С востока на запад, с севера на юг, от края до края опустошенной земли глазам открывается одно и то же печальное зрелище: полное запустение и разруха. Планета превратилась в обожженный и зараженный шар, одну гигантскую помойку.

Отчаянные сорвиголовы, еще храня надежду в сердце, упорно идут вперед в поисках волшебного Эльдорадо, а вместо него видят все новые и новые загаженные долины, бесплодные горы, опаленные леса и превратившиеся в развалины города, наспех окруженные бетонными блоками, утыканными заостренной ржавой арматурой и осколками битых бутылок. Такая защита пока еще способна удержать на почтительном расстоянии стаи одичавших собак и орды дикарей.

Дороги ведут в никуда. Лишайники и дикий плющ сплелись плотным ковром, пожирая асфальт шоссе и автострад, у которых нет завтрашнего дня. Тупик…

Наступило время упадка и регресса. Стремительная, почти совершенная эволюция высокотехнологической цивилизации дала трещину и пошла ко дну. Она умирала, если так можно выразиться, естественной смертью, без огненного апокалипсиса, без чудовищных ядерных грибов, витающих над землей, без космических катаклизмов. Мрачные пророчества, которыми испокон веку пугали впечатлительное человечество, не сбылись.

Цивилизация умирала, потому что люди, населяющие Землю, просто отказались жить по-прежнему.

Начало хаосу было положено невероятным явлением природы, высокопарно названным истинными верующими, живущими в постоянном страхе перед Господом, Синдромом Восьмого Дня, что на нормальном языке звучало более прозаически: «Бог дал, Бог взял».

Что касается астрономов, которые первыми заметили признаки надвигающейся катастрофы, то они знали, что имели дело с «эффектом Большого Взрыва».

Проще говоря, это означало, что Вселенная, какой мы ее знали, родившаяся из космического взрыва более двадцати миллиардов лет назад (пресловутый «Большой Взрыв»), замедлила скорость своего разлета и… начала сжиматься! Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, стремясь вернуться к своему первичному состоянию — сгустку праматерии, готовому взорваться еще раз.

Поначалу людьми владел здоровый скептицизм, но когда даже в примитивные телескопы стало возможным увидеть сотни доселе неизвестных галактик, человечество поверило ученым.

Воцарилось всеобщее смятение, которое переросло в панику, что совершенно смешно, стоит лишь подумать о средней продолжительности жизни человека. Безумие овладело людьми, потерявшими всяческую надежду и веру в будущее. Их морально сломила мысль о том, что их планета бесповоротно приговорена к гибели.

Считая, что у них нет будущего, народы мира все разом «ушли в отставку», отказавшись участвовать в агонии эфемерной, временной системы, по которой уже прозвонил колокол.

Развитие мировой экономики замедлилось, а потом прекратилось вообще. Рождаемость упала до нуля. Политики попытались было вдохнуть новую жизнь в угасающую цивилизацию, но, избрав путь принуждения, сделали это так неловко, что разразились грандиозные бунты и восстания, а вместе с ними пришел конец нашей Эры.

Человек, который в душе всегда был волком среди себе подобных, лишился тонкого налета цивилизации, в нем пробудились дремавшие до сих пор глубоко в подсознании темные силы, он вновь обрел свои смертоносные инстинкты.

Началась эра Постцивилизации… Эра насилия и жестокости, мракобесия и обскурантизма. Выжить могли только те, кто был в состоянии постоять за себя.

Оставив позади завалы из бетонных плит, ощетинившихся заостренными пиками, сверкавшими на солнце, как расплавленное золото, густые переплетения колючей проволоки, через которые даже ребенок не смог бы просунуть руку, Патч направил коня к югу по узкой тропе, местами заваленной битым кирпичом и стеклом.

Обычно, покидая город, он испытывал чувство горечи и глубокой ностальгии. Находясь вечно в движении, он никогда не знал, каким будет завтрашний день и наступит ли он вообще. Нередко Патч по целым неделям не встречал на своем пути ни одной живой души.

Однако на этот раз он думал лишь о том, как бы пришпорить коня и быстрее оставить позади этот город, пробираясь по которому, он испытал настоящий шок. А ведь он считал себя непробиваемым, готовым ко всему, к любым превратностям судьбы, но то, что он увидел, навсегда сохранится в его потрясенной памяти.

Город напоминал собой гигантскую бойню, где в изобилии валялись горы трупов, за которые с писком и стуком челюстей сражались полчища огромных серых крыс величиной с хорошего кота. Появление Патча никак не отразилось на их поведении. Прервав свое мрачное пиршество, они поднимали вверх заостренные морды и, проводив его взглядом своих свирепых красных глаз, вновь впивались желтоватыми зубами в полуразорванные трупы.

Даже теперь, когда все уже осталось позади, Патч не смог сдержать дрожи отвращения. Он считал, что ему крупно повезло. Просто чудо, что ему удалось выбраться из города живым и невредимым. Стоило лишь одной крысе, этой гнусной пожирательнице падали, броситься на него, и за считанные секунды серая волна затопила бы его, разорвала на части и оставила после себя лишь два чисто обглоданных скелета: человека и коня.

Воистину чудо, что он выбрался из некрополя без потерь. Конечно, Патч понимал причину своего везения: он появился как раз в тот момент, когда крысиная свора нажралась досыта и на время утратила свою агрессивность. Редкостная удача. Стоило ему оказаться на месте часом раньше, и теперь его косточки белели бы под лучами палящего солнца. В этом он ни на секунду не сомневался. Его бы уже ничто не спасло. От океана крыс ускользнуть невозможно. В ушах у него все еще стояло жуткое стаккато мощных челюстей с острыми как бритва зубами, которыми крысы раздирали трупы, растаскивая по сторонам внутренности. Всю дорогу Патча сопровождал то яростный писк, то сердитый или испуганный визг представителей крысиного рода. Он никак не мог отогнать от себя кошмарные видения ощерившихся окровавленных крысиных морд, проеденных человеческих останков, из которых торчали, подрагивая, гнусные голые хвосты, сплетающиеся в жутком хороводе, отгрызенных рук и ног, которые словно сами по себе передвигались по земле, огибая препятствия, двое, а то и трое хищников таскали их туда-сюда, борясь за лакомый кусок. То тут, то там между грызунами вспыхивали короткие яростные схватки, заканчивающиеся смертью более слабых. Патч все еще ощущал страшную вонь, повисшую над местом дьявольского пиршества: к приторно-сладковатому запаху крови примешивался запах разложения и гнили. Пройдет еще несколько часов и непобедимый «аромат» тлена сделает это место совершенно недостижимым для человека.

От воспоминаний об увиденном и пережитом кошмаре у Патча кровь стыла в жилах. Порывшись в седельных сумках, он достал фляжку с «антифризом», самогонкой из шалфея и диких ягод, в изобилии росших на колючем горном кустарнике и входивших в меню лишь редких птиц. Самогон из них получался крепкий и резкий, как растворитель. Он сшибал с ног, словно удар молотом по голове, из глаз лились слезы, лицо искажала зверская гримаса, зато по своим калорийным свойствам он был вне всякой конкуренции.

После двух глотков этого убойного пойла Патч почувствовал себя лучше. Он даже поймал себя на мысли, что испытывает зверский голод, который требовалось незамедлительно утолить, чтобы совсем не свело глотку судорогой — тогда не полезет никакая, даже самая изысканная пища.

Из сумки, где хранились его скудные запасы, Патч достал полоску копченого мяса и механически принялся жевать ее, проклиная весь крысиный род, спутавший его планы.

В городе Патч собирался пополнить подходившие к концу запасы воды и продовольствия и, соответственно, рассчитал свой рацион на каждый день, не предполагая, конечно, что события обернутся таким образом.

А проблему с продовольствием пора было решать, и чем скорее, тем лучше. Даже выскреби он свои переметные сумы, едва ли найдется чем покормить птичку. С водой положение было не лучше. Если какое-то время он мог поголодать, затянув пояс потуже, то без воды он долго не протянет. В последней фляжке воды оставалось на донышке, да и та уже отдавала затхлостью.

Тут было над чем подумать.

Продолжать путь? Но что ждет его впереди? Когда еще ему встретится какое-либо поселение, где он сможет найти воду?

Вопросов хватало, вот только ответов на них не было… Впрочем, один выход имелся. Развернув коня, Патч косо посмотрел в сторону города.

За оборонительным рубежом вздымались в небо зазубренные башни, напоминавшие своей формой чудовищные разверстые челюсти неведомых монстров, готовых впиться черными клыками в небеса.

Кошмарное местечко. Патч резко потянул за поводья и развернул коня в прежнем направлении, пришпорил его и пустил в безудержный галоп.

Что будет, то будет, только бы не возвращаться в этот страшный город!

Прошло еще несколько часов, и на землю опустились сумерки. В последнее время ночи стали чернее торфа. После заката солнца начинал сгущаться плотный белесый туман, который упорно не хотел рассеиваться даже с рассветом и мешал ориентироваться по звездам.

С наступлением темноты нечего было и думать продолжать путь. Во что бы то ни стало нужно было найти укромный уголок — стратегическую точку с несколькими путями отхода, чтобы в случае визита незваных гостей можно было во время унести ноги.

Патч чертыхнулся сквозь зубы. Окружающая местность была ровной, как доска: ни тебе оврагов, ни холмов. Ну как в такой обстановке стать на ночевку?

Чуть раньше он проехал мимо совершенно неуместной в этом заброшенном краю автомобильной многоярусной развязки — единственного свидетельства времен расцвета и процветания, — бетонные ленты которой исчезали под серыми песчаными дюнами, напоминающими стадо барашков.

Вот там он мог бы легко устроить себе укрытие на ночь. Но для этого пришлось бы вернуться назад, а Патч никогда не любил идти назад по своим же следам. Для такого перекати-поля, как он, это все равно, что нож в сердце. Он не раз попадал в безвыходные ситуации, но к таким крайним мерам, как возвращение, прибегал только тогда, когда деваться действительно было некуда.

Утром он отказался вернуться в умирающий город. Разумеется, городишко не Бог весть что, и никто там не ждал его с распростертыми объятиями, но, приняв некоторые меры предосторожности и набравшись терпения, он мог бы вернуться в этот крысодром и пополнить свои запасы продовольствия. Провианта там хватало, особенно мяса: свежего, засоленного или копченого. А если повезет, он мог бы найти причину гибели всего населения города. Сейчас можно было предполагать все что угодно. Налет банды грабителей? Патч почти не верил в такую возможность. Он по опыту знал, что в таких случаях хоть кто-либо все же остается в живых. Вряд ли налетчики ушли из города перед самым приездом Патча. А может, это коллективное самоубийство? Такой вариант выходил за рамки воображения Патча, но и его не стоило сбрасывать со счета. Подобные вещи уже случались. Попав под влияние красноречивого религиозного фанатика, владевшего даром убеждения, у последней черты оказывались целые общины. Однако Патч был склонен считать, что причиной гибели населения города стала эпидемия какой-то скоротечной болезни, вызванной химическим заражением. До Сезона Осадков было рукой подать, но угроза их выпадения сохранялась в течение всего года. Несомненно, собака зарыта именно здесь, скорее всего на город обрушилась газовая холера — бич былых времен, кара, ниспосланная на несчастную землю отравленными небесами…

Патч поднял глаза на еще ясное небо. Оттуда в любой момент могла прийти смерть, коварная и молниеносная, абсолютно непредсказуемая и неотвратимая. А в общем-то, в эру Постцивилизации смерть могла неожиданно настигнуть человека в любом месте. Его жизнь не стоила и ломаного гроша, и приходилось проявлять недюжинные способности, чтобы остаться в живых.

Такой ход мыслей вернул Патча к действительности. Запасы продовольствия подошли к концу — даже на зуб нечего положить. Быстро темнело, а он пока так и не нашел местечко, где можно было бы устроиться на ночевку.

Повернув неожиданно направо, он погнал коня на штурм довольно крутой горки. Взобравшись на самый верх, он осмотрел горизонт с помощью старого бинокля, который выменял в период относительного изобилия за три банки консервированных бобов с сосисками.

На приличном расстоянии от того места, где он сейчас находился, характер местности менялся. Пески уступали место нагромождениям огромных валунов, за которыми просматривалась равнина, там и сям усеянная чахлыми кустиками остролиста. Еще дальше, куда ни кинь взгляд, буйствовала зелень.

Патч не смог сдержать радостного вскрика. Лес! Значит, голодать не придется. Черт его подери, если под кронами камедных деревьев и секвой ему не удастся подстрелить какую-нибудь дичь или, еще лучше, сайгу-антилопу, мясо которой было довольно жестким, зато потроха буквально таяли во рту.

Почувствовав себя уверенней, Патч пришпорил коня, уже чувствуя во рту вкус зажаренной, исходящей прозрачным жиром дичи, золотистая корочка которой прямо-таки хрустела на зубах. А для утоления жажды как нельзя лучше подойдут дикие фрукты, из мякоти которых можно было выдавить приятный прохладный сок.

Выехав на равнину, Патч придержал коня. Как бы ни хотелось есть, но из-за голода головы терять не следовало. Чтобы остаться в живых, нужно проявить хотя бы минимум осторожности. Ему уже стукнуло пятьдесят, и Патч вовсе не стремился оборвать череду своих дней. Он делал все от него зависящее, чтобы выжить, и не собирался влипнуть в дурацкую историю из-за какой-то рези в желудке.

Предоставленная сама себе, природа брала свое: пески медленно, но неуклонно отвоевывали все новые и новые пространства, а леса разрастались в таких местах, где раньше это казалось просто невозможным.

Лес, к которому держал путь Патч, вырос на месте бывшей промышленной зоны. Разрастаясь как попало, стволы и ветви деревьев прорывались сквозь крыши и оконные проемы сооружений, сплетаясь в густой зеленый полог высоко над землей.

— Тише, Зак! Тише, мой хороший! — пробормотал Патч, заставляя коня, почуявшего свежесть зелени и близость привала, идти медленней.

Миновав ряд пустых ангаров, опутанных лианами толщиной с бедро взрослого человека, Патч взобрался на вершину гребня, возвышавшегося над поросшим лесом участком, чтобы выяснить, как далеко простираются заросли. Затем он пересек небольшой покрытый карликовым кустарником песчаный участок, простиравшийся до самого леса.

На полпути Патч решил еще раз осмотреться. В воздухе витали сладковатые пряные ароматы. Они ощущались даже на удалении от леса и заставляли нервно трепетать ноздри коня.

Патчу снова пришлось натянуть поводья, чтобы сдержать нетерпение коня, то и дело рвущегося перейти в галоп.

— Спокойнее, сынок, спокойнее, — проворчал он. — Сейчас не надо торопиться. Времени у нас предостаточно.

Встав на стременах, он приложил к глазам бинокль и принялся внимательно разглядывать лесную опушку, пытаясь не упустить ни единого движения, ни малейшего подрагивания листьев. Но все было спокойно. Над широкими языками ежевичника беседкой сплетались закрученные спиралью лозы дикого винограда, опутавшего бесконечно длинными усами купы конических сигиллярий.

Все было спокойно. Слишком спокойно. А кроме того, настораживала тишина. Обычно такие заросли кишат стаями пернатых обитателей. Над ними, сражаясь за каждую хворостинку, без конца вьются стаи скворцов, пищух, воробьев, наполняя воздух неугомонным щебетом, трелями и хлопаньем крыльев.

Патч, которого всегда отличала особая осмотрительность, дал большее увеличение, сужая сектор обзора.

Переплетение ветвей стало совсем близким, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Неторопливо и очень тщательно Патч начал исследовать каждый участок зарослей.

И тогда он увидел жопу.

Сначала Патч подумал, что его подводит зрение. Он торопливо протер кусочком замши окуляры бинокля, отрегулировал резкость и тогда со всей очевидностью убедился: речь шла именно о жопе!

Патч вовсе не был грубияном и сквернословом, но он считал, что каждая вещь в природе имеет свое название, а посему женский зад для него фатально обозначался словом «жопа».

И там, в зарослях, несмотря на своеобразие обстановки, он сразу же признал женский зад. Ошибиться мог только полный идиот. Ни о каких сомнениях не могло быть и речи, стоило только раз взглянуть на эту совершенную полноту, безупречное очертание округлостей, чистоту линий, восхитительные ямочки, изысканную форму бедер!

Ну, что ты скажешь — это была жопа молодой спелой девки!

Патч, считавший, что удивить его уже невозможно ничем, некоторое время озадаченно взирал на открывшуюся ему картину. Имея богатый сексуальный опыт, он никогда не видел ничего подобного.

— Чертовка, должно быть, тащится от ощущения высоты, — вслух прокомментировал он увиденное, чтобы хоть как-то проникнуться духом явления, в реальность которого он все еще никак не мог поверить. Заниматься этим на дереве — тоже не каждому придет в голову!

После некоторого размышления Патч пришел к выводу, что выражение «витать в облаках» еще никогда не находило себе лучшего применения.

Незаметно его настроение менялось. Законное удивление уступало место коварному волнению, будоражившему кровь. Давненько ему не приходилось играть в зверя с двумя спинами, поэтому необычное зрелище будило в нем с трудом сдерживаемое желание.

Нужно признать, что распутница себя не щадила! Она вовсю скакала на своем невидимом партнере, скрытом густой листвой. Ее мясистые ягодицы подрагивали при каждом толчке, выпячивались и открывались все шире и шире, выставляя напоказ секретный проход и раскрытый бутон плоти, поросший по краям влажными вьющимися волосами.

С сожалением отводя взгляд от этой жемчужины, Патч решил подобраться поближе к тому месту, где резвилась парочка.

Лавируя между толстыми стволами саговника с пышной шаровидной кроной, огибая комли наклонившихся секвой, в корнях которых кишели черви, Патч поехал вперед, стараясь соблюдать полную тишину — здравый смысл все же еще не отказал ему. Почва под ногами коня становилась мягкой и влажной. В следах, оставленных копытами, быстро скапливалась вода. Патч спешился и повел Зака на коротком поводе, чуть слышно шепча ему на ухо ласковые, успокаивающие слова, когда копыта коня скользили по влажному упругому мху.

Когда земля под ногами стала тверже, он вновь сел в седло и, держа в руках мачете, низко пригнулся к шее коня, стараясь избегать прикосновения к веткам с длинными ядовитыми колючками — одного их укола хватало, чтобы вызвать жуткую лихорадку, пережить которую удавалось не многим.

Очень скоро из-за густой листвы подлеска, пронизанного зеленоватыми лучами света, снова показалась задница. В то же время Патч услышал голоса:

— Ну что, сука, тебе нравится?

— Эй, ты слезешь или нет, черт бы тебя побрал?

— Перестань двигаться, я никак не могу попасть!

Патч замер. На поляне были три человека, не считая девчонки, жалобные хрипы и стоны которой он теперь отчетливо слышал.

Неожиданный порыв ветра немного отклонил гибкие ветви деревьев, покрытые густой листвой, и глазам Патча предстала жуткая сцена. Задница девки плясала не в пароксизме страсти, как он прежде думал, а в последних спазмах агонии.

В петле пеньковой веревки, переброшенной через толстый сук дерева, висела раздетая догола молодая женщина и, судорожно дергаясь во все стороны, из последних сил цеплялась за веревку, глубоко впившуюся ей в шею.

«Развлечения» такого рода были явно не по ней. Когда силы покидали женщину, петля еще туже стягивала ее шею. Она широко открывала рот, словно рыба, выброшенная на берег, из ее сдавленного горла рвался сиплый хрип, лицо синело, а с вывалившегося языка капала пена. Жертва негодяев снова подтягивалась на веревке, силы снова изменяли ей, она срывалась, и тогда петля затягивалась еще больше.

Трое мужчин, увлеченно наблюдавших за судорогами своей жертвы, стояли прямо под ней, спустив штаны и теребя в руках свое достоинство. Трое других держались в стороне, также не сводя с несчастной внимательных глаз.

Патч, человек по натуре крутой и, когда надо, жестокий, никогда не занимался подобным скотством. Если уж дело шло к траханью, он любил, чтобы все было по правилам: без насилия, по обоюдному согласию. Не то чтобы он испытывал особое почтение к женскому полу — просто таким уж он уродился, чего, судя по всему, нельзя было сказать о шестерке пьяных в стельку и одурманенных наркотиками подонков, ловивших кайф, наблюдая за агонией молодой женщины.

А она продолжала бороться за жизнь: сучила ногами в пустоте, цепляясь за веревку, извивалась, словно червяк на крючке рыбака, что вызывало у ее мучителей все новые взрывы хохота и поток похабных шуток.

Патч начал подумывать, не вмешаться ли ему, но в это время молодая женщина, устав от бессмысленной борьбы, исход которой был и так ясен, решила положить конец своим мучениям. Поняв, что цепляясь за жизнь, она лишь продлевает пытку, пленница вложила все оставшиеся силы в последний рывок наверх, а затем, отпустив веревку, закачалась в воздухе, судорожно подергивая ногами и руками. Неожиданное «бегство» несчастной вызвало у ее мучителей сначала столбнячное оцепенение, а затем яростный взрыв гнева.

В бешенстве от того, что сорвались все их похотливые планы, потеряв дар речи, трое мерзавцев замерли от неожиданности, как громом пораженные, а затем бросились к раскачивающемуся на веревке трупу и повисли на нем, рассчитывая попользоваться еще теплым телом.

Именно в этот момент один из зрителей, у которого не было левой руки, вытащил из кобуры револьвер и с усмешкой выпустил все пули, целясь в веревку. Меткая и кучная стрельба сделала свое дело: одна из пуль перебила туго натянутую веревку, и тело молодой женщины полетело вниз, увлекая с собой троицу ублюдков.

И в то же время, напуганный грохотом выстрелов, Зак вылетел из кустарника прямо на поляну, чуть не сбросив Патча, который чудом удержался в седле.

Захваченные врасплох, обе стороны замерли в нерешительности.

Умудренный опытом, осторожный Патч был не настолько глуп, чтобы сломя голову бросаться на шестерку лихих парней, да еще такой крутой закваски. Бесполезно демонстрировать свою доблесть, если дело с самого начала пошло вкривь и вкось. Наука выживания требовала разумной оценки обстановки и немалой изворотливости. Если действовать с наскока, то можно быстро оказаться под шестью футами рыхлой земли.

— Не обращайте на меня внимания, — вежливо произнес Патч, чтобы разрядить обстановку. — Я просто ехал мимо!

Его жалкая острота повисла в воздухе. Во взглядах, обращенных на него со всех сторон, читались откровенная злоба и недоверие. Момент для шуток был выбран явно неудачно. Помимо враждебности Патч увидел в глазах кое-кого из бандитов вспыхнувшую холодным огоньком жадность. Известное дело: и бинокль, и седельные сумки из тисненой кожи, и седло, короче, все его снаряжение вызывало зависть.

Теперь Патч понял, что столкновение неизбежно, и приготовился к нему. Его шанс заключался в том, что противники держались двумя, четко определенными группами.

Он все еще колебался, стоит ли брать инициативу на себя, когда однорукий поднял револьвер и направил его в сторону Патча.

Искушенный во всем, что касалось карманной артиллерии, Патч грешил излишней самоуверенностью. В его подсознании накрепко засели шесть выстрелов, сделанных одноруким, следовательно, барабан его револьвера должен быть пуст. В этом плане Патч чувствовал себя совершенно спокойно, однорукого ждет крайне неприятный сюрприз.

Но в действительности сюрприз достался на долю Патча.

Револьвер грохнул еще раз, и он почувствовал, будто к его правой щеке приложили раскаленный докрасна железный прут.

Избавившись от стремян, Патч соскользнул на землю, приземлился на плечо и несколько раз перекатился через себя, не давая однорукому возможности точно прицелиться. Он завершил свой акробатический трюк, встав на чуть согнутых ногах, готовый в любой миг распрямиться, как туго сжатая стальная пружина.

Первым делом Патч криком прогнал Зака. Ему нужен был оперативный простор.

С рефлексами у однорукого было все в порядке, ибо он метнулся к поваленному стволу дерева, на котором лежал «винчестер 30/30». Что касается его приятелей, то они еще не очень хорошо разобрались в происходящем и даже не тронулись с места, словно вросли ногами в землю.

Пальцы Патча сомкнулись на двух рукоятках, сделанных специально под его руки, и на свет появилась пара чудовищных пушек — им просто не было другого названия, — сделанных по заказу одним из опытнейших оружейников Алмерии, города, расположенного далеко на севере.

Представьте себе два охотничьих ружья 12 калибра с вертикально расположенными стволами, обрезанными наполовину их длины и по старинке сваренными вместе. Спусковые механизмы мастер переделал под один курок, одна собачка служила для взведения и одним же рычагом осуществлялась перезарядка.

Два ствола плюс два ствола…

По пушке на каждом бедре…

А в целом восемь стволов, изрыгающих смертоносный свинец, сметающий все на своем пути. Естественно, о большой точности стрельбы говорить не приходилось, но такому оружию просто не было цены в ближнем бою. Приходилось, конечно, считаться с отдачей, которая выворачивала запястья, но, в конце-концов, это дело привычки и опыта.

Однорукий, оказавшийся чертовски проворным парнем, уже вскинул «винчестер». Зажав ствол в локтевом сгибе левой руки, он передернул рычаг затвора, досылая патрон в ствол.

Патч отпрыгнул влево, так, чтобы вся троица оказалась на одной линии огня, после чего нажал на курок. Выстрелы слились в один громоподобный грохот.

Даже не глядя на последствия своего чудовищного залпа, Патч сделал пол-оборота влево и выстрелил в троих бандитов, которые, осознав наконец степень грозящей им опасности, выбрались-таки из-под трупа своей жертвы.

Картечь с басовитым гудением, словно шмелиный рой, помчалась в цель. Слегка оглохнув от громоподобного выстрела восьми стволов, Патч смотрел сквозь завитки порохового дыма, как картечь сметает все на своем пути, превращая человеческую плоть в рубленое месиво из мяса и раздробленных костей.

Как только в отдалении смолкли раскаты выстрелов и рассеялась пороховая гарь, Патч обошел поле боя, держа наготове свои гаубицы. Ему не понадобилось много времени, чтобы убедиться в благополучном исходе дела. Эти шесть подонков не доставили ему больших хлопот, хотя, при других обстоятельствах, кто знает, чем бы все закончилось… В эти смутные времена человеку давался только один шанс, и каждый раз следовало быть лучше своего противника. Во всяком случае, не хуже.

Патч настороженно огляделся и только потом сунул оружие в длинные кожаные кобуры, висящие на бедрах. Зрелище, представшее его глазам, поражало своей гротескностью. По всей поляне в нелепых позах валялись окровавленные трупы. У одного была оторвана рука, у другого отсутствовала часть лица… Там, где палачи лежали вместе со своей жертвой, из кучи рук и ног виднелся чей-то обмякший член, напоминавший формой плохо отлитую стеариновую свечу.

Убедившись, что все спокойно, Патч потянулся.

— Вот видишь, Зак, — обратился он к коню, призывая его в свидетели, — мне не суждено погибнуть в перестрелке. К праотцам я попаду только из-за дурацкой постельной акробатики! Это точно!

Именно в этот момент в плечо ему вонзилась стрела.

Больше, чем боль, Патча взбесила потеря здравого смысла и осторожности. Как он мог так расслабиться? Неужели только таким образом его можно привести в чувство? Как лошадь, у которой на глазах надеты шоры! Он даже не подумал, что в отдалении могут находиться другие члены банды. И вот доказательство!

Одна ошибка влечет за собой другую. Посчитав, что он находится на завоеванной территории, Патч не перезарядил свою артиллерию. Поистине, было от чего прийти в ужас! И он еще кичился, что до сих пор жив лишь потому, что никогда не полагался на слепой случай!

Патч понял, что пора вести себя согласно обстоятельствам, и, бросившись на землю, перекатился под защиту большого пня, не обращая внимания на маленькую арбалетную стрелу, впившуюся ему в левое плечо чуть выше ключицы. Оказавшись в укрытии, он вытащил одну из своих «пушек», переломил стволы и зарядил два из них в шахматном порядке, считая, что этого будет достаточно, чтобы разделаться с невидимым пока стрелком.

Только теперь, приготовившись к бою, Патч начал интересоваться окружающей обстановкой. Внешне все выглядело спокойно. Боль, сначала глухая и терпимая, постепенно усиливалась и начинала пульсировать в ритме биения сердца. Патч чертыхнулся. Попади стрела на ладонь ниже, и он бы сыграл в ящик. К счастью, для перезарядки арбалета нужно время, иначе он был бы уже утыкан стрелами, как клубок ниток иголками. Вдруг ему в голову пришла страшная мысль, от которой на лбу выступили крупные капельки холодного пота. А что, если стрела была отравлена каким-нибудь дьявольским снадобьем? Быстродействующим или парализующим ядом, сделанным из сока крапчатого болиголова или ржи, пораженной спорыньей? Патчу даже показалось, что его уже начало сковывать подозрительное оцепенение, скорбной волной накатившееся на все тело.

К счастью, какое-то движение в ближних кустах отвлекло его от мыслей о неминуемой смерти.

— Эй! Если ты сделаешь еще хоть шаг, я стреляю. Можешь быть уверен, картечь сделает свое дело! — заорал он в сторону шевеления листвы. — На твоем месте, если хочешь знать мое мнение, я бы смирно поднял руки и сдался…

Почти тут же две худые оцарапанные руки показались из-за зарослей высокой крапивы.

— Эй! Поднимайся с колен! Или у тебя такая страшная рожа, что ты не очень-то стремишься показывать ее?

Но, поскольку противник даже не шелохнулся, Патч забыл про боль и сам прошел к нему.

За крапивой его ожидал сюрприз.

— Тьфу, пропасть! — изумленно ругнулся Патч, обнаружив незадачливого стрелка. — Пацан! Молокосос сопливый, только от сиськи и туда же! Так вот кто чуть было не прикончил старого Патча! В какие времена мы живем?!

Перед ним стоял бледный, растрепанный, грязный, как поросенок, мальчишка и, не мигая, смотрел на Патча черными, бездонными глазами со сверкающими, как утренняя роса, точками. Он учащенно дышал, и его худая грудь судорожно вздымалась и опадала. Сквозь прорехи в ветхих лохмотьях, служивших ему одновременно рубашкой и пиджаком, светилось голое тело. Патч мимолетно подумал, что мальчишка по комплекции напоминает тщедушного цыпленка. Он готов был поклясться, что у него торчит грудина, как у козодоя, а худые узловатые ноги он словно позаимствовал у лебедя. Необычная помесь!

Мальчишка был совсем еще желторотым, и это объясняло его отсутствие на поляне во время сомнительного развлечения остальных членов банды. При таких обстоятельствах Патча никак нельзя было упрекнуть за то, что он не учел наличия в банде еще одного члена. И даже если бы он вычислил его, то как прикажете относиться к сопляку, которому едва исполнилось пятнадцать лет?

— Ты чего это взбесился? Среди тех босяков был твой отец? — спросил Патч, кивая головой в сторону трупов на поляне.

Пацан отрицательно качнул головой.

— Можно подумать, будто тебе отрезали язык и заставили объясняться жестами.

В ответ тот снова замотал нечесанной головой.

— Ну, так дай ему подышать свежим воздухом, пока я не очень рассердился! Ты был вместе с теми шестерыми?

— Да, — послышался резкий высокий голос.

— Других нет?

— Нет.

— Что ты делал в этой шайке ублюдков?

Мальчишка пожал худенькими плечами.

— Все!

— Ты у них научился пользоваться этим? — спросил Патч, указывая на небольшой арбалет, лежавший на земле у самых ног мальчика.

— Да.

Патч хмыкнул.

— У тебя были очень плохие учителя. Если бы с тобой занимался я, ты бы стрелял точно в цель и укладывал бы противника наповал, а не щекотал его!

Боль в плече становилась почти невыносимой, и Патч поддался минутной, неконтролируемой ярости: своим четырехствольным обрезом он заехал мальчишке по физиономии так, что тот чуть не шлепнулся на тощий зад. Отступив на шаг, он не произнес ни звука, хотя из сломанного носа обильно текла кровь.

— Считай, что тебе повезло — сегодня я в хорошем настроении! — рявкнул Патч. — В противном случае я бы с тебя живого шкуру содрал!

Недовольный собой, он сунул оружие в кобуру и вплотную занялся своей раной, все же искоса поглядывая на непредсказуемого пацана. Он стрелял издалека, и стрела проникла в плечо не очень глубоко, потеряв на излете убойную силу. Кончиками пальцев, соблюдая осторожность, Патч ощупал плечо и, определив тяжесть ранения, нахмурился: наконечник стрелы имел зазубрины и, чтобы извлечь его из раны, придется как следует искромсать плечо.

В идеале следовало бы просто перерезать древко стрелы как можно ближе к телу, а наконечник оставить в ране до тех пор, пока не подвернется какой-нибудь коновал. Но проблема состоит в том, что никогда не знаешь, когда именно состоится встреча с одним из яйцеголовых, большинство которых на поверку оказывались дутыми специалистами. В такой ситуации лучше было прооперировать себя самостоятельно, пока не произошло заражение крови. Патчу доводилось видеть, как со скромных порезов начиналась волчанка, осложнявшаяся мокнущими или разъедающими язвами; как царапины покрывались зеленоватыми корками и всякими чертовыми грибками, которые в конечном итоге расползались по всему телу, отчего больной распухал и погибал.

Скинув с себя снаряжение и рубашку, Патч подошел к лошадям бандитов, стоявшим чуть поодаль и привязанным к деревьям поводьями. Порывшись в седельных мешках, он нашел бутыль со спиртом, сделал солидный глоток, а затем щедро полил спиртом рану. Патч крепко сжал в зубах сверток заплесневевших табачных листьев и, вытащив из-за голенища сапога острый кинжал, принялся делать вокруг стрелы круговой надрез, время от времени останавливаясь, чтобы не потерять сознание.

Когда он закончил работу, по всему его телу струился холодный пот. Патч присыпал рану медной пудрой, смешанной с густым бальзамом, лечебные свойства которого были ему хорошо известны.

Перевязав плечо, он на ватных ногах подошел к испуганно жмущемуся к кустам мальчишке, сунул ему под нос стрелу, одним резким движением переломил ее и швырнул обломки под ноги.

Теперь можно было перейти к более приятному делу — осмотру трофеев и содержимого мешков, притороченных к седлам верховых лошадей и вьючной скотины. Патча ждало приятное удивление: в полном беспорядке в мешках были свалены консервы, куски копченого мяса, приличный мешочек муки, не сильно побитая молью меховая шкура, одеяла, большое количество боеприпасов калибра 9 миллиметров, автомат с пятью снаряженными магазинами, топор с двойным лезвием, три толовые шашки, еще одна бутылка спотыкача, охотничий нож, приличное количество свинца и пороха, которых хватило бы на изготовление доброй сотни зарядов к его пушкам, запас сигар с одуряющей травкой, золотые монеты, драгоценности и пакеты с мумифицированными пальцами, на которых поблескивали кольца и перстни. Патч нахмурился: надо полагать, что пальцы были отрублены у трупов, хотя кто их знает этих сумасшедших.

Патч протяжно присвистнул. Он и не рассчитывал на такую добычу! Перед лицом подобного изобилия стоило позаботиться и о вьючном животном — помеси мула и скраана. Патч любовно погладил мохнатый круп животного, ощупал мышцы ног и убедился в прочности сухожилий.

Убедившись, что груз скотинке по силам, Патч весело принялся за работу по распределению трофейного добра, сопровождая ее шуточками и прибаутками, произносимыми то строго, то почти ласково, словно он обращался к любимой девушке.

Плечо немного побаливало, но огонь в нем угас под смягчающим воздействием бальзама. В любом случае Патч предпочитал двигаться, несмотря на боль, от которой отнималась рука. Он знал, что необходимо разрабатывать мышцы, иначе они просто атрофируются.

Навьючив животное и как следует закрепив груз, Патч напоследок окинул взглядом поляну. Целое сонмище насекомых и мелких грызунов, непонятно каким образом проведавших о предстоящем пиршестве, уже сползалось к остывающим трупам. В первой волне шли муравьи, сколопендры, жужелицы и маленькие подземные ящерки со жгучей слюной — не самая страшная мерзость. Но скоро здесь появятся другие хищники, уже после них-то поляна приобретет свой девственный облик.

— Я оставил тебе одеяло, питье и жратву на целый месяц, — бросил Патч пареньку, который, не шелохнувшись, следил за его приготовлениями, зло слизывая языком текущую из разбитого носа кровь. — Возьмешь себе одну из лошадей, а остальных отпустишь. На твоем месте я бы здесь не задерживался. Скоро сюда пожалует целая свора пожирателей падали, и они не станут особенно разбираться, где мясо холодное, а где теплое.

С этими словами он вставил ногу в стремя, вскочил в седло и повернулся, чтобы отрезать от толстой ветки повод вьючного животного.

И тогда живой комок упал ему на спину и впился острыми зубами в шею.

Молотя воздух локтями, встряхнувшись, как буйвол, отгоняющий рой слепней, набившихся в свалявшуюся шерсть, Патч сбросил с себя гаденыша, тем не менее, оставив у него в зубах добрый клок кожи.

Но атака еще не закончилась, поскольку мальчишка — а это был он — снова, как клещ, вцепился в Патча, пытаясь дотянуться грязными пальцами с длиннющими ногтями до глаз всадника.

Резко откинув голову назад, Патч мощным ударом оглушил мальчишку, который кубарем покатился на землю.

Едва став на ноги, неутомимый, словно состоящий из одних пружин, щенок снова бросился в атаку и, изменив на этот раз тактику, вцепился в шею Зака, одновременно нанося Патчу чувствительные удары в пах.

От боли у Патча перехватило дыхание. Широко раскрыв рот, он пытался глубоко вздохнуть, в то же время ощущая дикую ярость и желание обрушить соединенные воедино кулаки на череп паршивца, осмелившегося причинить ему такую боль.

И в апофеозе он упал на раненое плечо. Однако боль в паху была настолько сильной, что ее дополнительная волна показалась Патчу всего лишь крохотной песчинкой в пустыне его мучений.

Поджав ноги и катаясь по земле, он, не переставая, изрыгал потоки проклятий, перемежая их жалобными воплями — не то молитвой, не то криками о помощи.

— Господи! Не дай этому паршивому недоноску причинить мне вред! Не оставь меня с полувялым огрызком!..

Постепенно боль в паху начала угасать, а вместе с ней все тише и тише становились причитания Патча. Наконец, расстегнув штаны, он принялся озабоченно рассматривать свое достоинство, перекладывая его из руки в руку и внимательно изучая со всех сторон. Осмотр кончился тем, что Патч отошел к ближайшему дереву и помочился, тиская в кулаке свой член и особо обращая внимание на форму и наполнение струи.

— Господи! — послышался у него за спиной издевательский голос. — Не дай этому паршивому недоноску причинить мне вред! Не оставь меня с полувялым огрызком… пусть лучше будет, как у быка! Пожалуйста!

За гнусной тирадой последовал взрыв звонкого хохота.

Опять этот щенок! Патч метнул в него полный яда взгляд и пожал плечами. Как можно быть таким настырным?

— Что ты об этом знаешь, дырка от задницы? — загремел он. — Видел бы ты свою печальную постную рожу! Взглянув на тебя, заплачет даже умирающий.

Заходясь в приступе хохота, парнишка пропустил слова Патча мимо ушей.

Сначала Патч смотрел на него с состраданием: неряшливо одетый, тощий, как спичка, и с расквашенным носом, маленький негодяй являл собой жалкое зрелище. Однако, глядя, как он корчился от смеха, Патч мало-помалу терял свой грозный вид. По его суровому лицу мелькнуло даже какое-то подобие улыбки. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, он во все горло захохотал, вторя маленькому плуту, по впалым грязным щекам которого текли слезы, пробивая светлые дорожки в запекшейся крови и пыли. Широко раскрыв рот, мальчишка буквально задыхался от спазматического хохота и никак не мог остановиться. Смех крепчал, взлетая до фальцетных взвизгиваний, срывался на кашель, стоны, затем снова набирал силу, и в нем слышались высокие металлические нотки, словно два бойца скрестили между собой сабли. И всю эту какофонию звуков покрывал могучий гомерический хохот Патча.

Один хватался за бока, другой хлопал себя по бедрам так, будто хотел по щиколотку вбить себя в мягкую землю поляны. Они оба на мгновение дали своему естеству вырваться наружу, и стоило одному из них начать успокаиваться, как второго разбирало еще больше. Корчась от хохота, мальчишка передразнивал Патча, показывая, как тот хватался за пах, Патч, в свою очередь, запускал фальцетные трели, имитируя смех пацана.

Когда, наконец, веселье улеглось, оба почувствовали себя оглушенными и опустошенными, окунувшись в суровую, неприглядную действительность.

Какое-то время они молча переглядывались, чувствуя, что уже перестали быть врагами, но еще и не стали друзьями.

— Ладно, повеселились — и хватит, пора в дорогу, — неожиданно заявил Патч. — Я еду на юг, а ты куда, дырка от задницы?

Мальчишка ощерился.

— Я вам не дырка от задницы!

— Ах так! Как же тебя зовут?

— А зачем это вам знать, мы же все равно расстаемся.

— Просто так, ради приличий. Меня зовут Патч.

Хмурое лицо мальчишки скривила презрительная гримаса.

— Сразу и не выговоришь!

Патч прищелкнул языком.

— Не всегда удается иметь то, что хочешь. Идеал — это когда имя можно выбрать на основании каких-то определенных качеств. Так, кстати, делали древние. В те времена имя нужно было заслужить.

— Патч — это имя ни о чем не говорит!

— Согласен. Оно скорее напоминает чихание, зато обладает одним достоинством — краткостью. Нет нужды долго говорить, да и знакомиться проще.

— Однако же вы любите поговорить!

— Все зависит от обстоятельств. Они иногда руководят нашими действиями. Временами за языком не уследишь.

— Ну, вы скажете!

— У тебя в голове никогда не было завихрений?

— Никогда! Это все старческие штучки!

— Я имею в виду не головокружение, а мысли, которые вдруг появляются и теснятся в голове, а ты ничего не можешь с ними поделать, пока не найдешь ответов на вопросы, которые никогда раньше себе не задавал.

— У вас, должно быть, горячка.

— Да нет же! Просто я подумал, глядя на тебя, что такая злопамятность и ярость в бою заслуживают того, чтобы на них обратили внимание.

— Это как?

— Ты знаешь, о ком я подумал, когда увидел тебя — этакую злобную, свирепую, гибкую фурию?

— Нет, а скажите!

— О ягуаре.

На лице парнишки отразилось недоверие.

— О ягуаре?

Патч утвердительно кивнул головой.

— Да. Ни больше, ни меньше. И, мне кажется, ты мог бы взять себе его имя.

— Ягуар?

— Да. Ягуар. Или, скорее, Джаг. Это звучит лучше.

— Джаг… Джаг? Джаг!

Устремив глаза в пустоту, мальчишка повторял это имя с таким наслаждением, словно сосал вкусную конфету.

— Неплохо, правда?

— Не знаю. А почему вы так беспокоитесь обо мне? Что вы имели в виду, когда говорили о моей натуре? Вам не приходила в голову мысль взять меня с собой?

— Мне?

— Да. Вы чувствуете себя не очень хорошо, вам нужен помощник.

— Именно поэтому я не торопился расставаться с тобой!

— И правильно. Чтобы уехать без опаски, вам придется убить меня!

— Ну, вот видишь. Меньше всего мне хочется драться с мальчишкой, у которого закалка ягуара.

— Для вас же лучше.

— Кроме того, ты мне поможешь в бою и на привале. Мы разделим обязанности. Я составлю меню, а ты займешься кухней и мытьем котелков.

На лице парнишки застыло выражение разочарования.

— Ты считаешь это несправедливым? — обеспокоенно спросил Патч, переламывая свою пушку и вкладывая в один из стволов патрон.

— Дело в том, что… не следует забывать, что у меня хватка ягуара…

— Конечно, конечно. Только на этом себе репутацию не заработаешь. Человека превращают в легенду слухи. Если я говорю, что ты обладаешь качествами ягуара, мне поверят на слово. Если ты сам начнешь этим хвастаться, тебя поднимут на смех. Репутацию человеку всегда делают другие.

— То, что вы говорите, — не так уж глупо.

— Ты убедишься в этом сам, Джаг, — ответил Патч.

Резким движением он защелкнул казенник обреза, вскинул его на вытянутой руке и выстрелил. Заряд вздыбил фонтанчик земли меньше чем в метре от ног пацана, который буквально нырнул в траву, закрыв руками глаза и высоко задрав зад.

— Эй, Джаг! Ты что-то потерял? Может, тебе помочь?

— Я подумал… Я подумал, что вы стреляете в меня, — пролепетал испуганный мальчишка, поднимая голову.

— Нужно быть сумасшедшим, чтобы стрелять в парня, быстрого, как ягуар, или мазилой, бесцельно палящим боеприпасы. Скажи-ка, ты любишь рагу из змеи?

— Да, а что?

Патч указал подбородком в траву.

— Тогда подбери эту. С картошечкой — пальчики оближешь!

Рядом с собой мальчишка с удивлением обнаружил большую желтоватую рептилию длиной не менее трех с половиной метров. Змеи этой породы не были ядовиты, они, как удавы, обвивались вокруг своей жертвы и душили ее. Заряд картечи начисто снес ей голову, а в остальном она была совершенно целая. Правильно разделанная и приготовленная, она представляла собой превосходное блюдо.

Шло время, Джаг рос и взрослел под недремлющим оком многоопытного Патча.

Эта странная пара неутомимо пересекала пустыни, пробиралась через руины разрушенных городов, оставляла за собой песчаные равнины и болота, неустанно стремясь все дальше и дальше по сумасшедшим, диким и хаотическим просторам некогда цветущей земли.

Высокий и широкоплечий, прекрасно сложенный — настоящая глыба тренированной плоти, — Патч напоминал ковбоя прежних времен, закаленного непогодой и превратностями судьбы. За долгие годы странствий он приобрел множество морщин и шрамов, а также колоссальный жизненный опыт, который медленно и настойчиво передавал своему питомцу, формируя на свой лад его поведение и разум. При этом он любил говаривать, что «задница твердеет, покрывается мозолями и привыкает к седлу только в процессе верховой езды и дальних походов».

Джаг с открытым ртом ловил каждое его слово, а Патч в ходе воспитания удачно сочетал методику кнута и пряника, не желая, чтобы его подопечный расслаблялся и верх над разумом брали чувства. Патч дрессировал мальчишку, не стремясь вместе с тем привязывать его к себе, делать из него некое подобие охотничьего сокола, с темным колпачком на голове сидящего на руке хозяина. Патч считал, что выживание зависит в первую очередь от независимости, и всеми силами пытался привить парню это чувство. Но это так, между делом, потому что было еще великое множество других уроков.

Свои уроки в школе выживания Патч начал давать в первую же ночь, как только они устроились на привал.

— Если ты правильно выберешь место для ночлега, то завтра проснешься целым и невредимым, — отчеканил он, после чего — на первый случай — приготовил такой вкусный ужин, что мальчик, несмотря на бесконечные предупреждения типа «не обжирайся», «не жадничай», так набил себе брюхо, что всю ночь напролет только и делал, что пускал газы да гадил в близлежащих кустах.

— Сам виноват! — рявкнул в конце концов Патч. — Надо слушать, что тебе говорят. Не нужно торопиться с вещами, которые должны делаться медленно. Не нужна и бессмысленная спешка. Выдержка — вот в чем сила. Лучшие стрелки и фехтовальщики, каким бы оружием они ни пользовались, никогда не тренируются с утра до ночи. Чаще всего лучшим оказывается тот, кто умеет ждать, кто сохраняет силу и ловкость для последнего неотразимого удара. Конечно, есть знания и техника, но все это совсем не то. Пока делай то, что я тебе говорю, и, прежде всего, перестань писать против ветра — на меня брызги летят!

Так постепенно Патч обламывал Джага. Из растяпы он рассчитывал сделать настоящего бойца.

Обычно молчаливый, Джаг не рассказывал о том, как жил раньше. Должно быть, ему крепко доставалось от членов перебитой Патчем банды, потому что стоило тому шагнуть в сторону парнишки или протянуть руку в привычном повседневном жесте, как он испуганно шарахался в сторону, инстинктивно выставляя перед собой руку.

Патч не предпринимал никаких шагов, чтобы успокоить или подбодрить его. Доверие придет либо само собой, либо никогда. Да это и не имело большого значения. В такие тяжелые времена не стоило доверять никому.

— Не пялься без конца на огонь, — часто повторял он на привалах. — Если долго смотреть на угли, глаза начинают слезиться и зрачки сужаются. Если кто-то застанет тебя ночью врасплох, то он перережет тебе глотку раньше, чем ты успеешь увидеть его! На огонь смотрят искоса, краешком глаза! Старайся никогда не разомлевать от жары. Жара убаюкивает, расслабляет и превращает тебя в никудышного бойца. Старайся время от времени разминать пальцы. Потягиваясь, напрягай руки и ноги. Ты постоянно должен быть настороже, отдыхай, но никогда полностью не отключайся!

Повторив еще раз свои советы, Патч заворачивался в меховую полость и, сжимая в руках неразлучные пушки, быстро засыпал. Он никогда не храпел, потому что предусмотрительно смазывал ноздри маслом широколистной лаванды, хотя это можно было считать чрезмерной предосторожностью, особенно если учесть, что Патч устраивал лагерь в незаметных или труднодоступных местах. А чаще всего он строго следил за тем, чтобы место бивуака отвечало обоим условиям. Кроме того, он устраивал вокруг лагеря многочисленные ловушки, заботясь о том, чтобы избавить себя от всяких неприятных сюрпризов.

Иногда по вечерам, будучи в хорошем настроении, Патч доверительно раскрывал свои тайны.

— Если честно, Джаг, то у меня нет никаких особых секретов, — говорил он. — Можешь мне поверить. Главное — умение наблюдать и приспосабливаться. Наука выживания не требует ничего большего. Все придет само собой. Ты научишься смотреть на мир моими глазами. Когда-нибудь я тебе расскажу…

— Что вы мне расскажете? — нетерпеливо перебил его Джаг.

— Все и ничего. То, что я познал с тех пор, как появился на свет, и, поверь, мне есть о чем поведать тебе! Я прошел тысячи дорог, подо мной пала не одна лошадь, а уж сколько мне пришлось пострелять… — Патч красноречиво взмахнул рукой и продолжил: — Трудно представить себе то количество песка, что я сожрал, пробираясь безводными бескрайними пустынями, где глаза отвыкают от всяких геометрических форм, за исключением ровной линии горизонта…

— А почему вы нигде надолго не останавливались?

— Потому что не нашел до сих пор стоящего места. Когда где-то основательно устраиваешься; то начинаешь привыкать к своему углу и приходится постоянно себя сдерживать. И тогда ты становишься уязвимым…

— С вами такого никогда не случалось?

— Было раз, если мне не изменяет память. И вот чего мне это стоило, — хмыкнул Патч и распахнул на груди рубашку, показывая беловатый шрам совсем рядом с сердцем — мрачное клеймо смерти, на которое Джаг не раз обращал внимание, не осмеливаясь, однако, задать вопрос о его происхождении. — И если бы только это, — продолжал Патч. — Иногда остаются невидимые глазу раны, которые постоянно жгут тебя изнутри, отравляя душу…

— Вот как?

Джаг не всегда понимал речи Патча и в таких случаях остерегался переспрашивать и лезть ему в душу, чувствуя, что тем самым вторгся бы в запретную зону. Кроме того, он привык к зачастую бессвязным высказываниям старика, к похабным песням, к его нравоучительным поговоркам и прочей болтовне, которую слушал вполуха. Зато он весь превращался во внимание, едва разговор переходил на более серьезные темы.

— Нужно взять себе за правило никогда не оставаться на одном и том же месте больше двух дней, — говорил Патч. — Иначе рискуешь прозевать поезд в рай.

— Что за рай? Что это такое?

— Место, которое больше не существует, если оно вообще когда-нибудь было.

— Вы смеетесь надо мной!

— Нет, нет, честное слово! Это край мечты, где полно травы и цветов, где порхают бабочки, всегда голубое небо, а воздух напоен благоухающими запахами, где обитают стройные, хорошенькие девушки с нежной бархатной кожей, чистые и здоровые, в объятиях которых ты можешь заснуть с уверенностью, что завтра проснешься и встретишь свежий рассвет. Чем не рай?

— Но если такого места нет! А потом, зачем его искать, этот рай, если вы все равно говорите, что ни к чему нельзя надолго привязываться?

Тут Патч сокрушенно качал головой.

— Малыш, меня утомляет твоя логика! Скажи-ка, чем ты рассчитываешь заниматься в жизни?

— Пока еще не знаю. Пойду туда, куда и вы, это точно.

— А потом?

— Когда это — потом?

— Когда меня не станет, что ты будешь делать?

— Я… Посмотрю.

— Что ты посмотришь?

— Ну, не знаю… Буду продолжать.

— Вот это уже лучше. Продолжать, как ты выразился, это то, чем я занимаюсь всю жизнь. А как, по-твоему, что заставляет меня продолжать?

— Ну… Не знаю… Я никогда не думал об этом…

— Так вот подумай, потому что не всегда у тебя за спиной будет кто-то стоять и подсказывать, в какую сторону надо писать!

— Я вас ни о чем не просил. Вы сами захотели взять меня с собой!

— Как раз для того, чтобы передать тебе эстафету, чтобы хоть что-нибудь оставить после себя, когда пробьет мой последний час, чтобы, несмотря ни на что, продолжать жить в тебе! И до тех пор, пока ты будешь продолжать мой поиск, я буду жить! Ты должен всегда помнить о рае, о небесном саде, что бы ни случилось! Для того, чтобы выжить, нужно иметь перед собой цель и стремиться к ней. На протяжении всей своей жизни ты должен пытаться заглянуть за горизонт! Двигайся! Постоянно находись в движении! Только это избавит тебя от сплетен, интриг и ссор! Чем меньше людей встретится тебе на пути, тем лучше, потому что всегда найдется кто-нибудь, кому не понравится твоя физиономия. И если, на счастье, ты окажешься более сильным или более быстрым, можешь не сомневаться, что на смену твоему менее удачливому противнику всегда придет другой. Это непреложный закон! В нашем безумном и диком мире нигде и никогда нельзя чувствовать себя в безопасности. Смерть — повсюду, за каждым поворотом, она следует за тобой неотступно, как тень. Именно поэтому нужно двигаться и еще раз двигаться.

— Вы убили много людей?

Патч надул щеки.

— Я никогда не считал. Видишь ли, делать зарубки на прикладе — не мой стиль. К тому же это не имеет никакого значения. Опасаться нужно тех, кого ты упустил! Либо тех, к кому ты проявил неуважение или оскорбил…

— Вас преследует много народу?

— Откуда мне знать? Одним погоня надоедает и они устают от нее, других на пути поджидают неприятные встречи, болезни, всякие опасности, не считая естественной смерти, которая лукаво подстерегает тебя со дня твоего появления на свет.

— А может, кто-нибудь на вас особенно имеет зуб?

— А ну-ка спи, уже поздно, и завтра нас ожидает тяжелая дорога!

Завернувшись в одеяло, Джаг каждый вечер начинал пересчитывать звезды. Это занятие усыпляло его куда быстрее и надежнее, чем удар дубиной по голове.

Тогда Патч тихонько вставал и готовил себе сладковатый отвар, который прихлебывал маленькими глотками, терпеливо ожидая, пока не улягутся его воспоминания.

— Черт бы тебя побрал, Джаг! Бери защиту не так широко! Ты же раскрываешься! Теперь опусти конец клинка, целься в сердце! Тьфу ты, пропасть! Держи же защиту! Берегись! Если ты будешь стоять как столб, то первый же встречный без труда проткнет тебя, как куропатку, и насадит на вертел! Нет! Не так держишь руку! На высоте бедра, черт возьми, рука идет назад! Мягче движение, мягче и сильнее! А теперь атакуй! Давай, попадай! Да! Прямой удар! Прямой, я сказал! Хорошо! Теперь лучше! После выпада не останавливайся, немедленно возвращайся в шестую позицию, готовься снова отразить удар и тут же ответить!

Клинок сабли, сталкиваясь с широким лезвием мачете, выбивал из стали снопы искр. Гарды оружия гулко звякали под градом сыплющихся на них ударов.

— Ноги ставь под углом, корпус держи прямо! И прекрати смотреть на меня глазами влюбленной жабы. Не на меня надо смотреть, а на мое оружие, на руку, которая распрямляется, пока ты мечтаешь, на мой клинок, обрушивающийся на тебя!

С этими словами Патч нанес Джагу на предплечье легкую царапину, чтобы заставить его внимательнее следить за финтами противника, вовремя разрывать дистанцию и живее парировать удары.

Время шло, и уроки следовали один за другим, без передышки, что не всегда нравилось Джагу.

— Вы говорили, что бесконечные тренировки ничего не дают, — хрипел он, устав до такой степени, что еле держался на ногах, — что нет никакого толку от стрельбы или фехтования в любое время дня и ночи! А мы только этим и занимаемся.

Лицо Патча сразу становилось непроницаемым.

— Существуют две вещи: то, что я говорю, и то, что ты должен делать! — орал он. — Как по-твоему, что ты представляешь из себя в плане науки выживания? Ничего! Ноль! Ты всего лишь сопливый молокосос, неуч, да еще слишком высокого о себе мнения! Ты должен работать и только сопеть в две дырки! Ты обязан грызть гранит науки, грызть и просить еще! Ты должен забыть про усталость, преодолеть самого себя. В эти исключительнейшие времена нужно быть исключительным человеком, чтобы выжить! Ты обязан довести каждое движение до автоматизма, достичь точки шаткого равновесия между поведением, полностью основанным на рефлексах, и способностью здраво рассуждать, анализировать ситуацию, чтобы не дать чувствам, порыву взять над собой верх! Но это придет позже, вместе с мастерством! А пока ты делаешь всего лишь первые шаги. Ну, давай, начинаем сначала!

Утро следующего дня тоже начиналось с занятий, только на этот раз по стрельбе.

— Джаг, сукин ты сын! Нельзя так долго целиться! Ты же не на соревнованиях! Оружие взводишь, доставая его из кобуры, наводишь и сразу же стреляешь! Держи предплечье параллельно земле! Как только наведешь дуло своей артиллерии на цель, тут же нажимай на курок. При таком калибре точность не так уж важна! А что это за поза? Наверное, ты думаешь, что попал на птичий двор, раз машешь руками, как утка крыльями! Ноги согнуты и на ширине плеч, обе руки вытянуты вперед — это хорошо для пехотинца, но не для тебя! Чтобы уцелеть, ты должен стрелять первым!

Джаг снова начинал спорить:

— Но вы же сами говорили, что нужно уметь ждать, анализировать ситуацию, не идти на поводу своих чувств, не поддаваться внезапным порывам, — брюзжал он.

Патч снова выходил из себя.

— Черт бы тебя побрал! — вопил он. — Наверное, ты никогда ничего не поймешь! Все зависит от оружия! Сабля требует рассудительности, но никак не пушка! С твоей «аркебузой» можно выкосить весь лес, тогда чего ждать, спрашивается?

После долгих поисков Патч остановил свой выбор на очень редкой модели ружья, которое обошлось ему в копеечку, если прикинуть, что он отдал за него автомат с пятью снаряженными магазинами.

Речь шла о трехствольном ружье «дриллинг» — два ствола 12 калибра годились для стрельбы картечью, а третий — нарезной, расположенный снизу, предназначался под пулю. Первоначально этот ствол был рассчитан для охоты в горах на серн, туров и барсов с помощью оптического прицела, который можно было поставить за пять секунд.

Но теперь дело имели большей частью совсем с иной дичью… Поэтому ружье выглядело не совсем обычно: приклад и стволы были обрезаны, к нарезному же шли патроны с разрывными пулями, способными при попадании превратить в мелкую щебенку гранитный валун размером с лошадиную голову! Шикарная вещь!

— Эта пушка — как раз то, что тебе нужно, — рассудил Патч, — а третий, вспомогательный ствол — прямо-таки подарок небес! Настоящая ловушка для дураков! Кое-кого ждут пренеприятные сюрпризы! Я-то знаю, о чем говорю…

Он намекал на свою стычку с одноруким, когда насчитал шесть выстрелов и, к своему превеликому удивлению, чуть было не схлопотал седьмую пулю в лоб — к счастью, она лишь слегка обожгла ему щеку. После схватки Патч не успокоился, пока не выяснил все, что касалось седьмого, чуть не ставшего фатальным, выстрела. Таким вот образом ему попал в руки револьвер «комбат магнум стейнлес 357» с барабаном на семь патронов! Вроде бы несущественная деталь, зато какие последствия… С тех пор Патч хранил револьвер как зеницу ока и ни на минуту не расставался с ним, таская в кобуре под мышкой.

Точно так же он не устоял перед «дриллингом».

Перед тем, как окончательно сделать свой выбор, Патч и Джаг перебрали гору оружия: дротики, пистолеты, револьверы, карабин, лук, автомат, но не нашли ничего, что соответствовало бы личности парнишки.

Они испробовали также бритву-вертушку, огнемет, палицу с шипами, не забыв перчатку с острыми как бритва когтями-клинками… короче, все, что было в ходу среди головорезов фриков — придурковатых ублюдков, ошибок природы, редкостных подонков с непредсказуемым поведением.

Однако после пробы каждое новое оружие получало безжалостный приговор Патча.

— Неплохо, — иногда бурчал он. — Нет, не то, слишком хитро и не очень надежно. В любой момент может взорваться у тебя в руках! Слишком сложно! Забавно! Слишком тяжел для тебя! Смешно. А это что такое? Как им пользоваться? Ты имеешь хоть малейшее представление?

В конце концов, после долгах раздумий Патч высказался за компромиссное решение, исходя из способностей Джага.

— Твой конек — холодное оружие, Джаг. Это бросается в глаза, как кактус посреди пустыни, — как-то утром заявил он. — Каждый человек изначально предрасположен к какому-либо оружию. Для тебя — это холодное оружие. С клинком в руках тебе не будет равных! В исключительных случаях, когда понадобится устранить препятствие, снести первую волну нападающих, ты воспользуешься ружьем, это самое лучшее в таких случаях! Поищем тебе что-нибудь подходящее…

Таким вот образом они приобрели «дриллинг», а затем короткую обоюдоострую саблю с утыканной шипами гардой.

С тех пор для Джага наступили тяжелые времена. Патч нападал внезапно, без предупреждения, во время обычного перехода по пустыне или в лесу, при форсировании болот или отравленных рек.

Полностью растерянный, по крайней мере поначалу, Джаг уклонялся от атак и только защищался, затем, когда раздражение брало верх, он переходил в наступление в тайной надежде малость помять старика и тем самым заработать себе пару-тройку дней относительного покоя.

Сабля молнией сверкала в воздухе, и сильные удары градом сыпались на клинок мачете, застывший в непробиваемой четвертой позиции.

— Отличная атака в голову! — с удовлетворением кричал Патч. — А теперь давай в бок…

Подавляя в себе бешенство и отчаяние, Джаг менял направление атаки. Его клинок со звоном падал на мачете, пытаясь пробить третью защиту, тут же возвращался в исходное положение, готовясь отразить ответный удар…

— Седьмая, не зевай! — ревел Патч. — Ответ в локоть, повторить в восьмой! Внимание: атаку-у-ю!

Каким-то хитрым приемом он переворачивал седло Джага и тот кубарем летел на землю, где его уже ожидал Патч, по-прежнему не закрывая рта.

— Вставай, для сиесты еще рановато! Ну, защищайся! Ты должен быть постоянно настороже! Давай, четвертая перевернутая! Поворот запястья! Вот так! Теперь левая нога идет вперед! Да! Хорошо! Поворачиваешься! Поворачиваешься и вскидываешь клинок над головой. Повтори! И не визжи от злобы, сохраняй дыхание для боя! Двигайся. Двигайся! Кружи вокруг противника, будь хозяином положения! И жди своего часа, ищи брешь в защите, как следует держись на ногах: носок правой, пятка левой! Ну, давай, изо всех сил бросайся вперед. Твой удар должен быть решающим, будь он колющий или рубящий, ты слышишь меня: реша-ю-щим!

Иногда, каким-то чудом, Джагу удавалось подловить Патча на выходе из атаки и слегка оцарапать его дубленую кожу. Задетый за живое, тот тут же отвечал точным четким ударом, оставлявшим на теле Джага глубокую царапину.

— Это чтобы отучить тебя от бахвальства! — заявлял Патч. — Ну же, давай, поставь выше защиту!

И звон клинков возобновлялся с новой силой, долетая до холодных гор на крыльях ветра, несущего колючие, больно жалящие песчинки.

Начался Сезон Осадков.

По календарю он шел третьим сразу же за Сезонами Пепла и Самых Длинных Ночей.

Это было кошмарное время года, когда на землю с небес выпадал дождь метеоритов и плавящихся, раскаленных обломков творений рук человеческих.

В течение долгих дней поверхность планеты бомбардировали, снося все на своем пути и уродуя ее неизгладимыми шрамами, потоки обломков астероидов и звездных кораблей, остатки древних галактических армад, которые кружили где-то в безумной глубине космоса, и теперь, неизвестно почему, стремились вернуться к своей исходной точке пылающим мальстримом, влекущим за собой безумные, адские катаклизмы. Каменный и стальной дождь вспарывал земную кору, вызывая жуткие землетрясения, порождавшие бездонные трещины, они непредсказуемо разбегались во всех направлениях, и из их глубин с глухим гулом к небесам вздымались непроницаемые стены пыли.

Этим кошмаром Земля была обязана прежней цивилизации. Люди бездумно и беззаботно насытили Галактику многими тысячами металлических звезд, которые время от времени взрывались и выпадали на поверхность несчастной планеты пылающим, смертоносным дождем.

Наступил период, когда нужно было прятаться в надежном месте, не высовывая наружу даже носа.

Эмпирически удалось составить карты Осадков, и различные поселения возводились, насколько это было возможно, вне опасных зон. Тем не менее, иногда случались и промахи, поскольку произошли неощутимые изменения во вращении небесных тел и теперь нигде нельзя было считать себя вне опасности.

Эти страшные дни Патч и Джаг пережидали в специально оборудованном гроте, где, вдали от огненных ураганов, Патч продолжал обучение. Он показывал Джагу, как коптить мясо, учил его шить, изготовлять боеприпасы, разбирать и собирать различные виды огнестрельного оружия, заставляя его делать это в полной темноте и раз от разу все быстрее и быстрее. Вместе с этим он объяснял ему принцип действия механизмов.

— Прежде всего, нужно попытаться понять, с чем ты имеешь дело, — говорил он. — Все разбирается и становится понятным. Чудес не существует. Никогда ничему не удивляйся, а стремись проникнуть в самую суть.

Джаг внимательно слушал старика, стараясь не упустить ни слова, и засыпал его бесконечными, но вполне уместными вопросами, которые временами заводили Патча в тупик.

— Если бы я знал все, то сейчас не был бы здесь! — раздраженно ворчал он.

— А где бы вы были?

— Разумеется, в другом месте!

— Но где?

— В любом случае, подальше от такого паршивого засранца, как ты! А ну, пошли! Снаружи, похоже, успокоилось, пора немножко размяться!

Тогда они выходили из грота, чтобы пофехтовать или пострелять по банкам, бутылкам, булыжникам или по кусочкам металла, которые Патч бросал в разных направлениях в воздух.

Таковы были их повседневные занятия во время Сезона Осадков.

Когда изнасилованная природа начала приходить в себя, согретая тусклым, рахитичным солнцем, с трудом пробивающимся сквозь однородную пелену облаков и освещающим землю сумрачным светом, Патч и Джаг снова пустились в путь.

Пробираясь через ледяные просторы или заросли тростника, вдвое превышавшего высотой человеческий рост, они шли вперед только на голос, поскольку иначе выбраться из этого проклятого лабиринта было просто невозможно: в отсутствие горизонта путники не могли найти ни одного ориентира, который позволил бы им идти прямо, не сбиваясь с пути. Так неразлучная пара преодолевала черные гранитные хребты, продиралась сквозь непроходимые чащобы, противостояла опасностям, которые подстерегали их в вонючих кварталах полуразрушенных городов.

Именно там Патч преподал Джагу новый урок.

— Ты должен успевать замечать все вокруг себя, — учил Патч. — Я не всегда буду с тобой, чтобы обеспечивать твои тылы! Переходя улицу, иди наискось и следи за окнами, дверями, канализационными люками! Сразу же примечай местечко, которое могло бы послужить тебе убежищем в случае перестрелки! И никому не доверяй! Ни-ко-му! Старайся не допустить также, чтобы тебя окружили, всегда сохраняй для себя хоть один путь отхода. Города, если хочешь знать мое мнение, — гнуснейшие места на земле! К сожалению, их не всегда удается обойти стороной, значит, нужно уметь жить в них. Человек, который постоянно держится настороже, всегда вывернется из любой ситуации, только нельзя никому доверять.

Однажды вечером путеводная нить привела странную пару к берегу безбрежного моря белого песка, сверкавшего миллионами, миллиардами огней, словно все бриллианты мира были собраны в одном месте.

— Это еще что такое? — только и смог вымолвить Джаг, вытаращив от удивления глаза.

— Древние соляные озера, — ответил Патч, — а теперь всего лишь еще одна пустыня.

— Но мы туда не пойдем?

— Конечно же, пойдем. Наш рай может оказаться сразу за ней…

— Но ведь наши лошади ни за что не выдержат такого перехода!

— Они пойдут без груза.

— А как же мы?

— Завтра мы пойдем в деревню и раздобудем там трех песчаных зхоров и воды. Заодно мы узнаем сколько времени потребуется на переход.

Джаг прочистил горло, прежде чем осмелился задать вопрос, который просто-таки вертелся у него на языке:

— А не купить ли нам грузовик?

Патч бросил на него ядовитый взгляд.

— Слишком дорого! К тому же понадобится очень много бензина. Ко всему прочему мы не проедем и сотни метров, как сядем по уши в этом проклятом соленом месиве! На первый взгляд поверхность кажется прочной как бетон, но вряд ли можно найти что-либо более предательское и опасное, чем эта блистающая корка.

— Тогда, быть может, купим гусеничный вездеход?

— Черт бы тебя побрал! — не вынес Патч. — Я не могу поверить, чтобы тебя так привлекали эти помойки на колесах! Ты думаешь, я не заметил, как ты прошлый раз выписывал круги вокруг машины? Держу пари: за то, чтобы забраться вовнутрь, ты готов делать все, что угодно!

Надо признать, что Джаг, действительно, был очарован всем, что двигалось своим ходом. Нужно было видеть его, когда он встречал на дороге одно из этих ревущих, громыхающих чудовищ, усеянных полированными лезвиями кос, поблескивающее никелем радиаторной решетки и выхлопных труб. Парень замирал с открытым ртом и так таращил глаза, что они только чудом не выпадали у него из орбит. Он уже видел четыре машины: одна служила жилищем, и ее волокли оскопленные буйволы; вторая медленно ехала сама, чихая и стреляя выхлопной трубой; третья — голубого цвета — принадлежала банде фриков, а четвертой был патрулировавший дороги танк Проктора. Две последние машины Джаг видел только издалека — в бинокль.

— Эй! Когда закончишь мечтать, поможешь мне разбить лагерь! — крикнул Патч мальчишке, который по-прежнему с отсутствующим видом созерцал расстилающуюся перед ними ослепительно-белую равнину.

На том все и кончилось. Вечером Патч был в ударе и доказал, что такого компаньона, как он, еще надо поискать. Плотно поужинав, он ударился в воспоминания: поведал своему юному другу о некоторых приключениях, в которых, конечно же, всегда оказывался на высоте. При этом он пересыпал свой рассказ анекдотами, шутками, фривольными куплетами и неуклюжими танцевальными па, отчего сам смеялся громче Джага.

— Поди узнай, что обнаружишь, перейдя пустыню, — сказал он, вдруг посерьезнев и возвращаясь к действительности. — Может быть, выйдем прямо к морю…

Джаг, который уже поклевывал носом, встрепенулся и поднял голову.

— К морю? А это еще что?

— Вода. Ничего кроме воды, которая простирается далеко за горизонт.

— Как пустыня?

— Еще больше.

— А как же через него перебраться?

Патч довольно рассмеялся.

— Через него не надо перебираться. Мы спокойно останемся на берегу и рыбалкой обеспечим наше существование.

— Но вы же хорошо знаете, что рыбы практически нигде не осталось, что все воды загажены и отравлены.

— Только не море, Джаг, только не море. Там живая вода, она движется, постоянно перемешивается, очищается и восстанавливается в своем вечном движении!

— Вздор все это!

— Да нет же, правда!

— А вы его уже видели, это ваше море, чтобы так уверенно о нем говорить?

Патч на мгновение прикусил язык.

— Ну, не то, чтобы видел, — признал он наконец, — но я говорю то, что слышал от других. Те, кто мне рассказывал о море, не могли этого насочинять.

— Так что еще невероятного они рассказывали?

— Оки говорили о песчаных берегах, на которых растут деревья с экзотическими фруктами, и бескрайних просторах постоянно движущейся воды: она то поднимается, то опускается; о пенистых гребнях, неустанно бегущих по ее поверхности, о рыбе разных размеров. Некоторые так велики, как несколько лошадей вместе взятых. А еще они упоминали о страшных животных, одетых в панцири, и обитающих в таких глубинах, куда не проникает даже солнечный свет, о сочных моллюсках…

— И тем не менее, — обрезал его Джаг, — что бы мы там делали? Нам бы пришлось повернуть, а? В таком случае, как быть с вашим раем?

— Но море — это тоже своего рода рай!

— Ах, так! Тогда почему оттуда ушли те, кто вам столько про него рассказывал?

Патч снова не нашел, что ответить.

— А кто их знает, — буркнул он после долгих раздумий. — Может быть, то, что нравится одному, не всегда устраивает другого? А потом, вполне вероятно, что те, кого я встречал, были вынуждены убраться оттуда. Сам понимаешь, когда встает вопрос о жизни или смерти… Как бы то ни было, все нужно повидать своими глазами.

Подхватив бутылку со спиртом, он протянул ее Джагу.

— На, выпей глоток, чтобы отпраздновать это дело!

Джаг не совсем понимал, по какому поводу праздник, но не стал отказываться, тем более что обычно старик запрещал ему пить все, кроме воды.

Когда Джаг отхлебнул из горлышка, ему показалось, что в глотку залили добрую порцию расплавленного свинца, который постепенно заполнял сначала легкие, потом желудок, воспламеняя все его тело. Джаг с ужасом подумал, что внутри у него, наверное, все обуглилось.

— Э-э… Эт-то чертовски крепкий напиток, — просипел он, с трудом переводя дыхание и суя в руки Патчу бутылку. — Хотелось бы мне знать, как вы можете пить это?

Сотрясаемый хохотом, Патч прикончил бутылку не отрываясь, за один присест.

И тогда произошло то, чего Джаг никогда не видел: Патч, который обычно без всякого для себя ущерба выпивал гораздо больше, рухнул на землю как подкошенный — он был в стельку пьян.

Вот тут-то, витая в алкогольных парах, он на время потерял над собой контроль.

— Если я переберусь на другой край этой пустыни, для тебя все будет кончено, Баском. Тебе никогда до меня не добраться! Никогда!

Навострив уши, Джаг попытался выудить еще что-нибудь интересное из пьяного бреда Патча. Но тщетно. Стоило лишь задать ему уточняющий вопрос, как Патч замолчал и с отсутствующим видом уставился в пустоту, икая и порыгивая.

Затем, неизвестно по какой причине, он продолжил, приведя в порядок свои мысли:

— Она была красива, сынок! Чертовски красива! Длинные черные волосы… черные, как задница самого дьявола! Ноги, казалось, все никак не кончались, от одного их вида пересыхало в горле. А груди! Какие у нее были груди! Стоило протянуть к ним руку и они сами прыгали тебе навстречу! Устоять перед ней было не просто… Для этого требовалась закалка богов, а я был всего лишь человеком!

Составляя вместе отрывочные воспоминания Патча, Джаг сумел восстановить прошлое своего наставника. Ну, если не все, то его значительную часть. На первый взгляд это была классическая история, банальная история любви, примеров которой известно человечеству немало с момента возникновения мужчины и женщины.

В свое время Патч работал совместно с одним типом по имени Баском. Они оба возглавляли небольшую группу охотников, основное занятие которых заключалось в поставке рабов Властителям севера.

В один прекрасный день Патч сдуру влюбился в девушку из болот — несравненную красавицу, за которую они могли сорвать сказочный куш. Потеряв голову, Патч сбежал ночью с девчонкой, пристрелив на прощание Баскома.

К несчастью, тот выкарабкался, и с тех пор Патч был вынужден постоянно бежать, заметая следы, пересекая пустыни и горы, которые доселе считались неприступными, в надежде оторваться от возможных преследователей.

Именно это не давало покоя Патчу.

В этот вечер старик заснул первым.

Деревенька состояла из халуп, на скорую руку сложенных из подручного материала: жести, досок от ящиков, самана: эдакая жилая дыра, последний след Постцивилизации перед ее окончательным угасанием.

— Ты что, действительно собираешься перейти Солонку? — картаво защебетал хозяин притона, обдавая пришельцев таким зловонным дыханием, что им можно было запросто уложить буйвола. — В таком случае тебе следовало бы запастись более упитанным попутчиком, чем этот, — пошутил он, кивая в сторону Джага. — Луни и грифы клювы себе пообломают. Да и тебе самому, если вдруг кончится продовольствие, нечем будет полакомиться, разве что косточки обсосешь!

Закончив свою тираду, он разразился истерическим визгливым смехом, как-то не вязавшимся с его солидной комплекцией, большим подрагивающим брюхом, бившимся о стойку, заляпанную подозрительными пятнами и загаженную мухами.

Патч поднялся рано утром хмельной и разобранный до невозможности, но несколько чашек черного кофе со щепоткой пороха быстро привели его в чувство. Почувствовав себя бодрее, он разбудил Джага, правда только с третьего раза.

В Богом забытую деревушку, приткнувшуюся у края Великой соляной пустыни или Солонки, как ее еще называли, они шли в облаках едкой соленой пыли — это «райское» местечко постоянно обдувалось ветрами, тянущими из пустыни.

Шум вокруг стоял страшный: беспрестанно хлопали ставни, северный ветер, завывая, лез во все щели и нес с собой тучи тончайшего песка, от которого не было спасения нигде, даже в постели.

— Чтобы жить здесь, нужно быть чокнутым, — произнес Патч. — От постоянного воя ветра свербит в ушах, а проклятый песок все время скрипит на зубах.

— Это не песок, — возразил хозяин притона. — Это стертые в порошок кости тех, кто рискнул бросить вызов Солонке!

Он снова захохотал, взвизгивая при этом как старая вдовушка, окончательно потерявшая надежду вторично выйти замуж.

Допив пойло из перебродивших листьев, Патч и Джаг вышли наружу. Им тут же ударил в лицо порыв злого колючего ветра.

— Толстяк подсказал, что в конце этой улочки живет торговец скотиной, — произнес Патч. — Я хочу посмотреть на его зхоров. Ты идешь со мной?

— Я пройдусь по деревне и потом присоединюсь к вам, — ответил Джаг, почувствовав вдруг непреодолимое желание поближе познакомиться с клоповником, в который они попали.

— Хорошо, только не задерживайся и будь осторожен!

Джаг подождал, пока крепкая фигура наставника не исчезла за углом барака, и приблизился к сараю, подрагивающему под ударами порывистого ветра. Он заприметил его, еще когда они входили в деревню.

Пристальный взгляд, брошенный между неплотно пригнанными досками, подтвердил его первое впечатление, и Джаг не смог сдержать восхищенного свиста. Значит, зрение его не подвело, когда, проходя первый раз мимо сарая, его внимание привлекла мимолетная красно-белая вспышка.

Толкнув легко подавшуюся створку ворот, он на цыпочках вошел в сарай, словно в светлицу.

Под крышей этой утлой дощатой хибары покоилось настоящее сокровище — машина на трех колесах, какой он до сих пор еще никогда не видел, но слышал от Патча, что такие есть и называются они мотоцикл с коляской.

Монстр, а иначе его и нельзя было назвать, покоился в центре сарая, массивный, огромный и в то же время элегантный, сверкая полировкой и хромированными деталями, в которых парнишка мог видеть собственную искаженную физиономию: то круглую, как огромный экзотический плод, то вытянутую и узкую, как клинок сабли.

Совершенно очарованный открывшимся ему зрелищем, Джаг ходил вокруг сверкающей машины, чтобы получше ее разглядеть. Она не шла ни в какое сравнение с уже виденным им громыхающим металлоломом! Кому может принадлежать такое чудо? Учитывая его ухоженный внешний вид, было ясно, что мотоцикл поставили в сарай совсем недавно.

Джаг робко протянул руку и коснулся полированной поверхности металла. Осмелев, он положил на выпуклый бензобак ладонь и стал любовно поглаживать его.

Он не пропустил ни одной детали: ни ярко-красного обтекателя, ни поблескивающего мотора, ни колес с посеребренными спицами, ни изящно изогнутых длинных выхлопных труб, ни широкого кожаного седла, ни украшавшей переднюю часть машины головы дракона с глазами-фарами. Всего коснулась его дрожащая от волнения рука.

Не в силах больше сдерживаться, Джаг неожиданно для самого себя оседлал металлического коня и заерзал на сиденье, усаживаясь поудобнее и мысленно представляя себя божеством, покоящимся на облаках. По его телу пробежал сладостный трепет, когда он подался вперед и, припав животом к бензобаку, положил руки на обвитые кожей ручки руля. Джаг уже видел себя мчащимся по дорогам: ветер свистел у него в ушах, земля мелькала под ним с такой скоростью, что трудно было различить какие-то детали, тело ощущало все неровности дороги, а нос пощипывал едкий запах бензина. Человек не мог не чувствовать себя высшим существом, управляя таким болидом.

Джаг с головой погрузился в сладкие мечты, но его грубо вернул к суровой реальности чей-то жесткий голос, словно бичом хлестнувший по ушам:

— Живо убери с машины свою грязную задницу!

Сначала Джаг подумал, что это Патч застукал его на месте преступления. Но поскольку тембр голоса не соответствовал вокальным данным наставника, он обернулся и увидел затянутого с ног до головы в черную кожу человека, чей силуэт четко вырисовывался на фоне светлого прямоугольника распахнутых ворот сарая.

Высокий, худощавый, с выбритыми висками и гребнем жестких волос, украшавших его шлем, пришелец стоял, чуть расставив опущенные вниз руки в перчатках с проклепанными крагами, и в его взгляде Джаг не видел ни грамма доброжелательности. На бедрах пришельца висели две кожаные кобуры, из которых торчали рукоятки зловещих длинноствольных револьверов.

Ощущение блаженства, в котором несколько секунд назад купался Джаг, уступило место паническому страху. Крупные капли холодного пота выступили у него на лбу, ледяными струйками потекли по спине.

Тип, стоявший на пороге сарая, носил знак Экзекуторов — шрам через весь лоб. А Джаг был немало наслышан о «подвигах» Экзекуторов. Патч долго рассказывал о них, описывая этих людей как безжалостные машины смерти, которым лучше не попадаться на глаза.

Обученные всем приемам ведения боя, они специализировались, тем не менее, на каком-то одном виде оружия, название которого становилось их именем. Повсюду ходили страшные слухи о Уэбли, Ятагане, Топоре, Палаше, Винчестере, Динамите и многих других, чьи имена Джаг просто не запомнил.

Дела Экзекуторов становились легендами, в песнях восхвалялись их боевые подвиги, а зловещая репутация не знала границ. Они предлагали свои услуги всем, кто мог хорошо оплатить их. И, если уж они подписывали контракт, то не было такой силы, которая могла бы остановить Экзекуторов на полпути.

— Сейчас ты слезешь и как следует выдраишь седло, которое осквернил своей паршивой вонючей задницей! Быстро! Языком!

Джагу казалось, будто его голова заполнена густым серым туманом, в котором вязли все мысли. В ушах у него звенело, парень не соображал, где он, что с ним происходит, как ему действовать дальше. Его полностью затопила холодная липкая волна страха. Он слышал неразборчивые звуки, сливавшиеся в один сплошной фон, слова не достигали его сознания, теряли свое первоначальное значение.

— Ты слезаешь или нет, сукин ты сын?

Туман в голове Джага только-только начал рассеиваться. Он уже собрался было повиноваться приказу, когда в воздухе что-то свистнуло, и плетеный хвост бича обвился вокруг его шеи.

Буквально вырванный из седла, Джаг перевернулся в воздухе и грохнулся коленками на каменистый пол.

Нога незнакомца тут же опустилась ему на спину и придавила к полу сарая, а бич натянулся, затягиваясь вокруг шеи мальчишки и вынуждая его поднять голову.

— Нужно немедленно повиноваться, когда тебе приказывает Двойная Шестерка, сопляк, — ухмыльнулся еще один пришелец, здоровенный костлявый тип с одним глазом, только что появившийся на пороге сарая. — Если он хочет, чтобы ты вылизал седло, нужно вылизать. Ты понял?

— Никогда! — прохрипел Джаг, упрямо мотнув головой.

От жестокого удара кованым сапогом по ребрам Джаг покатился по земле как куль, набитый тряпьем. Перекатываясь через себя, он смог освободиться от проклятого бича и попытался встать на ноги. В следующий момент он успел заметить только меховую гетру, украшенную позвякивающими бубенчиками, затем хрустнули хрящи носа, и поток крови хлынул ему в горло.

Оглушенный, он опрокинулся навзничь, проклиная свое любопытство всеми известными ему ругательными словами. Какого черта он потащился в этот сарай? Старик был тысячу раз прав, называя его лопухом и бестолочью. Он, Джаг, действительно, ни на что не был годен. Слава Богу, что он хоть не обмочился от страха!

Внезапная жгучая боль заставила его сначала выгнуться, а потом сжаться в комок. Страшный удар бича, обрушившийся ему на спину, казалось, рассек мясо до самых костей. Джаг взвыл и, не помня себя от боли, метнулся вперед, упал рядом с мотоциклом. Ударившись лицом о колесо, он рассек губы о туго натянутые хромированные спицы.

Парнишка попытался шевельнуться, но не смог: толстые грубые подошвы сапог придавили к каменистому полу сарая оба его запястья. Джагу показалось, будто у него затрещали кости.

Он с трудом подавил рыдания, рвавшиеся из его пересохшего горла. Боже правый! Сколько же их свалилось на него одного? Как минимум трое: Экзекутор, здоровяк с бичом и еще один в меховых гетрах с бубенчиками. Трое — это одновременно и много и мало. «Дриллинг» по-прежнему был при нем, и при определенном навыке и везении можно было бы попробовать…

Чувствуя во рту солоноватый привкус крови, Джаг попытался вспомнить советы Патча, но в голову ему не пришел ни один подходящий. Уж кто-кто, а старик никогда бы не попал в такую западню!

— Так ты будешь лизать? — снова рявкнул одноглазый, ткнув Джага в щеку рукояткой бича.

И тогда парнишка понял, почему боль от удара, обрушившегося ему на спину, была столь невыносимой: в хвосте бича поблескивали маленькие крючки. Вряд ли его спина представляла собой приятное зрелище!

Второй удар пришелся по ягодицам. В воздух полетели клочья разодранных штанов и капельки крови. Джаг вцепился зубами в серебристую спицу, чтобы не закричать, умоляя о пощаде.

— Давненько мне не доводилось видеть такой свежей задницы, — с мерзкой ухмылкой произнес одноглазый. — В этом возрасте почти нет разницы между задницей мальчика и девочки. У меня появились интересные мысли…

Обезумев от страха, боли, злости и ненависти к своим мучителям, Джаг вдруг забился на полу, словно рыба, выброшенная на берег. Однако его безуспешные дергания ни к чему не привели. И он затих, уткнувшись лицом в пол, побежденный и обессиленный.

— Смотри-ка, мы имеем дело с крутым парнем! — насмешливо констатировал здоровяк, поигрывая бичом.

— А ведь от него хотели не Бог весть что, — отозвался второй голос, принадлежавший, как понял Джаг, типу в позвякивающих меховых гетрах, — просто немного прибрать за собой и все. Это не так уж много!

— В наши дни для молодежи нет ничего святого, она не уважает никого и ничего, — заговорил Двойная Шестерка. — Хорошие манеры ушли в прошлое. Что делать, это проблема воспитания и ничего больше. У нас есть еще время, чтобы немного пообтесать этого плута?

— На мой взгляд, на такое дело время всегда есть, — отозвался одноглазый. — Стоит лишь взяться. Кроме того, это пойдет ему на пользу.

— Дрессируют и старых лошадей, — вставил свой пятак Позвякивающие Гетры. — Не вижу причин, почему бы нам не обломать этого жеребчика! Надо только придумать как.

— Я мог бы засунуть ему в задницу ручку моего кнута, — задумчиво произнес одноглазый, — и проталкивать его через поганые потроха этого бездельника до тех пор, пока он не покажется у него изо рта. Думаю, это несомненно научит его хорошим манерам!

— Не уверен, — перебил его Двойная Шестерка, — совсем не уверен. Нынешняя молодежь погрязла в пороке: ты уверен, что это не доставит ему удовольствие? Нет, нужно что-либо другое, более убедительное…

Последние слова Экзекутора потонули в общем хохоте. Через минуту-другую в сарае установилась тишина, слышен был только заунывный посвист ветра, гулявшего за дощатыми стенами.

Внезапно к завыванию песчаной бури прибавился новый звук — резкий высокий свист.

Джаг услышал чирканье зажигалки, за которым последовал глухой хлопок и вспышка, разогнавшая окружающий полумрак и высветившая все предметы в сарае ярким устойчивым светом.

Мальчишка почувствовал незнакомый запах и услышал, как к нему начало приближаться прерывистое высокое гудение… Резко повернув голову, округлившимися от ужаса глазами он увидел рядом со своим лицом узкий тугой факел синего пламени. Потрескивая, вспыхнула прядка волос его густой шевелюры, и характерный запах тут же заполнил сарай, словно здесь смолили дичь, прежде чем насадить ее на вертел.

— Потихоньку, Гор, потихоньку! — скомандовал Двойная Шестерка. — Посмотрим, может, он передумал, а уж если нет, тогда поджарим его живьем. Вполне вероятно, что наш юный друг решил-таки вылизать седло. Молодежь, она часто принимает противоречивые решения!

— Это было бы слишком просто! — возмутился одноглазый. — Уж если поднимаешь палку, нужно бить, иначе где же наука?

— Верно, согласился Позвякивающие Гетры, — какое же это воспитание без наказания?

— Я вижу, вы со мной не согласны, друзья, — вздохнул Двойная Шестерка с оттенком ложного сожаления в голосе. — Хорошо! Раз надо наказать, давайте накажем! У тебя есть идеи, Гор?

Гором, несомненно, звали типа, который держал в руках газовую горелку. Джаг не смог бы сказать, как он выглядел. Он видел только его руку, сжимавшую горлышко баллона с газом. Теперь его мучителей было четверо. Это конец. В общем-то, у него с самого начала не было ни малейшего шанса. Его судьба была решена в тот самый момент, когда его застукали в сарае. Повиновался бы он команде Экзекутора или нет, это никак не изменило бы положения дел. Для четверки подонков он представлял собой всего лишь очередное развлечение. Они никогда не оставили бы его в живых. Ему предстоит закончить жизнь здесь, в мерзком, продуваемом всеми ветрами сарае, не имея никаких шансов применить на практике знания, которыми с ним щедро поделился учитель. Джаг понимал, что превратился в скотину, которую с шутками и прибаутками вели на бойню.

— Для начала не мешало бы малость разогреть ему задницу, — предложил Гор отвратительно скрипучим голосом, — чтоб она пошла пузырями. Тогда этот щенок надолго запомнит урок. Потом его можно будет привязать к лошади и запустить в Солянку… Неплохая идея, верно?

— Возможно, это будет чересчур быстро, но мне твое предложение кажется довольно занятным, — оценил совет приятеля Двойная Шестерка. — Давай! Ну-ка, ребята, держите щенка покрепче!

Смирившись со своей участью, Джаг закрыл глаза.

Чьи-то руки рванули в сторону штаны Джага, уже вспоротые крючками бича, когда, как гром среди ясного неба, прозвучал еще один голос, заставивший всех замереть.

— Никому не двигаться без моего разрешения! Одно шевеление — и вы все покойники! Понятно?

Патч! Это был Патч! Он пришел! Джагу хотелось рассмеяться, броситься ему на шею, рассказать, как он рассчитывал на него, как ждал его возвращения, но он молчал, чувствуя глубокий внутренний надлом. Ему казалось, что он способен до скончания века лежать на каменном полу, плача от облегчения.

— Как дела, Джаг? Что же это получается? Выходит, я не могу тебя оставить и на пять минут, чтобы ты не влип в какие-нибудь неприятности? Ты меня слышишь, дырка от задницы?

Непроизвольная дрожь пробежала по телу Джага. Какое счастье вновь услышать ворчливый голос старика! Тем не менее, он был прав на все сто процентов, поскольку его слова полностью соответствовали сложившейся ситуации.

К Джагу вернулся дар речи.

— Все хорошо, — просипел он, — особенно теперь, когда вы здесь!

— Хорошо, — откликнулся Патч. — Очень хорошо.

В действительности все было не так хорошо, как ему хотелось. Он держал четверку негодяев под прицелом, но это никак не решало проблему. Джаг находился на линии огня, и противники Патча не собирались так просто лишиться такого козыря.

Самым лучшим в такой ситуации было набраться терпения и проявить выдержку. Нет никакого позора, если стороны мирно разойдутся и полюбовно уладят конфликт. Джагу останется лишь перевязать свои раны. В конце концов, он сам виноват в том, что с ним произошло. Ему это послужит хорошим уроком. С какой стороны ни подойди к проблеме, такой выход представлялся наилучшим.

— Полагаю, всем будет лучше, если мы договоримся, — заявил Патч. — Но сначала мне бы хотелось, чтоб специалист по разогреванию задниц бросил свой инструмент!

Гор повиновался с молчаливого согласия Двойной Шестерки.

Горелка со звоном упала на пол и покатилась, вынуждая Позвякивающие Гетры отскочить в сторону, освобождая тем самым правое запястье Джага, который, пьянея от всепожирающего желания отомстить за пережитый страх и унижение, выхватил «дриллинг» и упер стволы в пах человека с бичом.

— Нет, Джаг! Нет! — заорал Патч не своим голосом, видя, что теряет контроль над ситуацией.

И тогда начался настоящий кошмар.

Джаг нажал на курок, и «дриллинг» изрыгнул заряды картечи сразу из обоих стволов 12 калибра. Одноглазого подбросило вверх и отшвырнуло к дальней стене. Кучный заряд крупной картечи почти разорвал его пополам.

Оказавшись свободным, Джаг подхватил с пола газовую горелку и бросился на ее хозяина, застывшего от неожиданности с отвисшей челюстью. Оба покатились по полу, и Джаг, дрожа от ярости, сунул сопло горелки в рот своего противника.

Пользуясь тем, что Патч не мог пустить в ход свою артиллерию из боязни зацепить пацана, находившегося на линии огня, Двойная Шестерка выхватил револьвер и несколько раз выстрелил, прячась за своим мотоциклом.

Раненный в правый бок, Патч все же успел нажать на курки обоих своих пушек, прежде чем, закрутившись волчком, повалился на пол у старой поилки, служившей теперь ящиком для инструментов.

Кошмарный залп одной из «гаубиц» Патча начисто снес голову Позвякивающим Гетрам. Какое-то мгновение его обезглавленное тело, покачиваясь, продолжало стоять с опущенными руками, потом плашмя грохнулось на пол, заливая его потоками крови, толчками выбрасываемой еще работающим сердцем из разорванных артерий и вен.

Второй заряд картечи попал в мотоцикл, разнес вдребезги коляску и вспорол бензобак, откуда веером выплеснулся мгновенно воспламенившийся бензин. Топливо растеклось по полу, залило стенки сарая и с ног до головы окатило Двойную Шестерку, который с воплем ужаса выскочил из-за своего укрытия, не выпуская, однако, из рук оружия.

Джаг, словно одержимый, не мог думать ни о чем, кроме мести. Рыча от ярости и бешенства, он не слышал душераздирающего визга своего противника. С удесятеренными силами он все глубже совал в его распахнутый рот сопло газовой горелки, не замечая ужасных последствий своей работы: кожа сначала вздувалась пузырями, которые затем лопались; мясо обугливалось и трескалось; глаза превратились в две черные горошины; лицо осело, словно выеденное изнутри безумным пламенем; губы ороговели и почернели; зубы начали крошиться и проваливаться в глотку, где клокотал синий тугой факел пламени… Но Джаг не различал никаких деталей этого невыносимого зрелища, как не ощущал и кошмарного запаха обугленного мяса, исходившего от горящего изнутри черепа.

— Джаг! Осторожно!

Превратившись в живой факел, Двойная Шестерка бежал вперед, не разбирая пути, вместо того, чтобы кататься по земле, пытаясь сбить пламя. И он бежал прямо на Джага.

Патч сунул руку под мышку и испытал неприятное удивление, ощутив под пальцами пустоту. Черт возьми! «Комбат магнум стейнлес» выскользнул из кобуры, пока он изображал из себя вертящегося дервиша! И сейчас бесполезно искать его, потому что, по мере того как бензин хлестал во все стороны из разорванного бензобака, огонь быстро охватывал весь сарай.

Сквозь стену огня Патч видел, как Двойная Шестерка приближался к мальчишке.

— Дж-а-а-а-г!

Стряхнув с себя чары мстительности, Джаг внезапно осознал происходящее. Он обернулся в тот момент, когда Двойная Шестерка помчался на него, в последнем усилии подняв револьвер, оскалившись и страшно гримасничая, пытаясь найти в себе силы, чтобы не закрыть глаза, тогда как лицо его, поросшее трехдневной щетиной, уже начало, потрескивая, гореть.

Движимый скорее рефлексами, чем сознанием, Джаг в отчаянии направил горелку на противника, едва тот открыл огонь с обеих рук.

— Джаг! — пронзительно вскрикнул Патч, чувствуя, как железная рука страха сжала его сердце.

Забыв о сверлящей боли в правом боку, он схватил вилы, лежавшие в поилке и, выставив их перед собой, бросился вперед. Проскочив с диким воплем через завесу огня, Патч оказался на месте драмы. Ему хватило доли секунды, чтобы увидеть Джага, по-прежнему держащего в одной руке газовую горелку, нацеленную в пустоту, а другой схватившегося за окровавленную голову.

Чуть в стороне, покачиваясь из стороны в сторону и вытянув перед собой руки, как робот, шагал Двойная Шестерка. Его кожаный костюм местами уже обуглился и сбежался, обнажив худое тело, усеянное страшными волдырями.

Стиснув зубы, Патч изо всех сил нанес удар вилами. Пять заостренных зубьев вонзились в живот Двойной Шестерки. Тот судорожно выгнулся, и окровавленные острия показались с другой стороны его тела. Отброшенный назад мощным ударом Патча, который уже не помнил себя от ярости и боли, он ударился о подпорную балку и так и остался стоять, пришпиленный к ней вилами, словно жук в коллекции натуралиста.

Даже не задержавшись взглядом на горящем трупе, Патч двинулся было к Джагу и тут заметил на пороге сарая чей-то силуэт. Друг? Враг?

Почти тут же с порога грохнул выстрел, давая Патчу однозначный ответ на все его вопросы. Он бросился на землю, понимая, тем не менее, что целились не в него, поскольку нужно быть из рук вон плохим стрелком, чтобы не попасть в человека, который не ожидает нападения.

Но, если стреляли не в него…

Патча охватило чувство панического страха, и в этот миг он понял, насколько изменился, не отдавая себе в этом отчета. Безвозвратно ушло то время, когда его больше всего на свете заботили проблемы собственного выживания. Теперь его жизнь оказалась накрепко связанной с судьбой этого паршивого сопляка. Без него Патч уже не мыслил своего существования.

Полуоглушенный, он приподнялся, ища взглядом мальчишку, и увидел, как тот катится по полу, пытаясь ускользнуть от огня, который, спустя мгновение, облизывал своими жгучими языками то место, где секунду назад находился Джаг.

Завершив свой акробатический номер, Джаг схватил «дриллинг» и, сидя на полу, замер, нацелив на двери сарая все три ствола обреза.

Патчу показалось, что время остановилось. Перед его мысленным взором чередой пронеслись подробности схватки, и он понял, что с ними ничего серьезного не случилось. Он слышал гудение бушевавшего вокруг пожара, раздуваемого стонущим за пылающими стенами ветром, чувствовал щекочущий ноздри запах пороховой гари и вонь обугленной падали. Он видел, как в последних судорогах корчилось тело того, кого еще недавно звали Гором. Краем глаза Патч заметил, что от горящего тела Двойной Шестерки воспламенилась балка, к которой он был приколот вилами. Боль с новой силой запульсировала в его правом боку.

Джаг неподвижно сидел и, словно окаменев, глядел на своего противника, закутанного в длинный черный плащ и приближавшегося к нему с револьвером в руке.

— Джаг! — заревел Патч, теряя над собой контроль.

Пришелец повернул на крик голову и тогда старик все понял.

В то же время из-под плаща показалась вторая рука с револьвером, и его черный зрачок уставился прямо в лоб Патча.

— Джаг! — прохрипел он чуть слышно. — Джаг…

Наконец громыхнул «дриллинг».

Черный Плащ схлопотал пулю прямо в живот. Под воздействием взрывного заряда его разорвало на уровне поясницы, и верхняя часть, закутанная в плащ, мрачной кометой пролетела через сарай и упала на пороге охваченного огнем строения.

— Боже мой, — только и смог пробормотать Патч, — Боже мой!

Обретя обычную ясность мысли, он заметался по той малой части сарая, которая еще не горела, в поисках своей артиллерии, разбросанной там и сям в ходе кровавой стычки.

Лишь позже, когда они перевязали раны, оказавшиеся к счастью поверхностными, Джаг затеял разговор на мучившую его тему.

— Вы на меня сердитесь? — спросил он наставника, смазывавшего сапоги касторовым маслом. — С тех пор, как мы вернулись, вы со мной не обмолвились ни единым словом, а это на вас не похоже!

— А чего с тобой говорить? Ты все равно все делаешь по-своему!

— Я не думал, что все так обернется, — пожаловался Джаг. — Я хотел только получше рассмотреть мотоцикл.

— Я всегда советовал тебе держаться подальше от всего, что имеет колеса.

— Но я не сделал ничего плохого, просто эти типы оказались какие-то чокнутые!

— Так будет везде, куда бы ты ни отправился. Особенно, если ты будешь продолжать вертеться вокруг того, что тебе не принадлежит.

— Да я же не хотел украсть этот мотоцикл!

— Научись оставаться на своем месте: не шляйся там, где тебе нечего делать. Иди своей дорогой и не высовывайся, а уж если высовываешься, так следи за тем, чтобы овчинка стоила выделки. В таком случае, научись также рассчитывать только на себя! Я не всегда буду рядом с тобой…

— Вы рассердились, правда?

Патч со вздохом отложил сапог и встретился взглядом с глазами мальчишки.

— Я скорее разочарован, если уж ты меня спрашиваешь.

— Однако мы выкрутились. Я считаю, мы могли бы образовать прекрасную команду!

Патч снова вздохнул и прикрыл глаза.

— Нет, вы только послушайте его: мы выкрутились! У меня дырка в боку, он сам лишился мочки уха, за спиной осталось пять трупов! И ты считаешь это хорошей работой?

— А разве не так? Мы же живы.

— По правде говоря, в этом нет твоей заслуги. Если бы ты дал мне возможность вести операцию по моему усмотрению, вместо того, чтобы утолять свое личное мелкотравчатое злопамятство, обошлось бы без насилия и крови. Продолжай в том же духе, и, я думаю, тебе не удастся отпраздновать свое совершеннолетие.

— Я больше не допущу такой ошибки. Следующий раз я постараюсь сохранить хладнокровие.

Патч устало кивнул головой.

— Следующий раз, если тебя интересует мое мнение, постарайся не застывать во время перестрелки, как старый жир на холодной сковородке.

Джаг сразу же посерьезнел.

— Вы все сами видели, это было не очень просто…

Патч согласно кивнул. Та сцена все еще стояла у него перед глазами, тем более, что она чуть было не стоила ему жизни. Он никак не мог забыть обращенный к нему бездонный зрачок револьвера. Давно уже он не оказывался на волосок от смерти!

— Заруби себе на носу одно простое правило: нажимай на курок, как только наведешь оружие на противника. Мне уже устал язык повторять тебе эту истину!

— Согласитесь, однако было от чего прийти в изумление.

Патч вспомнил картинки недавнего прошлого.

Перед его мысленным взором сперва появился высокий силуэт в широком черном плаще и лицо, обернувшееся к нему, когда он заорал, пытаясь прогнать наваждение, жертвой которого стал Джаг… Большие глаза, подкрашенные красновато-коричневыми с золотистым отливом тенями, изящный прямой нос, полные губы, полыхающие ярко-алой помадой, выглядящей почти неприличной на фоне бледных припудренных щек… Женщина! Вот почему Джаг оцепенел от изумления!

— Наведенное оружие должно выстрелить, и точка! Тебя не должна волновать личность противника. Женщина убивает так же хорошо, как и мужчина, постарайся навсегда запомнить это! И не строй себе иллюзий относительно этих созданий. На протяжении более-менее долгого периода времени они способны только создавать серьезные проблемы…

Джаг ехидно ухмыльнулся.

— Вы знаете, о чем говорите!

Выражение удивления, смешанного с недоверием, застыло на лице Патча.

— Что это ты несешь?

— Проблемы, созданные женщинами, вы в них знаете толк, верно?

— А ну-ка, объяснись, — потребовал Патч, прищуриваясь.

— Ну… Вы сами должны знать… Это ваше дело… Хотя, если уж мы составляем одну команду, ваши неприятности автоматически становятся моими!

— Подожди-ка, о чем это ты ведешь речь?

Глядя на мрачное лицо Патча, Джаг мало-помалу растерял свою былую уверенность.

— Я лишь повторяю то, что вы мне сами рассказывали… Нужно признать, правда, что тогда вы были не совсем в себе…

— Я всегда знаю, что делаю, дырка от задницы, даже когда кажусь выпившим. Просто-напросто, есть такие вещи, о которых с бухты-барахты не расскажешь, для этого есть свои методы… А о чем, вообще-то, я тебе рассказывал?

— Обо всем. О той женщине, которая…

— Ее звали Серена. Черт с тобой, раз уж мы — одна команда. Ну и что?

— Так вот, вы говорили, что она была очень красива, рассказывали про ее волосы, о… ее прелестях… Вы рассказали о побеге, о вашем партнере Баскоме, которого вы вроде бы прикончили, но который выжил и теперь пытается вам за все отомстить. Это все.

— У Баскома есть кличка, и тебе не помешает ее запомнить. Из-за перепонок между пальцами на руках его окрестили «Гусем лапчатым». Но этот маленький недостаток не мешает ему бить кулаком и мастерски стрелять. Что-что, а уж это я тебе гарантирую!

— Вы думаете, что он все еще зол на вас?

— Я знаю, как вел бы себя в аналогичной ситуации, окажись на его месте… Именно поэтому я продолжаю свой путь.

— А если он умер?

Патч покачал головой.

— На его месте я бы не умер… Он жив.

— Сколько уже прошло времени?

— Восемь сезонов до нашей с тобой встречи, может чуть больше.

— Вы его с тех пор не видели? Хотя бы издалека… Или может быть что-нибудь слышали?

— Я опережаю слухи.

— А почему бы вам его не подождать? Один на один, вы, наверное, смогли бы поставить точку в этой истории?

— Это дело касается только нас двоих. Баском не хотел бы, чтобы кто-нибудь другой прикончил меня, да и я не хочу, чтобы посторонний человек сделал мою работу. Что касается ожидания — это не в моем вкусе. Не то, чтобы я испытывал страх, нет, просто мне нечего защищать…

— Как же нечего, а свою жизнь? А покой?

— Меня не очень-то беспокоит дальнейшая судьба.

— А рай, про который вы мне все уши прожужжали?

— Я верю в него, и когда доберусь туда, настанет время прекратить бег и встретить противника лицом к лицу. Я найду подходящий мотив. Но мы еще не в раю, — подытожил Патч, обводя рукой бескрайние просторы Солянки. — Я достал у перекупщика трех зхоров, их должно хватить. Мы могли бы отправиться в путь завтра на рассвете, пока солнце не поднялось высоко. Что скажешь?

— Можно задать вам один вопрос?

— Я все думал, осмелишься ты или нет. Валяй, спрашивай.

— Что стало потом с Сереной?

— А ты как думаешь?

— Она умерла?

— Нет.

— Вы… Вы ее продали?

— Нет.

— Тогда что же?

— В одну прекрасную ночь, когда мы остановились на ночлег, прекрасная птичка улетела…

— Вы позволили ей уйти?

Патч горько улыбнулся.

— На прощание она оставила в моем теле несколько сантиметров стали.

Тут, наконец, Джага осенило.

— Так вот отчего у вас шрам на груди!

— Именно от того!

— И вы никогда не пытались найти ее?

— Нет. Это ни к чему. Запомни, мой мальчик, насильно мил не будешь. Я был без ума от нее и думал, что мало-помалу она привыкнет ко мне. А в действительности произошло все наоборот. Каждый день, каждый час, проведенный ею рядом со мной, наполнял ее сердце лютой ненавистью. Рано или поздно чаша терпения должна была переполниться. В ту ночь она отдалась мне с таким пылом, словно была без ума от любви… Мне показалось, что я добился своего, что те чувства, которые я испытывал к ней, вернулись ко мне сторицей… На самом же деле она хотела просто-напросто измочалить меня, усыпить бдительность, превратить в полуоглушенного, пресыщенного физической близостью самца, одуревшего от усталости и совершенно беззащитного. Именно тогда она и пустила в ход кинжал. В ту ночь клинок не только проткнул мою дубленую шкуру… Скажу прямо: когда ко мне вернулось сознание, я не шевельнул даже пальцем, чтобы спасти свою жизнь. Для меня все было кончено. Я лежал под звездным небом с кинжалом между ребер и ожидал конца пути. Но, судя по всему, мой час тогда не пробил, раз уж я сижу здесь и изливаю перед тобой душу!

— Чертовски романтическая история, — восхищенно произнес Джаг. — Никогда бы не подумал, что такое может произойти с человеком вашей закалки!

— Я тебе рассказал все это, — вспыхнул Патч, — вовсе не для того, чтобы ты смотрел на меня глазами вареной рыбы. Я добиваюсь лишь одного: ты должен выбросить из головы всякие дурацкие мысли по поводу женского пола. Девок нужно воспринимать такими, какие они есть, и упаси тебя Бог думать о них больше, чем они того заслуживают. Ты должен научиться определять их истинную цену — ничто в кубе. Они хороши лишь тогда, когда надо приготовить пожрать, лечь в постель с мужчиной и наплодить байстрюков вроде тебя. Все остальное — просто ерунда. Они не похожи на нас, их головы забиты всякой противоречивой чушью и, если с ними слишком часто иметь дело, можно плохо кончить! Ты понял меня?

— Я буду очень осторожным, — пообещал Джаг, — вам не придется краснеть за меня.

Патч неторопливо кивнул.

— Да. Все это не больше, чем слова. С таким же успехом можно мочиться против ветра! Ладно, давай замнем это дело. Я с некоторых пор наблюдаю за тобой, когда ты моешься, что, кстати, происходит не так уж часто, и мне кажется, что ты парень уже достаточно развитый, чтобы загнать шершавого под кожу!

Новость не прибавила Джагу радости.

— Вы действительно считаете, что мне уже пора?.. — встревоженно спросил он с мрачным выражением на лице.

— Тут дело не в возрасте, — ответил Патч, пожимая плечами, — а скорее в размерах. И вот тут ты можешь мне поверить: уж если я говорю, что у тебя подходящий калибр, значит, так оно и есть. Сейчас я закончу смазывать сапоги, и мы отправляемся!

— Как, уже?

— Мы и так слишком долго ждали, если хочешь услышать мое мнение. Раз машинка в рабочем состоянии, она должна работать. Когда оружие готово выстрелить, его нужно разрядить!

Грязно-розовый фронтон низкопробного борделя возвышался среди нескольких развалюх по соседству со старым полуразрушенным гаражом.

Какой-то мазила, напрочь лишенный таланта и воображения, намалевал на фасаде жуткие создания, не забыв щедро наградить их могучими грудями и ягодицами. При этом он поставил их в такие откровенные позы, что неискушенному зрителю не приходилось гадать, что же кроется в самых сокровенных местах их слоновьих телес.

Если верить транспаранту, натянутому поперек входа в заведение и написанному тем же горе-художником, речь шла о «Последнем Эротическом Саде» перед пустыней. Этакий оазис страсти.

— Вы считаете, что выбрали подходящий момент для развлечений? — пробурчал Джаг, не спеша покинуть седло, тогда как Патч уже деловито привязывал повод своей лошади к коновязи, тянущейся вдоль всего фасада борделя.

— Я тебе уже все сказал, что думаю по этому поводу. Слезай, приехали!

— Меня несколько смущает моя внешность. Может быть, стоило бы немного подождать, а?

Джаг намекал на свой в который раз расквашенный нос, на желто-черные фонари под глазами и ухо, которое пришлось прижечь раскаленной иголкой.

— Этим дамам плевать на твою внешность, — расхохотавшись, заявил Патч. — Главное — у тебя есть все необходимое, чтобы оказаться на высоте на всех уровнях!

— Но я не совсем в форме: болит спина и все остальное, к тому же у меня повязка на боку…

Взмахом руки Патч решительно отмел все аргументы Джага.

— Ерунда, всего лишь царапина. Она не помешает тебе покувыркаться: что же касается твоих шрамов от бича, то они лишь придадут тебе веса в глазах слабого пола. Женщинам нравится тело в шрамах: это их возбуждает и пробуждает материнские чувства. Ну, давай, пошевеливайся!

Побежденный, Джаг, скрепя сердце, повиновался.

На красных задницах, намалеванных по обе стороны от входных дверей, предлагалось «меню» заведения с указанием услуг и цен на них.

— Ну же, шевели ногами! — по-отечески нежно велел Патч, подталкивая Джага в грязный, провонявший кислятиной холл.

Внутри их ждало такое же жалкое зрелище, что и снаружи. Тот же неизвестный халтурщик приложил свою бесталанную руку и здесь, усеяв стены безобразными росписями, на которых диспропорция решительно брала верх над реализмом. Все нарисованные им девицы поражали воображение слоновыми крупами и грудями-монгольфьерами. Чтобы клиенты валом валили сюда, близость пустыни действительно должна была серьезно сказываться. При виде всех этих карикатурных телок, пузырящихся округлостями, Джаг побледнел и почувствовал головокружение.

Смуглый щуплый человек, стоявший за стойкой бара, прилежно протирал стакан полотенцем не первой свежести. Чуть в стороне, устроившись за круглым столиком, две полураздетые девицы раскладывали пасьянс.

Они поднялись одновременно, скорее по привычке, чем из любви к своей профессии. Обе выглядели усталыми и равнодушными, собственно, так оно и было на самом деле. Вблизи их серые лица, несмотря на толстый слой яркого грима, выражали лишь глубокую усталость и разочарование таким существованием, их бесформенные тела без лишних слов свидетельствовали о бурно проведенной молодости.

— Привет, красавчики! Пришли поразвлечься, спустить пары? — квакнула одна из них, в то время как ее товарка выписывала круги вокруг Джага, прикидываясь невинным ягненком.

— Пошли вон, стервы! — рявкнул Патч. — И пусть к нам придет ваша хозяйка! Я хочу, чтобы для малыша предложили самый лучший товар, который имеется в этом доме! У него сегодня премьера и мне бы не хотелось, чтоб он набил оскомину, еще не распробовав толком угощения!

Как по мановению волшебной палочки, перед ними, вертя тощим задом, тут же появилась карикатура на женщину, нечто шелестящее, расфуфыренное и утыканное перьями, словно дичь, поданная к праздничному столу. Лицо хозяйки покрывал такой яркий, крикливый макияж, что на нее можно было смотреть только прищурившись.

— Ой, какой хорошенький! — закудахтала она, разглядывая Джага. — Мы найдем для него кое-что подходящее. У меня есть идея. Можете мне поверить!

Они пошли следом за ней через грязный коридор, из которого можно было сразу же попасть в комнаты без дверей. Входы в них прикрывали засаленные, усеянные подозрительными пятнами портьеры, из-за которых доносилось громкое прерывистое дыхание, мягкий грудной смех, стоны и прочие специфические звуки.

Через щель неплотно задернутых портьер растерявшийся Джаг заметил переплетение раскиданных ног, груду причудливо развернутых, покачивающихся женских тел, занятых удовлетворением клиента, которого практически не было видно из-под насевших на него жриц платной любви.

Патч ухватил парнишку за руку в тот самый момент, когда он уже развернулся к выходу, чтобы дать деру.

— Нужно все испробовать на себе, дружок.

«Мадам» оставила их в так называемом «зале ожидания», который был не чем иным, как огромной ванной комнатой.

— Что здесь делают? — встревожился Джаг, обнаружив баки, наполненные горячей водой. — Я думал, мы пришли сюда, чтобы…

— Сначала мы помоемся… Таковы правила.

— Но я же не грязный!

— Конечно, нет. Вот только кислый запах псины, которой от тебя разит, — от него дохнут даже комары и мухи, — это откуда, как, по-твоему? А ну-ка, марш в воду!

Едва лишь они опустились в ванны, как в помещение вошли два длинных метиса с раскосыми глазами, одетые в белое.

Видя округлившиеся глаза Джага, Патч пояснил:

— Они подготовят нас, приведут в надлежащий вид. Их задача весьма деликатна, они настоящие мастера своего дела.

Вымытые, причесанные, вычищенные, Патч и Джаг вскоре оказались на массажных столах в руках действительно классных специалистов, чьи ловкие сильные пальцы скользили по их телам, щипали и мяли бока, плечи, шеи, руки и ноги. Затем их умастили ароматическими маслами и надушили, раны были обработаны, смазаны успокаивающим и заживлающим бальзамом и умело перевязаны так, чтобы бинты не мешали предстоящим развлечениям.

— Подготовить клиента, не возбуждая его, настоящая наука, искусство, можно сказать, — заметил Патч. — Женщина уже вытянула из тебя все соки, именно поэтому такая работа лежит на мужчинах. Конечно, если ты предпочитаешь хорошенького мальчика, тебе прислали бы сюда девку.

Когда все процедуры были закончены, Патча и Джага провели в просторный салон, обитый темно-красным бархатом и увешанный большими зеркалами. Тут их ожидали две широкие кровати, заправленные белоснежным свежим бельем. На одной из них резвилась парочка полуобнаженных, весьма привлекательных девиц, сопровождавших обоюдные ласки возбуждающим резким смехом. Рядом с кроватью на сервировочном столике стояли стаканы и бутылка с шампанским.

— Эта дыра не так уж плоха, как показалось с самого начала, — хмыкнул Патч, потирая руки. — Ты начнешь первым или идти мне?

— Я… Я посмотрю, как вы это делаете, — испуганно залепетал Джаг, судорожно вцепившись в пояс и подтягивая штаны с таким видом, будто больше всего на свете ему хотелось, чтоб они доходили ему до подбородка.

— Хорошо. Только смотри внимательно и ничего не упусти. Учись! — наставительно произнес Патч. — Ну, пока!

И, не теряя даром времени, он нырнул в кровать, где его встретили девицы, радостно взвизгивая и хихикая.

Оробевший поначалу, Джаг все же подошел к скачкодрому и стал с интересом следить за развитием событий, переходя с места на место, чтобы лучше видеть подробности.

Комната наполнилась похотливыми вздохами, сладострастными стонами, непристойностями и мягкими влажными шлепками.

Постепенно Джаг как следует рассмотрел обеих партнерш Патча. Одна из них была темнокожая, плотно сбитая, с лобком, густо заросшим иссиня-черными вьющимися волосами, узкой дорожкой поднимавшимися до пупка. Любопытный взгляд Джага так и не мог пробиться через этот непроходимый лес. К счастью, у ее белой рыжеволосой подружки со стройным мускулистым телом между ног все было начисто выбрито. Кроме того, у нее имелась привычка без конца запускать туда руки, и, облизывая розовым, подрагивающим языком полные алые губы, широко растягивать в стороны темные складки тайной плоти, что позволило Джагу впервые в жизни заглянуть в неизведанные доселе глубины, заметить их влажность, притягательную силу и схожесть с нежным бутоном розы.

Чуть расслабившись и успокоившись, Джаг подошел еще ближе к кровати, зачарованный видом раскачивающейся, плавно двигающейся плоти. Нагота рыжей лишь подчеркивалась подвязками, поясом и резинками на полных мускулистых ляжках, которые поднимались, опускались, широко раздвигались в стороны, напрягались и расслаблялись в сладострастных спазмах.

Это зрелище благотворно подействовало на Джага: он начал оттаивать. Странное, незнакомое ощущение тепла постепенно охватывало все его тело.

Именно в этот момент его внимание было отвлечено от сражений на кровати чьим-то негромким покашливанием.

Джаг машинально отвел глаза от привлекавшей его белокожей красотки и заметил посреди комнаты совсем юную девчонку.

С улыбкой, освещавшей ее хорошенькое личико, на котором выделялись большущие черные глаза, она шагнула к Джагу. Ее хрупкая фигурка была далека от совершенства — оно и понятно: у каждого возраста есть свои преимущества и недостатки. Однако у девчонки все было еще впереди — едва ли она была старше самого Джага.

При виде ее Джаг испытал чувство, будто его обдали ледяной водой: рождавшееся желание словно рукой сняло.

Не говоря ни слова, девчонка подошла еще ближе и мягко, но настойчиво потащила Джага к свободной кровати. Она ловко толкнула его на постель, деловито расстегнула брюки и стащила их с ошалевшего паренька, дико озиравшегося вокруг побелевшими глазами.

Заметив его смятение, девчонка доверительным тоном сообщила:

— У меня опыта не меньше, чем у них, — и она кивнула в сторону соседней кровати, — так что можешь не волноваться…

А поскольку Джаг, казалось, не внял ее аргументам, она добавила:

— Если ты прогонишь меня, старая ведьма либо отделает меня кнутом, либо заставит спариваться с мулом на специальном представлении на Ассамблее Властителей. Пожалуйста, лежи смирно, доверься мне…

Она бесцеремонно устроилась на мягком стеганом одеяле и, протянув руку, по-хозяйски сжала в кулаке вялый член Джага. Мальчишка весь сжался в комок, но, странное дело, ему не было больно, хотя его юная партнерша обращалась с его достоинством весьма вольно. Джагу даже хотелось крикнуть ей, что он не корова, а то, что висит у него между ног, совсем не похоже на вымя. Но это были только цветочки! Вволю натешившись, девчонка вдруг наклонилась, и ее упругие розовые губки сомкнулись вокруг напрягшегося стебля плоти.

Будучи не в курсе всех этих любовных тонкостей, Джаг шарахнулся от нее, пытаясь избежать рокового, как ему представлялось, укуса острых белых зубок. Но девочка последовала за ним, а чтобы он не вырвался из ее цепкой хватки, схватила его за мошонку.

Загнанный в угол, Джаг покорился судьбе и сдался, решив — будь что будет. Он изо всех сил старался не замечать крохотные грудки своей партнерши, ее узкие бедра, грациозно изогнутую спину и редкий мягкий пушок, вьющийся на нежных, молочного цвета складках между ног, одновременно пытаясь представить себе картинки, которые свели бы на нет все ее труды.

К счастью, Патч и на этот раз пришел ему на помощь.

— Это что еще за цирк? — с негодованием вскричал он, придя в себя после очередного оргазма. — Если к маслу добавить масло, сыра все равно не получится! Девственнику нужна молочная телка, а не ощипанный воробей! Ну-ка, девочки, — захохотал он, шлепая своих любовниц по пышным задам, — научите уму-разуму этого желторотого птенца! А ты, крошка, постарайся вдохнуть новую жизнь в моего старого шалуна!

Смена действующих лиц принесла свои плоды, Стоило лишь Джагу оказаться в окружении спелых женских тел, как он сразу же почувствовал себя мужчиной — этаким петухом в курятнике. Восставшее мужское достоинство больше не заставляло его краснеть от стыда, а уж пользоваться им он научился довольно быстро. Что касается всяких тонкостей, то у него все еще было впереди.

Девчонка в объятьях Патча тоже не теряла времени даром и на деле демонстрировала свое мастерство. Она обладала поразительно богатым, но специфическим словарным запасом и оглашала непристойностями всю комнату, доблестно встречая атаки Патча.

Джаг елозил между бедер рыжей красотки, которая с самого начала привлекала его вниманием, и неловко сверлил ее розовую раковину, как вдруг идиллию нарушил оглушительный грохот выстрела.

Пронзительный вопль девчонки всколыхнул относительную тишину салона, насыщенную влажными шлепками, скрипом кроватей и прерывистыми сладострастными вздохами. Джагу показалось, будто ему в ухо вонзили раскаленный добела гвоздь.

Высвободив голову из плена бархатистых бедер, он бросил испуганный взгляд на соседнюю кровать. В этот момент один за другим прогремели еще два выстрела.

Из мгновенно пересохшего горла Джага не вырвалось ни звука. Время для него словно остановилось. У него на глазах на спине Патча вдруг возникли два красных кратера и к его плечам протянулись жуткие длинные вздутия, как будто под тугой бронзовой кожей с огромной скоростью рыли свои ходы крохотные кроты. Из рваных выходных отверстий хлестнули фонтаны крови, мгновенно залившие постель, стену и драпировку.

Опираясь на вытянутые руки и глубоко войдя в свою партнершу, Патч судорожно дернулся в последний раз и рухнул на девчонку, захлебывающуюся его кровью.

Он умер сразу — первая же пуля перебила шейные позвонки.

В борделе воцарилась страшная паника. Отовсюду неслись недоуменные крики и вопли. Торопливый топот множества ног заполнил извилистые коридоры, взволнованные восклицания и вопросы оставались без ответов.

И только теперь, со всей ясностью осознав наконец происшедшую у него на глазах трагедию, Джаг забился в истерике. Черт побери! Но это же невозможно! Патч! Патч умер, вот так неожиданно, в то время, как он…

— Па-а-а-а-атч! — взвыл мальчишка, не в силах сдержать потока горючих слез.

Но уроки старика не прошли даром: словно подброшенный стальной пружиной, Джаг вскочил с кровати и метнулся к стене, на которой висела его портупея с оружием. Кончиками пальцев он уже коснулся теплого приклада «дриллинга», но длинный узкий кинжал, брошенный умелой рукой через всю комнату, намертво пригвоздил его кисть к потемневшей от времени деревянной панели стены.

Превозмогая жгучую боль, Джаг попытался освободиться, изо всех сил стараясь вырвать другой рукой засевший глубоко в дереве клинок. Но все его усилия были напрасны. Лезвие кинжала вошло в старую толстую дубовую панель на добрые пять сантиметров, и даже повисни он на рукоятке кинжала всем телом, это ничего бы не изменило.

Оставался, правда, крайний выход из создавшегося положения: можно было тянуть руку вниз до тех пор, пока острый как бритва клинок кинжала не вспорет всю кисть и не выйдет между пальцев. Но Джага такое решение проблемы не устраивало. Во-первых, он не был уверен, что выдержит нечеловеческую боль, а во-вторых, — и это самое главное, — он обязательно хотел сохранить руку неповрежденной. Она ему еще пригодится. Чуть позже…

Раздался чей-то отвратительный хриплый голос:

— Вон отсюда, шлюхи! Быстро!

Джаг готов был поклясться, что так гремят камни, которые несет с собой бурный речной поток.

Обе подружки Джага вылетели из салона со скоростью пули, чего не скажешь об их юной товарке, которой никак не удавалось выбраться из-под тяжелого тела Патча. Однако ценой неимоверных усилий она все же освободилась от него. Джаг только сжал зубы, когда тело единственного на земле человека, который проявил к нему участие и взял под свою опеку, тяжело упало на пол. Девчонка, с ног до головы залитая кровью и сотрясаемая рыданиями, едва держась на негнущихся ногах, направилась к двери, устремив прямо перед собой пустой, невидящий взгляд. Ей тоже понадобится немало времени, чтобы забыть пережитый сегодня ужас!

Она вышла, хлопнув дверью, и в комнате воцарилась вязкая жуткая тишина. По приглушенному бормотанию, раздавшемуся за спиной, Джаг понял, что имеет дело с несколькими людьми. Он мог бы обернуться и точно пересчитать их, но ему совсем не хотелось шевелиться. В сложившейся обстановке не было никакой разницы — один там человек или целая сотня.

Гомон сзади смолк, словно по команде.

— Что общего у тебя с Патчем? — спросил хриплый голос.

— Я был его напарником.

— Смотри-ка! У тебя, должно быть, имеются скрытые таланты, раз он так канителился с тобой! Я вот думаю: а не использовал ли он тебя для развлечений? Ведь между двумя борделями путь зачастую очень долгий…

— Вы бы не осмелились так со мной разговаривать, будь я свободен!

По паркету застучали каблуки, и каждый шаг сопровождался нежным мелодичным звоном. Джаг понял, что его обидчик носит сапоги со шпорами. Еще пару шагов, и парнишка увидел этого человека краешком глаза. Он был, как некоторые властители, расфуфырен с головы до ног. Джаг заметил, что его сапоги сверкали, словно поверхность пруда в ясную лунную ночь.

Шпоры дзинькнули еще пару раз, и вот перед глазами мальчишки появилось отечное лицо в красных прожилках с брезгливо изогнутыми губами гуляки, постоянно стремящегося к наслаждениям. Длинные, слегка вьющиеся волосы каскадом опускались ему на плечи. Весь вид этого человека свидетельствовал о том, что он испытывает крайнюю степень удовлетворения самим собой и своими делами.

Это был Баском собственной персоной. Джаг без труда опознал его, когда тот достал из кармашка жилета серебряную табакерку с нюхательным табаком и, положив две щепотки на тыльную сторону ладони, ловко втянул их носом.

У него, действительно, между пальцами были перепонки, как у гуся.

— Так что ты сказал? — осведомился он, пряча в карман табакерку. — Ты мне угрожаешь или я тебя неправильно понял?

— Освободите меня, и тогда увидите!

Баском бросил на мальчишку полный презрения взгляд.

— Драться со сладенькими мальчиками ниже моего достоинства.

— Патч был моим напарником и только! Не смейте обливать грязью его память!

— Ты слишком пылко защищаешь его для простого компаньона. Мне показалось, или у тебя на самом деле глаза мокрые?

— Если хотите знать, он был мне больше, чем напарник… Скорее, приемный отец. Он меня всему научил.

Баском гнусно ухмыльнулся.

— Всему, говоришь? Значит, я не ошибся.

— Ну и сволочь же вы! — свистящим шепотом выдохнул Джаг. — Гад, каких мало на свете. Вы рассуждаете о чести и стреляете в спину, как трус! Освободите меня, если не боитесь!

— Продолжай, продолжай, — миролюбиво кивнул головой Баском, — мне плевать на оскорбления голубенького мальчика. Если все брать до головы, то для сведения счетов жизни не хватит.

— Патч был моим другом, и это вовсе не то, что вы думаете!

— Есть только один способ установить истину, — прохрипел Баском с улыбкой на тонких губах. — Эй, Баз, ну-ка, проверь его!

Гигант с кошмарной рожей, к которому обратился Баском, довольно осклабился, услышав предложение хозяина. Один глаз у него располагался выше другого, а стесанный подбородок, можно сказать, почти не существовал. Зато лапищи у него были просто огромные: один его кулак не уступал размерами голове взрослого человека.

Баз с гоготанием начал кружить вокруг Джага. Обмотав ему запястья тонкой веревкой, он привязал руки паренька к рукоятке кинжала, отчего Джаг стал напоминать марионетку, висящую на своем гвозде в фургончике бродячего кукольника. Неандерталец убедился, что его жертва никуда не денется, и принялся ее лапать. Потом он стал у Джага за спиной, и только теперь тот с ужасом понял, что за этим последует.

Как он ни крутился, ни метался, ему ничто не помогло. Джаг испытал дьявольское ощущение, будто его сажали на кол. Жуткая боль огненными когтями раздирала его внутренности. Он превратился в манекен из плоти и крови, безразличный к чудовищным объятиям, ритмичным толчкам и прикосновениям чужого тела, похотливым взвизгиваниям и зловонному дыханию своего мучителя.

Закрыв глаза, чтобы не видеть насмешливого лица Баскома, Джаг сжал зубы с такой силой, что почувствовал, как у него сводит челюсти. Теперь его больше всего заботило только одно: как бы его палач в похотливом угаре не изуродовал ему руку навсегда.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался Баском, когда Баз, удовлетворив свою низменную страсть, оставил мальчишку в покое.

— Свежак, — ухмыльнулся тот. — Чистый бархат!

— Теперь уже нет, это голубой мальчик! — объявил Баском. — Немного практики, и он будет просто чудо. За него мы возьмем хорошую цену. Освободите его, он едет с нами!

Подталкиваемый в спину, Джаг вышел из комнаты, унося с собой видение босых ног Патча, торчащих из закутка между кроватью и стеной комнаты.

Грубая пеньковая веревка обвивалась вокруг шеи Джага, сдирала до крови кожу и заставляла его идти в нужном ритме: то ширить шаг, повинуясь рывкам повода, то бежать до полного изнеможения, падая и торопливо вскакивая на ноги, чтобы не быть задушенным тугой петлей, все сильнее сдавливавшей горло. Так продолжался его бесконечный бег за лошадьми по бескрайним, истрескавшимся от засухи равнинам.

Время от времени, когда считали, что он вот-вот отдаст концы, его поили как лошадей — мокрой тряпкой протирали губы и десны.

После краткого привала кавалькада снова трогалась в путь, и Джаг отупело и бездумно ступал следом за лошадью, к седлу которой была привязана его веревка. Если у него и возникали какие-то мысли, то все они были связаны только со жратвой: кормили его куда хуже собаки — у Джага уже живот сросся с хребтом, а выступившие ребра заставляли вспомнить о стиральной доске. Кожу пленника продубили и обветрили ледяные ветра и иссушающий зной, обжигавший легкие, словно кипящая патока.

Стоял самый разгар Сумасшедшей Природы — четвертого времени года. На протяжении одного дня можно было испытать все прелести взбесившегося климата: перенести резкие заморозки и палящую жару, секущий град и мелкий теплый дождик, снегопад и редкий влажный туман, который затягивал горизонт непроглядной серой пеленой.

Обычно они шли колонной. Впереди, прокладывая путь каравану, ехал Баском, за которым на длинном аркане бежал Джаг, следом ехали охотники — человек двадцать, за ними тянулись вьючные животные, груженные трофеями, а в хвосте каравана плелась вереница оборванных и растерянных пленников обоего пола, которых приходилось периодически сбивать в плотную группу при помощи кнута вовсе не потому, что они стремились сбежать, а в силу того, что они больше не располагали собой.

Когда на землю спускался сильный туман или начиналась пурга, обстановка осложнялась, и тогда приходилось устраиваться на привал, в противном случае можно было окончательно растерять весь живой товар.

На бивуаках Джага держали на коротком поводе, и он занимался хозяйством: разводил огонь, готовил пищу, стелил постель Баскому. Все это он делал машинально, пестуя в глубине души свою ненависть.

Раненая рука заживала, но доставляла еще немало хлопот — Джаг испытывал тупую боль в кисти каждый раз перед началом похолодания. Но он надеялся, что со временем это пройдет и к поврежденным мышцам вернется их прежняя сила и упругость. Так, во всяком случае, утверждал один тип из банды Баскома — коновал с горячечным блеском глубоко посаженных глаз, которого все называли Психом. На него Джаг должен был просто-таки молиться, потому что именно Псих сделал все возможное, чтобы сохранить ему руку: он каким-то чудом сшил два рассеченных сухожилия, что позволило сохранить подвижность пальцев и всей кисти в целом. Без него Джаг навсегда остался бы калекой.

Время шло своим чередом, давило монотонным, однообразным течением тоскливых дней, сменявшихся полными печали и боли ночами.

Незаметно для самого себя, Джаг стал смотреть на мир с жестким прищуром похолодевших глаз, мышцы его ног обрели рельефность и силу, легкие стали работать как кузнечные меха, развилась выносливость, и теперь он не задыхался и не хватал воспаленным ртом бедный кислородом воздух. Он раздался в плечах, закалился в горниле своих унижений и бед, а в его сердце навсегда поселились ожесточение и тоска.

Опаленный ненавистью, истерзанный ненастьем, Джаг подсознательно старался не погрузиться в состояние полного отупения, хотя и вел полувегетативный образ жизни, полностью замкнувшись в себе, чуждый внешнему миру.

Иногда какое-то странное озарение нисходило на него, и тогда он чувствовал себя так, будто растворялся в небе, становился легким и неуязвимым, свободным от тяжкого бремени своего тела, превратившегося в тутой клубок страданий и боли. В эти минуты он присоединялся к призраку Патча и скакал рядом с ним, убаюканный мелодией его речей.

Потом волшебное чувство исчезало, и он опускался на землю, чтобы очнуться в компании с Психом, который в припадке безумия скакал вокруг него и что-то хрипло каркал, широко разевая беззубый рот с почерневшими губами.

Независимо от того, слушали его или нет, он без конца монотонно бормотал странные, непонятные слова, полные гортанных созвучий, и в которых трудно было уловить хоть какой-либо смысл.

Часто по ночам он обращался к небесам с бесконечными речами, которые в конечном итоге неизменно обращались против тех, кого будили его гневные угрожающие тирады и кто ворчливо проклинал его и забрасывал камнями, лишь бы заткнуть ему рот.

Психа презирали, оскорбляли, издевались над ним, но, как ни странно, его и побаивались, испытывая суеверный страх. Он обладал широчайшими познаниями в области медицины, знал растения, излечивавшие раны и переломы, владел секретами древних лекарственных средств, изготавливать которые мог только он один.

Для авантюристов, рыскающих в поисках легкой наживы, Псих являлся своего рода гарантом их безопасности, и никому в голову не могла прийти шальная мысль прогнать его прочь.

Джагу, упорное молчание и отсутствующий взгляд которого он оценил по достоинству, Псих часто рассказывал то, о чем не говорил никому: о прошлом и будущем, о том, что было до агонии планеты и даже до того, как Земля стала Землей, и куда она неизбежно вернется, поглощенная небывалым вселенским катаклизмом.

Он обрушивал на парня бесконечные монологи, из которых Джаг не понимал и десятой части. Чаще всего в его рассказах встречалось слово, которое Псих явно смаковал, шлепая губами, прежде чем четко произнести:

— Па-лин-ге-нез![1]

Из-за бесконечного повторения таинственное слово заинтриговало Джага до такой степени, что беспрестанно звенело у него в голове дни и ночи напролет.

Однажды вечером, когда весь лагерь погрузился в сон, Джаг, будучи не в силах и дальше сдерживать свое любопытство, впервые обратился за разъяснением к Психу, нарушив тем самым свой обет молчания.

— Что значит то слово, без которого не обходится ни один ваш рассказ? Я имею в виду «палингез».

Псих посмотрел на парня так, будто видел его в первый раз.

— Па-лин-ге-нез, — поправил он его и повторил еще раз: — Палингенез. И это означает только одно: то, что было, произойдет снова. Это вечное возрождение. Мы переживаем времена страшных бедствий, присутствуем при последних судорогах агонизирующей системы! Мы возвращаемся в Небытие! Затем Великий Хаос возьмется за дело, и все снова пойдет по накатанному пути: от докембрийского периода до голоцена — от рептилий до обезьяноподобных! Все начнется заново, от протерозоя до четвертичного! Вот что такое палингенез! Ты понял?

В ушах у Джага звенело от такого обилия слов, лишенных для него всякого смысла, поэтому он решил, что для первого раза этого предостаточно.

В дальнейшем он больше не задавал Психу никаких вопросов, а просто слушал его, не перебивая, даже когда тот напрямую обращался к нему, предсказывая судьбу скитальца, обреченного на вечные странствия.

Однако Псих никогда не предпринимал ни малейшей попытки освободить Джага. Скованные одной цепью, они оставались на вершине какого-либо холма вместе с остальными рабами, в то время как шайка Баскома отправлялась на очередное дело.

Путь ее отмечался налетами, насилиями, грабежами, убийствами, угонами скота. Там, где ступала нога бандитов, земля обагрялась кровью, и небо освещалось заревом пожаров. Ветви деревьев сгибались под тяжестью повешенных, изуродованные трупы непокорных валялись там, где застала их смерть. Старых и некрасивых женщин ожидал страшный конец, молодые и привлекательные пополняли когорту пленниц. Что касается мужчин, то их в плен не брали, опасаясь возможного восстания. Исключение делалось только в исключительных случаях, когда пленник обладал необычайными качествами.

— Посмотри, Джаг, — каркал тогда Псих, обводя рукой место очередного побоища, — посмотри, в кого они превратились! Взгляни на их боевые колесницы, похожие на панцири насекомых, на их рогатые шлемы, перчатки, усеянные заклепками и шипами, лиловые плащи… Налицо возврат к животным, к насекомым! Им не хватает только крыльев! Но терпение, всему свое время… Скоро за дело возьмутся Мутанты, я уже видел общины людей-муравьев, готовых наброситься на эту несчастную землю как на кусок падали. И тогда человеку придет конец, Джаг. Можешь мне поверить, грядет конец цивилизации, — он оборачивался к Джагу, впивался диким взглядом в его расширенные зрачки и четко произносил: — Не думай, будто у меня ветер в голове, мой мальчик! Я знаю, о чем говорю! К тому же, тебе не век сидеть на привязи. Придет время, и ты воздашь им по заслугам! Ты должен быть сильным телом и духом, иначе…

Псих был незаурядным ясновидцем, если только случайно не подслушал отрывки разговора между Баскомом и его сообщниками. В один прекрасный день, проезжая через деревню, в которой банда уже не раз останавливалась на отдых, а посему щадила ее обитателей и их добро, Джага, к его превеликому удивлению, обменяли на мула.

— Теперь за тебя не дадут и ломаного гроша, — прохрипел Баском, швырнув крестьянину преклонных лет конец веревки, которая обвивалась вокруг шеи Джага, — так что будет лучше, если я избавлюсь от тебя. Я рассчитывал продать тебя в «пике» твоей формы на рынке в Тенессии, но за время похода ты слишком изменился: черты лица стали резче и тверже, молочная кожа огрубела и потемнела, гладкие мышцы вздулись и обрели рельефность. К тому же, мне не нравится выражение твоей мрачной рожи. Короче, ты уже не тот лакомый кусочек, каким был раньше. Мало того, как мне доложил Баз, ты не слишком-то сговорчив. Даже ему ты больше не нужен, и этим все сказано! А поскольку мне очень нужен мул, я решил выменять его за тебя.

На том дело и закончилось, и караван тронулся в путь, сопровождаемый растерянным взглядом Джага. Пропустив всех вперед, Псих подъехал к нему, чтобы попрощаться.

— Не забудь, что я тебе говорил, Джаг! — отчеканил он, разворачивая нетерпеливо бьющую копытом лошадь. — Самое трудное еще впереди!..

Пришпорив лошадь, Псих нагнал колонну, которая постепенно скрывалась в облаках пыли.

Последняя фраза Психа надолго запала в память Джага: «Самое трудное еще впереди!..»

После ночи, проведенной на охапке сухого тростника в запертом снаружи сарае, Джагу дали миску пустой баланды и вывели во двор, где суетливо копошились в пыли худые грязные куры.

Двое батраков держали его за руки, пока новый хозяин занимался какими-то таинственными приготовлениями.

— Готово, можно приступать, — сказал он наконец, заходя со спины Джага. — Держите крепче, бездельники, иначе я не смогу взнуздать его!

Сильный удар заставил Джага согнуться, и грязные пальцы вцепились ему в щеку.

— А ну, опусти голову! Теперь открой рот и хватай зубами эту штуковину!

Оторопев от неожиданности, Джаг почувствовал, как его затылок и челюсти оплела сложная система ремней, а мягкие удила, забитые между зубов, растянули рот.

Взнузданный таким образом, он затряс головой, ошалев от бешенства и унижения. Но на этом дело не кончилось: на плечи ему взгромоздили тяжелую деревянную колодку, под весом которой он рухнул на колени.

Ярмо! Он никак не мог поверить, что его взнуздали, как обычную тягловую скотину!

В оцепенении он даже не обращал внимания на то, что с ним делали. Руки его завели назад и забросили на поперечину, отполированную временем и сыромятными ремнями; на запястья надели браслеты, которые соединялись с цепями, кольцами крепившимися к ярму. Свет померк в глазах Джага, и он уже не замечал батраков, лихорадочно прилаживавших сбрую: постромки, поводья и вожжи.

Он пришел в себя лишь тогда, когда крестьянин больно ткнул его в спину острой палкой, которой обычно погоняют волов. С трудом поднявшись на ноги и покачиваясь из стороны в сторону, Джаг в сопровождении батраков побрел в поле.

При их появлении стая луней с громким хлопаньем крыльев тяжело поднялась в воздух, с явным сожалением оставляя не обглоданную до конца лошадиную голову.

Заметив у начала борозды брошенный плуг, Джаг понял, чего от него ждали. Ему предстояло заменить подохшую лошадь! Перед его внутренним взором встал Псих, и Джага охватил приступ дикого смеха: он обратился в животное быстрее, чем тот предсказывал!

Запряженный в плуг, покачиваясь под тяжестью ярма, он встрепенулся, почувствовав укол палки.

Первые шаги стоили ему ударов хлыста и потоков брани:

— Тяни! Тяни же! — орал крестьянин. — Бросайся вперед! Ты все время должен чувствовать, что вот-вот потеряешь равновесие, и смотреть в одну точку в конце поля! Только так можно проложить ровную борозду! Тяни! Да тяни же ты!

Пошатываясь и невзирая на боль, которую причиняла сбруя, Джаг пытался найти тот ритм движений, который позволил бы ему удержаться на ногах. Удила раздирали ему рот, по подбородку текла вязкая слюна, глаза заливал едкий пот, а туча жирных зеленоватых мух с глухим гудением роилась вокруг головы! Проклятые насекомые забивались в уши, ноздри, садились вокруг глаз, и отогнать их не было никакой возможности.

Загипнотизированный монотонной, ровной линией горизонта, Джаг со стоном тянул плуг. Туго натянутые постромки при ударе палки погонщика низко гудели, словно басовые струны.

Ему приходилось напрягать все силы, чтобы стальной лемех вспарывал неподатливую землю, выворачивал из нее камни, чтобы колеса плуга, наехав на препятствие, перескочили через него. Все мышцы его тела вспухали узлами, когда лемех цеплялся за корень дерева, который никак не хотел поддаваться напору стали.

Джаг пахал с утра до вечера, от зари до зари, чаще всего один, изредка с кем-нибудь из батраков, — когда земля была чересчур тяжелой и каменистой.

Он пахал из последних сил, даже на грани обморока. И в холод и в жару он изо всех сил упирался ногами в твердую почву, временами то утопая в пыли, то по щиколотку увязая в раскисшей от дождей земле.

Он пахал то подбадриваемый криками довольного крестьянина, то осыпаемый потоками брани и градом палочных ударов, на которые тот никогда не скупился.

С течением времени менялись и работы, которые ему приходилось выполнять: он бороновал, таскал двухколесную тележку, груженую то навозом, то тюками сена, то собранным урожаем.

Хозяева использовали его на самых тяжелых работах: Джаг поднимал целину, корчевал старые, крепко сидящие в земле пни, таскал срубленный строевой лес.

Со временем пришел и опыт. Теперь Джаг знал, как лучше надевать на себя ярмо, равномерно распределяя его вес по загорелой шее и могучим мышцам спины. Он научился тащить любой груз, и это зрелище могло зачаровать кого угодно: согнувшись чуть ли не вдвое и низко опустив голову, он шел вперед, напрягая мощные развитые мышцы.

Джаг не ведал покоя ни днем ни ночью, ни в дождь ни в ведро. Во время пахоты, сева, сбора урожая или на лесоповале он редко спал больше двух часов кряду.

С ним редко разговаривали. Все разговоры ограничивались короткими приказаниями, которые отдавал ему хозяин дома.

В полдень его, не распрягая, оставляли посреди поля, в то время как крестьяне устраивались в тени деревьев, либо под навесом, защищавшим их от дождя и пронизывающего ветра, чтобы наскоро перекусить, что Бог послал! Перед Джагом же ставили ведро воды с твердым брикетом прессованного черного зерна. Справлять естественные надобности ему приходилось стоя, как скотине. Но в отличие от нее, он не должен был забывать прятать следы своего «преступления».

На ночь Джага распрягали и сажали на цепь в сарае, который запирался снаружи, — излишняя предосторожность. Даже допуская возможность побега, Джаг понимал, что идти ему некуда. К тому же, на поимку беглеца потребуется не так уж много времени. Его неизбежно найдут и вернут назад, исполосуют спину хлыстом и проденут стальное кольцо через мошонку, как это делают с некоторыми конями, отказывающимися ходить под седлом.

Первые дни Джаг сваливался с ног и засыпал, едва успев проглотить свою порцию похлебки. Но постепенно молодость брала свое, крепла выносливость, наливались силой мышцы, и сон перестал быть тем бездонным омутом, в который он проваливался, едва коснувшись головой охапки соломы, служившей ему подушкой. Джаг заставил себя смириться с судьбой… До поры до времени. Что будет дальше — будущее покажет. Со дня смерти Патча на долю Джага выпадали только жесточайшие муки и лишения. Патч… Всякий раз вспоминая его, Джаг чувствовал, как оттаивает его душа, уже давно превратившаяся в кусок льда. Без старика жизнь потеряла для него всякий смысл, но, чтобы возродиться, чтобы не удавиться цепями, сковывавшими его, Джаг думал о Баскоме. И о Базе тоже. Образы этих подонков не давали остыть его ненависти и заставляли, стиснув зубы, ждать своего часа. «К тому же, тебе не долго осталось сидеть на цепи», сказал когда-то Псих. Джаг молил небеса, чтобы его слова обернулись правдой, чтобы в один прекрасный день он снова обрел свободу. И тогда тем двоим не придется долго ждать расплаты. Он перевернет все вверх дном, но доберется до них! Эту клятву Джаг давал себе каждую ночь.

Однажды, когда он уже засыпал, его заставил насторожиться какой-то тихий посторонний шум. Кто-то пытался открыть засов, на который запиралась дверь сарая. Затаив дыхание, Джаг ждал, что за этим последует, приготовившись к любой неожиданности.

По опьяняюще-сладкому запаху духов он узнал в ночном посетителе женщину. Джаг слегка расслабился, но бдительности не потерял — в его памяти еще живы были воспоминания о Базе и его кошмарных объятиях.

Легкая рука коснулась его щеки, скользнула по лицу, словно ночная посетительница хотела убедиться, что он именно тот, к кому она пришла, затем поползла ниже, ниже… и наконец легла на восставшее мужское достоинство Джага. Тонкие пальцы начали осторожно массировать нетерпеливо рвущуюся наружу плоть, обтянутую тонкой тканью штанов.

После событий в «Последнем эротическом саду», расцветшем на краю пустыни, у Джага больше не было нормальных сексуальных связей. До сих пор это нисколько не мучило его, но он понял, насколько соскучился по женскому телу в тот самый момент, когда ловкие пальцы ночной посетительницы расстегнули пояс его холщовых штанов.

Все произошло без лишних слов и в кромешной темноте. Тишину нарушили лишь короткие сдавленные крики, сладострастные стоны и едва сдерживаемые рыдания экстаза.

Переступив через Джага, гостья опустилась на его вздыбившийся член. Сначала она не шевелилась, наслаждаясь ощущением живой силы, заполнившей ее естество, затем, все так же сохраняя неподвижность, она повела Джага к вратам наслаждения и восторга, умело сокращая мышцы, без остатка вобравшие в себя мужское достоинство партнера, что выдавало ее большой опыт в любовных играх. И только потом, словно обезумев, она начала бешеную пляску на тугой колонне плоти, придерживая ее рукой, чтобы не потерять контакт.

Не выдержав такого дьявольского темпа, Джаг взорвался буквально через несколько минут. И тогда женщина сделалась мягкой и нежной, внимательной к своему партнеру. Казалось, ее заботило только одно — доставить ему неописуемое, райское наслаждение.

Благодаря ее мастерству Джаг, опустошенный до последней капли, не потерял формы, и они снова вознеслись на самую вершину блаженства, после чего, потрясенные безумным взрывом чувств, подобным тому, который дал начало этому миру, медленно погрузились в бархатную пучину пьянящей, восхитительной усталости.

Когда дыхание странной ночной гостьи выровнялось, она встала, поправила на себе одежду и, нежно погладив Джага по щеке, вышла, так ничего и не сказав на прощание.

На следующий день Джаг нет-нет, да и бросал украдкой взгляд на хозяйское подворье, пытаясь уловить тайный блеск в глазах женской части обитателей фермы — матери и ее четырех дочерей. Но парень зря старался: его не замечали в упор.

На следующую ночь все повторилось по тому же сценарию. И пошло, и поехало…

Постепенно любопытство Джага пошло на убыль. Да и какая разница, кем была его таинственная наездница, лишь бы она приходила ежедневно со своей долей нежности и тепла. Между ними установилась некая необъяснимая связь, которая вскоре вышла за рамки примитивного, животного совокупления. Когда по вполне понятным и естественным причинам они не могли предаваться ставшим привычными любовным играм, она все равно приходила и приносила Джагу то, что ей удавалось выкроить из скудного повседневного рациона. И пока он, давясь, жадно набивал рот пищей, она сидела рядом и ободряюще пожимала его мускулистую руку.

Время шло, и вскоре Джаг осмелел настолько, что стал даже разговаривать со своей благодетельницей. Он говорил ей все, что приходило ему в голову: рассказывал о своем прошлом, о своих надеждах. Он задавал вопросы, пытаясь разговорить ее или застать врасплох, чтобы она каким-то образом выдала себя. Тщетно.

Но однажды Джаг напрасно прождал всю ночь — она не пришла.

На следующее утро он узнал от батраков, что их хозяйка умерла поздним вечером от приступа астмы. С похоронами решили не тянуть, и по этой причине работы в поле отложили до полудня.

Тогда же Джагу стало известно, что хозяйка была немой. И он понял, что еще на одну ступеньку спустился вниз по лестнице, ведущей в ад.

Нескончаемый поток времени уносил в прошлое один месяц за другим: лето сменяло весну, осень — лето, за осенью снова приходила зима, и все повторялось вновь и вновь в бесконечном хороводе вечности.

Джаг жил, сам не зная зачем, — скорее всего, в силу привычки, подстегиваемый могучим инстинктом самосохранения. Он безропотно выполнял любую работу, которую требовали от него, не испытывая при этом ни унижения, ни ненависти.

С тех пор, как умерла хозяйка дома, никто не навещал его по ночам.

Джаг часто вспоминал о ней и с искренней печалью сожалел о ее смерти. Вообще-то, он видел ее только издалека и не мог бы даже сказать, какого цвета были ее глаза. Но, вместе с тем, он сжимал ее в своих объятиях! Честно говоря, тот образ, который врезался в память Джага, был далек от красавицы. В строгой крестьянской одежде из домотканого полотна она выглядела незаметной, словно сливалась с окружающей серостью и нищетой. Кроме того, работа на ферме не оставляла времени для ухода за собой.

Но под пеплом тлели жаркие угли… Иногда Джагу хотелось, чтобы она оказалась его матерью, — настолько ее отношение к нему выходило за рамки поведения обычной любовницы. Их связь покоилась на чувствах, которые помогли ей растопить лед, сковавший душу Джага. Но он должно быть приносит близким людям несчастье. Сначала Патч, затем хозяйка…

Уж не проклятье ли какое висит над ним?

В такие моменты, чтобы отвлечься и избавиться от дурных мыслей, он изо всех сил закусывал удила и налегал на постромки, напрягая каждую мышцу своего тела.

Наступил сезон Долгах Ночей.

Стаи голодных хищников спускались с выстуженных ледяными ветрами гор и бродили вокруг загонов для скота. Несмотря на бесчисленные своры брехливых собак, крестьяне каждое утро находили обглоданные останки овец и быков.

Такими ночами, завернувшись в старое одеяло и стуча зубами от холода, Джаг слушал завывания диких зверей, бешеный лай псов и жуткие стоны ветра, бьющегося в теснинах ущелий, которые и порождали его извечную варварскую песнь. Тогда он вспоминал Психа и его рассказы о невидимых злобных духах, насылавших на землю чудовищные смерчи, сносящие все на своем пути.

Сжавшись в клубок, он не смыкал глаз, и, тем не менее, перед его внутренним взором вставали бесплотные когтистые и остроклювые существа, сверкающие налитыми кровью глазами. Джаг бывало вскрикивал от страха, когда дверь под могучими ударами ветра начинала ходить ходуном, словно кто-то рвал ее снаружи.

Такими ночами он засыпал очень поздно. Утром, пережив ночные страхи, зачастую приходилось переделывать заново всю работу, сделанную накануне. Случалось восстанавливать и дома, здорово потрепанные ураганом.

Жизнь местных фермеров была далеко не сахар. Они вкалывали днем и ночью, а после сбора урожая смотреть было не на что. Однако Джаг не испытывал по отношению к ним никакой жалости. Он не понимал, как могут они так ишачить, вылезая из кожи вон, ради жалкой прибыли, которой едва-едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Он презирал их за ограниченность. До него не доходило, как можно цепляться за несколько клочков каменистой земли, когда природа оказывается такой неблагодарной, а человек волен идти на все четыре стороны.

Основываясь на своем, пусть небогатом опыте, Джаг составил перечень тех напастей, которые могли свести на нет всю работу фермера: если всходы злаковых не вымерзали, они имели все шансы — при условии, конечно, что какая-либо дрянь неожиданно не свалится с небес и не положит или не спалит урожай. Тогда его можно будет собрать, правда, если тучи саранчи не опустошат поля раньше. Кроме того, приходилось считаться с грабителями вроде Баскома и охраной Проктора, которая исправно являлась взимать налоги.

И несмотря на это, фермеры продолжали ковыряться в земле!

Но и у них в жизни случались хорошие моменты. Иногда — в конце сбора урожая или после обмолота зерна — фермеры собирались на заслуженный отдых и устраивали для себя скромные развлечения. Для них это была редкая возможность «оттянуться»: потанцевать, выпить плодово-ягодной «бормотухи» или бобовой водки, которая веселила, развязывала языки и горячила кровь. И тогда, одурманенные алкоголем, крестьяне забывали про осторожность: они бросали друг другу совершенно безумные вызовы, заключали пари, ставки которых подчас превосходили стоимость плодов их труда за весь год.

Нахлеставшись спиртного до помутнения рассудка, они врывались в специальный загон и дикими воплями подбадривали своих чемпионов, будь то бойцовые петухи, псы или же слуги — батраки либо ломовые лошади вроде Джага.

Наступал момент, когда эта неотесанная, но трудолюбивая и жадная до денег деревенщина полностью теряла над собой контроль. Глаза фермеров загорались, их обычно суровые черты преображались, словно к ним прикоснулись пальцы невидимого гениального скульптора — на лицах застывала бессмысленная тупая ухмылка, губы вздергивались, обнажая хищный оскал зубов.

В ходе поединков решались людские судьбы: жалкие состояния тут же переходили из рук в руки. Хозяева высоко поднимали планку требований к своим бойцам, и горе тому, кто оказывался в шкуре побежденного. Несчастного привязывали к наковальне, и хозяин собственноручно полосовал ему спину вымоченным в соленой воде бичом, так что на следующий поединок боец выходил в образе взбешенного быка, жаждущего крови.

На таких игрищах Джаг быстро завоевал себе прочную репутацию несокрушимого поединщика. Он дважды «сделал» профессионального борца, нанятого по случаю группой фермеров, которые никак не могли смириться с прежними поражениями своего бойца.

Сам образ жизни Джага предопределил его успех на новом для него поприще.

Интенсивные тренировки, начало которым положил Патч, изнурительный бег за лошадьми, нечеловеческое испытание ярмом — все это в совокупности способствовало превращению Джага в великолепного бойца.

Внешне он изменился до неузнаваемости. Куда делся прежний нескладный подросток! Его нужно было видеть на заре, когда, раздевшись догола, он торопливо обмывался холодной водой. Это было изумительное зрелище!

От работы под ярмом вздулись и налились силой мышцы спины, мощно развернулись накачанные плечи, впечатляющим рельефом выступила большая зубчатая мышца. Могучие мышцы груди и пресса внушали невольное почтение, как и пугающе развитые бицепсы, обвитые сетью выступающих сухожилий и вен. Мощная мускулатура ног не уступала по развитию плечевому поясу: крепкие икры тугими узлами перекатывались под потемневшей от солнца и ветра кожей.

Тело Джага без преувеличения можно было сравнить с анатомическим муляжом хищного зверя. Парень превратился в сплав мышц, сухожилий и нервов, которыми он владел в совершенстве. Движущей силой всех его поступков стала ненависть, хотя он этого уже не сознавал.

Быстрым взмахом руки Джаг смахнул со лба пот, заливавший глаза. Воспользовавшись этим, его противник попытался нанести встречный удар правой, но плохо рассчитал последствия своего шага.

С быстротой молнии Джаг перехватил его руку, шагнул за спину противника и, ухватив его свободной рукой за пояс, одним движением оторвал от земли. Доводя атаку до конца, Джаг просунул руку под мышку борца и захватил «в замок» его шею.

Ловушка захлопнулась. Противнику оставалось одно из двух: умереть либо от удушья, либо от перелома шейных позвонков.

Он, однако, выбрал третий путь и в знак признания своего поражения поднял руку. Схватка закончилась под неодобрительные разочарованные вопли одних болельщиков и радостные восклицания других: Джаг только что расправился с третьим профессиональным борцом.

Довольный, возбужденный удачно закончившимся поединком, он уже приготовился было осушить заслуженный ковш свежей холодной воды, как вдруг замер, обращенный в камень голосом, прозвучавшим у него за спиной.

— Да это же он! Это же наш славный сладкий мальчуган! Если бы мне кто сказал об этом, я бы ни за что не поверил! Провалиться мне на этом месте, если меня обманывают собственные глаза!

Этот знакомый хриплый голос…

Джаг резко обернулся. Он не ошибся: за оградой борцовского загона, в окружении четырех всадников, гарцевал Баском. Несмотря на старинные шлемы, которые когда-то носили полицейские при разгоне демонстраций, и украшенные ныне острыми гребнями, Джаг сразу узнал под поднятыми черными плексигласовыми забралами ненавистные бледные хари Гарпа, Снука, Роско и База. И в тот же миг он почувствовал, что покрывается гусиной кожей.

Над площадью повисла тяжелая тишина, насыщенная неясной угрозой и едва скрываемым страхом. Поглощенные перипетиями только что закончившейся схватки, крестьяне не заметили появления маленькой группы всадников.

В отдалении другие охотники сдерживали горячих коней у двух крытых брезентом повозок.

— Ну что ж, — начал Баском, обращаясь к фермеру, которому продал Джага, — похоже, ты не прогадал, отдав за него мула?

Фермер осторожно кивнул головой, не решаясь вступать в спор с опасным человеком.

— Я вижу, ему это пошло на пользу! — продолжал Баском. — Значит, он и есть тот непобедимый борец, о котором мне прожужжали все уши? Черт возьми! Невероятно! Чемпион рукопашного боя! Подумать только! Что ты об этом думаешь, Баз? Ты же знал его гораздо лучше, чем мы. Думал ли ты, что нас ожидает подобный сюрприз?

— О чем ты говоришь?! Могу дать голову на отрез, что ничто не предвещало такой метаморфозы! Он же был такой хрупкий и нежный!.. Хотелось бы мне знать, осталось ли еще что-нибудь от того мальчика…

Головорезы Баскома разразились хохотом. Среди фермеров двусмысленная шутка вызвала сдержанную реакцию. Толпу, сгрудившуюся у загона, охватило предчувствие чего-то страшного. Крестьяне не доверяли тем, кто хоть даже в самой малости отличался от них, а уж Баскому и подавно. До сих пор они поддерживали с бандой хорошие отношения, но главным образом потому, что гнули перед ней спину.

Спешившись, Баском по-хозяйски вошел в загон, пинками расталкивая тех, кто не успел убраться с его дороги.

Подойдя к Джагу, он обошел его кругом, чтобы как следует рассмотреть со всех сторон, затем заметил:

— А он хорош, откуда ни посмотри! На аренах Тенессии мы возьмем за него хорошие деньги!

Хозяин Джага шагнул вперед.

— Но… Он мой! За него я отдал вам мула! У меня есть свидетели…

Баском щелкнул пальцами.

— Снук, приведи одного из наших мулов!

— Но я же кормил его и заботился о нем все это время! А он ест как на убой! Он стоит куда больше одного мула!

— Приведи трех мулов, Снук! — приказал Баском.

Крестьянин отрицательно покачал головой.

— Я ни за что не расстанусь с ним!

— Тем хуже, — с деланным сожалением пожал плечами Баском. Он положил руку на пояс и незаметно расстегнул кобуру. — Тем хуже для тебя, — с мерзкой улыбкой повторил он… и выстрелил.

Пуля попала фермеру в переносицу и отбросила его назад. Старик умер, даже не успев коснуться земли.

— Прикончить их всех! — рявкнул Баском. — Всех! Не желаю больше видеть ни одного из этих сраных землекопов! А их клоповники сжечь! Все до единого! — и, подавая пример, открыл прицельный огонь по толпе.

Он стрелял из знаменитого семизарядного револьвера Патча.

Мир захлестнула волна безумия.

Когда в барабане револьвера кончились патроны, Баском вскочил на коня и погнал его на онемевшую от ужаса толпу фермеров и членов их семей. Конь грудью расшвыривал в стороны тела несчастных, беззащитных людей, проламывал копытами черепа, затаптывал насмерть тех, кто не успел убраться с его дороги.

За оградой загона четверо верных псов Баскома последовали примеру своего хозяина: они стреляли во все, что двигалось, заставив лошадей крутиться на месте.

Еще дальше охотники, разделившиеся на маленькие группы по два-три человека, помчались вдоль деревенской улицы, размахивая коптящими факелами и стреляя по сторонам.

Захваченные врасплох, ошалевшие крестьяне метались из стороны в сторону, вместо того, чтобы организовать сопротивление или хотя бы укрыться от убийственного огня обезумевших от крови подонков.

Стоя в центре побоища, Джаг не сразу отреагировал на происходящее: все произошло слишком быстро. Но Баском и Баз были тут, стоило лишь протянуть руку! А ведь все это время он только и мечтал о такой встрече!

Оглушительный взрыв вывел его из столбняка. Самые шустрые всадники швыряли в дома и сараи динамитные палочки, нимало не заботясь, есть внутри кто-нибудь или нет. Другие поджигали все, что могло гореть: хижины, повозки, сухие деревья…

Вырвавшиеся из загонов, овцы с жалобным блеянием носились повсюду, сея суматоху и панику.

Стряхнув с себя оцепенение, Джаг крутанулся на месте, ища взглядом База. Он хотел начать именно с него.

Воздух наполнялся запахом пороховой гари, свежей крови и паленого мяса.

Прежде всего Джаг решил обзавестись оружием. Но вряд ли он мог найти что-либо подходящее на растоптанных телах фермеров. Может удача улыбнется ему в одном из домов? Но они почти все полыхали, охваченные свирепо гудящим пламенем. Горизонт скрыли длинные, рвущиеся высоко вверх языки огня. Раскаленный воздух, дрожа, струился к небу, отчего зрелище апокалипсиса приобрело странную призрачность миража и, казалось, потеряло материальность.

Внимание Джага внезапно привлекли душераздирающие крики.

Два головореза ворвались верхом в один из немногих уцелевших домов и теперь гнали перед собой на улицу целую толпу ревущей от страха детворы.

Оказавшись вне стен дома, охотники спешились и бросились на старшую девочку, которой едва ли исполнилось четырнадцать лет. В этот момент Джагу показалось, будто у него в голове распахнулись невидимые шлюзы. Он вспомнил свой визит в бордель, хрупкую девочку, жаловавшуюся на свою жизнь и смертельно боявшуюся хозяйки, которая обещала пристроить ее под мула, если она окажется не на высоте и вызовет нарекания со стороны клиентов… Судьба девочки, которую сейчас терзали охотники, показалась ему ничем не лучше судьбы малолетней проститутки.

Джаг уже собирался перепрыгнуть через ограду загона, когда его взгляд упал на ярмо. Его ярмо. Оно уже давно превратилось в неотъемлемую часть его тела. Джаг даже перестал ощущать вес массивной колодки на своих плечах. Мертвое дерево превратилось в нечто живое, и контакт с ним внушал ему уверенность в себе и чувство покоя.

Не давая себе отчета, Джаг взгромоздил на плечи ярмо, забросил на него руки и, согнувшись в три погибели, с глухим рычанием бросился вперед. Он подлетел к бандитам в тот момент, когда один из них расстегивал штаны, а второй, заставив девочку стать на колени, задирал ей до плеч полотняную юбку, обнажая по-детски худые бедра и белые ягодицы.

Ловко развернувшись на месте, Джаг могучим ударом массивного ярма сбил с ног охотника со спущенными до колен штанами и тот, так ничего и не поняв, рухнул в дорожную пыль с раскроенной головой. Его напарник успел увидеть мчащееся на него страшное существо, но, пораженный этим зрелищем, не сделал ни малейшей попытки уклониться от нападения.

Один из концов ярма с закрепленными на нем цепями и замками ударил охотника под подбородок. Головорез Баскома отлетел далеко в сторону, обливаясь кровью, фонтаном хлестнувшей из разорванного горла. Он несколько раз дернулся, выгибаясь дугой, затем захрипел и, синея на глазах от удушья, отдал Богу душу.

— Беги! — скомандовал Джаг девочке. — Постарайся спрятаться где-нибудь в кустах или в развалинах! Ну же, беги!

Охваченная ужасом, не веря в избавление от страшных людей, напавших на нее, девочка растерянно смотрела на Джага, не зная, что ей делать, в какую сторону бросаться.

Конец ее сомнениям положила шальная пуля, навылет пробившая худенькую грудь.

Джаг обернулся, чувствуя, что от бешенства у него темнеет в глазах.

Стрелял охотник с обветренным, покрасневшим от солнца лицом. Ухмыляясь, он смотрел на Джага с высоты великолепного рыжего жеребца и размахивал еще дымящимся револьвером. Заметив реакцию Джага, головорез довольно расхохотался и снова потряс оружием, словно боялся, что у него отберут принадлежащую ему жертву.

Опьянев от ярости, Джаг бросился в атаку на изумленно открывшего рот охотника. В последний момент он ударил рыжего жеребца ярмом по ногам. Конь споткнулся, заржал от боли и перевернулся через голову, сбросив наземь всадника.

Избавившись от ярма, Джаг набросился на поверженного бандита, не давая ему времени высвободить ногу, запутавшуюся в стремени. Завладеть его оружием не составило большого труда, а еще через секунду Джаг разнес ему голову, выстрелив в рот, ощерившийся черными гнилыми зубами.

Джаг вскочил на ноги, сжимая в руке револьвер.

Бессмысленное, жестокое избиение ни в чем не повинных людей продолжалось. Мимо проскакал охотник в широкополой фетровой шляпе, украшенной погремушками, наподобие тех, которые научил делать Джага Патч. Пришпоривая лошадь, он волок за собой на веревке окровавленное женское тело, подскакивающее на неровностях ухабистой, каменистой дороги.

Джаг выстрелил навскидку, не целясь. Пуля попала бандиту в ухо и вышибла его из седла. Теперь внимание Джага привлек всадник с тяжелым мачете в руке. Он гнал лошадь за бегущими в панике людьми, и после каждого взмаха сверкающего молнией клинка обезглавленное тело снопом валилось под копыта лошади. Держа револьвер обеими руками, Джаг с наслаждением всадил ему пулю между лопаток.

— Второй! — громко произнес он, чувствуя, как к нему возвращаются полузабытые навыки и уверенность в себе.

Джаг внимательно обвел взглядом поле боя, и вдруг его сердце бешено забилось в груди. Баз! Он нашел База! Вместе со Снуком и Роско тот потрошил многочисленные чемоданы, вытащенные из горящих домов, и гнусно хихикал, напяливая на себя женское белье и сопровождая этот дьявольский маскарад неприличными жестами и позами.

Переводя дух и с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься очертя голову на превосходящего численностью противника, Джаг постарался разумно оценить обстановку и извлечь из нее максимальную выгоду.

Внутренний голос подсказал ему не высовываться и не привлекать к себе внимания, поэтому Джаг решил подобраться к противнику с тыла. До сих пор ему везло, но он знал, что фортуна — такая переменчивая стерва, что на нее лучше не рассчитывать.

В голове у него созрел простой план: обогнуть горстку объятых пламенем домов и зайти головорезам в тыл, а остальное окажется делом техники.

Под прикрытием беснующихся языков пламени и стелющегося по земле черного дыма Джаг без помех добрался до обгоревшего остова большого гумна, от которого остались лишь обугленные столбы да часть крытой пристройки, в которой хранили инвентарь для полевых работ.

Здесь, к превеликому своему удивлению, Джаг обнаружил Фена — одного из двух батраков, с которыми он обычно работал в поле. Парень сидел на земле, прислонившись спиной к колесу от телеги.

Глаза его были закрыты, бледное обескровленное лицо, покрытое мелкими каплями холодного пота, искажала гримаса боли и страдания. Обеими руками он пытался удержать на месте голубовато-розовые внутренности, вываливавшиеся из распоротого сверху донизу живота.

Почувствовав рядом присутствие человека, Фен медленно поднял восковые веки, и его лицо осветила судорожная улыбка, когда он узнал Джага.

— Прикончи меня, — шепнул парень, едва шевеля губами.

Захваченный врасплох его неожиданной просьбой, Джаг растерялся и в нерешительности затоптался у тела умирающего.

— Добей меня, умоляю…

Они всегда были в хороших отношениях, и у Джага не было никаких причин желать Фену смерти, и уж тем более приближать ее собственными руками. Конечно, Джаг понимал, что Фен уже не жилец и, пустив ему пулю в голову, он избавил бы его от долгой и мучительной агонии. Однако Джаг смотрел глубже. Он думал о Базе, о мести… И логический ход мыслей поставил его перед простым вопросом: может ли он позволить себе помочь Фену уйти в лучший мир, пустив ему пулю в голову? Джага вовсе не беспокоила проблема шума — выстрелы грохотали со всех сторон, зато его по-настоящему тревожило другое: хватит ли ему патронов для стычки с мародерами Баскома? По подсчетам Джага в барабане должно было оставаться еще два патрона. И это в лучшем случае.

— Убей меня, — снова простонал Фен и закрыл глаза.

Джаг в нерешительности поднял оружие. В этой модели револьвера барабан откидывался влево. Одно движение — и он проверит свои предположения.

Все просто, но вряд ли милосердно…

— Прикончи его, раз тебя просят! — прохрипел сзади Баском, и горячий ствол «комбат магнум стейнлес 357» уперся в ухо Джага. — Ну, давай!

Морально уничтоженный, обращенный в грязь этим ненавистным голосом, Джаг в бессильной ярости закрыл глаза и, чувствуя, как по его щекам потекли слезы, нажал на курок.

Но ничего не произошло. Раздался только жалкий сухой щелчок собачки, который поверг Джага в состояние глубокого шока.

— Педик ты или нет — ты всегда проиграешь. Так уж написано у тебя на роду, — ухмыльнулся Баском, с садистским наслаждением ввинчивая ствол револьвера в ухо своего пленника. — Ты такой же неудачник, как и Патч!

С этими словами Баском обрушил на голову Джага сокрушительный удар рукояткой револьвера.

Джаг пришел в себя от нещадной тряски. Он лежал, скрючившись, в клетке из толстых бамбуковых палок. В подобных клетках бродячие циркачи перевозили дрессированных зверей.

Он с трудом сел и обхватил руками тяжелую, гудящую голову. Лишь через некоторое время, придя в себя, Джаг почувствовал, что в состоянии сосредоточиться на окружающей обстановке.

Его клетка стояла на одной из повозок, которую нещадно подбрасывало каждый раз, когда колесо попадало в выбоину или переползало через камень. Джагу приходилось хвататься за прутья клетки, чтобы его не бросало от стенки к стенке, как тряпичную куклу.

Ветер раздувал брезентовый полог, которым была крыта повозка, и Джаг мог видеть уходящую вдаль ленту грунтовой дороги с выбитыми в ней глубокими колесами — знак того, что по ней ездили часто и много. Несомненно — эта дорога вела в Тенессию, где Баском собирался продать Джага.

На приличном расстоянии позади повозки гарцевали всадники, тянулись мулы, груженые трофеями, и брели, низко опустив голову, несколько неоседланых лошадей. Джаг мрачно улыбнулся, с удовольствием вспомнив охотников, которых он убил во время побоища в деревне. Похоже, удача отвернулась не только от них — еще нескольких опостылевших насильников и грабителей подняли на вилы отчаявшиеся крестьяне.

Но улыбка исчезла с лица Джага, едва он подумал о Базе. Эта свинья все еще наслаждалась жизнью! Нужно любой ценой найти способ вычеркнуть его из списка живущих. И Баскома тоже. А это уже целая проблема для такого невольника, как он, запертого в клетке, в которой и встать-то во весь рост невозможно!

Главное сейчас — как следует обдумать свою линию поведения, взвесить возможные перспективы. Торопливость хороша только при ловле блох, сказал бы Патч. Значит, никакой спешки. Никто пока в шею не гонит. Джаг подумал, что чем тише и незаметнее он будет вести себя, тем лучше будет для него самого.

Он растянулся на полу клетки, чтобы не так бросало на неровностях дороги, а заодно, чтобы прикинуть план дальнейших действий. Совершенно незаметно мысли Джага переключились на другое, и он заметил, что в обозе нет Психа. Если бы тот по-прежнему кочевал с бандой, то не преминул бы навестить его и попотчевать очередной порцией баек. Интересно, он сбежал или его убили? По ассоциации Джагу вспомнился Фен, батрак со вспоротым животом. Сжалился ли над ним Баском, пустив несчастному пулю в лоб, или так и бросил подыхать, как собаку?

Джаг не заметил, как погрузился в глубокий сон, который не могли нарушить ни ухабы, ни рытвины разбитой дороги.

В первый же вечер на привале Джага вывели из клетки и отвели на цепи в сторонку для отравления естественных надобностей.

Вернувшись, Джаг, к своему немалому изумлению, увидел знакомое ярмо. Рядом прохаживался Баском.

— Чтобы не растерять навыки, стрелок должен постоянно тренироваться, — разглагольствовал он, пока Джага запрягали в повозку. — То же самое касается и тебя. Мне бы совсем не хотелось, чтобы за дорогу ты потерял свою форму. На каждом переходе ты в течение часа будешь тащить свою повозку, это не позволит тебе расслабиться!

Таким образом, каждый вечер Джага впрягали в повозку, и он тащил ее наравне с мулами. Без проблем.

После тех мук, которые он перенес, вкалывая на фермеров, небольшая легкая повозка никак не могла напугать его, поэтому Джаг покорно тащил и помалкивал.

В первый раз Джаг стронул повозку с места под одобрительное улюлюканье и хохот. В дальнейшем его упражнения проходили при полном безразличии толпы.

В одном Баском был прав: тренировка ему не помешает. Она позволяла расслабиться как морально, так и физически. Джаг еще никогда не чувствовал себя так уверенно и спокойно. Ожидание перемен обостряло все его чувства. Одного мельком брошенного взгляда теперь хватало, чтобы заметить такие нюансы, на которые раньше он даже не обращал внимания.

Его считали морально сломленным и отупевшим от тяжких испытаний, на самом же деле Джаг был постоянно настороже. С него не спускали глаз ни днем ни ночью, поэтому он отказался от мыслей о побеге. Путь к спасению лежал через смерть База и Баскома, и сейчас Джаг ни за какие сокровища мира не решился бы потерять их из вида. Его Величество Случай свел их вместе, и было бы преступлением пойти против судьбы.

После часа, проведенного под ярмом, Джага кормили паршиво приготовленной кунжутной кашей, а затем запирали в клетке, где он проводил большую часть времени.

Между тем климат менялся, и Баском вынужден был изменить свое прежнее решение. Если ночи по-прежнему оставались свежими, то с наступлением дня у людей возникало ощущение, будто они погружаются в горнило доменной печи. В таких условиях Баском решил выпускать Джага из клетки, чтобы он, скованный цепями, шел позади повозки.

Путешествие, которому, казалось, не будет конца, проходило по остаткам потрескавшихся, некогда асфальтированных дорог, в выбоины которых колеса повозок иногда проваливались по самые ступицы; по каменистым тропам, проложенным среди мертвых лесов, сожженных дефолиантами и прочей химической дрянью, временами падающей с небес.

Худо-бедно, караван медленно продвигался к своей цели, минуя безжизненные территории, превращенные в гигантские мусорные ямы; высохшие ручьи, обмелевшие мертвые реки, тусклой полоской мерцавшие у бледно-лилового горизонта.

Время от времени путь каравана пролегал через крохотные селения, деревушки и поселки, и тогда Джаг, твердо усвоивший урок Патча — держаться подальше от населенных пунктов, жадно пожирал глазами чужую, незнакомую жизнь.

За исключением больших городов, у всех этих людских муравейников была одна общая черта — их эфемерность. Чаще всего они возникали по прихоти какого-либо фанатичного горожанина или общинного проповедника, которые лезли из кожи вон, чтобы собрать за хилыми стенами разночинный сброд — бродяг, переживших налеты озверелых бандитских орд и природные катаклизмы. У всех теплилась несбыточная надежда на лучшее.

Новые, плохо защищенные поселения, как магнитом притягивали к себе всякого рода вояк, авантюристов и прочих хищников, которых привлекала реальная возможность без особого риска разом хапнуть приличную добычу. Этим и объяснялись бесконечные осады и штурмы населенных пунктов.

Иногда некоторые члены-ренегаты одного клана обращали оружие против вчерашних братьев, и их конфликты выливались в яростные стычки, в огне которых полыхали целые кварталы и по улицам текли реки крови.

Одни города держались по совершенно непонятным причинам, другие быстро уходили в небытие, превращались в руины — прибежище мародеров и других двуногих хищников.

Джагу не понадобилось много времени, чтобы составить впечатление о городах и людях, их населяющих. Патч тысячу раз был прав: от них надо держаться подальше, иначе рискуешь нажить себе неприятности и дурные привычки. В частности — покорность судьбе. В глазах теней, бродящих среди груд щебенки, читалась бесконечная усталость. Большая часть людей прозябала здесь ради бесплатной тарелки жидкого супа, крыши над головой и кажущейся безопасности. Вместе их удерживал только страх и стадный инстинкт. Стоило возникнуть каким-либо неприятностям, как эти трусы и нахлебники готовы были ползать на брюхе подобно червям, лишь бы гроза не затронула их. Все они испытывали потребность в крепкой руке Властителя, в тени которого привыкли жить, навсегда отказавшись от независимости и инициативы. Они умели только подчиняться и рабски гнуть спины.

Джаг очень быстро научился их презирать. До него не доходило, как можно оставаться здесь и влачить жалкое существование, выполнять идиотские прихоти Властителя и не спать ночами, с ужасом ожидая очередного кровавого налета банды головорезов.

Еще больше он не понимал крестьян, которые потом и кровью поливали каменистую землю, такую скупую на вознаграждение за каторжный труд. Но, по меньшей мере, они заслуживали уважение за любовь к земле, на которой жили и которая их кормила. Иначе жить они не могли.

Со временем Джаг перестал судить их столь строго и непримиримо. Замордованные капризной, непостоянной природой, бессильно наблюдая за тем, как она сводит на нет все их усилия, крестьяне какое-то время безмолвно оценивали понесенный ущерб, а затем, засучив рукава, принимались за работу. И в этом выражалось их мужество — не отступать, не сдаваться, держаться во что бы то ни стало в ожидании лучших времен.

Подобный образ жизни не соответствовал ни характеру Джага, ни теории Патча, который проповедовал беспрестанное движение вперед, но, в конце концов, такова была одна из форм существования, и она заслуживала уважения. Тем более, когда сидишь в запертой звериной клетке, имея в качестве первой заповеди завет — идти вперед!

Чем ближе становилась Тенессия, тем чаще встречались населенные пункты, тем солиднее выглядели строения.

Отряд Баскома вступил в пригород отверженных, где нашли себе приют отбросы общества: хромые, кривые, горбатые — настоящий Двор Чудес, искалеченный, изломанный, враждебно настроенный. Едва лишь голова каравана втянулась в зловонные, тонущие в горах мусора, кривые улочки пригорода, как из палаток, хижин, старинных бетонных блокгаузов и ангаров из гофрированного железа, перегороженных внутри на клетушки разрезанными мешками и гнилыми досками, наружу потянулись несметные толпы калек. Те, у кого еще были руки, сжимали в кулаках камни, металлические прутья, «розочки» и с искаженными ненавистью лицами провожали караван оскорблениями, площадной бранью и угрозами.

Однако, чтобы произвести на Баскома впечатление, требовалось нечто куда более серьезное, чем просто сотрясшие воздуха. По его приказу охотники кнутами загнали это отребье в вонючие сточные канавы, где было их настоящее место.

Вечером, когда пришла пора располагаться на ночлег, Баском выбрал для лагеря место, достаточно удаленное от скоплений людей. Ему совсем не хотелось возбуждать у них ненужную зависть. Караулы на ночь были удвоены.

После устройства лагеря Джаг, как обычно, должен был посвятить час ставшей уже привычной тренировке. Практически, это была его единственная обязанность, и после тренировки никто не осмеливался досаждать ему чем бы то ни было. Джаг, конечно, оставался в цепях, но к нему относились весьма уважительно, а это значило, что его рассматривали как ценный товар!

Тем не менее, вечером, напившись до поросячьего визга, Баз в компании с Гарпом и Роско явился к нему с визитом, рассчитывая спровоцировать на ссору, но парень отреагировал на оскорбления дебила с полнейшим равнодушием и безмятежностью. Кончилось тем, что Баском всыпал им по первое число, и троица, распевая похабные песни, удалилась, оставив Джага в покое.

Долгое путешествие подошло к концу. Тенессия считалась так называемым открытым городом. Им правила гильдия, состоящая из десяти эдилов, представляющих различные касты и цехи. На них возлагалась ответственность за управление городскими делами, сбор налогов и соблюдение законности, что в корне отличалось от метрополий, возглавлявшихся Властителями и Прокторами, которые правили железной рукой и были властны распоряжаться жизнью и смертью любого из своих подданных.

Тенессия пользовалась особым статусом. Если один из Властителей, время от времени посещавший город, не дай Бог, чувствовал себя оскорбленным или униженным, он должен был действовать в соответствии с законами, принятыми в городе, и для разрешения конфликта обращаться с жалобой к эдилам.

Открытым городам не грозил упадок и угасание. Напротив, они постоянно росли и развивались. В их архитектуре не было никакого стиля — на строительство шли самые разнообразные материалы, и результаты порой поражали своей эклектичностью.

Оставив позади лачуги, слепленные на скорую руку из всякого хлама, караван вступил на широкую улицу, застроенную разношерстными домами, зиявшими пустыми глазницами окон, кое-где прикрытых крашеными листами фанеры. Рядом с захиревшими дворцами, обнесенными бетонными блоками, ощетинившимися ржавой арматурой, и полуразвалившимися сооружениями в готическом стиле с изящными стрельчатыми сводами, поддерживаемыми паутиной металлических лесов, соседствовали обветшалые супермаркеты, обращенные в коллективные ночлежки, театры, ставшие борделями, пришедшие в упадок и запущенные многоэтажки, кое-где подлатанные саманным кирпичом.

Джаг отметил, что никто не торчал у окон. Весь народ толпился на тротуарах и проезжей части улицы, что отнюдь не облегчало продвижение каравана. Его появление не произвело на горожан никакого впечатления. Толпа расступалась перед ним и тут же стыкалась за последним всадником. Безразличные взгляды время от времени задерживались на Джаге и затем лениво скользили дальше. Здесь видывали и не такое…

Джаг же был полностью захвачен калейдоскопом уличных картинок, ежеминутно меняющихся по мере продвижения кортежа. Впереди он заметил обнаженных танцовщиц, в бесстыдном танце извивавшихся на невысоких подмостках, окруженных гогочущей толпой подозрительного вида мазуриков, которые воплями поощряли танцовщиц за особо удачные пируэты и совали им между выбритых половых губ серебряные колокольчики.

Затем внимание Джага привлекли уличные торговцы — продавцы разнообразных по форме и цвету фруктов, мясники, жарившие на углях мясо, шарлатаны, предлагавшие прохожим всякие чудодейственные снадобья, оружейники, старьевщики, продавцы тканей…

Чуть дальше по улице, между двумя факирами-пожирателями огня, дешевые потаскухи за гроши отдавались желающим. Далеко ходить не надо было: все происходило тут же, прямо на тюфяке, брошенном поперек тротуара.

Джаг не знал, на чем остановить взгляд. Никогда еще ему не доводилось видеть одновременно так много самых разных людей.

В пестрой шумной толпе бок о бок шествовали расфуфыренные, напудренные до корней волос красотки; воины в блестящих доспехах; затянутые в черную кожу татуированные наемники; уродливые, безумолчно стрекочущие как сороки карлики, подыскивающие себе хозяина и защитника. Павами плыли увешанные драгоценностями куртизанки, чьи высоченные вычурные прически приходилось поддерживать пажам, которых по прихоти кокеток красили в их любимые цвета. Краска покрывала непроницаемым слоем кожу несчастных, они задыхались и заканчивали свое бренное существование в одном из крематориев города.

Центр города остался позади, и караван вступил в квартал отверженных, где обитали люди, обиженные природой, и все же сумевшие найти еще более страшные существа, чем они сами.

Именно тут Джаг увидал людей-амфибий с выпученными шарообразными глазами и огромными мембранами ушей, разворачивавшихся веером при каждом судорожном вздохе; людей-червей с человеческими головами и змееобразными телами, копошившихся на дне огромного террариума.

К горлу Джага подступила тошнота, и он поспешил отвести глаза от кошмарного зрелища. Он снова вспомнил Психа и его пророческие слова о предстоящем торжестве нелюдей. Но, поразмыслив как следует, он пожал плечами. А случится ли такое? Псих утверждал также, что звезды сбегаются. Джаг часами наблюдал за ночным небом, но не заметил ни малейшего движения.

Псих и в самом деле был психом!

Обоз в сопровождении всадников прибыл наконец к бойцовским аренам, располагавшимся на широкой площади на самой окраине города. Здесь же рядами тянулись бараки для участников, тренировочные залы для борцов, фехтовальщиков и представителей других видов боевых искусств, турецкие бани, сауны, душевые, короче, все, что необходимо для поддержания хорошей спортивной формы.

Несмотря на все эти удобства, Баском предпочел разбить свой лагерь в стороне. Джага заперли в клетке, и время для него опять потянулось нескончаемо медленно.

Судя по оживлению, царившему на площади, поединки уже начались.

Через широкую щель в тенте повозки Джаг наблюдал за прибытием высоких гостей. Один за другим перед его глазами дефилировали Властители и Властительницы. В апокалипсических экипажах мимо проносились высокородные Мутанты в лиловых плащах, наброшенных поверх непристойно открытых одеяний у одних или психоделической униформы у других. Их головы украшали странные прически, напоминавшие петушиные гребни с вплетенными в волосы драгоценностями. На губах женщин блестела черная или фиолетовая помада, хищно изогнутые длинные ногти походили на ястребиные когти, а пышные груди подпирали полированные, сверкающие на солнце медные полусферы.

Высокомерно шествовали Принцы во главе своих свит, составленных из безобразных, чудовищных фриков, изъеденных всякой химической дрянью, падавшей с отравленных небес. Некоторые из них возлежали на роскошных драпировках и имитировали совокупление.

Рядами двигались всадники в радужных плащах — рыцари мертвой земли в ощетинившихся шипами латах, вооруженные длинными мечами, алебардами и палицами, с огромными гребнями на шлемах, украшенными рогами гигантских козлов. За ними маршировали солдаты в хитроумно закрученных рогатых касках, одетые в легкие космические скафандры.

Следом тянулись работорговцы со своим живым, закованным в цепи товаром, повозки с соблазнительными продажными девками, которые наперебой предлагали свои услуги, громко зазывая клиентов и демонстрируя бесстыдно обнаженные, усыпанные блестками животы, ляжки и стоящие торчком груди.

Закрывали шествие клоуны, фокусники, балаганные заводилы и необъятные, сипло пыхтящие толстухи в балетных пачках, из которых, как тесто из квашни, лезли их бледно-землистые студенистые телеса. Увитые разноцветными лентами, шнурками и тесемками, они грузно кружились, веером развевая вокруг себя эту мишуру, а затем, неуклюже подпрыгнув, расплывались в жалких попытках выполнить шпагат…

Ежегодная ярмарка в Тенессии котировалась очень высоко и пользовалась огромной популярностью среди всех сословий. Если Прокторы не могли сами посетить ее, они присылали своих представителей, уполномоченных выбирать наилучший товар из всего того, что предлагалось для продажи: факиров, шутов, конструкторов, механиков, шлюх, монстров, укротителей хищных зверей, травести, породистых животных-производителей, воинов, гладиаторов, борцов, короче, всего того, что могло приумножить славу Прокторов и заставить равных им позеленеть от зависти при встречах на великих празднованиях Голубых Лун.

Конечно, на торгах главенствовал закон «товар получает тот, кто платить больше», и нередко случалось так, что кто-нибудь из Супрокторов, Полководцев или Властителей вздувал цену и перехватывал вожделенный объект торжища.

Репутация Баскома была хорошо известна многим, и целые толпы народа слонялись у его лагеря, удивляясь, чего это он устроился в отдалении. Но Баском — продувная бестия — лишь хитро улыбался и хранил молчание относительно своих намерений.

Весь день напролет он держал Джага в клетке, укрытой от посторонних глаз брезентовым тентом повозки. Поздно ночью, когда площадь пустела, Баском выпускал своего пленника, лично взнуздывал его и руководил тренировкой.

Однажды вечером Джага выпустили из клетки необычно рано — было еще довольно светло. Пылающее зарево заката заливало горизонт расплавленным золотом.

Без лишних слов его вымыли, израсходовав изрядное количество воды, затем как следует растерли пучками крапивы, чтобы кровь обильно прилила к каждой частичке тела. После мытья Джагу дали мучной похлебки с патокой и медом, и только тогда Баском объявил, что его ожидает.

— Собирайся, — сказал он. — Сегодня последний день торгов, и лучшего времени для продажи не пожелаешь. Собираются только сливки общества — самые сильные бойцы и самые богатые покупатели. Твоя задача до безобразия проста: выудишь из большого черного кувшина камешек и бросишь его под ноги тому, с кем хочешь сразиться — таков обычай. После этого тебе останется только одно: драться и победить! Остальное — мое дело. Ты все понял?

Джаг молча кивнул головой. Тогда ему на плечи взвалили ярмо и повели навстречу судьбе.

На подступах к цирку народу было — не протолкнуться. Казалось, что вокруг раскинулась вселенная торговцев. По обе стороны посыпанной гравием дороги, которая вела к арене, выстроились палатки и столы, ломящиеся от различной жратвы. Чадящие жаровни источали тошнотворные запахи жирной тухлятины.

Привлеченная этим изобилием, на запахи потянулась разношерстная толпа исхудалых бродяг, и торгашам пришлось приложить немало усилий, чтобы защититься от истощенного, оголодавшего отребья, знавшего тысячу и один способ урвать лакомый кусочек. Мошенники, шулера, воры всех мастей виртуозно проворачивали свои делишки, подтверждая высокую квалификацию и непревзойденное мастерство — за их неуловимыми жестами практически невозможно было уследить взглядом.

Баском шел впереди процессии. За ним в окружении Снука, Гарпа, Роско и База шагал Джаг.

Процессия вступила под арку, украшенную упитанными ангелочками с толстыми задницами, и продолжила путь в полумраке длинного туннеля.

Почти у самой арены Баском остановил группу взмахом руки.

— Подождем, пока все не займут свои места, — решил он.

Арена освещалась светильниками в виде огромных чаш, наполненных благовонными маслами.

В амфитеатре негде было яблоку упасть. На галерке толпился пестрый сброд, первые же ряды были разделены на ложи, обитые пурпурным бархатом, и предназначались они исключительно для Властителей.

На самом видном месте, на козырьке, устроенном над дорожкой, ведущей к арене, возвышался сверкающий металлический трон — кресло пилота, снятое с мостика старинного космического крейсера, — который постоянно тщательно полировала и холила специальная бригада рабочих.

По протоколу это фантастическое кресло предназначалось самому влиятельному Проктору или Властителю. Пока оно оставалось пустым, поскольку считалось хорошим тоном прибыть в самый последний момент, когда улеглась суета подготовки и вот-вот должно было начаться самое интересное.

А пока амфитеатр гудел тысячами голосов зрителей, пробирающихся к своим местам.

Беспардонная, шумная, голосистая толпа на галерке свистела, топала ногами, размахивала руками и сыпала вниз целые охапки сухих листьев, пригоршнями разбрасывала разноцветное конфетти и пускала самолетики из серебряной бумаги, которые медленно и плавно скользили в теплом воздухе, прежде чем спикировать на голову кому-нибудь из зрителей побогаче либо в глубокое декольте увлеченной беседой красотки.

Рабы в партере готовили ложа и подушки, устилали пол меховыми пологами, расставляли бары с напитками и закусками для своих высокочтимых господ.

Зрители прибывали ежесекундно. Они занимали свои места, садились, ложились, издали приветствовали друг друга, встречались, обнимались, тут же ссорились. Самые нетерпеливые уже залезали под юбки своих соседок. Восклицания, крики и хохот толпы заполняли гигантскую каменную воронку амфитеатра и, многократно усилившись, выплескивались в темнеющее небо.

Джаг в ошеломлении пожирал глазами крикливо размалеванные лица женщин, небрежно развалившихся в креслах, их обнаженные груди, украшенные бриллиантовыми подвесками, и мальчиков-пажей, сидящих у их ног. Он видел, как в своих ложах устраивались Сеньоры в стальных кирасах, словно паутиной покрытых тончайшей золотой насечкой, и благородные Принцы в окружении расфуфыренных, утопающих в диковинных перьях фавориток.

На арене появилась толпа шутов и карликов. Нужно было видеть, как они резвились, с каким азартом танцевали, ходили колесом, принимали всевозможные позы, имитируя борьбу, победу, смерть, похотливые любовные сцены!

На галерке вовсю шла торговля возбуждающими средствами, травкой, крепкими напитками — всем тем, что обостряет чувства и восприятие.

Когда разгоряченная армия шутов скрылась за кулисами, на арену под рев взбудораженной толпы вступили бойцы. Джаг тут же забыл обо всем, не относящемся к поединкам, его глаза сузились и приобрели стальной блеск. Глядя на борцов, кулачных бойцов, кэтчеров и фехтовальщиков, он прикидывал, в какой категории он мог бы наилучшим образом реализовать свои возможности. Схватки гладиаторов не привлекали его — это была довольно специфическая дисциплина, и только полный безумец мог позволить себе без подготовки схлестнуться в поединке с обученным гладиатором.

В любом случае, каким бы ни был его выбор, ему все равно суждено остаться в дураках: даже победив в схватке, рабства не избежать.

Допустим, он победит, но кто из Властителей согласится выложить за него кругленькую сумму? Вообще-то, он предпочел бы, чтоб это была одна из ядовито раскрашенных сучек, но они, похоже, предпочитали совсем другое.

Кроме того, оставалось еще совсем малое — победить!

В памяти всплыли слова Патча: «Ты прирожденный фехтовальщик, Джаг. Это твой главный козырь». А старик знал, что говорил!

Джаг призадумался, и в этот момент Баском обернулся к нему.

— Пора, — объявил он. — Пошли. И если ты не победишь, я велю закопать тебя живым в муравейник!

По знаку своего главаря, четверо головорезов вытолкнули Джага на дорожку, ведущую к арене.

Появление такой странной группы вызвало сначала некоторое замешательство зрителей. Над амфитеатром повисла почти гробовая тишина, сменившаяся затем шумным гомоном.

Баском, хорошо знакомый с нравами цирка, спокойно отстранил охранников, попытавшихся было преградить ему путь.

Затем, подняв сжатую в кулак руку, он направился к помосту, устроенному вровень со сверкающим, все еще пустующим троном. На помосте священнодействовал городской старшина, ответственный за проведение торгов, — седовласый старик, облаченный в пурпурную мантию, отороченную горностаем.

Баском о чем-то негромко переговорил со старшиной и за обещание приличных комиссионных получил разрешение обратиться к почтенному собранию с речью. Что он и сделал, когда в амфитеатре вновь установилась тишина.

— Достопочтенные Властительницы и Властители, представители всех каст, я приветствую вас! Моя речь не разочарует вас, как раз наоборот! Те из вас, которым известна моя репутация, знают, что я не жулик и не обманщик. Я никогда не ловчил, пытаясь сбыть некачественный товар. Все, что я предлагал на ваш суд, всегда было только высшей пробы. И если сегодня я осмелился нарушить привычный протокол, то только потому, что для отклонения от традиций у меня есть серьезное основание! — с этими словами Баском обернулся к Джагу и указал на него театральным жестом. — Человек, которого я имею честь представить вам, не совсем обычен, в чем вы сами можете убедиться! Я выкупил его за баснословную сумму у крестьян, которые использовали его для вспашки бесплодных целинных земель! Этот человек крепок как скала и силен как три коня! Он владеет различными видами оружия и знаком с тонкостями борьбы! Тот из вас, кому он достанется, совершит самую удачную сделку за все торги!

Уверенный, что ему удалось заинтриговать публику, Баском выдержал паузу, затем продолжил:

— Но как говорят в народе, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! На этом я заканчиваю злоупотреблять вашим вниманием, и да здравствует зрелище!

Снук и Гарп сняли с Джага ярмо. Парень встряхнулся и в сопровождении Баскома направился к высокому черному кувшину.

— Возьмешь любой из камней и бросишь его под ноги тому, с кем захочешь сразиться, — напомнил Баском.

Опустив руку в кувшин, Джаг незаметно для постороннего взгляда напрягся, и его глаза сверкнули опасным стальным блеском. Зажав камень в кулаке, он пошел вдоль строя гладиаторов, величественно замерших на арене. В конце строя Джаг остановился напротив ретиария, долго разглядывал его, затем резко обернулся и один за другим швырнул пять камней под ноги Баскому и его прихвостням.

Над галеркой пронесся протестующий гул.

Некоторые зрители в негодовании даже повскакивали с мест и, потрясая кулаками с отставленными вниз большими пальцами, требовали немедленно предать смерти наглеца, осмелившегося на подобную дерзость.

Баском побледнел, а его компаньоны озадаченно переглянулись.

— Это незаконно! — вмешался старшина в пурпурной мантии. — Такого еще не было, чтобы раб бросал вызов своему хозяину! Вызов не принимается!

Краска вернулась на лица пятерых негодяев.

Джаг уже собирался снова запустить руку в черный кувшин, когда негодующие голоса перекрыл громкий голос:

— Я, Супроктор Галаксиус, не вижу в этом ничего такого, что могло бы потрясти устои нашего общества!

Гвалт в амфитеатре возобновился с новой силой; гудели все ряды — от партера до галерки. Галаксиус был известен своим нонконформизмом и склонностью к принятию нетрадиционных решений.

— Молчать! — рявкнул он, игнорируя возмущенные вопли и свист. — Выслушайте, по меньшей мере, мое заявление, а потом орите… если, конечно, не являетесь моими подданными.

Недовольные продолжали шуметь, но здравый смысл все же взял верх, и под ареной повисла тишина. Стоя в своей ложе в окружении фаворитов и фавориток, Галаксиус заговорил снова.

— Этот человек, с которым я прежде уже имел дело, — Супроктор указал на Баскома, — этот человек без всякого стеснения намекнул на перспективу заключения исключительно выгодной сделки, рассчитывая тем самым оправдать нарушение обычной процедуры торгов… Для кого будет выгодной сделка, о которой он говорил? Все зависит от того, с каких позиций рассматривать эту проблему. В конце концов…

Аудитория одобрительно отреагировала на остроту Супроктора взрывом всеобщего хохота.

Оратор невозмутимо поднял руку, призывая собравшихся в цирке к спокойствию.

— Наш добрый старшина стал на защиту незыблемых традиций, — продолжил он, когда тишина была восстановлена. — Всем присутствующим здесь известно, что я думаю об обычаях. В соответствии с моим высоким положением, я должен был бы занимать это дурацкое кресло из блестящего металлолома, вознесенное над ареной… но я предпочитаю ваше общество, вашу теплоту! Сидя на троне, не возвысишься! Уважение, почтение, признательность нужно зарабатывать поведением, а не отсиживанием задницы в отполированном до зеркального блеска кресле!

Собрание встретило слова Супроктора польщенным гулом.

— Однако же вернемся к нашим баранам, — произнес Галаксиус. — Если наши неприкосновенные традиции кто-то нарушил один раз, почему бы их не нарушить и во второй раз? Мне представляется, что так было бы справедливо. И наконец, будем откровенны: я не вижу здесь повода для скандала. Посмотрите, что нам предложили: бой одного против пятерых. Подумайте, разве мы вправе жаловаться? Ведь по обычаю мы имели право наблюдать всего лишь за тривиальной схваткой один на один!

Настроение зрителей изменилось, и они оглушительным ревом одобрили речь Супроктора. Подхваченное тысячами глоток, имя Галаксиуса мигом облетело галерку.

Супроктор еще раз попросил внимания и тишины.

— Поскольку здравый смысл подсказывает, что исход поединка решит численное превосходство одной из сторон, было бы просто неприличным требовать от этого… коммерсанта, чтобы он собственноручно уничтожил свой «товар», не получив соответствующего возмещения за понесенный ущерб. А потому я тоже собираюсь отступить от своих принципов и купить, как говорят в народе, кота в мешке. Скажи мне, торговец, — сказал Галаксиус, обращаясь к Баскому, — во сколько оцениваешь ты свою собственность?

— Сто тысяч монет! — прохрипел Баском.

Над рядами прошелестел изумленный шепот. Это была колоссальная сумма. Еще ни за одного раба, какими бы качествами он ни обладал, цена не поднималась так высоко.

Супроктор с сомнением покачал головой.

— Дороговато, — подумав, сказал он, — но никто никогда не упрекнет Галаксиуса в скупости. По рукам! Контракт заключен! Запиши это, старшина! И пусть победит сильнейший!

Цирк взорвался овациями. Первая сделка была отмечена криками, гиканьем, одобрительными возгласами. Некоторые зрители, прихватившие с собой музыкальные инструменты, дали волю своему вдохновению, и к общему гаму, царившему в цирке, добавилась их дьявольская какофония.

Безмерная радость захлестнула все существо Джага. Он бросил безумный вызов, и удача улыбнулась ему.

Что касается Баскома, то он, казалось, потерял ощущение реальности происходящего. Все произошло быстро, слишком быстро, и он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Загнанный в угол, он заломил несусветную цену, и его условия были приняты. Однако великого счастья от этого Баском не испытывал. Речь шла о целом состоянии, во много раз превышающем все то, что ему удалось собрать до сих пор, о чем невозможно было даже помыслить в самых безумных снах.

С такими деньжищами можно было жить на широкую ногу до конца своих дней, при условии, конечно, что он переживет сегодняшний вечер!

Баском суеверно скрестил перепончатые пальцы и направился к своим компаньонам.

По команде педотрибия — человека, отвечающего за обучение и тренировку гладиаторов, — шесть клинков, образовавших над головами бойцов своеобразный купол, с сухим металлическим лязгом опустились, и соперники, внимательно следя за каждым движением друг друга, разошлись в разные стороны.

Для Джага существовала только одна тактика: он должен был обратить в бегство своих противников, рассеять их и ни в коем случае не дать окружить себя. Говоря иными словами, ему с самого начала предстояло взять инициативу в свои руки.

Отбив клинки противников четкими мулинетами, Джаг вдруг развернулся и прыгнул в сторону Снука. Зная, что тот довольно посредственный фехтовальщик, Джаг решил сначала атаковать наиболее слабое звено цепи.

С видимым испугом Снук метнулся в сторону, открывая брешь, в которую бросился Джаг, мимоходом нанеся Снуку легкий скользящий удар в бок. Снова обернувшись лицом к противникам, он с удивлением увидел, как на него, очертя голову, ринулся Баз, высоко подняв над головой саблю, которая в его огромных лапищах выглядела не больше простой булавки. Джаг испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение: даже если ему суждено убить всего лишь одного противника, он искренне хотел, чтобы это был Баз.

Ограниченный в маневре, не имея возможности отступить, не подставляя при этом спины четверке жаждущих крови головорезов, Джаг решил контратаковать. Низко опустив вытянутую вперед руку с саблей, он сделал длинный выпад.

За долю секунды до столкновения Джаг с наслаждением увидел, как в широко расставленных рыбьих глазах кошмара, которого звали Баз, мелькнул настоящий животный страх.

Какое-то мгновение Джагу казалось, будто он сломал запястье — настолько мощным был удар, а кроме того, ему никак не удавалось высвободить руку из закрытой гарды сабли, на три четверти вошедшей под грудину противника.

Вытаращив глаза, Баз несколько секунд стоял, покачиваясь на ватных ногах, затем рухнул лицом вперед, увлекая за собой Джага.

К счастью, в последний момент тому удалось избавиться от сабли, застрявшей в торсе База. Крутнувшись волчком, Джаг выхватил клинок из руки мертвеца и обернулся к Снуку, которого чуть раньше легко ранил в бок. Из-за раны Снук не мог парировать верхние удары, поэтому Джаг обрушил на него серию быстрых косых ударов, нацеленных в голову. Снук едва успевал защищаться. Прихрамывая, он начал отступать. Краем глаза Джаг заметил, что трое остальных противников заходят ему в тыл.

Понимая, что ловушка вот-вот захлопнется за ним, Джаг воспользовался тем, что Снук высоко держал защиту, и саданул его коленом в пах. Охотник скорчился от боли, а Джаг метнулся в сторону и вонзил клинок ему в спину. Не останавливаясь, он выдернул обагренную кровью саблю из тела своей жертвы и толкнул сотрясаемого предсмертными судорогами Снука на Роско.

На Джага с обеих сторон набросились Баском и Гарп с искаженными яростью и ненавистью лицами. Эти двое были самыми серьезными противниками и с ними следовало держать ухо востро.

Джаг из четвертой позиции отразил их одновременную атаку. Разорвав дистанцию, он подскочил к умирающему Снуку, выхватил из его ослабевших пальцев саблю и мимоходом плашмя полоснул ею по заднице поднимающегося Роско.

Галерка громыхнула хохотом, разряжая напряженную атмосферу.

Джаг чувствовал себя превосходно. Пока ему удавалось контролировать развитие событий. Усталости он не ощущал, напротив, привычный к тяжести массивного ярма, он испытывал поразительную легкость во всем теле и перемещался по арене с невероятной скоростью и ловкостью.

Будучи не в силах стерпеть унижение, Роско, как бык на красную тряпку, бросился в атаку.

Джаг без труда отразил его петушиный наскок, парировал удар Гарпа, уклонился от выпада Баскома и снова вернулся к Роско, которого потеснил серией молниеносных боковых ударов. Обе сабли в его руках мелькали неуловимо быстро, вспыхивали яркими бликами и с грохотом падали на клинок противника, выбивая колючие красные искры. Слева на Роско посыпался град мощных мулинетов. Пятясь, тот едва успевал отбивать их, и в этот момент неожиданный удар справа поразил Роско в живот.

Амфитеатр встретил третью победу восторженным ревом и топотом.

Но, не давая Джагу возможности перевести дух, Баском и Гарп атаковали его в бок и плечо.

Джаг закрылся и моментально ответил ударом на удар, Баском отступил на шаг и тут же контратаковал, но, во власти эмоций, промахнулся и получил сбоку укол в бедро.

Подстегнутый болью, но скорее удивленный, чем напуганный, Баском обрушил на Джага яростные удары, от которых тот без труда увертывался, однако не настолько быстро, чтобы избежать точного выпада Гарпа.

Джаг вздрогнул, почувствовав резкую боль в пояснице. По спине его пробежал тревожный холодок.

Рана не была серьезной, но ведь до сего момента он чувствовал себя неуязвимым, и этот неожиданный удар задел его за живое.

Коварный червячок сомнения в успехе зашевелился в его душе, и Джаг вдруг понял, что жизнь очень дорога ему, что он не хочет умирать. В нем проснулась небывалая жажда жизни, стремление победить любой ценой и продолжить путь, указанный Патчем. Ему страстно захотелось преодолеть бескрайние дикие просторы и постучаться во врата рая, к которому так стремился старик.

Все советы Патча разом всплыли в его памяти.

Еще одна длинная, но неглубокая царапина зазмеилась на животе Джага. Это вернуло его к действительности. «Ишь, размечтался! — сказал бы старик. — Держи защиту, да пошевеливай задницей!»

Улыбнувшись про себя, Джаг повиновался этому мысленному приказу. Он вновь ринулся в бой, словно у него открылось второе дыхание. Обманные движения следовали одно за другим, на противников — их осталось только двое — обрушилась настоящая лавина ударов: клинок Джага беспрестанно прощупывал защиту соперников, провоцируя их на ошибку. И парень дождался своего часа: Гарп, отступая под неудержимым натиском Джага, замешкался и недобрал защиту. Джаг мгновенно среагировал на его ошибку, и сверкнувший молнией клинок впился в горло бандита.

Неистовый, восторженный рев вырвался из тысяч глоток, когда Джаг остался один на один с Баскомом.

Джаг отбросил ставшую ненужной вторую саблю и, слегка согнув в коленях ноги, машинально перебрасывал оружие из руки в руку.

Стоя перед ним, Баском делал то же самое. Никто не решался атаковать первым. Над ареной повисла мертвая тишина. Слышно было лишь басовитое гудение роя жирных зеленых мух, тучей вившихся над трупами в ожидании своей очереди окунуть в свежую кровь мерзкие длинные хоботки.

Наконец Джаг шагнул вперед и сделал ложный выпад. Разгоряченный, он не стал дожидаться, пока усталость навалится на него и вольет в тело свой коварный яд. Джаг атаковал быстрой серией ударов, нацеленных в голову и корпус противника. Он не рассчитывал немедленно поразить его, но чувствовал потребность в активном движении, которое не дало бы остыть разогретым мышцам и заставило бы кровь живее бежать по жилам.

Баском отвечал редкими контратаками, экономя силы для решающего удара.

Глядя на них, можно было подумать, что два салонных бретера лениво выясняют между собой отношения.

Однако зрители понимали, что это далеко не так, и атмосфера в цирке продолжала накаляться. Тяжелую вязкую тишину нарушал лишь резкий звон клинков да прерывистое дыхание бойцов, сошедшихся в поединке не на жизнь, а на смерть.

Джаг заметил в стеклянных глазах Баскома внезапно блеснувшую решимость и, предвосхитив его бросок, сам пошел в наступление. Теперь им двигала лишь одно стремление: нанести точный удар, сделать больно.

Убить.

Несмотря на внешность сибарита, Баском был наделен недюжинной физической силой. Высокий и мускулистый, он ловко парировал все удары. Жизнь, состоящая из непрерывной цепочки грабежей, засад, дуэлей и убийств сделала из него опасного и грозного соперника.

В этой схватке Джаг сражался только за свою жизнь. Перед Баскомом же маячили другие перспективы. Если он одержит верх в поединке и уцелеет, то получит сто тысяч монет. А этого достаточно, чтобы жить припеваючи до конца своих дней, ни в чем себе не отказывая!

В мире не было ничего другого, чего он жаждал бы больше, чем этого богатства. И он сделал все возможное для того, чтобы им не пришлось делиться…

Перед началом поединка ему пришлось заинтересовать своих четверых компаньонов, которые, в принципе, не имели ни малейшей причины рисковать жизнью на песке арены. Поэтому Баском посулил каждому восьмую часть от общей суммы сделки с Галаксиусом плюс пять тысяч монет тому, кто первым прольет кровь. Не свою, разумеется, а Джага.

Зная своих людей, он мог свободно проявить такую завидную щедрость. Ему было прекрасно известно, что помимо Гарпа, хорошего бойца и опытного бретера, у остальных не было никаких шансов.

Тупоголовый Баз был, например, искренне убежден, что для победы достаточно лишь первым пойти в атаку, за что первым и сыграл в ящик.

Ход схватки полностью подтверждал предвидение Баскома, и теперь он остался один на один с дважды раненым и, несомненно, уставшим противником, хотя внешне пыл его совсем не ослабел.

На большее Баском и не рассчитывал. К тому же он знал практически все уловки Патча, которым тот мог обучить своего подопечного.

Поединок был в самом разгаре. Мощными ударами Баском отражал все выпады Джага, расстраивал его ловушки и, в свою очередь, точно и опасно атаковал.

Некоторое время поединок продолжался с переменным успехом. Внезапно, изменив тактику, Баском наотмашь ударил Джага тыльной стороной левой ладони прямо в висок. Джаг покачнулся, потеряв равновесие, и этим мгновением немедленно воспользовался Баском. В длинном выпаде острие его сабли впилось в руку Джага.

— Этому приему Патч тебя не научил! — злорадно прохрипел он, глядя, как его оглушенный соперник неуверенно становится в стойку.

Но Джаг не любил оставаться в долгу. Перехватив саблю за конец клинка, он размахнулся и изо всей силы обрушил рукоять оружия с тяжелой гардой на подбородок Баскома, который едва устоял на ногах.

— Зато вот этот я усвоил отлично! — насмешливо произнес Джаг, тут же возвращаясь к защите.

Вне себя от ярости, Баском бросился на него, и поединок превратился в вульгарную потасовку. Они покатились по арене, обмениваясь ударами, пытаясь дотянуться до горла друг друга, бодаясь, словно самцы-зхоры в брачный период. Не чувствуя боли, они хватались руками за острые как бритва клинки сабель.

Противники сплелись в один комок, каждый пытался найти точку опоры, чтобы провести захват и нанести решающий удар, который поставил бы точку во всей этой истории.

Схватив Джага за волосы, Баском принялся колотить его головой о землю, но она была довольно рыхлой, и он подсунул под затылок противника клинок своей сабли. Джаг вцепился в его руку, не давая возможности поставить клинок на ребро.

— Неудачник! Ты всегда будешь неудачником, как Патч! — цедил сквозь зубы Баском, молотя Джага; головой о сталь клинка. — Неудачник, слышишь меня?

Оглушенный, Джаг тем не менее нашел силы, чтобы оторвать от себя охотника и ударом ноги отшвырнуть его в сторону. Сам он тут же вскочил на ноги и, забыв о лежащей на песке сабле, прыгнул на Баскома, протянув руки к его горлу.

Пальцы Джага сомкнулись вокруг шеи ненавистного врага, и с каждой секундой он усиливал хватку, стараясь не обращать внимание на жгучую боль в левом бедре — наткнулся-таки на саблю Баскома.

Изловчившись, охотник все же стряхнул с себя Джага и перекатился на живот. Но прежде чем он успел привстать, Джаг снова повис на нем. Молниеносно просунув руку ему под подбородок, он словно в железных тисках сдавил его горло предплечьем, а коленом уперся в крепкий затылок.

И в этот момент Джаг почувствовал, что тишина в цирке стала другой.

Баском несколько раз дернулся, отчаянно пытаясь высвободиться из захвата, но все его попытки ни к чему не привели.

Тяжело дыша, Джаг обвел мутным взглядом ряды амфитеатра. Зрители вставали сначала по одному, затем целыми группами и протягивали вперед руки с обращенными книзу большими пальцами. По рядам прокатился негромкий ропот, который вскоре перерос в настоящий гул.

Джаг нагнулся к уху Баскома и шепнул ему:

— Они требуют твоей смерти, но я не слышу их. В моих ушах звучит, точно песня, только один голос — голос Патча: «Баском, ты не мог победить, ведь мы вдвоем сражались против тебя!»

С этими словами Джаг резким рывком повернул голову Баскома и отчетливо услышал зловещий хруст шейных позвонков.

Едва лишь улеглись волнения и суматоха, вызванные его невероятной победой, Джаг направился к ложе Галаксиуса, который поднялся с места в ожидании победителя.

— Ты порадовал нас великолепным зрелищем, — произнес он, — и я рад видеть тебя среди своих подданных! Скажи мне, как тебя зовут?

— Джаг. Джаг, сын Патча!

— Ну что ж, Джаг, надеюсь, ты будешь служить мне так же хорошо, как только что отправил в преисподнюю этих пятерых негодяев! — улыбнулся Супроктор, затем, обратившись к стоящему чуть поодаль человеку с раскосыми глазами, на которого Джаг сначала не обратил внимания, бросил: — Займись им, Донк, одень ему наш ошейник, я пока улажу формальности со старшиной!

В сопровождении роя фаворитов Галаксиус величественно пошел прочь, а человек, которого он назвал Донком, надел ему на шею необычный ошейник, украшенный изумрудами и серебряными пластинами с выгравированными на них гербами своего нового хозяина.

Когда ошейник сомкнулся, Джаг услышал чуть слышный щелчок, похожий на хруст шейных позвонков Баскома. Но тогда он не придал этому никакого значения. Мыслями он был далеко отсюда — на юге, на пороге Великой соляной пустыни.

Придет день, когда она останется позади!

Джаг проснулся от холода. На ночь их загнали в подземные помещения цирка — огромный погреб, по стенам которого струилась влага и откуда не видно было неба. Постелью рабам служили тощие охапки сена.

Чтобы согреться, большинство невольников сбилось в плотную кучу. Мерцающий свет потрескивающего факела выхватывал из темноты переплетение рук, ног, коротко стриженные головы расположившихся на ночлег бедолаг.

С самого начала Джаг предпочел держаться особняком, и теперь он почти сожалел об этом. В помещении было не более пяти градусов тепла, и он чувствовал, что промерз до костей.

Он присел, подобрал разбросанную по земляному полу солому и, скатав ее в шар, стал растирать себя с головы до ног, пока не почувствовал как по телу разливается приятное тепло. Джаг потянулся, поиграл мускулами и размял затекшие от долгого сидения ноги. Теперь он снова чувствовал себя в форме. Казалось, уже ничто не напоминало о вчерашнем сражении. Это был неравный бой — один против пяти. Бросив безумный вызов, он вступил в борьбу, не дрогнул и победил — к великому изумлению зрителей.

Окрыленный ненавистью, обретая силы при воспоминании о Патче, своем духовном наставнике, Джаг сумел одержать верх над Баскомом и четырьмя его приспешниками, отделавшись при этом лишь парой неглубоких ран на спине и животе да небольшими порезами на левой руке. Цирковому коновалу хватило нескольких секунд, чтобы обработать эти поверхностные раны.

А сейчас, холодным ранним утром, когда прошла эйфория победы, Джаг спрашивал себя, не лучше ли было бы, чтобы все кончилось здесь, на песчаном кругу арены, окрашенном кровью бесчисленных жертв.

От невеселых мыслей его отвлек металлический грохот.

Стоящий перед решеткой охранник колотил по металлическим прутьям алюминиевой миской, дно которой от долгого употребления было отполировано до зеркального блеска.

— А ну, собачье отродье, хватит дрыхнуть! Вставайте и стройтесь в шеренги!

Привыкшие к послушанию, рабы молча повиновались. Как только решетка с лязгом отворилась, они потянулись на поверхность, следуя лабиринтом грязных коридоров, бесконечными винтовыми лестницами, ступени которых давно прогнулись под ногами тысяч и тысяч несчастных, прошедших этим путем. Как ни странно, наверху было теплее. Светало. Темно-серые тучи низко нависли над городом, но никто не взялся бы предсказать погоду даже на несколько часов вперед. Собственно говоря, всем было глубоко плевать на любые прогнозы.

Здесь боялись только одного — падения древних, отслуживших свое звездных кораблей, начиненных взрывчаткой, ядерными отходами, всякой химической дрянью, которые ничтожные людишки вывели на орбиту сотни лет назад, чтобы избавиться от опасностей, которые несла с собой новая технология.

Раньше катастрофические «дожди» выпадали обычно в Сезон Осадков, но теперь же все переменилось, и иногда смерть валилась с небес во время сезона Пепла или Сезона Длинных Ночей.

Целые города и области таким образом были стерты с лица земли, а их население отравлено, сожжено, изуродовано. И никто не мог противиться этой каре небесной.

Пока рабов вели к длинным столам, где их ожидали миски с отвратительной бурдой из скисшего молока и размельченных зерен, Джаг вдруг почувствовал странный затхлый запах, который неприятно щекотал ему ноздри. Он был тяжелым и горьковатым одновременно, и как Джаг ни старался, он никак не мог понять его происхождение и природу.

После еды рабов пересортировали, и Джаг очутился в группе мужчин, на которых, как и на нем, красовались ошейники, украшенные изумрудами и серебряными пластинками с геральдическими гербами Галаксиуса — Супроктора, которому принадлежали невольники.

Наступила долгая пауза, так как окружавшие их охранники не знали, что делать дальше, и сами ждали команды относительно способа транспортировки новых подданных Галаксиуса. В рядах охранников царила неразбериха, они до хрипоты спорили между собой и, как обычно, все споры завершались руганью.

Рабы из разных групп незаметно переглядывались, не рискуя, однако, установить контакт друг с другом даже взглядом. Сейчас каждый был сам по себе. Братание начнется позже, когда роли в группах будут распределены и установлена иерархия. И конечно же, первыми сплотятся самые обездоленные.

Наконец, был получен приказ двигаться пешком. Группа, в которую попал Джаг, покидала цирк в числе последних. Они шли под присмотром четырех вооруженных мужчин, одетых в черные суконные мундиры и плоские фуражки с маленькими козырьками.

Совершенно случайно Джаг оказался в последнем ряду. Охранники шли парами ближе к середине колонны, и Джага вдруг охватило желание убежать. Это было возможным, казалось, достаточно выбрать лишь подходящий момент и рвануть в сторону. Одним прыжком он сумел бы добраться до развалившейся постройки, сбить со следа преследователей в лабиринте бесконечных узких улочек и затеряться в городе. Потом останется только избавиться от слишком заметного ошейника. Он всегда сумеет найти место в жизни — станет борцом или наемником, а когда придет в себя и осмотрится, то купит лошадь, раздобудет снаряжение и двинется на юг.

Мысленно он был уже в пути, и в этот момент опять почувствовал щекочущий ноздри незнакомый запах. Одновременно он заметил дым. Широкий сизый шлейф вился над полем, редел и растворялся в воздухе над зубцами высоких башен Тенессии.

Запах исходил от столба этого густого жирного дыма, который крупными клубами поднимался в небо и белел по мере приближения группы невольников. А в том, что она направлялась к источнику дыма, не оставалось ни малейших сомнений.

Заинтригованный, Джаг отложил на время разработку своих планов побега.

Внезапно налетевший ветер прибил к земле белесый дым, который тут же заполнил пространство между двумя ангарами, поглотив постройки и людей, вызывая у них приступ лающего кашля. Красноречиво поглаживая приклады ружей, охранники подавили волнение, охватившее рабов.

Новый порыв ветра как по волшебству рассеял дым и очистил улицу. Рабы вышли на широкую площадь, окруженную частоколом с открытыми проходами, через которые к странной змее из дерева и металла бесконечной чередой плыли ящики с продовольствием.

Сердце Джага заколотилось в бешеном ритме. Он тут же понял, почему у него пропало всякое желание бежать. Неосознанно, каким-то шестым чувством его мозг принял сигнал, смысл которого до него дошел только теперь.

Он всегда сходил с ума при виде старинных машин, за что, кстати, чуть не поплатился жизнью, и теперь тут же забыл обо всем на свете при виде этой странной гусеницы.

Поезд!

Это был поезд, он был уверен, он чувствовал это всеми фибрами своей души, хотя видел его впервые. Просто-напросто в его памяти навсегда запечатлелись рассказы Патча о том, что хорошо, а что плохо для выживания в эти варварские времена. Старик ненавидел любую технику, а особенно все то, что могло ездить. По его мнению, ничто не стоило хорошей лошади. Об остальном он даже не хотел говорить. Технологическая эра принесла с собой все несчастья и он не находил подходящих слов, чтобы выразить свое негодование.

Уверенный в своей правоте, он часами поучал Джага, детально описывая механических монстров, которым поклонялись в прошлом, подчас повторяя то, что слышал от других. Эти разговоры велись повсюду: во время долгих переходов, в дни тягостного ожидания, которые они проводили, сидя в убежище в период Сезона Осадков.

Он был идеальным педагогом, но никудышным психологом, его духовный наставник. В своем стремлении развенчать достижения прошлого, он лишь подстегивал воображение своего ученика.

Джаг вырос, испытывая непреодолимое влечение к технике. Он лишь делал вид, что согласен с мнением старика. На самом деле он провоцировал старика на все новые и новые рассказы, задавал ему тысячи вопросов, в ответ на которые чаще всего слышал ругательства.

«Пропади пропадом все, что движется!» — чертыхался Патч, покачивая головой.

Вспомнив об этом, Джаг невольно улыбнулся, словно вновь услышал старика. Эти слова прозвучали в его мозгу подобно нежной музыке.

Сильный удар прикладом в поясницу вернул его к действительности.

— Эй, ты! Тебя что, взять на руки? А ну, догоняй остальных, пока я не рассердился!

Даже не взглянув на охранника, Джаг с бьющимся от волнения сердцем последовал за вереницей рабов.

Вокруг царило бурное оживление. Джаг шел дальше, с жадным любопытством глядя по сторонам.

Его толкали, но он приподнялся на носках, чтобы лучше видеть, и яростно работал локтями, пробираясь в первые ряды.

Он видел неизвестных ему испуганных животных с длинными закрученными спиралью рогами, послушных яков, которых загоняли в вагон с задвигающимися дверями; толпу вояк, одетых в латы и каски с черными козырьками; торговцев, сидящих на корточках перед расстеленными прямо на земле циновками с товаром; игроков в карты и кости; жриц любви, которые непристойными жестами зазывали прохожих, щеголяя в прозрачных невесомых одеяниях, надетых на обнаженные тела. Повсюду сновали толпы калек, которые только и умели, что протягивать руки в надежде на подаяние. С приличного расстояния на состав глазели зеваки, любопытные и просто бродяги, пришедшие сюда помечтать, и тем самым скрасить свое невеселое существование.

В отдалении Джаг увидел еще одну группу рабов, которых охранники выстроили в ряд и прогнали под перекрестными струями воды, чтобы смыть с них грязь, прежде чем загрузить в вагоны поезда.

Джаг обратил внимание, что среди рабов не было женщин и что на шее у каждого были такие же ошейники, как у него.

Видимо, этот атрибут был обязательным для всех, кто служил Галаксиусу, в том числе и для охранников. Джагу ошейник не мешал, и он не видел в нем каких-то неудобств: ведь могло быть и хуже — например, клеймо, как на домашнем скоте. Оно выглядело куда безобразнее, избавиться от него не удалось бы никогда. За свою короткую жизнь Джагу случалось испытать на себе поистине страшные вещи. Он никогда не забудет, как на него надевали ярмо и заставляли обрабатывать бесплодные крестьянские поля. А в этом колье он чувствовал себя почти элегантным.

По проходу, ограниченному канатами, новые подданные империи Галаксиуса вышли на бетонный перрон. Поезд стоял совсем рядом, так что Джаг мог в свое удовольствие рассматривать бесконечную вереницу вагонов, связанных между собой цепями и сложной системой сцепки.

По мере того как они продвигались вдоль состава, форма и цвет вагонов менялись. Через равные промежутки по всей длине поезда между вагонами виднелись открытые платформы с оборудованными огневыми позициями: из-за штабелей мешков с песком выглядывали стволы пушек, жерла минометов, узкие сопла огнеметов. Орудийная прислуга, развалившись на мешках, играла в кости, гоготала и обменивалась похабными историями.

Глядя на них, таких улыбающихся, раскованных и счастливых, Джаг испытывал острое чувство ревности. Он хотел бы быть среди них, разделять их полную приключений жизнь. В конце концов это не было невозможным: он умел драться, неплохо владел оружием и сейчас просто умирал от желания охранять этот состав. Ему еще не сказали, какая работа его ожидает, но ведь не зря же Супроктор Галаксиус отвалил за него сто тысяч монет. Конечно, он показал себя как хороший борец и нет никакого сомнения, что его талантам быстро найдут применение.

Перескакивая с вагона на вагон, по крышам бегали гибкие, невесомые смуглолицые карлики. Каждый из них занимался своим делом: что-то чистил, ремонтировал, подправлял. Другие рысцой семенили вдоль путей с масленками в руках, осматривали стальные колеса, затем, ловко проскользнув между осями, исчезали, словно проглоченные железным чудовищем, и вновь появлялись через несколько метров, будто выдавленные пуансоном из некой сказочной матрицы.

Впереди двое из этих странных человечков наполняли водой небольшой вагон, передняя часть которого уже была заполнена дробленым углем.

Когда колонна рабов достигла головы поезда, Джаг остановился, зачарованный фантастическим видом пятнадцатиметрового металлического чудовища, припавшего перед дальним путем к рельсам и с шумом изрыгавшего клубы пара, который с шипением вырывался из-под колес, окрашенных по окружности серебряной краской.

Словно зачарованный, Джаг отступил на несколько шагов, чтобы окинуть взглядом весь состав. Он показался ему бесконечным. Неужели эта черная блестящая машина способна тащить за собой все вагоны?

Из окошка кабины машиниста-механика за ним наблюдал человек в кожаном шлеме. Перехватив его взгляд, Джаг жалко улыбнулся в ответ. Губы машиниста слегка скривились в ответной улыбке.

— И вы все это тащите? — спросил Джаг, указав пальцем на вереницу вагонов.

— А ты что, собираешься толкать сзади? — не дожидаясь ответа, машинист исчез.

Оставшись один, Джаг снова принялся рассеянно созерцать массивное механическое сооружение, ощетинившееся разнокалиберными трубами, которые, подобно венам и артериям, густой сетью обвивали блестящий корпус паровоза. Невидимое сердце пульсировало под его черным панцирем, управляя целой системой рычагов и поршней, поблескивающих маслом и готовых в любой миг вывести стального зверя из его ложного оцепенения.

— Всем строиться! — завопил охранник. — Быстро стать в строй!

Встрепенувшись, Джаг поторопился побыстрее примкнуть к своей группе. Он успел вовремя: рабы уже входили в загон под дырявый навес. Там стоял старый, отживший свой век, вагон, переоборудованный в жилье, откуда, на ходу застегивая штаны, вышел какой-то тип в рубашке с засученными рукавами. За ним появилась женщина с красным кружевным боа вокруг шеи. Соски ее грудей были покрашены синей краской, низ живота выбрит.

— Эй, Отис! Ты забыл это, — крикнула она, бросив ему вслед куртку.

Визгливо засмеявшись, женщина закрыла дверь, в то время как Отис заканчивал приводить себя в порядок, поглядывая на свежее пополнение.

В этот момент где-то вдалеке зародился неясный гул, который вскоре перекрыл крики людей и ржание лошадей. Гул приближался, и вскоре стало ясно, что это одно слово, передаваемое из уст в уста со скоростью горящего бикфордова шнура. Надраенный до блеска медный колокол впереди локомотива зазвенел, и вскоре ему стали вторить пронзительные свистки паровоза.

Вихрем примчался один из охранников и обратился к человеку, который надевал куртку.

— Кавендиш! Вернулся Кавендиш!

И тогда наступила тишина. Все — рабы и охранники — смешанной толпой хлынули на перрон. Вдалеке показался запыленный с головы до пят всадник верхом на чисто-гнедой лошади.

Джаг тут же вспомнил о Патче. На какое-то мгновение у него сжалось сердце, и он почувствовал в желудке сосущую пустоту.

Механики и охранники высыпали из поезда, вскарабкались по насыпи и выбежали на перрон. Всеобщая суета вернула Джага к реальности.

Патч умер в том поганом борделе — последнем гнезде порока и греха на границе Соленой Пустыни, — безжалостно застреленный Баскомом, а он сам стал теперь всего лишь рабом, ожидающим решения своей судьбы.

Теперь всадника можно было рассмотреть получше.

Одетый в кожаную куртку, украшенную бахромой, с наброшенным на плечи меховым плащом и кожаными поножами, доходящими до талии, обвитый патронными лентами, всадник, казалось, слился воедино с лошадью.

Из-под широкополой шляпы ему на плечи ниспадали соломенные волосы. Нижняя часть лица скрылась под густой бородой более темного цвета. Его обветренное и загоревшее лицо напоминало непроницаемую маску, много повидавших на своем веку мудрецов.

Но более всего поражал взгляд его светло-голубых, выцветших глаз, скользящий по окружающим его людям и предметам без всякого интереса. Это был какой-то потусторонний взгляд, взгляд в никуда. Достаточно было встретиться с ним, чтобы почувствовать себя прозрачным, эфемерным, несуществующим…

Переброшенный поперек седла труп покачивал свешенными руками и ногами в такт неторопливой трусце лошади.

Заметив Отиса, который отвечал за рабов, всадник направил к нему лошадь и сбросил свой мрачный груз наземь.

Тело свалилось под ноги Отису и неподвижно застыло на спине с разбросанными в стороны руками. Это был труп человека средних лет с посиневшим, почти черным лицом, застывшим в ужасной гримасе, с вылезшими из орбит глазами и вывалившимся языком, напоминавшим нелепую запятую. Его почерневшая шея распухла до такой степени, что на ней почти не было видно ошейника с гербами Галаксиуса.

— Он успел уйти довольно далеко, — сказал всадник, — ты поздно предупредил меня.

Отис озабоченно почесал затылок.

— Его только что купили для участия в марафоне, — проворчал он, обошел мертвеца и пару раз пнул его ногой. — Из него вышел бы хороший бегун…

— Он доказал, что способен бегать быстро и долго!

Отис пришел в ярость и пинками перевернул труп.

— Пусть это послужит всем вам уроком! — рявкнул он, обращаясь к присутствующим. — Хорошенько посмотрите на него и никогда не забывайте это зрелище!..

С этими словами он попытался вернуть тело в прежнее положение, чтобы рабы прониклись серьезностью своего положения и думать забыли о бегстве, но у него ничего не получилось. Тогда Отис позвал на помощь двух охранников.

— Смотрите как следует, ничтожества! Смотрите, что вас ждет, если вы попытаетесь бежать! Но знайте, чтобы прикончить вас, мы не истратим ни крохи пороха, ни грамма свинца. Вам позволят бежать до тех пор, пока Шагреневая Кожа — вот этот ошейник, который вы носите на шее, не перережет вашу паршивую глотку!

Испуганный ропот пронесся по толпе рабов. Многие инстинктивно прикоснулись к странному «украшению», и на лицах людей отразились одновременно страх и недоверие.

— Я обращаюсь ко всем — новичкам и старожилам: вбейте себе в головы, что мы все — собственность Великого Галаксиуса, — подбоченившись, продолжал Отис. — Мы принадлежим ему душой и телом! Служить ему — большая честь! Все мы — подданные его Империи на Колесах, постарайтесь не забывать этого, иначе Шагреневая Кожа освежит вашу память! Выполняйте свою работу, оставайтесь в пределах лагеря и все будет хорошо! Но если вы попытаетесь бежать, Кавендиш привезет вас в таком же виде: еще никому не удавалось уйти от Великого Галаксиуса, зарубите это себе на носу! Тех, кто пытался бежать, всегда возвращали назад, но те, кого Кавендиш приводил до того, как ошейник делал свое дело, потом очень сожалели, что появились на свет! Верно, Кав?

Неторопливо прикуривая тонкую сигару-медианитос от бензиновой зажигалки, всадник утвердительно кивнул и проворчал в ответ что-то неразборчивое.

Посчитав, что его речь была достаточно красноречивой, Отис деловито натянул перчатки и приказал в качестве примера выставить тело на всеобщее обозрение. По этому поводу вспыхнул жаркий спор с машинистом, который категорически протестовал против того, чтобы труп цепляли к локомотиву.

Главный надсмотрщик пригрозил, что пожалуется в высшую инстанцию, то есть самому Галаксиусу, но механик просто-напросто послал его подальше.

— Я в твои дела не вмешиваюсь и тебе советую не совать свой нос в мои. И не забудь, что я единственный, кто может управлять поездом. Не думаю, что ты так уж незаменим в своем деле, как я. Но, может, я ошибаюсь?..

Взбешенный, Отис разразился витиеватой руганью, наградил пинками подвернувшихся под горячую руку невольников и закончил таким советом:

— Не теряйте зря времени, пытаясь избавиться от ошейника. Его невозможно снять. И не такие хитрецы сломали себе пальцы, не сумев даже поцарапать его! А теперь всем построиться, да поживее мне!

Жизнь постепенно входила в обычное русло. Сортировка вновь прибывших рекрутов Супроктора осуществлялась по каким-то непонятным критериям, и рабы, разбитые на группы, томились в ожидании дальнейших команд.

Наконец наступила очередь Джага.

— Я тебя знаю, — сказал Отис, оценивающе оглядывая Джага. — Ты одержал победу во вчерашнем бою. Я видел, как ты сражался. Ты держался молодцом: против пяти это не шутка. Такое не каждому под силу! — с этими словами он обошел Джага, постукивая его кулаком по мускулистому торсу, словно ставя точку в конце каждой короткой фразы. — Ты лучший рекрут за последние годы. Я еще не знаю, куда пристроить тебя, но доволен, что ты в моей команде. Не часто попадаются такие бойцы, как ты! Я очень рад такому приобретению, парень!

Джаг не разделял его точку зрения, но спорить не стал. В его голове роились самые противоречивые мысли. Он и сам толком не знал, что с ним будет и чего он хочет. События развивались быстро, очень быстро, и в неразберихе, захлестнувшей его, он окончательно запутался. Сначала он был покорен поездом, ему страстно хотелось присоединиться к составу, служить этому механическому чудищу. Но тогда он чувствовал себя свободным: пусть даже его забрали силой, он все равно сохранял возможность бежать, когда того захочет, со всеми вытекающими последствиями — если поймают, то забьют насмерть. Однако Джаг был готов идти на такой риск — таковы правила игры. Вот только карты легли иначе… Этот ошейник, или, как его еще называли, Шагреневая Кожа ставил под сомнение все планы. Он означал конец всему, он был хуже, чем тяжелое ярмо, к которому Джаг, в конце концов, сумел привыкнуть.

А что за жизнь без надежды?

Джаг стоял в одиночестве в стороне от других групп и рассеянно смотрел на суету, царившую на перроне. Сейчас его мысли были далеко отсюда. Он размышлял о том, что следовало понимать под словами, сказанными Отисом «пределы лагеря». Это понятие представлялось ему довольно расплывчатым. Как его понимать? Какое расстояние считалось «дозволенным»? Надо узнать поточнее. Хотя нет, не стоит спрашивать об этом прямо. Нельзя привлекать к себе внимание, лучше прислушаться к разговорам товарищей по несчастью, тех, что уже давно в лагере. Они должны знать. Нужно просто ждать, слушать и постараться не упустить ни одной мелочи.

Ободренный тем, что нашел хоть какое-то решение, Джаг вернулся к действительности.

Рядом с ним два раба пытались засунуть труп беглеца в мешок из тонкой ткани. Джаг присоединился к ним вовсе не от того, что горел желанием помочь, а из простого любопытства — ему хотелось поближе рассмотреть пресловутую Шагреневую Кожу. Она так врезалась в шею покойника, что была едва заметна. Джаг подумал, что для этого ошейник должен был сократиться по окружности почти втрое. В его памяти всплыли петли стальной проволоки, которой иногда обвивали стволы деревьев. Через какое-то время петли врастали в кору, почти исчезали под ее наплывами. Но в данном случае все было наоборот.

Затем мешок забросили на тачку и под насмешливым взглядом машиниста, сидящего в кабине паровоза, повезли куда-то в хвост состава.

Джаг отметил, что ошейник с трупа не сняли. Сначала он хотел было поинтересоваться почему, но потом передумал. Незачем привлекать к себе внимание ненужными расспросами. К тому же было бы крайне неразумным доверять незнакомым людям.

Неподалеку Кавендиш заканчивал обтирать лошадь жгутом соломы. Как истинный наездник, он первым делом занялся животным. В эту минуту он был почти симпатичен Джагу, хотя сам Кавендиш не проявлял никаких чувств к окружающим.

Вычистив и накормив лошадь, Кавендиш подошел к колонке, чтобы наконец освежиться самому. Он разделся до пояса, и Джаг убедился, что охотник хоть и долговяз, но хорошо сложен. Густые рыжеватые волосы покрывали его грудь и плечи. Он стал мыться, и Джаг вдруг сделал важное открытие: этот человек не носил на шее Шагреневой Кожи…

Мысли лихорадочно заметались в голове Джага. Какое же особое место занимает Кавендиш в Империи на Колесах, если не носит ошейника?

Появление старого знакомого отвлекло Джага от тягостных дум. Это был Донк — один из приближенных Галаксиуса — человек с восковым лицом и раскосыми глазами. Именно он надел ошейник на Джага. В тот момент юноша не обратил никакого внимания на его действия, теперь же он жестоко сожалел об этом. Если бы только он мог тогда предвидеть…

Донк и Отис о чем-то громко заспорили. Они ходили взад и вперед по перрону и что-то бурно обсуждали. Казалось, Отис в чем-то оправдывался, он говорил быстро и напористо, размахивая затянутыми в перчатки руками. Донк же, напротив, был холоден как мрамор. На его бесстрастном лице не отражалось никаких эмоций. Время от времени он кратко и односложно перебивал Отиса и тем самым моментально выбивал его из колеи, и тогда тот, не лезя за словом в карман, разражался новой многословной и горячей тирадой.

После долгих хождений по перрону совещание закончилось, и Отис остался в одиночестве, а Донк направился прямиком к Джагу.

— Следуй за мной, — бросил он, проходя мимо и даже не останавливаясь.

Удивленный, Джаг замешкался, но, придя в себя, поспешил за ним. Они вновь зашагали по бетонному перрону, но на сей раз в другом направлении. Оживление вокруг достигло своего апогея. По деревянным мосткам вереницы отверженных поднимались к распахнутым дверям товарных вагонов из просмоленного дерева и исчезали в их темном чреве. Съестные припасы были погружены еще раньше. На оружейных платформах тоже кипела работа. Охранники поднимались и запирали длинные боковые борты платформ, другие надевали теплые меховые шапки и тулупы. На некоторых вагонах, оборудованных бронированными наблюдательными башенками, суетился обслуживающий персонал.

Несмотря на царивший вокруг гвалт, до них донесся голос Отиса.

— Вы совершаете большую ошибку, вы его испортите! — крикнул он.

Джаг обернулся, но Донк решительно потянул его за руку.

— Отис начисто лишен воображения, — произнес он, — и живет вчерашним днем.

Поглощенный созерцанием паровоза, окутанного клубами пара, Джаг лишь рассеянно кивнул головой.

По приказу, отданному неизвестно кем и пронесшемуся вдоль всего состава, карликовый народец с радостным и оживленным щебетом нырнул под вагоны.

Джаг понял, что в действительности они вовсе не карлики, а прекрасно сложенные маленькие человечки, ничуть не уродливые и совсем не злые, как большинство гномов, которых было хоть пруд пруди в окружении каждого Властителя. Маленькие человечки, обслуживающие поезд, были абсолютно здоровы, не имели ни единого физического изъяна и напоминали изящные статуэтки с тонкими, точеными чертами лица.

Однако, встречаясь с ними по мере движения вдоль состава, Джаг испытал какое-то необъяснимое тягостное ощущение.

Причину своего состояния он понял, когда заметил, что все эти гомункулусы походили друг на друга как две капли воды. Они все были абсолютно одинаковы лицом и телом, как близнецы. Но от такого количества близнецов волосы могли встать дыбом у кого угодно!

Джаг вытянул шею, чтобы увидеть хоть одного, не похожего на других, но довольно быстро отказался от своей затеи — все были на одно лицо.

Вскоре они добрались до красно-золотистых вагонов обтекаемой формы, расписанных кометами, звездами, фигурами в скафандрах, сидящими верхом на блестящих ракетах, затерянных, в туманностях, планетами-цветами с лепестками в форме сердца, космическими кораблями с солнечными парусами и ракетными двигателями, палубы которых заполняли обнаженные юноши с венками на головах, играющие на арфах и флейтах. За кораблями тянулся шлейф золотых и серебряных струй.

Перед тем как последовать за Донком, который уже поднимался по ступенькам вагона с длинным рядом окон, Джаг обернулся и бросил последний взгляд вокруг себя.

До отправления оставались считанные минуты. Охранники заканчивали запирать двери вагонов с товарами, людьми и животными. Со всех сторон раздавались крики, приказы, народ суетился и бегал по перрону из конца в конец поезда.

И только Кавендиш сохранял полнейшее спокойствие. Он обсыхал, не торопясь натягивать на себя одежду. Казалось, его абсолютно не волнует беготня на перроне. Глядя на него, никто бы не сказал, что он имеет к поезду хоть какое-нибудь отношение. Можно было подумать, что он остается с толпой зевак, которые уже начали сбиваться плотными рядами вдоль перрона, чтобы проводить в дальний путь Империю Супроктора Галаксиуса.

Длинный гудок всколыхнул теплый воздух, призывая опаздывающих скорее вернуться на свои места. Отставшие толпой бросились к дверям последних вагонов, поскольку вагоны в голове поезда предназначались для Галаксиуса и его свиты.

Снова раздался пронзительный паровозный гудок, и все тело железной гусеницы вздрогнуло и ожило. Сначала несильный толчок легкой дрожью пробежал по всем вагонам и вывел дремавшего монстра из оцепенения, затем волна движения прокатилась от головы до хвоста, вернулась обратно, и поезд тронулся назад, едва не сбив с ног тех, кто не успел за что-либо уцепиться.

Окутавшись клубами перегретого пара и изрыгнув облако сизого дыма, паровоз неудержимо заработал длинными шатунами и начал набирать ход.

Уцепившись за поручень, Джаг, в свою очередь, поднялся по лесенке и вошел в вагон, испытывая странное чувство, будто он очутился в утробе длинного червеобразного чудовища. Перед тем, как дверь вагона закрылась за ним, он вновь уловил тот самый запах, который заранее настолько заинтриговал его, что даже отвлек от побега, который, без сомнения, стал бы для Джага роковым. Это был запах дыма, запах паровоза.

Пройдя по коридору, Джаг догнал Донка, который ждал его, облокотившись на опущенное окно. На перроне кроме толпы зевак оставался только Кавендиш.

Разведчик не спеша, словно ему некуда было торопиться, заканчивал одеваться. Он нахлобучил на лоб шляпу, перебросил через плечо пояс с оружием и вскочил на подножку проходившего мимо вагона, в котором находилась его лошадь. Не произнеся ни слова, Донк оставил свой наблюдательный пункт и пошел дальше. Джаг на секунду задержался, чтобы посмотреть на тянущийся за окном пейзаж. Постройки, руины встречались все реже и реже. Вскоре пошла серая пустыня, и на горизонте замаячили горные хребты, вершины которых исчезали в облаках.

К горлу Джага подступил горький комок. Он все дальше и дальше удалялся от своей цели — Юга и Соленой Пустыни, на краю которой нашел свою смерть Патч.

Джагу приходилось видеть богатство, но никогда раньше он не попадал в такую роскошь.

Донк оставил его в купе, отделанном деревянными панелями, шикарными гобеленами и зеркалами. На полу лежал ковер с таким длинным ворсом, что Джагу показалось, будто он не идет, а плывет по нему.

Вентилятор, висевший под потолком, своими большими лопастями бесшумно перемешивал свежий воздух, насыщенный запахами благовонных масел. И, как крайнее проявление утонченности, электрические лампочки мягко светили из-под хрустальных плафонов в форме диковинных цветов.

Джаг некоторое время осторожно щелкал различными выключателями. Его поразило, что вот так просто — одним легким движением — можно рассеять тьму.

Об этом ему уже рассказывал Патч да и Псих тоже. Джаг никак не мог забыть этого странного человека с горящим взглядом, который заявлял, кроме всего прочего, что звезды, якобы, сближаются. Но ему самому еще никогда не доводилось встречаться с тем, что другие считали «дьявольщиной».

Нажав на одну из клавиш, он удивился, увидев, как одна из стеновых панелей опустилась и превратилась в широкую кровать, на которой запросто уместилось бы шестеро таких, как он. Кровать была покрыта тонко выделанными меховыми шкурами и, сев на край постели, он чуть было не утонул в ней. Он всегда спал на земле и не мог представить, что ложе может быть таким мягким. Кровати борделя, которые раньше казались ему мягкими как пух, не шли ни в какое сравнение с этой роскошью.

Вернув кровать на место, он стал открывать различные шкафчики и вскоре обнаружил мраморный умывальник с золотыми кранами. Джаг из любопытства покрутил их и, к своему великому изумлению, обнаружил, что может иметь горячую воду, когда ему заблагорассудится.

Затем он осмотрел встроенные шкафы, набитые красивой одеждой, тончайшим бельем, тогами, туниками. Полки ломились от всевозможных кремов, лосьонов, духов. В низких ящиках-сундуках было полно самой разнообразной обуви: тут были котурны, сандалии, короткие сапоги и ботфорты.

Окончив осмотр, он в глубоком раздумье застыл посреди комнаты. Поезд все быстрее и быстрее мчался в неведомую даль, с каждым оборотом колеса унося его все дальше и дальше от той цели, которую он перед собой поставил. Монотонный перестук колес превратился в тягостную и печальную молитву, которая больно терзала его душу. От этого назойливого стаккато он не мог избавиться ни на секунду. Даже затыкая уши, он все равно слышал глухой рокот бегущих вагонов.

На какой-то миг Джагу показалось, что он — дезертир. Но разве он мог поступить иначе? Был ли у него выбор? Разумеется нет! Он просто воспользовался определенным стечением обстоятельств и выбрал ту линию поведения, за которую ему не придется краснеть. Это-то и привело его сюда, в поезд, который на полном ходу несся в неизвестном направлении, только теперь на нем был странный ошейник, чудовищный живой цербер, обрекающий на провал любую попытку бежать.

Вдруг в голову Джагу пришел один из многочисленных заветов старого Патча: «Главное — наблюдать и приспосабливаться. Это самое необходимое условие для выживания».

Глубоко вздохнув, Джаг подошел к зеркалу, чтобы внимательнее рассмотреть свой ошейник. Толщиной с мизинец, украшенный искристыми изумрудами и гравированной буквой «G» в лавровом венке, он, на первый взгляд, казался ничем не примечательным украшением, если бы не полное отсутствие застежки…

Всерьез заинтересованный, Джаг повернул его вокруг шеи, но так ничего и не обнаружил. Ни малейшей щелочки, ни отверстия. Он несколько раз провел ногтем по окружности ошейника, в надежде найти какой-нибудь потайной замок, который ему не удалось заметить с первого раза, но все было тщетно. Не скрывая своего разочарования, Джаг вынужден был отказаться от затеи разгадать тайну ошейника. Он решил вернуться к этой проблеме чуть позже и изучить ошейник на ком-нибудь другом, чтобы было лучше видно.

В который уже раз Джаг проклинал себя за невнимательность, проявленную накануне, когда он, отправив к праотцам Баскома и его четверых прихвостней, позволил Донку надеть на него, опьяненного победой, эту дьявольскую штуку. Тогда он даже не обратил на это никакого внимания. Джаг вспомнил о щелчке, который напомнил ему хруст позвонков Баскома в тот момент, когда он ломал ему шею. Но если был щелчок, то неизбежно должен быть и механизм защелки…

Внезапно он засомневался: а что, если их просто разыграли, и этот кусок железа на шее — всего лишь маскарад, обычное украшение, призванное сыграть роль своеобразного механизма устрашения? Кто мешал Кавендишу разыграть мрачную мизансцену, призванную сразу же охладить горячие головы? Такая идея выглядит вполне правдоподобно. Это стоит обдумать как следует.

Наблюдать и приспосабливаться… Патч знал, что говорил. Все его слова были на вес золота.

Дверь купе открылась, и Донк знаком велел Джагу следовать за ним.

Юноша молча подчинился.

— Вверяю его вашим рукам. Подготовьте его к предстоящему вечером празднику. Не спешите, у вас есть время, главное, чтобы Хозяин остался доволен! Ну, не мешкайте, вам предстоит много работы.

С этими словами Донк удалился, оставив Джага на пороге квадратной комнаты, выложенной цветным кафелем. Окна были затянуты шторами, а одну из стен украшало огромное зеркало, в котором парень увидел свое отражение: неуклюжий, со всклокоченными волосами, до неприличия неуместный в этой блистающей белизной комнате, он стоял перед огромной ванной-лебедем, украшенной упитанными задастыми ангелочками, с туго натянутых луков которых готовы были сорваться стрелы в виде здоровенных фаллосов.

Выстроившись в ряд, полдюжины особ женского пола, которых Джаг принял сначала за девушек-подростков, ждали, окидывая Джага с головы до ног профессиональным взглядом. Каждая словно бы прикидывала предстоящий объем работы.

Видя растерянность Джага, девушки разом набросились на него и с насмешками потащили к ванне, наполненной водой, на поверхности которой пузырилась пышная благоухающая пена.

Еще секунда, и множество рук обрушилось на него. Джага ощупывали, раздевали. Не успел он и глазом моргнуть, как с него стащили рубашку и штаны, обнажив предмет мужского достоинства, правда, довольно вялый, что вызвало новый взрыв смеха.

Юноше предложили войти в ванну и опуститься в теплую душистую воду. Только теперь он рассмотрел, что перед ним не настоящие девушки, а гомункулусы, вроде тех, которые обслуживали поезд, только похожие на женщин.

Обутые в туфли на высоких каблуках-шпильках, удлиняющих их и без того стройные силуэты, в платьях из тонкой прозрачной ткани, с облегающим лифом, придающим идеальную форму груди, все они были на одно лицо и отличались друг от друга только прическами.

Это открытие поразило Джага, и он съежился в комок, чувствуя себя как-то неуютно. Заметив это, одна из «девушек» с пышными, вьющимися волосами подошла к нему.

— Меня зовут Максимилиана, — представилась она. — Ты должен расслабиться, иначе у нас ничего не получится. Ведь это не просто туалет. Мы хотим, чтобы ты обрел спокойствие, умиротворение, полную гармонию. В здоровом теле должен быть здоровый дух. Но для этого ты должен снять с себя напряжение, а мы должны почувствовать, что ты абсолютно спокоен и восприимчив… Как тебя зовут?

— Джаг. Джаг, сын Патча!

— Хорошо, Джаг. Сейчас мы попросим Мелибе снять твои защитные реакции. Ты согласен?

Мелибе оказалась точной копией Максимилианы, с той лишь разницей, что у нее был наголо выбрит череп, и это делало ее взгляд еще более пристальным и колдовским.

Она порылась в маленькой сумочке из черной кожи, достала какие-то маленькие флакончики и приступила к таинственным приготовлениям. Наконец, держа в руках стеклянную пипетку и небольшой кубок из платины, содержимое которого Джаг не видел, она подошла к нему.

Юноше бросились в глаза ее длинные пальцы с ногтями, покрытыми фиолетовым с блестками лаком, и гладкая блестящая кожа цвета старой меди, что делало ее похожей на статуэтку из темного теплого мрамора. Казалось, соски ее тяжелых налитых грудей, с трудом поддерживаемых корсажем, вот-вот прорвут тонкую ткань.

Словно зачарованный, Джаг смотрел, как она заполняла дно пробирки красноватым порошком. Покончив с этим, Мелибе постучала по ней пальцем, чтобы сбить со стенок остатки, а затем попросила Джага расслабиться и запрокинуть голову.

— Не бойся, — сказала она, заметив его колебания, — я не сделаю тебе ничего плохого, я только освобожу тебя, помогу тебе прийти к согласию с твоим внутренним «я»…

Нежные пальцы Максимилианы и одной из ее подруг ласково погладили ему затылок.

И Джаг решил подчиниться условиям игры.

Над ним склонилось тонкое лицо Мелибе. Она осторожно ввела узкий конец трубки в левую ноздрю Джага, а затем, прикоснувшись губами к другому, легонько дунула. То же самое она проделала с его правой ноздрей, снова заполнив трубку невесомым порошком красноватого цвета. Выпрямившись и внимательно глядя Джагу прямо в глаза, Мелибе стала наблюдать, какое действие оказывает на него таинственный порошок.

Сначала Джаг ничего не почувствовал, может быть, только легкое раздражение и пощипывание в носу, как это бывает во время сильного насморка.

И вдруг, словно пораженный ударом молнии, он ощутил, что его череп стал слишком мал для растущего в объеме мозга. Одновременно все его тело налилось свинцовой тяжестью. Сознание Джага превратилось в маленький пылающий комок, бешено мечущийся в границах его телесной оболочки, подобно слепому животному в поисках выхода. Это движение с каждой секундой становилось все быстрее и быстрее, и вот уже Джагу показалось, будто кровь у него в жилах вот-вот закипит. Гигантские холодные пальцы сжали его сердце. Задыхаясь, он ловил воздух ртом, пытаясь закричать… и вдруг ему стало легко и хорошо. Избавившись от всяких условностей бытия, свободный телом и духом, он увеличивался до гигантских размеров, рос во всех направлениях с головокружительной быстротой.

— Ему плохо, он умирает! — послышался чей-то испуганный голос, донесшийся словно из другого мира.

Дьявольский бег закончился также внезапно, как и начался. Джагу показалось, что он сейчас лопнет, и это ощущение было просто невыносимо. А затем все перевернулось. Могучий вихрь подхватил его и вернул назад. В мозгу вновь засветилась крохотная искорка сознания.

На какую-то долю секунды он как бы со стороны увидел весь поезд, мчащийся по серой бескрайней пустыне, и только потом шестерых миниатюрных женщин, чьим заботам его вверил Донк, и которые сейчас обеспокоенно суетились вокруг него. В следующий миг сознание Джага вернулось в телесную оболочку, и он ощутил себя лежащим в ванне. Сердце его бешено колотилось и, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Он пришел в себя! Он вернулся! — воскликнула Мелибе с посеревшим от волнения лицом. — Ну и напугал же ты нас!

Джаг рассмеялся. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо. Девушки облегченно вздохнули и последовали его примеру. Их веселый щебет заполнил всю ванную, и Джагу казалось, что он очутился в многоголосом птичнике.

Внезапно он посерьезнел.

— Что это было? — спросил он, обращаясь к Мелибе и указывая на флакончик в ее руках. Лицо девушки заметно порозовело, она уже оправилась от испуга. — Что это за порошок?

— Мелко измельченный кусочек высушенного дакара. Дакара — красная ящерица с гор Лейбница. Это наркотик группы галлюциногенов, но без эффекта привыкания, служит для устранения чувства тревоги и подавленности. Мы применяем его очень часто, но с таким его действием сталкиваемся впервые.

— А что произошло?

— У тебя закатились глаза и началось сильное сердцебиение. Нам показалось даже, что оно заглушает перестук колес поезда! Тебе уже лучше?

Джаг усмехнулся.

— Я в прекрасной форме. Как вам удалось вывести меня из комы?

Мелибе показала флакон.

— С помощью нюхательной соли да нескольких шлепков по щекам, на которые не поскупилась Мира, — ответила она, кивнув в сторону подруги. Джаг заметил ее только сейчас, хотя девушка отличалась от остальных ярко выраженной полнотой. — Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да, я в норме.

— Случись с тобой что-нибудь, Галаксиус заживо содрал бы с нас шкуру. Донк рассказывал нам, что ты победил пятерых в одном бою, и хозяин дорого заплатил за тебя. Разве мы могли подумать, что воин твоей закалки не выдержит одной дозы дакара?

Джаг успокоил ее движением руки.

— Этот маленький секрет останется между нами.

Все шесть девушек облегченно вздохнули.

— Я могу в свою очередь попросить вас кое о чем?

— Все, что хочешь, — ответила Мелибе, — но, разумеется, в рамках возможного…

— Не могла бы одна из вас подойти к окну и выглянуть наружу?

Не успел он закончить фразу, как сразу две девушки бросились поднимать перкалевую занавеску.

— Что дальше? — спросила одна из них.

— Посмотрите вдаль, не видите ли вы скалу, по форме напоминающую лошадиную голову?

— Нет… Кругом одна равнина, ни деревьев, ничего… Ты шутишь или?..

— Да вот же она! — воскликнула вдруг одна из девушек. — Посмотри вон туда, налево!

Все шесть девушек столпились у окна, оставив задумавшегося Джага в одиночестве.

— Как это тебе удается? — спросила его Максимилиана после того, как скала исчезла из поля зрения.

Джаг пожал плечами.

— На нашем пути всегда встречается скала в форме лошадиной головы, и, если повезет, ее можно увидеть, — отделался он шуткой.

Его остроумие вызвало бурю смеха, затем девушки приступили к своей работе.

Поудобнее устроившись в ванной, Джаг закрыл глаза.

То, что с ним произошло, было просто фантастикой. Под воздействием галлюциногенов, он, даже не шелохнувшись, отделился от своего тела и увидел то, что происходило вне поезда. Именно тогда, в тот краткий миг озарения, он заметил скалу, затерянную на угрюмых просторах пустыни.

У него было не много козырей, и это открытие он решил сохранить для себя.

Сказались ли на нем последствия пережитого или то был остаточный эффект применения Дакара, но оставшееся время, проведенное им в компании с девушками, показалось ему настоящей сказкой.

Одурманенный сладким благоуханием, Джаг словно парил в ванне, окутанный облаком нежной искрящейся пены. Мягкий перестук колес незаметно убаюкал его. Куда-то исчезла тревога, червем точившая его душу, теперь он чувствовал себя расслабившимся и умиротворенным. Всем его телом овладела томная и приятная нега.

Мочалки, сплетенные из ароматных трав, и разнообразные щетки чистили, гладили и массировали его тело, стирали с него пыль, грязь, избавляли от следов ожогов, обморожений и непогоды — всего того, что подарило ему бездомное прошлое. С поразительной ловкостью девушки пемзой оттирали его могучее тело, щадили раны, обрабатывали рубцы шрамов, которые исчезали на глазах. Одновременно с этим его душа избавлялась от всякой дьявольщины, наваждений, ненависти, страхов, неискоренимой жажды мести — от всего того, что уже давно мучило его и составляло смысл всей жизни.

Джагу казалось, что он падает, погружается в мягкую бездну.

Никогда раньше он не испытывал подобных ощущений, даже в лучшую пору своей жизни, когда после долгих прогулок верхом он соскальзывал с коня на землю и, расслабившись, лежал на спине, раскинув руки и ноги… до тех пор пока старый Патч не спрашивал его, что он предпочитает: чтобы его похоронили или забросали камнями!

Ах, если бы старик был здесь…

В самом деле, будь он жив, Джаг не попал бы в руки этих дамочек, способных разнежить кого угодно, даже дикого зхора. Они были настоящими специалистками в своем деле…

Вдвоем они сумели бы противостоять любой напасти, и уж, конечно же, Баском и его лизоблюды получили бы по заслугам. Покончив с ними, они бы отважились пересечь Солянку и сейчас направлялись бы к морю, которое так расхваливал старик. Он часто говорил, что бескрайние водные просторы обеспечат выживание любому, кто до них доберется.

Ощущение холода вывело Джага из нирваны. Серая от грязи вода уносила с собой гнет прошлого и, закручиваясь спиралью, исчезала в отверстии, расположенном в дне ванной между его ногами.

Девушки позаботились, чтобы он не испытывал неприятных ощущений от разницы температуры и накрыли его влажными теплыми полотенцами. Тщательно сполоснув ванну, они снова открыли кран и пустили горячую, но вполне терпимую воду голубого оттенка, в которую для аромата добавили листья шалфея, ментола и какие-то сухие цветы.

Наполнив ванну водой, девушки присоединились к Джагу и стали массировать его с головы до ног. Их руки казались ему то твердыми как камень, то, наоборот, погружали его в сладостную негу.

Охваченный волнением, Джаг потерял ощущение реальности. Он забыл о свободе, бескрайних просторах, о предначертанном ему пути и о пережитых черных днях. Он забыл о ярме, о плуге, который он тащил по каменистому полю из последних сил. Он забыл о печальном конце Патча, пристреленном, как в тире, прямо в постели малолетней блудницы, которую он ублажал, даже не помышляя о смерти, стоящей на пороге спальни. Он забыл о Баскоме, о преодоленных трудностях, о позоре, который ему пришлось испытать из-за чудовища по имени Баз, кошмарная харя которого, казалось, останется с ним навсегда, о смертельной схватке, из которой он вышел победителем и заработал ошейник с гербом Галаксиуса. Хоть на время ему хотелось забыть и Шагреневую Кожу, чтобы жить только настоящим в окружении очаровательных созданий, рядом с которыми бурлила его кровь.

Порочные и шаловливые, эти негодницы вели себя как кошечки. Они терлись о Джага своими восхитительными прелестями и умело возбуждали его. В зеркале юноша видел очаровательные округлости их ягодиц, едва прикрытые тонкой намокшей тканью, которая не столько скрывала, сколько подчеркивала формы их точеных стройных тел.

Постепенно на смену звонкому смеху пришли сладострастные вздохи, прикосновения становились все более и более ощутимыми, взгляды затуманились.

Охваченный желанием, изголодавшийся по женщинам, Джаг схватил за руку ту, что стояла ближе всех — это была Максимилиана — и привлек ее к себе. Он вложил в свое движение столько страсти, что она не устояла на ногах и они оба с головой ушли под воду, устроив в ванной настоящий потоп.

Он с жадностью шарил руками по ее телу, не обращая внимания на то, что оба почти полностью погрузились в воду. Задыхаясь, отдуваясь и кашляя, они наконец устроились поудобнее. К ним тут же присоединились и остальные подружки Максимилианы, которые тоже не прочь были порезвиться.

Теперь Джаг серьезно сожалел о том, что у него только две руки. Его дрожащие пальцы ласкали тело девушки, скользили по его грациозным изгибам, сжимали то пышную грудь, то плотные ягодицы.

Но первый сюрприз ожидал Джага, едва он расстегнул платье одной из девушек. К своему изумлению, он обнаружил, что у нее нет пупка! В растерянности он поднес руку к своему животу и ошарашенно провел по нему указательным пальцем. После недолгих размышлений Джаг решил не обращать внимания на такую мелочь, как отсутствие пупка, и двинул руку к вожделенному месту, занимавшему сейчас все его мысли, к нежному и теплому гнездышку, где он так хотел бы затеряться. Но и здесь Джага ждало горькое разочарование. Его пальцы нащупали гладкую и упругую плоть, но никак не влажную приоткрытую щель, которую он с полным основанием рассчитывал найти в этом месте.

— У нас нет никакого отверстия, — пояснила Мелибе, встретив его оторопелый взгляд. — Галаксиус не потерпел бы присутствия настоящих женщин в своем окружении.

— Но как же так… Никакого отверстия? А как вы… э-э… размножаетесь?

— Мы не размножаемся.

— Но… а остальное? Как вы избавляетесь от… отходов организма?

— А мы никогда ничего не потребляем, нам это не нужно.

— Но ведь вы живые?

— Да. Как и у тебя, у нас есть сердце, а в остальном мы черпаем жизненную энергию из самих себя. Это своего рода замкнутая цепь.

Возбуждение Джага тут же улетучилось. То, что он узнал, враз отбило у него всяческое желание. Орудие любви, такое упругое и впечатляющее, еще мгновение назад победно рвущееся к цели, теперь опало и сжалось подобно улитке.

— А те небольшие мужчины, которые обслуживают поезд, они такие же, как вы?

— Мы — одной расы.

— Но откуда вы?

— Из Большой Матки.

Джаг наморщил лоб.

— Никогда не слышал о таком городе.

Мелибе пожала плечами.

— И тем не менее, мы, Сервиклоны, сделаны именно там.

— Но, если вы не можете воспроизводиться, то как же вы появляетесь на свет?

На этот раз его вопрос всерьез озадачил Сервиклонов. Они растерянно посмотрели друг на друга. Очевидно, эта мысль никогда не приходила им в голову.

— Сколько вам лет? — не унимался Джаг.

— Нам всем пять лет, мужчинам тоже.

У Джага округлились глаза.

— Вы что, насмехаетесь надо мной?

Все шестеро Сервиклонов-женщин дружно запротестовали, и Джаг погрузился в размышления: какого роста он был в пять лет? Рост этих созданий не превышал метра двадцати сантиметров. Мужчины на поезде были примерно такого же роста. Неужели?..

Он перестал задавать себе вопросы, придя к заключению, что здесь что-то не так.

— А у вас есть память? Что происходило с вами в течение этих пяти лет?

— Ничего.

— Как ничего?

— Ничего, кроме того, что происходит сейчас.

— И вы хотите, чтобы я поверил, будто вы вот уже пять лет как в этом поезде?

— Но это так!

На этом Джаг предпочел завершить разговор. Все шестеро казались ему искренними и, тем не менее, из их ответов он ничего не мог понять. Да и чего можно было ожидать от женщин в целом, а от этих крошек в частности? Старый Патч был прав на все сто процентов: они не такие, как мужчины, и лучше как можно реже иметь с ними дело — только в случае необходимости, когда играет кровь и требуется спустить пары.

На сей раз Джаг не был готов достичь вершин блаженства. Его пыл угас, как спичка на ветру. Собственно, в этом не было ничего удивительного — ему предстояло решить массу других, более важных проблем. Например, этот ошейник, делавший невозможным побег, или странное разделение души и тела, которое он испытал, вдохнув дакара, и, как апофеоз всего — шесть миниатюрных созданий, абсолютно не пригодных для употребления!

— И все-таки мы можем удовлетворить тебя, — сказала Максимилиана, как бы читая его мысли. При этом она медленно провела языком по губам.

Несмотря на горячую воду в ванне, Джаг задрожал как от озноба. Очарование безвозвратно исчезло и у него осталось только одно желание — побыстрее покинуть это место. А еще лучше — и поезд.

Поскольку Джаг никак не отреагировал на их приглашение, миниатюрные создания попросили его выйти из ванны и лечь на длинный узкий стол, покрытый мягким пушистым мехом. Недовольные отказом, девушки долго массировали его, но больше не пытались возбудить, однако, давая выход своему раздражению, больно пощипывали его и, в целом, обращались с ним довольно бесцеремонно.

Наступил черед бритья и стрижки. Блеск бритвы и мелькание ножниц сначала насторожили Джага, но в итоге он был выбрит без единой царапины. Как видно, девушкам было чуждо чувство мстительности. Но, скорее всего, они боялись навлечь на себя гнев Галаксиуса.

После бритья его умастили благовонными маслами и кремами. Девушки легонько растирали его шрамы и разглаживали морщины, пока лицо Джага не стало гладким, обновленным и умиротворенным. Затем они проредили ему густые брови, чтоб хоть как-то смягчить суровую маску, которую уже успела надеть на него жизнь. Мягкими кисточками они подкрасили ему щеки, веки, крылья носа и, довольные результатом, занялись его прической. Тщательно расчесав Джагу волосы, девушки заплели ему две косички, концы которых соединили нитью жемчуга и одели на голову мягкую кожаную повязку.

Завершая работу, они надели на него тонкую набедренную повязку и легкую прозрачную тунику, доходящую до середины бедер, ноги обули в мягкие изящные котурны.

— Ну вот, готово, мы сделали все, что могли, — объявила Максимилиана, и все шестеро отошли в сторону, любуясь своей работой. — Мира проводит тебя.

Хотя Максимилиана и старалась казаться любезной, по тону, с каким это было сказано, Джаг почувствовал ее недовольство им, которое явно разделяли ее подруги.

После недолгих размышлений он пришел к выводу, что ничего не выиграет, если снова даст повод для обид, и решил дать задний ход, чтобы смягчить ситуацию.

— Вы все были очень добры ко мне, — сказал он, прежде чем уйти. — Надеюсь, мы еще встретимся, ваши услуги мне очень понравились. Очень жаль, что нам не удалось познакомиться поближе, но, вероятно, в этом есть вина дакара. Я не прощаюсь с вами, ведь это всего лишь отложенная партия, если, конечно, вы не держите на меня зла…

Личики девушек мгновенно смягчились. В ответ раздались восклицания, смех и оживленное щебетанье, от которого у Джага зазвенело в ушах. Он убедился, что всегда будет здесь желанным гостем.

За время его отсутствия, кто-то побывал у него в купе и оставил корзину с фруктами, многие из которых он видел впервые.

Он заметил также, что там и сям появились новые предметы, которых раньше не было: стеклянные шары с цветными кристаллами внутри, другие — с изображением сценок из сельской жизни. Стоило их потрясти, и возникала иллюзия метели.

Впившись зубами в гладкую поверхность яблока, Джаг встал перед зеркалом. Интересно, как он теперь выглядит? Увидев свое отражение, Джаг скривился.

Он едва узнавал себя. В этом одеянии он ничем не отличался от тех красавчиков, которые окружали Галаксиуса. Что касается макияжа — это еще куда ни шло, хотя, в принципе, он возражал против него. Однако следовало признать, что грим отнюдь не портил его внешности, а скорее подчеркивал его привлекательность. А вот прическа пришлась ему по нраву, за исключением жемчуга, который украшал его волосы. Что касается головной повязки, то она придавала ему вид бегуна, что его вполне устраивало.

В целом, Джагу не очень понравился его новый облик, созданный компанией ядовитых девиц-Сервиклонов, но он поостерегся изменять что-либо в своей внешности из опасения вызвать недовольство Галаксиуса. Ясно, что они действовали в соответствии с указаниями и вкусами своего хозяина.

Джаг снова взглянул на ошейник. Мысли о нем ни на секунду не покидали юношу. Нелегко будет избавиться от него, ведь он так и не узнал его тайну. Девушки носили такие же ошейники, но у него не было времени поговорить с ними. Теперь он сожалел об этом и дал себе слово вернуться к этой теме, как только представится подходящий случай. Но уверенности в том, что он узнает всю правду, не было.

Вдруг он вспомнил, что на шее у Кавендиша не было ошейника. Скорее всего, это объяснялось тем, что ему было поручено возвращать беглецов. Такие поездки неизбежно уводили его за границы дозволенного, и Шагреневая Кожа мешала бы ему выполнять свои обязанности… Если только вся эта история не была чистой воды блефом. Существовал только один способ, чтобы убедиться в этом, но Джаг не спешил проверить свои предположения. Еще не время…

Чуть слышный щелчок у двери вывел его из задумчивости. Кто-то вставил ключ в замочную скважину двери его купе.

Дверь тихо открылась, и в комнату вошел пожилой человек невысокого роста — по сравнению с гомункулусами он был настоящим великаном — с пышными усами, крученными вверх, наподобие бычьих рогов, и одетый в клетчатый костюм, главным украшением которого была кепка с помпоном.

Едва удостоив Джага взглядом, он быстро оглядел комнату. Гость был настороже и заметно нервничал. Закончив осмотр, он несколько раз цокнул языком, подобно всаднику, подгоняющему лошадь. И тогда в купе протиснулся еще один человек — настоящий гигант. Ширина его плеч была под стать огромному росту — настоящая гора желтоватого жира. Он тяжело передвигался, смешно раскачиваясь на ходу. Его свистящее, короткое дыхание напоминало пыхтение паровоза, время от времени стравливающего пар.

Джаг инстинктивно попятился. Это рассмешило мастодонта. Его смех напоминал короткие хриплые всхлипывания. Начиная с чудовищно толстой шеи, все его жирное тело сотрясалось волнообразными движениями, которые гасли в огромном слое жира, обволакивавшего его от пупка до середины ляжек.

— Спокойно, Беар, спокойно, — одернул гиганта усатый коротышка.

Это не понравилось мастодонту, он глухо заворчал и слоновьей походкой направился прямо к Джагу.

— Кто вы, что вам надо? — обеспокоенно спросил Джаг.

— Меня зовут Эмори, — ответил усатый, приподнимая кепку. — Я — тренер Беара. Мы пришли посмотреть на тебя. Лично я ожидал большего, но никогда не стоит судить по внешнему виду, особенно когда речь идет о борьбе. Можешь начинать, Беар!

Джаг попятился, чувствуя, что у него пересохло в горле. У него не было никакого желания драться с этой горой мяса.

Эмори прикрыл входную дверь. Он внимательно следил за развитием событий, но не забывал об осторожности, опасаясь быть застигнутым врасплох там, где его присутствие считалось нежелательным. То, что происходило дальше, напоминало скучный балет. Беар делал шаг вперед, Джаг отступал на такое же расстояние, словно загипнотизированный противником. Мысли смешались у него в голове, и ему никак не удавалось сконцентрироваться. Он будто оцепенел под безжалостным натиском этой груды мяса, с багровым опухшим лицом и заплывшими жиром глазками, напоминавшими две узкие щелки.

К счастью, уроки старого Патча не прошли даром. Он всегда твердил, что сначала надо действовать, а потом думать. В этих обстоятельствах Джаг мог только благодарить Небеса, что слова старика упали в благодатную почву. Поди догадайся, какие мысли были в голове у этого неандертальца.

Внезапно Беар пошел в атаку. Его кулак молниеносно взметнулся вверх и с силой парового молота обрушился на Джага. Тот потерял равновесие, но все же парировал удар, подставив открытую ладонь правой руки. Рука Беара, огромная и твердая как камень, до локтя покрытая ороговевшей кожей, подобно перчатке фехтовальщика, как тиски сомкнулась вокруг запястья Джага.

Противники замерли, сохраняя шаткое равновесие сил. На какое-то мгновение мужчины застыли, словно танцоры в танце.

Пальцы Беара сжались сильнее, и Джаг едва удержался, чтобы не вскрикнуть. От боли у него подкосились ноги и он упал на колени.

— Ну, хватит, достаточно, — вмешался Эмори. — Смотри не покалечь его!

Но Беар ничего не хотел слышать, и Эмори был вынужден просунуть цепь за его ошейник и без всяких церемоний оттащить колосса от Джага.

— Картина ясна, уходим! — проворчал он. — Тебе нечего его бояться, это барабан!

На жаргоне борцов «барабаном» называли человека, который только принимал удары, но никогда не наносил их сам.

Этот аргумент убедил Беара. Он ослабил хватку и, не сказав ни слова, последовал вслед за Эмори. Уже выходя за дверь, колосс, желая еще раз продемонстрировать свою мощь, схватил стакан и разбил его о свой плешивый лоб.

Джаг остался один. Все так же монотонно постукивали на стыках рельс колеса поезда, и если бы не осколки стекла на ковре, то можно было бы подумать, что ему приснился кошмарный сон.

Появление Джага в святая святых осталось, можно сказать, незамеченным.

Развалившись на мягком диване, держа в руках лист пергаментной бумаги, Галаксиус, задрапированный в белоснежную тогу, декламировал поэму собственного сочинения. Три собачонки породы пекинес, свернувшись клубочком, расположились рядом с ним.

Равнодушный к искусству поэзии Джаг рассеянно слушал Галаксиуса, внимательно разглядывая окружающую обстановку, малейшие детали которой в решающий момент могли приобрести первостепенное значение.

Здесь роскошь бросалась в глаза еще больше, чем где-либо. Весь вагон был обтянут красным бархатом с орнаментом и украшен многочисленными картинами, написанными яркими, кричащими красками. С голубого потолка, усыпанного серебряными звездами, свисали планеты из красной меди, имитирующие Млечный путь.

Позади Галаксиуса в одном из углов стоял рояль, сквозь прозрачный корпус которого можно было видеть весь его механизм: переплетение длинных стальных струн и сложную систему фетровых молоточков. Один из фаворитов Галаксиуса — юноша с длинными белокурыми волосами — брал диссонирующие аккорды, подчеркивая тем самым благозвучие стихов Супроктора, который продолжал читать свое творение перед группой приближенных и фаворитов, слушавших его более или менее внимательно.

В вагоне царил мягкий полумрак: горели только свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, расставленных на комодах из дорогого дерева, над креслами, составленными в ряд для желающих уединиться, и на огромном низком столе в форме буквы «S», уставленном сверкающими блюдами с жареной дичью, сдобой, медовыми сладостями и глубокими чашами, наполненными винами разных сортов — сладкими и терпкими. Вино пили ковшами или из высоких хрустальных бокалов.

Джаг с любопытством оглядел присутствующих, надеясь увидеть знакомые лица. Первым он заметил Донка. Скрестив руки на груди, он неподвижно стоял у канделябра, безучастный ко всему, погруженный в одному ему известные мысли.

— Посмотрите-ка, кто к нам пришел! — воскликнул вдруг Галаксиус, прекратив декламировать свои напыщенные вирши. — Это же наш чемпион! Но как он изменился!

Все моментально повернулись и посмотрели на Джага. Но в устремленных на него взглядах он не заметил доброжелательности и сочувствия.

— Чего же вы ждете, почему не приветствуете героя, как подобает в таких случаях?

Раздались жидкие аплодисменты. Встрече явно не хватало теплоты, особенно со стороны любимцев Галаксиуса, которые с плохо скрываемым неудовольствием смотрели на нового фаворита, способного отодвинуть их на второй план.

— Это наш лучший рекрут, — произнес Галаксиус, не обращая внимания на реакцию своего окружения. — Если бы вы видели, как он сражался сразу с пятью противниками!

— Надеюсь, тогда он был храбрее, чем сегодня после обеда! — ехидно заметил кто-то из присутствующих.

Джаг никак не отреагировал на этот выпад. Похоже, новости распространялись здесь очень быстро.

— С холодным оружием он, должно быть, сильнее! — заключил другой.

— Ну, ну, — приструнил их Галаксиус, делая вид, что сердится. — Я вижу, вы снова ходили подсматривать в зеркало без амальгамы в большой ванной комнате, а ведь я запретил это! Ну, да ладно, ошибки молодости простительны… Однако, по вашим словам, у него не все прошло гладко с Сервиклонами. Наверное, эти милые маленькие существа впервые не справились со своими обязанностями. Представляю себе, как они огорчились… Ведь они такие чувствительные. Что тебе не понравилось в них, дорогой Джаг? Может быть, ты находишь их слишком женственными? Ничего не поделаешь, оставалась только эта модель, и мне пришлось взять их. Должен признаться, что лично мне они очень нравятся. Я не люблю настоящих женщин за их выделения, вечно у них что-то где-то течет. А с нашими Сервиклонами — никаких проблем. Они всегда сухие. Я охотно пользуюсь ими, хотя у меня другие вкусы. Ну, а ты? Каковы твои предпочтения?

Вопрос застиг Джага врасплох. Увильнуть от него было невозможно, а уклончивый ответ не решал проблему никоим образом. Разумеется, Галаксиус приобрел его из прихоти и заплатил очень дорого. Теперь же он, несомненно, не преминет воспользоваться своим правом во всех смыслах этого слова. Все это никак не устраивало Джага. Прижатый к стене, он оказался в затруднительном положении.

Чтобы выиграть время и смягчить свой ответ, он начал издалека.

— Я убил Баскома — того, кто хотел меня продать, — из-за того, что он убил человека, которого я считал своим отцом, — сказал он. — Трое его компаньонов не сделали мне ничего плохого, но я убил их, потому что они оказались в дурном обществе. А вот у четвертого негодяя была слишком легкая смерть. Я предпочел бы, чтоб он мучился подольше. Этого четвертого — его звали Баз — посетила пагубная мысль изнасиловать меня! Вы удовлетворены моим ответом?

Неожиданно для Джага Галаксиус рассмеялся.

— Какой ужас! Насилие всегда было мне отвратительно. Любовный акт должен совершаться по обоюдному согласию, на полной взаимности. Этот Баз получил по заслугам. У нас с тобой не случится ничего подобного, Джаг, ты можешь быть спокоен. Мы ценим гармонию, понимание. Мы все живем дружно. Дружба — вот что по-настоящему связывает мужчин. Не так ли? Я вас спрашиваю! — он вопросительно поднял бровь и бросил взгляд на своих фаворитов.

В ответ раздался неясный одобрительный шум, и Галаксиус продолжил:

— Ну, хватит разговоров, пора начинать праздник!

Началось столпотворение. Все бросились к столу, чтобы не пропустить начало пиршества. Когда толпа немного рассеялась, Джаг заметил Кавендиша. Тот сидел в кресле-качалке, тихонько покачивался и, посасывая сигару-медианитос, равнодушно взирал на окружающих. Положив ноги, обутые в сапоги со шпорами, на столик из розового дерева, он машинально поигрывал медными браслетами и серебряными медальками, нанизанными на шнурки, которые он вертел на пальце то в одну, то в другую сторону, отчего раздавался тихий мелодичный звон.

Чувствуя себя таким же одиноким, Джагу захотелось подойти к нему и рассказать о своем прошлом. Конечно, у них не было общих воспоминаний, но они могли бы поделиться впечатлениями о путешествиях, о своих увлечениях.

Но внезапное оживление присутствующих отвлекло его от мыслей о разведчике.

В салон внесли ящик с ручкой, к которому был приделан металлический раструб, напоминающий цветок вьюнка. Джаг с любопытством подошел к ящику и увидел, как на вращающийся диск положили тонкую круглую пластину черного цвета, после чего опустили на нее изогнутый рычаг с тоненькой иглой на конце.

Зазвучала ритмичная, но слегка суховатая музыка, под которую несколько пар стали танцевать, тесно прижавшись друг к другу.

Внезапно Джаг почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. Это был Отис, главный надсмотрщик, отвечавший за людские ресурсы Империи Галаксиуса. Держа в руке стакан, он смотрел на Джага и неодобрительно покачивал головой. По его взгляду было ясно, что он не намерен продолжать знакомство, он всего лишь выражал свое отношение к нему, нимало не заботясь о человеке, стоящем напротив.

Впрочем, Джагу было и так ясно, что здесь он никому не нужен. Отныне он стал частью обстановки, внутреннего убранства вагона.

Совершенно неожиданно рядом с ним появился Галаксиус.

— Не стоит скучать и стоять в стороне, Джаг, — сказал он. — Этот праздник дан в твою честь.

— Я не люблю танцы.

— Тогда ешь, пей…

Мимо них как раз проносили поднос с наполненными фужерами. Галаксиус взял два узких высоких фужера с искрящимся розовым вином и протянул один Джагу. Тот не решился отказаться.

— За твое появление в Империи на Колесах, — сказал он, чокаясь.

— Что вы намереваетесь со мной делать? — осмелев, спросил Джаг и вслед за Галаксиусом залпом выпил содержимое бокала.

— Я еще не решил. Все будет зависеть от твоих способностей…

— Я умею драться, вы это сами видели.

— В жизни есть не только борьба, — пробормотал Супроктор и знаком потребовал, чтобы им принесли еще вина. Его приказание было тотчас же исполнено. — Но скажи, о чем ты сейчас думаешь? У тебя есть сокровенное желание? А? Тогда давай выпьем за осуществление твоей мечты!

Выпив второй бокал, Джаг обратил внимание, что Кавендиша уже нет в кресле. Он поискал глазами знакомую высокую фигуру, но нигде не увидел разведчика, хотя его трудно было бы не заметить в празднично разодетой толпе: Кавендиш был одет в походную одежду.

Отис тоже исчез, как, впрочем, и большинство приглашенных. Джаг хотел поговорить об этом с Галаксиусом, но не успел: его вдруг обдало жаром с головы до ног. Вместе с тем им овладело состояние сильнейшей эйфории. Ему стало хорошо. Слишком хорошо.

— Чем вы меня напоили? — испуганно вскрикнул он.

В следующий миг ему показалось, будто в голове у него вспыхнуло солнце…

Теперь все чувства Джага сосредоточились только на одном — сексуальном наслаждении. Все остальное перестало для него существовать. Его сознание растворилось, осталась только чувственность, которая сконцентрировалась внизу живота.

Чей-то гибкий язык ловко скользил по его напряженному члену, обвивался вокруг налитой кровью головки. Упругие теплые губы обхватили тугой столб плоти, и умелый горячий рот вобрал его почти целиком, в то время как легкие пальцы перебирали кожу яичек, вздувшихся от переполняющей их спермы.

Движения взад и вперед становились все более быстрыми и настойчивыми, и Джаг почувствовал, как жар охватил низ его живота, сконцентрировался в одной точке, стал почти невыносимым, но… вдруг напряжение спало, оставив после себя ощущение пустоты, неудовлетворенности и разочарования. Это была уже четвертая попытка, и на этот раз он решил довести ее до конца. Джаг подался вперед и выгнулся дугой, подстраиваясь под ритмичные движения жадного рта.

Он уже почти подобрался к вратам наслаждения, как вдруг влажное прикосновение отрезвило его.

Сознание постепенно возвращалось к нему. Джаг приоткрыл глаза и увидел окружающий его реальный мир: одна из трех собачонок Галаксиуса тыкалась приплюснутой мордочкой ему в лицо и облизывала шершавым мокрым языком.

Приподнявшись на локте, Джаг увидел, что лежит нагишом поперек мягкого дивана. Между его ног возился один из фаворитов Супроктора, тоже голый. Он стоял на коленях и двигался в ритме движений Галаксиуса, который, обхватив его за талию, пристроился сзади. Джагу показалось, что он видит перед собой какое-то чудовищное двуглавое животное.

Ясность мыслей мгновенно вернулась к Джагу. Одновременно он понял, почему ему несколько раз подряд не удавалось кончить. Насилие База настолько сильно повлияло на его психику, что мозг, независимо от желания Джага, автоматически ставил мощные защитные барьеры, взломать которые не могли никакие наркотики.

Вне себя от ярости, он пнул ногой «голубого» любимца Галаксиуса, и тот с воплем упал навзничь, хватаясь за разбитый нос.

В падении он сбросил с себя своего любовника и головой рассек ему бровь. Полуоглушенный, с залитым кровью лицом, Галаксиус покатился по полу, не понимая, что происходит.

В ту же секунду Джаг оседлал Супроктора и мощными пальцами стиснул его шею.

— Я же тебя предупреждал, скотина! — зарычал он, колотя Галаксиуса головой по полу. — Я ясно сказал, что больше не потерплю ничего подобного!

Целая свора красавчиков, парами уединившихся на креслах, поспешила на помощь своему хозяину. Налетев на Джага этаким злобным пчелиным роем, они повисли у него на плечах, пытаясь освободить Галаксиуса, и колотили возмутителя спокойствия всем, что попадало им под руку.

Двузубая вилка для разделывания дичи вонзилась ему в левое плечо. От боли Джаг ослабил хватку и выпустил Галаксиуса. Но это лишь удесятерило его ярость.

Он поднялся на ноги и, даже не потрудившись избавиться от своей «бандерильи», схватил тяжелый подсвечник и стал яростно размахивать им, сметая все, что стояло на его пути.

Увидев потери в своих рядах, фавориты Супроктора с писком отступили.

Воспользовавшись временной передышкой, Галаксиус тоже встал, но вместо того, чтобы убежать, он решил расквитаться с Джагом и схватил со стола бутылку вина. Но это была не самая удачная его идея.

Едва Джаг успел свернуть шею одному и выбить зубы другому из двоих наиболее настырных противников, как ему на голову обрушилась бутылка. Джагу удалось увернуться, и она лишь скользнула по его густой шевелюре, не причинив существенного вреда.

Не дожидаясь второго удара, Джаг волчком крутанулся на месте и со всей силы врезал Галаксиусу ногой в пах. Скорчившись от боли, тот замер. Ужасная гримаса исказила его лицо и немой крик застрял в горле.

Он сложился пополам, не в силах совладать с невыносимой болью, и в тот же миг ударом пятки между глаз Джаг отбросил его к роялю. Ножки инструмента подломились и он рухнул на Галаксиуса, издавая ужасную какофонию звуков.

И тогда, справедливо рассудив, что подобный случай ему больше не представится, Джаг решил заставить Супроктора снять с него позорный ошейник. Он шагнул было к нему, но в этот момент сзади раздалось угрожающее гортанное ворчание, и Джаг резко обернулся. Донк, которого до сих пор не было видно, появился в вагоне, вызванный, очевидно, самым сообразительным из свиты Галаксиуса. Он был не один.

Его сопровождали Эмори и Беар.

— Убей его! — скомандовал Донк. — От него только одни неприятности. Ну, вперед!

Приплясывая от нетерпения и шаркая огромными ножищами с ороговевшей, как копыта, кожей, колосс повернулся к своему тренеру. Судя по всему, он подчинялся только ему.

— Это «барабан», — заявил Эмори. — Убей его!

Глухо заворчав, Беар сдвинулся с места. На секунду паника охватила Джага. Он вспомнил об их стычке, происшедшей всего несколько часов назад: этот монстр был совершенно не похож на тех борцов, которых он встречал, когда вкалывал на ферме. Если он поймает Джага, от него останется лишь мокрое место. Главное — не попасть ему в лапы!

У ног юноши лежало бесчувственное тело Галаксиуса. Получилось так, что победа вышла боком для победителя. Будь Супроктор в сознании, он бы вряд ли поддержал инициативу Донка. Даже если допустить, что он жаждет смерти Джага, что вполне естественно, учитывая сложившиеся обстоятельства, он действовал бы более разборчиво и обставил бы его казнь соответствующим образом, хотя и заплатил за него целое состояние. Как бы там ни было, Джаг решил не сдаваться без боя…

Очертя голову, он бросился в наступление. Единственное, что ему оставалось — это ошеломить противника, опередить его и попытаться убежать. В поезде было множество мест, где он мог бы спрятаться.

Одним прыжком Джаг подскочил к низкому столику и, резко потянув его на себя, сбросил на пол подсвечники, изящную посуду с изысканными яствами, вазы, чаши с недопитыми винами и возбуждающими напитками. Схватив стол, он перевернул его и, используя одновременно как щит и как таран, с устрашающим криком ринулся на Беара. Мимоходом Джаг зацепил Млечный Путь, и пустотелые планеты, сбитые с потолка, как горох, покатились по полу.

Крепко стоящий на коротких ногах, Беар спокойно ждал приближения необычного противника. В самый последний момент он легко и почти изящно перенес вес тела на левую ногу, поднял правое колено на уровень пояса и нанес могучий удар, остановивший петушиный наскок Джага. Толстенная столешница раскололась пополам. От неожиданности Джаг растерялся. Его атака захлебнулась, и ему не оставалось ничего другого, кроме как отступить, швыряя в противника все, что попадалось под руку, чтобы задержать его продвижение. Но вскоре Беар загнал Джага в угол, и его положение стало совсем незавидным. Тогда Джаг решился на совершенно безумный поступок: используя спинку дивана в качестве трамплина, он попытался перелететь через Беара в немыслимом, фантастическом прыжке. Но диван перевернулся, и Джаг рухнул прямо на колосса, который, не моргнув глазом, заключил его в свои цепкие объятия.

У Джага перехватило дыхание. Он почувствовал, как захрустели его ребра, стиснутые могучими руками гиганта. Ему не хватало воздуха, в глазах потемнело, казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он попытался провести несколько известных ему приемов, но его удары не достигали цели. Чем отчаяннее сопротивлялся Джаг, тем сильнее сжимал его в своих объятиях Беар.

Корчась в объятиях колосса, Джаг вдруг заметил вилку, которая все еще торчала из его левого плеча. В пылу боя он совсем забыл о ней. От боли и удушья Джагу показалось, будто на него накинули вуаль, усеянную мириадами крохотных белых бабочек.

Он чувствовал, что силы покидают его, но все же предпринял последнюю отчаянную попытку переломить ход схватки. Вырвав вилку из плеча, он крепко сжал ее обеими руками и что было силы всадил в затылок мастодонта.

Словно пораженный молнией, Беар покачнулся, разжал руки и рухнул на пол. Высвободившись из его чудовищных объятий, Джаг на мгновение застыл, переводя дух и удивляясь, что он еще жив.

Беар упал навзничь и при этом так глубоко загнал вилку, что ее длинные острые зубья вышли из его головы чуть выше лба, отчего он стал похож на самого настоящего дьявола.

Все произошло так быстро, что никто не успел отреагировать на кардинальное изменение ситуации. Большинство свидетелей так и не поняло, что произошло.

Первым пришел в себя Эмори.

— Этот подонок убил Беара! — завопил коротышка. — Он сделал это!

И в то же мгновение, выхватив нож из голенища сапога, он бросился на Джага.

Выпрямившись, Джаг спокойно встретил его. Скрестив запястья, он уверенно поставил блок и отразил удар, а потом, схватив противника за предплечье, заломил его руку назад, и, упершись в нее коленом, резко дернул. Локоть хрустнул, как сухая ветка. Потеряв от дикой боли сознание, Эмори как подкошенный рухнул на труп своего воспитанника.

Подобрав нож, Джаг метнулся к выходу. Но хитрый и осторожный Донк уже успел скрыться. Это совсем не устраивало Джага. Ведь человек, который надел на него Шагреневую Кожу, мог бы избавить его от нее. Или по крайней мере раскрыть секрет действия механизма.

Группа зрителей, на чьих глазах произошла стычка, бросилась врассыпную, уступая ему дорогу. Их Джаг мог не опасаться. Выскочив в коридор, Джаг задумался, куда лучше идти: в сторону паровоза или в хвост поезда? Мысли в его голове путались, и он не мог сосредоточиться. Впервые за долгое время он чувствовал себя свободным.

Конечно, это была относительная свобода. Он по-прежнему находился в мчащемся на полном ходу поезде, с дьявольским ошейником на шее, но теперь это не мешало ему действовать по своему усмотрению.

Непонятная сила так и толкала его отправиться в хвост поезда и присоединиться к себе подобным. Однако для этого нужно было миновать платформы с огневыми точками, где дежурила вооруженная охрана.

Как охранники отреагируют на его появление?

Насколько они преданы Галаксиусу? Судя по их виду, они занимали привилегированное положение, были вполне довольны жизнью, и, стало быть, усердны и преданны хозяину.

Дойдя до конца вагона, Джаг остановился на сцепной площадке. Здесь стоял адский шум, однако даже сюда доносились крики из дальнего конца вагона.

Буря прошла — противник начал приходить в себя и организовываться.

И тут Джага охватило отчаяние. Ведь, в конечном итоге, этот поезд был не что иное, как идеальная мышеловка. Неопытному новичку, вроде него, здесь негде спрятаться. Его обязательно найдут при методичном прочесывании состава.

Его взгляд упал на выходную дверь, за которой проносилась мимо серая безжизненная пустыня. Сомнения с новой силой принялись терзать его душу. А что, если ошейник — всего лишь ловушка для дураков? Как бы там ни было, у него не оставалось выбора. Он убил Беара, покалечил Эмори и несколько любимцев Галаксиуса. Кстати, интересно, что с ним? Он умер или просто потерял сознание? А ведь кроме них Джаг отправил на тот свет еще целую кучу красавчиков, к которым испытывал тягу Супроктор. Реально оценив ситуацию, Джаг пришел к выводу, что его шансы равны нулю. Донк возглавит Империю на Колесах, а свое отношение к Джагу он уже проявил достаточно ясно. Будь что будет… Жизнь на то и дана, чтобы рисковать ею.

Джаг подошел к двери и открыл ее. Холодный тугой поток воздуха ударил ему в лицо, и только теперь беглец вспомнил, что на нем нет никакой одежды.

За дверью была ночь — на землю опустился занавес непроглядной тьмы, отороченной светлыми пятнами, бегущими вдоль рельсов со скоростью поезда.

Джаг в нерешительности застыл в дверном проеме.

Прыгнуть — значит, переломать себе кости, а это все равно, что подписать свой смертный приговор. Стать легкой добычей стаи грифов.

— А я считал, что ты гораздо умнее, — внезапно послышался у него за спиной чей-то голос.

Захваченный врасплох, Джаг мгновенно обернулся, слегка согнул ноги в коленях и, выбросив вперед руку с зажатым в ней ножом, приготовился к бою.

Перед ним стоял Кавендиш. Прислонившись плечом к стенке тамбура, он слюнявил кончик своей неразлучной сигары-медианитос.

Он никак не отреагировал на боевую стойку Джага.

— Вы не теряли времени даром, — процедил Джаг сквозь зубы, — но предупреждаю: я не сдамся без боя! Прежде чем вы прикоснетесь к оружию, я выпущу вам кишки!

— Если бы меня послали за тобой, малыш, ты был бы уже мертв.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Наблюдаю, — последовал лаконичный ответ.

— Нет, вы стараетесь усыпить мою бдительность! Вы хотите поймать меня! Ведь это ваша работа!

Кавендиш снисходительно улыбнулся.

— Никто за тобой не гонится, малыш, — вздохнул он. — Никому даже в голову не придет ловить тебя.

Глаза Джага округлились от удивления.

— Что это вы говорите?

— А зачем кому-либо рисковать, сражаясь с тобой, если можно нейтрализовать тебя там, где ты стоишь?

— Как это?

— Ты на привязи, малыш. Никогда не забывай об этом.

Джаг нервно рассмеялся.

— Ты имеешь в виду мою Шагреневую Кожу? Но ведь это обман!

— Думай, как хочешь. Не ты первый ошибаешься!

— Вы пытаетесь одурачить меня, чтобы выиграть время до прихода остальных.

— Посмотри вокруг. Коридоры пусты. Никто не идет сюда.

Джаг прислушался и не услышал ни звука, кроме мерного постукивания колес. Вокруг стояла зловещая тишина.

Джаг растерялся.

— Со мной ничего не может случиться, ведь я в поезде. Вы снова пытаетесь обмануть меня! Но ведь я не вышел за пределы лагеря, я ничем не рискую!

Вдруг какая-то непонятная сила встряхнула его. Он почувствовал невыносимую боль в кадыке. Боль разрасталась, охватывая горло, челюсти, затылок.

У него начали неметь плечи. Не в силах двинуться с места, с пеной в уголках рта, Джаг понял, что не может шевельнуть даже кончиками пальцев, перевести взгляд.

— Это первая стадия, — пояснил Кавендиш. — Затем тебе покажется, будто кровь закипает у тебя в жилах. И, увы, это будет не просто впечатление. Множество сосудов внутри твоей головы лопнут, кровь пойдет даже из пор кожи, сознание начнет постепенно угасать и ты просто-напросто сгоришь изнутри. Шагреневая Кожа обладает двумя особенностями: первая — задушить тебя, если ты выйдешь за пределы определенного пространства, а вторая позволяет убивать тебя постепенно, причиняя страшные муки. Я предполагал, что этот вечер плохо кончится. Мне с первого же взгляда стало ясно, что ты не из тех, из кого можно вить веревки. И тогда я решил ждать. Мне совсем не хотелось, чтобы ты наделал глупостей, оказавшись во власти паники… А теперь пора отвести тебя назад. Это твой единственный шанс, малыш.

С этими словами Кавендиш достал из кобуры револьвер и взял его за ствол.

— Так будет лучше. Ты избежишь ненужных страданий, — извиняющимся тоном сказал он.

Джаг успел заметить, как рукоять револьвера описала дугу, и в тот же миг почувствовал глухой удар. Однако, теряя сознание, он почувствовал огромное облегчение. Теперь он не был одинок.

— Эй, Рамона! А ну-ка, разровняй как следует уголь, мне надо увеличить скорость!

Едва не падая от усталости, Джаг на секунду замер, согнувшись вдвое, с лопатой в руках. Судорожно переведя дух, он механически, как зомби, сменил лопату на длинную кочергу с деревянной ручкой и пошуровал ею в паровозной топке, равномерно распределяя уголь по решетке колосника. Вот уже несколько дней, счет которым он потерял, Джаг жил в земном аду.

Галаксиус отделался легким испугом да распухшими гениталиями, и по этой причине его излюбленные забавы с фаворитами откладывались на неопределенный срок. Однако больше всего он был уязвлен тем, что допустил грубый психологический просчет.

Он великодушно решил даровать Джагу жизнь. Ведь, в сущности, это был один из способов наказания…

На следующее утро состав остановился посреди унылой, плоской как блин пустыни. Непредвиденная остановка произошла из-за аварии механизма подачи угля в топку: вышел из строя шнек, подававший дробленый уголь из бункера на колосниковую решетку. Отремонтировать его в походных условиях оказалось невозможно — механизм нуждался в замене. Но, как выяснилось, ремонт можно будет произвести только в Томболл Пойнте — древнем мегалополисе, бывшем крупнейшем железнодорожном центре, до которого оставалось еще несколько тысяч километров пути. Томболл Пойнт был последним городом перед горными хребтами Сьерра, куда направлялся поезд.

По мнению машиниста Потреро, путь можно было продолжить, если только подавать уголь в топку вручную. Это каторжный труд, который нельзя прервать ни на минуту, но, собрав команду из шести крепких мужчин, которые работали бы, сменяя друг друга, пожалуй, можно было бы добраться до Томболл Пойнт.

Вот так Джаг оказался у паровозной топки. Когда он появился в кабине локомотива, Потреро от возмущения чуть не хватил удар. Он требовал шесть человек, а ему прислали одного ярмарочного шута! Но хоть Галаксиус и привык к жутким приступам гнева механика и его причудливым капризам, которые, кстати, всегда удовлетворял, на сей раз он был непреклонен: Потреро должен обойтись одним человеком и именно этим.

Не вникая в тонкости дворцовых интриг, Потреро в конце концов уступил Супроктору. В сущности, какая ему разница? Когда этот человек больше не сможет работать, он потребует другого. Таким образом, представится случай доказать свою правоту.

Так Джаг познакомился с миром механики. Можно не сомневаться, что он страстно желал бы этого, но только при других обстоятельствах.

С первых же минут знакомства Потреро четко дал понять, кто есть кто.

— Не знаю, как там тебя зовут, да это меня и не интересует. Для меня ты будешь Рамона! Согласен?

Погруженный в свои мысли, Джаг молча кивнул. Он был просто поражен переплетением труб и трубок с блестящими рукоятками, кранами, вентилями, красно-белыми манометрами с мелко подрагивающими стрелками. Но больше всего на него произвели впечатление грохот и нестерпимый жар, исходивший от топки паровоза.

Заметив его растерянность, Потреро красноречиво перевел взгляд на открытую топку, где буйствовал всепожирающий огонь.

— Это — твоя вотчина, остальное тебя не касается. У тебя только одна обязанность — подкидывать уголь с тендера в топку. Понял? — не дожидаясь ответа, он продолжал: — Обычно паровозом управляют два человека: машинист и кочегар. Я решил быть здесь единственным хозяином, ибо выступаю против разделения власти. Ответственность не выносит этого. Так что не вбивай себе в голову дурацких идей: ты здесь только для того, чтобы загружать уголь в топку паровоза. Ну, чего ждешь? Думаешь, лопата сама прыгнет тебе в руки?

Преисполненный желанием проявить себя с лучшей стороны, Джаг с рвением взялся за работу. Но то, что на первый взгляд представлялось ему сверхпростым, на самом деле оказалось крайне сложным.

— Что это у тебя на лопате? — завопил Потреро, увидев, как работает Джаг. — Это же не чайная ложка! Не так, Боже ты мой! Согни ноги в коленях, пригнись и бросай с размаху! Так будет легче, и лопата пойдет дальше! Вот так! Не забывай, ты кормишь локомотив, а не синицу!

Но научиться владеть лопатой было далеко не самым трудным. Главное заключалось в другом: предстояло научиться ходить с полной лопатой от тендера с углем до топки и назад по пляшущему под ногами полу и при этом не столкнуться с Потреро, который беспрестанно сновал взад и вперед по кабине паровоза, крутил многочисленные краники и следил за показаниями манометров. Машинист ворчал, проклиная все и вся, и этим всем было, конечно же, бестолковое ничтожество, навязанное ему Галаксиусом, этот безынициативный, лишенный здравого смысла Рамона, который только и делал, что путался у него под ногами.

— Черт возьми! Такой болван, как ты, не имеет права на существование! Уголь нужно бросать подальше в огонь! Если ты будешь продолжать в этом же духе, то скоро около топки гора угля вырастет до потолка! Клянусь Господом, ты делаешь это нарочно! Если нам не хватит топлива, я затолкаю тебя самого в топку головой вперед! Когда закончишь, не забудь подмести пол! Я хочу, чтобы в кабине моего паровоза было чисто, как на обеденном столе! Да работай же, не зевай!

Одурев от инструкций и воплей Потреро, Джаг старался изо всех сил.

Мало-помалу он привык к новой работе и научился двигаться уверенней, просыпая с лопаты не более трети набранного угля. К несчастью лопата была шире, чем проем топки, и вторая треть ее содержимого просыпалась в момент забрасывания угля.

Потреро снова пришлось вмешаться. Он возвел глаза к небу, и с несчастным видом закричал:

— Держи лопату наискось! Наискось, говорю! И все-то тебе надо подсказывать!

После этого в топку полетели полные лопаты угля.

Оставалось найти подходящий ритм. В какой-то момент Джагу показалось, что это ему удалось. Он приноровился к покачиванию локомотива и безостановочно метался от бункера с углем к пышущей жаром топке и обратно, будучи не в силах хоть на секунду расслабить онемевшие мышцы. Но тут Потреро снова открыл рот:

— Ты чего суетишься? Это тебе не дешевая танцплощадка! Пока ты тут выписываешь пируэты, весь уголь успевает прогореть! Ты что, хочешь, чтобы остыл котел?

Опустив руки, Джаг озадаченно уставился на машиниста. Видя его недоумение, Потреро объяснил:

— Нужно бросать с платформы! Набираешь уголь, поворачиваешься и бросаешь! Только так!

Не очень-то доверяя его словам, Джаг, тем не менее, решил последовать полученному совету. И очень скоро на полу кабины угля оказалось больше, чем попало в топку.

— Не так высоко! Бросая, разворачивайся корпусом к топке, тогда точнее попадешь, — подсказал Потреро.

Учтя все эти ценные наставления, Джаг очень скоро набил руку, хотя ничего для себя не выгадал, ускорив подачу угля в топку. Опорожнив лопату, он тут же погружал ее в недра тендера и забрасывал в топку очередную порцию дробленого угля — черную кровь, как назвал его Потреро.

Время от времени приходилось оставлять лопату и бежать к разверстому зеву топки, чтобы пошуровать кочергой, распределяя уголь равномерным слоем по решетке колосника.

Обливаясь липким соленым потом, чувствуя тупую боль в пояснице от постоянного физического напряжения, он орудовал кочергой, которая с каждой минутой становилась все тяжелее и тяжелее. Ладони Джага покрылись кровавыми мозолями, а поскольку кочерга оказалась коротковатой, ему пришлось компенсировать этот недостаток, засовывая руки по локоть в топку, отчего кожу от запястий до локтей украсили длинные блестящие полосы ожогов.

— Так приходит мастерство, Чико, — убеждал Потреро, видя, как Джаг корчится от боли, случайно прикоснувшись к раскаленному краю топки. — Считай, что это благородные раны. Машина защищается, она тебя не знает. Чтобы приручить ее, потребуется время!

Тогда-то Джаг понял, что и Потреро был способен на чувства. Стоило ему заговорить о своем паровозе, как глаза его увлажнялись, а голос дрожал от волнения. В общении с Джагом он имел странную привычку называть его разными именами: Рамона, когда был не в духе, и Чико, когда все шло хорошо.

Самое ужасное во время разравнивания угля на колоснике — внезапные выбросы пламени. Предугадать или предотвратить их было абсолютно невозможно.

— Это дыхание дьявола, — ухмылялся тогда Потреро, — так можно остаться без волос, правда, Чико?

С обожженным лицом и порыжевшими от огня бровями и ресницами, Джаг не разделял юмора Потреро, особенно когда приходилось гасить прихваченные пламенем волосы.

Иногда прожорливая топка досрочно съедала все запасы топлива, и, чтобы добраться до пункта снабжения, Джаг вынужден был спускаться через узкий лаз в угольный бункер и подбирать разбросанный там уголь. Это была самая неприятная работа. Он любил открытое пространство и ветер, бьющий в лицо, а потому испытывал острый приступ клаустрофобии, оказавшись в темном стальном гробу, стенки которого гудели так, что, казалось, от адского грохота вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Даже Потреро посочувствовал Джагу, когда тому в очередной раз пришлось протискиваться в мышиную нору бункера.

— Это работа для обезьян, но никак не для тебя, Чико, — с сожалением сказал он. — Но Галаксиус хочет, чтобы ты все делал сам. Не знаю, что ты ему сделал, а точнее сказать, не сделал, но он, похоже, чертовски зол на тебя!

Обезьянами машинист называл маленький народец, обслуживающий поезд — Сервиклонов-мужчин.

Ловкие как акробаты, они восхищали Джага. Он испытывал удовольствие, наблюдая за их работой. Вместе с Потреро они были истинной душой поезда, его составной частью. Надо было видеть, как они бегают по крышам вагонов мчащегося на полном ходу поезда, перескакивают с одного вагона на другой, моют, драят металлические части, ползают по стенкам вагонов, не испытывая головокружения и словно не замечая бешеной скорости. Они, как паучки, деловито сновали под днищами вагонов, пригнув головы, бесстрашно шли наперекор ветру, а иногда даже цеплялись за торчащие над крышами вентиляционные трубы, чтобы не быть унесенными набегающим потоком упругого воздуха. К счастью, ничего подобного еще ни разу не произошло.

Кроме технического обслуживания состава, им вменялось в обязанность удерживать беглецов от необдуманного шага. Случалось, что несмотря на страх перед ошейником, самые отчаянные вопреки здравому смыслу пытались бежать, не думая об ужасных последствиях своего поступка.

Периодически Сервиклоны опускали с днищ вагонов тросы и цепи с прикрепленными к ним длинными кусками рельсов, которые, подпрыгивая на шпалах, как дьявольские палицы метались из стороны в сторону, поднимали невообразимый грохот и калечили кандидатов в беглецы, когда те выползали из своих тайников. Но чаще всего несчастные попадали под колеса, где их ожидала верная смерть. Растерзанные, но еще живые, некоторые кричали в агонии, однако грохот мчащегося поезда заглушал их душераздирающие вопли.

— Эй, Рамона, не спи, черт бы тебя побрал! Пошевеливайся, бездельник! У меня упал уровень воды! Ее уносит с паром в пароотводную трубку! Полезай наверх, уверен, что кто-то из обезьян не закрыл крышку клапана водозабора. Но они у меня получат свое! Ну, давай, одна нога здесь, другая там!

В такие моменты Джаг сожалел, что Кавендиш не дал ему выпрыгнуть из поезда.

В этом дьявольском круговороте у Джага не оставалось ни минуты свободного времени. Как часто утверждал Потреро, он буквально спал стоя. Но, даже отключаясь, он не переставал обслуживать прожорливое чудовище, другой же частью мозга овладевало спасительное оцепенение, необходимое для восстановления сил.

Иногда Потреро не выдерживал.

— Хорошо, Чико, хорошо! — бормотал он. — Передохни немного! Пока угля достаточно, топка переполнена! Лучше разровняй уголь!

Джаг, как робот, менял лопату на кочергу и шуровал в топке.

И снова машинисту приходилось вмешиваться.

— Достаточно, Чико, хватит! Твоя кочерга раскалилась докрасна, ты хочешь, чтобы она прикипела к рукам?

Когда Потреро чувствовал, что Джаг вот-вот свалится с ног, он брал его за руку и нежно, насколько ему это удавалось, усаживал его на жесткое, неудобное сиденье кочегара. Аккуратно прикрыв помощника своим пончо, машинист давал Джагу время передохнуть.

Но спустя некоторое время вновь слышались его крики:

— Рамона, ты долго будешь нежиться? Тебя что, нужно поднимать лебедкой? Нет, вы только посмотрите на этого выродка! Пользуясь тем, что я отвернулся, он дрыхнет!

Сначала Джаг подскакивал как ужаленный. Но довольно скоро он понял, что гнев Потреро был наигранным, и под его суровой внешностью скрывается доброе, чувствительное сердце.

Мало-помалу монологи Потреро стали превращаться в диалоги.

— А вы что, никогда не спите? — спросил однажды Джаг машиниста и сам удивился своей смелости.

— Когда в пути — нет.

— Значит, вы не будете спать, пока мы не доедем до места назначения?

— Нет, такое уж у меня правило. К тому же, машина тоже не спит.

— Но ведь нам еще ехать и ехать! На дорогу уйдет не один день!

— Верно.

— А если в один прекрасный день вы свалитесь с ног?

Потреро рассмеялся.

— Доехав до места назначения, я всегда падаю, Чико. Помню, однажды я проспал две недели кряду! Все уже считали меня мертвым!

Однажды Потреро развязал красный платок, который носил на шее, и Джаг с удивлением заметил, что он, как и Кавендиш, не носит Шагреневой Кожи.

Поймав его взгляд, машинист спросил:

— Что тебя так удивило, Чико?

— Ваша шея, на ней… У вас нет ошейника!

Потреро пальцем указал на голову, потом на грудь.

— Вот где мой ошейник, Чико. В голове и в сердце. Этот паровоз — моя жизнь. Он означает для меня все. Самое плохое, что может случиться в моей жизни, — это если Галаксиус прогонит меня. Стоит ли в таком случае переводить ошейник?

— А как вы научились водить паровоз?

— На практике, Чико, на практике. Это лучший способ научиться чему-либо. Знания можно приобрести только у их истока. Но все пошло прахом, никто ничему не желает учиться!

— Но вы же не хотите брать себе помощника? Кому вы передадите свои знания?

— Я еще не встретил человека со священным огнем в душе, Рамона! Вот ты, например, ты смышленый и наблюдательный, но мне не нравится твой взгляд! В нем нет блеска, и у тебя не сжимается горло при виде паровоза! Тебе все интересно, и это тоже неплохо, ведь паровозов становится все меньше и меньше, и не так-то легко найти хорошего работника!

Обычно разговоры продолжались недолго — оба были слишком заняты своим делом. К тому же, если Потреро охотно разговаривал обо всем, что касается железной дороги, то другие темы его не интересовали. Поэтому Джаг решил не приставать к нему со всем сразу, а предпочел заводить разговор на интересующую тему окольными путями либо в зависимости от обстоятельств. В течение многих бесконечных дней он ни с кем не обмолвился ни словом. Он только наблюдал.

Каждое утро, едва вставало солнце, поезд останавливался. И тогда все пользовались случаем, чтобы ступить на твердую землю и размять ноги. Со своей площадки Джаг наблюдал за происходящим вокруг, не принимая участия во всеобщей суете. Но стоило ему увидеть Кавендиша, как он ощущал легкий укол в сердце.

Разведчик же не обращал на Джага никакого внимания, словно тот и не существовал. Но ведь он помог ему! Иногда Джагу казалось, что все это ему приснилось.

Спустя некоторое время, когда персонал поезда выстраивался двумя шеренгами, появлялся Галаксиус. Сидя в портшезе, который несли четыре раба, он с важным видом кивал своим подданным, изрекая при этом общеизвестные истины.

Когда портшез ставили на землю, перед Супроктором расстилали красный ковер, ибо он отказывался ступать на землю, убежденный, что все болезни идут из ее недр. Обход поезда завершался в походной кухне, где ему подавали ломоть хлеба из муки грубого помола и миску рагу, которое он долго обнюхивал, прежде чем дать попробовать одному из своих любимцев. Тот, разумеется, говорил, что блюдо просто восхитительно, но никогда не доедал свою порцию. Тогда Галаксиус, пожелав всем приятного аппетита, в сопровождении двора удалялся в свои апартаменты, чтобы вкусить более изысканные яства.

Во время остановки поезда лошадей выводили из вагонов для разминки и кормления, одновременно благородным животным меняли подстилку. В эти же часы забивали крупный и мелкий рогатый скот, чтобы обеспечить состав продовольствием на весь следующий день.

Каждое утро все повторялось с точностью до мельчайшей детали.

Все другие остановки делались также строго по графику, ибо предназначались для пополнения запасов воды и топлива. Паровоз этой модели, 141 Р Алко, мог пройти без заправки не более четырехсот километров. Станции обеспечения принадлежали независимым торговцам и располагались равномерно по всему маршруту. Там можно было пополнить запасы воды и угля, а также пищи и различных напитков.

На некоторых перегонах торговцы предлагали также услуги жриц любви, и Отис, ответственный за содержание рабов, нередко отдавался их умелым ласкам, иногда по нескольку раз в день.

Однако не всегда можно было рассчитывать на хорошую память торговцев и на их постоянство. Довольно необязательные, они могли ни с того ни с сего закрыть водокачку или угольный склад, останавливая тем самым уже пущенный в ход конвейер заправки. Для таких экстренных случаев был предусмотрен целый вагон с запасом воды и топлива, расположенный за тендером. Нагрузка на локомотив увеличивалась, зато не грозила вынужденная остановка вдалеке от населенных пунктов.

Предусмотрительный Потреро останавливался также посреди мертвого леса, черневшего стволами и голыми ветвями деревьев на фоне белого как снег пепла. И тогда рабы, подгоняемые криками Отиса, принимались за работу, ловко орудовали пилами и топорами. Они рубили, пилили и складывали сухие дрова, чтобы создать аварийный запас на случай нехватки топлива.

Потреро останавливал состав и в том случае, если он шел по местности, где в изобилии водился одичавший крупный рогатый скот. В таких местах рабы собирали кизяк, который при сгорании выделяет значительное количество тепла. И во время всех этих остановок, не покладая рук, трудились Сервиклоны, обслуживающие поезд.

Вооружившись тряпками, масленками и смазочными шприцами, они что-то чистили, подтягивали болты, доливали масло в трущиеся части, контролировали работу всех важнейших частей поезда: проверяли сцепные устройства, тормоза, простукивали колеса, следили за исправностью топки, поддувала, дымогарных трубок котла, проверяли показания приборов, короче, делали все для поддержания паровоза в рабочем состоянии.

Джаг с любопытством наблюдал за ними. Пока ему не оставалось ничего другого.

Однажды утром привычный ритуал был нарушен.

Высунувшись из кабины и подставив лицо прохладному ветру, Потреро держался за рычаг управления, и, казалось, не замечал раннего рассвета. Заметив, что глаза машиниста закрыты, а его голова безвольно покачивается из стороны в сторону в такт движению паровоза, Джаг подумал, что он умер, затем, правда, рискнул сделать более соответствующее обстановке предположение.

— Эй, вы спите? — закричал он, подойдя к механику.

— В дороге я никогда не сплю, Рамона! — незамедлительно откликнулся машинист и выпрямился. — Мне казалось, что я уже говорил тебе это!

Джаг указал на небо.

— Светает!

— Поздравляю, от твоего внимания ничто не ускользает!

— А почему мы не останавливаемся? Я уже проголодался!

— Поешь в Томболл Пойнте!

От удивления у Джага округлились глаза.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы…

— Вот именно, — Потреро с важностью кивнул головой. — До прибытия, Чико, осталось меньше часа.

— Но вы мне ничего не говорили!

— С каких это пор орел отчитывается перед червяком, Рамона?

Джаг сердито метнул в топку несколько лопат угля, не замечая лукавого взгляда машиниста. Не скрывая своего раздражения, он пошуровал кочергой, потом забился в свой угол и, надувшись, уставился в окно на проносившийся мимо пейзаж.

На протяжении всего пути поезд шел по пустынной местности, по пыльным просторам, заросшим сорняками, крапивой, тщедушным колючим кустарником, который яростно трепали порывы вольного ветра.

Высунувшись наружу и сощурив глаза, как Потреро, чтобы не попала соринка, Джаг смотрел вдаль, пытаясь разглядеть силуэт Томболл Пойнта. Но тщетно, город был еще далеко.

— Смотри, не выпади, Чико! — крикнул Потреро. — Ты мне еще нужен!

— Разве орел нуждается в червяке? — не оборачиваясь, с горечью парировал Джаг.

Механик удовлетворенно рассмеялся.

— Только для того, чтобы съесть его, Чико, только для этого!

Именно в этот момент прозвучал первый выстрел. Джаг с удивлением обернулся. Теперь он видел весь состав целиком. Позади его нагоняла большая группа всадников, которые рассыпались в лаву и теперь мчались по обе стороны поезда.

— Бог ты мой! Присоски! — рявкнул Потреро.

Он быстро отошел от окна и дал несколько длинных гудков.

— Кто? — озадаченно переспросил Джаг.

— Присоски или Пиявки, как тебе больше нравится! Жертвы Осадков! На район Томболл Пойнт регулярно валится сверху всякая гадость! Кстати, сейчас в городе почти никого нет, остались лишь самые упрямые и немощные. Больные сбиваются в группы, чтобы не умирать в одиночку. Они считают, что поезд — это дьявольское изобретение, пережиток прошлого. Они отождествляют его с технологией вчерашнего дня и наравне с осадками винят его во всех своих бедах.

Джаг непроизвольно вздрогнул. Старый Патч часто рассказывал ему об этих космических осадках, о контейнерах с вирусами химической чумы и других болезней, которые внезапно падали с небес и превращали город в кладбище. Удивительно, как это Томболл Пойнт до сих пор не постигла та же участь.

По всему поезду забили тревогу. Теперь выстрелы гремели со всех сторон.

— Но ведь у них нет оружия! — заметил Джаг.

— Нет! Они не убийцы в обычном понимании этого слова! Но им достаточно просто прикоснуться к тебе — и ты труп! Они преследуют лишь одну цель — заразить как можно больше людей!

— Это же безумство!

— Такова их тактика.

— Но ведь у них ничего не получится, их всех перебьют.

Потреро пожал плечами.

— Может быть, в глубине души они сами хотят этого. Но будет лучше, если ни один из них не ступит на поезд, иначе… Черт возьми! Впереди появилась еще одна группа! — вдруг вскрикнул машинист.

Взглянув туда, куда указывал Потреро, Джаг увидел добрых полсотни всадников, которые в строгом порядке стояли на небольшом удалении от железнодорожного полотна.

— А ну-ка, подбрось, Рамона! — резко скомандовал Потреро. — Нужно прибавить ходу!

Вцепившись в поручень у своего наблюдательного поста, Джаг увидел то, что потрясло его до глубины души. Он почувствовал, что волосы у него на голове зашевелились и встали дыбом.

В просвете между кожухом паровозного котла и экраном-пароотбойником впереди на рельсах внезапно появился силуэт женщины.

Гордо выпрямившись, она стояла посередине пути в окружении всадников. На каждой руке она держала по ребенку.

— Что вы делаете? — в ужасе вскрикнул Джаг, видя, что вместо торможения, машинист, наоборот, увеличил скорость. — Перекройте подачу пара! Экстренное торможение, кран Н6!

Скупой на объяснения, Потреро, однако, посвятил Джага кое в какие тонкости своего ремесла. Он рассказал ему об основных маневрах, в том числе и об экстренной остановке состава.

— На путях женщина с двумя детьми! — снова завопил Джаг. — Вы же не собираетесь…

Потреро бросил на него язвительный взгляд.

— Угля! Давай еще угля, если хочешь жить! И не учи меня, что делать!

Словно завороженный, Джаг не отрывал взгляд от железнодорожного полотна.

Все произошло так быстро, что он ничего толком и не увидел. До последней минуты он надеялся, что женщина сойдет с пути, отскочит в сторону в самый последний момент.

Но этого не произошло.

Последнее, что врезалось Джагу в память, — это образ неподвижно замершей, как статуя, женщины. Ему и в голову не могло прийти, что можно вот так хладнокровно стоять перед лицом смертельной опасности. Для этого нужно обладать либо редким мужеством, либо быть отрешенным от всего…

Затем перспектива смазалась, и в остальном Джаг мог положиться только на свое воображение. Страшный удар. Отброшенные с огромной силой, тела падают на рельсы и уже мертвые попадают в мясорубку колес. Хруст костей, фонтаны крови, отрезанные конечности и расчлененные тела…

— Чико-о-о!

Джаг встрепенулся, приходя в себя.

Всадники скакали по обе стороны локомотива. Одни из них держались рядом с ним, другие отставали, рассчитывая напасть на вагоны и попытаться проникнуть в них. Поражало отсутствующее выражение на лицах нападавших: ни ненависти, ни криков, ни угрожающих жестов. Холодные, безразличные, непроницаемые лица выглядели даже торжественно.

Вдруг, как по сигналу, всадники начали сбрасывать с себя одежду. И тогда Джаг увидел страшные следы Осадков, оставленные на обнаженных по пояс мужских и женских телах: гнойные абсцессы, сочащиеся сукровицей открытые раны, в которых белели кости, бубоны, величиной с голову ребенка на шее, под мышками.

Джаг невольно попятился.

— Подбрасывай уголь, или мы пропали! — заорал Потреро. — А главное, не давай им приблизиться. Они только того и ждут!

С пересохшим от волнения горлом, Джаг бросился к тендеру и схватил лопату. Он действовал почти бессознательно, его подгонял страх.

В хвосте поезда стреляли вовсю. Одиночные выстрелы и очереди сопровождались яростными выкриками команд и воплями агонии.

— Подбрасывай же, чертов Рамона! Любой ценой нужно удерживать скорость! И не забудь: если кто-нибудь прикоснется к тебе, считай, что ты покойник. Они все заразны.

Встав на седло, один из всадников внезапно прыгнул на локомотив.

— Окно! Закрой окно! — успел крикнуть Потреро, лихорадочно пытаясь закрыть створки окна со своей стороны.

Но его предупреждение запоздало. Нападавший обеими руками успел уцепиться за оконную раму.

— Быстро сбрось его! — зарычал механик, но поскольку Джаг не отреагировал, добавил: — Только не прикасайся к нему! Да шевелись же, черт бы тебя побрал!

Но Джаг словно оцепенел, он ничего не видел и не слышал.

Разъяренный, Потреро схватил лопату и метнулся к окну, чтобы сбросить нападающего. Держа лопату как кувалду, он размахнулся и ударил с такой силой, что отрубил ему палец.

Широко раскрыв полные ужаса глаза, Джаг увидел, что палец покатился прямо к нему. Он почувствовал приступ тошноты, и его вырвало.

Последующие события развивались с головокружительной быстротой. Вопль Потреро вывел Джага из оцепенения. Он увидел, что здоровой рукой атакующий схватил машиниста за предплечье и потащил его за собой. Одним прыжком Джаг подскочил к Потреро, резко рванул в стороны отвороты его кожанки, отчего пуговицы, как горох, посыпались на пол кабины, и буквально вытряхнул машиниста из куртки. Так и не выпустив ее из рук, нападавший исчез с ней за окном кабины.

Белый как мел, Потреро моментально захлопнул металлические створки окна. Какое-то время оба молча смотрели друг на друга, пытаясь унять дрожь в коленках.

Первая же стычка оказалась весьма горячей, однако до конца боя было еще далеко.

К паровозу приближались другие всадники, стремясь вскарабкаться на его заднюю платформу.

Обычно Потреро никогда не надевал перчатки, считая, что в них невозможно почувствовать машину. Но сейчас он без раздумий натянул их, снял с крючка ведро, наполненное питьевой водой на случай, если захочется утолить жажду в пути, и выплеснул его содержимое на пол. Открыв дверцу паровозной топки, он погрузил ведро в обжигающую магму и тут же вытащил его на три четверти наполненным пылающими углями.

Машинист поставил свой огненный груз на пол и похлопал дымящиеся перчатки одну о другую, чтобы не дать им загореться.

Выглянув в щель окна, Потреро увидел, как один из Пиявок уцепился за горизонтальные поручни тендера. Механик дождался момента, когда тот оставил лошадь, и обеими ногами стал на верхнюю ступеньку подножки, и только тогда, с размаху метнул в него содержимое ведра.

В тот же миг кабину наполнил сладковатый, отвратительный запах горящего человеческого мяса.

Нападающий — мужчина с землистым цветом кожи, обнаженное тело которого было сплошь покрыто струпьями, с костистым носом и бельмом на одном глазу, встретил этот раскаленный поток даже не поморщившись.

Добрая часть содержимого ведра, зашипев, этаким дьявольским компрессом прикипела к его влажному телу. Остальные угли падали ему на ноги и прожигали штаны, которые внезапно вспыхнули — ветер моментально раздул тлеющие подпалины.

— Черт возьми! — ошеломленно простонал Потреро. — Да ведь они больше похожи на мертвяков, чем на живых!

Как ни странно, это открытие благотворно отразилось на состоянии Джага. До сих пор его участие в разгорающемся сражении было пассивным, и эта орда отчаявшихся, исковерканных болезнями существ, бросающихся в атаку почти с достоинством и без оружия, внешне никак не выражая своей ненависти, казалось, абсолютно не трогала его. Но то, что произошло у него на глазах, в корне изменило его отношение к происходящему.

— Мне говорили об этом, но я не верил, — пробормотал Потреро, чувствуя себя совершенно подавленным.

Человек, стоявший на краю платформы, уже полыхал как факел, не ощущая при этом никакой боли.

Сжав зубы, Джаг схватил кочергу и с силой толкнул то, что можно было назвать живым шлаком. Человек-факел не оказал никакого сопротивления. Он рухнул навзничь, прямо под копыта лошадей, не издав при этом ни единого звука.

— Мы сами с ними не справимся, Чико! — крикнул Потреро. — Беги в конец поезда, пусть кто-нибудь придет к нам на помощь!

Поскольку Джаг колебался, он добавил:

— Ты же знаешь, что капитаны никогда не покидают свои корабли. Однако постарайся не задерживаться!

Джаг вскарабкался на тендера и побежал, проваливаясь по щиколотку в уголь.

Сверху у него был прекрасный обзор, и он понял, что обстановка гораздо сложнее, чем это казалось на первый взгляд.

Живые мертвецы штурмовали поезд с двух сторон по всей его длине. Но больше всего их скопилось у головы поезда, возле паровоза. Останься Потреро один или вдвоем с Джагом — это сейчас не имело никакого значения. Рано или поздно они все равно бы не устояли перед натиском атакующих. Да и как сражаться с таким неуязвимым противником?

С тендера Джаг перепрыгнул на вагон с резервуарами для воды. Чтобы противостоять ветру и раскачиванию вагона, ему пришлось присесть на корточки.

Теперь стреляли со всех сторон.

Встречный ветер уносил грохот выстрелов, но время от времени отчетливо слышались приглушенные хлопки. Это означало, что бой шел не только снаружи, но и внутри поезда. Свидетельством тому были и лошади без всадников, скакавшие вдоль состава: многих из их хозяев уже убили, но некоторым удалось проникнуть в вагоны.

Джаг с разбегу прыгнул и приземлился на крыше соседнего вагона. Дальше ему пришлось пробираться на четвереньках из-за навалившегося на него головокружения. И только мысль о том, что Потреро остался один и рассчитывает на его помощь, заставляла его идти вперед.

Таким образом он миновал три вагона. Посередине крыши одного из них тянулся трап с поручнями, что значительно облегчило его задачу. Мимоходом Джаг отметил, что в крыше этого вагона имелись выпуклые иллюминаторы из толстого стекла, защищенные двойной решеткой.

Наконец, он добрался до первого вагона со смотровой площадкой. Здесь сражение было в самом разгаре. Охранникам Галаксиуса приходилось туго, поскольку атакующих нельзя было отбросить обычными методами.

Как только один из них поднимался на площадку, начиналась паника. Вокруг него тут же образовывалась пустота, и он машинально становился мишенью для охранников, такой удобной, что они все стреляли одновременно, внося свою лепту во всеобщую неразбериху и хаос.

Со своего места Джаг наблюдал жуткие сцены, которые с трудом поддавались пониманию. Он понял, почему Потреро называл нападающих Присосками или Пиявками. Когда они настигали кого-нибудь из защитников поезда, то набрасывались на него, заключали в тесные объятия и впивались губами в открытые части тела.

В эти моменты исчезала их ледяная апатия, и радостная улыбка искажала зачастую кошмарные лица.

Охранникам — свидетелям таких смертельных объятий — не оставалось ничего другого, кроме как прикончить своего бывшего товарища, который, падая с вагона-платформы, увлекал за собою и причину своей смерти.

С трудом удерживая шаткое равновесие на крыше вагона, Джаг растерянно смотрел на схватку, не зная, как ему поступить и что делать. Неожиданно в поле его зрения материализовался Кавендиш, который появился на площадке соседнего вагона.

— В лошадей! Стреляйте в лошадей! — крикнул он, не обращаясь конкретно ни к кому. — Это единственный способ остановить их!

Вскинув винчестер, он показал пример, стреляя в тех лошадей, которые скакали рядом с его вагонами. Несчастные животные падали, словно подкошенные, переворачивались через голову и с душераздирающим ржанием бились в агонии.

— Сзади! — громко закричал Джаг, указывая на женщину с точеной фигурой. Она была достойна резца скульптора: гладкая бархатистая кожа, высокая упругая грудь; весь ее внешний облик свидетельствовал о здоровье и молодости. Женщина стояла на крыше соседнего вагона. Всем она была хороша, но настораживала одна маленькая деталь — подобие шлема, закрывающего все лицо.

Резко обернувшись на крик, Кавендиш выстрелил с бедра и раздробил ей колено.

Потеряв равновесие, женщина, как птица, взмахнула тонкими руками и рухнула на баррикаду из мешков с песком, которыми была обложена смотровая площадка. В падении маска соскочила и открыла ее лицо, страшно изъеденное проказой.

Избегая смотреть в глаза молодой обезображенной женщины, Кавендиш ногой столкнул ее с поезда, а лишь затем обратился к Джагу:

— Что ты тут делаешь?

— Они хотят захватить паровоз!

— Умеешь пользоваться этим? — спросил он, потрясая винчестером.

Джаг утвердительно кивнул головой, и тогда Кавендиш бросил ему оружие и коробку с патронами.

— Ты знаешь, что нужно делать! Беги к Потреро, я догоню!

Уже более уверенно, хотя и не так ловко, как Сервиклоны, Джаг проделал обратный путь, страшась увидеть в кабине локомотива нечто ужасное.

Он с облегчением вздохнул, услышав грохочущий голос Потреро, который между двумя придыханиями, сопровождавшимися ударами лопатой, почем свет стоит проклинал этого дезертира Рамону, который воспользовался случаем, чтобы улизнуть и свалить на него всю работу.

С ни с чем не сравнимым чувством облегчения Джаг приступил к выполнению инструкции Кавендиша. Он стрелял расчетливо и хладнокровно, как в тире, хотя ему совсем не по душе было то, что он делал, — Джаг с раннего детства привык смотреть на лошадей как на продолжение самого себя. Однако сейчас обстоятельства требовали забыть об этом.

С каждым выстрелом ряды Пиявок редели как возле паровоза, так и вдоль всего состава, поскольку все остальные защитники поезда последовали примеру Кавендиша и занялись отстрелом лошадей.

В оперативной обстановке очень скоро произошли существенные изменения и, когда Кавендиш перепрыгнул на тендер, вооруженный великолепным карабином «аншуц-сэведж» калибра 7,62 миллиметра с телескопическим прицелом с микрометрической регулировкой, победа была уже близка.

Заметно поредевшая орда теперь держалась поодаль и сопровождала поезд исключительно из упрямства, никак не решаясь признать свое поражение и повернуть назад.

— А ты парень не промах, малыш, — сказал Кавендиш, забирая у него винчестер и остаток патронов.

Джаг пожал плечами.

— Это было проще пареной репы.

— И все-таки! Не часто встретишь такого классного стрелка!

— У меня был хороший учитель.

— Это еще не все: нужно быть хорошим учеником!

Потреро решил, что настала пора ему вмешаться в разговор.

— Эй, там! Наверху! Вы скоро закончите обмен любезностями? — ворчливо спросил он. — Здесь работы невпроворот!

Призыв механика вернул Джага к реальности. Короткая, но жаркая схватка заставила его на время забыть свою печальную участь. В горячке боя к нему вернулся вкус прежней, свободной жизни. Тем горше было возвращение на землю.

— Надо бы придумать что-либо особенное на следующий раз, — буркнул Потреро, обращаясь к Кавендишу, — иначе я откажусь от работы!

— Все будет зависеть от того, чем мы сможем разжиться в Томболл Пойнт. Нам потребуется динамит и разрывные пули. Пусть тогда попробуют сунуться! Я поговорю с Галаксиусом!

— А я? — вмешался в разговор Джаг. — Что будет со мной, когда мои услуги здесь больше не понадобятся?

Теперь пришел черед Кавендиша пожать плечами.

— Откуда мне знать, какие планы у Галаксиуса? — сказал он. — Все будет зависеть от его настроения. Так или иначе, я ничего не могу сделать для тебя. Стоит лишь проявить интерес к чему-то или кому-то, как он тут же все сделает наоборот. В нем очень силен дух противоречия. Я не вижу выхода. Остается только одно — ждать.

— Эй, кончайте болтать! Давление в котле падает, сейчас загудят перепускные клапана! — снова вмешался Потреро. — Вам хочется, чтобы Пиявки снова нас догнали?

— Я еще не поблагодарил тебя, — сказал Кавендиш, когда Джаг встал, намереваясь спуститься в кабину локомотива. — Ведь ты спас мне жизнь.

— Мы квиты: вы не дали мне прыгнуть с поезда! — Джаг на прощание махнул разведчику рукой и спрыгнул с тендера вниз, в кабину паровоза.

Не снимая руки с регулятора хода, Потреро обернулся, и по его недовольному взгляду Джаг понял, что машинист ждет, когда же и он, наконец, примется за работу. На секунду Джаг представил себе, как сбрасывает Потреро за борт и принимает на себя управление паровозом. Но тогда он стал бы пленником машины, так же, как и сама машина была в плену у рельсов…

Джаг снова взялся за лопату.

Через час они прибыли в Томболл Пойнт.

Весь город был обнесен несколькими рядами колючей проволоки, но состав пропустили без всяких проблем.

Стрелочники направили состав на запасный путь, где 141 Р отцепили и без долгих проволочек направились в депо, поразившее Джага огромными ангарами-мастерскими, которые походили на разрезанные вдоль длинные цилиндры.

Паровоз оставили на попечение Сервиклонов-мужчин, которые, не мешкая, взобрались на тендер и о чем-то оживленно защебетали, размахивая руками.

— Теперь пусть они покрутятся, — сказал Потреро, покидая депо в сопровождении Джага. — Я иду спать!

— Но… неужели вы оставите их одних?

— Это их работа. Для того они и сделаны. Галаксиус купил их вместе с машиной. Они могут обслуживать все 141 Р Алко, Лима и Болдвин — дизели и паровозы. Это их специальность. Они же не указывают мне, что я должен делать на своем рабочем месте, так с какой стати я буду вмешиваться в их дела?

— А я? Что будет со мной?

Потреро надул щеки и с недоумением произнес:

— Делай, что хочешь. Я же тебе не нянька! А ты что, не хочешь спать?

Джаг покачал головой.

— Сейчас нет. После наших приключений, думаю, я еще не скоро сомкну глаза.

— А-а-а, брось! То ли еще будет!

Они прошли мимо сортировочной станции и вышли на прямую как стрела улицу, застроенную аккуратными домиками, окрашенными в красный и зеленый цвета. Ставни всех окон были наглухо закрыты.

— Поздно же они встают здесь, — заметил Джаг, но, поскольку механик ничего не ответил, он добавил: — Мы еще никого не встретили. Где все жители?

— Там никого нет, Чико, дома пустуют.

Между брусчаткой, которой была вымощена дорога, пробивался плющ-вьюнок. Он особенно разрастался ближе к обочинам и водосточным канавам. Там и сям высились ровные гибкие стебли какого-то незнакомого растения.

— Похоже, местные жители не очень-то любят показываться на улице, — предположил Джаг. Время от времени под ногами, попискивая, шмыгали мыши и тут же испуганно прятались в норки или незаметные в земле щели.

Они миновали несколько пересечений таких же пустынных мощеных улиц, однообразие которых могло бы вызвать головокружение, если бы не встретилась, наконец, широкая площадь с уложенными по ее окружности рельсами. Тут внимание Джага привлекли несколько черных непонятных конструкций. На вершине одной из них медленно вращалась какая-то гигантская вогнутая решетка.

— Что это такое? — спросил Джаг.

Потреро вздрогнул, он буквально спал на ходу.

— Это радар, — ответил он Джагу, чувствуя, что тот не оставит его в покое, — устройство для слежения за небом. Томболл Пойнт находится как раз в зоне выпадения Осадков. Когда-то этот шахтерский город процветал, отсюда отправлялись тысячи поездов, груженых углем. Я не знаю, что произошло наверху, но внезапно город оказался в очаге Осадков и население было вынуждено смириться с обстоятельствами и научиться жить под постоянной угрозой.

— Какое население?

Потреро пальцем указал себе под ноги.

— Они живут под землей в старых выработанных штреках и галереях, которые удалось оборудовать и приспособить под жилье. Их зовут «кротами», и они поднимаются на поверхность только в случае крайней необходимости.

— Но почему же они не уходят отсюда?

— А почему за ночью следует день? Откуда мне знать… Наверное, им здесь нравится! А, может быть, еще и потому, чтобы не встречаться с такими приставущими типами вроде тебя, которые достают окружающих своими дурацкими вопросами!

Рокот моторов моментально положил конец дискуссии.

Из ворот бывшей шахты медленно выехала вереница грузовиков с брезентовым верхом.

— Повезли продовольствие, — сказал Потреро, опережая вопрос Джага. — Уцелевшие считают своим долгом подкармливать жертв космических дождей — Пиявок, своих вчерашних братьев. Не думаю, что это спасет их, но, как бы то ни было, у «кротов» будет спокойная совесть.

— Как долго продлится ремонт? — поинтересовался Джаг, когда они подошли к железнодорожным путям, где стоял состав.

Потреро задумался.

— Трудно сказать, все зависит от обстоятельств. Но обезьяны знают свое дело. Я думаю, им понадобится не больше двух дней. Может, после завтра начнем разводить пары. Смотри, не проспи!

Чем ближе они подходили к составу, тем медленнее Джаг переставлял ноги — ему совсем не хотелось возвращаться в вотчину Галаксиуса. Заметив его настроение, Потреро сказал:

— Если меня спросят, я скажу, что ты остался с машиной, это избавит тебя от лишних неприятностей! Если хочешь, сходи в бордель. Их полно под землей. Девицы чистоплотные и опытные, к тому же тебе не придется платить: все поставят в счет Галаксиусу. Так принято. И еще. Если начнется тревога, не забудь спрятаться. Только не спускайся слишком глубоко, а то как бы твой ошейник не сжался быстрее, чем предусмотрено. Ну, пока, Чико! До следующей поломки!

И он исчез за углом дома, оставив Джага наедине со свободой, пользоваться которой он разучился.

Потреро как в воду глядел. Через два дня паровоз занял свое место во главе состава, и началась обычная, повседневная работа: отцепили два старых товарных вагона и заменили их новыми, только что купленными Галаксиусом.

Наконец, наступило время посадки. Отис, одуревший после двухсуточной вакханалии, которая, надо думать, недешево обошлась Галаксиусу, едва собрал вместе и людей, и животных.

Что касается Джага, то он предпочел воздержаться от излишеств. Угнетенный тяжелой атмосферой, царившей в городе, да еще этим ошейником, который оказался отнюдь не таким простым, как ему представлялось с самого начала, он ограничился осторожными прогулками, избегая контактов с местными жителями. Впрочем, его меры предосторожности были излишни, так как никто не встретился на его пути.

Вдоволь наглядевшись на призрачные пейзажи этих пустынных, покрытых скудной и чахлой растительностью земель, ему уже не хотелось идти никуда, кроме мастерских, Но и там его ожидало одиночество. Бесполезно было искать тепла и участия у маленьких человечков с поезда. Они не обращали на него ни малейшего внимания, даже не отвечали на приветствие. Казалось, никто не хочет его знать. Им просто пренебрегали. Да и кто он такой? Неугодный человек, судя по всему. В других обстоятельствах это бы не волновало его, но с этим проклятым ошейником Джаг чувствовал себя просто омерзительно! Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что своей относительной самостоятельностью он был обязан ошейнику. Не будь его — сидеть бы ему взаперти или на привязи.

Уязвленный, Джаг часами наблюдал за работой маленького народца. Потреро не зря доверял им. Эти крошки виртуозно делали свое дело. Джаг не очень разбирался в механике, но вовсе не потребовалось быть специалистом, чтобы убедиться в их эффективности. Сервиклоны работали в полном молчании, не делая ни одного лишнего движения. Каждый их жест был в высшей степени экономным, точным и четким.

Джаг с удовольствием следил за их деловитой суетой. Ему безумно нравилась та легкость, с которой Сервиклоны манипулировали инструментами, кажущимися в их руках просто огромными. И тут ему в голову пришла гениальная в своей простоте идея, которую он поспешил проверить на практике. Ведь такая возможность ему больше никогда не представится!

Постепенно удаляясь от ремонтной ямы, Джаг брел по огромным пустым цехам среди полуразобранных паровозов, пробирался между отжившими свой век машинами, покрытыми толстым слоем пыли и паутины, и как никогда остро ощущал себя маленьким, заблудившимся и раздавленным этим чудовищным, пришедшим в упадок миром.

Среди ржавого металлолома Джаг, наконец, нашел то, что искал: набор инструментов в металлическом ящике. После долгого размышления он остановил свой выбор на ножовке по металлу и огромных ножницах для резки металлических прутков. Решив вопрос с инструментами, Джаг отправился на поиски зеркала или любого другого предмета с гладкой поверхностью, в которой он мог бы увидеть свое отражение.

Он нашел то, что искал, в соседнем здании, в душевой: вдоль стены тянулся ряд умывальников с вделанными над ними в стену зеркалами, большей частью побитыми и непригодными для использования. С грехом пополам найдя более-менее целое зеркало, еще не отслужившее свой век, Джаг принялся за ошейник.

Сначала он попытался распилить его ножовочным полотном, снятым со станка. Но, поскольку оно оказалось слишком длинным и неудобным для работы, он сломал его пополам и приступил к задуманному. Безрезультатно! Через какое-то время он убедился, что пила абсолютно затупилась, а на ошейнике не осталось ни следа!

Джаг выругался, взял вторую половинку полотна и попробовал снова атаковать ошейник, но лишь поцарапал себе шею. И тогда он вспомнил о предупреждении Отиса. Тот говорил, что ошейник не только невозможно распилить, но даже оставить на нем след инструмента. Похоже, его слова подтверждались.

Джаг пришел в ярость, но сдаваться так скоро не захотел. Ведь должно же быть какое-то средство! Взяв ножницы по металлу, он щелкнул ими вхолостую, затем подвел режущие кромки инструмента к Шагреневой Коже. Изогнув шею и вытянув руки, он изо всех сил сжал ручки ножниц.

И в ту же секунду что-то взорвалось у него в голове. От чудовищного разряда его тело выгнулось дугой и отлетело к стене. Джаг взвыл от нестерпимой боли и, лежа на полу с вытаращенными глазами и пеной на губах, бессильно захныкал, как новорожденный ребенок. Боль прошла, но он еще долго безудержно плакал от отчаяния и горя. Потом, опустив голову, он медленно побрел назад.

Совершенно подавленный, он лег в тендере прямо на уголь, завернувшись в грязное одеяло.

Его била мелкая дрожь, тело горело, а во рту чувствовался неприятный привкус меди. Незаметно для себя он погрузился в тяжелый сон и время от времени вскрикивал от ужаса, когда ему снились кошмары или Сервиклоны начинали сильно шуметь.

Его разбудил Потреро.

— Раз уж ты здесь, Чико, помоги мне развести пары, — сказал он вместо приветствия.

— А что, стокер еще не починили?

— Починили, но разогревают котел всегда вручную, Рамона!

И снова Джаг взялся за лопату. Когда стрелки манометров заплясали на привычных делениях, они отправились за углем и водой. Заправившись, Потреро подал паровоз к составу.

По окончании всех этих маневров Джаг вышел на перрон. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Сотни глаз невидяще скользили по нему, словно он превратился в человека-невидимку.

И только когда суета улеглась и перрон опустел, Отис заметил присутствие Джага. Озабоченно почесав затылок, он подозвал одного из своих подчиненных.

— Мы чуть было не забыли его, — сказал он, кивком головы указав на Джага. — У меня нет никаких приказаний на его счет, и я сейчас не собираюсь идти спрашивать, что с ним делать! Посади его пока в «холодильник», а дальше видно будет! Шевелись, поезд вот-вот тронется!

Джаг торопливо зашагал к вагонам в хвосте поезда.

«Холодильник» оказался товарным вагоном, который, должно быть, помнил времена второй мировой войны. Войдя в него, Джаг понял, почему его так прозвали. Доски стен вагона были так плохо подогнаны, что со всех сторон зияли отверстия, в которые могла бы пролезть рука взрослого человека.

Настоящий дворец сквозняков!

С появлением Джага в вагоне повисла гнетущая тишина.

На полу Джаг заметил четкую черную линию, которая разделяла вагон на две неравные части. По одну сторону линии, на одной трети вагона, тесно прижавшись друг к другу, стояли человек двадцать мужчин. Во второй части, вдвое большей по площади, находилось всего четыре человека.

Обстановка там прямо-таки озадачила Джага. У дальней стены стояли две двухярусные койки, печка, топившаяся углем, и ящики, заполненные всяким барахлом. Все это освещалось пыльной лампочкой, свисавшей в потолка на голом шнуре.

Три головы тотчас же повернулись в сторону Джага. Три пары глаз настороженно уставились на него. Он явно не был здесь желанным гостем.

Четвертая голова ритмично двигалась между ног одного из троих — крупного, атлетически сложенного негра с блестящей кожей и волосами, туго заплетенными в многочисленные косички, украшенные бисером.

По тому подобострастному взгляду, который двое его компаньонов — вероятно, бывшие фавориты Галаксиуса, откормленные и белесые — бросали на негра, Джаг заключил, что они считают его своим хозяином. И в этом качестве он должен был как-то отреагировать на вторжение нового человека. Что он и сделал, но по-своему. Его реакция была своеобразной, попросту говоря, никакой. Негр полностью проигнорировал появление Джага: мол, пусть все идет своим чередом, нечего торопить события. Он был на своей территории и владел инициативой.

Оргазм заставил его поморщиться, но он быстро подавил свои эмоции.

После чего, оттолкнув того, кто все еще стоял на коленях у него между ног, спокойно встал и без тени смущения подтянул штаны.

Джаг задержал взгляд на фигуре человека, покатившегося по полу, и с удивлением отметил, что это была женщина. Каштановые волосы до плеч обрамляли ее довольно приятное лицо с несколько крупноватыми чертами, длинное платье с головокружительным декольте открывало ее тяжелую и пышную грудь.

— Пошла вон, — коротко приказал негр, застегивая брючный ремень.

Волоча за собой туго набитую сумочку, женщина послушно поползла в свой угол в другом конце вагона, бросив по пути любопытный взгляд на Джага.

Непродолжительную паузу нарушил голос негра.

— Меня зовут Спиди, — сказал он, поглаживая грудь. — Это мой вагон, и ты стоишь на моей территории. Что ты скажешь в свое оправдание, приятель?

Джаг и в самом деле находился в его части вагона. Но это произошло по чистой случайности, так сложились обстоятельства. К тому же, окажись он по другую сторону черты, ему бы пришлось потеснить обитателей «разрешенной» части вагона.

Джаг понял, что попал в переделку. Ему показалось, что в его ушах зазвучал насмешливый голос старого Патча. Сколько раз тот говорил Джагу, что выживание прежде всего зависит от способности избегать конфликтных ситуаций. Однако правила, применимые в пустыне, никак не вписывались в условия реальной жизни, когда приходилось действовать и жить в ограниченном пространстве.

Здесь царил закон силы. На всех уровнях. Джагу хватило одного взгляда, чтобы оценить обстановку: высокий, крепко сбитый негр, с довольным видом поглаживающий себя по груди, два его белобрысых прихлебателя, втихомолку посмеивающихся над новичком, нары и печка, со стоящим на ней чайником, полным булькающей воды.

— А меня зовут Джаг, — ответил он. — Единственная линия, которую я знаю, — это горизонт, но и он еще никогда не останавливал меня!

С этими словами он изо всей силы врезал негру локтем прямо в кадык. С открытым ртом и выпученными глазами, тот, задыхаясь и хрипя, рухнул на колени. Джаг шагнул вперед, схватил чайник и, размахнувшись, выплеснул его содержимое на двух компаньонов негра, которые завопили от дикой боли и волчком завертелись по вагону. Ошпаренная кожа тут же вздулась большими страшными волдырями.

Вооружившись короткой кочергой, Джаг снова подошел к Спиди. Негр с трудом переводил дыхание.

Пот ручьями тек по его лицу, воздух со свистом вырывался из травмированного горла.

Схватив его за косички, Джаг грубо запрокинул негру голову и приставил конец кочерги под подбородок.

— А теперь слушай меня внимательно, Спиди, — процедил он. — Я очутился здесь только потому, что на мне этот проклятый ошейник! Но это не означает, что я собираюсь терпеть выходки типов вроде тебя! Если бы я ударил тебя в полную силу, ты уже был бы покойником! Подумай об этом на досуге. Короче, пока я в этом вагоне, границ не будет ни для меня, ни для кого другого, договорились?

Не в состоянии вымолвить ни звука, негр опустил веки в знак согласия.

Отпустив его, Джаг не спеша огляделся вокруг, оценивая свои новые владения.

Чье-то прикосновение вывело Джага из задумчивости.

Он резко обернулся, выставив вперед кочергу, готовый отразить любое нападение. Но это была женщина. Она испуганно шарахнулась в сторону, защищаясь вытянутыми вперед руками.

Все остальные обитатели вагона оставались безучастными к происходящему. Спиди и двое его приятелей лежали на своих кроватях. Казалось, они надолго присмирели, но Джаг не обольщался: он остерегался повторения инцидента.

Ему не хотелось окончательно восстанавливать их против себя, поэтому он оставил им прежние привилегии, за исключением одного, все обитатели вагона имели право свободно перемещаться по всей территории «холодильника».

Заключив соглашение на этих довольно мягких условиях, Джаг в одиночестве улегся в глубине вагона — в той его части, которая ранее принадлежала большинству, — и завернулся в одеяло. Все остальные, словно мухи, роились у печки.

Приводя в порядок свои мысли, Джаг незаметно для себя заснул, убаюканный равномерным стуком колес…

Он проснулся посвежевшим и умиротворенным, потянулся, потом присел и завернулся в одеяло.

— Можно? — спросила женщина, указывая на свободное пространство рядом с ним.

— Вагон для всех.

— Ты куришь? — спросила она, усевшись рядом и роясь в сумке.

— Нет.

— Я тоже не курю.

Они замолчали. Тишину в вагоне нарушал только храп спящих да завывание ветра, насквозь продувавшего дырявые стены.

Была ночь, но для обитателей вагона это не имело ровно никакого значения: большинство из них дремали и днем. Сон являлся для них наилучшим способом скоротать время. Как ни странно, но теперь Джаг с сожалением вспоминал об изнурительной работе у топки паровоза, когда он из последних сил ублажал его ненасытное чрево. Помимо этого он скучал по ворчливому Потреро.

— Если хочешь, поспи, — неожиданно предложила женщина. — В случае чего, я разбужу тебя.

Джаг отказался. Он чувствовал себя в отличной форме. К тому же он привык рассчитывать только на себя самого и не доверять первому встречному.

Женщина рядом с ним занялась своими ногтями. Она подпиливала и шлифовала их небольшим абразивным камнем. Ее пышные груди мягко колыхались в такт монотонным движениям и, словно магнитом, притягивали к себе взгляд Джага.

Заметив, что она перехватила его взгляд, он сказал:

— А я считал, что Галаксиус не желает видеть женщин в своем поезде.

— Ну и что?

— Ничего. Просто я удивлен, что ты здесь, вот и все.

Женщина перестала полировать ногти и, как-то по-особому, с любопытством, глянула на него.

— Это самый прекрасный комплимент, который я когда-либо слышала в свой адрес, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Джаг.

— А меня Роза. Спасибо, Джаг!

— Спасибо за что?

— За то, что ты смотришь на меня, как на женщину.

— А как же я могу иначе? Ведь ты не мужчина, насколько я понимаю!

— В некотором смысле, да.

И, привстав, она слегка приподняла подол платья, открывая длинные ноги в черных ажурных чулках, которые поддерживал красный пояс. Нижнего белья на ней не было. Между ее ног свисал крошечный пенис — запятая из плоти, чуть больше письки новорожденного.

От изумления Джаг не смог вымолвить ни слова.

— Ну вот, теперь ты все знаешь, — сказала Роза, опуская платье. — В этом вся драма моей жизни. Я — женщина по менталитету и на девять десятых по облику, но вот этот маленький комочек плоти между ног ставит все под сомнение! Правда, смешно? Тогда смейся, не стесняйся! Я не обижусь!

Сама того не замечая, последние слова она выкрикнула, что вызвало ворчливое недовольство тех, кого она разбудила. Кто-то буркнул, что ей пора бы уже привыкнуть к своему полу, после чего в ее адрес посыпались довольно гнусные шутки, из которых предложение откусить ненужную плоть оказалось не самым мерзким.

— Ты только послушай их! — с гневом сказала она. — Они еще и не на такое способны. Хоть бы один попытался меня понять! Они только и знают, что пользоваться мной! А мне не остается ничего другого, как удовлетворять их отвратительные прихоти! Иногда, в качестве наказания, либо когда он не в форме, Спиди отдает меня в пользование своим дружкам. Теперь, после того, как ты поставил его на место, я, по всей видимости, должна принадлежать тебе…

Джаг отрицательно замотал головой.

— Ты испытываешь ко мне отвращение?

— Нет, просто я не терплю рабства. Ни для себя, ни для других. Ты свободна, Роза. Заперта в этом вагоне, но свободна. Это все, что я могу для тебя сейчас сделать.

— Уж не думаешь ли ты бежать?

— Я только об этом и думаю!

— Это невозможно, бежать отсюда не удавалось еще никому.

— Значит, я буду первым.

— Это невозможно, — повторила Роза. — Я ведь тоже не раз думала о побеге. И если бы для этого была хоть малейшая лазейка, я была бы в курсе.

— Постой, постой! Каким это образом?

— Потому что я в течение трех лет была фавориткой Галаксиуса.

Это признание привело Джага в замешательство.

— Ты? — недоверчиво спросил он, как бы переваривая услышанное. — Ты и Галаксиус?

— А что такого? Он купил меня в одном из борделей Пределов, за меридианом Мебиуса, и почти три года я жила под его крылышком. Позже мы расстались, он находил, меня слишком женственной. И вот я здесь…

От волнения Джаг не мог сдержать охватившей его дрожи.

— Ты и вправду жила с ним все это время? — возбужденно спросил он, глянув по сторонам и убедившись, что никто не подслушивает их разговор.

— Конечно.

— Тогда ты обязательно должна знать кое-что!

— Да. Я знаю, что ничего нельзя сделать.

Джаг упрямо качнул головой.

— Не верю! Наши ошейники управляются на расстоянии. Управляются! Значит, они зависят от какой-то машины. За три года, проведенных в этом поезде, ты не могла не увидеть ее!

— А я этого и не говорила.

Сердце Джага отчаянно колотилось, казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу.

— Ты видела эту машину? Ты знаешь, где она находится?

Снова послышался возмущенный ропот разбуженных, на сей раз в адрес Джага, который уже едва сдерживал свои эмоции. Роза на минуту задумалась, потом, понизив голос, ответила:

— Я ничего не видела, — прошептала она, прикрывая рот ладошкой, — по той простой причине, что не на что было смотреть. Хоть я и была фавориткой Галаксиуса, это не значит, что он повсюду таскал меня за собой. Он никому не позволял входить во второй вагон. Только Донк несколько раз сопровождал его туда.

— Второй вагон, — тихо повторил Джаг, наморщив лоб.

Роза серьезно кивнула головой.

— Это единственное место, где может находиться машина.

Но Джаг уже не слышал ее. Мысленно он перенесся на крышу поезда, когда, тремя днями раньше, они сражались с Пиявками.

— Скажи-ка, а это, часом, не тот вагон со стеклянной крышей, защищенной двойной решеткой, и с мостиком посредине?

— Да, тот самый, — подтвердила Роза.

Джаг почувствовал, как его затопила волна безумной радости. Впервые с тех пор, как на него надели ошейник, перед ним забрезжил луч надежды.

На следующее утро, едва поезд остановился, как Джаг первым выскочил из «холодильника». Сейчас он думал только об одном — как бы поближе подойти и осмотреть второй вагон.

Это было неосторожно с его стороны — Джаг понимал, что может нарваться на неприятности, но его тянуло ко второму вагону помимо воли. Один из охранников окликнул его, когда он уже был на полпути до цели.

— Эй, ты, куда бежишь? Иди лучше помоги мне!

Остановившись, Джаг подчинился. Нужно было открыть заклинившуюся дверь одного из новых вагонов, прицепленных накануне в Томболл Пойнте. Вместе с охранником они быстро справились со строптивой дверью, и Джаг увидел, что внутри вагон был разделен на отсеки с сиденьями-скамейками, которые легко раскладывались в спальные места.

От неожиданности Джаг остолбенел: обитателями нового вагона оказались женщины с детьми. К двери вагона понесли деревянные сходни, и он оторопело смотрел, как необычные пассажиры спускаются из вагона на землю. Это было и вправду прелюбопытное зрелище. Большинство женщин поражали безобразной толщиной, они буквально заплыли жиром. Их руки были ничуть не тоньше бедер нормальных людей, а бедра напоминали обрубки толстенных деревьев. Они передвигались медленно, тяжело переваливаясь с ноги на ногу и останавливаясь через каждые три шага. Малейшее усилие вызывало у них одышку. Пот ручьями стекал с их лиц. Каждая из женщин-мастодонтов вела за руки двоих детей, что помогало ей сохранять равновесие.

При виде этого странного кортежа, вызвавшего насмешки и хохот окружающих, Джага затрясло от отвращения.

Он хотел было продолжить свой путь, но в этот момент, обернувшись, заметил приотставшую женщину с ребенком на руках. Она не походила на других, разве что кожа ее — молочно-белая, почти прозрачная — была такой же, как и у толстух. В остальном, насколько бросилось в глаза Джагу, она отличалась довольно высоким ростом и хорошим сложением. Джаг замер, не в силах отвести взгляд от ее красивого лица с правильными чертами, слегка вздернутым тонким носом и умными зелеными глазами. Длинные и черные как смоль волосы делали ее похожей на дикарку.

Встретившись с ней взглядом, Джаг почувствовал необычную дрожь в коленках. Обычно он очень трудно шел на контакты с людьми, испытывая к ним обоснованное недоверие, но теперь ему захотелось подойти к ней и заговорить, словно от этого зависела его жизнь.

— Меня зовут Джаг, — представился он.

— А меня Монида, — улыбаясь, ответила она. — А это Энджел.

Джаг взглянул на ребенка, сидевшего у нее на руках, и его улыбка начала медленно угасать.

Энджелу было около пяти-шести лет, не больше. Джаг так и не понял, мальчик он или девочка, хотя это и не имело значения. Он показался Джагу куклой, странной куклой. Прежде всего, в глаза бросалась его непропорционально огромная голова, на которой почти ничего не было. Это впечатление создавалось из-за необыкновенно широкого выпуклого лба, который доходил до середины щек. У Энджела не было ни глаз, ни бровей, ни век. Грубо говоря, его лицо напоминало фасад дома без окон. Вместо ушей — два отверстия, окруженные рубцами, крошечный нос напоминал сглаженный бугорок. Нормальный рот с красиво очерченными губами казался совершенно неуместным в этой череде кошмарных ошибок природы.

Но на этом аномалии не кончались. У Энджела отсутствовали руки, а тонкие, длинные ноги, казалось, вообще не имели мышц.

Ссутулившись из-за двух горбов на спине, он, тем не менее, старался держаться прямо и без конца крутил головой из стороны в сторону, словно опасался окружающего мира, который воспринимал только на слух.

Растерявшийся Джаг не знал как себя вести, но в этот момент серия пронзительных свистков возвестила о появлении Галаксиуса.

Охранники заторопились, и Джаг вынужден был вернуться назад к своей группе, где его ждала Роза. С наигранной непринужденностью она спросила:

— Ну что, видел этот вагон? Ты доволен?

— Я не успел, — признался Джаг.

На этом им пришлось прекратить разговор, так как Галаксиус приготовился произнести речь.

Джаг не видел его с того самого вечера, после которого впал в немилость, но теперь Галаксиус выглядел гораздо лучше.

Вся его речь свелась к объявлению о проведении марафона, назначенного на послезавтра. Новость встретили с большим энтузиазмом, которого совершенно не понял Джаг.

— Это соревнование по бегу, — просветила его Роза, когда он поинтересовался причиной всеобщего ликования. — Участники марафона побегут за поездом и попытаются догнать его. Радиус действия Шагреневой Кожи будет существенно уменьшен, так что, как ты сам понимаешь, дремать не придется. Поезд остановится, как только победитель догонит последний вагон.

— Но ведь это ужасно!

Роза пожала плечами.

— Не более, чем все остальное. Победитель имеет право попросить у Галаксиуса все, что захочет, разумеется, в разумных пределах.

— Например, свободу?

Роза хихикнула.

— И не мечтай! Зато можно попросить право распоряжаться чьей-либо жизнью или смертью. Это прекрасная возможность избавиться от того, кто мешает тебе…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Спиди — чемпион по марафону. В течение трех последних лет он выигрывал все состязания. Ты его унизил, и на сей раз он попросит у Галаксиуса твою голову. Единственное, что тебе остается, — это победить его!

Джаг почувствовал, как ледяная рука сжала его сердце.

Стоя неподалеку, на него с ненавистью смотрел улыбающийся негр.

С этого дня жизнь в «холодильнике» серьезно осложнилась для Джага.

Сообщение о марафоне перевернуло устоявшийся порядок. Спиди вновь обрел силу, и все обитатели вагона из кожи вон лезли, демонстрируя свою неприязнь к Джагу и ублажая вчерашнего деспота и, без сомнения, завтрашнего тирана.

Как ни странно, на этот раз самому Спиди пришлось успокаивать обитателей вагона, следить за их настроением, гасить вспыхивающие стычки.

Он вновь обрел прежнее величие и, как следствие того, даже некоторое красноречие. Однако он остерегался слишком явно демонстрировать свое высокомерие, не столько из-за ложной скромности, сколько из-за осторожности.

Часами он тренировался, выполнял упражнения на развитие гибкости, поднимал тяжести, беспрестанно заставлял своих прихлебателей массировать его, толкуя при этом о различных фазах предстоящего забега, который ознаменуется его одиннадцатой по счету победой.

Роза, единственная, кто сохранил верность Джагу и не переметнулся в лагерь негра, повторяла:

— Если Спиди победит, моя жизнь превратится в сущий ад!

— Вот уж не думал, что лишил тебя рая! — парировал Джаг.

— Ты умеешь постоять за себя, но умеешь ли ты бегать?

Джаг задумался.

— Как и все, но откуда мне знать, достаточно ли этого для победы?!

Теперь Джаг без конца думал только об этом. Что он может противопоставить Спиди? Он знал, что вынослив, упрям, способен на длительные усилия, но хватит ли этого, чтобы обойти негра, ведь тот выше ростом, худощавее и легче, хотя, вместе с тем, довольно мускулист.

— Как долго длится марафон?

— Когда как…

— А поконкретнее ты можешь?

— Поезд остановится, как только его догонят. Все зависит от того, кто прибежит первым.

— Так сколько на это понадобится времени, хоть примерно?

— Не знаю… Час, может два. Я никогда не засекала.

Джаг кивнул. Все эти разговоры ни к чему не вели. Все станет ясно на состязаниях. Придется подстраиваться под бег негра, держаться рядом с ним и в последний момент постараться обойти его. Это единственно приемлемая тактика.

Джаг стремился не думать о предстоящем испытании и не обращать внимания на тягостную атмосферу «холодильника», на бахвальство Спиди.

Когда это ему удавалось, перед его внутренним взором возникал образ Мониды, ее нежное, прелестное лицо. Теперь Джаг жил только ожиданием утра и надеждой вновь увидеть ее во время остановки поезда. А увидев, он не сводил с нее глаз, опуская их лишь тогда, когда она сама смотрела на него. В таких случаях Джаг отворачивался и делал вид, что интересуется чем-то другим, хотя прекрасно понимал, что ведет себя глупо. Видел бы его старый Патч! На протяжении всего пути Джаг пожирал Мониду взглядом, но не осмеливался подойти к ней и возобновить знакомство. Собственно, он и не знал, что сказать ей. И прежде всего потому, что чувствовал себя неуклюжим и неловким, но больше всего из-за Энджела. Джагу казалось неприличным изливать свою душу в присутствии ребенка. К тому же он ничего не знал ни о ней самой, ни о том, что связывает ее с Энджелом. Джаг просто смотрел на нее, забывая подчас даже о еде.

К счастью, Роза по-матерински заботилась о нем. Когда он вернулся в «холодильник», она достала и сумки его паек и заставила его поесть.

— А ну-ка, ешь! — проворчала она. — Я не хочу, чтобы завтра ты свалился с ног, как загнанная лошадь!

Покончив со своей скудной пищей, Джаг задал Розе вопрос, который уже давно мучил его.

— А что собирается делать Галаксиус с этими женщинами и детьми?

— Точно не знаю, но по слухам, мы приближаемся к Империи Драгна, Сумасшедшего Проктора. Галаксиус приглашен на Большие Игры, которые состоятся во время Праздника Голубых Лун. Я думаю, он везет женщин в качестве подарка. У Драгна при дворе полно всяких уродов…

Джаг сжал кулаки. Он хотел все знать, и он узнал!

На участие в марафоне дали согласие двенадцать человек. Импозантнее всех выглядел Спиди. Он подпрыгивал на месте, разминая блестящие от натираний ноги, и словно не замечал глаз, устремленных на него. Было совершенно очевидно, что он — фаворит предстоящего забега. И сам он тоже был уверен в этом.

Зрители не сомневались, что он опять станет чемпионом. Не могло быть и речи о равенстве шансов участников, настолько превосходство Спиди казалось очевидным для всех. Ставки на него варьировались от пяти до двадцати против одного. Рейтинг устанавливался произвольно, и в этом не последнюю роль играл как внешний вид бегунов, так и их предыдущие заслуги. На этом основании второе место прочили одному из любимцев Галаксиуса, который вот уже несколько раз подряд участвовал в марафоне и приходил вторым.

Джаг держался в стороне от других и размышлял о мотивах, толкавших бегунов участвовать в состязаниях. Поглядывая на атлетическую фигуру Спиди, он думал, что только сумасшедший может решиться состязаться с ним. Сумасшедший или, как и он сам, попавший в безвыходное положение. Джаг понимал, что его единственный шанс выйти живым из переделки, в которую он попал, — выиграть марафон.

Подходили к концу последние приготовления: рабы заканчивали монтаж передвижной разборной платформы, сделанной специально для подобных соревнований. Ее цепляли к последнему вагону и, устроившись на ней со всеми удобствами, Галаксиус мог наблюдать за состязаниями в окружении своих приближенных и фаворитов.

Всем остальным — увы — приходилось лишь мечтать о таких условиях. Им оставалось толпиться у окон, раскрытых дверей, гроздьями висеть на поручнях и подножках вагонов. Бывало, из-за толчеи кто-то сваливался с поезда, и тогда зрители веселились, наблюдая забег в забеге.

Больше всего не везло тем, кто ехал в первых вагонах, и не мог воочию следить за всеми перипетиями борьбы. Для них была разработана целая система устной передачи информации: малейшее изменение обстановки тут же разносилось Сервиклонами по всему составу.

Поезд, украшенный знаменами с вышитыми на них гербами Галаксиуса, походил теперь на огромную яркую гусеницу.

Нарастающий гул голосов возвестил о появлении Галаксиуса, для которого на платформе был воздвигнут трон. Когда вокруг него собрались все придворные, он вкратце напомнил правила марафона: победителем считается тот, кто первым догонит поезд, каждый участник может выбрать себе дорогу и даже сойти с путей, если считает, что таким образом укорачивает дистанцию, хотя при этом он рискует попасть в заболоченные участки, зыбучие пески и прочие прелести подобного рода.

Пожелав удачи всем участникам марафона, Супроктор дал приказ об отправлении поезда. Он был настроен весьма благодушно и рассчитывал увидеть захватывающую борьбу, для чего прихватил с собой мощную подзорную трубу. Состав громыхнул, дернулся и медленно начал удаляться, оставляя за собой двенадцать человек, неподвижно замерших на рельсах в ожидании сигнала к началу марафона — револьверного выстрела. Но сначала поезду предстояло удалиться от линии старта на пятьсот метров.

Взволнованный, с натянутыми как струна нервами и отчаянно бьющимся сердцем, Джаг увидел, что участники забега строятся в линию, стараясь занять удобное для старта место. Началась толкотня и ругань, которые вот-вот грозили перерасти в потасовку, но в этот момент раздался выстрел, мгновенно успокоивший страсти. И тотчас же все ринулись за поездом. Бегуны сбились в плотную группу, с помощью локтей пробираясь вперед, — всем хотелось бежать вслед за Спиди.

Вдалеке виднелся хвост поезда величиной с почтовую марку.

На Джага никто не обращал внимания, и он, чувствуя себя не в своей тарелке, быстро оказался последним.

Теперь слышалось только короткое дыхание бегущих и стук подошв о шпалы. Джаг предпочел бежать босиком. За время работы у крестьян у него на подошвах ног образовался толстый ороговевший слой кожи, который стоил любой, даже самой лучшей обуви.

Через некоторое время Джаг почувствовал себя увереннее. Он вошел в ритм и бежал в общей группе, слегка прижимая локти к телу, выпрямив корпус и выставив вперед грудь. Его руки и ноги работали четко и ритмично, как поршни паровоза.

Это сравнение невольно заставило Джага улыбнуться.

Неожиданно впереди блеснули осколки битой бутылки, и, чтобы не наступить на стекло, ему пришлось прыгнуть в сторону. И тут же у него в голове предостерегающе прозвучал сигнал тревоги. Они слишком далеко отпустили поезд! Очертания последнего вагона растаяли вдали и превратились в неясную черную точку.

Одновременно Джаг почувствовал вибрацию колье, в ушах раздался пронзительный звон и горло сдавила огненная петля. Джаг невольно вскрикнул, прибавил ходу и обошел двух конкурентов, чем несказанно удивил их. Они переглянулись: с чего бы это новичок так припустил? Ничего, еще немного, и они разберутся в чем дело! Джаг не сомневался, что это козни Спиди. Возглавляя группу, он контролировал ход состязания и вел свою игру, рассчитывая сбить всех с толку. Не удивительно, что Джаг так хорошо чувствовал себя в этих условиях. Ведь они не бежали, а почти топтались на месте! Резкое ускорение ослабило действие Шагреневой Кожи, и теперь Джаг почувствовал себя в состоянии спокойно осмыслить ситуацию.

Ему приходилось бывать на скачках, и он знал, что если всадник, подобно Спиди, намеренно замедляет ход, то девять из десяти, что в подходящий момент он сделает мощный рывок, пытаясь уйти от преследователей.

Таким образом, негр держал их на приличном расстоянии от поезда, почти на грани срабатывания Шагреневой Кожи. Само его присутствие убаюкивало, внушало ложное чувство спокойствия и уверенности. Оно и понятно — держись за лидером, и не пропадешь! На самом же деле все было иначе. Спиди нарочно изматывал их, заставляя работать вхолостую, что непременно должно было сказаться в конце дистанции, когда ноги нальются усталостью, словно свинцом. Джаг понял: многоопытный Спиди специально ждал своего часа, чтобы в нужный момент сделать решающий рывок и оставить соперников далеко позади.

У Джага развеялись последние иллюзии относительно дальнейшего развития событий. Негр был быстр, за короткое время он сможет уйти далеко вперед. И тогда не стоит даже мечтать достать его… Если только он не переломает себе ноги!

В лучшем случае, обойдя фаворита Галаксиуса, который бежал следом за Спиди, Джаг придет к финишу вторым, а это его не устраивало. Он должен победить любой ценой.

Глубоко дыша, Джаг слегка замедлил свой бег и дал возможность другим обогнать себя как раз в тот момент, когда негр обернулся, чтобы оценить ситуацию. Он довольно сверкнул белозубой улыбкой: все шло, как задумано. Джаг ответил ему вымученной гримасой.

Замыкая группу бегунов, он приотстал еще чуть-чуть, чтобы вновь почувствовать действие Шагреневой Кожи. И боль, пронзив все его существо еще сильнее чем в первый раз, встряхнула его, заставляя отбросить последние сомнения в правильности найденного решения.

Джаг глубоко вздохнул и, как пришпоренная лошадь, помчался вперед.

Джаг в два счета нагнал общую группу и обошел Спиди, даже не удостоив его взглядом. Негр от изумления чуть не остановился как вкопанный.

Искушение обернуться и увидеть, что происходит сзади и как организуется погоня, было очень сильным, но Джаг сдержался и заставил себя бежать, не оглядываясь. Он не имел права отвлекаться или — не дай Бог! — падать. Неважно — дышит Спиди ему в затылок или нет, он должен бежать, бежать… Решившись на участие в марафоне, Джаг приговорил себя к этому испытанию.

Полный решимости победить, он помчался еще быстрее, наслаждаясь возможностями своего тела. Ему показалось, будто он родился для бега и мог бы выдержать этот дьявольский темп сколь угодно долго. Словно камень, выпущенный из пращи, Джаг летел вперед, с каждым шагом сокращая расстояние до поезда. Теперь он даже ясно различал лица тех, кто сидел на платформе, прицепленной к последнему вагону. Обливаясь потом, он попытался прибавить еще ходу, чтобы закончить забег как можно быстрее.

Вовремя перехватив инициативу, Джаг поступил совершенно правильно. Негр был не так силен, как это поначалу казалось, и было бы ошибкой подстраиваться под его темп.

Эти мысли убаюкали Джага, поэтому он похолодел, услышав позади себя учащенное дыхание Спиди. Совершенно неожиданно тот оказался рядом с ним! Затяжной спурт вывел негра вперед на локоть… два… десять. Джагу померещилось, будто Спиди обошел его, как стоячего. Униженный и раздосадованный, он злился на самого себя за глупую доверчивость и самоуспокоенность. У него вдруг появилось одно желание — бросить все, побежать в обратном направлении, чтобы покончить с этим и лишить противника сладкого чувства триумфа.

Но инстинкт самосохранения подсказывал ему: надо бежать! И он продолжал свой бег, но уже без энтузиазма, механически.

Никогда еще поезд не был так близок. Ветер доносил до лидеров возбужденные крики болельщиков, подбадривавших бегунов. Но от этого Джагу стало еще горше. Ему следовало бы раньше уйти в отрыв, бежать быстрее, как можно быстрее! Будь он более осторожным и осмотрительным, он бы выложился до конца!

Джаг бросил взгляд через плечо — это уже ничего не могло изменить. Вдалеке маячила фигура одного из бегунов, еще дальше, растянувшись нестройной цепочкой, бежали остальные участники марафона. Теперь с полной уверенностью можно было сказать, что Джаг обеспечил себе второе место. Спиди по-прежнему был впереди, сохранялся примерно один и тот же отрыв локтей в десять. Казалось, исход борьбы уже предрешен. Негр победит и потребует у Галаксиуса голову Джага. И, разумеется, без труда получит ее. Супроктор пойдет ему навстречу с удовольствием. Даже тот факт, что он заплатил за Джага огромную сумму в сто тысяч монет, не повлияет на его решение. К тому же, Галаксиус по всей видимости уже забыл о нем: перед стартом он даже не обратил на него внимания.

Джаг подумал, что едва ли найдется хоть один человек, который будет сожалеть о нем. Потреро живет ради своего паровоза. Кавендиша просто невозможно понять: то сердечный, то безразличный, он быстро привыкнет к его отсутствию. Была еще Роза, это странное существо, неуютно чувствующее себя в своем обличье, но по-своему привлекательное. Кроме душевной боли, его смерть снова принесет ей зависимость от Спиди. Вряд ли она забудет Джага…

Оставалась еще Монида, но это совсем другое дело. Здесь сожалеть будет он.

Неописуемый рев отвлек его от мрачных мыслей. Джаг с удивлением подумал, уж не приснилось ли ему это — разрыв между ним и Спиди сократился почти вдвое! Как ни странно, Джаг отыграл у соперника пять локтей и даже не почувствовал этого. Собственно говоря, он ничего для этого и не сделал. Он просто продолжал бежать все в том же темпе — не быстрей, но и не медленней.

Вывод напрашивался сам собой: Спиди постепенно терял скорость.

До поезда оставалось не больше сотни метров. Слышались брань, крики, подбадривающие возгласы болельщиков. Одни потрясали кулаками, другие поздравляли друг друга.

Не меньшее оживление царило и на платформе, где на троне восседал Галаксиус в окружении своей свиты.

Собрав последние силы, Джаг поднажал и постепенно настиг соперника. В течение некоторого времени они бежали бок о бок, каждый уже ощущал вкус победы и не собирался выпускать ее из рук.

Широко раскрытыми ртами они судорожно хватали редкий воздух, на напрягшихся шеях рельефно проступили узлы жил и мышц, лица превратились в осунувшиеся страшные маски, но они настойчиво мчались к цели, отдавая борьбе последние силы.

Почувствовав, что он достиг предела своих возможностей, Джаг решил пойти ва-банк.

Когда до поезда оставалось метров пятьдесят, он незаметно замедлил бег, отпуская Спиди вперед на один, потом на два локтя. Видя это, болельщики негра разразились триумфальными криками.

Окончательно уверовав в победу, Спиди тоже сбросил темп бега и уже поднял над головой руки в знак победы.

Джаг только этого и ждал. Он пулей бросился вдогонку, в умопомрачительном спринте беспрепятственно обошел негра и на крыльях победы понесся к платформе.

Изумленный и еще не осознавший свое поражение, Спиди предпринял последнюю попытку спасти положение, но было поздно…

Джаг уже уцепился за платформу! Над составом поднялся невообразимый гвалт. Империя Галаксиуса приветствовала победителя, имя которого Сервиклоны уже разнесли по всему поезду. Раздался пронзительный свисток паровоза: Джага поздравлял Потреро.

Поезд остановился. Рабы вперемешку с охранниками высыпали из вагонов и бросились к Джагу. Его подхватили на руки и с триумфом понесли вдоль всего состава. Остальные принялись спускать на землю полевые кухни, чтобы отметить знаменательное событие праздничным обедом.

Среди толпы Джаг увидел Розу. Она плакала.

Марафон длился меньше двух часов.

В качестве приза за победу Джаг попросил разрешения перейти в другой вагон вместе с Розой.

Галаксиус, который после марафона проникся к Джагу особенным уважением, согласился без разговоров.

— Ты подарил нам чудесный спектакль, — изрек он, когда восхищенные зрители опустили Джага на землю. — Было бы несправедливо отказать тебе в столь ничтожной просьбе! Ты можешь быть очень хорошим, когда захочешь, Джаг. Жаль, что ты примитивно мыслишь в некоторых вопросах. Но, надеюсь, нашей милой Розе удастся наставить тебя на путь истинный…

Так они переместились на три вагона вперед. Если в плане удобств их новое жилище было ничем не лучше предыдущего, то здесь, по крайней мере, к ним никто не приставал. Напротив, Джаг стал настоящим героем, почти легендарной фигурой. К тому же откуда-то стало известно, что именно он убил Беара, и этого оказалось достаточно, чтобы его почтительно обходили стороной.

В проеме двери возник силуэт Кавендиша.

— Я ищу Джага, — сказал разведчик. — Он здесь?

— Что тебе от него нужно? — тотчас же спросила Роза.

— Я хочу поговорить с ним.

Она указала на угол, отгороженный поставленными в ряд ящиками.

— Он там, спит.

— Мне бы очень хотелось заснуть, — сказал Джаг, появляясь из полумрака вагона, скупо освещенного небольшой керосиновой лампой, — только нужно быть глухим, чтобы не слышать гвалт, устроенный вами! — Затем, покосившись в сторону Кавендиша, он обратился уже непосредственно к нему: — Смотри-ка, это что за привидение? Чем мы обязаны вашему визиту?

— Есть разговор…

— Я слушаю тебя.

— Я бы предпочел поговорить с глазу на глаз.

Джаг хотел было подняться, но сморщился от боли. После марафона у него страшно болели ноги и воспалились суставы.

— Не вставай! — сказал Кавендиш. — Пусть выйдут остальные. Вы слышите, бездельники? Сходите, проветритесь! Вернетесь, когда вам скажут!

Привыкнув подчиняться, обитатели вагона с ворчанием вышли. Осталась только Роза с неизменной сумкой в руке.

— И ты тоже, — рявкнул Кавендиш.

— Она со мной, — вмешался Джаг. — Мы как два компаньона. У меня нет от нее секретов.

— Ты волен выбирать знакомства, малыш, но я не привык разговаривать о делах в присутствии… женщины.

— Я все равно передам ей содержание нашей беседы!

— Это твое дело.

Джаг сделал знак Розе, и та покинула вагон.

Кавендиш прикрыл за ней дверь, прихватил фонарь и пошел в угол к Джагу. Порывшись в карманах, он достал сигару и прикурил ее от фитиля керосинки, потом сел на ящик и поставил лампу рядом.

— Мне нужен напарник, — сказал он после глубокой затяжки. — Я подумал о тебе.

Глаза у Джага стали большие, как плошки.

— Обо мне? — удивленно спросил он, ткнув себя в грудь указательным пальцем.

— А что в этом такого необычного?

— Не знаю. Но ведь есть охранники…

— Если бы я нуждался в охраннике, меня бы здесь не было.

— Но почему именно я?

— Я видел, как ты стреляешь. Похоже, ты умеешь драться и, как теперь выяснилось, бегать… Кстати, я должен поблагодарить тебя…

Увидев вопросительный взгляд Джага, он пояснил:

— Во время марафона я ставил на тебя и сорвал неплохой куш!

— Но я вас нигде не видел.

— Разумеется, я не сам заключал пари, это вызвало бы подозрения. Ты прекрасно провел забег. По правде говоря, ты не должен был выиграть его, но мне показалось, что ты похитрее Спиди.

— Вы могли бы и ошибиться!

Кавендиш покачал головой.

— Я умею разбираться в людях, малыш. Даже потому как ты смотрел на моих лошадей, я понял, что ты хороший наездник.

— Я провел в седле всю свою жизнь.

— Значит, ты обладаешь всеми необходимыми качествами. Я был прав, вспомнив о тебе.

Не скрывая радости, Джаг выдвинул последний аргумент.

— А как же Галаксиус?

Кавендиш взмахнул рукой, как бы отметая сомнения Джага.

— Мне нужен разведчик, — сказал он, — и я свободен в своем выборе. Галаксиус согласится.

— А в чем заключается работа?

Прежде чем ответить, Кавендиш задумчиво посмотрел на сигару.

— Охранять поезд, — помедлив, сказал он.

— Вдвоем?

— С завтрашнего дня мы въезжаем в предгорья Сьерры. Там будет действовать тот же режим безопасности, что и на равнине. Но затем поезд углубится в ущелья, пойдет через горные хребты и длинные туннели — то есть места, удобные для засады. Вот их-то мы и должны проверить до того, как по ним пойдет поезд. Вот, вкратце, все, что нам предстоит сделать. Разумеется, если ты примешь мое предложение.

Сердце Джага захлестнула волна радости.

— И вы еще сомневаетесь!

— Нет, но я должен услышать это от тебя. Так я могу рассчитывать на тебя?

Внезапно Джаг недоверчиво нахмурился:

— Надеюсь, вы не шутите? — обеспокоенно спросил он.

— Конечно, нет! Ну, пошли! Ты покидаешь эту крысиную нору!

— Прямо сейчас?

— Немедленно! — подтвердил Кавендиш и, проходя к двери, повесил на место лампу.

Едва он взялся за ручку, Джаг снова окликнул его:

— Роза пойдет со мной. Я не могу оставить ее здесь.

Кавендиш пожал плечами.

— Это твое дело.

Завидев Джага и Кавендиша, выходящих из вагона, Роза спросила у Джага:

— Ты скоро вернешься?

— Мы переезжаем, — радостно ответил он. — Ты и я!

Роза замерла, не в силах совладать с эмоциями, а потом разрыдалась.

— Плакса, — поддел ее Джаг. — Сразу видно: ты — женщина!

Во второй половине дня, когда поезд проходил вдоль бурного и шумного горного потока, в дверь купе постучал Кавендиш.

— Есть работа, — сообщил он. — Одевайся потеплее и подходи к новым вагонам.

Заинтригованный, Джаг быстро собрался. Он был один. Роза получила место портнихи у придворных и фаворитов Галаксиуса и большую часть времени занималась изготовлением моделей, нарисованных заказчиками.

Как только поезд остановился, Джаг соскочил на землю. Кавендиш уже был на месте в компании с тремя вооруженными охранниками. Человек десять рабов под командованием Отиса устанавливали пандус у второго вагона, купленного в Томболл Пойнте. Когда его дверь откатилась в сторону, Джаг испытал настоящий шок.

В вагоне стоял автомобиль.

Это был старинный, окрашенный в красный цвет вездеход 4x4 с реечной рулевой передачей и турелью наверху. Из прозрачного пуленепробиваемого пузыря турели торчал ствол тяжелого крупнокалиберного пулемета. Борта машины защищали бронированные плиты, а лобовое бронестекло было способно выдержать даже прямое попадание снарядов 20-миллиметровой автоматической пушки.

— Что это такое? — с удивлением спросил Джаг, который рассчитывал на верховую прогулку.

— Дрезина, — объяснил Кавендиш. — Правда, не совсем обычная модель, должен признать, но в нашем деле лучше перестраховаться.

Когда машину стали спускать на землю, Джаг снова удивился:

— Но у нее же колеса без покрышек! — воскликнул он.

Броневик и в самом деле катился на ободах.

— Дрезина передвигается по рельсам, — успокоил его Кавендиш. — Обычно она служит для наблюдения за состоянием путей и перевозки ремонтных бригад. Это также очень надежное средство передвижения, гарантирующее максимальную безопасность, особенно, когда едешь по незнакомой местности. Нам нужно добраться до станции Барага. Это довольно далеко отсюда, да и дорога оставляет желать лучшего, поэтому мы оставим лошадей в конюшне.

Теперь ярко-красное бронированное чудище стояло на земле, напоминая собой гигантскую жабу. Спереди к двутавровым балкам, служившим буферами, крепился путеочиститель. Канат был сварен из стальных листов толщиной свыше десяти миллиметров.

Внезапно машина глухо заурчала и тронулась с места, подобно огромному насекомому, которое из-за своего веса никак не может взлететь.

С помощью съемных ремонтных секций пути дрезину поставили на рельсы впереди паровоза.

— Лопата не нужна, Чико? — засмеялся Потреро, выглядывая из своей кабины.

Джаг помахал ему рукой и устроился вместе с двумя охранниками на заднем сиденье.

Хлопнули дверцы, и дрезина помчалась вперед.

— Что это? — с беспокойством спросил Джаг, опередив охранников, на лицах которых отразилось такое же недоуменное удивление.

— Это «тинто», — ответил Кавендиш, — «прощальная песнь тем, кто скоро умрет».

Джаг побледнел.

— Как это?

— Ты слышишь гимн Костяного Племени, — пояснил Кавендиш. — Члены этого Племени — каннибалы, проще говоря, те, кто ест человеческое мясо.

На лицах троих мужчин отразились одновременно ужас и отвращение.

Кавендиш задумчиво продолжал:

— Любопытно то, что они обитают очень далеко отсюда. Мы будем пересекать их территорию только через четыре-пять дней… Обычно они не проявляют к нам враждебности, но во избежание конфликта мы платим им дань, и тогда они пропускают поезд.

Тяжелое предчувствие шевельнулось вдруг в душе Джага.

— Какую дань? — обеспокоенно спросил он.

— То, что они требуют: женщин и детей.

Джагу показалось, будто чьи-то ледяные пальцы сжали его сердце. Перед глазами у него поплыли разноцветные круги, и он едва совладал с собой, чтобы не потерять сознание.

— Это те, кто едет в вагонах, прицепленных в Томболл Пойнт? Так вот, что их ожидает!

Кавендиш молча кивнул.

— А я-то думал, что их везут в дар Сумасшедшему Проктору!

— Они тоже так считают.

— Но ведь это подло, такого нельзя допустить!

Жалобная мелодия звучала все выше и пронзительней.

— Знаете, на чем они играют? — спросил Кавендиш.

— Флейта? — предположил Стил.

Кавендиш отрицательно покачал головой.

— Бедренная кость человека. И мне совсем не хочется стать материалом для изготовления этого инструмента!

Джаг снова почувствовал приступ тошноты. Бесполезно убеждать их в чем-то. Каждый думает лишь о спасении собственной шкуры, и, по большому счету, это можно понять. Его воображение рисовало ужасные картины. Монида и Энджел… Конечно, были другие женщины и другие дети, но нельзя же нести крест за всех!

Внезапно мелодия оборвалась. Наступила зловещая тишина. Еще более тягостная, чем эта дьявольская музыка.

— Уходим! — решительно сказал Кавендиш. — Попробуем избежать неприятностей!

Охваченные тревогой и ужасом, они побежали к дрезине.

До вокзала добрались без приключений. Но там их ждал сюрприз.

— Негодяи! — выругался Джаг, указывая на голову ребенка, привязанную за волосы к языку колокола, который больше не звонил.

Вытащив из ножен саблю, Джаг одним ударом перерезал длинные волосы. Голова покатилась по песку. Колокол зазвонил снова.

— Бежим! — крикнул Джагу Кавендиш. — Никого не видно! Может быть, нам удастся выпутаться из этой истории без особых проблем!

Все четверо бежали по рыхлому песку, как вдруг из-под земли вырос лес рук, хватающих все, что оказывалось в пределах досягаемости. Стила схватили за щиколотку, и он, как подкошенный, с воплем рухнул на землю.

Вслед за руками появились и силуэты людей, которые прятались в узких щелях, вырытых в земле, перекрытых досками и для маскировки присыпанных песком.

Перепуганный Джаг насчитал восемь человек, вооруженных кастетами, мачете и дротиками.

Начался жестокий рукопашный бой. Стил не успел даже приподняться. Кастет дикаря раздробил ему череп, и охранник умер, так и не поняв, что происходит.

Грег, хотя и вооруженный винчестером, оказался в трудном положении. Винчестер — не самое лучшее оружие для ближнего боя. Зажатый со всех сторон, он не смог устоять перед превосходящими силами противника. В спину ему вонзился дротик, а мощный удар мачете развалил ему голову пополам от макушки до подбородка.

Подавляя в себе страх, Джаг рубил направо и налево, окруженный гримасничающими рожами дикарей, увешанных ожерельями из человеческих костей, ушей и засушенных атрибутов мужского достоинства.

В пылу боя у него не было времени думать о судьбе Кавендиша, но по грохоту выстрелов он понял, что тот еще жив.

Чуть дальше, на расстоянии броска камня, стояла дрезина. Но Шер не мог вмешаться в ход боя, боясь выкосить пулеметным огнем не только дикарей, но и своих товарищей.

Неожиданно для атакующих Джаг бросился на землю и, лежа, стал с бешеной скоростью наносить вокруг себя круговые удары, дробя противникам колени, перерубая кости и сухожилия. Таким образом ему удалось сбить с ног сразу несколько человек, и ряды нападающих значительно поредели. Этот прием старый Патч рекомендовал применять только в безвыходных ситуациях.

Сжав зубы, Джаг с ненавистью обрушился на поверженных врагов. Теперь он с удвоенной силой орудовал тяжелым клинком: одним ударом отсекая головы и насквозь прорубая грудные клетки. Он забыл, что такое жалость, он стал глух к мольбам о пощаде, он не замечал выражения предсмертной тоски на лицах противника…

— Джа-а-а-г!

Голос Кавендиша отрезвил его. Джаг резко обернулся и увидел, что охотник попал в трудное положение. Один из дикарей пикой пригвоздил его к земле и, замахнувшись кастетом, собирался размозжить ему голову.

Джаг с криком бросился на помощь. Захваченный врасплох, дикарь оставил свою жертву и одним фантастическим прыжком вскочил на черную лошадь, которая словно ждала его у засохшего дерева. Едва всадник оказался на спине лошади, как та вихрем сорвалась с места и понеслась бешеным галопом!

— Убей его! — крикнул Кавендиш, пытаясь приподняться с земли, несмотря на торчащий в плече дротик. — Не дай ему уйти! Я только что убил одного из сыновей их вождя! Он был ренегатом, но если папаша узнает о его смерти, нам придется иметь дело со всем Племенем! Убей его, иначе мы никогда не сможем пересечь их территорию!

Считая, что бой окончен, Шер вышел из дрезины. Он бежал налегке, без оружия, чтобы помочь своим — выжившим в стычке.

При виде легкой добычи дикарь резко развернул коня и погнал его прямо на охранника.

На мгновение растерявшись, Шер застыл на месте, но тут же спохватился: спасти его могли только ноги. Он изо всех сил бросился назад к дрезине, однако дикарь настиг его на полпути к спасению. Явно выдрессированный заранее, черный жеребец бросился на Шера, сбил его с ног и стал топтать копытами. Через десяток секунд на земле осталось лежать изуродованное окровавленное тело…

— Убей его! — снова крикнул Кавендиш. — Это наш единственный шанс!

Оглянувшись, Джаг увидел винчестер Грега. В мгновение ока он подхватил его и взял дикаря на мушку.

— Ну, стреляй же! — вопил Кавендиш, который ничего не видел, приколотый дротиком к земле.

Джаг закрыл глаза. И перед его внутренним взором возник нежный образ улыбающейся Мониды и Энджела. Упустить дикаря — единственный способ продлить им жизнь. В этом случае Костяное Племя ступит на тропу войны и жуткая сделка не будет заключена. Столкнувшись с серьезной угрозой, Галаксиус, возможно, откажется продолжать путешествие…

— Да стреляй же, черт возьми! Чего ты ждешь? — кричал Кавендиш.

Джаг приоткрыл глаза. Дикаря уже и след простыл. Тем не менее, Джаг трижды выстрелил ему вслед и лишь затем объявил:

— Слишком поздно! Он исчез, но перед этим успел прикончить Шера!

— Дурак! — выругался Кавендиш. — Я же велел ему не выходить из машины!

После такой непродолжительной траурной речи он поднялся на ноги с помощью Джага, который попытался осторожно извлечь дротик из плеча Кавендиша, но подручными средствами обойтись не удалось. Чтобы хоть немного облегчить страдания разведчика, Джаг обломил дротик наполовину.

Кавендиш долгим взглядом окинул поле боя.

— Ну и резня! — протянул он. — Еще немного и я тоже валялся бы тут в песке!

Джаг на это ничего не ответил. Кавендиш повернулся к нему и добавил:

— Ты снова спас меня.

— Вы бы сделали то же самое.

— Наверное, ты прав. Но в любом случае я не люблю оставаться в долгу, — перехватив недоуменный взгляд Джага, он пояснил: — Задания, подобные этому, часто заставляют нас уходить далеко от поезда. Слишком далеко, чтобы Шагреневая Кожа на это не реагировала должным образом…

— Вы хотите сказать, что…

— Да. Твой ошейник больше не действует. Теперь ты зависишь только от меня. А поскольку я не люблю быть чьим-то должником, ты можешь уйти. Ты свободен. Я все улажу с Галаксиусом. Посмотри на эту мясорубку: одной смертью больше или меньше…

Джаг буквально оторопел от такого предложения. Он свободен! Свободен идти, бежать, нестись навстречу ветру, отправиться на Юг… Свободен! Только при одной мысли об этом у него участилось дыхание и забурлила кровь.

— Я сейчас вернусь в дрезину, — дрогнувшим голосом внезапно произнес Кавендиш. — Постарайся убраться, пока я буду стоять к тебе спиной — я всегда ненавидел прощания! Ну, счастливо!

— Подождите…

— Что еще? Тебе нужно оружие? Бери!

— Да нет… А поезд, он продолжит путь?

— А ты как думаешь? Я хорошо знаю Галаксиуса. Это его не остановит. Он постарается проехать любой ценой!

Воодушевление Джага как рукой сняло. То, что он дал уйти дикарю, ничего не изменит в обозримом будущем… Зная хитрость и ловкость Галаксиуса, можно было предположить, что он сумеет найти общий язык с вождем Костяного Племени.

Перед глазами Джага вновь возникли лица Мониды и Энджела.

— Если хочешь знать мое мнение, то тебе лучше бежать, — настойчиво повторил Кавендиш. — Беги! Я сейчас дам сигнал к отправлению поезда, шевелись, у тебя не так уж много времени, — заметив, что Джаг не сдвинулся с места, он добавил: — Не знаю, что ты задумал, но предупреждаю: второго предложения с моей стороны не будет. Если ты не воспользуешься им, я все равно буду считать, что мы квиты!

И он пошел к дрезине. Вскоре зеленая ракета взвилась в небо — Кавендиш дал сигнал, которого ждали в поезде, сигнал к отправлению.

Из-за туч пробилось солнце. День обещал быть теплым и ласковым.

Джаг дошел до ближайшего перрона и присел. Он принял окончательное решение: он остается.

Это решение пришло к нему безотчетно, почти бессознательно.

Теперь его личные интересы и стремление к выживанию расширились, и в них попало нежное лицо с зелеными глазами. Лицо Мониды. Он не мог бросить ее и ребенка на произвол судьбы. Он будет драться за них!

Выполнив свою задачу, Кавендиш неторопливо подошел к Джагу и сел рядом.

Через час здесь будет поезд.

Палингенез — признаки отдаленных предков, проявляющиеся у их потомков лишь в период зародышевого или личиночного развития и отсутствующие у них во взрослом состоянии.