Правда, я таки ухитрился побеседовать с зам. начальника отдела сбыта вполне неофициально, в местном кабаке. Валентин Лаврентьевич был большой любитель халявы, и мое легкомысленное предложение пообедать принял всерьез. Хотя ничего особенно интересного я не узнал, да скорее всего и узнавать было нечего, но все-таки, приканчивая вторую бутылку, Валентин Лаврентьевич признался, что поставки идут в «Мефисто» плохо, поскольку «рельсы, Стасик, совсем заржавели, понимаешь, вагоны по ним ну никак не идут».

— Да неужто, Валентин Лаврентьевич! Я, правда, человек новый, работаю недавно, но думаю, что идет к вам маслице для смазки рельсов довольно регулярно. Может, до вас лично не доходит?

— До меня доходит, — пьяно-обиженно ответил зам, — да только не то что на рельсы, а на кусок булки намазать и то не хватает.

— Ай-ай-ай! Надо это дело уладить. Непременно уладить!

Семенцов в гостинице досадливо отмахнулся.

— Алкаш поганый! Всем им здесь хватает нашего маслица! — Но, подумав, вынул из чемодана небольшую пачку розовых бумажек. — На, отдай ему пол-лимона. Скажи, аванс! Основная сумма будет, когда недостающие три вагона пригонят!

Так я невольно оказал хоть и небольшую, но услугу издательству, правда, при этом вступил в противоречие с законом, но, думаю, это мне простится.

Из Кандалакши поехали мы прямиком в Вологду, где уже мне пришлось разворачиваться. Собрал я там местных книгопродавцев и библиотекарей, провел беседу о необходимости донести до всего северного края замечательные издания «Мефисто», рассказал о планах, раздал рекламные проспекты, листовки. После этого подписал пару контрактов с двумя оптовиками на три названия по пять тысяч экземпляров каждого.

Вечером Семенцов говорит:

— Пора и отдохнуть духовно. Пойдем в гости сегодня.

— Форма одежды парадная? — ужаснулся я.

— Да нет. Оденемся простенько, но со вкусом, поста личному.

И мы, решив, что лучшим парадом будут свитера с джинсами, прихватив, естественно, коньяку и заморских конфет коробку, направились на окраину. Впрочем, окраина здесь понятие условное. Прошли минут десять и — тихая улочка с деревянными домиками, палисадничками, резными крылечками, на кирпичном заборе давила надпись: «улица Советская».

К одному из таких домиков и подвел меня Семенцов. Нас яростно облаял пес из-за крепкого, без единой щелочки, дощатого забора. Семенцов нажал кнопку звонка у калитки. Скоро нам открыл благообразный мужик лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной окладистой бородой.

— Здравствуйте, дорогие питерцы, проходите, приветствую вас в древней Вологде.

Мужика звали Иван Васильевич, он провел нас в горницу, без суеты, но споро накрыл на стол, поставил на плиту кастрюлю с картошкой.

— Ну как, все дела завершили успешно? — осведомился хозяин, как и следует, начиная разговор с вопроса пустого и явно ему неинтересного.

— Все в порядке, Иван Васильевич. А у вас как? Нет ли сюрпризика какого для нашего обожаемого шефа?

— Сюрпризик есть! Как не быть?! Но сначала откушаем, а потом можно и о сюрпризах. Они на то и сюрпризы, чтобы подождать, помлеть, а уж потом бац! — и рот нараспашку! — Он рассмеялся.

Мы посидели, поболтали о нынешнем нелегком житье, поругали новоявленных нуворишей, прошлись по правительству, и глядишь — бутылки коньяка как не бывало, а хозяин ставит на стол графинчик с темно-вишневой жидкостью.

Попробовали мы и из этого графинчика, но только по одной. Затем хозяин, кстати, трезвехонький, будто в жизни в рот капли не брал, пригласил:

— Ну, пойдемте посмотрим, что там у нас имеется нынче.

Мы вышли из дома, обогнув его, подошли к сараю. Пес сопровождал нас яростным лаем. Дверь сарайчика была хиленькая, на висячем замке. Иван Васильевич открыл ее, за ней оказалась другая, как я определил по внешнему виду, металлическая, выкрашенная под дерево. Здесь хозяин поколдовал с внутренним замком, потом набрал код.

Мы оказались в небольшом зальчике. На стенах, оштукатуренных и побеленных, висело несколько портретов, судя по всему, кисти старых мастеров, в центре расположились изделия народных промыслов, в дальнем правом углу виднелись иконы. Иван Васильевич подвел нас к ним и посмотрел на нас хитро, вопросительно.

— Небось ничегошеньки иконки эти вам не говорят, а?

— Хорошие иконы, — ответил мой спутник.

Иван Васильевич рассмеялся. И осторожно снял со стены образ Николая Чудотворца.

— Не просто хорошие. Эта вот — уникальная. Вторая половина XVII века, сделано в Мстере, и считалась она «стильной», потому как писана под Строгановскую школу. Но ежели «стильная», то уже и подделкой назвать нельзя, потому как во всех деталях повторяла приемы мастеров Строгановской школы — Прокопия Чирина, Никифора, Назария и других, имена их все равно вам ничего не скажут. Так что иконка редкостная. Мне передала ее бабка из дальней деревни. Она у них в доме много десятков лет хранилась. Хозяйка помирать собралась, вот ее мне и подарила. Теперь уж, верно, и нет бабки, Царствие ей Небесное.

Мы помолчали. Я пытался переварить слова хозяина о вероятной кончине безвестной бабки, Семенцов, думаю, прикидывал, сколько за нее сдерет хозяин и сколько он зажмет комиссионных, передавая Михальченко.

А Иван Васильевич, вернув икону на прежнее место, сказал:

— Но это еще сюрприз — не сюрприз. — И молча пошел в другой угол, где стоял небольшой кованый сундучок. Он долго возился с замком, потом открыл крышку и извлек сверток. Подойдя к столу у дверей, он осторожно положил сверток на стол и стал разворачивать. Сначала бумагу, потом тряпки, вату и наконец аккуратно положил на стол большую плоскую тарелку.

Дав нам полюбоваться на нее, Иван Васильевич спокойно сказал:

— Русский фарфор. Конец XVIII века. Светлозерский завод. Сохранилось такого фарфора крайне мало.

Дальнейший разговор оказался настолько насыщен намеками, что я, честно говоря, мало что понял. Однако приведу его по памяти.

Семенцов: Так что ж тарелочка? Она ведь сирота, а усыновление денег стоит, да что толку…

Хозяин: Оно конечно. Но ведь и у сирот родственники, бывает, объявляются. Иной раз близкие: сестры там или братья.

Семенцов: Ну вот, когда объявятся, со всеми вместе и поговорим об усыновлении.

На этом разговор закончился.

Семенцов вновь прошел к иконам, хозяин за ним. Снял образ Николы, тут же во что-то завернул, принял от Семенцова небольшой пакетик, отдал ему сверток с иконой.

Потом подошел ко мне и предложил:

— Хотите небольшую экскурсию? Я любитель русской старины. Полотна эти все подлинные, все XVIII века. Есть портреты кисти Ивана Петровича Аргунова, камерные портреты Алексея Петровича Антропова, две гравюры Ивана Зубова. Одно полотно Петра Ивановича Соколова, кое-что и покрупнее имеется. Вот этот портретик, по утверждениям искусствоведов, писал сам Рокотов Федор Степанович, а вот этот — Левицкий. Ну а остальное — прикладное искусство, наше северное.

Ошеломленный таким богатством, я только вздыхал.

Скоро мы вновь были в горнице, где прикончили наливку Ивана Васильевича, и, почувствовав приятную тяжесть в теле и легкость в ногах, направились в гостиницу.

Через день мы уже были в Питере. А еще через день меня пригласил Семенцов и выдал премию в конверте — двести зеленых, при этом расписался я в его личной ведомости, где стояли две фамилии, его и моя.

— Шеф доволен, — коротко прокомментировал Семенцов. — Считает, поработали на благо издательства хорошо.

— Спасибо, — скромно ответил я, подумав про себя, что, поскольку «премия» явно не соответствует моему вкладу как в общее дело, так и в дело расширения коллекции Михальченко, получил я столь баснословную сумму явно авансом.

Служба шла своим чередом. У Евграфа Акимовича утешительных новостей было мало. Машина, на которой уехали киллеры, оказалась краденой, номера фальшивые.

По данным ФСБ, из Афганистана прибыл или вот-вот должен был прибыть груз опия-сырца. Но кто курьер, кому адресован груз, где складируется, пока не известно.

У меня же подоспела новая командировка. На этот раз — целевая.

Меня вызвал Михальченко и сказал:

— Станислав, поедешь с Семенцовым в Светлозерск. Меня очень интересует русский фарфор XVIII века. Там когда-то был завод, довольно известный. Поговорите с музейными работниками, может, они вам подскажут старожилов, у которых можно приобрести изделия, так сказать, отдельно взятые или в комплекте. Вдруг сервиз у кого сохранился? — Михальченко говорил о фарфоре XVIII века так, словно просил меня купить пару дюжин ложек из нержавейки.

Но хозяин — барин. Прибыв на место, мы первым делом направились в музей.

Старенькое кирпичное здание еще дореволюционной постройки явно под музей не предназначалось. Очевидно, когда-то этот особняк принадлежал местному купцу.

Смотрителей в залах практически не было, мне почему-то подумалось, что и охрана, и сигнализация здесь, мягко говоря, не на высоте. Музейчик был небольшой, считался краеведческим. Выставлены здесь были в основном изделия местных народных промыслов. Собственно, главная ценность музея — коллекция фарфора XVIII — начала XIX века. Экспозиция была большая, помещалась в трех витринах типа «саркофаг».

К нам вышла усталая женщина в вязаной кофте, темной юбке, лет тридцати пяти, представилась Ольгой Леонидовной Катушевой — директором, спросила с надеждой, не журналисты ли мы. Услышав отрицательный ответ, вздохнула.

— Не знаю уж, к кому и обращаться, на каждого случайного посетителя смотрю со страхом и надеждой.

— А почему со страхом? — полюбопытствовал я.

— Да, ерунда. Просто боюсь, забредет какой-нибудь любитель легкой наживы, а у нас и сигнализация толком не работает, и охрана — старик с берданкой. А с надеждой потому, что, может, услышат наши стоны в столицах, хоть чем-то помогут. У нас всего лишь один вот этот большой зал да три комнаты. А экспонаты есть очень ценные. Одна коллекция фарфора чего стоит! Единственная на всю страну! Вот только и сумели на сигнализацию поставить, да и то примитивную. А вы у нас как будто были? — спросила Ольга Леонидовна, повернувшись в Диме. — Лицо вроде знакомое.

Семенцов подтвердил и сказал, что мы — художники из Питера, из общественной организации по оказанию помощи провинциальным музеям. Он здесь и раньше бывал и вот решил с коллегой приехать.

— Сами мы, конечно, мало что можем, — добавил Дима, — но пытаемся, обиваем пороги, пишем. Иногда удается кое-кому помочь.

Я удивился, но промолчал. О таком обороте дела мы вроде не договаривались.

Ольга Леонидовна обрадовалась, пригласила нас к себе в кабинет, стала чаем угощать.

При этом я с горечью, но не без умиления подумал о том, как приветливы и доверчивы наши люди, особенно в провинции.

— Вы знаете, — сказала Ольга Леонидовна, — к нам приезжала три года назад, как раз перед пожаром, девушка-аспирантка из Москвы, она диссертацию писала по русскому фарфору. Так вот, эта самая Светлана два месяца здесь жила и сделала полную опись всех предметов коллекции с подробной характеристикой каждого. И после этого часто сюда наведывается. Каждый предмет чуть ли не облизывает, каждый завиток на росписи изучает.

— У вас пожар был? — с удивлением спросил я. Семенцова, казалось, этот факт вовсе не заинтересовал.

— Да, страху натерпелись! Но практически ничего не потеряли. На чердаке сено загорелось, мальчишки туда любили лазать, все думали, клад найдут. Мы почти все вынесли, и в первую очередь фарфор. И, представьте, какие замечательные люди у нас: ни одного предмета не разбили, не потеряли. Пострадала только угловая комната, погибло много хохломы, несколько прялок, шесть шкатулок палехских.

— Быстро погасили? — спросил я.

— Слава Богу, быстро. И ремонт сделали быстро. Добровольцы-энтузиасты нашлись, и райцентр помог.

— А куда же вы фарфор вынесли? — поинтересовался я.

— Сначала на улицу, в коробки складывали, потом перенесли коробки ко мне в подвал.

— А остальные экспонаты?

— Картины тоже ко мне, а остальное люди взяли по домам. Но вернули все до последней ложки! — гордо сказала Ольга Леонидовна.

— Да, натерпелись вы! — посочувствовал я. — А как девушка, диссертацию написала?

— Заканчивает. Недавно письмо получила от нее, снова к нам собирается.

— Понятно! Ну спасибо, Ольга Леонидовна, вернемся в Питер, главная забота будет — ваш музей, — сказал Семенцов, и мы стали прощаться.

То, что мы ничего не узнали о старожилах — обладателях фарфора, казалось, его ничуть не волновало.

На следующий день Дима вдруг сказал:

— Поедем в Вологду!

В Вологду так в Вологду. Но, приехав, к Ивану Васильевичу мы уже не пошли. Дима предложил:

— На охоту хочешь сходить?

— На какую охоту? — почему-то испугался я.

— В лес сходим, за зайчиками, птичками.

— Да у нас нет ничего! Ни лыж, ни ботинок, ни ружей, наконец!

— Это дело наживное! — махнул рукой Дима. — У меня здесь старые дружки есть. У тебя нога какого размера?

— Сорок три!

— Все будет в лучшем виде. — И он ушел.

Через два часа гостиничный номер был завален охотничьим снаряжением. Рюкзаки, ботинки, ружья, патроны, котелок, ложки, да плюс ко всему Семенцов притащил старые, но вполне сносные свитера, штаны из чертовой кожи и два ватника.

Да, Тамара была права: Дима Семенцов всем снабженцам снабженец.

Я не понимал смысла нашей охотничьей экспедиции, но решил помалкивать.

На следующее утро в номер явился высокий румяный парень в финском спортивном костюме и весело осведомился:

— Готовы, охотнички?

— Поехали, Петя, — ответил Семенцов, и через пару минут мы уже уселись со всем снаряжением в еще не старую «Ниву», а спустя полчаса Петя доставил нас в небольшую деревушку, на въезде в которую стоял указатель с надписью «Чикино», и заявил:

— Конечная остановка. Вагон дальше не идет.

Мы вылезли. Дима сунул владельцу «Нивы» несколько бумажек и сказал:

— Значит, как договорились. Послезавтра с восемнадцати ждешь на этом самом месте.

— Слушаюсь, гражданин начальник. Карета будет! Ни пуха ни пера!

— К черту! — буркнул Дима, и мы, нагрузившись рюкзаками, ружьями, встали на лыжи и тронулись к недалекому лесу.

Часа два мы шли довольно быстро, потом пошло редколесье, местность стала напоминать болото, заросшее чахлыми сосенками и осинами.

Семенцов остановился, выбрал пенек, указал мне на другой, извлек из рюкзака термос с чаем и кружку, налил мне и сказал:

— Попей! Чай с травкой местной, она сил прибавляет, а силы тебе с непривычки понадобятся. Сейчас сплошь болота пойдут. Держись за мной. Хоть и замерзло все, но местами на пути теплые ключи попадутся, не свались в промоину.

Я послушно глотнул горячего настоя. Какие в нем были намешаны травы, конечно, не понял. Любая трава, по мне, в настое пахнет травой. Отличаю я разве что вкус мяты, которой здесь явно не было.

В три часа дня, еще засветло, мы сделали привал на обед. К этому времени я уже выдохся, несмотря на травяной настой, которым мы еще дважды подкреплялись.

После обеда мой благодетель разрешил мне еще пятнадцать минут полежать на ватнике у затухающего костра, и примерно в половине пятого уже, в полной темноте, мы двинулись дальше. Мы шли еще четыре часа с одним десятиминутным перекуром. И наконец около девяти часов подошли к дому. Я не оговорился, перед нами высился именно дом, а не охотничья избушка, в которых мне приходилось ночевать в архангельских лесах во время студенческих летних странствий.

Семенцов открыл замок своим ключом, мы вошли в просторные сени, потом в горницу. Дима пошарил лучом фонарика, нашел лампу «летучая мышь», зажег фитиль, и я увидел вполне приличную комнату с русской печью, столом из досок, двумя лавками вдоль него, кроватью в углу.

В торце возвышалось нечто, похожее на трон, — солидный стул темного дерева, с резьбой на спинке, мягким сиденьем и подлокотниками.

— Вот мы и дома, Стасик! — весело сказал Семенцов. — Давай-ка за водой, в сенях два ведра, речка здесь под горкой, рядом.

Я взял ведра, фонарь и, с тоской думая о том, как потащусь с ними вверх по заснеженному склону, пошел к речке. Нашел я ее довольно быстро по шуму, попутно подумав с любопытством, что же делают обитатели дома, когда мороз достигает сорока — а, по слухам, такое здесь случается — и речка замерзает. Зачерпнув ведрами воду, я посмотрел вверх на дом, где светилось окошко, и решил, что напрямую подниматься слишком круто, а если пройти немного по берегу, то можно подняться по пологой стороне холма, но едва я успел сделать несколько шагов, как берег подо мной провалился и я оказался по пояс в ледяной воде. Проклиная мифическую охоту, Семенцова, свои задания и в особенности почему-то помянув недобрым словом Акимыча, я вылез на берег, выловил ведра и почти бегом, не разбирая дороги, рванул по склону к избе.

Семенцов расхохотался, потом, проявив неожиданную заботливость, приказал:

— Снимай все, переодевайся в сухое, чего не хватает, возьми на печке. Она скоро нагреется, отлежишься, отогреешься. Куда же ты полез, я же тебе говорил, здесь теплые ключи встречаются, подмывают лед у берега.

— Это ты про лес говорил, — буркнул я, стуча зубами. Выпил залпом полстакана водки, заботливо налитой Димой и, натянув на себя пару штанов два свитера и запасные Димины шерстяные носки, полез на печку. Сюда через полчаса Дима подал мне котелок с картошкой и тушенкой, еще полстакана водки. Печь действительно скоро нагрелась, мерцал огонек лампы, Дима стал устраиваться на ночлег в спальном мешке на кровати.

Проснулся я среди ночи, как мне показалось, от какого-то шума. Но в избе было тихо и темно. Дима сопел в дальнем углу, за окном было светло от лунного света. Я полежал, прислушиваясь. Меня знобило, во рту было сухо. Очевидно, все-таки простудился. Я тихонько, стараясь не разбудить Диму, слез с печки, подошел к столу, где стояли ясно видные в лунном свете кружки. Едва поднеся кружку ко рту и сделав глоток, я вдруг услышал легкий скрип, потом где-то чуть слышно хлопнула дверь. Я замер. Кто здесь мог быть? Какая дверь хлопнула? Входную дверь Дима запер на засов, это я еще помню, пока не заснул.

Под окном послышался легкий скрип снега, я повернулся и вдруг едва не заорал от ужаса. В окно заглядывал призрак. Ей-Богу, я не суеверный и как выглядят призраки, знаю только по голливудским фильмам. Но то, что я увидел, было пострашнее любого фильма ужасов. Нечто безликое, бесформенное, с двумя дырками на белом фоне. Только я собирался вскрикнуть — упырь исчез. Я бросился в сени, что-то с грохотом рухнуло. С трудом найдя дверь, я отодвинул засов и выскочил на крыльцо. Никого! В избе что-то проворчал Семенцов, потом крикнул:

— Ты что, охотник, чокнулся?! Влезай обратно, воспаление легких тут с тобой заработаешь. Всю избу выстудил.

Я вернулся, все еще трясясь то ли от страха, то ли от простуды.

На мои заверения, что я видел в окне упыря, Дима проворчал:

— Во-первых, пить надо меньше, во-вторых, в здешних местах примета есть верная: если кто в феврале в речку окунется, тому всенепременно среди ночи упырь явится. Иной раз с собой уводит. Тебя, слава Богу, в покое оставил. Ложись да попей еще травки из термоса.

Я действительно скоро заснул.

Утром от простуды не осталось и следа. Я чувствовал себя свежим и готовым на любые подвиги.

Первым делом я обошел вокруг дома. К утру пошел снег, и никаких следов я нигде не нашел. Правда, обнаружил пристройку к избе как бы с отдельным входом. Но на дверях висел могучий ржавый замок, который явно очень давно не открывался.

Дима, заметив мои изыскания, сказал, что пристройка — это сарайчик для дров и запаса продуктов и что войти в нее можно только из избы, что еще раз доказывает, в каком состоянии я был ночью, когда мне могло привидеться все что угодно.

Настаивать я не стал, но кое-какие наблюдения оставил при себе.

После завтрака Семенцов велел собираться.

— Пойдем прогуляемся. Ружья на всякий случай возьмем, а рюкзаки не надо.

Мы встали на лыжи и средним ходом пошли вдоль ручья, потом по болоту. Часа через полтора болото кончилось, мы прошли небольшую сосновую рощу и вышли на поляну, где стояли три избы. Чуть в стороне дымились две трубы.

— Кооперативная артель «Красный горшечник», — усмехнулся Семенцов. — Пойдем, посмотрим, что они здесь поделывают.

В ближней к лесу избе нас встретил мужик в фартуке, заляпанном глиной, надетом поверх ватника. Как оказалось, бригадир Михаил Семенович. Он приветствовал нас довольно радостно:

— О, премия приехала!

В избе стояли два гончарных станка, за которыми сидели мужики. Мы посмотрели, как они крутят гончарные круги, как ловко, мягко, почти любовно оглаживают стенки будущих кринок, мисок, тарелок, и отошли к столу.

Скоро в избе собрались все обитатели поселка. Их оказалось четверо — все мужеского пола.

Семенцов вынул откуда-то из-за пазухи мешочек, извлек из него несколько пачек денег (как я заметил, все банкноты были десятитысячными и в банковской упаковке). Дима раздал каждому по две пачки, заставил расписаться в ведомости.

— Ну, пошли посмотрим, что вы за это время сотворили, — сказал он, потом добавил: — Это наш рекламщик, он же искусствовед. Будет вашу работу оценивать.

Мы перешли в соседнюю избу, которая, очевидно, служила складом готовой продукции.

Здесь на полках стояли самые разные горшки, горшочки, кружки, миски. Часть из них были простые, очевидно, предназначенные для бытового употребления, но несколько полок были заполнены, как мне показалось, просто шедеврами. Обычная глина, покрытая глазурью и расписанная, превратилась в нечто феерическое. Впрочем, я не очень искушен в таких делах.

— Когда забирать будете? — спросил Михаил Семенович.

— Машина заказана. Дня через два будет. Берет оптом всю роспись для Москвы и Питера Валерий Александрович Ольшевский. Остальное распределим среди мелких оптовиков, как всегда. Продадим, поедешь в Вологду, получишь, как обещано, десять процентов от общей суммы. Думаю, набежит неплохо.

— Ладно, пока на премию до зарплаты поживем.

После обеда и, само собой, небольшого возлияния — много бригадир пить своим подчиненным не позволил — мы передохнули и отправились в обратный путь.

Уже в избе Семенцов, удобно устроившись «на троне», с усмешкой сказал:

— Ну что, недоумеваешь? А все просто! В этих местах, как раз где артель работает, глины хорошие, когда-то, еще начиная с XVIII века, примерно годов с восьмидесятых, был здесь полукустарный заводик. Наладил местный купец Прохватилов производство фарфора. Сначала чуть было не прогорел, фарфор получался низкого качества, потом дело пошло. Пару мастеров выписал из-под Москвы, с тамошнего фарфорового завода, и посуда, сервизы здешние стали вскоре славиться на весь Север России. Вот на месте этого заводика и организовали мы с шефом кооператив, нашли мастеров, художников, печи сложили; оформили на подставное лицо, конечно, но абсолютно легально. Изделия, как видишь, классные, идут нарасхват. Надо бы дело расширить, заводик здесь небольшой построить, но шеф опасается: налоговая полиция, рэкет, да и вообще зачем светиться… А так все прилично, красиво, доход немалый. Эта поездка ознакомительная, в следующий раз поедешь один с нашим охранником. В общем, эта часть дела некоторое время будет на тебе. А теперь давай ужинать и спать. Завтра на рассвете выходим.

На следующий день к вечеру мы без приключений добрались до деревни Чикино, где нас ждал Петя в своем шикарном финском костюме и с «Нивой».

Еще через пару дней мы были в Питере, и нам выдали очередную премию в двести зеленых.

Получая ее, я мельком в одном из ящиков стола вдруг увидел знакомый сверток.

Когда Дима уехал на бумажный склад, я проскользнул к нему в кабинет и развернул сверток. В нем была тарелка. Могу поклясться, что та самая, которую показывал нам Иван Васильевич, или очень похожая на нее. Но в таком случае почему так открыто ее держит Дима? Ведь не я один мог войти к нему в кабинет и заглянуть в стол!

Часам к одиннадцати Евграф Акимович окончательно решил идти на прием к шефу милиции. Он позвонил его секретарше Наденьке, попросил соединить, если у шефа никого нет. Надя Козлова, прозванная Керосином за постоянную готовность нахамить любому, по ее мнению, нежелательному для шефа посетителю, на этот раз почему-то весьма приветливо сказала, что в настоящий момент у Леонида Кирилловича товарищ из соседнего ведомства, но она немедленно позвонит, как только Леонид Кириллович освободится.

Сообщение Керосина и в особенности ее вежливость несколько обескуражили Евграфа Акимовича. Обычно представители ФСБ не приходили сами к ним в прокуратуру, а вызывали их в свои кабинеты.

Надя позвонила через десять минут.

— Леонид Кириллович освободился.

Старший следователь взял папку с текущими делами и вошел в кабинет.

— Садись, Евграф. У тебя ко мне дело, а у меня к тебе разговор. Но сначала рассказывай ты. Слушаю.

— Товарищ полковник, надо дезу запускать, — с ходу начал старший следователь. — Утечка у нас где-то есть.

— Дезу, говоришь? Пожалуй. — Полковник помолчал, потом без перехода сказал: — Соседи вот на крупную партию контрабанды опия-сырца вышли, просят наши сводки. Что у тебя по делу Николаева, Ходжаева и других?

— Все, что есть, я вам в рапортах изложил. А что есть у них, мне неведомо. Знаю только, сведения от нас уходят. И не к ним, в прямиком в группировки. Из-за этого ничего пока не предпринимаем.

— Сделаем так, Евграф! Я устрою тебе встречу с майором из ФСБ. Вы обменяетесь с ним данными. Глядишь, наша деза и им на пользу пойдет.

После обеда Евграфу Акимовичу позвонил майор Коренев из ФСБ, еще через полчаса старший следователь был у него.

Майор Павел Дмитриевич Коренев оказался молодым человеком лет тридцати, мальчишкой, с точки зрения Евграфа Акимовича. «Быстро они в званиях нынче растут. Вон Слава у нас все в капитанах ходит», — мельком подумал старший следователь.

— Присаживайтесь, Евграф Акимович. Рад случаю познакомиться. Наслышаны о ваших делах. Оно и понятно, дела-то громкие. Давайте по порядку. Я с рапортами ознакомился, но, может, лучше вы сами расскажете обо всем. А потом и я свои карты выложу.

— Рассказывать особенно нечего, Павел Дмитриевич. — Старший следователь намеренно назвал майора по имени-отчеству, как бы принимая товарищеский, доверительный характер разговора. После этого он пересказал все, что знал сам о смерти Николаева, об убийствах Шалыгина, Фильки, Ходжаева, о смерти Мамлюкова. — Отсюда вывод: есть у нас где-то утечка информации, иначе не знали бы в группировке «Пророка» о том, что мы вышли на Расула и наблюдали за квартирой на Замшина. Кроме того, последняя облава на Некрасовском рынке, где должен был объявиться человек «Пророка», фактически сорвалась. Кто-то его предупредил.

— А как вы об этом узнали?

— Ходили мы за неким Ильей, который причастен был к делу Николаева. Похоже — пустышку тянем. Мелкие торговые связи. Продавал, чтобы заработать на наркоту. Походили да бросили. Людей на серьезные дела не хватает. Думаем — никуда не денется. Вдруг — звонок! Звонит мне некий Шурик, близкий дружок Ильи. Последнее время в одной квартире жили, тоже наркоман, конечно. Слышу по голосу — в панике!

— Евграф Акимович, Илью убить хотят!

— Кто? За что?

— Не могу говорить по телефону, но знаю, что убьют.

Назначаю ему встречу в мороженице на Московском проспекте. Он приходит в парике каком-то дурацком, темных очках — насмотрелся боевиков, одним словом.

— В чем дело, Шурик? — спрашиваю.

Он молчит, оглядывается. Потом говорит:

— Евграф Акимович, Илья всегда был чистый. Так нужно было.

— Ничего не понимаю. Почему нужно было? И какой же он чистый, если травой торговал?

— Вы не понимаете, — продолжает этот малец, а сам трясется весь. — Я все вам скажу, если вы его спасете. — И чуть не плачет.

Ну пообещал я ему сделать все, что могу, а он не верит, говорит: «Я сам пойду с Ильей; если его будут убивать, успею крик поднять, пусть и меня тоже… но, может, убийц схватят».

Тут я разозлился, говорю: «Да расскажи ты толком, что к чему». Ну вот и выяснилось, что Илья работал сторожем на складе небольшой фабрики, выпускающей мелкий трикотаж. Склад всегда завален. Продукция идет плохо. Импорт душит. Вот там среди тюков и складывали опий, который откуда-то в Питер привозили. А Илья-то засветился. Тут вчера он записочку получает: «Отец в последний раз тебе посылочку шлет. Потом кормись сам». Илья перепугался, пошел на Некрасовский и мелкому торгашу вместе с деньгами за траву передал записку: «Ко мне нельзя. Со мной сероглазые гуляют». Тогда ему позвонили, и кто-то сказал: «Илюша, придешь на рынок послезавтра ровно в двенадцать. С тобой дядя Гена поговорить хочет».

— Он мне все это сказал. Я говорю: «Не ходи». А Илья только рукой махнул: «Все равно найдут, а там народу много, глядишь, не тронут». Как я его ни уговаривал, слушать не стал. Обкололся, до сих пор пластом лежит. А я к вам.

Мы быстренько организовали облаву, да только никто к Илье не подошел, и вообще на Некрасовском ни одного самого захудалого торговца не было. Илью мы пока отправили к старикам родителям на Украину, в село. А сами вот сидим сложа руки.

— Дядя Гена нам, пожалуй, известен. На Некрасовском в «комке» сидит, а вас порадовать могу, — сказал майор. — Дело это мы у вас заберем. Слишком уж далеко зашло. А деза, пожалуй, дело нужное. Это хоть и ваши проблемы, да могут и нас коснуться.

Евграф Акимович вроде бы почувствовал облегчение, но в то же время жаль ему вдруг стало с «Мефисто» и Михальченко расставаться.

Вернувшись к себе, он тщательно разобрал бумаги, оставив все, с его точки зрения, важное по Михальченко, составил сводную справку, вложил в конверт, опечатал и отправил майору Кореневу.

Потом сходил к генералу, попросил разрешения просмотреть личные дела некоторых сотрудников в отделе кадров.

На просмотр личных дел у Евграфа Акимовича ушло всего полтора часа. Он сделал у себя в блокноте кое-какие пометки, потом сел за составление «Плана операции». По плану этому выходило, что они привозят в Питер Илью и выставляют его как подсадного. Омоновцы, естественно в гражданском, будут ждать своего часа. Илья должен явиться к «дяде Гене» на Некрасовский.

Составив план, Евграф Акимович опять же вложил его в конверт, запечатал как положено и, зная, что шефа на месте нет, пошел к Наде:

— Наденька, как настроение, как шеф?

— Настроение поганое, а шефа нет, — тут же отреагировала Надя Керосин.

— Передайте, пожалуйста, ему срочно, как только появится. — И, положив конверт на стол, старший следователь удалился.

Через два дня ровно в двенадцать на Некрасовском по условному сигналу устроили облаву. Коммерческий ларек был закрыт наглухо, металлические шторы опущены. Удалось, правда, взять пару наркоманов, которые, не зная об облаве, пытались сбыть свои «конфетки». О «дяде Гене» никто из них толком ничего не слышал. Говорили в один голос, что где-то на рынке есть такой человек, но кто он, никто не знал. Директор рынка, правда, сказал, что этого самого «дядю Гену», или Геннадия Охлопина, знает, лицензия у него в порядке, но со вчерашнего дня ларек закрыт. Заболел, наверно.

А еще через полчаса Надя Керосин сидела в кабинете у бывшего своего шефа и в присутствии Евграфа Акимовича «кололась», размазывая слезы по некрасивому, круглому, как непропеченный блин, лицу. Да, полтора года назад познакомилась с парнем. Звать Евгений, фамилия Коротаев. Видный, красавец, богатый. Влюбилась с ходу. Подарки делал, деньги давал, потом сказал, что хорошую жизнь заработать надо, и велел приносить с работы любые справочки, если будут в них упоминаться Мухаммед, «дядя Гена» и вообще все о наркоте. За каждую копию сначала подарки делал, зеленые давал на мелкие расходы, а последние месяцы ничего не дает, только говорит — копить надо, в семейную копилку складывать, жениться обещал.

— Небось страшновато было в  сейф-то лазать? — спросил шеф.

— А ничего страшного, — простодушно ответила Наденька. — У меня второй ключ ведь есть. Я дверь закрою, мало ли — колготки поправить, нужную бумажку выну, почитаю, потом дома по памяти запишу, если много, то главное выписывала.

Вот и закончилась карьера Нади Керосина, Надежды Ивановны Козловой, выпускницы ПТУ по профессии машинистка. Проработав в УВД четыре года машинисткой, потом, когда многие разбежались по коммерческим структурам, была переведена в секретари к начальнику. Жаль девочку, может, и злобилась от страха и безнадежности.

— Ну, что делать будем? — прервал его размышления Леонид Кириллович, когда Надю увели.

— Ничего не будем делать. Мы все ФСБ передали. Они теперь и будут суетиться.

— А как с Михальченко?

— Ну! Здесь повременим. Михальченко к наркоте, по-моему, имеет косвенное отношение. Поживем — увидим.

— С тобой, Евграф Акимович, хлопот не оберешься. Но тут ты прав, издательство им отдавать жаль. Действуй!

Ближе к вечеру ко мне подошел Семенцов.

— Стас, не уходи после работы, поедем к боссу.

До конца рабочего дня я успел сходить с Томой на кофе с пирожными, по дороге мимоходом осведомился, как поживает Коля. В ответ Тома пожала плечами.

— Звонит время от времени, мне сулит золотые горы, тебе, сам понимаешь, сосновый мундир.

— Однако не появляется!

— Занят! Коммерсант! — усмехнулась Тома.

— Впрочем, ему в издательство вход заказан. Охрана у нас строгая.

Вечером на семенцовском «вольво» мы отправились к директору. Однако не в его люкс-апартаменты, а на Васильевский, в небольшую двухкомнатную квартирку на Одиннадцатой линии. Конечно, здесь особого шика не было, но мне, честно говоря, такой обстановочки, сколько ни лови бандитов, век не видать.

Виталий Алексеевич был один, и это меня слегка удивило. А как же вездесущий Василий?

Как бы отвечая на мой вопрос, Михальченко сказал:

— Это моя нелегальная квартира. Убегаю от мира. Хочется иногда побыть одному. Мне все друзья твердят: опасно, не отпускай от себя Василия, а то и вторую гориллу заведи. Так ведь от судьбы не уйдешь. Здесь, в чистом углу, — мое спасение.

Я понимал, что говорит он это для меня, поскольку Диме был хорошо знаком отшельнический скит директора. Надо сказать, шеф не переставал удивлять меня. Во второй комнате я увидел небольшой иконостас, в подсвечнике, свечей на десять, одна догорала. Перед иконой Владимирской Пресвятой Богоматери в углу теплилась лампадка. И вообще комната напоминала часовенку.

Виталий Алексеевич подошел к лампадке, поправил фитилек, зажег новую свечу, пригасив догоревшую, перекрестился и сказал:

— Ну, теперь давайте за дело.

И мы уселись в гостиной.

Семенцов со всеми предосторожностями достал из кейса сверток, развернул его, подал директору тарелку. Тот бегло оглядел ее и передал мне со словами:

— Всмотрись внимательнее, Стасик. Сейчас мы тебя во все дела посвятим. — Затем спросил у Димы: — Ну что эксперт?

— Не сомневается. Фарфор конца восемнадцатого. Светлозерский завод.

— Отлично! Вот, Стас, пришло время и тебе подключиться. Дима слишком занят. На нем — снабжение бумагой, полиграфическими материалами и, сам понимаешь, разведка. — Михальченко усмехнулся: — Вся Россия в его распоряжении. Его обязанность — поиски любых предметов искусства, достойных высокой оценки современников. — Босс снова улыбнулся: — Ты, Стасик, сосредоточишься на Вологде и окрестностях. Твоя главная задача — собрать как можно больше изделий Светлозерского завода.

Основным твоим поставщиком будет Кузьмин Иван Васильевич. Будет предлагать иконы — бери, но недорого. Сейчас у него особо ценных не предвидится. Его задача — фарфор. Соответственно и твоя. Кстати, будешь в Вологде, можешь услышать о нем всякую чушь. Предварять не буду. Скажу только: если захочется поверить — верь на пять процентов, не больше. Живет Иван Васильевич одиноко, дело имеет только с несколькими своими проверенными людьми — поставщиками, среди жителей слывет чудаком. Теперь что касается артели. Раз в месяц будешь отвозить им премию, по пятьсот каждому из артельщиков. Пока! Потом будем индексировать. Зарплату бригада получает в Чикине. С получки гуляют ребята, но не дольше трех-четырех дней, снова уходят в лес и вкалывают без выходных. Деньги у них дают обычно второго числа каждого месяца, так что повезешь премию, старайся, чтобы приезд твой не совпал с получкой.

Раз в неделю бригадир с кем-нибудь из ребят приезжает в село за продуктами. Как правило, в понедельник. Лучше всего ловить его в это время и выдавать деньги на всех. Тем более что в лес, я думаю, тебе вряд ли часто захочется наведываться. А скоро весна, так и вовсе без проводника дорогу не найдешь. Сгинешь в болотах. Зимой продукцию вывозят на машине, к ним из Вологды грузовичок ходит, весной вывоза практически нет, а с июня — на телеге. Бригадир организует. Ездить будешь с охранником, завтра вас познакомлю, Юрой зовут, бывший десантник, хороший парень.

Захочешь с инспекцией в артель сходить, спроси Андрея Сергеевича Чикина, впрочем, там полдеревни Чикиных, потому ориентируйся на имя и отчество, ищи второй дом справа на въезде, крыша черепичная. Кстати, черепицу Андрей Сергеевич сам в лесу произвел. Таких черепичных крыш всего в селе три штуки. Он тамошние болота как свои пять пальцев знает, проводит.

И последнее. Иван Васильевич любит предметы поодиночке продавать, думает, так дороже выйдет. Если станет предлагать отдельно чашку с блюдцем, тарелку или супницу из сервиза, больше сотни баксов не давай. Если оптом, особенно коли сервиз полный, — смотри на месте сам, но за чайный сервиз из восьми предметов — не больше штуки, полный столовый, «графский» там или «купеческий», — не больше десяти тонн, зелеными я имею в виду. В общем, смотри сам.

С этими словами Виталий Алексеевич направился к стене, открыл дверцу, поколдовал с шифром и, вынув пару пачек долларов, снова закрыл сейф. Вернувшись к столу, он подал мне несколько бумажек.

— Это тебе на подготовку. Купишь сапоги, ботинки, рюкзак и вообще все, что требуется для сельской жизни и туристического хобби. Основную сумму получишь перед отъездом. Ну с делами все, кажись. Давайте перекусим слегка.

За перекусом, кстати, весьма плотным, я не удержался, спросил как бы уже на правах посвященного:

— А эта тарелочка, что Дима привез, тоже от Кузьмина?

— Эта нет, эту Дима у местного обывателя перекупил, но похожа на одну из музейных, верно?

— По-моему, близнецы-сестры, — искренне сказал я.

Виталий Алексеевич рассмеялся:

— Пути Господни неисповедимы. Сколько таких тарелочек еще ходит по свету, кто знает?

От Михальченко я поехал домой и, несмотря на позднее время, было около 12, позвонил Акимычу. Он велел заглянуть на следующий день вечерком к нему на Авиационную.

Мы сидели, думали, гадали. Я настаивал, чтобы Акимыч организовал экспертную проверку коллекции Светлозерского музея, а заодно предлагал поближе познакомиться с москвичкой — аспиранткой Светланой.

Акимыч решил, что экспертизу делать рано. Можно дельцов спугнуть. А о Светлане обещал сделать запрос коллегам в Москву, потом добавил:

— Я думаю, ты с ней скоро сам познакомишься. Тебе же директор музея говорила, что Светлана часто бывает в Светлозерске.

— Она-то бывает, да что мне там делать? Они же о каждом моем шаге будут знать. Спросят, зачем в Светлозерск ездил. А я что?

— Как зачем? За бабой! Репутацию вроде приобрел, а Светлану перехватишь в Вологде, мы тебя поставим в известность.

Честно говоря, мне такое предложение мало нравилось. Прежде всего, как состыковать командировку от имени Михальченко с приездом Светланы, которая собирается туда Бог знает когда, после дождичка в четверг. А кроме того, мне все меньше нравилась моя роль маньяка-юбочника. Но что поделаешь?! И, положившись на авось, я стал ждать. А пока ходил в издательство и исправно руководил отделом.

В середине мая меня вызвал Михальченко.

— Пора, Станислав. Труба зовет. Вот тебе пятнадцать тысяч долларов. На всякий случай. Думаю, так много не понадобится, но… мало ли что. С Кузьмина расписку возьмешь. Иван Васильевич, правда, автографы раздавать не любит, но ничего — придется. Баксы переведешь в рубли по курсу. Пусть пишет любую ахинею, лишь бы сумма была указана точная. Здесь билет на самолет, с Юрой созвонись, он билет и суточные уже получил. Все. С Богом!

С Юрой меня познакомили вскоре после нашего сидения у Михальченко на Васильевском. Он мне понравился. Чем-то актера Евдокимова напоминал. Круглолицый, спокойный, уверенный в себе. Похоже, неприятностей у меня лично с ним не должно быть.

Акимыч позвонил мне раньше, на полминуты раньше, чем я успел поднять трубку, чтобы звонить ему.

— Ну что, Стасик, скоро выезжаешь?

— Завтра, Евграф Акимыч!

— Вот и молодец, если можно так выразиться. Твоя будущая приятельница Светлана уже на подлете к Вологде. Мы ее там задержим до твоего приезда.

Я, чуть ошалев, несколько секунд молчал, в который раз подозревая Акимыча в связях с потусторонним миром, поскольку уж больно часто реальность точь-в-точь совпадала с его планами, но такое вряд ли под силу даже обитателям темных и светлых миров.

— Как вы ухитрились, Евграф Акимыч?

— Да ничего особенного. Света твоя, оказывается, часто в Вологде бывает, всех музейщиков знает. Ей только намекнули, мол, в Светлозерске с коллекцией что-то неладно, она тут же и сорвалась. В Москве ребята говорят, вроде чистая она, энтузиастка русского искусства XVIII века. Но «подробности письмом», если можно так выразиться. Счастья тебе и больших успехов, дорогой господин Шестов.

В Вологде в гостинице мы заняли местный люкс, то есть номер из двух комнат. В первой на диване расположился Юра, в дальней — сразу на двух кроватях — я.

Обустроившись, я спустился к дежурному в регистрацию, спросил, живет ли у них Светлана Матвеевна Позднякова, и выяснил, что пока живет, но сегодня собирается съезжать к знакомым, потому что на второй день после приезда хотела уехать в Светлозерск, но из-за ливневых дождей автобусы еще два дня ходить не будут, а проживание в гостинице нынче дорого.

Я чуть было суеверно не перекрестился: неужто Акимыч со своими подручными из «того мира» может даже ливневые дожди и распутицу организовать? Но промолчал и только спросил номер комнаты.

Поднявшись на второй этаж, я постучал в двадцать первую. Дверь почти сразу распахнулась, и довольно приятная кругленькая блондинка небольшого роста с ходу заявила:

— Я уже ухожу, ну что вы на меня давите! Хамство какое!

Я вроде как смутился, но, глядя прямо в глаза блондинке одним из самых своих мужественных и вместе с тем нахальных взглядов, сказал:

— Прошу прощения, если не ошибаюсь, имею честь видеть перед собой госпожу Позднякову Светлану Матвеевну?

Несколько ошарашенная, но еще не остывшая, Светлана пыталась поддержать в себе боевой дух.

— Имеете! А с кем я имею, прошу прощения, столь высокую честь?

— Станислав Шестов, к вашим услугам, издатель и художник из Петербурга, — ответил я, в свою очередь пытаясь выдержать светский стиль прошлого века. — Много наслышан о вас как о ценителе и знатоке искусства здешних мест. Прошу прощения, не смог преодолеть искушения засвидетельствовать свое почтение.

— Слушайте, кончайте валять дурака. Что вам от меня надо?

— Ничего абсолютно. Только знакомство, ну, может, автограф на память… Хотелось бы, конечно, и перекинуться парой слов. Если неудобно здесь, в номере, рад буду пригласить в бар на сухой мартини.

— Ну ладно, заходите, я заканчиваю собираться.

В номере действительно стоял рюкзак, пока еще не завязанный. Светлана, бросая в него какие-то мелочи, продолжала сокрушаться:

— Мне жутко не везет, просто страшное дело! Вот нужно на пару дней в Светлозерск, а я, как дура, сижу здесь, да и денег на этот… отель — рассадник тараканов — никаких не напасешься. Койка — шесть тысяч в сутки! Я что, супруга президента компании «Хопер»? Вот и переезжаю к подруге. Неудобно, конечно, стеснять, но жить где-то нужно. Обещают дожди еще на два дня.

Наконец она успокоилась, мы спустились в тот самый бар, куда я ее приглашал. Стойка здесь действительно была, но вместо сухого мартини нам предложили кофе из бачка, импортное печенье и «сникерсы».

По ходу разговора я честно признался, что очень хотел познакомиться со Светланой, потому что был в Светлозерске, видел тамошнюю коллекцию и слышал, что некая аспирантка из Москвы занималась ею.

— Ну и что из этого следует? — поинтересовалась Светлана. — Вы что, тоже готовите какой-нибудь труд по русскому провинциальному фарфору?

— Да нет, конечно. Но, во-первых, — здесь я решил использовать легенду Димы Семенцова, — мы в Питере организовали общественную организацию по оказанию помощи провинциальным музеям, а вы, очевидно, знаток этих музеев. А во-вторых, там же, в Питере, мне в одной частной коллекции показали тарелку, причем владелец утверждает, что ее в Светлозерске нет, хотя она из того же сервиза. Мне, конечно, еще больше захотелось встретиться с вами, но в Москву съездить не удалось, а здесь вот свел счастливый случай, поскольку я приехал по издательским делам, но, кажется, теперь, после такой встречи, придется рекламно-торговый бизнес пустить побоку.

Тут Светлана разволновалась:

— Да нет, не может быть. Светлозерский сервиз полный, там не может быть недостачи. Скорее всего в Питере тарелка похожая, но другого завода, или копия.

— Может быть. А пока мы вынужденно сидим в Вологде, может, прогуляемся по городу?

— Под таким дождем? — ужаснулась Светлана.

— Ну, во-первых, местные торговые организации мне машину предоставили, а во-вторых, у нас зонты есть.

Я поднялся в номер, предупредил Юру, что час меня не будет, и мы поехали.

Светлана оказалась хорошим гидом, я с удовольствием выслушал историю города и отдельных зданий, но больше всего меня заинтриговали слова Светланы по поводу одного довольно мрачного деревянного дома на улице Советской. Часть дома, похоже, когда-то горела.

На мой вопрос, что это за дом и почему в городе, где наверняка есть нужда в жилье, никто не претендует на него, Светлана как-то неохотно рассказала, что дом принадлежит местному краеведу-любителю Кузьмину, но два года назад случился пожар, сгорел флигель, и, хотя основная часть дома уцелела, Иван Васильевич не пожелал здесь жить. Дом он заколотил и купил домик поменьше на соседней улице у своего родственника, уехавшего в Архангельск.

— Надо сказать, дом выглядит вполне как замок с привидениями! — без всякой задней мысли ляпнул я.

У Светланы почему-то окончательно испортилось настроение, и она зло сказала:

— А вы поговорите с местными старухами, они все ваши самые страшные фантазии подтвердят.

— Как это? — искренне удивился, я.

— А так! Об этом доме никто и вслух-то не говорит, а если кого спросите, скажут шепотом, что нечистая сила здесь водится!

— Да откуда такая репутация? — продолжал настаивать я.

— Ох, ну не знаю я, — совсем расстроилась Светлана и замолчала. Потом, когда мы уже возвращались в гостиницу, тихо сказала: — Люди здесь сгорели. Два человека. По пьянке. Одного вытащили пожарные уже мертвого, а второй еще жив был. В местной больнице лечить отказались, отправили самолетом в Московский ожоговый центр, там он и умер. — Она помолчала, потом добавила: — Это был сын Ивана Васильевича Николай Иванович Кузьмин.

Светлана произнесла это так, будто говорила о каком-то очень значительном или известном человеке.

Я не стал настаивать и расспрашивать, какая связь между жертвами пожара и слухами о нечистой силе, но Светлана сама уже в гостинице, когда мы шли в номер за ее пожитками, закончила рассказ:

— Вот с тех пор старухи и мальчишки, которым до всего дело, — почему-то раздраженно сказала она, — и говорят, что время от времени по дому расхаживают покойники. Есть одна старая карга, которая «собственными глазыньками» видела упыря, когда ходила смотреть дом, собираясь перекупить его у старика Кузьмина.

— Ну что ж, легендами живы люди, — улыбнулся я.

Больше мы на эту тему не говорили. Я отвез Свету к приятельнице, и мы договорились, что на следующий день непременно сходим в местный музей.

На следующий день я позвонил Кузьмину. Наличие телефона у Кузьмина меня ничуть не удивило: Вологда — город «телефонизированный». Договорились на шесть вечера. Но музей в этот день был закрыт. Мы просидели с Юрой в номере, а к вечеру решили не рисковать и не стали обедать в гостиничном ресторане. Пошли часа в четыре по местным магазинам, купили кое-чего, заодно традиционную бутылку коньяка для визита, а когда возвращались, я неожиданно увидел Светлану. Она шла довольно быстро.

Конечно, следить за приличными девушками не слишком-то благородно, но я переглянулся с Юрой, и мы на некотором расстоянии двинулись за ней.

Каково же было мое удивление, когда Светлана подошла к калитке дома Кузьмина и нажала кнопку звонка.

Калитка скоро отворилась, кстати, пес лаять перестал, и Светлана исчезла.

— Эт-то мне что-то не очень нравится, — сказал я. — Юра, как ты считаешь, можно во двор пробраться?

— Элементарно! — ответил Юра. — Только вот пес хай поднимет. Однако попробуем наладить отношения со стражем частной собственности. — С этими словами мой ангел-хранитель прошелся вдоль забора, пару раз постучал по нему подобранной палкой. Пес яростно ответил. Юра остановился и перекинул через забор кусок колбасы. Пес затих. Юра поманил меня, велел сложить руки «лодочкой», встал на них, подпрыгнул и оказался на заборе. Пес снова в бешенстве захлебнулся лаем. Юра бросил вниз еще шмат колбасы, потом, что-то тихо приговаривая, спрыгнул во двор. Послышалось ворчание, звон цепи, но лая не было.

Мне оставалось только ждать, изображая при этом случайного прохожего. Правда, кроме меня, под таким дождем прохожих не наблюдалось вовсе. Я уже вымок до нитки и собирался, проклиная все на свете, бежать в гостиницу, как из калитки спокойно вышел Юра. Плотно прикрыв за собой дверцу, он махнул мне рукой, и мы трусцой побежали в гостиницу.

Переодеваясь, Юра рассказал, что на счастье окошко было занавешено неплотно, и он видел, как за столом в горнице о чем-то беседовали хозяин с гостьей. Потом Кузьмин принес две тарелки, положил перед Светланой. Та их осмотрела, и они, судя по жестам, стали горячо спорить. Потом Кузьмин тарелки убрал, а Светлана закрыла лицо ладонями и вроде заплакала. Хозяин погладил ее по голове, налил рюмку из графинчика, Светлана выпила и встала, уходить собралась.

— Тут и я решил смыться, — закончил Юра.

Мы переоделись, перекусили, и я, не обсуждая увиденную Юрой картину, решил идти к Кузьмину.

Ровно в шесть я нажал кнопку звонка. Все было как обычно. Пес захлебнулся лаем. Нас встретил хозяин, провел в дом. Поначалу на музыку я не обратил внимания. Мало ли, радио включено. Я познакомил Кузьмина с Юрой, правда, не вдаваясь в подробности. Мы обменялись парой реплик по поводу распроклятой погоды и для «сугреву» выпили по полстакана коньяка. И только теперь до меня дошло, что музыка доносится из-за закрытой двери в соседнюю комнату. Причем, несмотря на приглушенность, я узнал мелодию. Это был Бен Уэбстер, знаменитый в прошлом тенор-саксофон. Со многим я мог смириться, но чтобы вологодский краевед увлекался классическим джазом — это мне трудно было представить.

— «Касание твоих губ», — сказал я.

— А, увлекаетесь! — спокойно сказал Кузьмин. — У меня сын очень любил джаз, но только классический. У него большая коллекция. Перед вашим приходом что-то взгрустнулось мне, и я поставил кассету. Там, в той комнатушке, — всё его, Коли. Пусть играет.

— Простите, Иван Васильевич, а что с сыном?

— Умер он, — глухо ответил Кузьмин. — В Москве, в больнице.

Мы помолчали.

 — Ну что ж, давайте к делу, — наконец сказал Иван Васильевич. Он прошел к шкафчику, открыл его, аккуратно вынул сверток, положил на стол и развернул перед нами.

Мы увидели две тарелки: позолота вмиг вспыхнула, засверкала, заиграли красками экзотические цветы и фрукты.

— Светлозерск? — утвердительно спросил я.

— Сами видите.

— Иван Васильевич, — начал я, — у меня инструкции жесткие. Нам нужны не отдельные предметы, а весь сервиз — это во-первых. Во-вторых, вся сумма будет выплачена после экспертизы.

— Как вам угодно, — ответил Кузьмин. — К следующему вашему приезду будет весь сервиз. Заплатите — и лады. А там уж ваше дело, отдавать весь сервиз экспертам иль нет. Я бы не советовал. Большое любопытство вызовет! Но вам виднее. — Он замолк.

— Следующий приезд, Иван Васильевич, будет уже через пару дней, — сказал я. — В Светлозерск смотаться надо.

— Вот и хорошо, — спокойно произнес Кузьмин. — Вполне возможно, что сервизик вас уже ждать будет. А может, еще и нет.

Я помолчал, размышляя. Если источник только Кузьмин, то откуда у Семенцова взялась тарелка? А если не он один, то кто еще? И что стоит в музее?

— Ладно, — наконец сказал я, — беру. По сто за штуку.

— Это вам не апельсины, — обиделся Кузьмин. — Где-нибудь на Западе, в туманном Лондоне за каждую такую по пятьдесят тысяч фунтов дадут.

— Ну так то в туманном и далеком… А здесь за кота в мешке… Ладно, по триста, а если подлинные, добавим еще по пятьсот на каждую, когда будут в сервизе.

— Там цена особая! — ухмыльнулся Иван Васильевич. — Впрочем, сейчас пока берите.

Мы тщательно упаковали тарелки, уложили в захваченный Юрой чемоданчик и расплатились.

Когда мы уходили, за дверью Армстронг пел «Блюз жестяной крыши».

Со Светланой мы увиделись на следующий день. И решили ехать. Дождь прекратился. Дороги за ночь немного подсохли. С грехом пополам, вернее со скрипом, по временам грозя развалиться, старый львовский автобус доставил-таки нас через долгие четыре часа в Светлозерск.

Светлана пообещала устроить нас на постоялый двор, то бишь в бывший «Дом колхозника», ныне именуемый гостиницей «Мир».

Мы с Юрой оплатили по двойному тарифу четыре койки и четыре тумбочки, стоявшие в номере, с условием, что никаких подселенцев не будет. Хозяйка постоялого двора не только сдержала слово, но каждое утро самолично приносила нам в номер четыре стакана довольно ароматного чая. А прожить нам здесь пришлось три дня!

На следующее утро явилась Светлана, которая жила у директорши музея, сказала, что Ольга Леонидовна приглашает нас в музей.

Мы еще раз выслушали историю коллекции, только с одним добавлением. Оказывается, когда Светлана делала опись, все экспонаты вынимались из витрин и фотографировались.

— Так что у меня есть цветное подтверждение моих слов, — победно сказала Ольга Леонидовна и вынула из шкафа пакет. Мы увидели пачку перетянутых резиной цветных фотографий, причем на каждой в уголке стоял номер экспоната.

— Здорово! — сказал я. — Кто же делал эти снимки?

— Местный фотограф, — сказала Светлана. — Он профессионал.

— А все-таки… — я помедлил, — может, все-таки попросить экспертов проверить парочку экспонатов еще раз. Ведь вы сами говорите, что сигнализация у вас аховая, да и пожар…

— Я уверена, что здесь все подлинное, — вспыхнула Ольга Леонидовна. — К тому же, — тихо добавила она, — экспертиза денег стоит.

— Это ерунда! Наша организация на то и существует, чтобы такие вещи делались в помощь музеям бесплатно, — горячо заверил я.

— Ну что ж… пошлем, пожалуй…

— Знаете что, — вдохновился я, — давайте наугад. Я просто ткну пальцем, и все.

— Давайте, — без энтузиазма согласилась директорша. Мы пошли в зал, и я «ткнул наугад» в тарелки, хорошо мне знакомые по внешнему виду.

Светлана все это время молча стояла у витрины. Катушева отключила сигнализацию, вынула указанные мной экспонаты.

— Ну что ж, пошли. Я их упакую и сама отвезу в Москву.

— А может, я отвезу? — предложила Света.

— Да нет, Света, в данном случае лучше уж я сама, — вздохнула Ольга Леонидовна.

Выйдя из музея, мы с Юрой набрали всякой снеди и напросились к Ольге Леонидовне на обед, который, несмотря на некоторое общее пониженное настроение, прошел в довольно дружеской обстановке.

Я понимал, что мне как коммерческому посланцу Михальченко в Светлозерске делать нечего и каждый день, проведенный здесь, может вызвать у нашего директора множество недоуменных вопросов, но оправдывал себя тем, что, пытаясь установить истину в музее, помогаю Михальченко не попасть впросак.

Много, очень много вопросов возникало у меня.

Смущал пожар. Я слабо верил в версию шалости мальчишек.

Интересовала меня Светлана и ее отношения с Кузьминым.

Крайне интересовал упырь. Кто это или что это? Если призрак видели двое, это для угрозыска уже не призрак. И еще многое оставалось непроясненным.

Возможно, придется говорить с Акимычем и просить прислать парочку следователей. Хотя выпускать дело из своих рук очень не хотелось.

Однако надо было уезжать.

Я повидался с Ольгой Леонидовной и твердо пообещал ей, что экспертиза в Москве будет безусловно бесплатной, к ней при этом не будет никаких недоуменных вопросов, и имя ее останется незапятнанным.

Со Светланой, к сожалению, мы попрощались довольно холодно, хотя я и напросился к ней в гости в Москве.

Уже выходя из музея, я, как бы вспомнив о чем-то незначительном, сказал:

— Кстати, Ольга Леонидовна, мне очень хотелось бы иметь на память что-нибудь о вашем музее. Нет ли у вас второго экземпляра фотографий коллекции?

— Нет, к сожалению, нет. Но, может быть, у фотографа пленка осталась. — И она дала мне адрес.

Фотограф — Владлен Иосифович Третьяков — ни больше ни меньше — разбитной малый с изящной полоской усов, судя по всему, слыл местным «богемом».

Да, он, конечно, помнит те фотографии и может нам сделать копии, даже на бумаге импортной, которая сейчас появилась в продаже в Вологде, но… не сразу.

— Сто сорок предметов, сами понимаете! А я халтурить не люблю, — не без пафоса добавил «богем».

— Мы собирались сегодня уехать, но если сделаете к завтрашнему дню, подождем.

— К завтрашнему? — ужаснулся Владлен Иосифович. — Но в таком случае мне же ночь не спать!

— Ничего, — успокоил я его, — у вас вся жизнь впереди. Выспитесь. Зато заработаете прилично. За такой сувенир мы с Юрой заплатим как за художественные работы по три тарифа.

Помолчав, видно прикидывая сумму, которая ему отколется, представитель богемы вздохнул:

— Ладно уж, ради гостей из града Петра — сделаю.

Времени еще оставалось полдня, но директоршу и Светлану я решил пока больше не тревожить. Мы просто пошли в местную баню, прихватив пару бутылок водки и кое-какой закуски.

Там же у банщика приобрели пару отличных веников, попарились, вышли и, накинув простыни, разложили снедь, открыли бутылки, приняли по чуть-чуть и стали ждать… Впрочем, ждали недолго. В раздевалке шла бурная жизнь. Кроме рядовых «помывщиков», здесь сидело несколько компаний, объединившихся в традиционные «тройки». Почти сразу же к нам обратился мужичок из ближайшей «троицы»:

— Из Питера, мужики?

Уже вроде и уезжать надо, — ответил я, — да как, не попарившись, уехать. Надоело по командировкам в грязном теле разъезжать.

Слово за слово, скоро мы объединились, перешли за небольшую мзду в служебку банщика, и пошел пир горой.

Потом мы очень быстро от условий местной жизни перешли к интересующему меня предмету — музею и пожару в нем.

Мужики в один голос заявили, что пожар хорошо помнят, сами помогали вещи выносить и тушить, тут же похвалили Леонидовну за душевность и самоотверженность.

— Она душу мужика понимает, — сказал один из наших собутыльников, назвавшийся Федором. — Каждый раз, если на опохмелку не хватает, хоть немного, а дает, хотя сама-то гроши получает.

— А пацанов-то этих, что подожгли, наказали хоть ремнем-то?

— А кто тебе сказал, что пацаны подожгли? — сказал Федор, но его тут же перебил второй из наших новых друзей.

— Брось болтать-то. Сказано, пацаны — значит, пацаны. Да и сами сознались. Лазали, мол, на чердак, думали, клад купца Бахметьева найдут, спички жгли, вот сенная труха и загорелась.

Я вроде как удовлетворился ответом, но перешел на новую тему.

— А что, клад действительно существует?

— Да треплется народ уж сколько лет, будто Бахметьев в двадцать третьем году схоронил где-то свое богатство и сбежал. Да только никто до сих пор ничего не нашел.

Прикончив бутылки, мы снарядили гонца еще за парочкой, и я снова как бы невзначай вернулся к пожару.

— Москвичка эта, Света, уж больно приятная девчушка. Вот кто небось старался на пожаре?

— Да все старались, — сказал Федор. — У нас народ такой: как до серьезного дела дойдет — все грудью встают. — Язык у него заметно заплетался. — Только этот алкаш Михеич один суетился с похмелья, мы его шуганули, евонная баба и увела бедолагу.

— Михеич, сторож, что ли? — спросил Юра. У собутыльников наших явно малость ослаб контроль над сдерживающими центрами.

— Ой, гад! Я на него две бадьи из колодца вылил, — сказал третий собеседник, Володя.

Все рассмеялись. Тема пожара вроде была исчерпана, мужики заговорили все сразу и каждый о своем. Пьянка помаленьку затухала.

Мы с Юрой, сославшись на необходимость выспаться перед дорогой, еще разок сходили в парилку. Постояли под холодным душем и отправились на свой постоялый двор. Утром фотограф доставил нам полный комплект снимков. Он, очевидно, действительно не спал, но выглядел довольным. Я щедро рассчитался с ним, и мы отправились в Вологду на том же заслуженном львовском автобусе.

В гостинице нас ждала записка от Кузьмина: «Коль найдется время, прошу оказать мне честь и отметить вместе со мной небольшое, но знаменательное событие».

Дежурная, вручившая нам записку и, конечно же, успевшая ознакомиться с ее содержанием, сказала:

— Небось Кузьмин на свое пятидесятипятилетие приглашает? Он его уже вчера отметил, так что вы опоздали. Правда, отметил — громко сказано. Пригласил пару стариков-старожилов, и все дела.

— Ну такое событие не грех и продлить, — бодро ответил я. Мы переоделись и позвонили Ивану Васильевичу.

Поздравления наши он принял спокойно, потом сказал:

— Я свои дни рождения не отмечаю никогда. Но здесь случай особый, а потому милости прошу ко мне хоть сейчас.

Скоро мы сидели за столом у Ивана Васильевича, на котором никакого праздничного угощения не оказалось.

Кузьмин был серьезен, и в словах его чувствовалась даже торжественность.

— Итак, свершилось, дорогие гости! Пока вы гостевали в Светлозерске, мне доставили последние из интересующих вас предметов. Всего сто сорок предметов столового и чайного сервизов местного завода, произведенные на свет Божий в конце XVIII века. Четыре тарелки, насколько мне известно, у вас. Итого могу передать вам 136 экспонатов ценнейшего русского фарфора.

Я молчал. Потом спросил:

— Ну а как и откуда вам их доставили?

— Во-первых, это моя коммерческая тайна, во-вторых, секрет коллекционера. Однако, понимая, что вопрос щекотливый, лично вам могу сказать. Привезли мне их из Чикина, откуда мои люди уже с прошлой осени ездили по всем окрестным селам. Дело в том, что сервизы принадлежали купцу Бахметьеву, имение которого было разграблено в 1918 году. Однако сервизы уносили по частям. Оказалось, эти предметы главным образом хранились в двух семьях. Их берегли и прятали от чужих глаз слуги Бахметьева. Дети их, может, и продали бы с радостью, да найти не могли, хотя все лежало рядышком, упакованное и закрытое в погребах.

— Что это вы мне сказочки рассказываете? — довольно грубо перебил я. — «Верные слуги», «жадные, но неудачливые дети».

— Однако так оно примерно и есть. Дети еще при жизни родителей разъехались, но, наслышанные о припрятанных сокровищах, после войны вернулись. Поискали, поискали, да и бросили. А я дневничок нашел Петра Максимовича Федорова — дворецкого Бахметьева, он единственный тут грамотный был. И нашел я его в бумагах старых, свезенных со всего края в Светлозерский музей, еще когда его организовывали. Да и припрятал. Как чувствовал, что случай еще подвернется. Правда, говорилось в записях, четыре тарелочки сперли из дома Бахметьева еще раньше. Я уж думал, что не найду их. Однако пошустрил, пошустрил и… В общем, забирать будете?

— Будем! — решительно сказал я, хотя ни на грош не поверил рассказу Кузьмина.

— Может, пересчитаете? — предложил краевед.

— Если они у вас упакованы, то не будем.

— Упакованы, упакованы, а как же!

В цене сошлись на двенадцати тысячах долларов. Я похвалил себя за прижимистость в тратах, мы рассчитались и расстались. Всю дорогу я трясся за свой груз, из-за которого мы решили ехать поездом, чтобы не сдавать в аэропорту в багаж, хотя коробка была не так уж и велика.

Но, слава Богу, через три дня мы с Юрой доставили коробку ко мне на квартиру.

Оставшись один, я позвонил Евграфу Акимовичу, который, выслушав меня и поздравив с успешным завершением миссии, сказал:

— Ну, можешь увольняться из «Мефисто».

— Да что вы, Евграф Акимыч, сейчас все только начнется!

— Вряд ли, — ответил Акимыч. — Михальченко убит.

Едва переодевшись, я выпил кофе и, на ходу доедая бутерброд, помчался к Акимычу. Благо, было воскресенье, и он сидел дома.

Встретил он меня хмуро. Мы засели на кухне, и скоро я знал все, что мог мне рассказать старший следователь.

Михальченко убили выстрелом в затылок в квартире на Васильевском. Сейф в стене был разворочен и пуст. Иконы унесены. Случилось это пять дней тому назад.

Официальная версия — убийство с целью ограбления. Однако ребята из ФСБ говорят, что, возможно, это месть. Буквально через пару дней после убийства они взяли все ядро банды, которая занималась контрабандой опия-сырца. Перед этим выяснили все пункты складирования, причем оказалось, что два пункта активные, а третий законсервирован. И этот третий был на книжном складе издательства «Мефисто». При жизни Николаева и благодаря экспедитору Коле Власову он был одним из самых надежных. Сам Михальченко сначала возражал против связи с наркобандой, но Николаев сумел уговорить его и передавал другу некоторую сумму в благодарность за хранение. После смерти Никиты Михальченко решил порвать с бандой, выгнал с работы Колю и даже предлагал отступного представителям «Пророка» в обмен на то, что его оставят в покое. Что было дальше — пока неизвестно. Предположительно «Пророк» сначала согласился, но потом планы боссов изменились, а Михальченко продолжал упорствовать, грозя разоблачением. Результат понятен. Люди «Пророка» с «предателями» не церемонятся.

— А убийца? — спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.

— Убийцу будем искать вместе, — ответствовал Акимыч. — Кто знал о квартире на Васильевском?

— Наверное, немало людей. Хотя и вряд ли много, — очень глубокомысленно заметил я.

— Да… — задумчиво протянул Акимыч. — Что-то там в Светлозерске с тобой произошло, умнеешь на глазах!

— Прошу прощения, Евграф Акимыч. Там действительно много чего произошло, рассказывать долго.

Просидели мы с Акимычем часа три. Самое важное для меня решение: с увольнением пока повременю, съезжу в Москву, узнаю о результатах экспертизы образцов, привезенных Катушевой, и для пущей верности из привезенной коллекции тоже несколько экземпляров свезу в Москву, чтобы здесь, в Питере, особенно не светиться.

А там видно будет.

В тот же день я позвонил Милите Альфредовне, выразил соболезнование, она поблагодарила и предложила навестить их через три дня, поскольку — девятый день. Я заверил ее, что буду.

В издательстве внешне все было спокойно. Семенцов взял бразды правления в свои руки, но Тома по секрету сообщила: в коллективе — разброд и шатание, никто не знает, что дальше будет.

Людмила Валерьевна, обедая со мной, была явно в расстроенных чувствах, и когда я упомянул о поминках, вспылила: «Ох уж эта Милита с ее Василием». Я несколько растерялся, но Людмила уже взяла себя в руки и, доедая гуляш, молчала.

Зато Тома, когда я ей пересказал сценку за обедом, поведала, что слух идет вполне серьезный, будто Милита собирается выйти из акционеров, забрав весь капитал, а Василий по пьянке где-то проболтался, что, как только сорок дней минует, они с Ми литой поженятся и Василий откроет свое сыскное агентство.

— Ну, ребята! — только и сказал я.

У Семенцова я спросил, что делать с сервизом.

— А что ты у меня спрашиваешь? На то вдова есть. — Слово «вдова» Дима произнес так, что это прозвучало, как «змея». Потом подумал и добавил: — Хорошо бы прибрать сервизик, чтоб ей не достался. Но я пока это дело не продумал. Подержи у себя.

На девятый день сотрудники, не все, конечно, но по крайней мере «руководящие», собрались на Петроградской.

Нас снова встречал Василий, на этот раз в черном костюме, при галстуке. Вел он себя довольно свободно, я бы сказал, как хозяин. Милита была в черном платье, строгая, но словно помолодевшая.

Гости, как всегда поначалу, вели себя тихо и чинно. Но, помянув хорошего человека и благодетеля, постепенно, по мере вливания изысканных горячительных, оживились, и я, почувствовав, что поминки начали превращаться в заурядную пьянку, решил смыться.

У выхода меня перехватил Василий, требовательно, но с улыбкой спросил:

— Привез?

— Привез. Жду указаний.

— Попридержи пока. Я скажу, когда понадобится.

Впрочем, долго ждать не пришлось, уже через день Василий велел привезти все на Петроградскую.

Я позвонил Акимычу, и мы решили, что мне пора увольняться. Семенцов несколько удивился, сначала попытался удержать меня добром, потом напрямую сказал:

— Ты, Стасик, слишком много знаешь, повязан с нами, куда ты денешься. — И добавил многозначительно: — Учитывая твой деловой опыт, ты, Стас, нам бы пригодился, и мы тебе тоже.

Я наивно ответил, что да, мол, скупал и привозил антиквариат за зеленые, но ведь не криминал же это. Сейчас так многие делают. А «Красный горшечник» тоже вполне легальная артель.

— Ну раз настаиваешь, уходи, но язык за зубами все-таки придержи. Времена нынче смутные, сам знаешь.

Через полчаса я был свободен от рекламы и от плакатов.

Потом мы еще раз поговорили с Акимычем, и он дал добро на продолжение расследования дела о «русском фарфоре».

Проведя милый вечер наедине с Асей, уже на следующий день я отправился утренним самолетом в Москву.

Из Москвы я позвонил в музей Ольге Леонидовне и напомнил о своем обещании помочь сделать экспертизу. Она ответила, что завтра же выезжает. Я связался со спецами из Исторического музея, и они мои вещички прокрутили в течение трех дней. Потом выдали заключение, что супница — подлинная, сделана на Светлозерском заводе в конце XVIII века, а вот относительно чашки с блюдцем… Здесь из трех экспертов двое утверждали, что это подделка, причем современная, хотя и великолепная. Третий эксперт, напротив, считал, что предметы подлинные, поскольку глина, из которой они сделаны, идентична глинам, служившим материалом для фарфора XVIII века. Правда, некоторые детали росписи вызывали у него сомнения, но, сказал спец, «возможно, эта чашка с блюдцем действительно сделаны позднее».

Однако два других эксперта стояли на своем.

Я больше был склонен верить им.

Потом приехала Ольга Леонидовна и через пять дней уехала совершенно счастливая. Оба предмета, привезенных ею, не подверглись никаким сомнениям. Все эксперты в один голос заявили, что это — фарфор второй половины XVIII века.

Правда, я маленько подпортил ей торжество, с улыбкой сказав:

— Ольга Леонидовна, а все-таки вы мне рассказали не все.

— Как? О чем? Я все рассказала. Да и зачем вам это?

— Да из простого любопытства… Вот о пожаре…

— Нет, нет, — испуганно отмахнулась Катушева, — все так и было. Так и было.

— Ну хорошо, — сдался я. — Пусть будет так. Но с вашего позволения я еще к вам заеду.

— Милости просим, заезжайте, — уже язвительно сказала она и отбыла.

Со Светланой мне не удалось повидаться. В институте, на ее работе, сказали, что она в очередной экспедиции на Севере.

— Лето ведь, — добавила женщина, говорившая со мной.

«Да, действительно лето, — подумал я. — Но почему так сразу, без передыху? Только что из Светлозерска приехала, и тут же в экспедицию». А когда поинтересовался, мне сказали, что в Светлозерск Светлана ездит по собственной инициативе и, как правило, за свой счет, а экспедиция плановая.

— А в какие края?

— Да все туда же. На Вологодчину! — ответили мне.

В Москве мне удалось сделать еще одно важное дело с помощью коллег из МУРа. Я запросил ожоговый центр о судьбе Николая Ивановича Кузьмина, доставленного туда в 1992 году в июне.

В тот же день мне ответили, что Кузьмин поступил к ним 12 июня 1992 года и умер в ночь на 21 июля.

В Светлозерске я первым делом разыскал сторожа Михеича, правда, теперь уже бывшего. Уволили его вскоре после пожара.

Михеич долго распространялся о душевных качествах директорши, говорил, мол, она — «редкой души человек», «на ней, Леонидовне, все искусство держится», а когда я резонно заметил, что Ольга Леонидовна безвинно уволила его, Михеич вроде рассердился.

— Дак меня ж не за пожар уволили! — Потом вроде спохватился и окрысился: — А чего ты все вынюхиваешь? Из милиции, что ли?

— Меня солидные люди послали, у них свой интерес есть, — ответствовал я, не вдаваясь в подробности, потом добавил: — Люди эти — не милиция, если человек им помогает, они и благодарят щедро, а коли препятствует в делах, могут и наказать.

— Меня благодарить не надо, мне чекушки моей хватает, — отвечал Михеич, — а наказывать не за что.

— Вот что, Михеин, — перешел я к политике кнута и пряника. — Нам известно, что подожгли не пацаны, это во-первых; во-вторых, во время пожара кое-какие вещицы пропали. А нам они нужны. И коли ты ничего не скажешь — смотри сам, болота вокруг глубокие.

— А ты меня не пугай, — огрызнулся Михеич. — Со мной, как с Лехой, не пройдет!

— Пройдет, — уверенно сказал я, не имея понятия ни о Лехе, ни о том, что с ним произошло. И перешел к прянику. — Вот что, Михеич, я тебе уже бутылку выставил, и еще получишь столько, чтоб на месяц хватило, если не угоришь. Выпей пока да подумай.

Михеич допил бутылку, заел хлебцем с огурцом и наконец сдался.

— А, ладно! Дело давнее, уже забытое. Ну по моей вине пожар был, Стасик, по моей. Пришел я на дежурство малость поддавши, внучкины именины справлял. Сидел, сидел, чувствую, мочи нет, засыпаю, полез на чердак, пристроился там поспать, а чтоб лиходеи всякие знали, что сторож на посту, засветил я лампу старую — ну, чтоб в слуховом окне светилась. Лампа оказалась дырявая, керосин вытек — я ее во сне, что ли, ногой толкнул, иначе как бы она опрокинулась? — ну и загорелась. Я от дыма проснулся, что ни говори, а сторож он и есть сторож — чутко сплю. Вижу — горит, выскочил, закричал, народ стал сбегаться. Слава Богу, один лишь угол выгорел да потолок над комнаткой, что рядом с директорской, обвалился. Вот и все дела!

Михеич еще выпил уже из новой бутылки, принесенной мной, и вдруг сказал:

— А выгнала она меня не за пожар! Понял! Леонидовна — она человек! Могла и в тюрьму упечь, а я вот он, жив, здоров.

Тут Михеич замолчал. Я подлил ему.

— А ты меня не спаивай! — вдруг озлился Михеич. — Хочу говорить — говорю. Хочу молчать — буду молчать.

— Еще раз говорю, Михеич, вот тебе благодарность за информацию, — и я выложил перед ним три десятитысячные бумажки. — Но уж начал говорить — давай до конца.

Михеич шмыгнул носом как-то совсем по-детски и сказал вдруг совсем трезво:

— После пожара инвентаризацию делали. В подвале какой-то коробки недосчитались. А я возьми да и скажи, что еще в девяносто первом годе, когда Ольга Леонидовна здесь не работала, старый директор «цедулю» получил: из запасников перевезти в Вологду какие-то там предметы. Машина пришла с нарочным, милиционер при форме. Коробку ту самую погрузили, нарочный все кричал: «Осторожно, это же музейные ценности!» Все, кто там был, в документах расписались. Потом директор в Вологду позвонил, в музей, а там говорят, никакой посылки не получали, он в райисполком позвонил, и там говорят, никого не посылали.

Директор перепугался и дал деру. Говорят, так и не нашли его до сих пор. А когда Ольгу Леонидовну назначили, она поначалу инвентаризации не провела, а уж потом, когда пожар случился, вдвоем со Светланой они все переписали. Ну и меня уволили вроде за пожар, но я так полагаю, что допустил халатность, потому как сторож должен за все отвечать! Во как я думаю! А Ольгу Леонидовну ты не тронь! — вдруг помотал он пальцем, потом пошарил рукой по столу, откинулся на спинку стула и вдруг сполз набок и, не удержавшись, упал.

Я подошел, потрогал пульс, приоткрыл веко. Все вроде было в порядке. «Жестокая необходимость», — подумал я, вспомнил мужиков в бане и подумал о том, что круговая порука, конечно, поставлена хорошо, но историю Михеич рассказал не всю. Иначе вряд ли мужики пресекали бы друг друга. Надо идти к директорше.

Ольга Леонидовна вздохнула, увидев меня. Я поспешно сказал:

— Ольга Леонидовна, я ни в чем больше не сомневаюсь, мучить вас не буду, только вот о прошлых делах спросить хочу: во-первых, что было в той пропавшей коробке? И, во-вторых, известна ли ее дальнейшая судьба?

— Не знаю, кто это вам все рассказал, — сухо начала Катушева, — но раз уж знаете, то расскажу до конца. В коробке у нас в запасниках хранились разрозненные предметы из двух сервизов. Опять же фарфор Светлозерского завода. Его увезли по поддельным документам, директор бывший сбежал. Кстати, конец этой истории вовсе таинственный и трагичный. Нарочный, Алексеем вроде звали, приезжавший за фарфором, через неделю объявился в Светлозерске, кто-то сообщил в милицию, потом его видели в Чикине. Пока участковый до Чикина доехал, человека этого уже в живых не было. Напился в местной столовой, пошел зачем-то в лес. Собутыльники говорят, все кричал: «Меня Дима из Питера ждет на кордоне». Очевидно, утонул в болоте, во всяком случае пропал, нигде его больше не видели. А у нас не то что пьяному, а и трезвому ходить в лес одному опасно. Ему говорили: не ходи один. Вот будет завтра оказия — телега пойдет, тогда и найдешь своего Диму. Нет — ушел.

— Скажите, Ольга Леонидовна, а опись того фарфора пропавшего сохранилась?

— Нет, — вздохнула Катушева. — Во время пожара впопыхах выносили документы, часть потеряли. Среди них и опись ценностей из запасника.

— Всех ценностей?

— Не всех, но многих. Вот после этого мы со Светланой вдвоем все заново переписали. Все абсолютно. И сделали в трех экземплярах.

— Ну что ж, Ольга Леонидовна, спасибо за информацию, поеду, хочу еще раз на горшечников посмотреть. Уж больно красиво работают.

Ольга Леонидовна помолчала, потом все-таки решилась.

— А вы, товарищ Шестов, не из милиции?

— Да нет, я свой интерес блюду. Сейчас каждый свой интерес соблюсти старается.

— Да уж, — вздохнула Катушева.

Мы расстались.

До Чикина я доехал на попутном самосвале. Водитель попался не из местных, из какого-то дальнего колхоза, и когда я заговорил о черепичных крышах в Чикине, он заявил, что деревне этой вообще повезло и кабы не приезжие мастера-гончары, были бы крестьяне такие же нищие, как и все в округе.

— А то привезли сюда трех гончаров, дома им купили, на кордоне печи поставили, они себе крыши перекрыли черепицей, магазин организовали да стали сюда заказывать городские продукты. Даже твердая колбаса появилась. Конечно, — с горечью говорил водитель, — такая бешеная деньга появилась, дак чего ж не завезти.

На мое возражение, что, мол, на то и мастера, чтоб зарабатывать, водила мой возмутился:

— Да кабы сами, а им все устроили, все организовали и продукцию в Москву увозят — иностранцам. Коне-ечно! Так-то жить можно. — Потом добавил: — Правда, говорят, бандитам они большого отступного платят, потому как вон в соседнем районе дом у фермера сожгли за то, что не платил. И не поймали никого.

Так за разговорами доехали мы до окраины села, где я попросил остановиться. От денег водитель отказался и поехал к магазину.

А я вошел в деревню и по правой стороне подошел к дому под черепичной крышей.

Меня встретила хозяйка. Я представился Станиславом Шестовым из Петербурга и сказал, что мне Дима Семенцов велел обратиться к Андрею Сергеевичу, если понадобится навестить артельщиков.

Женщина, назвавшись Марией, пригласила меня в дом, сказала, что «Андрюша должен вот-вот быть. Он в конторе, но к двум часам приходит обедать». Предложив мне на выбор молока или холодной простокваши, Мария вышла. Минут через пятнадцать появился Андрей Сергеевич. Видно было, что идти ему не хочется, но я пообещал, кроме платы, которую он получает от начальства как управляющий артелью, добавить от себя единовременно пять десятков «тонн» и походатайствовать о повышении оклада.

Было жарко и довольно сухо, но в лесу я понял, как здесь легко сбиться с дороги. Андрей повел меня не по гати, проложенной для телег, а напрямую — через болото. Так быстрее. Шли мы по ему одному ведомым приметам и примерно через час вышли к избам кордона.

Проводник подвел меня к центральной, где я впервые побывал с Семенцовым. Я вошел, а Андрей Сергеевич направился к другому дому, по его словам, навестить дружка.

В избе сидели двое мастеров, перекусывали. Я попал к обеду. Между прочим, я давно уже заметил, что, если шел в гости, как правило, попадал к столу.

Поздоровавшись и получив приглашение присесть, я выпил стакан молока, съел бутерброд с салом, спросил, как идут дела, услышал в ответ вежливое и безликое «нормально».

Скоро мужики встали и подошли к своим станкам.

Я, сказав, что пройдусь, осмотрюсь, вышел и направился к печам. Естественно, я был полным профаном в гончарном деле, но обратил внимание, что две печи были похожи друг на друга, как сестры-близняшки. Третья была намного больше и вообще, я бы сказал, выглядела значительнее, что ли.

Я обошел печи. В нескольких десятках метров от изб начинался огромный глиняный карьер. А неподалеку от третьей печи обнаружил мусорную яму. Она была полна черепков. Я оглянулся, решил, что из окон меня не видно, и спрыгнул в яму. Походив минут десять, я заметил несколько белых осколков, поднял их и на одном даже разглядел тщательно выписанные лепестки экзотического цветка. Спрятав осколки в карман, я поднялся и пошел к избам. Навстречу мне двигался бригадир Михаил Семенович с моим проводником. Андрей Сергеевич тут же попрощался и ушел в сторону деревни. Бригадир, широко улыбаясь, спросил:

— С чем пожаловали, Станислав Андреевич? Для премии вроде рановато.

— Да вот, решил подробнее ознакомиться с делом, — сказал я. — Хозяин ответственность возложил, а я не появляюсь.

— А что тут особенно смотреть-то? Мы все как на ладони.

— Все так, но ведь надо быть в курсе, как живут люди, нет ли жалоб?

— Ну да, ну да. Это конечно, — вроде бы согласился со мной бригадир. — Да только если у нас какие жалобы, то мы вам из Чикина брякнем. Вы не волнуйтесь.

— Ну и хорошо, — согласился я. Потом сказал: — Вот мне велел еще Семенцов сходить к дальней избе, что на горке. Не проводите?

— Ну там и вовсе смотреть нечего. Но ежели нужно, проводим, конечно, отчего не проводить. — И тут же зычно крикнул: — Эй, Серега, выйди-ка!

Сергей вышел из дома, где мне бывать еще не приходилось.

Бригадир сказал:

— Слышь, Серега, проводи начальника в избу на горке.

— Ладно, — буркнул Сергей, — сейчас соберусь.

Я хотел было войти за ним в избу, но бригадир заговорил о дорожающей жизни и о том, что надо бы уже и к зарплате, и к премии добавить. Я пообещал.

Подошел Сергей, в болотных сапогах, с небольшим рюкзаком за плечами. Сказал:

— Пошли, что ли?

И мы, спустившись с поляны, вошли в сосновую рощицу и скоро пошли по неширокой гати. Поначалу идти было довольно удобно, но вскоре из-под бревнышек стала брызгать вода, кое-где проступала мутная болотная жижа. Спутник мой молчал, я тоже не особенно был склонен к разговорам.

Случилось это примерно в получасе ходьбы от кордона.

Мы переходили по мосткам через очередную болотную речку, я уже спрыгнул было с бревен на берег, как тут оглушительно грохнул выстрел, я почувствовал жгучую боль в спине и, падая, успел на несколько мгновений увидеть лицо Сергея — промелькнула мысль, что он ничуть даже не удивился, — и я оказался в ручье. Вода обожгла холодом, заставила тут же оттолкнуться от мелкого илистого дна, я ухватился за какую-то корягу, попытался выползти на берег, одновременно поискал глазами Сергея, увидел его, исчезающего за стволами березок и осин, превозмогая боль, еще подтянулся, почти выполз уже на берег и потерял сознание.

Очнулся я от приступа боли, увидел под собой бревнышки гати, успел удивиться, почему это я вишу вниз головой, потом догадался, что кто-то тащит меня на плече, и снова забылся.

Я еще пару раз приходил в сознание, один раз — когда спаситель мой, очевидно отдыхая, уложил меня на островок сухой земли, второй — уже около самого дома.

Когда я окончательно очнулся, в избе на столе горела лампа, перед которой сидела Светлана и что-то читала. Я закрыл глаза. Боль стучала в плече и отдавала куда-то вниз в поясницу. Я снова открыл глаза и посмотрел на Светлану. Она, как бы почувствовав мой взгляд, повернулась.

— Очнулись, — сказала она и, взяв кружку, подошла ко мне.

Я попил, помолчал, потом с трудом выговорил:

— А вы-то как здесь?..

— Отдыхайте, — не ответила она на вопрос. — Вот лучше отвару попейте.

На этот раз я разобрал вкус по крайней мере одной травы в отваре — валерианы. Пить было неприятно, но я послушно проглотил полкружки, полежал и снова провалился в забытье.

Проснулся я днем. В избе никого не было. Я попробовал приподняться. Плечо болело, но я встал, прошел в сени, жадно выпил кружку воды из ведра.

Снова войдя в избу, я осмотрелся и, превозмогая легкое головокружение, направился к дверце в углу. Она была открыта. В небольшой комнатке вдоль стен были набиты полки, на них аккуратно стояли знакомые уже мне расписные горшки. Одна полочка была выделена для икон, причем две из них мне показались странными. Я подошел поближе, присмотрелся. Обе они были незаконченными, недописанными. В углу оказалось что-то вроде стеллажа, на полках которого покоилась стопка расписных блюдечек, несколько чашек, две тарелки.

От осмотра полок я перешел наконец к столу.

Здесь меня ждал сюрприз. В большой посудине, похоже фарфоровой, закрытой крышкой, я увидел жидкость цвета слабо заваренного чая, на дне посудины лежало нечто, похожее на тряпку. Я поискал глазами что-нибудь вроде ложки, ничего не нашел, но, открыв ящик стола, обнаружил некое подобие щипцов в пластиковом футляре. Щипцами этими я прихватил за кончик «тряпку» и извлек ее. Это оказалась маска. Положив ее обратно и закрыв посудину, я вышел из комнаты, добрался до кровати, лег и почувствовал страшную усталость. Дело было не в раненом плече. Меня охватило то мрачное, безысходное состояние, которое уже пару раз находило на меня в конце операции.

Зачем мне все это нужно? Ради чего я корячусь, изображаю из себя какую-то сволочь, бабника, алкаша, юриста, готового спасти проворовавшегося жулика, зачем подставляю себя под выстрелы? Ведь не из-за тех грошей, которые мне платят в угро. Хоть бы раз догадался зажать что-нибудь из «премий», которые мне выдавали «благодарные» клиенты. По закону, легально я мог воспользоваться только официально положенным мне окладом в той организации, где временно служил. Раньше мне бы сказали — ты охраняешь интересы народа, стоишь на страже порядка. Ну отчасти, может, и так, но ведь я бы мог и охраняя прилично получать от тех, кого собираюсь засадить за решетку. Нет, не то… Мысли у меня путались, было жарко, но я упорно продирался сквозь болезненный туман.

Моя жена Ася однажды во время моего такого вот приступа депрессии сказала просто и ясно: «Ты, Славик, авантюрист. Но честный». «Этого мало, — помнится, ответил ей я. — Можно быть авантюристом и не работать в розыске…» Мы долго спорили, дошли даже до того, что я «прирожденный охотник». «А поскольку охота на человека, — продолжала моя мудрая жена, — самая сладкая, то ты, конечно, предпочитаешь именно этот вид охоты. К тому же ты отягощен совестью, — то ли польстила, то ли осудила Ася, — поэтому ты не можешь стать наемным убийцей или рэкетиром. Вот и охотишься официально, с благословения властей…»

Может, так оно и есть, но сейчас в этой избе мне ничуть было не легче от того, что я, совестливый охотник, должен буду отдать в руки властей нескольких в общем-то неплохих и, очевидно, очень несчастных людей.

«Вот тут бы, пожалуй, помог стакан водки», — подумал я, но сил вставать и снова обшаривать избу у меня не было, и, немного еще помаявшись, я снова заснул.

Проснулся от голосов. В избе стояли лейтенант милиции и какой-то мужик.

Я окончательно пришел в себя, увидев их, и спросил:

— Здорово, мужики! Случилось что-нибудь?

— Во дает! — как бы восхищенно сказал мужик. — Его уж в мертвяки зачислили, а он шуткует.

— Ошибочка вышла, — как можно беззаботнее сказал я. И продолжал, чувствуя, что меня несет: — У нас на даче, мужики, под Питером, случай такой был. Сосед вышел пьяный во двор, видит — на заборе заяц сидит, он бац в него из ружья! Заяц — кувырк с забора. А соседка выбежала, кричит, да что же ты, изверг, делаешь! Это ж мой котик Маркиз! Вот, мужики, какие ошибочки бывают. Так что до мертвяка мне далеко, — закончил я, увидев, что в избу вошла Светлана.

Гости мои помолчали, потом повернулись к ней.

— Что это с ним такое?

— Это бывает, — спокойно ответила Светлана. — Больной после тяжелой травмы, убедившись в спасении, впадает иногда в особое состояние, которое врачи называют приступом эйфории.

— А-а! — глубокомысленно изрек лейтенант. — Тогда понятно. А как он, двигаться может?

— Я думаю, да. Он уже здесь «подвигался», все углы обшарил… — сказала Светлана.

— Ну это понятно, — загоготал мужик. — После лежки подкрепиться решил, чтобы, значит, температуру маленько поднять до сорокаградусной.

Я сел на кровати. Одежда моя — чистая, сухая — лежала на лавке. Мужики помогли мне одеться и, поддерживая под руки, вывели на крыльцо. Здесь от лесного воздуха у меня закружилась голова, я присел на ступеньку и, пока спасатели мои возились с чем-то вроде носилок из ветвей, спросил у Светы:

— Меня кто сюда приволок? И когда?

— Коля, — спокойно ответила она. — Пять дней тому назад.

— Какой Коля? Проводником-то ведь был у мёня Сергей.

— Сергей, — подтвердила Светлана. — Он же Коля, он же Николай Иванович Кузьмин.

Меня погрузили на носилки, и мужики довольно бодро зашагали по гатям к кордону. Иногда, щадя их, я даже сам шел, но быстро выдыхался.

Тем не менее часа через два мы добрались до кордона, а там уже ждала телега, и мы тронулись в село. По дороге лейтенант рассказал, что им в участок в Светлозерске позвонили из районного управления угро Вологды позавчера, справлялись обо мне. Никто вроде ничего не знал, куда ушел, зачем. Правда, директорша Ольга Леонидовна сказала, что я, очевидно, на кордоне. Решили подождать денек, но сегодня утром опять был звонок из Вологды, гражданин себя не назвал, но заявил, что Шестов раненый лежит в «избе на горке». А стрелял, мол, в Шестова бригадир горшечников — Михаил Никитин. Однако, когда на кордон пришли, Никитина там не было. Мастера сказали, что уехал он третьего дня и до сих пор не вернулся. Да и они без дела сидят, собираются домой.

— Пока мы за вами ходили, они, видно, все и уехали.

Наш возница подтвердил, что мастера на артельной телеге с час назад укатили в Чикино.

В Светлозерске в больничке мне осмотрели рану, сказали, что повезло. Пуля прошла навылет несколькими сантиметрами выше сердца. Меня всегда удивляло, когда я слышал, как врачи говорят раненому человеку: «Вам повезло». Особого везения в том, что в человека стреляют, я не видел.

Мне же еще сказали, что рана в хорошем состоянии, что местные травы — самые целебные в мире и я должен благодарить того, кто меня ими лечил.

Чувствовал я себя действительно сносно и, отказавшись от предложения остаться на пару дней в больнице, побрел на свой «постоялый двор».

Через полчаса в дверь постучали. Вошла Светлана, прошла к столу. Я хотел было встать, но она не позволила мне сделать этот рыцарский жест.

— Вы ведь из милиции? — начала она. — И все уже знаете, так?

— Насчет милиции вы правы, насчет того, знаю ли я все… Отчасти. Лучше бы мне вас послушать. Это не допрос, — тут же спохватился я, — просто, мне кажется, история ваша должна быть интересной сама по себе, а я жутко любознательный. Впрочем, если вам неприятно рассказывать, не надо…

— Да нет, что уж там! — И, как бы собравшись с духом, сказала: — Я люблю Колю. Давно уже. Вернее… мы друг друга любим… Он очень талантливый, просто потрясающе… Но одно время пил Коля сильно. Я плакала, грозилась уйти, увещевала, хотела взять его в Москву. И наконец однажды он признался, что пишет подделки. Иконы старые, в основном под мстерских мастеров. Ему казалось, что если подделываешь стилизации, то это уже и не грех. Во всяком случае не такой большой. Вы ведь знаете, наверное, что мстерские мастера писали иконы, копируя в основном строгановский стиль?

Я кивнул.

— Мне объяснил Иван Васильевич.

— Иконы покупал у Кузьмина Михальченко. Вернее — его доверенные. Сам Михальченко за шесть лет приезжал в Вологду раза три. Конечно, иконы Кузьмин продавал не только поддельные, его люди разъезжали по Северу и где скупали, где крали. Но с подлинными иконами, со старообрядческими XV–XVI веков люди расставались неохотно. Коля делал только самые «ценные». Потом Михальченко предложил написать пару портретов «под XVIII век». Коля сделал, я, правда, точно не знаю, сколько и под кого. Вроде бы в общей сложности перед несчастьем — три или четыре.

А потом — пожар во флигеле. Сгорели практически все его работы. Коля лежал в местной больнице, но Михальченко настоял на перевозе в Московский ожоговый центр. Потом уговорил Ивана Васильевича официально оформить смерть Коли, кому-то что-то дал, получил фиктивное свидетельство о смерти. Перевез Колю в Вологду. Он некоторое время жил в старом доме. Там его и видели мальчишки и старуха… — Она вздохнула, уходя от подступивших слез. — Коля действительно выглядит ужасно. Лица практически нет… В общем… не хочу об этом…

И снова появился Михальченко. Где-то за границей, то ли в Германии, то — ли в Швейцарии, он разыскал врачей в каком-то институте пластической хирургии. Они делали послеожоговые операции и, кроме того, по заказам пациентов готовили биомаску, на случай если операций нужно было две или три. Пациент в такой биомаске мог появляться на людях, не наводя на них ужаса. Михальченко купил и привез Коле маску. Но носить ее все время было нельзя. Время от времени маску необходимо было помещать в специальный питательный раствор. Коля работал в ней на кордоне, а в «избе на горке» снимал. В день вашего приезда Коля вернулся раньше с кордона и ушел в лес, чтобы лицо подышало, когда вернулся, вы его и увидели в окне. А дверь в пристройку с улицы хоть и была на замке, но засов снимается, надо только вынуть ложные гвозди.

Я кивнул, вспомнив, что, осматривая ржавый замок, заметил блестящие шляпки гвоздей.

— Все это стоило, конечно, бешеных денег, — продолжала Светлана, — но Михальченко вовсе не собирался играть роль доброго самаритянина.

Коля продолжал писать поддельные иконы, сделал пару портретов. Но главное было впереди.

Уже в 1990 году из запасника Светлозерского музея была похищена коллекция фарфора XVIII века. Но сервизы были не полные. На международных аукционах полные сервизы XVIII века могли быть оценены примерно в миллион долларов.

И тогда строится «кордон» из трех изб и ставится «изба на горке».

Михальченко привез откуда-то гончаров, а с фарфорового завода сманил большими деньгами известного мастера. Они вдвоем с Колей копались в книгах, читали, изучали. Люди Михальченко раздобыли копии подлинных чертежей печей Светлозерского фарфорового завода.

По этим чертежам была поставлена одна печь. Остальные — прикрытие. Правда, неожиданно для дельцов гончарное дело стало приносить доход, и они даже хотели расширить его. Но главное — сделать недостающие предметы для музейной коллекции. Я передала им комплект фотографий.

Глины были практически те же самые. Мастер, привезенный Михальченко, великолепный, а Коля отличный художник…

Сначала сделали по одной-две тарелки. Михальченко отдавал своим людям на экспертизу. Те давали заключения, а в частном порядке передавали свои пожелания в письмах, где дополняли и разъясняли особенности росписи. Один раз Михальченко даже привез какого-то эксперта на кордон.

Коля на все это согласился только из-за мечты. Накопить денег, валюты, поехать в Германию и сделать пластическую операцию.

Да и я… мечтала об этом.

Но Михальченко денег давал не очень много, а нужны были десятки тысяч. Обещал, правда, после продажи всего сервиза выдать столько, сколько нужно. Но теперь уж…

А когда вы объявились в последний раз, местные доверенные уже знали или предполагали, кто вы. Андрей проводил вас на кордон и передал приказ бригадиру — убрать вас. Тот стрелял на болоте из карабина. Теперь все разбежались. Вот и все.

Мы помолчали. Потом я как можно мягче сказал:

— Во-первых, Света, я обязан вам и Коле спасением, жизнью. Поэтому вместо банальных благодарностей я обещаю сделать все, что смогу, для смягчения участи Николая Ивановича Кузьмина. Он в данном случае — скорее жертва…

Светлана не выдержала, заплакала, выбежала из комнаты.

В Вологде меня ждала «цедуля» в гостинице: «Явиться в городское управление уголовного розыска».

В местном угро мне передали телеграмму Евграфа Акимовича: «После описи имущества и ценностей Кузьминых И. В. и Н. И. и после похорон Николая Кузьмина срочно выезжай. Стрельцов».

Совершенно ошалевший, я посмотрел на лейтенанта, вручившего мне телеграмму:

— Что с Николаем Кузьминым?

— Повесился Коля, — коротко ответил лейтенант.

Давненько уже я не получал такого удара. Выйдя из управления, я постоял, потом медленно побрел к дому Кузьмина.

У калитки стоял милицейский «газик», в комнате у стола сидели Иван Васильевич и Светлана. По дому ходили люди, слышались команды, переговоры.

Мы помолчали, Светлана тихо плакала.

Дверь в комнату Коли была открыта.

— Можно заглянуть туда? — спросил я у хозяина. Он пожал плечами.

— Теперь вы здесь хозяева.

Я вошел в комнату, огляделся. Стол, стулья, койка, этажерка, на которой стояли рядами кассеты.

На журнальном столике располагался двухкассетник. Я машинально нажал кнопку.

Послышались звуки саксофона. Я испуганно выключил магнитофон.

— Ничего, пусть играет, — услышал я голос Ивана Васильевича.

Я снова нажал кнопку.

Великий Лестер Янг исполнял блюз «Платье в горошек и лунный свет».

Я вышел из комнаты художника.

— Он любил джаз. Пусть послушает, — добавил Кузьмин. Я растерянно взглянул на хозяина, на Светлану и только спустя некоторое время понял: душа покойника покидает дом только на девятый день после смерти.

Моя очередная «охотничья» кампания закончилась, как и в большинстве случаев, на кухне у Евграфа Акимовича. Мой умудренный опытом шеф рассказал мне все, что я не успел еще узнать о деле.

Михальченко занимался коллекционированием и контрабандой антиквариата еще с 88-го года.

А осенью 91-го, зимой 92-го года, когда к нам потоком хлынула гуманитарная помощь, процесс переправки за рубеж икон и художественных полотен стал и вовсе элементарным. Некий благодетель привозит в Россию несколько тонн какого-нибудь, мягко говоря, не очень нужного на его родине товара. Зато здесь, в Питере, изумленные и ошеломленные заморскими этикетками граждане с остервенением борются за право обладания им и, полные благодарности, не слишком-то обращают внимание на пару небольших чемоданов, с которыми благодетель покидает Россию. По поводу багажа своих клиентов Михальченко даже не всегда нужно было договариваться с таможней.

Грандиозная афера с русским фарфором задумывалась несколько лет назад и успешно осуществлялась до последнего месяца.

Но вмешался Никита Николаев с его связями с наркомафией. Михальченко справедливо опасался, что его основное дело может быть поставлено под угрозу намерением Николаева превратить книжный склад в один из тайников для опия-сырца. И смерть друга в определенной степени принесла ему облегчение. Он решил, что даст крупного откупного и отделается от Мухаммеда.

За коллекцией фарфора должен был прилететь на собственном самолете некий бизнесмен с грузом медикаментов и кое-какого оборудования.

Отсюда, как надеялся Михальченко, он проводит клиента с драгоценной коробкой на «мерседесе» к самому трапу самолета. Бизнесмен обещал за подлинную коллекцию русского фарфора из ста сорока предметов двести тысяч долларов.

Но Мухаммеду не понравилась строптивость конкурента, и некий наемный киллер, снабженный Василием копией ключей от квартиры на Васильевском, покончил с директором издательства.

Василию тоже была на руку смерть шефа, потому что, женившись на Милите, он становился обладателем солидного капитала.

Кстати, именно Василий, по словам одного из охранников Мухаммеда, заложил Шалыгина (Ласточку).

Когда-то они учились вместе в милицейской школе, откуда Шалыгин был изгнан за пьянство. Впоследствии Василий не раз имел дело с Ласточкой и во время одной из пьянок Шалыгин, на что-то обидевшись, пригрозил Василию и всей компании крупными неприятностями. Люди Мухаммеда прижали его, он признался, что Аким дал ему кликуху «Ласточка», но ни в какую не сознавался, что передавал сведения в розыск. Конечно, ему не поверили.

— Теперь уже все кончено. ФСБ взяла всех, включая Василия. Пока где-то на воле ходит безвестный киллер. Но и на него вроде уже вышли. Бизнесмена, — добавил Акимыч, — взяли с поличным, когда Василий, передавая ему коробку с сервизом, получал деньги.

Милита Альфредовна, ничуть не убитая горем, распродает имущество и собирается на жительство в одну из «цивилизованных, развитых стран».

Кузьмина взяли под стражу, и он, очевидно, получит небольшой срок за сбыт фальшивых произведений искусства. Семенцов арестован, и стрелок-бригадир, естественно, тоже. Артель «Красный горшечник» прекратила свое существование. Светлана к уголовной ответственности привлечена не будет.

Мы еще посидели с Евграфом Акимовичем. Из уважения к шефу я съел банан.

Настроение было поганое. Я не мог почему-то похвастаться даже перед самим собой удачной охотой и богатыми трофеями. Все, казалось, имело весьма мало смысла. Полное опустошение владело мной.

Я вышел от шефа и поспешил домой, к Асе, зализывать раны, отсиживаться на больничном, слушать джаз и ждать, когда приступ депрессии сменится очередной охотничьей лихорадкой, придет «кураж», как говорит один мой знакомый цирковой артист.

И скорее всего это произойдет, когда раздастся звонок и Акимыч спокойно скажет:

— Слава, зайди ко мне, пожалуйста!

Колеса трамвая завизжали на повороте, вагон дернулся. Он с юности не любил трамвай. Его раздражали медлительность этих динозавров, лязганье колес по рельсам, шипение пневматических дверей на остановках.

Впрочем, сейчас он был спокоен. Лишь мельком подумалось, что, может, лучше было взять машину, чтобы не трястись в этом гробу.

Он вышел на Малом проспекте. И словно очутился в чужом городе. Уже более десяти лет он старался не бывать в этом районе Васильевского острова. Пытался забыть о том, с чего все начиналось. «Ровно в одиннадцать», — вспыхнули в голове огненные буквы. Задернув молнию на куртке и натянув поглубже на уши вязаную шапку, он пошел к ТОМУ дому.

На первом этаже в те годы была аптека. Осталась она и сейчас. Он вошел в тепло. Народу было мало. Он подошел к окошку, спросил у девушки-провизора:

— Скажите, пожалуйста, Михаил Михайлович здесь?

— А вам по какому делу?

— По личному.

— Михаил Михайлович занят, у него посетители.

— Мне очень нужно его повидать. Вы не могли бы сказать ему, что пришел Володя Демидов.

Девушка фыркнула недовольно, но скрылась за служебной дверью.

Скоро девушка вернулась, за ней в дверях появился директор аптеки Михаил Михайлович Семенов. Он некоторое время разглядывал посетителя, потом буднично сказал:

— Поднимись ко мне, я минут через пять приду.

Жил Михаил Михайлович в небольшой двухкомнатной квартире над аптекой. Из кабинета директора узенький коридорчик выходил прямо на площадку первого этажа, поэтому старый провизор давно уже перестал отличать жилье от служебного кабинета. Частенько он засиживался в директорском кабинетике допоздна после закрытия аптеки. И не оттого, что «горел на работе». Просто любил повозиться со старинными часами. Он покупал старые механизмы, разбирал их, исправлял и снова собирал. В служебном кабинете после окончания рабочего дня заниматься любимым делом было особенно приятно. Еще в молодости он пристрастился к этому, когда один из приятелей уговорил его срочно отремонтировать «мозер».

Здесь, сидя в плотном, пропитанном запахами медикаментов воздухе, он казался себе средневековым магом, волшебником. Выход из кабинета на лестницу директор аптеки именовал «потайной дверцей» и давно уже включил ее в антураж своего причудливого увлечения.

Готовность, с какой Михалыч, как звали директора в давние времена знакомые и друзья, пригласил в квартиру, на какое-то мгновение смутила его. Но тут же вновь в голове вспыхнуло: «Ровно в одиннадцать», а следом еще одна мысль: «Не дать себя заболтать». Он пошел к парадной рядом с аптекой.

Старик давно уже перестал его бояться. Он был уверен, что прощен, хотя бы по причине давности того, что случилось тогда. Пришел — что ж, он знает, что сказать. Скорее всего визитеру нужны деньги. Они по нынешним временам всем нужны. Все будет нормально… Он умеет с такими договариваться… Поднявшись на второй этаж, он открыл дверь квартиры, впустил гостя в прихожую, сказал:

— Давненько не виделись. Какие беды привели к старику?

— За вами я, Михал Михалыч.

— Это ты зря. Пришел — хорошо. Помогу, чем могу. А обиды старые вспоминать не стоит. Мы с тобой о них уже говорили, вроде все выяснили, так зачем… — Он не договорил.

Посетитель выстрелил. Один только раз. Старик осел в кресло с зеленой обивкой и желтыми медными гвоздиками.

— Только собственная рука не предает пока еще, — усмехнулся посетитель. Оглядевшись, придвинул к стене обеденный стол, встал на него и начал останавливать стрелки часов, во множестве висевших на стене. «Коллекция та же», — мельком подумал он, переводя маленькие стрелки на одиннадцать, а большие на двенадцать. «Ровно в одиннадцать», — еще раз вспыхнули буквы.

Он методично делал свое дело, казалось, ничуть не беспокоясь о том, что кто-нибудь может прийти, позвонить в дверь. Остановив последние часы, он мягко спрыгнул на пол, еще раз оглядел комнату и вышел на лестницу, тихо прикрыв дверь.

— Евграф Акимыч, Алексеев из Василеостровского беспокоит. Не устал на пенсионных харчах?

— Устал, господин Алексеев, страх как устал. А посему весьма удивлен вашему звонку. Только-только собирался телефон отключить и отдохнуть, да вот не успел.

— Слушай, Евграф Акимович, у нас к тебе деловое предложение… И просьба, конечно…

— Господин Алексеев, помнишь поговорку: «Уходя — уходи!»?

— Да кончай ты: «господин, господин». Мы с тобой давние товарищи. Я вот о тебе помню, хочу тебе дело предложить, заработаешь заодно, небось пенсионных на бананы-то не хватает…

— А вот это уж, господин-товарищ, мое личное дело. Да и хватает мне на все, что для жизни нормального пенсионера надо. На работу не зови, не пойду…

— Я и не зову. Я тебе предлагаю работу временную, или на языке гражданских — халтуру. Через частный сыск оформим — милое дело.

— Вот уж уволь. Жену мелкого бизнесмена выслеживать не собираюсь.

— Жену и не надо, Евграф Акимыч. Я тебе дело предлагаю. Помнишь Алхимика?

— И что? Взяли вы его?

— Взяли! Тело получили. Тепленькое. Через тридцать минут после убийства. Один выстрел. Точно в сердце.

— Ну и что? Он же отработанный. Его давно уже брать надо было.

— Это само собой. Собирались, да не успели.

Надо сказать, Михаила Михайловича Семенова по кличке Алхимик разрабатывали давно, еще в бытность Евграфа Акимовича старшим следователем по особо важным делам Горпрокуратуры. Подозревали Алхимика в торговле камушками. Но Семенов хорошо спрятался. С поличным взять не удавалось. А там и Евграф Акимович на пенсию ушел.

— Ну не успели, так что ж… я тоже не успел, хотя и лично гражданину Семенову обещал. Что же такого в убийстве? Небось обычное дело. Счеты сводят авторитеты.

— Может быть, может быть. Все бы хорошо, но понимаешь, второе убийство. Восемь дней тому назад убит Новожилов Валерий Яковлевич.

— Это который начальником следственного у нас в районе был?

— Он самый. Тоже пару месяцев как на пенсии.

— Знаю. И что же?

— Так вот, дело оказалось необычное, хотя поначалу разные версии обрабатывали, а вот самую дикую в расчет не брали.

— Какую это? Там что, призраки, инопланетяне орудовали?

— Почти! — радостно подтвердил Алексеев. — Трое часов было у покойника в доме — все стояли на момент нашего прибытия. Причем все остановились одновременно. Минута в минуту. Точно в одиннадцать.

— Ну так вызывали бы телепатов, экстрасенсов, этих, как их… носо, горло, ухо…

— Уфологов! — почти восторженно подсказал Алексеев.

— Во-во… их, — продолжал Евграф Акимович, хотя уже мягче. Очевидно, заинтересовался.

Алексеев помолчал, выжидая, когда ас городского сыска дозреет.

Тот наконец взорвался:

— Ну так в чем дело, рассказывай, раз уж начал.

— Да ничего особенного, — вдруг перешел на будничный тон Алексеев. — Только и в квартире Алхимика тоже все часы стоят. На стенах девять да на полках шесть, да на руке одни. И стрелки всех показывают на одиннадцать. И что еще любопытно. Жену Новожилова с дачи вызвали, говорит, из квартиры ничего не пропало. Дочка Семенова тоже утверждает, что все на месте… Вот так. Ну что, соглашаешься?

— Да уж и не знаю… Ладно, с делом познакомишь?

— А как же! Все в лучшем виде. Считай — ты уже сыщик частного агентства «Честертон». С этой минуты. Оклад соответствующий.

— Да что оклад! Скажи лучше, машина частному сыщику полагается? Пенсионеру тяжко на метро да на трамваях по городу мотаться.

— Во-первых, пенсионер ты по выслуге, а не по возрасту, так что не прибедняйся, а во-вторых, будет тебе машина. Сейчас высылаю. У меня здесь начальник «Честертона» сидит, ты его должен помнить — Игорь Олегович Бахарев. Старшим опером до девяносто второго года был у нас.

— Нет, не помню. Вернее, помню, но помнить не хочу, поскольку многие тогда на коммерческие хлеба слиняли.

— Да ладно тебе. Он парень хороший. В общем, машина будет через двадцать минут. На Васильевском, на месте происшествия тебя Бахарев будет ждать.

Прислали за ним «Ладу» в экспортном исполнении.

— А чего не «мерседес»? — иронически спросил новоиспеченный частный сыщик у шофера, залезая на заднее сиденье.

— «Мерсы» на данный момент заняты, Евграф Акимыч, — виновато ответил парень. — В следующий раз непременно будет.

— Да ладно! Как вас величать-то?

— Вадимом, Евграф Акимыч.

— А по отчеству?

— Иванович.

— Ну-ну. Вадим Иванович, значит… Поехали на Васильевский, Вадим Иваныч.

Прибыв на Малый проспект, Евграф Акимович мельком взглянул на аптеку, где, как он знал, работал Алхимик, получивший кликуху за пристрастие к ореолу таинственности, которой любил себя окружать, и поднялся на второй этаж. Здесь его ждал Бахарев.

— Почему не опечатана? — спросил Евграф Акимович.

— Печати мы уже сняли, Евграф Акимыч, у нас разрешение.

Войдя в квартиру, сыщик огляделся. Бахарев начал было докладывать:

— Пальцев, кроме хозяйских, не обнаружено…

Но Евграф Акимович прервал его:

— Слушайте, Игорь Олегович, а почему частный сыск подключился к этому делу?

— Только из-за вас, Евграф Акимыч. Чтобы у вас была возможность действовать свободно. По личной просьбе господина Алексеева. Он же нам и копию свидетельских показаний для ознакомления дал.

— Хорошо, я почитаю. — Он взял папку. — Стремянки здесь нигде нет?

Евграф Акимович подвинул стол к стене, влез на него и стал открывать часы. В одних нашел бумажку, где старческим почерком было написано: «Смазать 23 марта». Бахарев виновато взглянул на экс-старшего следователя и сказал:

— Не успели осмотреть, Евграф Акимыч.

— Ничего, не страшно. Не успели, значит, дел много. Оно и верно. Куда вам спешить? Это мне скоро помирать…

Потом Евграф Акимович прошелся по комнате еще раз и, подойдя к письменному столу, взял единственную лежавшую на нем книжку. «Страдания молодого Вертера». Он открыл ее, полистал, положил на место и сказал:

— Давай посидим, побеседуем маленько. Ты Володю Демидова знаешь?

— Знаю, Евграф Акимыч. Приходилось в операциях вместе участвовать. В далекой юности были за ним грешки, сидел три года, вышел, отслужил в армии, потом в милицию пошел, стал омоновцем, три месяца тому назад, в ноябре, добровольцем уехал на Северный Кавказ, в Чечне воевал. Вернулся четырнадцатого февраля утром. Узнал, что жена от него ушла. В тот же день вечером в райотдел какой-то пацан принес пакет, сказал за пять штук мужик велел передать — видеокассета с порнофильмом.

Главной героиней оказалась жена Демидова, Татьяна Евгеньевна. Ребята из отдела предположили, что фильм снят в подпольном притоне, обещали Володе накрыть бордель, но Демидов написал заявление об увольнении и запил. Пил одиннадцать дней, потом сдался в психбольницу. Там и лежит сейчас.

Пока он пьянствовал, сыщики нашли притон. Он был устроен в поселке Александровская на вилле у некоего Леонида Ильича Воеводина. Это был подпольный дом свиданий, где гости, кроме спиртного, баловались наркотиками, могли просидеть ночь за покером. Предположительно здесь же и снимались порнофильмы. Несколько дам, в их числе Татьяна Демидова, во время обыска были сильно под кайфом, однако хозяина практически ни в чем уличить не удалось.

«Это их дело, курят они анашу, колются или пьют. Ко мне все приходят в гости, я никому не запрещаю делать то, что хочется, — бойко отбрехивался Леонид Ильич, — хотя, между прочим, той же Танечке Демидовой я говорил, предупреждал, что баловаться с наркотой опасно: „Разок вмажешься — пиши пропало“, — вот что я ей говорил. Так ведь не слушалась. Кричала: „Я, Леня, хочу жить красиво, как во сне, хочу красивых цветных снов. Хочу летать в небеса!“ Опять же, где они берут эту дрянь — я не знаю и знать не хочу. Вот их приятели — солидные люди. Все большие дела делают, ко мне в гости приходят развлечься, развеяться. Часто с подругами. Ну так что ж! Пусть приходят!»

Никаких следов съемок, естественно, не нашли. Фильмов тоже на вилле не было. Одним словом, никакой компры, — заключил Бахарев.

— Ну ты даешь, — покачал головой Евграф Акимович. — И откуда все эти подробности?

— Так ведь частный сыск — могучий рычаг в борьбе за безопасность общества, Евграф Акимыч, — засмеялся Бахарев. — Когда сказали, что в аптеке некто назвался Демидовым, я рванул в Сестрорецкий райотдел, через знакомых все и выяснил.

— Ладно, засиделись мы в гостях у покойника. Поехали по домам.

У себя на Авиационной Евграф Акимович влез под душ, выпил чаю, перекусил. Почему-то вспомнил прокуратуру, старшего опера Батогова. Вздохнул: «Бахарев хорошо, но мне бы Славу в помощники. Однако надо почитать бумажки официальные». И Евграф Акимович засел за ксерокопии документов, полученных от Бахарева.

О первом преступлении в милицию сообщил сосед Новожилова, вышедший вечером примерно в половине девятого на площадку покурить. Он услышал «что-то вроде выстрела» за дверью соседней квартиры, нажал на кнопку звонка, а когда ему не открыли, побежал к себе и набрал 02.

Оперативная бригада приехала минут через пятнадцать. Замки на дверях квартиры не были повреждены. Внутренняя дверь открыта, внешнюю убийца просто за собой захлопнул. Сосед не видел, как он уходил. Других соседей по площадке дома не было.

Новожилов лежал на кухне, очевидно, упал со стула. Следов борьбы в квартире не обнаружено. Скорее всего, экс-следователь открывал «на голос и на имя». В столовой на стене висели часы, маятник был неподвижен, хотя пружина заведена довольно туго. Стрелки указывали на одиннадцать. Механический круглый будильник на кухне тоже стоял. Но был в исправности. Стрелки тоже показывали на одиннадцать. Наконец, на руке убитого — швейцарские «Омега». Эти тоже стояли, и стрелки переведены на одиннадцать. В тумбочке письменного стола найдены именные часы «Чайка» — подарок от коллектива РУВД «дорогому другу и соратнику в честь пятидесятилетия». Эти шли, и в момент осмотра места происшествия показывали восемь часов тридцать пять минут.

Супруга Валерия Яковлевича жила на даче в Курорте. Ее вызвали телефонным звонком. Александра Георгиевна приехала около полуночи в тот же день. Всплакнула, посморкалась в платочек, осмотрела квартиру и сказала, что ничего не взято, все абсолютно на месте: «Даже пятьсот долларов в сейфе и четыреста тысяч рублей в ящике буфета, оставленные Валерию на жизнь».

Из второго протокола Евграф Акимович узнал, что Семенова около девяти вечера спрашивал некий человек, назвавшийся Владимиром Демидовым. По описанию свидетельницы — провизора, на вид старше тридцати лет, выше среднего роста, плотного телосложения, в темно-синей куртке, вязаной черной шапочке. Лицо свидетельница запомнила плохо, по ее словам, обычное лицо, только как будто злое или угрюмое. Глаза серые, губы узкие. Шапочка надвинута так низко на лоб, что волос не видно. Лицо округлое. Борода, по выражению провизора, «начинающая», черная. Усы тоже черные. Из трех фотографий, предъявленных ей, выбрала Демидова, но потом засомневалась. «Как будто похож, но тот старше, мужественнее, что ли, с бородой и усами».

После того как ей показали фотографию с нарисованными бородой и усами, сказала: «Пожалуй, он, только у того глаза какие-то странные, как у больного, да и сам он как бы постарше и поугрюмее».

При осмотре места происшествия не обнаружено никаких следов борьбы. По утверждению дочери, которая приехала на следующее утро после убийства, из квартиры ничего не пропало.

В стене под копией с картины Левитана «Над вечным покоем» обнаружен небольшой сейф, в нем четыре тысячи долларов, девять тысяч дойчмарок.

«Ясно, что ничего не ясно», — вздохнул Евграф Акимович и тут же обругал себя за то, что стал на пенсии иной раз повторять банальные фразы, которыми любил выражаться один из шефов городской милиции. Он сложил бумаги в папку, подумал, хотел было позвонить в Василеостровское УВД, но махнул рукой: «Доживем до утра».

На следующий день сыщика ждал в назначенные десять часов «мерседес».

— У вас что, Вадим Иванович, начальство ошалело? На хрена мне ваш «мерс»?

— Так ведь на «Ладу» вы обижались. Бахарев велел «мерс» предоставить.

— Да мне сейчас в дурдом ехать. Как я там на «мерседесе» покажусь?

— В наше время, Евграф Акимович, на «мерседесах» только в дурдом и ездить, — засмеялся водитель.

Через тридцать минут они были в Удельной.

Шел двадцатый день моего отпуска и пятнадцатый моего пребывания в Штатах. На следующий день мы с моим гостеприимным хозяином Геной Поповым должны были ехать из Нью-Йорка в Гринвич, а оттуда лететь в Палм-Бич, что во Флориде.

Гена поднял меня в половине шестого.

— Да ты что, Геннадий, темнота вон какая! Да и полиция ваша все воет и воет.

— Вставай, вставай, Славик. Нам на вокзал к семи. А полиция еще долго выть будет.

И здесь мой приятель был абсолютно прав. Сирены полицейских патрулей начинают завывать в Нью-Йорке часов с десяти вечера и воют всю ночь. Я как-то предположил, что полиция таким образом распугивает бандитов. Едет машина, сирена завывает, полицейские посматривают по сторонам. Вылезать не очень хочется — авось бандиты сами разбегутся.

К семи часам мы были на перроне. В вагон люди, надо сказать, лезли чуть ли не по головам. Как у нас в электричку в пятницу после работы. Я, естественно, не полез. Чего я полезу? В отпуске ведь! А Гена полез. И самое удивительное, когда я вошел в вагон, половина мест оказались свободными.

— В чем дело-то?

— Газеты! — коротко ответил Геннадий.

Оказывается, пассажиры, выходя в Нью-Йорке, оставляют прочитанные газеты. Причем бросают их на пол. Это значит — газета уже не нужна. Вот новые пассажиры и рвутся в вагон, чтобы успеть захватить халявные газеты с пола.

В Гринвич мы приехали около восьми утра.

В девять тридцать были на частном аэродроме. Сели в самолет фирмы и еще через несколько часов прилетели в Палм-Бич.

Привез меня сюда Геннадий по приглашению своего босса, крупного табачного магната мистера Смитса.

Геннадий — психиатр и работает в благотворительном институте, учрежденном мистером Смитсом. Занимается институт подготовкой специалистов в области немедикаментозного лечения алкоголизма.

Как выяснилось позднее, Гена рекомендовал меня мистеру Смитсу как специалиста. Тут он, пожалуй, переборщил. Специалистом я в некотором роде, конечно, был. Но больше по потреблению алкоголя.

Но ничего не поделаешь. Меня назвали человеком, у которого «есть проблемы с алкоголем». Не знаю, не знаю… По-моему, нынче ни у кого из нас проблем с этим делом нет. Пошел да и купил. Но для поездки в шикарный Палм-Бич, что во Флориде, необходимо, чтобы проблемы были. Значит, они у меня есть.

Итак, прилетели. Поселились в отеле «Хилтон». Дверь и окно моего номера выходили на террасу, откуда лесенка вела прямо на пляж.

Естественно, я тут же хотел рвануть в Атлантический океан, но меня строго осадили американские хозяева: «Нельзя! Сначала на виллу к начальству. Представиться, побеседовать и т. д.».

Вилла принадлежала фирме и служила для представительства.

Надо сказать, такого великолепия я ни в одном боевике не видел. Даже у самых страшных наркобаронов.

Гостям предложили отдохнуть, поплавать в бассейне и посидеть в джакузе — это такой маленький бассейн с горячей водой и подаваемым под давлением воздухом. Мои намеки насчет океана не были поняты и даже встречены с недоумением. Зачем, мол, лезть в дикую воду, когда есть тепленький, цивилизованный бассейн?

День прошел, а утром в шесть часов я, конечно, вылез из номера с целью окунуться и нарвался на джентльмена, сидевшего у самых дверей моего номера.

Как я понял — частный детектив. Зачем он сидел у номера русского и, между прочим, всю ночь — сказать не берусь, может, просто место удобное. А когда я полез в воду, так он встал и долго упорно меня разглядывал.

Главное же событие дня, да и всего месяца, что я пробыл в Штатах, это предложение некоего господина, назовем его мистером Джонсоном, написать сценарий для Голливуда. Да, да! Это мне-то, литератору-недоучке, питерскому сыщику Вячеславу Батогову.

А дело было так.

Вечером на вилле был прием. Пить, правда, пришлось один тоник без джина, поскольку я поддерживал легенду Геннадия о моем алкогольном падении. Но зато на еде я отыгрался. Так налопался, что когда плюхнулся в кресло и ко мне подсел жизнерадостный краснорожий господин и начал вести оживленную беседу, я поначалу ничего не понял. Кто он? Что ему нужно?

Господин Джонсон, представившись продюсером неких шоу на Бродвее, сказал:

— Слава, я очень люблю русских женщин! Я бы даже хотел жениться на русской!

— Да, — промямлил я, радостно улыбаясь, — русские женщины очень хороши. Американские женщины тоже очень, очень неплохи…

— О, да! Но русские это… это… — И мистер Джонсон захлебнулся от восторга. Потом продолжал, доверительно хлопнув меня по плечу: — Мистер Батогофф, у меня к вам деловое предложение. Вы для меня разыщете у вас в России одну женщину. А я помогу вам сделать имя в Голливуде! О’кей?

— Ничего не понял, — сказал я по-русски и решил уточнить по-английски: — Мистер Джонсон хочет, чтобы я нашел ему невесту в России?

— Не просто невесту… Нет. Но одну-единственную. — И мистер Джонсон вынул из кармана пиджака огромный бумажник, а из него фотографию и протянул мне. — Это Натали Розанофф. Я получил фото от одного брачного агентства в Нью-Йорке. И написал письмо в Санкт-Петербург. Она мне несколько раз отвечала. О! Какие это письма! Умные, тонкие, женственные! Потом я предложил Натали приехать сюда, в Штаты. Но не получил ответа. Уже два месяца я не могу узнать, что случилось с Натали! Я дам вам это фото. Найдите мне ее, мистер Батогофф!

— А что вы насчет Голливуда говорили?.. — напомнил я робко.

— Пожалуйста! У меня есть очень хорошие друзья в Голливуде. Вы напишете сценарий, любой, но желательно русскую мелодраму, и станете автором нашей великой фабрики грез.

Вот так и получилось, что уехал я из Штатов с фотографией таинственной Натальи Розановой и обещанием протекции в Голливуде.

В Питере я забыл на некоторое время о договоре с мистером Джонсоном. Что вполне извинительно. События здесь оказались весьма бурными. Евграф Акимович стал работать на частный сыск — это главное, что меня ошарашило. Когда я ему позвонил, Акимыч просил к нему приехать по возможности скорее.

Евграф Акимович попросил заведующую отделением выделить ему какой-нибудь уголок для беседы с Демидовым. Ему на час предоставили комнатку старшей сестры. Демидов явился через несколько минут. Изрядно помятое лицо, давно не стриженный, в сером халате и белом больничном белье он мало был похож на бравого рискового омоновца.

— Здравствуй, Володя! Ты, наверное, слышал обо мне. Стрельцов Евграф Акимович, работал в Горпрокуратуре старшим следователем. Как чувствуешь себя, не спрашиваю, поскольку могу себе представить. Расскажи лучше, как воевал. Сейчас много чего болтают о войне.

— Вот именно, болтают, Евграф Акимыч. Да что там рассказывать?! Война она и есть война. — Демидов махнул рукой.

— Давай по порядку, Володя. Я ведь знаю все только понаслышке и в общих чертах.

— А вы зачем ко мне приехали, Евграф Акимыч? Так просто навестить старшие следователи не ездят.

— Вова, так просто и кошка не фыркнет. Но навестить тебя мне, честно говоря, хотелось. Уж больно много эта телевизионная братия болтает.

— Это не братия, это какая-то шобла-ёбла, — начал заводиться Демидов.

— Спокойно, Вова, спокойно. Без эмоций.

— Да как без эмоций? Ведь таких тварей… Как русский солдат — так трус, дезертир, садист, убийца. Как чужой — так герой, защитник отечества. Русских можно грабить, убивать — ничего, все в порядке вещей. Поливают дерьмом Россию и стараются, чтобы из дерьма не вылезала. Лет восемь армию разлагают, а стала армия воевать — переругались. Как? Они еще и воюют! Надо эту армию окончательно уничтожить, унизить, растоптать. Зато всяких мафиозных иноземных «спонсоров» до небес возносят. А «спонсоры» эти задницей на Россию сели и эту задницу лизать заставляют. Не могу я… злости не хватает…

— Вова, не расстраивайся так! Россия была и будет. А что с болтунов взять?

— Нет, вы подумайте, в газетах и по телику меня, вас и вообще всех русских зовут русскоязычными. А? Каково? Это значит, при коммунистах я был советским. Русским назваться не мог — шовинизм. А теперь я снова не русский, а какой-то, хрен знает, — русскоязычный!

— Ты вот что, — решил отвлечь Володю Стрельцов, — расскажи лучше, что здесь-то, в Питере, произошло. Правда, врачиха мне сказала, чтобы я тебя не тревожил. Так что если не хочется, лучше не говори.

— Да нет, я уже маленько отошел. Только что рассказывать? Все ведь в сводках есть, читали небось?

— Я пенсионер, Вова, сводки мне читать не положено. Но кое-что знаю. С Татьяной у тебя беда…

— Стоп! Лучше уж я сам. — И, помолчав, глядя куда-то в угол, начал рассказывать: — Ну, приехал я, думал, повидаюсь с Танькой, передохну… Пришел домой — Татьяны нет, на столе записка: «Не ищи. Прости. Т.». Что такое? Ничего не понял. Татьяна ушла? Быть того не может! Звоню в Контору на следующий день. Майор Сысоев мне говорит: «Приезжай, разговор есть». Поехал. Говорят: «Не волнуйся, Демидов. Татьяна твоя в Александровской…» И показывают мне кино. Моя Таня как последняя уличная девка с двумя мужиками… — Демидов сжал кулаки и отвернулся. Потом глухо добавил: — В общем, ушла она в бордель и стала сами понимаете кем… Наши говорят: на игле сидела, в порнофильмах снималась… Уехал я домой совсем пришибленный. Взял бутылку, только открыл — звонок. Какой-то хрен с кавказским акцентом мне говорит: «Господин Демидов, хочешь назад жену получить? Приезжай, разговор есть». — «Куда?» — «В кабак „У Лукоморья“, что в Александровской у станции». Поехал. Два мужика меня встретили. Говорят, Татьяна в полном порядке. Был, конечно, случай, бедствовала, обратилась к деловым, те ей предложили работу с «интимом». Но теперь завязала она, возвращаться хочет. Да вот только закавыка такая. Во-первых, ты, господин Демидов, будешь в сыске работать и нам помогать, а во-вторых, выступишь по телевидению и по радио. Расскажешь, как русские там зверствуют, как пытают и убивают мирных жителей, ну и все такое… Тогда и жену обратно получишь.

Эх, врезал я одному, а второй успел мне бутылкой по голове… Очухался в отделении. Отпустили, но предупредили… После этого случая в квартире я практически не был. Пил все больше в одиночку. А где, даже не помню… Дошел совсем. Вот и сдался сюда, в «скворечник»… Вот, собственно, и все.

— Понятно. И давно ты здесь?

— Третья неделя пошла. Да в чем дело-то?

— Ты Семенова Михаила Михайловича помнишь?

— Кто такой?

— На Малом проспекте Васильевского жил, у тебя какие-то дела с ним были.

— Плохо помню. Вернее, не хочу вспоминать.

— Убили его.

— Да я с юности его не видел. И думать забыл.

— Убийца твоим именем назвался, когда пришел к нему.

— Вот те на! Вы его взяли?

— Еще раз, Вова: я на пенсии. А розыск убийцу не взял. Меня по старой памяти просят помочь. Вот я и хожу, беседую.

— Не знаю, Евграф Акимыч, вряд ли чем могу помочь. Плохо соображаю, честно говоря. Все Чечня в башке… В питерские дела не врубаюсь…

— Давай помаленьку, да все своим чередом. Первое дело, как положено, выясним, почему убийца назвался твоим именем, а для этого, не обижайся, надо знать точно, когда ты сюда, в больничку, прибыл и не отлучался ли ненароком?

— Отсюда отлучишься, как же! Алкаши безвылазно сорок пять суток как минимум сидят. А поступил я ровно шестнадцать дней тому назад, то есть… двадцать пятого февраля сего года. Когда убили Михалыча?

— Одиннадцатого марта. В ночь с субботы на воскресенье. Ты в домашний отпуск не просился?

— Просился, не пустили. Говорят, две недели — не срок. Не отошел еще. У меня, между прочим, чтоб вы знали, не просто запой, а… — тут Демидов сделал многозначительную паузу и поднял вверх палец, — «реактивное состояние…»

— Сильно, сильно, Вова. Пойдем дальше. Когда ты имел дело с Семеновым? И что за дела вас связывали? Ты ведь сел из-за него вроде. Во всяком случае, на следствии так говорил.

— Ох, Евграф Акимыч! Давно это было. Мальчишкой был — семнадцать лет, мечтал самостоятельным стать, от родителей не зависеть, вот Михалыч и захомутал. Меня, помнится, с ним дружок познакомил — Валера Лушин. Он постарше был, уже девятнадцать исполнилось, начал потихонечку покуривать. Давал мне попробовать — понравилось. А денег нет. Вот Валера и говорит: «Познакомлю с одним человеком. Капусты — как грязи. На чем делает, неясно. Знаю только, скупает старинные часы, ремонтирует, продает. Будешь мне помогать». Помнится, я у него спросил: шибко опасные дела делать? Он засмеялся: «Да нет, — говорит. — В основном „принеси, унеси“». Опасался я, конечно, но решил попробовать. В общем, действительно, ничего особо криминального не было. Время от времени давал пакетики небольшие или побольше, говорил адрес, и я относил. Пару раз не выдержал, аккуратно развернул, посмотрел. В одном было пять часов ручных, в другом — одни, на первый взгляд старинные, я такие в музее как-то видел на бюро княжеском или графском. А за каждый такой поход платил он мне червонец — по тем временам для юнца деньги немалые. И кроме того не раз он мне помогал, инсулин для отца давал бесплатно, сверх той нормы, что отцу было положено. А по поводу тюрьмы… Сомнения у меня до сих пор остаются. Но кто знает, может, и зря на него думаю.

— Ну, расскажи подробнее, ничего не пропускай, может, до чего-нибудь додумаемся.

— Так ведь дело обычное. Понес очередную посылочку от Михалыча. Хозяин встретил вальяжный, одет богато, пригласил в квартиру, чайком угостил, предложил заморские напитки. Я соблазнился, решил попробовать. Сначала джину он мне налил, потом виски. Закосел я. Тут он ко мне стал лезть, лапать начал. Я перепугался сначала, потом озверел, шарахнул его хрустальной пепельницей. Он упал, кровь на морде. Я, естественно, сделал ноги. Думал — убил. Позвонил Лушину, тот говорит: «Я не знаю, куда тебя спрятать, но у Михалыча где-то на Псковщине дом есть. Только сказать ему надо». Михалыч, конечно, говорит: «Давай, езжай!» Поехал. Полтора месяца просидел там. Валера приказывает: «Давай, — говорит, — возвращайся, Михалыч обещал все уладить».

Приехал в Питер.

Позвонил мне Михалыч. «Приходи, — говорит, — к двадцати трем часам в ДК Урицкого на ночной сеанс. У кассы встретишься с человеком. Толковый юрист. Он к тебе сам подойдет. Поговоришь, расскажешь, как было дело. Он все уладит».

Я пришел без пяти одиннадцать. Подошел к кассе. Последний сеанс начинался в двадцать три десять. Стою. В двадцать три часа входят двое парней. Повязали, как положено. Потом, уже на следствии, узнал, что хмыря того кто-то пришил. Я-то знал, что после меня. Мне не поверили. Кто-то подставил элементарно. Убийцу не нашли. А взяли меня. Как малолетке за непредумышленное дали семерку. Но отсидел три года, вышел по амнистии.

— А Валера Лушин?

— А что Валера? Он тоже в этом деле ни при чем оказался. Кстати, скоро с катушек сошел. На иглу сел. Потом в больнице лежал. Потом они с другом чуть таксиста не замочили и оба сели. По-моему, Лушин до сих пор сидит. Восемь ему дали. Это уже было после того, как я вышел и в армии служил.

— А друг его? Кстати, как его звали?

— Звали его Владом, фамилию не помню, что-то вроде как майор Пронин…

— Володя, а кто еще знал, что ты должен в ДК прийти к 23 часам?

— Какое это имеет значение? Мало ли при ком Михалыч говорил по телефону. Да и слушать мог опер какой-нибудь. Кстати, так Михалыч и объяснил, когда я из зоны вернулся.

— Ну, давай, Володя, отдыхай. Нервишки тебе здесь подлечат, оклемаешься. От нечего делать бороду отпусти, она тебе, пожалуй, пойдет. Солиднее будешь выглядеть.

— Бороду я в Грозном отпустил, Евграф Акимович. Там бриться было некогда. Да уж больно неприлично она у меня растет. Клочками черно-рыжими какими-то. Я ее еще в поезде сбрил.

— Набирайся силенок, Володя. Жить да вкалывать надо. Погани всякой развелось много. Думаю, выйдешь, снова в ОМОН вернешься. Эта работа как наркотик. Раз попробовал, вряд ли удастся бросить. Счастливо тебе.

Когда за Демидовым закрылась дверь отделения, Евграф Акимович зашел к зав. отделением, спросил, мог ли Демидов выйти каким-нибудь образом без разрешения.

— Не мог, — решительно сказала Вера Васильевна. — Правда, мне сестры говорили, что спрашивал одежду у них, хоть спортивный костюм, просился выйти погулять, до магазина добрести за сигаретами. Но никто же ему не даст.

— А если бы вдруг какая сестричка влюбилась и выпустила на пару часиков?

— Так она бы уже здесь не работала, — так же решительно заключила Вера Васильевна.

На том визит сыщика в психбольницу и завершился.

На следующий день Евграф Акимович позвонил знакомому следователю Юрию Николаевичу Зуеву в Горпрокуратуру, просил ради старой дружбы навести справки о Валерии Лушине и Владе то ли Пронине, то ли Папорине. В ответ на недоумение Зуева, мол, кто такие, какого года рождения, где прописаны, Евграф Акимович лишь сказал:

— Должны были проходить по разработке Семенова-Алхимика в 1987 году, возможно, по делу Демидова о непредумышленном убийстве. Затем были осуждены за убийство шофера такси.

В час дня позвонил Вячеслав Батогов, доложил, что вернулся из заморских краев, спросил, не нужен ли.

— Нужен, Слава, очень нужен, — ответил Евграф Акимович, — но поскольку я нынче заделался частным сыщиком, не знаю, как тебя заполучить. Буду звонить начальству.

Разговор с прокурором города оказался на редкость простым. Он быстро согласился откомандировать Батогова в распоряжение Василеостровского РУВД для работы по делу об убийстве Семенова.

Таким образом, Вячеслав через пару часов уже сидел у Стрельцова.

— Как съездил, не спрашиваю, а нужен ты мне позарез.

— Как съездил, не докладываю, — отпарировал Батогов, — а только рад душевно новому раунду нашей совместной борьбы с представителями мира тьмы.

— Шутом был, шутом остался, — констатировал Евграф Акимович и продолжал: — Вот что: перво-наперво надо нам с тобой автомобиль истребовать у частников.

— Как не фиг делать, — ответил Слава. — Звоните и обрящете.

Евграф Акимович набрал номер Бахарева. Тот согласился дать в распоряжение Стрельцова «девятку» без водителя.

— Именно без водителя, батенька, именно без водителя, — подтвердил Батогов. — За шофера буду я сам. Лишь бы доверенность на машину была.

Еще через час прислали машину, а через полтора часа, когда Слава успел рассказать о своем путешествии в Штаты, позвонил следователь Зуев.

— Значит так, Акимыч. Лушин сидел за Уралом. В 1992 году у них в колонии был бунт, во время которого сбежало тридцать два человека. Двадцать шесть поймали, трое были убиты во время задержания. Трое, в их числе Лушин, до сих пор в розыске. По нашим данным, в Питере не появлялся. Владислав Дмитриевич Панарин отсидел полностью пять лет в Металлострое, проживает на Ленинском проспекте, работает шофером в ТОО «Дубок».

Влад Панарин жил с женой Ириной Юрьевной Панариной и матерью в двухкомнатной квартире неподалеку от метро. Евграф Акимович с Батоговым приехали к нему около шести вечера. Из-за дверей квартиры доносились громкие голоса. Там, очевидно, скандалили. Мужчина кричал: «Шляешься к этому уроду, пропадаешь днями, на дом наплевать!» Женщина ответила так же громко: «Ты же знаешь…» Что она хотела сказать, сыщики так и не узнали. Раздался звон разбитой посуды.

Евграф Акимович позвонил. Голоса стихли. Дверь открыла молодая женщина.

— Вам кого?

— Владислава Дмитриевича можно видеть?

— Можно. Заходите.

На кухне сидел молодой человек, около тридцати лет, в тельняшке. Перед ним стояла бутылка, на тарелке лежала закуска: ветчина, соленые огурцы.

Женщина молча собрала осколки тарелки.

— Владислав Дмитриевич?

— Я. А вы кто будете?

— Меня зовут Евграф Акимович. Фамилия моя Стрельцов. Я следователь. А это Вячеслав Андреевич Батогов, старший оперуполномоченный, мой помощник. — Стрельцов намеренно не сказал о своем «пенсионерстве».

— Ого! Чем же это я заинтересовал наши доблестные органы?

— Владислав Дмитриевич, мы к вам пришли неофициально. Хотелось бы поговорить о делах давно минувших. Возможно, вы вспомните из прошлого что-нибудь такое, что сможет нам помочь в решении сегодняшних проблем.

— Неофициально? Это что-то новенькое. Такое большое начальство к такому маленькому человеку неофициально не ходит. Может, я не хочу с вами разговаривать? Может, я вкалываю, как проклятый, и вечером хочу отдохнуть?

— Святое желание, — невозмутимо одобрил Евграф Акимович. — Только если не получится неофициально, придется повесткой вызывать…

— Да что вам нужно-то?

— Хотелось бы наедине побеседовать.

— Ирина, выйди и закрой дверь. Ну так в чем дело?

— Владислав Дмитриевич, помните историю с таксистом?

— Ну, помню, как не помнить. Только я уже искупил. Дали пять — отсидел полностью.

— Расскажите подробнее всю историю.

— Да зачем вам? Все уже в прошлом.

— А все-таки.

— Ну, молодой я был, идиот зеленый. Всего-то восемнадцать еще не исполнилось. Все хотелось, где полегче деньжат добыть. Выпили как-то с Валерой, он и говорит: «Давай, мол, постращаем таксиста, он нам выручку отдаст». Сели, я вынул пугач, пистолет стартовый, и к затылку шоферюге приставил. Тот стал руками махать. Валера его финкой в грудь ткнул. Слава Богу, выжил мужик, как я уже потом узнал. А тогда перепугался, из машины выскочил — и деру. Валера задержался, деньги стал искать. Его патруль и повязал. Он получил семерку, я пять.

— А Лушина не выпустили раньше срока?

— Это вам лучше знать.

— Он о себе никак не давал знать после вашего освобождения?

— Нет. Я на шофера выучился. Честно вкалываю.

— Скажите, а с Михаилом Михайловичем Семеновым вы знакомы?

— С этим барыгой? Был знаком. Пару дней тому назад кореша старого встретил. Говорит — замочили его.

— Почему «барыга»? Он что, краденое скупал?

— Так ребята болтали. Чем в самом деле занимался — не знаю.

— А вас он ни о чем не просил никогда?

— Бывало, кое-куда ходил по его просьбе, пакетики относил. Деньги, случалось, нам в долг давал.

— Так. А с Владимиром Демидовым вы знакомы?

— Был опять же знаком. Еще тогда со всеми дружками наши пути разошлись. Вовка сел раньше меня. Подставили его.

— Кто подставил?

— Я думаю, Михалыч. На зоне знакомец один болтал, будто по наводке Михалыча того педика замочили. А Вовку подставили. Правда, Валера говорил — нет, мол, Михалыч не из таких. Он свои дела тихо делает, без рекламы, на мокроту не пойдет. А я думаю, он пострашнее, чем хотел казаться. Мы с Валерой как-то у него сидели. Кто-то ему позвонил. Разговор был непонятный, только какой-то… — Панарин запнулся, — нехороший. Вроде, обещал Михалыч кого-то «утешить», так чтоб тот цветочки снизу, с корней нюхал. Весь разговор, само собой, не помню, а вот одну фразу запомнил: «Сходи к Голове, я ему скажу, что ты мне как сестра родная, он поможет». Я еще подумал: «Кто это у Михалыча в сестрах ходит?»

— А кто такой Голова, не знаете?

Панарин замялся. Потом плеснул в стакан водки, выпил, заел ветчиной и сказал:

— Нет, не знаю.

В дверь вдруг сунулась женщина.

— Извините, что мешаю. Влад, сходи в аптеку. Прямо сейчас. Мать лекарство просит.

— А ты что, не можешь?

— Я ухожу на курсы, ты же знаешь.

Панарин явно психанул, потемнел лицом, но, взглянув на гостей, махнул рукой.

— Жены нынче! Все им равноправие подавай. В общем, гости дорогие, как говорил Чингачгук, он же Большой Змей: «Я сказал».

— Больше ничего добавить не хотите? О Голове, к примеру.

— Не знаю я никакой головы. Все. Аудиенция окончена.

— Хорошо, Владислав Дмитриевич, мы пойдем, но если понадобится, снова к вам обратимся, уж не обессудьте.

— Обращайтесь, — буркнул Панарин. — Успехов и счастья!

Выйдя на улицу, Вячеслав спросил:

— Поедем за ней или его подождем?

— По обстоятельствам, — привычно ответил Евграф Акимович. — Пока постоим.

Они сели в машину.

Через некоторое время из парадной вышла Панарина, подошла к кромке тротуара, стала голосовать. Вскоре остановился частник. Женщина села в машину.

— Трогай, пожалуй, — сказал Евграф Акимович.

Минут через пятнадцать они выехали на набережную Фонтанки, доехали до Аничкова моста, пересекли Невский.

— Какие же здесь курсы, интересно? — сказал Слава. — Ну, я за ней?

— Давай, я подожду в машине.

Панарина вышла, перебежала мост, прошла немного по набережной и завернула под арку.

Минут через пять вернулся Вячеслав, доложил:

— Третий этаж, двадцать седьмая квартира.

— Узнаешь, кто прописан, кто живет, ну и все прочее. Подожди, когда выйдет. Дальше — по обстоятельствам. Я домой на метро. Позвони.

И они расстались.

Я вошел под арку, поднялся на третий этаж по черной лестнице, предварительно проверив парадную дверь, выходившую на набережную. Она, естественно, была заколочена. Старые дома и старые лестницы всегда привлекали меня. Все казалось, что по ним вот-вот спустится кто-нибудь из персонажей романов Булгакова, хотя внешний вид этих домов скорее напоминал о «разрухе в головах», по выражению того же булгаковского профессора Преображенского.

На площадку третьего этажа выходили четыре двери. Из-за крайней справа, тридцать третьей квартиры — причуды петербургских жилконтор — доносились глухие звуки ударных. Здесь гоняли рок, значит, среди жильцов была молодежь.

Я позвонил и приготовился на вопрос: «Кто там?» ответить: «Ваш сосед из двадцать шестой квартиры», хотя, честно говоря, плохо представлял себе, где она находится, поскольку, кроме двадцать седьмой, на площадке расположены были двери еще двух квартир — двадцать восьмой и двадцать девятой. Предполагалось, что двадцать шестая должна быть этажом ниже.

Но у меня никто ничего не спросил. Дверь открылась. На пороге стоял парень лет семнадцати.

— Прошу прощения, не могу ли я с вами переговорить. — Я протянул ему удостоверение.

Он внимательно изучил его, сверил фотографию с моей физиономией и сказал:

— Вообще-то я спешу. Если только недолго, — и впустил меня в квартиру. В полумраке уходящего вдаль коридора белели двери. Коммуналка. Парень открыл первую слева, где грохотал рок.

— Проходите. Вы что хотите узнать? Обо мне что-нибудь или о соседях?

— О соседях, — улыбнулся я и попросил: — Сделайте чуть потише, пожалуйста. Это ненадолго.

Парень прикрутил колесико магнитофона.

— Итак, меня зовут Вячеслав Андреевич. Фамилия Батогов. С кем имею честь?

Парень ничуть не смутился таким церемонным обращением.

— Сергей меня зовут. А фамилия вам, наверное, не нужна?

— Пожалуй. Сергей, меня интересуют ваши соседи из двадцать седьмой квартиры. Вы не могли бы рассказать о них? Кто там живет, чем занимается?

— А вам зачем?

— Да, понимаете, сейчас зашла к ним девушка, на которую у меня есть виды. Причем самые серьезные. Но боюсь, она меня обманывает. Вот уже четвертый раз за неделю обещает прийти на свидание, но в последний момент говорит, что занята, и отказывается. Я понимаю, что следить нехорошо за женщиной, но не удержался, понаблюдал. И вот уже второй раз вечером, когда мы с ней могли бы встретиться и прекрасно провести время, она приезжает сюда и заходит в эту квартиру. Я думаю: «Наплевать, использую свое служебное положение, покажу удостоверение в соседней квартире и расспрошу, кто здесь живет».

Парень явно сомневался в моей искренности. Он помялся, повторил тоскливо:

— Да я спешу вообще-то. — Но, еще раз взглянув на меня и убедившись, что я не собираюсь уходить, махнул рукой. — Я не знаю почти никого в доме. Так, лица знакомые, здороваюсь, а кто есть кто — не интересуюсь. Двадцать седьмая квартира самая маленькая, двухкомнатая. Они на всех этажах — над двадцать седьмой и под двадцать седьмой — двухкомнатные. Знаю, что сейчас там живет карлик… Ну, вернее, не карлик, а человек небольшого роста. Раньше он с матерью жил, несколько лет тому назад мать умерла. Потом кто-то из соседей в нашей квартире говорил, что он уроки начал давать. Вроде он специалист по истории Англии. Ну и английский знает. Но все это я слышал мимоходом от соседей и родителей.

— Но ведь вы, наверное, видите, много ли к нему ходит людей?

— Ходят молодые женщины в основном. А много или мало, не знаю. Соседи сплетничали, что девицы к нему ходят, а жениться он не может. Так ведь он ущербный!

— А самого главного не сказали. Как его зовут?

— Павел Владимирович, а фамилию точно не помню. Что-то вроде Акопов или Акопян. Не помню.

— Ну, ладно, спасибо. Попробую подождать свою Лену на улице, если она еще не ушла.

Выйдя из комнаты, мы столкнулись с женщиной, которая только что вошла в квартиру. Она настороженно посмотрела на меня, но я предоставил объясняться Сергею, а сам вышел.

Спустившись вниз, я сел в машину и решил, что не грех потревожить адресный. По рации связался с дежурным, назвал себя, попросил уточнить фамилию и профессию гражданина, прописанного по интересующему меня адресу. Через пару минут получил ответ: Агапов Павел Владимирович, 1951 года рождения, историк. В настоящее время не работает.

Я подогнал машину поближе к подворотне, уселся поудобнее и стал ждать. Почему я решил остаться, хотя выяснил все, что велел Акимыч, не знаю. Интуиция здесь ни при чем. Скорее, запомнилась фраза, услышанная на Ленинском. Перед нашим звонком Панарин кричал: «Шляешься к этому уроду каждый день, пропадаешь часами, на дом наплевать». Опять же Сергей обмолвился: «Ущербный». А если урод и ущербный, что там делать молодой интересной женщине, да еще каждый день пропадать часами.

Сидеть мне пришлось около двух часов. В двадцать один десять Панарина вышла из подворотни. Я тронулся с места, обогнал ее, выскочил из машины.

— Прошу прощения, Ирина Юрьевна, здесь стоять никак нельзя. Еще две минуты, и меня оштрафуют, так что садитесь быстрее в машину, я довезу вас до дома. — Я выпалил все это на одном дыхании, галантно взял женщину под руку, еще раз продемонстрировав свое удостоверение, хотя в слабом свете фонарей она вряд ли могла что-нибудь разглядеть.

Да вы что, я сейчас закричу. — Она стала вырываться.

— Ну зачем же кричать? — увещевал я. — Вы же меня видели сегодня. Мы к вам на Ленинский приходили.

Панарина наконец перестала сопротивляться, молча села в машину.

Я уселся за руль и, стараясь закрепить эффект внезапности, продолжал болтать:

— А я еду домой, смотрю: что такое, знакомая дама на набережной. Ну, думаю, не иначе перст судьбы. Я ведь собирался с вами завтра поговорить. Но, как утверждает мой шеф, старший следователь Стрельцов, никогда не откладывай на завтра свидания с женщиной, тем более прекрасной, если можно осуществить его немедленно.

— Перестаньте, — устало отмахнулась Панарина. — И скажите наконец, что вам нужно. Вы что, следили за мной?

— Да нет… Впрочем, не то чтобы следил, но решил поинтересоваться, на какие курсы вы так спешили. Тем более супруг ваш назвал эти курсы в единственном числе и в мужском роде. Помните? «Шляешься к этому… уроду». Прошу прощения, это не я, это Владислав Дмитриевич так выразился.

— Ну хватит же!

— Отчего же? Это ведь не я, это ваш уважаемый супруг так неуважительно и, прямо скажем, грубо назвал Павла Владимировича уродом.

— А откуда вы знаете, как его зовут? Вы с ним знакомы?

— «Знаком» — пожалуй, громко сказано. «Наслышан» — будет точнее. А что, он действительно хороший преподаватель?

— Очень хороший. И человек замечательный. Умница, эрудит, в истории Великобритании любого профессора за пояс заткнет. А язык преподает так, что… влюбиться можно.

— В язык? — невинно спросил я.

— Конечно. Не в него же самого. Но, между прочим, когда Павел Владимирович начинает говорить, можно забыть обо всем… И о его росте, и о внешности. Это удивительный человек.

— Потрясающе! Впрочем, я знавал удивительных, редких по уму и обаянию лилипутов…

— Он не лилипут! У Павла Владимировича небольшие отклонения в гипофизе, поэтому он непропорционально сложен, и хотя голова его совершенно такая же, как у нормального мужчины, но при небольшом росте кажется слишком большой. Но когда знакомишься с ним ближе — все это перестаешь замечать.

— Понятно. Именно так мне его и характеризовали. Скажите, Ирина Юрьевна, мужчин он берет в ученики?

— Сыщиков не берет.

— Почему же? Мне тоже нужен английский.

— Вы что-то вынюхиваете. А он порядочный человек. Я скажу ему, что вы хотите его во что-то впутать.

— Опять двадцать пять! Не собираюсь я его ни во что впутывать, если он сам не успел ни во что впутаться…

— Что? Он сам впутался? Да как вы…

— А вот так. Вы знали Татьяну Демидову? — решил наугад выстрелить я.

— Я… Татьяну… знала… то есть знаю.

— И где же она сейчас?

— Где сейчас, не знаю.

— Вы подруги с ней?

— Да нет, не то чтобы близкие подруги. Скорее хорошие знакомые.

— Это вы познакомили ее с Агаповым?

Панарина помолчала, потом с вызовом выпалила:

— Ну, я познакомила. Она хотела языком заняться, но Павел Владимирович к ее истории никакого отношения не имеет. Она сама захотела развлечься, познакомилась с мужчиной, он уговорил ее попробовать наркотики. Просто оказался подлецом, сволочью. Заманил в какой-то притон… Вот и все. А Агапов здесь абсолютно ни при чем.

— И где же она познакомилась с этим подлецом? Разве не у Агапова?

— У Агапова. Ну и что? Он тоже брал уроки…

— Понимаю… Значит, все-таки Агапов и мужчинам преподает?

— Кому угодно. А вас рекомендовать ему не буду.

— И напрасно. Я думаю, вам имеет смысл меня представить Павлу Владимировичу. И желательно завтра же.

— Но послушайте…

— Нет, Ирина Юрьевна, это вы меня послушайте. Вы познакомились и подружились с Таней Демидовой вскоре после отъезда Володи на Кавказ. Так?

— Ну, так.

— Вы привели ее к Агапову, вы, именно вы познакомили ее с этим подлецом. Да, да, не возражайте! Кстати, как его фамилия?

— Муксинов.

— Имя?

— Борис. Борис Григорьевич.

— И чем же он занимается?

— Точно не знаю. Говорят, что предприниматель. Торгует чем-то с западными странами. Поэтому и английский ему был очень нужен.

— А разве раньше вы не были с ним знакомы? До встречи у Агапова?

— Нет, не была я с ним знакома. Познакомились у Павла Владимировича, он немного за мной ухаживал, а когда я пришла с Таней, переметнулся на нее. В первый же день знакомства с ней отвел меня и говорит: «Ты не могла бы пригласить Татьяну в ресторан? У нее такой строгий вид, боюсь, что мне откажет». Я подумала: а почему бы и нет? Хоть развеется немного. Сходили мы втроем в кабак, он поехал ее провожать. Что было потом — точно не знаю.

— И где же он живет?

— Кто его знает? Таня говорила, на Московском проспекте, в «сталинском» доме.

— Вот видите, мы с вами довольно плодотворно поговорили. И поверьте, не только мне, но и вам будет полезно, если я познакомлюсь с Агаповым.

— Да уж! Мне-то какая польза?

— По обстоятельствам, как говорит наш общий знакомый старший следователь Стрельцов.

— Хорошо. Я позвоню ему.

— Позвоните. И скажите, что завтра придете с добрым знакомым. Причем я думаю, лучше позвонить прямо сейчас.

Мы остановились у телефона-автомата. Я дал ей жетончик.

— Павел Владимирович? Это я, Ирина. Сейчас в метро я встретила хорошего знакомого. Мы разговорились. Он через месяц уезжает в Англию. Вы не могли бы с ним позаниматься? Хорошо? Нет, лучше завтра. Ой, большое спасибо, Павел Владимирович. Он курсам обычным совсем не верит. А я проговорилась, что у вас можно выучить язык и подготовиться к поездке за три-четыре недели. Спасибо. До свидания.

В машине мы договорились встретиться на следующий день в шесть вечера у Аничкова моста.

Высадив ее у дома, я задумался. Все вроде нормально, но что-то мне не нравилось. Может, подчеркнуто официальный тон, каким Панарина говорила? Да нет, вроде так и должна говорить ученица с профессором… М-да… Ладно. Утро вечера мудренее. Положимся на доброе русское «авось».

И я поехал домой, докладывать по телефону Акимычу о своих успехах.

Акимыч меня отругал. В общем-то, за дело. Я и впрямь поспешил. Стремясь закрепить успех, заставил Панарину позвонить Агапову через пятнадцать минут после ухода от него. Но что поделаешь? Завтра придется попытаться исправлять оплошность. Акимыч велел мне утром ехать в прокуратуру, выяснить подробности истории с Демидовой, с притоном. С тем я и уснул беспокойным сном, с надежде увидеть хотя бы во сне себя не сыщиком, а звездой — сценаристом Голливуда.

На следующий день, прежде чем ехать в прокуратуру, я решил позвонить Панариной, еще раз уточнить, не говорила ли она с Агаповым и готова ли встретиться со мной вечером. Длинные гудки немного обеспокоили меня, но не настолько, чтобы мчаться на Ленинский, выяснять, не произошло ли чего-нибудь. Может, в магазин вышла, может, к знакомым, да мало ли! Перезвоню через час, решил я, а пока наберу-ка номер Агапова. Павел Владимирович ответил почти сразу. Почему-то я ожидал услышать высокий, может быть, даже писклявый голосок. Но со мной говорил человек, по голосу которого никак нельзя было сказать, что он в физическом отношении ущербен. Впрочем, почему я решил, что люди небольшого роста ущербны? Может, это мы ущербны, а они-то как раз и являются эталоном. Все это мгновенно промелькнуло у меня в голове при обмене первыми фразами.

— Слушаю. Агапов.

— Добрый день, Павел Владимирович. Вас беспокоит Вячеслав Батогов. Вчера вам звонила Ирина Юрьевна Панарина. Я много наслышан от ваших учеников о методах преподавания. А поскольку мне частенько приходится общаться с иноземцами, да и выезд в Лондон намечается, я просто загорелся идеей прослушать ваш курс. Вот звоню спросить, не передумали вы нас с Ириной Юрьевной принять сегодня вечером.

— Нет, конечно, не передумал. А вам непременно нужно вечером и непременно с Ириной Юрьевной?

— Что вы, Павел Владимирович. Я просто думал, что днем вы заняты.

— Отчего же. Вот сегодня с двенадцати до четырнадцати у меня «окно». Если можете, приезжайте.

— Огромное спасибо, Павел Владимирович. Ровно в двенадцать буду у вас. Ирина Юрьевна сказала адрес.

— Пожалуйста, жду.

Такой поворот событий несколько ошеломил меня. Но раздумывать было некогда. Перекусив, я надел строгий темно-синий костюм, белоснежную рубашку, которую берег именно для таких особо торжественных случаев, строгий галстук в полоску и, отложив на потом визит в Управление, в одиннадцать тридцать тронулся в путь.

В одиннадцать пятьдесят пять я был на месте. Загнав машину во двор, я поднялся на третий этаж и позвонил. За дверью было тихо. Я позвонил еще раз, потом легонько толкнул дверь. Она оказалась незапертой. «Ну вот, все идет как в крутых детективах», — подумал я и осторожно вошел.

Передняя оказалась довольно большой. Направо темнел коридор, ведущий в кухню. По левой стороне — две двери, очевидно — ванная и туалет. Одна дверь чуть приоткрыта.

Прямо передо мной — две комнаты. Слева, судя по всему, — кабинет, вдоль стен стояли шкафы. В глубине правой — большой стол темного дерева, над ним огромный абажур. Словом — типичная петербургская квартира в стиле ретро. Поколебавшись, я решил заглянуть в гостиную. Сделав пару шагов, услышал шорох за спиной, успел оглянуться, увидел темную фигуру с опускающейся на меня рукой, получил сокрушительный удар по темени, мир ослепительно вспыхнул, и тут же я рухнул во мрак…

Передо мной бешено крутились разноцветные круги с блестками. Я открыл глаза, на миг увидел белую плоскость с каким-то странным предметом на краю, но, не успев сообразить, что это, тут же опустил снова веки, потому что плоскость принялась вращаться все с большим; ускорением. Я полежал, чувствуя, как откуда-то снизу поднимается и заполняет всего меня ощущение дурноты, снова открыл глаза и, чтобы не видеть белую крутящуюся плоскость, перевернулся на бок.

Перед глазами плясали какие-то темные столбы, вдаль уходила, покачиваясь, бесконечная блестящая паркетная дорожка. Вдруг где-то там, в бесконечном далеке, я увидел маленькие ноги в шлепанцах. С трудом вытянув руку, я поймал один из прыгающих столбов. Постепенно волны улеглись, я убедился, что держусь за ножку стола. Преодолевая тошноту, я стал подниматься. Встал на четвереньки, обрел некоторую устойчивость и, ухватившись за край стола, поднялся.

Передо мной было окно с отодвинутыми занавесями. В углу стояло старинное кресло, рядом с которым на полу, уютно свернувшись калачиком, устроился подремать маленький человечек. Присмотревшись, я понял, что человечек этот никогда больше не проснется. Под его головой расплылась большая почти черная лужа. Я оторвался от стола и подошел к человечку. Приложив пальцы к шее, я убедился, что, к несчастью, не ошибся.

Павел Владимирович Агапов был мертв.

Я прошел в противоположный угол, сел в стоявшее здесь второе кресло и закрыл глаза. Немножко передохнув, я огляделся. На столе на двух льняных салфеточках стояли две чашки, рядом бутылка коньяка, две рюмки, в центре стола — ваза с мандаринами, открытая коробка конфет. Несколько шкурок от мандаринов были сложены в большую пепельницу. Я обошел стол, вышел в прихожую. Дверь в ванную была открыта. Очевидно, оттуда вышел мой обидчик, а возможно, и убийца хозяина.

Я зашел в кабинет и, ни к чему не притрагиваясь, обошел его.

Рядом с книжными шкафами стояли каталожные ящики. Слева от письменного стола на специальной металлической подставке расположился небольшой сейф. Я вернулся в гостиную, постоял в нерешительности у трупа, потом, чувствуя себя мародером, обшарил карманы брюк и спортивной куртки, нашел ключ от сейфа, прошел в кабинет. В сейфе я увидел стопку больших канцелярских конвертов. Рядом лежала пачка зеленых. «Ну что ж, придется нарушить закон», — подумал я и вынул конверты. Их было семь. В первом сверху лежала фотография девицы девять на двенадцать и разграфленный лист плотной бумаги.

В первой графе стояли фамилия, имя, отчество той, кто, очевидно, был запечатлен на фотографии. Ниже латиницей значилось мужское имя: Брокен Эроу, Оклахома. Затем шли цифры. Некоторые из них явно были датами, с другими следовало разобраться.

Остальные конверты также содержали фотографии девиц с приложенным листком.

Одна фотография показалась мне знакомой. Ба! Да ведь это Наталья Розанова, невеста моего американского протеже, шоумена Джонсона. Точно! Адрес на бумаге значился нью-йоркский. Любопытно!

Этот конверт вместе с фотографией и бумажкой я решил на свой страх и риск изъять и передать для размышлений Евграфу Акимовичу. Потом сложил конверты в сейф, закрыл его и бросил ключ в верхний ящик письменного стола.

Потом я еще раз огляделся. Взгляд вдруг упал на циферблат больших напольных часов. Одиннадцать! Я посмотрел на свои часы. Двенадцать сорок шесть.

Я вышел в гостиную. Часы на столике у дивана тоже стояли на одиннадцати. На кухне часов не было.

Я сел к кухонному столу, поднял трубку и вызвал оперативную группу. Потом позвонил Евграфу Акимовичу.

Стрельцов приехал на полчаса позже опергруппы. Он походил по квартире, осмотрел комнаты, попросил сообщить ему результат анализа содержимого чашек и бутылки со стола в гостиной, подошел к каталожным ящикам. В одном стояли карточки книг с шифрами Публички и БАНа, в другом на карточках значились имена, женские и мужские, адреса и краткие записи типа: «Стрелец. Блондинка, 28. 51. Квартира. Россия».

Пересмотрев ящики, Евграф Акимович подошел к Батогову.

— Ну что, суперсыщик, ласково тебя приветили?

— Куда уж ласковее. — Слава осторожно погладил голову.

— Как же ты так влип?

— Влипнешь тут. Я ведь шел к карлику. Кто же знал, что у него такие гости в комнатах прячутся!

— Незнание элементарных законов сыска не освобождает от ответственности. Как себя чувствуешь? Работать можешь?

— Конечно, могу.

— Поехали сейчас по домам. Отлежись. А завтра — по обстоятельствам. Но желательно ко мне с утра.

Попрощавшись с ребятами, сыщики отбыли.

На следующий день утром Батогов приехал на Авиационную.

Евграф Акимович усадил его пить чай и сказал:

— Пей, расслабляйся пока. Хрусти своим любимым крекером. Обсудим новости сначала, потом подведем кое-какие итоги. Вчера вечером звонил следователь Николаев, тот, что на Фонтанке был. В чашке с остатками кофе и в бутылке с коньяком обнаружена лошадиная доза барбитуратов. Если бы не визит незнакомца, Агапов бы уснул и не проснулся.

— Шурши ля фаму! — прокомментировал Батогов.

— Вот именно! Женщина там скорее всего была, и искать ее нужно.

— Кстати, о женщинах! Акимыч, крыша у меня вчера маленько поехала, забыл передать вам вот это. — И Батогов протянул Стрельцову изъятый конверт.

Евграф Акимович вынул фотографию, просмотрел листок.

— Такие же были в сейфе у Агапова. Зачем этот взял? Нарушаешь, Батогов! Вещдоки изымаешь!

Батогов кратко пересказал Стрельцову историю с шоуменом и Натальей Розановой.

— Значит, появилась еще одна загадочная дама. Хорошо, — задумчиво пробормотал он и добавил: — Впрочем, хорошего мало. Итак, что мы знаем?

Некто совершает подряд три убийства. В первом случае называет себя Владимиром Демидовым. Во всех трех случаях его свободно впускают в квартиру. Впрочем… в третьем эпизоде, возможно, что не впустили, а сам проник. Во всех трех случаях убийца останавливает часы, которые находит в квартирах, на одиннадцати. Условно назовем его Почасовиком.

Далее. Все жертвы, очевидно, каким-то образом связаны между собой. С Семеновым связаны были, кроме Демидова, Лушин и Панарин. Лушин до сих пор в бегах. Он наркоман, ему нужны деньги, но в квартирах жертв ничего не пропало.

Панарин. Жена его хаживала к Агапову, или, по выражению супруга, «шлялась». Ревность? Но при чем тогда Семенов и Новожилов?

Ладно. Идем дальше. Жена Демидова — Татьяна знакома с Ириной Панариной, через нее знакомится с Агаповым и неким Муксиновым. Становится наркоманкой, попадает в притон, ее снимают в порнофильмах. Какой-то тип утверждает, что с ней все в порядке, но вернется она к Демидову, если только последний будет давать информацию из Конторы. Что за человек? Где Татьяна? Кто такой Муксинов?

Наконец, в чашках и бутылке Агапова обнаружены барбитураты. Ты сказал: «Ищи женщину». Возможно. Но зачем в таком случае стрелять? Значит, два человека последовательно друг за другом обрели жгучее желание убрать Агапова. Один — Почасовик, вторая — женщина. Точнее, в обратном порядке. Первой была она, вторым — он. Однако все обстоятельства указывают на Демидова. Кстати, именно Новожилов вел дело об убийстве Тюлькина — того «голубого», которого шарахнул пепельницей Демидов.

Ребята Новожилова брали Демидова в ДК Урицкого. Свидетельница-провизор, хотя и с сомнением, но по фотографии опознала Демидова. Кругом подозреваемый, но сидит в психбольнице. Что ж, план не меняется. Поедешь в больницу, повидаешься с ним еще разок. Может, тебе больше расскажет. И самое главное — выясни, что за брачная контора, которая рассылает по заграницам фотографии. Конверты, само собой, оставь, я над ними покумекаю. Остальное — по обстоятельствам. Все. Давай чай пить. У меня цейлонский «Дилмах». Хороший чаек. И крекер твой найдется.

Съездить к Демидову в больницу в этот раз мне не удалось. И вообще на некоторое время мне пришлось отвлечься от работы с Акимычем.

В двадцать три тридцать позвонили из прокуратуры.

— Батогов, — услышал я голос дежурного, — подключаешься к делу серийных убийств подростков. Выезжай на место происшествия! Адрес…

— Погоди, погоди, — прервал я. — Какие подростки? Меня к Стрельцову прикомандировали! В самый разгар…

— Людей не хватает, сам знаешь. Начальство распорядилось. Четвертое убийство. Мальчишек мочат. Все на рогах стоят. Давай, собирайся.

— Ты мне адрес не сказал, — уныло напомнил я.

На Будапештскую я приехал в начале первого. Хорошо, что машина «частников» была еще в моем распоряжении.

В двухкомнатной квартире на втором этаже бригада заканчивала работу. Старший следователь Николаев в большой комнате беседовал с родителями убитого парня.

Я в который уже раз подумал о жестокости нашей профессии. Говорить с матерью и отцом только что зверски убитого пятнадцатилетнего сына было, конечно, бесчеловечно, но, увы, необходимо. Мой коллега, Саша Кудрявцев, коротко ввел меня в курс дела.

Родители были на даче. Огород копали. Парень заканчивал девятый класс. Единственный сын. Вернулись домой около десяти вечера. Остальное смотри сам!

Смотреть мне ужасно не хотелось. Но пришлось.

Двенадцатиметровая комната, в которой недавно обитал Вадим Парфенов, была залита кровью. В общем-то слово «залита» было не таким уж большим преувеличением. Кровь была всюду: на стенах, на окне, на дверцах книжного шкафа. На полу растекалась огромная темно-красная лужа. В этой луже лежало тело. Сказать, что оно было изуродовано, значит ничего не сказать. Парень был буквально искромсан, будто по нему проехали лемехи плуга. Я отвернулся.

— Смотри, смотри, вместе работать будем, — угрюмо сказал Саша.

Преодолевая дурноту, я подошел ближе к жертве.

Тело лежало головой к окну. Руки мальчика были привязаны к батарее. Ноги связаны. Живот разглядеть было невозможно. Все превращено в кровавое месиво. На месте половых органов рваная кровавая рана. На правой стороне груди алела вырезанная ножом пентаграмма.

На всем этом кошмарном фоне совершенно нереальным было лицо подростка. Оно выглядело абсолютно нетронутым, было бледным и даже спокойным. Глаза закрыты, волосы, аккуратно причесанные, падали челкой на лоб.

— Четвертый случай, — негромко сказал Саша. — И каждый раз одно и то же. Тело искромсано, половые органы то ли оторваны, то ли отгрызены, а лицо от крови вытерто и подкрашено, чтобы выглядело красиво.

И каждый раз вот это! — И он показал на зеркало в прихожей.

Я подошел в зеркалу. На нем кровью была начертана пентаграмма и под ней тоже кровью нарисован православный крест, перевернутый перекладиной книзу.

— Сатанисты?! — спросил я у Кудрявцева.

— Кто их знает! — ответил он. — Такое находим каждый раз. И в каждом случае родители отрицают категорически связь детей с какой-либо сектой. Начальство считает — маньяк, но вслух, в смысле для прессы, говорит о тоталитарных сектах.

— А ты что думаешь? — спросил я.

— Боюсь, что маньяк! Сектанты тоже, случается, убивают, но в этом случае все сильно смахивает на работу какого-то психа.

Начальство я понимал. Кому охота признавать, что в городе безнаказанно орудует психопат? Скажешь, — паника начнется, пресса крик поднимет о беспомощности правоохранительных органов. Да и ловить маньяка тяжело. Чаще всего психи попадаются случайно. А чтобы работать планомерно, изучать методы убийства, пытаться составить психологический портрет, на это нужно время и люди с соответствующей квалификацией. Пока все это проделаешь, убийца еще нескольких человек жизни лишит.

Что здесь произошло? Кого безбоязненно впустил или привел в дом Вадик Парфенов?

— Во всех четырех случаях родители утверждают, что их дети отличались примерным поведением, дружили только с одноклассниками. Любимых девушек не было.

— Так считают все родители. Сам-то ты что выяснил?

— Всего помаленьку. Кто увлекался дворовыми тусовками, один втихаря попивал. Не сильно, но приятели утверждают, что бывало.

— Вместе с ними, с приятелями?

— Говорят, что иногда где-то без них. Замечали, что появлялся в компаниях уже поддатый. Что характерно, убийца выбирает мальчишек с отдельной квартирой, знает, что дома никого нет, и после того как разделается с жертвой, моется в ванной.

Я заглянул в ванную. Здесь тоже была кровь. На полу виднелись красные лужицы, на стенках ванны розовели потеки.

— Что с пальчиками? — спросил я.

— Ничего. Орудовал в перчатках. В ванной надел шлепанцы, которые потом вымыл.

В углу около бельевой корзины валялась окровавленная тряпка.

— Этой тряпкой, очевидно, вытирал руки, — сказал Кудрявцев.

— А может, лицо жертвы, — возразил я.

— Возможно, и так, — согласился опер.

Фотограф упаковывал аппаратуру. Я подошел к нему.

— Леша, сделай, пожалуйста, мне комплектик! — попросил я.

— Как начальство скажет!

— С начальством я договорюсь. Сделай. Идея есть!

— Дорого стоить будет, — усмехнулся Алексей.

— Согласен. Бутылка с меня!

В прихожую вышел Николаев, сказал:

— Поехали, мужики.

Вошли санитары, положили тело на носилки, укрыли простыней.

Мать убитого бросилась к носилкам. Николаев мягко остановил ее.

— Мы найдем этого подонка, — сказал он.

— Но мне сына уже никто не вернет, — рыдая, сказала она. К ней подошел муж, обнял за плечи, повел в большую комнату.

Домой я вернулся мрачный и злой. Как это часто бывает в моей проклятой работе, тяжесть бессмысленного, зверского преступления давила. Я сам себя ненавидел.

Утром я позвонил Акимычу, рассказал об убийстве, извинился, что не могу пока работать по его делу.

— Ты не извиняйся, а как будет минутка, зайди расскажи. Кое-что мне в связи с этим убийством вспоминается.

Я знал об энциклопедической памяти Акимыча и порадовался тому, что заказал еще один комплект фотографий с места происшествия.

Потом я поехал в школу, где учился Вадим Парфенов.

Ничего нового я там не узнал. Вот только одна девочка, уже после того как все товарищи Вадика в один голос пропели ему дифирамбы, с вызовом посмотрев на всех, сказала:

— А я недавно Вадима с женщиной видела!

— С женщиной — значит, взрослой? — спросил я.

— Не то что взрослой, а старухой! — Потом помолчала и добавила: — Во всяком случае, намного старше него.

Товарищи по классу смотрели на девицу с явным осуждением.

Одна из девушек сказала:

— Мало ли что! Может, дальняя родственница!

— Ага, двоюродная сестра, — ехидно отрезала «болтушка». Потом так же с вызовом продолжила: — Да я всех его родственников знаю. И потом, она хоть и старая, но красивая. — Девица покраснела.

— Старая — это значит лет тридцать? — спросил я.

— Ну да, а что, разве для пятнадцатилетнего такая не старая?

— Ты права, конечно, — подтвердил я. — Но, может, расскажешь подробнее? Каждый новый человек в этом паскудном деле может оказаться очень важным.

— Потому я об этом и вспомнила, — уже торжествующе заявила «болтушка». — А видела я Вадика с этой женщиной в кафе «На Гороховой». Мы туда с отцом заходили перекусить.

— Понятно, что на Гороховой, а в каком кафе? — решил сразу уточнить я.

— Это кафе так называется — «На Гороховой». Оно недалеко от ТЮЗа, напротив дома Распутина.

— Понятно, — сказал я, хотя, честно говоря, не очень понял, как почтенный отец семейства рискнул кормить дочь обедом в заведении, где, по моим сведениям, частенько собираются «отморозки» с бригадирами. — И что же?

— И ничего. Мы пили кофе уже, когда Вадик с ней пришел. Они нас сначала не заметили, потом Вадик ерзать стал, когда меня увидел. Она его о чем-то спросила, посмотрела на нас, улыбнулась и по руке погладила. Вроде успокаивать стала. А потом мы ушли.

— Как же она выглядела?

— Ну такая… эффектная блондинка. Модная очень. «От Версаче» все на ней.

— Именно «от Версаче»? — не выдержал я.

— Думаю, что да, потому что Маша Распутина в такой кожаной курточке на сцене дрыгается. А по телевизору говорили, что Распутина за нее восемь тысяч баков заплатила, потому что куртка «от Версаче».

— Ясно. С этим разобрались. Блондинка крашеная или натуральная?

— Крашеная, короткая стрижка, под мальчика. Чтоб моложе выглядеть, — добавила она ехидно.

— Глаза не помнишь какие? Овал лица? Рост?

— Глаза там не разглядеть. В зале полутемно. А овал… обыкновенный, полноватый, пожалуй. Губы мягко накрашены, почти незаметно. Туфельки… Класс! А ростом чуть пониже Вадима.

Большего от «болтушки» я добиться не мог. Женщина! Туфельки и куртку заметит, а на лицо наплевать. Что поделаешь? И то ладно!

С тем я и уехал.

Одиннадцать человек, которые преданно пошли за Матерью Анной, сидели полукругом и ждали, когда Великая Пророчица скажет свое слово. Они сидели в совершенно белой комнате, на белых стенах которой не было ни единого украшения.

Перед ними в центре сидела сама Мать Анна. Над головой ее к стене был прикреплен венок из белых лилий.

Пророчица была в глубоком трансе. Она являлась посредницей между ними — одиннадцатью ее апостолами — и миром духов.

Все они в том человеческом мире были великими грешниками.

Здесь находились две проститутки, три женщины, недавно покинувшие стены тюрьмы и успевшие совершить новые преступления. Два наркомана, благодарных Пророчице за дом, пищу и наркотики, два алкоголика, которых Мать Анна спасла от верной смерти, вылечив в своем доме от страшнейшего приступа белой горячки и предсказав им, что скоро они вовсе избавятся от болезни, насланной на них злыми духами.

Была здесь девушка, глубоко любящая свою Анну греховной любовью и бесконечно преданная Пророчице Матери Анне.

Наконец, здесь среди апостолов был он — человек, абсолютно уверенный в своем великом предназначении. Он верил, что призван в этот мир, чтобы избавить его от нашествия сатаны. Давно уже, много лет он искал дьявола, который должен был появиться в образе человека. Раз в месяц, когда у него начинались головные боли, он слышал призыв Всевышнего:

— Матвей, ищи дьявола среди людей. Найди Сатану и убей его.

Матвей часами бродил по городу, присматривался к людям, подсаживался на скамейках в парке к женщинам и мужчинам до тех пор, пока не слышал голос:

— Это он!

Тогда Матвей шел за дьяволом, принявшим человеческий облик, выбирал удобный момент и убивал его. Какое-то время он чувствовал себя лучше, иногда даже ощущал прилив счастья и блаженства. Но потом голос Всевышнего говорил:

— Матвей! Дьявол оказался хитрее и могущественнее тебя. Когда ты убил человека, в которого он вселился, умер только человек. Дьявол ушел, и ты, только ты должен снова искать его, чтобы избавить мир от Антихриста.

И Матвей снова отправлялся на поиски Сатаны.

Однажды на улице он познакомился с Анной. Она недаром была Пророчицей. Анна поняла сразу, кого он ищет, и позвала за собой. Она избавила его от страшных приступов головной боли. Матвей ’ перестал слышать Голос. Мать Анна стала говорить с ним от имени Всевышнего. Он поверил ей сразу. После первого же погружения в транс она сказала:

— ОН явился мне и указал на человека, способного противостоять дьяволу. ОН повелел нам всем действовать заодно. Мы новые ЕГО апостолы. ОН открыл мне глаза, и я увидела, что дьявол вселяется в новорожденных младенцев и растет вместе с ними. К пятнадцати годам сатана начинает мужать. Если мы упустим этот момент, он придет. Грядет Антихрист!

— Не должны ли мы убивать младенцев? — спросила одна из тех, что тогда была с ними.

— Нет, из младенцев сатана уходит легко! Он не дастся нам. Мы должны убивать только мальчиков четырнадцати-пятнадцати лет. Их души дьяволу будет покинуть труднее. Главным спасителем ОН назвал моего апостола Матвея!

Матвей тогда был глубоко счастлив.

Свое святое дело они хранили в глубокой тайне, потому что люди, узнав о них, наверняка захотели бы с ними расправиться, ибо дьявол направил бы на них свой отвратительный перст.

Сейчас они ждали, когда Мать Анна выйдет из транса. Она сидела, положив руки на колени, глубоко погруженная в беседу с потусторонними силами. Лицо ее то хмурилось, то светлело. Вот она стала пробуждаться. Апостолы благоговейно затаили дыхание. Пророчица выпрямилась, вскинула руки вверх. Глаза ее все еще были закрыты. Гримаса исказила черты прекрасного лица, она глухо заговорила.

— Вы должны убить его. Он вырос, он живет в одном из них! Найдите и убейте его. Вы должны убить его.

— Назови нам его имя, Мать Анна! Кого мы должны убить? — спросила Александру, самая близкая к Пророчице из женщин апостолов.

— Я вижу троих. Дьявол поселился в одном из них. Но духи, нечистые духи овладели душами еще двоих отпрысков человеческого рода. Они готовят место для своего повелителя на случай, если мы найдем Антихриста. Найдите всех троих, убейте их! Я приду вслед за вами и очищу тела юношей от скверны. Это будет наша последняя битва.

Матвей снова почувствовал необычайное возбуждение. Мать Анна надеется на него. Он сделает это! Он поможет ей в борьбе с Антихристом!

Пророчица открыла глаза и поочередно посмотрела на каждого из своих апостолов. Все низко склонили головы.

Только Матвей выдержал взгляд Матери. Когда их глаза встретились, голова у него закружилась, в ушах появился и стал нарастать гул. Мозг стал как бы распухать, перед глазами появились радужные круги, которые слились в один мощный поток света, который исходил от Пророчицы. И вдруг все кончилось. Матвей сидел спокойный и уверенный в своей силе. Он знал, что выполнит повеление Высших сил. Ему нужно было только знать имя. Или имена!

Митя не пошел в школу. Ужасно все надоело. Не хотелось видеть ни учителей, ни одноклассников. Даже сам вид школьного здания раздражал его. Выйдя из дома, он постоял, раздумывая, потом медленно побрел по проспекту Металлистов к «Гиганту». Это тоже было скучно, но по крайней мере он чувствовал себя свободным от нудных школьных занятий хотя бы сегодня.

На площади его осенило. Сесть в трамвай и просто ехать по городу, пока не захочется выйти. А потом видно будет!

Ему повезло. Вагон подошел полупустой. Митя сел к окну, твердо решив, что от лицезрения улиц не отвлечется. Последнее время взрослые стали раздражать его. ВСЕ. И родители в том числе. Митя считал себя думающим человеком. Во всяком случае, он старался анализировать свои и чужие поступки, свои мысли и ощущения.

Сидя в вагоне трамвая, Митя попытался понять, в чем причина его недовольства взрослыми? Поразмыслив, решил, что главное — они считают себя вправе главенствовать над ним. Все они считают себя начальниками. Каждый может сказать ему любую гадость, которую считает правильной и необходимой для того, чтобы он, Митя, рос таким, каким ОНИ хотят его видеть. Им всем наплевать, что он сам думает по тому или другому поводу. Они всегда правы. Поэтому и хочется ему иногда никого из взрослых не видеть, а в ответ на их «умные» речи послать их подальше. Ему просто хочется чувствовать себя свободным человеком, который вправе распоряжаться своими поступками, мыслями и чувствами…

Задумавшись, Митя не заметил, как вагон переехал мост через Невку и, скрипя суставами, стал огибать мечеть. Народу было уже много. Рядом вспыхнула перебранка. Старухи с выбивающимися патлами из-под бесформенных шляп неистово крыли всех и вся, а в особенности нынешнюю молодежь, которая, кроме «своей бесовской музыки и денег», ничего не признает, у которой «нет ничего святого». Особенно разорялась приземистая тетка в бесформенном грязно-синем «салопе». Митя не смог бы точно определить, что такое «салоп», но ему казалось, что пальто на тетке должно называться именно так. По сути дела, ему было жаль всех этих старух, жизнь у которых заканчивалась. И видно, крепко им досталось, если в старости, вместо того чтобы наслаждаться свободой, они тратят силы на скандалы и бесконечные склоки.

Вдруг он понял, что гнев старухи направлен главным образом на него и его соседку, девушку хотя и старше его, но тоже в глазах пассажиров относящуюся к молодежи.

Наконец соседка не выдержала и встала. Митя тоже решил не испытывать больше терпения «зануды», как он успел окрестить про себя вздорную тетку, и стал пробираться к выходу.

Они вышли вместе.

— Тебя она тоже достала? — спросила девушка.

— Да пошли они все! — привычно ответил, он.

— Не бери в голову! — улыбнулась она. — Я, между прочим, тебя сразу заметила, как в трамвай вошла. Кстати, и место рядом освободилось. Меня Таня зовут. А тебя как?

— Дмитрий, Митя, — буркнул он, смущаясь и злясь на себя за смущение.

— Надо же! А я почему-то подумала, что тебя зовут Олег. У тебя лицо такое… как раз для Олега подходящее.

— Меня отец хотел Олегом назвать, а мать не согласилась.

— Вот видишь, какая я… ясновидящая, — засмеялась Таня. — Слушай, у тебя время есть свободное? Давай пройдемся, я из дома слиняла. До чего мне мои черепа надоели! Нудят, нудят!

Митя сообразил, что черепами Таня называет родителей.

«А что, пожалуй, неплохо!»

— Ну так что, пошли?

— Пошли. Я тоже сегодня свободен. Люди надоели, сил нет. — Митя сам удивился тому, как неестественно прозвучали его слова, а Таня как будто обрадовалась.

— Точно! Люди все гады и сволочи. Их уничтожать надо! Кроме тех, конечно, которые нравятся. — Таня засмеялась.

Митя тоже улыбнулся, удивляясь, как легко они познакомились, а самое главное, тому, что он чувствует себя нормально с этой девушкой, практически незнакомой ему.

— Ты чем занимаешься? — спросила Таня. — Учишься?

— В десятом, — решил приврать Митя. И добавил: — Бросать собираюсь это дело. Обрыдла учеба!

— А я бы снова пошла поучиться. Если бы, конечно, бабки были, чтобы о жратве и шмотье не думать. А чего!

Ходи себе в школу, и никаких забот. Уроки можно не делать, зато в школе тусовка балдежная. Все свои, всех знаешь как облупленных. Хочешь люби, хочешь лайся!

— Мне в лом ходить в школу, — сказал Митя. — Я бы лучше работал или вообще ничего не делал. Кайф!

— Слушай, Митя! Так скучно шляться. Давай поддадим!

Митя смешался. Не то чтобы он никогда не пробовал вина, но состояние опьянения ему не нравилось. Какое-то оно было неестественное. Да и потом, после выпивки было противно.

Таня заметила его смущение.

— Не боись, мы помаленьку, чтобы время убить и чтобы впечатление от трамвайных старух перебить. А башли у меня есть. Немного, конечно, но на бутыльмент хватит.

Они взяли в ларьке бутылку красного. Таня решительно направилась в ближайшую парадную.

Пили они из горлышка по очереди. Таня без умолку болтала.

— Мои подруги больше по взрослым бегают. В основном, чтобы на халяву поддать да пожрать. А мне на это на все наплевать. Мне больше нравятся парни, как ты: умные и красавцы. Я хоть и старше тебя, а все равно, если чувствую, что ты умнее, вроде на равных. А я тебе нравлюсь?

Митя захмелел, и Таня все больше казалась ему тем человеком, которого он искал последнее время.

— Нравишься, — сказал он и покраснел. Тут же разозлился на себя и решительно обнял девушку.

— Хороший ты, — сказала вполголоса Таня, и они поцеловались.

Митя пришел домой около десяти вечера. Чувствовал он себя неважно. Хмель давно прошел, мучило чувство вины.

Но когда он поужинал и удалился в свою комнату, чтобы не слышать упреков матери и нотаций отца, все пережитое сегодня вновь всплыло в его памяти. Блаженное чувство, незнакомое раньше, охватило его. Взрослые, наверное, сказали бы, что это влюбленность. Но Митя не мог точно охарактеризовать ощущение томления и радости, волнами находившие на него. Они договорились, что встретятся в субботу. Митя сам предложил этот день, поскольку знал, что мать с отцом собираются на Южное кладбище навестить могилу бабушки, а значит, он весь день будет свободен.

Я поехал к Акимычу не только для того, чтобы рассказать об убийстве подростка, но и узнать, что есть нового по основному делу, по которому мы с ним работали.

По нашему делу Акимыч говорить отказался.

— Кое-что делается, — невнятно отговаривался он. — Лучше расскажи, в какую телегу тебя впрягли.

Выслушав все, Акимыч задумчиво сказал:

— С обстановочкой, конечно, не мешало бы познакомиться. В смысле, как конкретно выглядит место убийства, какие раны, общую атмосферу, но идти туда, еще раз травмировать родителей не хочется, да я и не имею на то никаких формальных прав. Фотографий тоже пока нет. Но все, что ты мне рассказал, напоминает дело, которое до сих пор на мне висит тяжким грузом. Два года назад при аналогичных обстоятельствах были зверски убиты два подростка с интервалом в двадцать восемь дней. Тогда многое было непонятно. Подростки были связаны, обоим перерезали горло, изуродовали тело. Обоим после смерти отерли лица от крови и подгримировали, чтобы не было видно гримасы боли и ужаса. И еще одно: оба подростка имели незадолго до смерти половые контакты с женщинами. В тех случаях они не были так изуродованы, как сейчас. — Акимыч явно избегал некоторых выражений, вошедших в обиход даже телевизионных комментаторов. Сейчас ему не хотелось говорить, что жертвам не отрезали половые органы.

— Зато, — продолжал следователь, — у обоих были вырезаны сердца, вспороты животы и на правой стороне груди ножом вырезана пентаграмма, а во рту у одной из жертв торчал символ сатанистов — сувенирный пластмассовый череп. И в том и в другом случае преступник после убийства мылся в ванной.

В общем, Слава, я решил тогда, что имеем мы дело с женщиной. Но! Мой грех! Понадеялся на улики, вещдоки и не поговорил с психиатром. Думал выйти прямо на секту. Не удалось.

— Не удалось секту найти? — удивился я. — Да они почти что и не скрываются.

— На сатанистов мы вышли. Их действительно искать не надо. Да только ни одной женщины среди них не было. Проверили всех. Обычные ребята. Романтика не в ту сторону повернута. Все как один из чувства протеста против официоза в религии и в обществе подались в подручные к сатане. Да только он их, я думаю, не принял. Или Господь Бог мешает сближению. Во всяком случае, и магистр, и члены секты показались мне просто мальчишками, которые ищут приключений. Есть, конечно, и другие сатанинские секты в городе, так сказать, региональные. В некоторых числятся и женщины. В общем, проверили всех. Не то. Они, конечно, могли бы, их культ предполагает человеческие жертвы, но большинство членов на убийства просто не решатся.

— И слава Богу! — сказал я. — А что с убийствами?

— Понимаешь, те же сатанисты объясняли мне, что характер убийств говорит за то, что орудовали религиозные фанатики. Тоже сектанты, но, так сказать, антиподы сатанистов. Убивая, они стремились ублажить своего бога, уверенные, что убивают дьявола. Я этим ребятам поверил. Они не ангелы, но говорят, по-моему, дело. А вот на какую-нибудь другую секту антисатанистов мне выйти не удалось. Тем более ты знаешь нашу прессу. Чуть до религии дотронешься, сразу вой поднимают! Свобода совести! Докажи сначала, что они фанатики, потом докажи, что убийцы, а уж после этого распускай секту и сажай, если сможешь. Если никто не отмажет того, кого собираешься посадить. Поговори с доктором Марченко. Большой специалист в области женских психозов. Тогда я не нашел его. Где-то за границей был, в длительной командировке. А потом, как я уже говорил, махнул я рукой на психиатрию. И зря!

— У меня была пациентка много лет назад, — которая могла бы соответствовать признакам маниакальности, которые вы описываете, — поразмыслив, сказал Анатолий Михайлович Марченко, когда я рассказал ему об убийствах и о догадке Стрельцова.

— Какова же была причина ее психопатичности и в чем она проявлялась? — спросил я.

— Мне кажется, что это не та больная, которую вы ищете. У моей пациентки были, конечно, все признаки навязчивых состояний, но они легко купировались, и выписали мы ее практически здоровой, хотя на учете, естественно, оставили.

— Может быть, доктор, расскажете немного подробнее о ней?

— Конечно. Звали ее Надежда Сергеевна Курдяева. Внешне очень интересная, даже эффектная. Было это… дай Бог памяти, лет десять тому назад. Ей было двадцать пять. За год до того как попасть к нам, у нее умер муж. Болезнь ее заключалась в том, что она смертельно боялась и даже ненавидела детей. Не всех, только мальчиков и только до шести, семи лет. Я беседовал с ее матерью и близкими подругами. Все в один голос утверждают, что Надежда очень любила мужа. Не просто любила, была фанатично ему предана. Она старалась угодить ему во всем. Носилась с ним как с писаной торбой, вплоть до того, что если он задремывал днем, она сидела рядом, любовалась им и отмахивала мух.

Но, увы, Курдяева не могла иметь детей. Она объездила все клиники страны, лечилась у гомеопатов, знахарок и колдунов.

Надежда готова была отдать мужу все, даже свою жизнь, но не могла подарить ребенка. А муж мечтал о мальчике. Таким образом в ее глазах каждый ребенок, особенно мальчик, стал олицетворением ее неспособности иметь детей. При жизни мужа она могла компенсировать это своей беспрерывной заботой о нем, но после его смерти исчезла даже такая возможность. И она возненавидела детей-мальчиков, всех мальчиков до шести лет. Убийства за ней не числились, слава Богу, иначе ее бы не выпустили.

После выписки она являлась к нам на контрольные осмотры. Говорила, что стала верующей, что постоянно просит у Бога прощения за свои грехи.

— Она была православной?

— Сначала да. Потом, после того как сюда понаехали иноземные проповедники, стала ходить в разные клубы и дворцы культуры. Мне кажется, ей нравилось, что ее никто не принуждает молиться, совершать обряды. Через некоторое время я заметил, что она становится все более фанатичной. Если не ошибаюсь, у православных такое состояние именуется «прелестью». Вот Курдяева все больше впадала в «прелесть», объясняя каждый свой шаг божественным откровением.

— Не понимаю, — признался я. — Она что, могла совершить любой поступок и объяснить его подсказкой свыше?

— Не совсем так. Она объясняла все, что с ней могло произойти и происходило, вмешательством высших сил. К примеру, как-то она опоздала на прием на десять минут. Я, зная ее пунктуальность, решил, что она не придет. А поскольку Курдяева была последней, записавшейся на прием, я решил перед уходом домой попить чайку. Устал очень. Только я заварил чай, появилась Надежда Сергеевна и с ходу сказала: «Видите, доктор, как мне помогает Господь?! Меня задержали на работе, и я думала, что к вам сегодня не попаду. Но, во-первых, как только я вышла, подъехал мой знакомый на машине и привез меня сюда, а во-вторых, Господь подсказал вам попить чаю и дождаться меня».

— Скажите, доктор, а не могло со временем случиться так, что она стала ненавидеть более старших мальчиков? То есть шло время, и воображаемые виновники ее несчастья росли и мужали вместе с ней?

— То есть вы хотите сказать, что если она в те времена ненавидела пяти-шестилетних детей, то по прошествии десяти лет должна так же сильно ненавидеть пятнадцати-шестнадцатилетних?

— Вот именно.

— Вряд ли. Это долго объяснять, но обычно навязчивые состояния, их характер остаются неизменными всю жизнь.

— Но вы потеряли из виду Надежду Сергеевну Курдяеву?

— Да, она куда-то пропала. Официально в жилконторе и в отделении милиции нам сказали, что она выписалась и уехала из Петербурга. Но, по крайней мере, пять лет тому назад она была вменяемой, рассуждала совершенно здраво и не вызывала подозрений у врача, который ее осматривал.

— Значит, не вы ее осматривали в последний раз?

— Нет. Но перед вашим приходом я запросил из архива ее историю болезни и убедился, что все так, как я и предполагал.

После ухода от Марченко я пробросил Курдяеву по адресному столу. Надежда Сергеевна Курдяева числилась выбывшей в Омск.

В отделе регистрации религиозных организаций мне надавали кучу адресов всевозможных религиозных общин, но нигде в числе их руководителей Курдяева или женщина с похожей фамилией не значилась.

Макс и Сергей были радостно возбуждены.

— Ну дают! Вот это герлы! — воскликнул Макс.

— Да уж, не наши школьные цыпы-дрипы!

— Ты с ней целовался?

— Спрашиваешь! Да она сама подставилась!

— Что делать будем? Надо хату искать! Они же… они же… — Сергей восхищенно покачал головой.

— Да нет проблем! Братан уматывает в Бельгию на какую-то выставку. Мастерская десять суток свободна.

— Так ведь там одна комната, — засомневался Сергей. — Может, они не захотят так… ну, все вместе…

— Не ссы в чулочек, там денюжка! — наставительно сказал Макс. — Такие герлы и не захотят?! Да им только давай!

Конечно, оба парня в глубине души побаивались предстоящего свидания. У обоих были мимолетные романы с одноклассницами, с телефонными звонками, сопением в трубку, свидания в местах, достаточно удаленных от школы и дома, чтобы не засекли ни одноклассники, ни знакомые взрослые. Но все это в счет не шло.

Девушки — Ольга и Лариса — были, во-первых, намного старше их, и уже одно это приводило их в священный трепет: если на них обратили внимание ТАКИЕ женщины, значит, они уже почти мужики. Вместе с тем оба парня побаивались в глубине души: «А вдруг не справлюсь?» Но все перевешивало чувство невероятного внутреннего волнения от предстоящего акта приобщения к клану мужчин. Ведь Лариса и Ольга, с которыми парни случайно познакомились в электричке, возвращаясь с дачи, совершенно недвусмысленно дали понять, что они вышли из того возраста, когда с понравившимися парнями ходят, взявшись за ручки.

Девушки были чуть навеселе и почти сразу после знакомства пригласили ребят в тамбур и выпили с ними на брудершафт.

Уже это само по себе казалось друзьям чудом. Ну как же! Ведь в вагоне были парни и постарше, чем они, девятиклассники. Правда, девятый класс должен был вот-вот закончиться, а поскольку и Сергей и Максим не собирались учиться в десятом, то они считали себя почти что и не школьниками. Оба уже выбрали себе техникум, или, по-нынешнему, колледж.

На следующий день Макс позвонил Ларисе, и они договорились встретиться у метро «Пушкинская». Отсюда было два шага до мастерской брата Максима, художника Филиппа.

Правда, Лариса сказала, что они придут втроем. С ними будет их подружка Таня.

— Так ведь мы же договаривались, что вас двое и нас двое, — возразил растерявшийся от такого оборота дела Максим.

— Не дрейфь, — засмеялась Лариса. — У Таньки свой парень есть. Такой же, как вы, молоденький и красивенький.

Повесив трубку, Макс сообщил новость Сергею. Тот задумался, потом предположил:

— Может, они извращенки какие? Взрослые мужики надоели, так они к нам клеются?

— Да брось ты! — отмахнулся Серый. — Нашел извращенок! Сейчас мода такая. Из Штатов пошла. Взрослые бабы за молоденьких замуж выходят. «Ток-шоу» сам по шестому каналу недавно видел. Ей лет сорок, а ему двадцать пять.

— Ну ты даешь! — возмутился Макс. — Что же, если я разок трахнусь, так сразу за старуху замуж?!

— А нас и не возьмут! Нам еще шестнадцати нет. Я же тебе объясняю: раз мода, значит, и наши девки отставать не хотят! Ты же знаешь наших дур!

— Посмотрим, — все еще сомневался Макс.

Но отступать было поздно. Друзья выгребли из карманов накопленные за несколько дней деньги, правдами и неправдами выпрошенные у родителей. На бутылку водки и две бутылки красного хватало. Осталось еще три тысячи, на которые решено было купить печенья и банку «спрайта».

— Не мало будет? — засомневался Сергей.

— Да они сами принесут!

Девушки пришли вдвоем, веселые, наряженные. К великому смущению парней, принародно обняли и чмокнули обоих поочередно.

Минут через пять появилась Татьяна со своим Митей.

В мастерской гостьям явно понравилось. Они обежали все углы, заглянули на крохотную кухоньку, бегло просмотрели работы Филиппа и тут же принялись хозяйничать.

Расставили на большом рабочем столе бутылки, нашли стаканы, разложили более чем скромную закусь.

— Мальчики, разливайте! — скомандовала Лариса, — а то вид у вас как на похоронах.

Макс врубил магнитофон. Правда, у Филиппа записи были довольно старые. В основном классический джаз, а из современных — «Битлз», «Пинк Флойд» и «Машина времени».

Но, подвыпив, компания стала веселиться на всю катушку. Через час Таня предложила погасить свет. Танцевали и целовались в темноте. Потом вдруг кто-то из девушек крикнул:.

— Хватит в доспехах топтаться’. Раздеваемся! Хочу как первобытные люди!

Серый и Макс, хотя и были несколько ошеломлены, но послушно стянули с себя джинсы и рубахи. Митя долго не решался, и девушки с хохотом набросились на него, быстро раздели. Потом еще выпили. Первым лишился девственности Сергей. Остальные, как бы не видя, что происходит на топчане, продолжали целоваться.

Вскоре Макса завалила прямо на пол Лариса, следом за ней Таня, подзадоривая полупьяного, но все еще смущенного Митю, сказала:

— Ну что, кавалер, я, что ли, хуже девчонок? Или ты не хочешь?

— Хочу, — пробормотал Митя и тут же как в холодную воду бросился: опрокинул на второй топчан Таню, и она, задыхаясь и приговаривая: — Ну же, милый, вот так, вот так. Ой, как хорошо! — стала извиваться, прижимать к себе его голову и даже пару раз вскрикнула в порыве страсти.

Потом все собрались за столом, и Лариса строго сказала:

— Теперь всем одеться и привести себя в порядок!

— Чего это ты! — возмутился вдруг охваченный куражом Серый. — Может, я еще хочу!

— Конечно, милый, — тут же ответила Лариса. — Будет еще, еще и еще. Но не сейчас. Мы ждем колдунью, гадалку… то есть.

— Чего? Какую еще колдунью? — изумился Макс.

— Четвертая, что ли, придет? — пьяно спросил Серый. — Можем и ее утрахать!

— Но-но, полегче, ты, парниша! — угрожающе проговорила Таня. — Она особенная!

— Да кого вы ждете? — в недоумении спросил Митя, совершенно сбитый с толку.

— Объясняю для дураков, которые не поняли. Мы пригласили знаменитую ворожею ясновидящую, чтобы она посмотрела на вас и сказала, что у вас на самом деле на уме и на сердце и какие вы есть. Стоит ли нам с вами встречаться! Ясно?

— А зачем? Что, мы без гадалок не разберемся, стоит нам трахаться или нет? Я, например, считаю, что мне с Ларисой очень даже стоит! — упрямо, стараясь казаться развязным и опытным, сказал Сергей.

Раздался звонок в дверь.

— Теперь тихо! Всем сидеть! — приказала Татьяна. — Лариса, открой.

Вошедшая женщина ничем не напоминала грозную колдунью.

Среднего роста, черноволосая, с необыкновенно красивыми глазами, она дружелюбно улыбнулась, обошла каждого из трех подростков, здороваясь и внимательно всматриваясь в лица, будто стараясь запомнить на всю жизнь. Потом подошла к столу, безошибочно взяла три стакана, из которых пили парни, осмотрела и даже обнюхала их. Отошла в сторону, еще раз всех оглядела и сказала:

— Вы нашли тех, кого должны были найти. Спасибо тебе, Господи! Спасибо, что ты помог нам обнаружить их. Без святого духа не могли бы вы сделать это.

— Кто же из них? — тихо спросила Лариса.

— Не спрашивайте меня ни о чем. Когда услышу я Голос Всевышнего, тогда отвечу. Веселитесь. Мне пора. — И она исчезла.

Некоторое время парни, ошеломленные, молчали. Хмель из них выветрился.

— Вы чего как пыльным мешком трахнутые? — воскликнула Лариса. — Радоваться надо! Повезло нам всем! Мы вас нашли, вы нас! Сама Пророчица вас одобрила. Значит, вы нам годитесь. А ну, целуй! — приказала она Сергею.

Скоро все вроде бы забыли о странном визите. Макс договорился встретиться с Ольгой через три дня. Раньше она не могла. Хотя Макс и упрашивал ее. Серому Лариса велела позвонить ей тоже через три дня. А Митя договорился с Таней на субботу, то есть через четыре дня. В субботу, правда, мастерская, как сказал Макс, будет занята. Здесь собирались приятели Филиппа обсуждать работы для новой выставки. Но Митя-то знал, что в субботу его квартира будет свободной.

Все парни решили молчать о своем приключении. Но до следующей встречи было еще так долго, что Митя маялся, маялся, потом не выдержал и рассказал о Татьяне ближайшему своему другу Костику Тимофееву.

Костик был потрясен, но постарался скрыть свое удивление.

— Хочешь, попрошу Таню, она тебя с какой-нибудь подружкой познакомит? — великодушно предложил Митя.

— Нет уж, не надо, — отказался Костик.

— Да чего ты! Не всю же жизнь за мамину юбку держаться! Вот что! Мы с ней придем в десять часов утра, а ты зайди ко мне как бы случайно в час. Я к тому времени с Танькой переговорю, она кого-нибудь вызвонит, и мы пойдем, прошвырнемся. Понравитесь друг другу — хорошо, а нет, так и ладно! Забудешь обо всем вмиг. Делов-то!

— Ладно, там видно будет, — ответил Костя, про себя решив, что ни за что не пойдет.

Вечером мне позвонил Саша Кудрявцев. Он уже знал из моего рапорта о визитах к Акимычу и психиатру.

— Слушай, Слава, их там было двое! Мужик и баба. На радиаторе, к которому был привязан парень, нашли смазанную мужскую пятерню. Видно, в горячке на минуту снимал он перчатки. Вот только у нас нигде его пальчики не зафиксированы. А у самой двери в лужице крови есть отпечаток носка женского ботинка. Так что или это какой-то коллективный психоз, или он застал ее с любовничком и зарезал его.

— А чего же ее не тронул? — усомнился я.

— Может, она успела дать деру?

— Предварительно помывшись в ванной, пока он будет разделываться с мальчишкой? Нет, Саша, здесь что-то не то. Надо, я думаю, все-таки секту искать. Только какую? У тебя нет знакомых специалистов по изуверским культам?

— Был один мужичонка. Сидит сейчас за изнасилование.

— Хороший специалист, — протянул я. — Откуда же ему о сектах знать? Он небось только свою «веру» истинной считает.

— В том-то и дело, что он к сектантам непосредственного отношения не имел. Работал в каком-то музее, специализировался по языческим культам. И решил обставить свое преступление под ритуальное. Только вот убить не решился. Пороху не хватило. На том и влип.

— Ну, знаешь! Веселые у тебя мысли. Значит, коли решился на дело, так непременно жертву замочи, иначе сядешь!

— Не цепляйся к словам. Я думаю поехать к нему на зону, поговорить.

— Давай езжай! Да быстрее возвращайся. Боюсь, мне одному здесь не справиться.

— Ладно, приеду — позвоню. А ты все-таки походи на собрания в разные секты. Вдруг на что-нибудь напорешься.

— Договорились, — сказал я, и мы попрощались.

Матвей получил в подарок от Матери Анны видеокассету. Пророчица каждый раз фиксировала уничтожение дьявола видеокамерой. Но далеко не все апостолы удостаивались чести просмотра священного убийства. Матвей получал копию кассеты каждый раз.

Он тщательно занавесил окно в комнате, проверил, хорошо ли закрыл дверь и, вставив кассету в видеоплейер, купленный Пророчицей ему в подарок, уселся в глубокое кресло.

Возбуждение все больше охватывало его. Сейчас он снова будет свидетелем самого сладостного и самого великого действа. Уничтожения дьявола! Правда, ОН и на этот раз ушел от них, но тем радостнее будет дальнейшая охота на Антихриста.

Просматривая кассету, Матвей снова и снова убеждался в величии своей миссии.

На экране телевизора появился человек, в которого вселился нечистый. Апостол, которой было поручено усыпить бдительность дьявола во плоти, поставила камеру на маленькую скамеечку.

Обнаженный пятнадцатилетний Антихрист покорно и даже с улыбкой дал привязать себя к батарее отопления, связать ноги.

Временами Матвей видел руки апостола, ее волосы мелькали в кадре. Когда апостол стала гладить Антихриста по груди и лицу, Матвей почувствовал эрекцию. Он все больше возбуждался по мере того как апостол склонялась к Антихристу, соблазняя, отвлекая его от предстоящего поединка с ним, с Матвеем. В задачу каждого апостола входило убедить Антихриста в полной безопасности, увлечь видениями человеческой порочности, готовности следовать самым низменным его устремлениям.

Матвей видел, как трепетало, содрогалось тело Антихриста под умелыми ласками апостола Матери Анны.

Но вот антихрист вздрогнул, приподнялся, глаза его широко раскрылись, он хотел закричать, но апостол мгновенно закрыла ему рот ладонью, а потом так же быстро залепила пластырем.

Над обнаженным телом Антихриста, который только что наслаждался своей мнимой властью над человеком, склонился Матвей!

Проведя ножом по обнаженной груди Антихриста, он всадил лезвие глубоко в живот. Оттуда вырвалась струя крови, которая показалась Матвею черной, какой она и должна быть у Антихриста.

Глядя на экран и видя, как корчится под его руками Антихрист, Матвей испытывал глубокое наслаждение.

Острее его ощущения были разве что тогда, когда он воочию уничтожал Антихриста. Наконец, когда Матвей увидел, как на груди у Антихриста появилась кровавая пентаграмма, вырезанная его рукой, тело его содрогнулось и выбросило струю спермы.

Расслабленно он наблюдал, как апостол вытирает тряпкой лицо юноши, причесывает его и украшает, чтобы человек, освобожденный от злого духа, мог предстать перед своим творцом с ясным, чистым ликом.

Мать Анна требовала, чтобы исполнители воли Всевышнего непременно совершали омовение после уничтожения дьявола.

Так поступили они и тогда. Но этого уже на пленке не было. Матвей выключил телевизор и плейер.

Кудрявцев вернулся из зоны после встречи со своим знакомым «специалистом» вдохновленный.

— Найдем мы этих сволочей, — убежденно сказал он.

— Что найдем, я не сомневаюсь, главное, когда? — возразил я.

— Дело техники! — успокоил меня Кудрявцев. — Будем надеяться, что они на новое убийство пойти не успеют.

— Ну, рассказывай!

— Значит, так! Специалист мой утверждает, что были такие культы, которые считали своей задачей предупредить появление Антихриста на Земле. В древности они были довольно многочисленные.

— Да чего там в древности?! — сказал я. — Достаточно святую инквизицию вспомнить.

— Это немного другое. Жрецы культа, которые «отслеживали» появление Антихриста, по многочисленным признакам выбирали жертву. Они полагали, что Антихрист заранее подбирает человека, в которого вселится, чтобы взрослеть вместе с ним.

— Пока мало связано с нашим случаем!

— Да погоди ты! Младенца, выбранного для своей цели дьяволом, выделить из других детей очень трудно. Это могли сделать только одержимые злыми духами или Пророки, в которых жил «дух святой». Вот я и думаю, что мы имеем дело с человеком, считающим, что на него снизошел Дух, и он может разглядеть такого человека.

— Ну и что? Имя этого «пророка» ты знаешь?

— А вот тут и начинается самое интересное. Когда мой знакомец в своих научных и ознакомительных целях бродил по сектам и религиозным общинам, он познакомился с некой Надеждой Курдяевой…

— С той самой! — . воскликнул я.

— Именно!

— И что же?

— А то, что была эта самая Курдяева фанатично верующей, часто после проповеди собирала вокруг себя людей и сама начинала проповедовать, причем так пламенно, что часть прихожан готова была идти за ней в огонь и воду. Основная тема всех ее пламенных речей была — борьба с грядущим нашествием Антихриста. Конечно, ее проповедническая деятельность вызывала, мягко говоря, неудовольствие пасторов.

— Она посещала только протестантские общины?

— Исключительно. Ее привлекала свобода протестантов, их вольное отношение к основным догматам церкви.

— И что же с неудовольствием пасторов? Ее изгоняли?

— Нет, но давали понять неугодность ее самодеятельности. Она уходила сама и переходила в новую общину или в другую секту. Был у нее период, когда она собиралась даже организовать собственную общину и назвать ее Церковью Истины.

— Так, так! Любопытно. Но в настоящее время никакой общины с таким названием не зарегистрировано.

Мой знакомый утверждает, что в последний раз виделся с Надеждой Курдяевой в 1992 году. Она была веселой, уже не выглядела безумной фанатичкой и предложила своему старому знакомцу погадать.

— Гадалкой стала!

— Слушай внимательно! «Специалист» — будем его так для удобства называть, задал ей тот же самый вопрос: «Вы стали гадалкой? А как же это сочетается с верой?» Курдяева на это ответила, что Бог наделил ее даром ясновидения и направил на путь распознания добра и зла. А это никак не противоречит ее убежденности в скором приходе Антихриста в образе юноши.

— Эт-то уже горячо, очень горячо!

— Правда, потом «специалист» стал меня убеждать, что она никак не может быть замешана в ритуальных убийствах, потому что выглядела абсолютно нормальной и даже предложила ему с помощью своего ясновидения подобрать ему жену или любимую девушку. То есть он понял Курдяеву так, что она стала заниматься сводничеством.

— Это, честно говоря, у меня никак с религиозным фанатизмом не вяжется, — признался я.

— В том-то и дело! С одной стороны фанатичная борьба с темными силами, с Антихристом, с другой — гадание и сводничество.

— А о том, что она собирается Церковь Истины основать, не было речи?

— Вскользь. Упомянула как о несбыточной мечте.

— А сводничество, это точно? Может, ее надо в каких-нибудь брачных конторах искать?

— Тогда уже во главе конторы. «Специалист» утверждает, что Курдяева необыкновенный человек и действительно обладает силой убеждения, внушения и ясновидения.

— Ну это, пожалуй, твой знакомый «специалист» загнул!

— А почему бы и нет? Если она психолог-самородок, то вполне возможно, что в какой-то степени может и будущее предсказывать. В общем, давай искать по гадальным салонам и брачным конторам.

Мать Анна сказала, что сама будет присутствовать на уничтожении Антихриста. И апостол и Матвей поняли, какая это огромная честь. Значит, действительно приблизился решающий миг. Или они его, или он уничтожит все человечество.

Накануне Мать Анна, выйдя из транса, назвала главное имя: Дмитрий.

— Убейте его! — сказала она.

— Должны ли мы совершить ритуал? — спросила Татьяна.

— Вы должны вырвать у него сердце и сжечь его. Оно будет пылать черным пламенем, и с ним сгорит Антихрист! Я буду с вами во время этого ритуала, потому что только мне одной дано понять, уничтожен ли дьявол на этот раз. Носители нечистых духов должны быть убиты сразу после Антихриста!

Апостолы разошлись, полные предвкушения огромного наслаждения от пролития крови и вида адских мук, которым будут подвергнуты юноши. Ни у одной женщины, ни у одного мужчины не возникло ни малейшего сомнения в словах Пророчицы, потому что каждый раз, когда Мать Анна выбирала жертву, убивая, они получали наслаждение, и наркоманы после убийств не чувствовали никакой потребности в наркотиках. Пророчица наглядно убедила всех, что ее апостолы излечатся от болезней и будут жить долго и счастливо, только уничтожив Антихриста. То, что он ускользал от них, ничего не значило, потому что само посягательство на тело, которым обладал дьявол, хоть немного, но ослабляло его, а значит, и легче было с ним бороться в будущем. Все апостолы страдали каким-нибудь недугом, когда были обычными людьми, и постепенно излечивались, участвуя в охоте на дьявола.

Митя с Таней пришли на Будапештскую около одиннадцати. Таня не торопилась, но и откладывать задуманное не хотела. По мере приближения ритуала в ней росло напряжение и волнение. После первых трех рюмок и первых ласк, она вынула из сумки видеокамеру.

— Смотри, киса, какой сюрприз! Мы снимем сами себя, как мы трахаемся, а потом будем смотреть каждый раз перед тем, как снова трахнуться!

Мите давно уже стало все равно. Во всем, что касалось интимных отношений, он полагался на Таню, зная, что от ее предложений им бывает только лучше, только слаще.

В этот раз Таня превзошла самое себя. Митя совершенно потерял ориентиры во времени и пространстве. Ему хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. И когда Таня аккуратно, но крепко связала его, он даже не стал спрашивать, зачем она это делает.

И вдруг начались кошмары!

Сначала отворилась входная дверь, которую, как он хорошо помнил, сам закрывал на все замки. В дверях появились мужчина и женщина. Мужчина был бледен, губы его кривились.

Женщина, наоборот, была очень спокойной, и Митя поначалу даже не испугался, а удивился.

«Наверное, не туда зашли!», — подумал он и вдруг испугался. Но не гостей, а того, что они увидят их с Таней и расскажут родителям.

Женщина была в белой кофточке и белой юбке. Она посмотрела на него и приложила палец к губам. Потом села в угол на стул и стала печально-пронзительно смотреть на него.

— Таня, кто это? — спросил он и попытался подняться, но вспомнил, что и руки и ноги у него связаны. Тогда он испугался по-настоящему и хотел закричать, но Таня ловко залепила ему рот пластырем. Потом и она села на стул и стала внимательно следить за вошедшим мужчиной.

Здесь произошло нечто совсем уже невообразимое!

В квартиру вошли родители Мити.

Мать сразу закричала. Женщина в белой кофточке встала и, указав на них рукой, властно приказала:

— Убей подручных Сатаны!

Мужчина с рычанием бросился на вошедших. Что было дальше, Митя не видел. Он только слышал, как еще пару раз пронзительно закричала мать, как кричал отец, потом что-то упало в соседней комнате, и в дверях снова появился мужчина. Он был весь в крови. Молча он пошел на Митю, и в этот момент раздался звонок в дверь. Мужчина вздрогнул, потом наклонился над Митей. Все тело пронзила страшная боль, но он еще успел увидеть, как распахнулась дверь, женщина в белой кофточке выскочила первой, за ней Таня и последним с ревом выбежал страшный мужчина. Еще он увидел, что в дверях появились соседи и Костик. После этого все померкло.

Трагические итоги наших попыток отловить маньяков потрясли меня настолько, что я не желал никого видеть и слышать целых полдня. Я ощущал себя так, словно у меня самого отняли все, что я любил, и самое главное — уверенность в своих силах. Подонков была целая группа, а мы, идиоты, искали одного или одну, лишь подозревая, что, возможно, есть еще и мужчина.

Митя лежал в реанимации, но врачи обещали сохранить ему жизнь. Лезвие ножа прошло буквально в миллиметре от сердца. Мать Мити тоже скорее всего, по мнению врачей, выживет, несмотря на шесть ножевых ран.

Отца спасти не удалось. Он скончался на месте.

Днем я все-таки связался с Кудрявцевым, который сказал, что уже составлены фотороботы всех троих преступников со слов соседей, хотя много они, конечно, разглядеть не успели. Уехали убийцы на «девятке» красного цвета. Но разыскать машину пока не удалось. Номер не запомнил никто.

Митя не приходил в сознание.

Я от отчаяния решил искать гадальный салон или тайный притон свиданий. Объездил полгорода, чуть не вытряс души из всех своих агентов. Но нужного адреса установить не смог. Кстати, позвонил Акимыч и со свойственными одному ему спокойствием и мудростью заметил, что интересы наши в обоих делах вроде бы сошлись. И в деле Демидова, и в истории с маньяками-убийцами надо искать хорошо укрытые дома свиданий или фирму, которая занимается сводничеством.

Я осенил себя крестным знамением и понял, что путь у меня один: попробовать наведаться к старым знакомым, которые давно уже легализовались и стали солидными бизнесменами.

Первым я решил навестить Басаргина, но говорить об убийствах и зверствах маньяков поостерегся для начала.

Басаргин принял меня в офисе на Старо-Невском.

— Что привело мужественного сыщика к скромному бизнесмену?

— Герман Борисович, хочешь жить — умей крутиться. По старой дружбе я к вам. У друга моего жену увели. На иглу посадили. В порнухе стала сниматься.

— Что ты говоришь? Пакостное дело. Никогда не одобрял бизнес на бабах. Так ты хочешь другу жену вернуть или «отмщение аз воздам?»

— И то и другое. Мне главное сейчас найти ее. — Я рассказал Басаргину о звонке Демидову и его поездке в «Лукоморье».

— Да, брат Вячеслав, не знаю, что и сказать. Честно если, то я всю эту сутенерскую банду не люблю. В дружках никого из них не держу. Да и они моей дружбы не ищут. Это с одной стороны. С другой, хоть я и честный человек и дело мое чистое, но стучать даже на сволочей мне не с руки. Сам знаешь, как бывает. Вышел из машины, идешь домой чин-чинарем, а тебе в затылок — пулю. И никакие охранники не спасут.

— Нам ли с вами бояться, Герман Борисович. Я уж столько лет с вами знаком, а чего-чего — страха не замечал.

Басаргин рассмеялся.

— Льстишь, Славик. И знаешь, что бояться нынче нужно не органов, а представителей, как говорят в прессе, «организованной преступности».

— Так ведь, Герман Борисович, дело-то ведь сугубо личное. Я сажать никого не собираюсь. Друга жалко. С горя до того допился, что в «скворечник» попал. Все выясню, если нужно будет — дам какому-нибудь гаду в морду пару раз, заберу даму, верну ее законному супругу, и дело с концом.

— Ладно, дам тебе наводку, коли так. Пойдешь на Васильевский, на Шестнадцатой линии есть махонький неофициальный гадальный салончик. Заправляет там Анна Сергеевна Курдова. Может, она тебе чего-нибудь нагадает.

Обменявшись еще парой светских любезностей, я попрощался и вышел на Невский. Что ж, попробуем прокатиться к гадалке. Больно похожи имена: Надежда Сергеевна Курдяева — Анна Сергеевна Курдова.

На Шестнадцатой линии я быстро отыскал нужный мне дом между Большим и Средним, поднялся на второй этаж. Открыла мне миловидная девушка, блондинка в белом переднике, с кружевным чепчиком на голове.

— Мне бы к Анне Сергеевне, погадать.

Девушка строго спросила:

— Вы записаны на сеанс?

— Да нет, но дело срочное, беда у меня с любимой, вот друзья посоветовали обратиться к Анне Сергеевне.

— У Анны Сергеевны день расписан по минутам. Она не может без очереди принимать никого.

— А вы спросите у нее самой. Может, все-таки смилостивится. Я совершенно растерян, просто не знаю, что делать. — Я постарался изобразить крайнюю степень отчаяния.

— Что ж, подождите. — Дверь захлопнулась. Через пару минут девушка появилась вновь. — Подождите в приемной, вас вызовут.

Я уселся в приемной — небольшой комнатке, где стояли несколько стульев, стол с газетами. На стене висел веночек из белых лилий. На видном месте в рамке красовался «Диплом члена Ордена белых магов», выданный Курдовой Анне Сергеевне. «Интересно, — подумал я, — диплом ей сам Люцифер во время шабаша на Лысой горе вручал?»

Минут через пять дверь в соседнюю комнату открылась, оттуда вышла… Ирина Юрьевна Панарина. Увидев меня, она вспыхнула, хотела было рвануть обратно, но я успел схватить ее за руку.

— Не надо, Ирина Юрьевна, я сам представлюсь уважаемой колдунье. А вам советую ехать домой и подождать моего звонка. И не вздумайте сказать что-нибудь горничной, потому как…

— Вы знакомы? — услышал я низкий грудной голос. В дверях стояла черноволосая красавица лет тридцати с огромными серыми глазами.

«Интересно, слышала ли она нас?» — подумал я и сказал:

— Мы приятели с мужем Ирины Юрьевны — Владом. Меня зовут Вячеслав.

— Входите, Вячеслав.

Панарина выскочила в коридор.

В рабочем кабинете члена Ордена магов шторы на окнах были задернуты, в центре громоздился стол, в центре которого стоял бронзовый подсвечник. В углу над небольшим столиком светилось бра. К стенам тоже были прикреплены подсвечники. Одним словом, «скромненько, но со вкусом».

Хозяйка в свободном платье из темно-синего панбархата (помнится, матушка моя в дни молодости мечтала о таком) с глухим воротом казалась спокойной, приветливой и ничуть не загадочной.

— Прошу вас, Вячеслав, присаживайтесь, — она указала мне на глубокое кресло у столика в углу, — хотите кофе или чаю? Может быть, чего-нибудь освежающего? Я имею в виду безалкогольные напитки. Спиртное здесь не подается. — И добавила, улыбнувшись: — Искусственный дурман из нашей практики исключен.

— С удовольствием воспользуюсь вашим любезным предложением. И отведаю кофе.

— Сама я кофе не пью, только слабенький чай, — сказала Анна Сергеевна, — но для гостей варю с удовольствием. — Она подошла к небольшому старой работы буфету орехового дерева, вынула оттуда кофеварку «эспрессо», всыпала пару ложек кофе, включила его и, вернувшись к столику, села в кресло напротив меня. В дверях неслышно появилась горничная с подносом, поставила перед нами заварной чайник, чашки — маленькую кофейную и побольше, для хозяйки, молочник со сливками, сахарницу, так же молча и бесшумно удалилась.

Я сделал вид, что вся эта показуха мне не в диковинку, выдержал паузу и сказал:

— Горе у меня, Анна Сергеевна.

— Если молодой человек, полный сил и здоровья, приходит к ворожее, нетрудно догадаться о его душевном состоянии, — мягко сказала Анна Сергеевна. — А вот и ваш кофе готов. Предпочитаю для гостей варить сама. — И она снова проплыла к буфету, налила чашку. Потом открыла дверцу портативного холодильника, каким-то образом встроенного в буфет, и достала графинчик. Вернувшись к столику с графином и стаканом богемского стекла, предложила: — Для контраста и полноты вкусового восприятия кофе латиноамериканцы запивают холодной водой. Итак, я вас слушаю.

— А гадать не будете? — простодушно спросил я.

— Ну почему же? Конечно, буду. Но вы человек цивилизованный, и я не собираюсь обставлять наш сеанс средневековым антуражем. Для начала за кофе и чаем просто поговорим о жизни.

— Не знаю, как начать… От меня ушла жена. А может, ее увели… — Я осекся. Откуда-то полилась тихая органная музыка.

— Не любите орган? — осведомилась ворожея. — Или музыка мешает вам?

— Да нет, ничего. Это просто от неожиданности. — И я добавил, чтобы окончательно расположить хозяйку: — Это все так приятно и действует так расслабляюще…

Вот и хорошо. Пейте кофе, слушайте музыку и рассказывайте. Безвыходных положений не бывает.

— Так вот. Был я в командировке. Целых три месяца. Вернулся — нашел записку: «Не ищи. Прости. Таня». Конечно, кинулся я по знакомым. Никто ничего не знает. Вдруг на четвертый день звонят из милиции. Я перепугался страшно, кричу: «Что с моей женой?» Мне какой-то милицейский чин говорит: «Приезжайте, нам надо с вами поговорить».

В милиции задают какие-то дурацкие вопросы: хорошо ли мы жили, не пил ли я, не употреблял ли наркотики, потом говорят: «Ваша жена попала в дурное общество, мягко говоря». И показывают кассету с порнофильмом, в котором снята и моя жена. Правда, не в самом страшном виде, но… Я был в отчаянии. А они мне говорят: «Кассету мы взяли в притоне, в поселке Александровская, а жену вашу не нашли. Будем искать!»

Я домой вернулся, а мне звонят. Какой-то аноним предлагает вернуть жену за огромный выкуп. У меня и денег таких нет. Бросился к знакомым. Есть у меня ребята, которые, по моим предположениям, связаны с криминальными кругами. Они говорят: свяжем тебя кое с кем, называют какого-то Муксинова… — Я вдруг заметил, что голос мой отдаляется и звучит где-то в стороне, причем все глуше и глуше. Музыка обволакивала и затягивала. Я сделал усилие, чтобы вырваться из навалившегося вдруг оцепенения, увидел огромные глаза женщины, пристально разглядывавшей меня, услышал, как она спрашивает: «Любите стихи?», подумал: «А при чем здесь стихи?», а женщина тихо стала декламировать:

Я почувствовал блаженную истому, хотел сказать, как мне хорошо, и не смог. Женщина прекрасная и совершенно неземная почему-то взлетела, а стихи все продолжали звучать:

Мягкое покрывало накрыло меня…

Очнулся я в комнате, залитой солнцем. Я лежал на кушетке. Во рту была страшная сухость, болела голова. Я приподнялся на локте и огляделся. Чистые беленые стены, на них несколько картин, дощатый стол «под село», такие же стулья вокруг него, окно забрано узорной металлической решеткой. Соображалось трудно. Я лег и закрыл глаза. Постепенно память возвращалась. Гадалка… Глаза… Стихи… Кофе… Кофе! Я глухо застонал. Меня опять опередили. Я сунул руку под пиджак, кобуры с пистолетом не было.

Я встал, подошел к окну. Сквозь голые ветви деревьев виднелся бетонный забор, дальше за такими же заборами краснели кирпичные виллы разнокалиберной архитектуры. «Похоже — Озерки, — подумал я. — Неподалеку, в доме-корабле живет мой давний приятель Валерий Кулешов. Да что толку…»

Дверь открылась, в ней стоял амбал с бычьей шеей, в просторном малиновом пиджаке, канареечной рубахе с черно-красным галстуком.

— Пошли, мент, раз очухался!

Мы прошли по короткому коридорчику и вошли в просторную гостиную, обставленную явно в подражание мексиканским «мыльным операм». В центре, лицом к зрителям диван, за ним справа лестница на второй этаж, слева дверь в другую комнату.

У правой стены — полированный столик на гнутых ножках. В кресле расположился человек лет сорока, в свободном сером свитере и джинсах. За ним чуть левее стоял еще один амбал в малиновом пиджаке.

«Униформа, что ли?» — подумал я.

— Прошу вас, Вячеслав Андреевич, присаживайтесь, — пригласил человек в свитере. — Меня зовут Валентин Леонидович, а фамилия Снетков. Прошу прощения, что пришлось доставить таким необычным способом, но в ходе разговора вы поймете, что выхода у нас не было.

Поскольку я молчал, Снетков продолжил:

— Итак, Вячеслав Андреевич, буду с вами откровенен. Впрочем, прошу прощения, за делами совсем забыл о законах гостеприимства. Могу предложить водку, джин, виски, пиво.

— От ста грамм не откажусь, — решительно сказал я.

— Прекрасно. — Он сделал знак амбалу за моей спиной.

Тот отошел к стойке, принес мне водку в стаканчике, поставил на столик тарелку с солеными орешками, из банки налил хозяину сок, судя по цвету — грейпфрутовый, мне из другой — томатный.

— Угощайтесь! Составить компанию не могу. Сожалею. Много дел. Необходима ясная голова.

Я выпил, подавил легкий приступ тошноты, запил соком, взял горсть орешков.

— Внесем ясность, — продолжал Снетков. — Пока вы со Стрельцовым искали убийцу Семенова и Новожилова, нам было любопытно. Вы нам ничуть не мешали. Напротив. Найти маньяка, убивающего для того, чтобы остановить стрелки на определенных цифрах, что, очевидно, ассоциируется у него со временем начала какой-то личной трагедии — дело почетное и для общества полезное. Но когда нам позвонила Анна Сергеевна Курдова и сказала, что вы отдыхаете у нее, это нас насторожило. Кстати, кто вас вывел на Курдову, господин Батогов?

Я пожал плечами:

— О ней полгорода знает. Гадалки нынче в моде.

— Вячеслав Андреевич, давайте конкретнее. Мы люди деловые, не будем вилять. Сразу вы бы не пошли к гадалке. Итак, я буду краток: вы нам выкладываете всю информацию, собранную до сих пор, показываете все истории. Для начала. Потом продолжим.

— Прежде чем продолжать, я бы хотел предупредить, что обо всех моих шагах знают в Конторе.

Снетков рассмеялся:

— Не надо. Уж вы совсем нас за идиотов считаете. Квартира на Васькином, где вы были, уже пуста. Вы здесь сгниете, и никто абсолютно не узнает. От вас зависит только — в муках примете смерть или тихо и незаметно для себя. Но, между прочим, можете и вовсе здоровеньким уйти.

— Это в каком же случае?

— Только после того, как дадите нам полную информацию о деле, мы ее оформим на бумаге, которая, как известно, все стерпит, затем вы своей писательской ручкой припишете, что информация дана вами добровольно, за нее получена тысяча долларов и вы обязуетесь сотрудничать с фирмой «Амур и Психея», доставляя все необходимые ей сведения по просьбе руководства фирмы, при этом ваш месячный оклад, независимо от ценности и объема информации, составит четыреста долларов США. После этого мы составим трудовой договор и примем вас на работу в фирму, скажем, на должность рекламного агента, с окладом в один миллион рублей, с индексацией оного ежемесячно и премией семьдесят пять процентов также ежемесячно.

— А чем занимается фирма «Амур и Психея»?

— Самыми невинными и полезными вещами. Как то: подбором женихов и невест.

— Зачем же вам информация о расследовании серийных убийств?

— Пока вы не стали нашим сотрудником, вам придется ограничиться чисто официальными сведениями. При этом учтите, что вы и без того далеко зашли. Сыщиков у меня в доме не бывало и, надеюсь, не будет никогда. Так что выхода у вас нет. Или закончите здесь, в погребе, свой полный событий жизненный путь, или в чести и материальном благополучии продолжите его. Кстати, любые расследования, которые вы будете вести по линии Конторы, нас не будут интересовать, если они не коснутся непосредственно наших интересов. Разве что к нам обратятся родственные организации, и мы, естественно за определенную мзду, дадим им те сведения, какие сочтем возможным. Решайте. Я слишком долго говорил. Вот вам диктофон, бумага, договор. Или… — и он сделал знак амбалу. Тот подошел ко мне вплотную.

— Давайте сначала я напишу то, что надо от руки, и заключим договор. Потом спокойно надиктую.

— Идет.

Амбал скрылся в соседней комнате и вскоре появился оттуда с бумагой.

Я быстро написал требуемое, Снетков самолично заполнил бланк договора, я подписал, лихорадочно размышляя, что делать дальше. Ничего толком не придумав, я попросил еще водки, выпил и сказал:

— Ну а надиктую я у себя.

— Валяйте. Водки с собой не даю, чтобы язык не заплетался. Потом пообедаем. Леша, проводи!

Сидя у себя в «келье», как мысленно окрестил комнатушку, в которой очнулся после сеанса ворожеи, я пытался взвесить все «за» и «против» моего положения.

«За» несомненно было то, что я проник, хотя и помимо своей воли, в центр какой-то достаточно крупной и сильной организации.

«Против», увы, приходилось признать, была практически нулевая возможность уйти отсюда живым.

Вошел амбал, увидел, что я сижу в бездействии, напомнил: «Шеф ждет, пошевелись…»

Я включил диктофон и начал: «Будучи привезенным на виллу гражданина Снеткова, я, розыскник, старший оперуполномоченный Батогов Вячеслав…»

В это время где-то в доме раздался выстрел, спустя несколько секунд — второй. Амбал вскочил, повернулся к дверям, я одним прыжком оказался около него и, вложив все свое бешенство в кулак, одним ударом свалил его. Он тут же очухался, мы повозились минуты три, пока он не обмяк. Я выхватил у него ствол из-под пиджака, еще раз приложил ему рукояткой и выскочил в коридор.

В доме было тихо. Я закрыл дверь кельи на ключ, торчавший снаружи, и пошел в гостиную. Осторожно заглянул туда и увидел изумительную картину.

На полу лежали двое: бугай в малиновом пиджаке рядом с диваном, Снетков у двери в соседнюю комнату. Подойдя к ним, я убедился, что в медицинской помощи оба не нуждаются.

Со столика я взял бумагу, написанную мной, и договор, сунул их в карман, потом подошел к окну. Оно выходило во двор. Ворота были открыты, никого вокруг не наблюдалось.

«Пользуясь случаем, надо осмотреть дом», — решил я. Со стволом наготове я обошел четыре комнаты первого этажа и остановился у лестницы, решая, подняться на второй этаж или спуститься вниз в гараж и в тот погреб, которым соблазнял меня Снетков, как вдруг услышал шум мотора. Сбежав в гараж, я увидел, как из него стремительно выезжает серебристый «вольво». Когда я выскочил во двор, машина поворачивала по улице направо. Стекла были затемнены, так что кто сидел внутри и сколько человек, я разглядеть не мог.

Я снова вернулся в гостиную. Подойдя к дивану, я увидел около трупа охранника разбитые часы, которые кто-то смахнул с буфета. Стрелки показывали одиннадцать.

— Та-ак! — сказал я. — Здрасьте, таинственный незнакомец!

Вдалеке послышался грохот. Это бился в дверь мой страж. Я подождал. Через пару минут он появился. Я навел на него ствол и приказал:

— Руки за голову, друг ситный. И покажи, где хозяин хранил бумажки и все прочее.

— Бумаги у него в офисе, — угрюмо сказал охранник.

— Не важно, все равно проводи-ка к ящику.

Охранник повел меня на второй этаж.

В угловой комнате стоял компьютер на письменном столе.

— Сейф в стене.

— А ключик и шифр? — ласково спросил я.

— Не знаю!

Пришлось легонько садануть амбала по почкам.

Амбал взвыл и показал кнопку на столе. Из-под сейфа, как чертик из табакерки, выскочила коробочка. Амбал, оказывается, помнил и шифр. Я набрал его. Вынул ключ из коробочки, не спуская глаз с охранника, открыл сейф, сунул руку в его утробу, выгреб содержимое, рассовал по карманам. Громила попытался было дернуться, пришлось нажать на спусковой крючок. Пуля ударилась в пол у его ног. После этого мой бывший страж сидел тихо.

Я собрал все бумаги со стола, сказал:

— А теперь давай вызывать ментов.

— Тебе-то зачем?

— А как же? — удивился я. — Кто-то ворвался в дом, пришил твоих корешей и смылся. — Кстати, где Татьяна Демидова?

— Здесь была, в подвальной комнате. Шеф ее на игле держал, больно шустрая.

— Думаю, там ее нет, но посмотреть не мешает.

Когда амбал прошел вперед, я решил, что хлопот мне с ним слишком много, и снова отключил его. Потом спустился вниз, нашел подвальную комнату рядом с гаражом. Она была пуста. Я заглянул в тумбочку рядом с кроватью. Пусто.

Ну что ж, пока, пожалуй, все.

Сложив всю добычу в полиэтиленовую сумку, найденную на кухне, я позвонил Валерию Кулешову, тому самому, что жил неподалеку в доме-корабле, и попросил его подъехать к вилле. Через десять минут, освободившись от сумки, я позвонил Акимычу, кратко изложил суть происшедшего, пообещал приехать на следующий день с утра и вызвал бригаду из райотдела.

Домой я вернулся только через четыре часа, около часа ночи. Извинился перед женой Асей, чем она была так ошеломлена, что даже не стала спрашивать, что случилось, молча разогрела картошку с мясом, я неохотно поел и завалился спать.

С утра Евграфу Акимовичу пришлось долго и нудно объясняться с прокурором Выборгского района по поводу похищенных Батоговым с места преступления документов. Для того чтобы уладить дело, пришлось звонить в Василеостровскую прокуратуру, потом в городскую. Наконец, заручившись поддержкой влиятельных особ, что, кстати, всегда было противно натуре Евграфа Акимовича, он позвонил в Выборгскую прокуратуру и гарантировал, что через час Батогов вернет все до листика.

Батогов, естественно, успел снять ксерокопии с бумаг и доставил оригиналы в райпрокуратуру точно в назначенный срок. При этом следователь довольно радостно сообщил ему, что только что звонили из городской прокуратуры и просили передать: капитану Батогову объявляется строгое взыскание и предписывается для личной беседы явиться к начальству. На это Вячеслав Андреевич галантно расшаркался, пообещал, что «век не забудет прокурорской доброты», и отбыл на «девятке».

Прибыв к Евграфу Акимовичу, он передал ему копии бумаг, и они засели за изучение. В основном это были документы фирмы «Амур и Психея».

Кое-что интересное сыщики все-таки откопали. В первую очередь — список сотрудников, в числе которых значились Панарина Ирина Юрьевна, Курдова Анна Сергеевна и Муксинов Борис Григорьевич.

Кроме того, заинтересовала Стрельцова копия трудового договора с Агаповым В. А., согласно которому последний брал на себя обязательство проводить курс обучения английского языка для клиентов фирмы.

Особенно любопытными оказались несколько писем от некой брачной конторы «Enthusiasm» — «Восторг», располагавшейся на 5-й авеню в «Нью-Йорке».

Владелица «Восторга» госпожа Римма Новикова уведомляла в одном из писем, что две группы туристок из России, по семь девушек в каждой, прибыли в Штаты благополучно, получили жилье и временную работу. «Восторг» благодарит родственную фирму и в качестве благотворительности переводит на счет «Амура и Психеи» в гамбургский банк 70 000 долларов, которые должны быть истрачены, по мысли «Восторга», на помощь «нуждающимся женщинам Петербурга». Кроме того, госпожа Новикова интересовалась, когда следует ожидать следующую «партию туристок», и спрашивала, не случилось ли чего с госпожой Натальей Розановой, которую ждет не дождется шоумен мистер Джонсон.

Во втором письме Новикова просила присылать группы туристок не более десяти человек и гарантировала благотворительную помощь «Амуру и Психее», а также всем страждущим дамам Санкт-Петербурга. В том же письме владелица фирмы еще раз выражала недоумение по поводу того, что в Штаты до сих пор не приехала танцовщица кабаре Наталья Розанова. Последнее письмо было двухмесячной давности.

— Ну вот и моя красавица с фотографии объявилась, — заметил Батогов. — Да вот где искать оную?

Евграф Акимович не ответил, просмотрел еще раз бумаги и сказал:

— Ступай-ка домой, Слава, отдохни после трудов праведных. Мне предстоит весьма неприятный визит в морг. Там самоубийцу привезли. Вроде знакомая нам личность. Надо со следователем парой слов перекинуться. А завтра с утра приезжай, поедем с Панариной беседовать.

Батогову явно не хотелось ехать в морг, и напрашиваться в напарники Евграфу Акимовичу он не стал.

К дому на Ленинском сыщики приехали к десяти часам утра. У парадной уже стояла милицейская «Лада».

— Чуть-чуть коллеги нас опередили, — сказал Батогов.

— Оно, может, и к лучшему, — заметил Евграф Акимович.

В квартире Панариных шел обыск. Хозяин был на работе, Ирина Юрьевна сидела, словно деревянная. Следствие по делу Курдовой и по фирме «Амур и Психея» вел старший следователь Горпрокуратуры Николаев Анатолий Петрович. Евграф Акимович поздоровался с ним, и Николаев, зная, что Стрельцов работает по делу Демидова, разрешил поговорить с Панариной.

— Ну что же, Ирина Юрьевна, давайте все по порядку, — предложил Евграф Акимович.

— Но ведь я-то совсем ни при чем. Мало что знаю.

— А вы о том, что знаете, расскажите. Вот, к примеру, за что вы зарплату получали в «Амуре и Психее»?

— Я была референтом. Принимала клиентов, которые хотели найти себе пару, жениться, выйти замуж. Вот и все.

— Хорошая работа, благородная. Поподробнее расскажите, пожалуйста, о своих служебных обязанностях.

— Да что рассказывать? Я сидела в офисе. Приходили ко мне люди. Я составляла их данные, вносила в компьютер. Подбирала кандидатов, знакомила…

— А женихами-иностранцами тоже вы занимались?

— Да ведь ничего преступного я не совершала! Были у нас заявки и от иностранцев. Если девушка хотела непременно иностранца, мы брали ее данные, фотографию, посылали в ту страну, откуда была заявка.

— Хорошо. Постепенно мы все и выясним. А какая связь у вас была с Курдовой и Агаповым?

— К Агапову я направляла девушек, которые понравились по фотографии клиентам-иностранцам. Он должен был за короткий срок обучить их языку, познакомить с обычаями страны, куда девушка мечтала выехать. Его специальность — Штаты и Великобритания. А Курдова — просто гадалка. К ней приходили женщины — узнать судьбу, она исподволь ориентировала их на нашу контору.

— Нет, так не пойдет. Давайте откровеннее.

— Но я не знаю ничего конкретного. Только то, о чем мне говорил шеф. Не стану же я передавать сплетни.

— Отчего же. Иной раз и сплетни бывают полезными.

— Ну, поговаривали, что Курдова девушек гипнотизирует, внушает, чтобы приходили к ней снова и снова, вытягивает у них деньги, дает наркотики сначала незаметно, потом приучает, сводит с мужиками…

— И передает их в подпольные притоны, — заключил Стрельцов.

— Не все так просто. Анна Сергеевна отличный психолог. Она видела, кого можно обломать быстро и оставить здесь, а кого заманить для работы в домах свиданий красивой мечтой о счастливой жизни с богатым мужем, а кого за границу послать. — Панарина вдруг успокоилась и заговорила быстро, будто стараясь освободиться от тяжкого груза. — Она девушек сортировала. У нее ведь не только та квартира, где вот он был, — она показала на Батогова. — Из ее квартиры есть ход на третий этаж. Там четыре комнаты.

Анна смеялась, говорила: «Мой дом в крепость превращу с потайным ходом». Могут одновременно четыре пары встречаться. А в случае опасности — три выхода. На парадную лестницу, на черную и вниз на второй.

— Значит, она может быть там сейчас?

— Скорее всего.

— Николаев! — позвал Евграф Акимович. Когда следователь подошел, он передал ему слова Панариной и, попросив в случае задержания ворожеи дать ему возможность с ней побеседовать, снова подсел к Панариной.

— Ну, теперь давайте о Голове, то есть об Агапове.

— Это разговор особый, — Панарина отвела взгляд.

— Давайте по порядку, Ирина Юрьевна!

— Агапов — человек удивительный и страшный. Он потрясающий умница…

— Это вы уже говорили.

— Хорошо. Тогда я о себе и Татьяне Демидовой расскажу. У меня Агапов сначала никаких эмоций не вызывал. Направил меня к нему шеф, когда на работу взял, чтобы я знала его требования. Но когда я поговорила с ним один раз, меня почему-то потянуло прийти еще. Говорил он удивительно. Обо всем и, самое главное, о том, что меня могло тронуть, заинтересовать. Именно меня, понимаете! И Таня призналась, что он ее быстро покорил… Не в том смысле… — Панарина запнулась. — Он, по-моему, ни с кем не… не сожительствовал. Ему нравилась интеллектуальная власть над людьми, особенно над женщинами. Каждая приходившая очень скоро попадала к нему в зависимость. Тем более что, кроме уроков английского, он взял на себя добровольную обязанность писать для некоторых девушек письма клиентам за границу. Писал, естественно, на английском, и до того красиво… что можно отдельной книгой выпускать. Девушки друг дружке его рекомендовали. Слава о нем шла, как о большом мастере письмами иностранцев охмурять.

— И давно он письмами да языком промышлял?

— Давно. Его многие знали в городе. Вот тот Семенов, который на Васильевском жил, тоже к нему посылал. Еще в те времена, когда самого Агапова мало знали. Тогда он не за границу писал, а просто сводней был.

— За что же его могли убрать, если он таким нужным человеком был?

— Не знаю.

— Ирина Юрьевна, давайте пофантазируем. Но, конечно, не просто так, а на основе фактов. К Агапову вначале пришла женщина, которая пила с ним кофе, коньяк. Она подсыпала ему в чашку барбитураты — смертельную дозу. И ушла, когда он начал засыпать. Потом уже явился убийца с пистолетом. Кем может быть женщина?

— Не знаю. Его все уважали, кое-кто просто без ума был. Некоторых мужья ревновали. Он ведь уроки давал не только незамужним.

— Нет, это не то. Кто из женщин мог желать его смерти?

— Ладно, сказала «а», надо говорить «б». Курдова очень ревновала свою горничную Сашеньку к нему. У них ведь, у «розовых», все очень сложно. Постоянную партнершу найти трудно, чувства сложнее и… ну, бешеные они какие-то… — Она запнулась. — Вы не подумайте, что я тоже…

— Да я не думаю. Значит, Курдова любила свою Сашеньку так сильно, что могла отравить Агапова. А что, Саша тоже была привязана к нему?

— Она была единственной, к кому он был не равнодушен. Во всяком случае, так он мне говорил. Неразделенная любовь. Ну и она его боготворила. Хотя, я думаю, не как мужика. Но Анна приходила в ярость, когда узнавала, что Сашенька была у него. Вот и все.

— Пожалуй, почти все вылепили. Вот осталась не до конца ясной история с Таней Демидовой. Как же все-таки это случилось?

— Обычно, — устало вздохнула Панарина. — Захотелось ей погадать. Как там ее Володя воюет, да не случилось ли чего с ним. Писем первый месяц не было от него совсем. Только записочку через неделю после отъезда с оказией прислал. Вот я и отвела ее к Анне. — Она помолчала, потом зло сказала: — Ведь говорила, предупреждала я эту дрянь, чтобы просто раскинула карты, наболтала чего-нибудь для успокоения и ладно. А она взялась Таню обрабатывать и мне еще сказала: «Раз у нее муж омоновец, пусть будет нашей, пригодится». Так и пошло. Не могу больше, отпустите меня.

Евграф Акимович попрощался с ребятами из бригады, и они с Батоговым отправились по домам. В машине Евграф Акимович сказал:

— Вот, Слава, и приближаемся мы к развязке. Заезжай завтра за мной утречком часов в шесть. Пока ты приключений искал на виллах торговцев живым товаром, мне кое-что выяснить удалось. Кстати, по поводу твоей карьеры в Голливуде: вряд ли что получится. Невесты Джонсона в живых нет. Тело на прошлой неделе в Фонтанке выловили у самого Дома прессы. Предполагают самоубийство в состоянии наркотического опьянения. Но почему бросилась в воду, если можно было проще? «Золотой укол», как говорят наркоманы, и все. К тому же, поскольку котом у нее был Муксинов, детали выясняются. Этого хмыря не сегодня-завтра возьмут.

Заехал я за Акимычем ровно в шесть.

Шеф вышел смурной. Сел, поздоровался, пробормотал что-то вроде: «Нормальные люди хоть позавтракать могут, а тут банана и то съесть не успел».

— Где воевать будем, Евграф Акимыч?

— Гони в Мурино, Славик. Надо успеть, пока хозяин дома не ушел.

Мурино — место странное. Можно доехать на метро до Девяткино, выйти и, перейдя железнодорожную ветку, оказаться в Ленинградской области.

Деревянные дома, садики, огородики, ручеек. Но ежели ветку не переходить, а из метро пойти налево — попадешь в квартал панельных и кирпичных многоэтажек. По дороге я мучительно вспоминал, кто из знакомых живет в Мурино, но вспомнить так и не смог. Акимыч молчал, как я ни пытался его развлечь болтовней о контрастах больших городов мира, в частности Нью-Йорка. Шеф мой слушал, слушал и сказал:

— Нет рая на земле, Славик. Прости за банальность. Правь вон к тому синему домику.

Мы вошли в калитку, подошли к дому. В марте в семь часов у нас уже почти светло. Но в домах кое-где окна светились. Здесь было темно и тихо.

Я позвонил. Потом еще пару раз. В окне колыхнулась занавеска. Знакомый голос крикнул: «Сейчас открою», и скоро на пороге появился Володя Демидов, заросший бородой, с усами. Был он хмурый, заспанный, в тельняшке.

— Проходите, суперсыщики. У меня не убрано, прошу извинить.

— Ты когда выписался, Володя? — спросил я, входя в комнату.

Он усмехнулся, смахнул со стола тряпкой мусор прямо на пол, спросил:

— Пить будете?

— Нет, пожалуй, Вова, пока не будем, — ответил за нас обоих Акимыч. — Сначала выясним кое-что.

— А что выяснять-то. Вы, небось, уже все выяснили. Сбежал вчера из дурдома. И все дела.

— Все, да не все. Ты когда и где с братом встретился?

Демидов замер, потом стремительно бросился к двери. На пути его оказался я, он пытался врезать мне в ухо, я успел ответить, мы покатились по полу. Демидов обычно в былых учебных схватках брал верх, но на этот раз, очевидно после пьянки, ослаб. Скоро он обмяк, я извинился, защелкнул наручники и помог ему подняться.

Володя тяжело сел к столу, проговорил:

— Дайте похмелиться, вон бутылка стоит.

Не глядя на Акимыча, я налил ему. Отдышавшись и помолчав, Володя сказал:

— Я свой счет довел до конца.

— Где Таня? — спросил Акимыч.

— Умерла Таня. Вчера. Я должен был сделать это. Она уже не человек была. Сама плакала, просила: «Убей меня, Володя, жить больше не могу…» Похоронил ночью в саду. Поминал всю ночь. Перед вашим приездом закемарил. — Помолчав, он добавил: — Но умерла она прощенная. Со всеми я рассчитался. Налей еще, Славик!

— Погоди, — остановил Акимыч. — Давай-ка кое-что уточним. Я с делом твоим позавчера в кадрах ознакомился. Ты в биографии написал, что был у тебя брат, но умер в детстве. Зачем же ты его в покойники записал?

— Потому что думал, так оно и есть. Родители развелись, когда нам было по два годика. Я с матерью остался. Отец Витьку забрал, куда-то уехал. Мать все узнавала, письма писала на стройки коммунизма. Вроде нашла, просила слезно вернуть близняшку. Мне уже лет десять было. Папаша письмо прислал, сообщил, что Витя умер от воспаления легких. И копию свидетельства о смерти в конверт вложил. Так мы и потеряли друг друга.

А вот не знаю, Бог помог или дьявол, а встретились мы с Витькой в Чечне. Смотрю на него — будто в зеркале себя вижу. Правда, тут же война нас и разлучила. Где-то на соседних улицах воевали. Успели только договориться в Питере встретиться. Виктор — капитан, отпуск получить должен был. Я на два дня раньше вернулся и узнал: с Татьяной беда. Виктор приехал и говорит: давай ищи ее, а если придется замочить кого-то — не бойся. Я за тебя в дурдоме лежать буду. Главное — действуй. Нас теперь двое.

— Да как же никто из братков о вас не рассказал?

— А нас здесь в Питере только порознь видели. Я как узнал о Татьяне, так и запил. Виктор прикатил, мы здесь, в Мурино, засели. Опять же нас вместе не видели. Он бороду еще в Чечне сбрил, а я оставил. Как мы договорились обо всем, Виктор уехал в город, пил с кем ни попадя, только братков избегал на всякий случай. Потом в дурдом сдался. А я здесь, в теткином доме отсиживался. О нем никто из знакомых никогда не слышал. Я здесь и не бывал раньше. А теперь понадобился. Тетка в городе у сестры жила. Вылезал я отсюда вечером, когда темно, чтобы с дружками поквитаться. — Он усмехнулся.

— А как же ты на Озерки вышел? — спросил я.

— Общался только с одним, давним моим знакомым. Он сутенер мелкий, подбирал девок с точки зрения колдуньи и Муксы негодных для притонов. Я ему как-то жизнь спас. Он, конечно, догадыв’ался, для чего мне информация, но молчал. Конкурентов я убирал. Он и о Татьяне знал. В Озерках у босса был однажды, на какую-то сходку вызывали. Когда я ему о Таньке рассказал, он и предположил, что ее скорее всего на вилле прячут. А вот как вы на Мурино вышли?

— Теток твоих разыскали, — сказал Евграф Акимович. — Хорошие старушки. Так тебя жалели, сокрушались. Надеялись, что очухаешься, снова женишься. Дом в Мурине будет дачей, чтобы детишек на воздухе растить…

Демидов вдруг диковато, злобно усмехнулся и сказал:

— Во всем часы виноваты. Если бы у Михалыча не было хобби — часы собирать и реставрировать, не было бы всей истории. А он, вишь ты, часы любил: они, говорит, наглядно демонстрируют, что мы здесь в этом мире — пылинки, секунда, с точки зрения вечности. Вот я и напомнил всем, что они пыль, прах. Рядом со мной все время смерть ходила. По ночам во сне являлась. Жуткая, пасть ощерит — и на меня. Вскочу, кругом грязь, братки: кто живой, кто убитый вперемежку лежат. Думал — свихнусь. Да нет, выдержал, вернулся, думал, брат приедет, заживем… — Он помолчал и вдруг трезво добавил: — К смерти привыкаешь. Убивать становится легко. Тем более сволочей… Ладно, налей, Славик, еще, да и поехали, что ли. Глядишь, в одиннадцать в камере буду. Передохну. В одиннадцать все началось, в одиннадцать и кончится.

Я налил ему еще стакан.

Мы вышли на улицу. День был весенний, теплый. В машине, по дороге в город Демидов сказал:

— У нас в роте парень был. Верующий, православный. Любил Библию цитировать. Однажды после боя посмотрел на меня и говорит: «Вот и настало время, когда мертвые хоронят своих мертвецов». Я чуть живой был. Не понял, о чем он. Но почему-то запомнил.

Мы промолчали.

Демидова ждал долгий путь покаяния и искупления: КПЗ, следствие, судебно-медицинская экспертиза, суд… И, скорее всего, долгие годы в психиатрической больнице строгого содержания…

Анну Сергеевну Курдову (она же Надежда Сергеевна Курдяева) взяли в зале ожидания международного аэропорта. У нее был билет до Нью-Йорка.

Ее апостолов накрыли поодиночке в разных притонах.

Апостол Матвей пытался отстреливаться и был убит.

Всего на счету у Курдяевой и ее апостолов было двадцать шесть жертв. Как она сумела охмурить одиннадцать человек и полностью подчинить их себе, сделать орудием своей ненависти и своей дикой мании убийства — в этом пытается разобраться психиатрическая экспертиза.

Отныне я стал владельцем давно не ремонтировавшейся квартиры по адресу: 4-я Советская, строго напротив страховой компании «Элби».

Перевез сюда вещи да со стороны взираю на развитие событий.

В. В. и Кротков, боясь распространения многочисленного компромата друг на друга, помирились и условились впредь жить дружно.

Еще раньше наивные, как дети, азеры, поверили увещеваниям Миши о полной непричастности к бойне на Каменностровском.

Людмила Сосновская, суть Екатерина Кроткова, из города Питера повторно скрылась, и Миша, увлекшийся предвыборной кампанией и музыкой Жан Мишель Жарра, мало скучает. Жизнь течет своим чередом.

Из приказа N…

«…Чернышева Никиту Валентиновича… за несоответствие занимаемой должности…»