Наш Алешка очень умный. Самый умный в семье. После мамы и папы. Но до сих пор (он уже третий класс окончил) не помнит месяцы года по порядку и путает числа с днями недели.

– Дим, сегодня какое число? Четверг, да?

– Пятница, тридцать пятое января.

Секунду думает, потом недоверчиво тянет:

– Так, что ли, бывает? В пятнице разве тридцать пять дней?.. Пойду у мамы спрошу.

Вот и сейчас он с этой путаницей влетел в ванную, где я умывался. Влетел, как маленький, но бойкий ураган. Все почему-то сразу пришло в движение. Почему-то свалился на пол стаканчик с зубными щетками. Почему-то нырнуло под ванну скользкое мыло, и пришлось выгонять его оттуда веником. Почему-то из крана вдруг хлынул кипяток, парусами вздулись на сушилке полотенца.

– Дим, сегодня какое число? Четверг? – Алешка почему-то сиял. – А после субботы, в пятницу, мы уезжаем! Ведь мы этого достойны! А зачем ты тут все разбросал? – При этом он наступил на свою зубную щетку, она жалобно хрустнула. – Фиг с ней. Она уже вся лысая.

Алешка так яростно чистит зубы, что его щетки «лысеют» через неделю.

– Ты так без зубов останешься, – иногда пугает его мама. – Сотрешь их начисто.

– Лучше без зубов, чем с кариесом, – отвечает Алешка, продвинутый на телерекламе.

Я вытащил свою зубную щетку изо рта и спросил:

– Куда мы уезжаем, в четверговую среду?

– К папиному Матвеичу! На его дачу! Она стоит в дремучем лесу! На берегу озера! Там водятся настоящие волки!

– В озере? А в лесу щуки?

– Медленно думаешь, – обиделся Алешка. – Все наоборот.

Тут он прав. Я не спешу думать. А вот Алешка думает быстро. Как-то папа, он у нас полковник милиции, рассказал нам о жуликах, которые прятали наворованные вещи в пустой квартире. Но когда их задержали, они заявили, что никогда в этой квартире не были.

– Но мы, – рассказывал папа, – обнаружили в этой квартире, на полу, отпечатки их пальцев. Что это значит? Это значит, что…

– Это значит, – быстро перебил его Алешка, – что они там на четвертинках… то есть на четвереньках ходили!

Правда, не всегда он так торопливо ошибается. Чаще всего он торопливо делает совершенно неожиданный, но правильный вывод. Очень скоро вы в этом убедитесь сами…

– Дим! – продолжал тарахтеть Алешка. – Мы туда на целый месяц поедем! Это сколько дней? Дим, а у Матвеича есть лодка – будем на ней плавать! У Матвеича есть пистолет – будем из него стрелять! У Матвеича есть…

Я снова засунул щетку в рот и невнятно пробормотал:

– У него есть самолет – будем на нем летать. Над озером.

Алешка немного «споткнулся», но тут же отомстил:

– А ты будешь нам готовить! Пищу! Из трех блюд! Три раза в день!

Вот это меня не пугает. Я люблю готовить. И вкусно поесть. И даже поделиться с близкими. Но если Алешка и дальше рассчитывает сесть мне на шею, я его овсянкой по утрам замучаю. А если мало покажется, то и по вечерам. И в обед. Из трех блюд. Пусть тогда из самолета постреляет и на лодке полетает.

– А Матвеич, Дим, он, знаешь, какой!..

Знаю. Федор Матвеич – легендарный сыщик Московского уголовного розыска. Папин учитель. Сейчас Матвеич уже на заслуженном отдыхе. Знатный пенсионер. Перед пенсией он приобрел крохотный садовый участок где-то довольно далеко и, как говорил папа, пишет там книгу воспоминаний о своих боевых товарищах, о героических буднях МУРа. Плавает на лодке, как считает Алешка, и стреляет из именного пистолета. Куда плавает и в кого стреляет – это нам пока не известно.

В «субботнюю пятницу» рано утром мы выехали из Москвы. Мы могли бы выехать еще раньше, но нас задержал Алешка. Со своими сборами. Он, правда, собрал свои вещи еще с вечера, но утром снова перетряс свой рюкзачок, приговаривая: «Пригодится. Без этого нельзя, скучно будет. Это на всякий случай». В общем, кроме зубных щеток (пригодится), он взял еще карандаши и краски, рисовальную бумагу, по-моему, даже новогоднюю хлопушку прихватил – на всякий случай, вдруг мы там до Нового года проживем. Рюкзачок у него получился не меньше здоровенной сумки с продуктами, которую собрала мама.

Тем не менее мы все-таки выехали довольно рано. Москва еще подремывала. Улицы ее были чистые и пустынные. И мы быстро выехали за город и помчались по шоссе, в довольно далекую Тверскую губернию. В дремучие леса, на берега туманного озера.

Алешка сидел сзади, рядом с мамой, и вертелся и трещал от восторга всю дорогу. Причем обо всем подряд.

– Пап, обгоняй! Пап, не обгоняй! Мам, солнце встало. Мам, сейчас крутой поворот, не бойся. Дим, а ты мою удочку взял? Пап, красный! Пап, зеленый! Мам…

Наконец папа не выдержал и сказал маме:

– Ты не могла бы его выключить? Где у него кнопка?

– В попе, – ответила мама и легонько Алешку ущипнула.

Но это не помогло.

– Кончай трындеть, – сказал папа. – Сейчас будем завтракать. Молча. – И он свернул на обочину возле придорожной кафешки. Она называлась «У нас – Кавкасъ».

– У них везде Кавказ, – проворчала мама. Но от завтрака на свежем кавказском воздухе не отказалась.

Тем более что на пороге нас приветливо встретило (как прошептал Алешка) «грузинское лицо кавказской национальности». В кафе было пусто и уютно. Тихо играла музыка где-то в углу под низким потолком с деревянными балками. А стены были разрисованы фруктами, горными вершинами с орлами и лезгинками.

Мы сели за столик у окошка, и кавказское лицо поставило перед нами большое блюдо со всякой зеленью.

– Это прямо с Кавказских гор? – с восторгом спросил Алешка.

– С самих снежных вершин! – Лицо подняло вверх палец и указало им в потолок.

– Клево! – сказал Алешка. – А на наших снежных вершинах такие фрукты не растут.

– Вах! Как обидно, да? А почему?

– А у нас их нет, этих снежных вершин, – безмятежно пояснил Алешка. – У нас средняя полоса. – И он стал подробно (по учебнику географии) объяснять, что такое средняя полоса и чем она отличается от снежной.

– Ваш красивый младший брат, – сказало лицо маме, – очень красиво говорит. А он не танцует?

Мама улыбнулась на этот двойной комплимент и покачала головой:

– Нет, он не танцует.

– Вах! Как жалко! Лучше бы он танцевал. Молча. Кушайте на здоровье.

И кавказское лицо поспешно скрылось из наших глаз.

– Испугался, – довольным тоном произнес Алешка, «мамин младший брат». – В горы ушел. Собирать фрукты на белоснежных вершинах.

Ехали мы еще довольно долго. Даже устали. Алешка неожиданно «выключился» и задремал, уткнувшись маме в бок.

День был уже в самом разгаре, когда мы свернули с шоссе на проселок, и папа сказал через некоторое время:

– Матвеич. Встречает нас.

На обочине, возле старенького «Москвича», стоял невысокий пожилой человек. Он был в джинсах и легкой ветровке. И совсем не был похож на легендарного сыщика. А скорее – на скромного пенсионера.

Мы остановились и вышли из машины. Папа с Матвеичем обнялись и похлопали друг друга по плечам. Средних лет ученик и старых лет учитель. Учитель пожал мамину руку, а нас тоже похлопал по плечам. Рука у него была твердая и теплая.

– Дай, думаю, встречу, – говорил Матвеич, – а то ведь не найдут еще мой дворец. Езжай, Сережа, за мной. Тут недалеко. Денька три всего.

По этой шутке, по улыбке в его глазах сразу стало ясно, что он радуется нашему приезду. И это было приятно.

Мы поехали дальше, за стареньким «Москвичом», лесной дорогой. Она была такая узкая, что порой ветки деревьев или зеленые еловые лапки с шишками гладили нашу машину по бокам. В этом лесном тоннеле было сумрачно и прохладно. Как в настоящем лесу. Дремучем таком.

Неожиданно мы вынырнули из этого сумрачного дремучего леса на яркий солнечный свет и оказались на песчаном берегу большого Белого озера. Дальний берег его почти скрывался в еще не растаявшем тумане, который лениво клубился над водой. Озеро было гладкое и пустынное. Не бороздили его просторы ни суда, ни лодки. Только изредка всплескивала на его поверхности большая рыба. Да кружили в чистом небе вечно голодные горластые чайки.

– Какая красота! – воскликнула с восторгом мама.

Красота-то красота… Только среди этой красоты нам с Алешкой пришлось пережить такие события, что до сих пор страшно.

– Пап, – спросил Алешка, – а почему озеро называется Белым? Оно ведь голубое.

– А тут вокруг болотистая местность, и поэтому часто бывают туманы. Иногда даже днем.

– Жуть! – весело отозвался Алешка. – Я так боюсь всяких туманов! Я так люблю в них бродить, и днем, и ночью. Чтобы сначала заблудиться, а потом найти дорогу к родному дому. Где готов и стол, и дом…

– О, господи! – вздохнул папа.

Дорога свернула от берега и снова нырнула в лес, под ветки деревьев и под щебет птиц, подальше от туманов. И вскоре мы остановились возле небольшого домика за невысоким заборчиком.

– Мой дворец, – с улыбкой похвалился Матвеич, когда мы выбрались из машины.

Дворец Матвеича был очень похож на скворечник. Двухэтажный такой птичий домик. К тому же во втором этаже было только одно, очень круглое окошко. То ли леток для скворца, то ли корабельный иллюминатор.

А на участке вокруг дома не росли никакие грядки, не было никакого укропа вроде редиски, как Алешка сказал. И никаких кустов со смородиной и клубникой. Росли только высокие деревья и густая темно-зеленая трава. Мне по пояс, Алешке по шейку. Иногда с озера долетал легкий влажный ветерок, и тогда эта трава ходила волнами. И деревья скрипели, как мачты парусного корабля. И казалось, будто двухэтажный скворечник плывет по бурному морю зеленого цвета во главе сосновой эскадры.

– Как мило, – сказала мама. – Я бы хотела здесь пожить.

– Ты этого достойна, – поддержал ее Алешка. – Но дома, без нас, тебе будет еще лучше.

Мы забрали из машины свои вещи и поднялись в дом по крылечку, похожему на капитанский мостик.

В доме было всего две комнаты – одна внизу, другая – на втором этаже, куда круто вертелась винтовая лестница с деревянными ступеньками. Имелась еще кухня, которую Матвеич называл почему-то камбузом – на корабельный лад.

В нижней комнате ничего особенного не было. Ничего такого, что подсказало бы: здесь живет на покое легендарный сыщик, гроза воров и бандитов. Будущий писатель.

На стенах было много разных фотографий, но не в тему. Не криминальные, а морские. Боевые корабли, высокий маяк, о подножие которого разбивались штормовые волны, бравые матросы на стальных палубах, под сенью грозных башенных орудий. А одна фотография была в виде портрета молодого моряка в бескозырке набекрень. Надпись на ее ленточке – название корабля – никак не читалась. Потому что на лихо заломленной бескозырке виднелось только загадочное окончание слова: «…чивый».

– Это я в молодости, – похвалился Матвеич. – Матрос с гвардейского эсминца. Ну да ладно. Разговоры потом. У нас, у вятских, обычай такой: если в доме гость, хоть свой, хоть чужой, сперва напои, накорми, а потом расспрашивай.

– Как у Бабы-яги в сказке, – добавил вполне серьезно Алешка. – Сначала надо Иван-царевича накормить, в баньке попарить, а потом на сковороде в печку засунуть. Сытого и чистенького.

Матвеич сначала прищурил свои добрые глаза, а затем рассмеялся:

– А ты, Лешка, случаем, не вятский будешь? Мы, вятские – мужики хватские.

– Мы не вятские, – перемещаясь поближе к столу, где мама с помощью Матвеича накрывала стол, пробормотал Алешка. – Мы не вятские, мы вернадские.

– Знаешь, мать, – сказал папа, – заберем-ка мы его обратно, в Москву. Мне Матвеича уже жалко.

– Не отдам, – возразил Матвеич. – Он мне нравится.

– Я этого достоин, – скромно отозвался Алешка. – Хоть и не вятский. – Тут он притормозил. – А мы куда заехали ваще? Ехали к тверским, а попали, что ли, к вятским?

– Куда надо попали, – успокоил его Матвеич. – Я вятский родом. А вятские, они…

– Хватские, – кивнул Алешка. – Уже знаю, два раза.

На столе, к счастью, появился обед. Огромное блюдо зелени (редиска вроде укропа, салатик), тарелки с окрошкой.

– Сам выращиваешь? – спросил папа Матвеича. – Ты огородник теперь?

– И веселый молочник, – Алешка ткнул пальцем в кувшин с холодным молоком. – У вас и корова есть?

– Ошибаетесь, граждане. У нас, у береговых жителей, огородов нет. И коровы с молоком тут не бродят.

– И фруктов нет, – сказал Алешка, – потому что нет снежных вершин.

– Потому что здесь дожди очень обильные, да и по весне озеро сильно разливается. Я, бывает, прямо с мостика… то есть с крыльца в лодку перешагиваю. Какой уж тут огород. А зелень и молоко нам тетя Фрося носит. Она неподалеку, на горушке живет. Там у нее и сад, и огород, и корова с курочками. Славная женщина!

– Кормилица, – согласился Алешка.

– Нам пора, – отобедав, сказал папа. – Надеюсь засветло доехать. А вы, – он повернулся к нам, – поступаете в полное распоряжение полковника в отставке Матвеича. Слушаться его беспрекословно. Как меня. И маму.

– Тогда ничего, – обрадовался Алешка, – жить можно.

– Значит, так! – Полковник в отставке встал. – Принимаю командование. Сообщаю: делать вам можно все, что не запрещено. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник, – вытянулся перед ним Алешка. – А что запрещено?

– Первое. Запрещено ходить на песчаный карьер, это опасное место. На втором этаже, где вы будете жить, есть две вещи, которые нельзя трогать: штурвал на одной стене и мой именной пистолет на другой. Запрещено также ныть, скулить, бездельничать. Это все.

– Прекрасно, – сказала мама, вставая. – Хорошо, что вы их предупредили. Первое, что они сделают, когда мы уедем, – это станут крутить штурвал на одной стене и стащат пистолет с другой стены. А потом убегут на карьер. Навстречу опасностям и приключениям.

(Мама оказалась права. В отношении всех трех объектов – штурвала, пистолета и опасного песчаного карьера.)

– Что ты, мам! – горячо обиделся Алешка, вытаращив свои большие «правдивые» глаза. – Ты же нас знаешь!

– Я вас прекрасно знаю! И поэтому по первому же тревожному звонку от товарища полковника в отставке я пришлю за вами папу.

– Он нас не найдет, – хихикнул Алешка. – Мы спрячемся в карьере.

Как ни странно, но Алешка оказался прав. Впрочем, об этом – позже, в свое время и на своем месте…

Родители уехали. Мы с облегчением помахали им вслед с капитанского крыльца, и Матвеич сказал:

– А теперь спокойненько попьем чайку и разработаем стратегию отдыха.

– Вы нам лучше расскажите, как ваш «Чивый» корабль называется? – Алешке это было очень интересно.

Похоже, и Матвеичу приятно было вспомнить далекую молодость.

– Я ведь до милиции на флоте служил. На эсминце с красивым названием «Задумчивый».

– Ни фига! – удивился Алешка. – И о чем же он задумывался? – Задавая вопросы, Алешка успевал накладывать в розетку раз за разом варенье из разных баночек, быстро поедать его и запивать чаем, чашка за чашкой.

– Ну… Задумывался… Ну, например, как лучше выполнить боевую задачу. Как безопасно обойти коварную мель.

– Все-таки, – сказал я, – для военного корабля такое название не очень подходящее. Не боевое какое-то.

– Я бы так не сказал. Думать в бою обязательно надо. Но дело еще в том, что когда формируется эскадра из однотипных кораблей, то им всем дают название на одну букву. К примеру, «Бдительный», «Буран», «Берегущий»…

– А у вас была буква «З»? – догадался Алешка. – В вашей однотипной эскадре.

– Точно. «Забияка», «Заносчивый», наш «Задумчивый». И скажу вам, не так-то просто подобрать названия кораблей для всей эскадры.

– Не просто, – согласился Алешка. – Но запросто!

– Ну-ка!

– «Задира»! – выпалил Алешка.

– «Зануда», – подсказал я, с намеком в его адрес.

– «Зас…» – начал было Алешка, но я его вовремя одернул.

Он невинно похлопал глазами и обидчиво объяснил:

– Я хотел сказать «Застенчивый». А ты что подумал? Не стыдно тебе?

Матвеич усмехнулся и с довольным видом покрутил головой, а я, кажется, покраснел. Зато Алешка не унывал.

– «Задумчивый», – сказал он, – все-таки лучше звучит, чем «Застенчивый».

– Почему так? – заинтересовался Матвеич. Он вообще Алешку слушал с большим интересом. Не привык пока к его «закидонам».

– Ну… – Алешка явно еще не придумал, что сказать. Но быстро нашелся: – Ну, «Застенчивый», он как бы за стеночкой прячется, в порте…

– В порту, – поправил его Матвеич.

– Ну в порту. Прячется, когда другие корабли сражаются.

– Не согласен, – возразил Матвеич. – Вот был у нас один опер. Молодой такой парнишка. И очень застенчивый. Его о чем-нибудь спросишь, так он сразу краснеет, стесняется. И этот наш застенчивый один троих вооруженных грабителей задержал и доставил. А когда ему медаль за это вручали…

– Знаю! – вставил Алешка. – Он так покраснел! И за вашу спину спрятался.

Мама говорит, что мысли у Алешки скачут, как блохи. Блох мы ни разу не видели, тем более – как они куда-то скачут, но Алешка в самом деле переключается мгновенно, как телевизор под пультом.

– А если вы так море любите и всякие корабли, – спросил он Матвеича, – зачем же тогда в милицию пошли? Плавали бы себе по морям и океанам.

Матвеич призадумался, вновь осененный (или овеянный) воспоминаниями молодости.

– Потому, наверное, – сказал он наконец, – что от меня в милиции больше пользы, чем на корабле. – Он вдруг взглянул на часы: – Ого! Засиделись. Пошли-ка наверх. Будете устраиваться в рулевой рубке. Да, и с лестницей поосторожнее.

– Ненадежная? – спросил Алешка.

– Надежная. Но когда по ней быстро спускаешься, то с последней ступеньки можно вмазаться в стену.

– Понял! – обрадовался Алешка. – По инерции. Зато когда наверх взбираешься, то даже немного надоедает.

Да, видно, и в старости наш отставной Матвеич тосковал по морю и кораблям. Нижняя комната у него называлась кают-компания, а верхняя, которую он отдал в наше распоряжение, называлась рулевой рубкой.

Она, правда, на рулевую рубку не очень-то была похожа. Но кое-что «рулевое» здесь имелось. Возле окна, похожего на иллюминатор, висел на стене настоящий дубовый штурвал, окантованный блестящими медяшками, и настоящий морской бинокль в кожаном футляре. А на другой стене висел в кобуре пистолет – при чем тут рулевая рубка?

– Располагайтесь, – сказал Матвеич. – Личные вещи можете сложить сюда. – Он приподнял крышку длинного деревянного сундука. – Рундук называется, спальное место. Кладовка по совместительству.

Кроме рундука здесь была еще и раскладушка-брезентуха.

– Я буду в рундуке спать, – сразу же заявил Алешка. – Уютненько.

– НА рундуке, – поправил его Матвеич. И напомнил: – Штурвал не крутить, пистолет не трогать.

– На карьер не ходить, – напомнил и Алешка. – А он где?

– А тебе зачем знать? – хитро спросил Матвеич.

Но не на того напал.

– А чтобы знать, куда не ходить, – хитренько ответил Алешка.

Матвеич подозвал его к круглому окну.

– Вон, видишь, лесок такой, реденький. За ним и карьер. Опасное место.

– Там кто-нибудь водится? – спросил Алешка с большим интересом. И с тайной надеждой. – Какие-нибудь монстры?

– Насчет монстров не скажу, не знаю. Но когда карьер закрыли, местные жители стали туда за песком ходить. Ну и таких нор нарыли, вроде пещер. А они время от времени обваливаются. Это ясно?

Алешка кивнул. Ему понравилось. Монстров нет, зато пещеры обваливаются. Тоже не скучно.

– Все, – сказал Матвеич. – Отбой!

– Еще не отбой, – возразил Алешка. – Димка еще посуду не помыл.

А я и не собирался. Но добавил:

– А Лешка – уши.

– Уши до завтра подождут, – снова возразил он. – До вечера.

Ага, или до четвергового вторника.

– Ладно, – отмахнулся Матвеич. – Сегодня отдыхаете, а уж завтра – на вахту. Отбой. – И он пошел к лестнице, обернулся: – Пистолет не трогать.

Как же, прямо сейчас и не тронем.

Как только шаги Матвеича стихли внизу, Алешка вытащил пистолет из кобуры. Он был какой-то странный, неизвестной нам системы.

– «ТТ», – со знанием дела заявил Алешка. – Боевое старье.

На рукоятке боевого старья была сделана красивая надпись: «Полковнику Сухареву от руководства МУРа».

Я забрал у Алешки пистолет и попытался вытащить обойму – не получилось. Курок тоже не взводился.

Мы не стали долго об этом думать и уложили пистолет на место – в кожаную, потрескавшуюся кобуру. Потом покидали свои вещи в рундук и застелили постели.

За окном уже совсем стемнело. Луны на небе не было, только мигали многочисленные звездочки.

– Дим, – вдруг прошептал глазастый Алешка, – а там что-то светится. В карьере.

Я всмотрелся в темную ночь. И правда: где-то вдали, за лесочком, светился желтый огонек. Иногда он на мгновенье исчезал, будто его заслоняла чья-то неясная тень.

– Болотные огни, – сказал Алешка с надеждой. – Привидения.

– Там нет никаких болот, – охладил его я. – Один сухой песок. А для привидений еще рановато.

– Да, – согласился Алешка, – привидения появляются в полночь. – Он помолчал. – Но что-то там ведь светится! Нормальные люди ночью на заброшенном карьере светиться не будут. Пошли посмотрим.

– Завтра, – я повалился на заскрипевшую раскладушку. – При ярком дневном солнышке. Отбой на корабле.

Алешка тоже улегся, поворочался. Я стал засыпать – день все-таки был трудный, – но мне показалось сквозь сон, что Алешка несколько раз прошлепал голыми пятками к окну и долго шептал что-то себе под нос. Наверное, как в сказке про Буратино: «Здесь кроется какая-то ужасная тайна!»

Ближайшее будущее показало, что он не ошибся. Крылась тайна. Не только мрачная и ужасная, но и опасная…

Утром нас разбудили два голоса в кают-компании. Один голос был Матвеича, а другой – густой и низкий – неизвестной нам личности.

Мы быстренько оделись и ссыпались вниз. Матвеич оживленно беседовал с пожилой женщиной немного странного облика. Она была в длинном платье, вся очень рыжая; поверх ее огненных кудрей лежала задиристая соломенная шляпка с красными вишенками на тулье. В одной руке женщина держала пестрый цветастый зонтик, а другой рукой обмахивалась распахнутым веером в зеленых драконах.

И она вся была очень сияющая и восторженная. Такая восторженная, что многие слова не договаривала до конца. Будто ей не хватало дыхания выразить свой восторг от окружающей среды.

– Матвеич, – томно тянула она, постукивая сложенным зонтиком в пол и помахивая зелеными драконами, – у тебя гости! Это очарова-а-а! Это прелее-е-е! А вот и они! Мальчики! Изуми-и-и! Но я зайду попозже. Когда они приведут себя в поря-я-я!

Тут она оказалась права. Мы так спешили, что спустились вниз в беспорядке. Я не успел застегнуть рубашку, Алешка – джинсы. И лохматые были. Как два Карлсона разом.

Дама протянула: «Великоле-е-е!», трубно высморкалась в носовой платок и величественно удалилась.

– Явление, – озадаченно сказал Алешка. – Изуми-и-и!

– Не хихикай, – одернул его Матвеич. – Это моя соседка. Бывшая актриса театра. Несчастная женщина. У нее крохотная пенсия, все ее забыли и бросили, она очень одинокая. Все понял? Тогда застегни штаны.

Алешка хмыкнул:

– А если бы не понял? Тогда не надо штаны застегивать? Великоле-е-е!

Матвеич отвернулся, скрывая улыбку. И сказал:

– Купаться, умываться, за стол!

Мы захватили полотенца и помчались к озеру. Собственно, чего там мчаться, оно было рядом, прямо за участком.

Наш берег был почти весь затянут камышом. Только в одном месте имелось узенькое песочное место – пляжик такой, минимальный.

А дальний берег опять был затянут легким туманом. И этот туман не висел неподвижно, а задумчиво клубился, будто кто-то там, в его белесой глубине, водил хоровод. Его клубы все время меняли очертания, сливались, разбредались, поднимались вверх и опускались вниз.

– Супер, – сказал Алешка, сбросил джинсы и по-мчался в воду, разбрызгивая ее блестящими, искрящимися фонтанчиками.

Искупались мы славно. Вода была теплая, песчаное дно – чистое и ровное. Солнце уже пригревало так, что мы даже не стали вытираться. Оделись и пошли «за стол».

Матвеич заварил чай, как он говорил, «со всяким сеном»: добавил в заварку разные полезные травки. Не знаю, какая от них польза, но чай получился очень вкусный.

– Садитесь, – сказал Матвеич. – Ты только штаны застегни.

– Молния испортилась, – объяснил Алешка. – Еще в прошлом году. На утреннике.

– А утренник был в Кремле? – усмехнулся Матвеич.

– Да! Откуда вы знаете? Вы там тоже были?

– В газетах писали. Об этом случае. И вообще, хватит болтать. Пищу надо принимать размеренно и с удовольствием.

– И в больших количествах. Ведь мы этого достойны, – добавил Алешка, опять круто наворачивая в розетку варенье. – Федор Матвеич, а на этих карьерах, там кто-нибудь живет?

– Ну кто там может жить? – Матвеич пил чай по старинке, вприкуску, громко хрустя сахаром. – Здесь вообще – безлюдье. Место для участков отвели не очень удачное. И многие отказались от них. Тут всего-то несколько домов построено. И то в них почти никто не живет. А уж на карьере-то…

– Ну… Какие-нибудь бездомные люди. Или дикие.

– Еще один вопрос за столом – и ты тоже станешь бездомным!

– Лучше диким. Все – молчу. Пищу надо принимать с молчаливым удовольствием.

– Так! Встали, сполоснули чашки и пошли знакомиться с окрестными достопримечательностями. А я буду работать.

– Мемуары писать? – спросил Алешка. – Вы про меня и Димку что-нибудь напишите. Ведь мы этого достойны.

– Это мы еще посмотрим. Напоминаю: на карьер не ходить.

– Что вы! – Алешка даже обиделся. – Мы пойдем на озеро. Будем смотреть туманные картинки.

– Созерцать, – добавил и я. Для убедительности.

– Ну идите, созерцайте. – И Матвеич перешел к письменному столу.

Мы вышли из дома и, громко переговариваясь о всякой ерунде, направились к озеру. Туман над ним уже рассеялся, и на том берегу виднелись какие-то хилые постройки, а возле них, у берега, какие-то лодки.

– Порт, – сказал Алешка. – Там «Задумчивый» дремлет. И «Застенчивый» прячется. Пошли?

– Пошли.

И мы берегом озера двинулись в запретную зону – к карьеру. Где никто не обитал, но кто-то светил каким-то огоньком в ночи.

От озера мы свернули в лесок. Он был мелкий, из кустарника, но довольно густого.

– Дим, – недовольно сказал мне Алешка, – иди тихонько, ногами не хрумкай.

Сам он пробирался меж кустов, как хитрый, осторожный, гибкий лисенок. И, даже наступая на сухие ветки, «ногами не хрумкал». У меня так не получалось. Я довольно весомый для своих лет.

Лесок неожиданно кончился, и мы замерли на краю карьера. Это было зрелище! Тут вполне можно снимать приключения одиноких путников в глубине дикого и мрачного каньона. Такое глубокое, все изрезанное ущелье, с отвесными песчаными склонами. На дне его и прямо на склонах сохранилось что-то вроде узких карнизов – это, наверное, поднимались по ним громадные самосвалы с песком. Дорога эта местами обрывалась, осыпалась. Вообще все было кривое, изрезанное ковшами экскаваторов. На дне карьера – всякие холмики и гребешки, впадины – узкие и длинные, заполненные зеленой водой. И везде – груды камней. Величиной от булыжников до валунов.

Кое-где все это красивое безобразие уже поросло мелкими кустами и сухой цеплячей травой. И виднелись дырки в откосах. Настоящие пещеры.

А вверху, в синем небе, плавал здоровенный черный ворон, что-то высматривал на дне карьера и время от времени хрипло, угрожающе каркал.

– Супер, – прошептал Алешка.

Ему этот пейзаж понравился. А мне нет. Я не люблю такие места. В них как-то неспокойно. Будто что-то недоброе в них таится. И вот-вот как выскочит, как выпрыгнет и как заорет, задрав кверху корявые пальцы: «Ага! Попался!»

Алешка протянул руку и показал:

– Вон там, Дим, огонек светился. Давай поищем. Лучше, конечно, ночью. Ночью его хорошо видно. Только Матвеич нас не пустит.

Да я и сам бы не пошел. Мало ли какие огоньки ночью светят в неприятных местах. На болотах там, в заброшенных домах, в развалинах… В карьерах.

Краешком леса мы пошли к тому месту, где прятался в ночи таинственный огонек. А может, ничего там таинственного и не было. Собрались, например, местные ребята вокруг костра, картошку пекут, пиво пьют, покуривают. Вдали от взрослых. Место неприметное, никто сюда не ходит. Впрочем, в том-то и фишка. В плохих местах хорошие дела не делаются. К тому же и ребят здесь никаких нет. Кроме нас с Алешкой. Но мы не курим и пиво не пьем.

– Не бойся, Дим, – угадал мои мысли Алешка. – Там, наверное, какие-нибудь геологи ночевали.

– Почему геологи? – Я даже остановился.

– Ну, Дим, они же любят у костра ночевать и песни петь под гитару.

– А что им тут делать? Кроме песен?

– А камни! Видел, сколько там камней? Может, они все из самородков. Тихо! Пришли! Я ж говорил…

Мы замерли на краю обрывчика, как бы на краю оврага, а напротив тоже был крутой откос. И возле него – загасший костер, закопченный котелок и аккуратная кучка дров.

Мы переглянулись. А что дальше?

– В засаде посидим, – сказал Алешка шепотом. – Выследим.

А зачем? – подумал я. Ночует здесь какой-нибудь бомж, никого не трогает, никому не мешает. На фиг он нам нужен? Я так и сказал Алешке.

– Никакой не бомж, – возразил он. – Видишь, как вокруг чисто. Никакой мусор не валяется. Что-то это подозрительно.

Ну да, это «ж-ж-ж» неспроста. И я уже было хотел сказать, что пора идти домой, в кают-компанию, как где-то послышались «хрустящие» шаги, и возле пещеры появился человек.

Он был вполне приличный, в аккуратном камуфляже, в тяжелых рубчатых ботинках. Поставил рядом с костром ведро с водой, посмотрел на часы и опять куда-то ушел быстрым и решительным шагом.

Мы проводили его глазами, а потом посмотрели друг на друга и решились без слов. Тихонько слезли с обрыва и подобрались к кострищу.

Костер на этом месте разжигали, видимо, уже не один раз – колышки для чайника и ведра заметно обгорели. И углей было много, и золы. Но, к счастью, не было обгоревших костей и других признаков людоедства.

Мне все-таки не терпелось умотать отсюда. Ничего тут нет интересного, да и встречаться с этим неизвестным человеком как-то не хотелось.

Зато Алешка бродил вокруг кострища, как собачка, забывшая, где она спрятала недогрызенную косточку. Он все время что-то рассматривал на земле, даже что-то поднял, проворчал: «Ни фига!» и сунул это что-то в карман. А потом отошел в сторону, углубился в низенькую поросль кустиков, вскрикнул и… исчез.

Я бросился за ним. И чуть на него не наступил. Вернее, на его голову, которая торчала из узенькой ямки.

Алешка не был испуган, он только хлопал глазами. Я бы сказал – с восторгом.

– Дим, там дальше, у меня под ногами, пещера.

– Вылезай по-быстрому! – Я протянул ему руку.

Он ее оттолкнул:

– Прямо щаз! Туда надо заглянуть. Боишься, что ли? Это же его логово. Этого неведомого человека. Спускайся ко мне.

– Лучше я тебя вытащу за шиворот и надаю по заднице.

– Дим! – заверещала говорящая из ямы голова. – Нужно разведать. А вдруг он кого-нибудь похитил. Какое-нибудь несчастное дитя у богатых родителей. Спрятал в пещере и пошел за выкупом.

Насмотрелся телесериалов… От них, как Алешка сам однажды загадочно высказался, больше отрицательных плюсов, чем положительных минусов.

Пока я пыхтел и возмущался, Алешка уже подвинулся, и я, сам не знаю как, оказался с ним рядом, у входа в пещеру.

Конечно, заходить в чужой дом без спроса – не очень-то красиво. Но тут был особый случай. Да и не дом это вовсе, а пещера.

– Шли мимо, – сказал Алешка ровным голосом, – гуляли сами по себе, а тут – пещерка. Как не заглянуть, да, Дим?

Алешка поднял с земли два камешка и постучал ими друг о друга.

– Есть кто-нибудь? Здравствуйте. Можно войти?

Ответа не было. Значит, можно. Никто ведь не сказал: «Нельзя!»

И мы, побаиваясь, готовые тут же дать деру, все-таки вошли.

В пещере было сумрачно, но когда мы шагнули вперед от входа, все стало видно. И ничего особенного здесь не было. Ни связанного пленника, ни кучи награбленного добра, ни склада оружия.

В глубине пещерки лежала охапка веток, покрытая байковым одеялом, в изголовье – небольшой рюкзачок. Возле него – чурбачок, на нем свеча в подсвечнике из консервной банки и пачка сигарет.

– Все ясно, – сказал Алешка, озираясь. – Это какой-то жулик здесь прячется. Пошли, пока он не вернулся.

Это разумно. И мы с облегчением вышли на белый солнечный свет.

Но вот что неразумно. Вместо того чтобы быстренько вернуться домой, под крылышко отставного Матвеича, мы, не сговариваясь, пошли в ту сторону, куда скрылся этот неизвестный пещерный житель.

Песчаный овражек становился все уже и мельче. Закончился незначительной тропкой, которая запетляла в лес. Здесь было повеселее. Если что – всегда найдется дерево, за которое можно спрятаться. И палка, которой можно отбиваться.

Между тем тропка все расширялась и уплотнялась, незаметно превратилась в дорожку, а дорожка влилась в настоящую дорогу со следами покрышек. А впереди, слева, среди корабельных сосен, нарисовался дворец Матвеича с круглым немигающим глазом на втором этаже. Все-таки он больше похож на маяк, чем на скворечник. Особенно своим круглым окном. Наверное, ночью оно, это окно, как добрый знак в темноте для заблудившегося человека.

Стало спокойнее. Алешка даже заскакал вприпрыжку.

Матвеич встретил нас, нахмурив брови. Оглядел с головы до ног.

– Почему приказ нарушили? – грозно спросил он.

– Мы не нарушали! – дуэтом выпалили мы.

– А карьер? Не врать! Улики налицо. Старого сыскаря не обманешь.

Мы переглянулись: какие еще улики?

– Песок на ваших кроссовках.

– А это с берега, – мгновенно нашелся Алешка. – Мы на озеро ходили.

– Песок на озере сырой, влажный, а на вашей обуви он сухой. Будете отпираться? Имейте в виду, что чистосердечное признание…

– … До добра не доводит, – закончил за него Алешка.

– Так: наряд вне очереди. На камбузе. Начистить картошки, сварить ее и открыть банку консервов.

– Две банки, – уточнил Алешка. – Кушать надо вдумчиво и обильно.

Естественно, что после этого инцидента мы ни словом не обмолвились о своей находке и о своих наблюдениях.

– Сами разберемся, – буркнул Алешка, когда мы пришли на камбуз. – Ты, Дим, почисть картошку, а я налью в кастрюлю воды. Я этого достоин.

Занимаясь картошкой, я все время ворчал на тему: на фига нам этот «неведомый» человек и его логово. Алешка молча и терпеливо слушал, поблескивая глазами. Что-то заготовил, сюрприз с последствиями. И я не ошибся.

– Дим, а что я там нашел! – Это было сказано торжественно. – Возле костра.

– Рубль, что ли?

Алешка сунул руку в карман, вытащил, разжал кулак. На ладошке лежал… пистолетный патрон.

Да, мы этого достойны!

Пока варилась картошка, Алешка вслух развивал свои догадки.

– Все ясно, Дим! Он никого не похитил.

Я не возразил.

– Все ясно, Дим! Он хочет на кого-нибудь покуши… то есть покуситься. – Поправился: – Он готовит покушение.

Мне стало интересно:

– На кого? На тетю Фросю?

Алешка на секунду задумался, согласился:

– Да, Дим, тут покушаться не на кого. Тут все люди мелкие. Не бизнесмены.

Я поднял крышку кастрюльки и потыкал картофелину вилкой.

– Все ясно, Дим. Он передумал покушаться. Ведь он патроны растерял.

– Один патрон, – напомнил я.

– Один у костра, а другие еще где-нибудь. В других местах.

Я открыл банку тушенки и подумал: он дурака валяет или что-то уже сообразил?

– Дай тушеночки-то, – сказал Алешка. – Не жмись для младшего брата.

Тушенка была хорошая. Свежая и вкусная. И пахла настоящим мясом.

– Дим… – начал Алешка с набитым ртом.

– Проглоти сначала. А то подавишься.

– Такой тушенкой не подавишься. Она сама в глубину проскакивает. Дим, будем держать его под контролем. Или нет – под шляпой… то есть под колпаком. И как только он добудет новые патроны, мы его повяжем. Дай тушеночки-то, не жмись.

Тушенка была хорошая. Свежая и вкусная.

– И, знаешь, Дим, пройдет один день… Или два. Наступит четверг или тридцать первое… И я тебе точно скажу, на кого он охотится, этот пещерный дикарь.

– А как ты узнаешь? – Я слил воду, снова поставил кастрюлю с картошкой на плиту.

– Элементарно, Ватсон. Кого он подстрелит, на того, значит, и охотился.

Я опять прикинул: дурака валяет или до чего-то додумался? Размял картошку и взял банку с тушенкой…

Точнее говоря – банку. Тушенки в ней уже не было. На дне банки катались две горошинки черного перца и прилип одинокий лавровый листочек. Хорошая тушенка.

Пришлось открывать вторую банку.

Тут как раз на камбуз пришел Матвеич.

– Надо чайку заварить. О! Здорово пахнет! – Он наклонился над кастрюлей. – Мое любимое блюдо. Только ты, Дим, зря пожадничал. Нужно было для вкуса и пользы пару банок туда ахнуть.

– Еще не поздно, – поспешил Алешка. – Дим, открывай вторую банку.

Третью, по-моему.

– Добрый гость всегда к обеду поспеет, – с улыбкой сказал Матвеич, когда на пороге кают-компании появилась уже знакомая нам дама с зонтиком.

Она трубно высморкалась у дверей, внимательно заглянула в платочек. (А что там может быть особенного?) Поставила в угол зонтик, положила веер на подоконник. И сняла шляпку вместе с рыжей прической. Оставив на плечах седую голову.

– Я, конечно, пардон, не совсем вовремя, но вы так очарова-а-а… распахлись своим блюдом на всю округу, что мне захотелось вас похвалить.

– Садитесь с нами, Матильда Львовна, – пригласил ее к столу Матвеич. – Похвалите нас за обедом.

– Прелее-е-е… Великоле-е-е… Можно я не буду снимать перчаток?

В Алешкиных глазах я прочитал: зонтик сняла, могла бы и рукави-и-и-чки снять. Но строгости и осуждения в его взгляде я не заметил. В его глазах прыгали веселые искорки.

Дама сразу же стала называть Алешку Алексом, меня – Димитрием, а к Матвеичу она обращалась по званию, с уважением: настоящий полковник. Чувствовалось, что они старые друзья.

– А меня, мальчики, можете звать тетушкой Тильдой. Прелее-е-е…

Мы дружно навернули тушеночки с картошечкой, причем тетушка Тильда от нас не отставала, кушала активно, но очень красиво, с ножом и вилкой, и успела за обедом рассказать нам свою творческую биографию.

Мы, вообще-то, мало что запомнили. Только то, что она – великая актриса и что она прожила на сцене большую жизнь. От молоденькой Софьи в «Горе от ума» («Вот Димитрий об этой пьесе, наверное, знает») до старой княгини Тугоуховской («оттуда же, Димитрий должен знать»).

Подчистив тарелки, мы перешли к чаю.

– А я об эту пору всегда пью черный кофе, – заявила тетушка Тильда. – Тяжелая пища так лучше усваивается в недрах творческой личности.

И мужчины пошли на камбуз, готовить черный кофе для недр творческой личности. Чтобы в ее недрах получше освоилась картошка с тушенкой.

Матвеич готовил кофе, Алешка хихикал. Но как-то неуверенно.

– Дим, она в носовой платок смотрит так, будто у нее из носа не… эти самые, а бесценные жемчуга капают.

– Отставить! – гаркнул Матвеич. – Тетушка Матильда – несчастная женщина. Она на гастролях, выступая осенью в летнем театре, схватила воспаление легких, а потом – хронический насморк. Ее уволили из театра – кому нужна актриса, которая без конца сморкается на сцене.

– Я понял, – сказал Алешка. – Она голодная. Я больше не буду.

– Да, у нее крошечная пенсия. А на ее руках еще и двое хвостатых: песик и кот. Она сама не поест, а уж их накормит. И, между прочим, все ее забыли. Никто ее не навещает.

Вот, подумал я, посмотреть на экране на этих актеров – какие они дружные и любящие: «Сю-сю-сю! Ах, как волнительно!» – а чтобы позаботиться об одинокой старушке – их тут нету. Им некогда, они себе недвижимость на Кипре строят.

– Пошли, – сказал Матвеич, снимая кофейник с плитки, – а то наша дама, наверное, заскучала.

Но дама Тильда не скучала. Она своим носовым платком азартно вытирала пыль со всех полок и подоконников, наводила порядок. И она очень обрадовалась чашечке кофе. Видно, не так уж часто ей приходилось его пивать.

– Кофе! – говорила она с восторгом, подняв чашечку на уровень глаз. – Арома-а-а… Изуми-и… Только настоящие полковники умеют варить настоящий кофе! Прелее-е-е… Я жду вас завтра с ответным визитом. Это будет чуде-е-е…

– Мы обязательно припремся, – пообещал Алешка. – Вы довольно прекрасная женщина. – И все-таки не удержался: – Обаяте-е-е…

Тетушка Тильда растаяла и вместо того, чтобы сморкнуться, промокнула платочком благодарные слезинки под глазками.

Когда она ушла, под зонтиком и обмахиваясь веером, Матвеич спросил:

– Видали? Очень нежное существо. Ее тут прозвали Дама Безе.

– Ни фига! – ахнул Алешка. – Та самая?

– Какая та самая? – удивился Матвеич.

– Ну та! Древняя! Которая оперу сочинила. Про тореадоров – смелее в бой.

– «Кармен», что ли? – Матвеич покрутил головой. – Ну, Алекс, ты даешь! Эту оперу про «смелее в бой» написал композитор Бизе. А «безе» по-французски – нежный поцелуй. И пирожное такое, воздушное. Вроде нашей дамы. Дошло? Или повторить?

– Врубился. – Алешка задумчиво покивал. – Только мне кажется, что наша воздушная Тильда такую оперу может устроить, что мало не покажется.

И он, как часто бывало, оказался прав…

После обеда Матвеич покурил и выгнал нас из дома.

– Мне работать надо. Книгу писать. А вы смотайтесь на рыбалку. Возьмите лодку.

– А где она? – спросил я.

– Пляжик вы нашли? А вот слева от него – заливчик, она там прячется. А справа, за мыском, где камыши кончаются, хорошее местечко – окушки там славно берут. Задание ясно? Приступайте к исполнению.

Лодку мы нашли без труда, в заливчике, и в хорошем местечке забросили удочки. Натаскали красноперых полосатых окушков.

Алешка вдруг забастовал:

– Я, Дим, не привык такую мелочь ловить. Я лучше вон там, с бережка, в кустиках, попробую.

Он закатал джинсы, забрал свою удочку, плюхнулся в воду – здесь мелко было – и скрылся на берегу, в кустиках. Там, где большая рыба водится.

Я еще посидел в лодке, довольно долго. Клев постепенно затихал, но все равно вокруг было хорошо и приветливо. Красивое озеро, синее небо, пахнет водяной свежестью и свежей рыбкой.

Тишина, безветрие, на водной глади даже ряби нет. Только у противоположного берега какое-то шевеление. Матвеич сказал нам, что когда-то там был пионерский лагерь, потом дом отдыха. Но и это почему-то не получилось. Теперь там отчасти все заброшено, а отчасти – лодочная станция. И там живет лодочник, который выдает всем желающим лодки напрокат. Но желающих тут так мало, что почти и вовсе нет. Да и до-браться до этой станции берегом довольно сложно. А по воде… Ну кто поплывет на одной лодке, чтобы на том берегу взять другую лодку?

Незаметно посвежело. Солнце уже клонилось к закату. Я смотал удочку и подогнал лодку к берегу. Алешки почему-то там не оказалось. Удочка была, прислоненная к деревцу, а братца не было. Что-то он застрял в кустиках.

Я посвистел, покричал. Нет ответа. Даже как-то беспокойно стало. Куда он делся?

Беспокойство уже сменилось тревогой, когда Алешка наконец вынырнул из кустов.

– Ты куда пропал?

– Я не пропал. Я на разведку ходил.

– А сказать не мог?

– А ты бы меня пустил?

Логично. Только что это за разведка? Я вопросительно глянул на Алешку.

– Да это… Посмотреть… На этого… На песочного дикаря. Как он там… Ну чего ты? Ну вскочило в голову…

В голову ему вскочило! Нашел словечко.

– А что? – возмутился Алешка. – Сам говорил: совсем из головы выскочило. А раз выскочило, то может и вскочить. У тебя выскочило, у меня вскочило. А если вскочило, то само уже не выскочит…

У меня уже в голове загудело от этих «вскочило – выскочило». Но все-таки стало интересно.

– Ну и как он там?

– Да никак! Он, Дим, спокойненько спал в своей пещере. И ни на кого не покушался. – Тут Алешка притормозил. – Если раньше не покусился. А теперь отсыпается.

– Ладно, пусть спит. Пошли домой.

Матвеич устало потянулся, вставая из-за стола. Пожаловался:

– Легче в сто раз какого-нибудь бандюгана повязать, чем книгу написать. Как улов? Будет уха?

– Будет, – пообещал я. – Наваристая. Где у вас перец и лаврушка?

– В шкафчике, над холодильником. Действуйте, товарищ кок. А товарищ юнга вам поможет. Это входит в его должностные обязанности.

– Это как? – расстроился Алешка.

– Разве ты не знал? Исторически юнга – помощник кока. На подхвате. Печь растопить, картошку почистить, кастрюли надраить, посуду помыть, помои за борт отправить…

Лешка уже не расстроился, а растерялся.

– Я лучше потом посуду помою. Когда вы спать ляжете.

Но он меня этим не разжалобил.

– Пошли, юнга, на камбуз, – сказал я. – Картошку строгать.

– Я лучше… – сделал он еще одну попытку, – я лучше тушенку открою. Пусть будет у нас мясная уха. Клево?

Мы его не поддержали, и Алешка понуро побрел за мной на камбуз.

Я разыскал специи, а в аптечке – марлевые салфетки. Почистил окуньков, заложил их в марлевый мешочек и опустил в кипящую воду. Уха будет с рыбой, но без костей.

– Картошка готова? – спросил я Алешку. – Почистил?

– Почти. Я ее уже как бы достал из ящика. Знаешь, как устал!

Я ему, уставшему, помог. Набрал картошки, почистил. Рыба к тому времени уже сварилась. Я запустил в бульон картошку, перец и лаврушку, и пока варилась картошка, разобрал рыбу, вытащив ее из мешочка. Выбросил косточки, а мясо отправил в бульон.

– Чего-нибудь получится, – сказал Алешка, облизнувшись. – Главное, чтоб моя картошка хорошо проварилась. А давай, Дим, пока она варится, баночку тушенки вскроем, а?

Я не стал ему отвечать, а, помешивая уху, молча показал ему фигу.

Когда по всему дому расплылся запах рыбного супа под названием «уха», на камбуз заявился Матвеич. И тоже облизнулся, взял ложку.

– Я, как капитан нашего корабля, обязан снять пробу. Посмотрим, чем кормят наш экипаж.

Он зачерпнул варево, поднес ложку к губам, причмокнул, проглотил. Задумался, шевеля губами. Будто задачку решал. Опустил ложку.

– Знаешь что, Дим? Налей-ка мне в мисочку. Что-то я с одной ложки не распробовал.

– И мне, – проговорил Алешка. – Мисочку. Пробу снять.

– Обойдетесь, – сказал я, закрывая кастрюлю крышкой. – Забирайте мисочки, ложечки и нарежьте хлеб. А я подам в кают-компанию уху.

Матвеич и Алешка переглянулись. Алешка Матвеича опередил:

– Я отнесу ложки! А капитан нарежет хлеб! Он этого достоин.

У хороших людей в доме всегда очень хорошо. Не только уютно, но и спокойно – это само собой. У хороших людей в доме чувствуешь себя, будто в доме своем. Не стесняешься, не скромничаешь. И за столом не ищешь свободное место. Где удобно – там и сел. Что тебе хочется – то к себе и подвинул. Сколько хочешь – столько и съешь.

Хорошее воспитание не в том, чтобы не пролить соус на скатерть, а в том, чтобы это сделал кто-нибудь другой.

В общем, мы дружно уговорили кастрюльку ухи. Не проливая соус на скатерть. Только Алешка время от времени ворчал:

– На обед – второе, а на ужин – первое. Ты нас уморишь, Димитрий.

– Вы этого достойны, – лаконично отвечал я.

Когда уха закончилась, Алешка сказал:

– Федор Матвеич, мы сейчас с Димитрием вымоем посуду, а вы нам за это почитаете свои мемуары. Про героическую борьбу с преступностью в прежние годы.

– Охотно! – Матвеич обрадовался. – Мне очень важно ваше мнение. И вы честно скажете: маленький плюс или большой минус.

– Скажем, – сурово пообещал Алешка. – Мало не покажется. Мы одному писателю, знаете, какую книгу написали! Он ахнул!

Матвеич немного завял. А мы собрали посуду и пошли на камбуз.

– Дим! – Алешка захлопал глазами. – Давай Матвеичу сюрприз сделаем. Он сядет нам свои мемуары читать, а мы ему под нос чашку с чаем! Клево?

Я пожал плечами, выразив согласие.

– Вот! Ты тогда быстренько посуду помой, а я поставлю чайник.

Матвеич взял со своего письменного стола стопочку исписанной бумаги, смущенно подровнял ее.

– Я вам, ребятки, про один интересный эпизод прочитаю. Как мы одного Ганса за жабры взяли.

– Он иностранец был, этот Ганс? – уточнил Алешка.

– Нет, не иностранец. Кличка у него такая была. От фамилии. Его фамилия была Гансовский. И его еще называли Окаянный Ганс. – Матвеич помолчал, а потом сердито добавил: – Гад он вообще-то был исключительный.

Мы забрались на тахту с ногами, Алешка пристроился к моему боку, а Матвеич сел за обеденный стол и положил перед собой рукопись. И начал читать. Монотонно, без выражения.

В комнате постепенно все заволоклось туманом серых стандартных слов, в котором совершенно заблудился интересный эпизод.

Я уже начал клевать носом, но тут Алешка, с силой сдержав зевок, сказал:

– Федор Матвеич, вы, как настоящий полковник, лучше расскажите нам все это своими словами. Ведь мы этого достойны.

– А я что, – растерялся Матвеич, – чужими, что ли, читаю?

Я понял, что надо поддержать и Алешку, и самого автора.

– Федор Матвеич, там у вас много всяких протоколов, документов, а самое главное за ними прячется.

Матвеич сердито сложил листочки в стопочку, пришлепнул ее ладонью:

– Вам же хуже!

Он посидел молча, задумавшись. А потом начал рассказывать. Медленно, не подбирая слов. Они у него как-то сами становились на свое место. И связывались между собой в плавный, яркий рассказ…

– Такое, ребятки, плохое дело случилось. Жестоко ограбили квартиру одного известного и знаменитого человека. Я вам его не назову, скажу только, что этот человек был гордостью нашей страны…

И зазвучали, глухо и размеренно, голоса из прошлого.

Вот только мы тогда еще не знали, что это прошлое перекинулось в наше настоящее и бесшумно, угрожающе бродит вокруг дома. Выбирая удобный момент, чтобы настоящее не стало будущим…

– Этот великий человек был известен всему миру. И по всему миру ездил, на гастроли. И везде его принимали с восторгом и дарили всякие подарки. Поэтому постепенно у него накопилась коллекция редких и очень дорогих вещей.

А человек он был открытый, доброжелательный и подарков от людей не прятал. Многие знали об этих его сокровищах. Я вот помню, были у него уникальные шахматы, ему подарил их премьер-министр одной страны.

– Из золота, что ль, шахматы? – спросил Алешка.

– Не только. Шахматная доска – из ценнейших пород дерева, а фигурки – ты угадал – золотые. Головки у фигурок – жемчужные. У черных – черный жемчуг, у белых – розовый. А короны у королей и ферзей – из бриллиантов.

– А ферзя – это кто? Фамилия такая?

– Королева.

– Королева Ферзя. – Алешка как бы на вкус попробовал это сочетание. – Клево звучит. А дальше?

– А дальше очень грустно. И гнусно. Квартиру великого человека ограбили. Когда он был на гастролях. Ограбили мастерски. И все самое ценное из квартиры исчезло. И не осталось никаких следов.

– Даже отпечатков пальцев на полу? – спросил Алешка, вспомнив молодость.

– Никаких отпечатков! Вор работал в перчатках.

– А вы бы собаку привлекли. Мухтара.

– В том-то и дело, что кражу обнаружили только через неделю. Тут уж даже Мухтар след не возьмет.

– Вы, конечно, растерялись…

– Мы, конечно, не растерялись. Мы, конечно, начали работать. По крохам, по капелькам стали собирать информацию. Сортировать ее и анализировать.

Рассказ Матвеича становился все интереснее. Не то что в письменном виде.

– Первую наводку нам дал наш эксперт-криминалист. «Ищите, ребята, – сказал он, – великого мастера по чужим замкам». Дело в том, что в стальной двери ограбленной квартиры стояли редкие в ту пору японские замки. Подобрать к ним ключи или отмычки было невозможно. И кроме того, если кто-то посторонний смог бы отпереть один замок, то остальные два автоматически блокировались.

– Вторую наводку нам дал тот же эксперт. «Этот парень разбирается в электронике. Сигнализацию он отключил профессионально…» Ну и дальше, собрали мы все, что накопали, как говорится, до кучи. Нарисовался нам предполагаемый облик преступника. Умелец по замкам, знаток электроники, неоднократно судимый; недавно освободился по отбытию наказания. И вот по своим каналам, по картотекам отобрали мы подходящие кандидатуры. И стали их кропотливо проверять. А было их около ста человек.

Матвеич отхлебнул остывшего чая, помолчал, видимо, вспоминая ту тяжелую работу.

– Да, значит, сортируем. Отпадает, отпадает, отпадает… Этот, к примеру, порвал со своим черным прошлым, этот уже опять сидит (сел еще до кражи), этот лечится в больнице, а вот эти, хоть и подходят по всем параметрам, но в Москве в то время не были – железное алиби…

– А вам надо было еще, знаете, что… – начал было советовать Алешка. И Матвеич его тут же понял:

– Сделали, Леша, сделали! В первую очередь! Составили подробное описание всех похищенных вещей и предметов и разослали по всей стране, во все отделения милиции. Надеялись, что где-нибудь что-то из украденного, как мы говорим, всплывет. Ведь ясно же, что этот окаянный жулик не для того все эти чудеса украл, чтобы у себя дома по полочкам расставить. И любоваться на них весенним вечером. Для него это были деньги. Чтобы не ходить каждый день на работу, а ходить каждый день в ресторан – на большее у него фантазии не хватало. Но нигде, ребята, ничего не всплывало. Жулик оказался терпеливым…

– Не спешил в ресторан, да? Решил затаиться, пока все утихнет.

– Точно.

…За этим интересным рассказом мы и не заметили, как наступил поздний вечер. В открытое окно потянуло прохладой и сыростью. И было очень тихо, даже сосны не шумели своими кронами. Только лягушки где-то на берегу квакали.

– И мы продолжали работать. Просеяли, как говорится, всех подозреваемых, проверили каждого. И сошлось все на одном – на Окаянном Гансе. Он и умелец был – золотые руки, и в электронике разбирался, и в Москве, по нашим данным, как раз находился в то время, когда была совершена кража. Объявили мы его в розыск и… – Тут Матвеич спохватился: – Батюшки, время-то! Отбой на судне! Марш по койкам!

– Ну вот, – надулся Алешка, – на самом интересном месте затормозили.

– Завтра доскажу, – пообещал отставной Матвеич. – Впереди еще много интересных мест.

Потом мне эти слова припомнились. Еще как!

Мы пошли умываться, а Матвеич стал стелить себе постель на тахте.

– Дим, – шепнул мне Алешка, яростно натирая сухую мордашку полотенцем, – надо ему сказать «спокойной ночи». Понял? – И он мне подмигнул.

Я ему – тоже, хотя и ничего не понял. Вернулся в комнату. Алешка бесшумно шевелился где-то за моей спиной.

– Спите хорошо, – сказал я, – товарищ полковник.

– Лучше – капитан, – ответил Матвеич, взбивая подушку. – Мы с вами вроде как на корабле.

Ага, подумалось мне, на эсминце «Задумчивый». Который задумался так, что несется на всех парах, сам не зная куда.

Когда я поднялся в рулевую рубку, Алешка был уже там. Он сидел на рундуке, а на его коленках лежала Матвеичева рукопись.

– Я ее спер на время, – объяснил Алешка. – Сейчас дочитаем самое интересное. Ведь мы этого достойны?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Слушай. – И Алешка, с трудом разбирая почерк полковника милиции (или капитана корабля), прочел: «В результате осуществления оперативно-разыскных мероприятий было установлено местонахождение подозреваемого Гансовского. Оперативная группа выехала в адрес, задержала вышеуказанного гражданина Гансовского и произвела обыск в его доме. Никаких улик, свидетельствующих о причастности подозреваемого Гансовского к краже в квартире гражданина О., не было обнаружено». Интересно? – спросил меня Алешка кислым голосом. – Читать дальше?

– Мы этого не достойны, – ответил я. – Лучше пусть сам автор расскажет нам об этом самом гражданине подозреваемом.

– Да, – вздохнул Алешка и положил рукопись на стол, – писатель из Матвеича пока не получился.

Я погасил свет и нырнул под одеяло. Алешка зачем-то подошел к иллюминатору и ровным голосом доложил:

– Огонек-то опять горит.

– Давай спать, Лех. Пусть горит.

Через некоторое время я услышал сквозь сон шлепки босых ног по полу и ровный Алешкин голос:

– Огонек-то погас.

Но я уже провалился, как пишут в старинных романах, в пучину сна.

Утром из этой пучины меня выхватил все тот же ровный голос:

– Дим, а вокруг дома всю ночь кто-то ходил.

Пучина сна мгновенно оказалась где-то очень далеко позади. Будто ее и не было вовсе. Я сбросил одеяло и вскочил на ноги.

– Кто ходил?

– А я знаю? – Алешка стоял возле окна.

– Что же ты меня не разбудил?

Алешка усмехнулся:

– Чтоб ты не испугался.

– А ты не испугался? – Меня эти усмешки и насмешки здорово задели.

– Я не боялся, – важно ответил Алешка. – Я наблюдал.

– И что ты там наблюдал? – Я стал одеваться и обуваться.

– Ничего, – Алешка пожал плечами. – Очень темная ночь была. Ничего не видно.

Здорово! Но малопонятно. Кто-то ходил, но никого и ничего не видно. Темная ночь.

– Дим, – вполголоса посоветовал Алешка, – ты ногами-то не очень топай. Матвеича разбудишь. Пять часов всего-то.

Этого еще не хватало! Я взглянул на часы – точно, десять минут шестого. И я стал разуваться и раздеваться, пыхтя от злости.

– Да ладно, Дим, – с вежливой хитрецой сказал Алешка, – раз уж ты так рано проснулся, пойдем на рыбалку. – Он хихикнул. И я понял, что дело вовсе не в рыбалке.

Мы осторожно спустились вниз, Алешка тихонько положил на место рукопись. Матвеич крепко спал. Ему, наверное, снился героический эсминец «Задумчивый». Или «Заспанный».

Мы выскользнули за дверь, остановились на капитанском мостике.

Утро было прекра-а-а. Это Алешка так сказал. Но так и было на самом деле. Солнечно, прохладно. Везде блестит роса. Нежно попискивают еще не совсем проснувшиеся птички.

Алешка спустился по ступенькам и подошел к заборчику, вышел за калитку. Позвал меня:

– Иди сюда. Посмотри налево и направо. Ты этого достоин.

Он оказался прав. От калитки в обе стороны тянулся в траве заметный след. Чуть примятая трава и сбитая с нее роса. Будто в самом деле кто-то ходил здесь кругами.

Мне стало неуютно.

– Понимаешь, Дим… Я сначала заметил, что на карьере погас огонек. А потом я заметил огонек возле дома. Кто-то курил, Дим. Только очень осторожно – я случайно заметил, один раз.

– Надо Матвеичу сказать, – выдал я первое, что пришло в голову.

– А он скажет: «Вот не думал я, что у Сережи такие трусоватые детки. Собачка мимо пробежала, а они чуть не об… Об это самое».

– Собачки осторожно не курят, – заметил я с обидой.

– Собаки вообще не курят. – И без всякого перехода: – У меня есть один план. Поможешь?

– А что нужно делать? – поинтересовался я. – Если сидеть всю ночь в засаде, на крыльце, я не согласен.

– Сидеть пока не надо. Надо сходить.

– На карьер?

– Как ты догадался? Пойдешь?

– А при чем здесь карьер?

– При том! – Алешка начал злиться. – При том, что сначала там огонек погас, а потом здесь он вспыхнул!

Ну и логика!

Но я еще и рот не успел открыть, а Лешка добавил:

– Ты что думаешь, у Матвеича врагов нет? Да у него их полно!

Вот тут мне захотелось домой. Или чтобы папа приехал. Но мы ведь не трусоватые. Мы ведь дети Шерлока Холмса. Полковника милиции Оболенского.

– Ладно, – сказал я, – пошли.

– Сначала на рыбалку, – обрадовался Алешка. – Наловим свежей рыбки, и ты ее нажаришь для Матвеича. Он ее обожа-а-а…

Мы так и сделали. Натаскали полведра окушков. Матвеич был сча-а-а… А после завтрака велел нам уложить оставшуюся рыбку в пакет – напомнил, что мы идем сегодня к тетушке Тильде с ответным визитом.

– И баночка хорошего кофе у меня в запасе есть.

– А я ей цветов где-нибудь нарву, – подхватил Алешка. – У каких тут соседей красивые цветы водятся?

– Цветов не надо! – испугался Матвеич. – У нее их полно. На подоконниках.

Домик тетушки Тильды был тоже похож на скворечник. Но одноэтажный, с терраской. За ее стеклами белели занавесочки в синий горошек. А возле крыльца стояла ржавая железная бочка, в которой ярко полыхали какие-то махровые цветы. Прямо охапка. Или даже две.

Когда мы вошли в калитку, в доме послышалось робкое тявканье, а в дверях появилась тетушка Тильда с улыбкой на устах.

Она сильно нам обрадовалась, величаво сошла по ступенькам и протянула Матвеичу руку в перчатке для поцелуя, а Димитрия с Алексом приветливо, но ощутимо потрепала по головам.

– Это чуде-е-е… Это волни-и-и-тельно. Прошу к моим пенатам.

Алешка вопросительно посмотрел на меня: что за фишка такая, эти… «пенальти»? Потом объясню, ответил я ему взглядом.

Комнатка в доме была скромная, без излишеств. Правда, ее стены были излишне увешаны выцветшими театральными афишами. На них, в списках актеров, мелькала фамилия Дамы Безе. А на одной афише даже была очень похоже нарисована она сама в старинном платье с высоким воротом и с какой-то вазой в руках.

Зато в комнате было много цветов. Они вовсю цвели на подоконниках. Еще там были две полки. Одна с книгами по всяким театральным искусствам, а на другой стоял красивый бронзовый подсвечник и… ослепительно белый человеческий череп.

Возле окна стояло большое старинное кресло, в котором, свернувшись в мохнатый клубочек, дремала собачка в виде пожилой болонки.

– Знакомьтесь, – тетушка Тильда высморкалась и махнула платком в сторону кресла. – Это Атос!

Этот старый белый лохматый Атос совсем не был похож на бравого мушкетера. Даже когда был молодым. И, видимо, тетушка Тильда это понимала. Потому что тут же объяснила:

– Я назвала его в память о своей первой любви. Мы ставили на театре «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Вот Димитрий знает… И моя первая любовь играл блестящего Атоса. Я безумно полюбила его.

– И вы на нем женились? – с интересом спросил Алешка.

Тетушка Тильда высморкалась и смахнула слезку со щеки:

– Нет, милый, этого не случилось. Он подарил мне неземной взор, но руку и сердце не предложил. К тому же он был много старше меня. – Она снова промокнула слезинку. – И его уже давно нет на этом свете…

– Жаль, – вздохнул Алешка. И показал на полку: – Это его череп, да?

– Ну что ты! – Тетушка Тильда испуганно вздохнула. – Это череп королевского шута Йорика. Из великой трагедии Вильяма Шекспира «Гамлет». Вот Димитрий помнит… – Она закатила глаза, заломила руки и протянула трагически: «Бедный Йорик!» – Вздохнула: – Мне этот череп подарили, когда провожали на пенсию. Это было так волни-и-и-ительно. И трогательно.

Матвеич в нашем разговоре не участвовал. Он, наверное, уже не раз слышал эти волнительные и трогательные воспоминания. Поэтому он сразу же ушел на кухню разогревать жареных окушков и варить кофе.

А в комнату важно вошел громадный черный кот с белым пятнышком в виде галстука бабочкой на груди. Он мимоходом небрежно потерся о наши ноги и, воинственно задрав хвост, прошагал к креслу. Уселся напротив него и требовательно уставился своими круглыми зелеными глазами на бедняжку Атоса. Атос застенчиво вильнул хвостиком, вздохнул и, покорно кряхтя, спустившись задом с кресла, ушел в угол и улегся на подстилку.

Кот прыгнул в кресло, свернулся в клубок на нагретом месте, зажмурился и довольно замурлыкал.

– Это Гамлет, – представила его тетушка Тильда. – Я назвала его в память о своей второй любви. Сеня Марковский был великоле-е-е… в этом образе. Я полюбила его без ума. Но…

Алешка кивнул с пониманием:

– От него тоже остался один череп?

– Ну что ты, Алекс! У него до сих пор прекрасная большая седая голова. Он изредка навещает меня.

И тут почему-то тетушка Тильда бросила тревожный взгляд на красивый подсвечник рядом с белым черепом бедного Йорика.

Из кухни донесся аромат жареной рыбы и вареного кофе. И голос Матвеича:

– Прошу к столу!

Когда мы пришли на кухню, тетушка Тильда всплеснула руками и даже посморкаться забыла.

– Это чуде-е-е… С каким вку-у-у…

Да, Матвеич постарался от души. Кроме рыбки и кофе он, оказывается, захватил из дома колбаску, сыр и баночку маслин.

– А что у меня есть! – воскликнула тетушка Тильда и достала из стенного шкафчика бутылочку вишневой наливки. И похвалилась: – Сама ее создала! Но это для взрослых. А детям мы заварим великолепный чай.

Из того же шкафчика она достала красивую фирменную банку с чаем.

– Настоящий английский! Я сама его заварю. У меня свой рецепт. Просто изуми-и-и!..

(Баночка была красивая. Но чай в ней тетушка Тильда держала самый обычный, очень недорогой. И это было трогательно.)

Но особо трогательно было то, как она ела рыбку. И колбаску. Она все время откладывала на блюдечко самые лучшие кусочки для своих любимцев. Которые уже тоже оказались на кухне. Кот Гамлет – нахально, просто-таки на столе, а песик Атос – скромненько, в уголочке.

…В общем, Димитрий и Алекс прекрасно провели время в обществе хороших людей. Тетушка Тильда даже спела нам два старинных романса своим немного гнусавым голосом, а дяденька Матвеич аккомпанировал ей на гитаре с пышным алым бантом на грифе.

Все было очень здорово. Но как пишут в старинных романах, в моем сердце затаилась неясная тревога. Будто среди нас незримо присутствовал кто-то еще. И не хороший, и тем более не прекрасный…

Вернувшись домой, мы немного прибрались в комнатах, я приготовил обед, а Матвеич сел писать свои мемуары.

– Мы прогуляемся, – сказал ему Алешка. – Вдоль берега. Вдали от карьера.

– В пять пополудни быть на палубе, – не оборачиваясь, отозвался Матвеич. – Проведем сеанс связи с нашей базой. – И объяснил: – С вашими родителями. Доложим обстановку.

– Доложим, – сказал Алешка. – Мы пошли.

Он зачем-то захватил авторучку и листок бумаги и повел меня на берег озера, к лодке.

– Чтоб следов не оставлять, понял? И чтоб можно было по-быстрому смыться.

– От кого? – удивился я.

– От кого-нибудь, – очень четко и доступно моему уму пояснил Алешка.

Так уж в нашей семье сложилось, что когда Алешка берет руководство в свои руки, никто не решается с ним спорить. Никто, даже папа, ему не возражает. Все стараются поскорее исполнить его указания. Чтобы поскорее отвязаться…

Так и я. Себе дороже с ним спорить и требовать разъяснений. Все равно, пока не сочтет нужным, не объяснит.

Мы выгнали лодку на чистую воду и поплыли вдоль берега. Слева от нас – стена камышей, справа – безбрежная гладь озера. Под нами – синь воды, над нами – синь неба. С ярким и жарким солнцем посередине.

Я греб не спеша, с удовольствием. Алешка молча сидел на носу и смотрел вдаль. Вернее – вдоль. Вдоль берега. Что-то высматривал. Но что уж он там высматривал, мне неизвестно, я сидел спиной к нему и только изредка оборачивался, сверяя направление.

– Правое табань, левое загребай, – вдруг скомандовал Алешка. – Так держать.

Лодка плавно вошла в устье небольшого ручья. По его берегам тоже стоял стеной непроходимый камыш.

Мы шли все медленнее. Ручей становился все уже и мельче, весла уже задевали камыш. Я уложил одно весло на днище лодки, а другое использовал как шест, стоя на корме.

Вскоре лодка стала цеплять дно ручья.

– Все, – сказал Алешка. – Высаживаемся. Весло с собой возьми.

Тут уж я совершенно прибалдел:

– Лодку тоже за собой потащим?

– Лодку оставь, – серьезно сказал Алешка. – А весло забери. Для самообороны.

Я промолчал, взял весло и вылез из лодки.

Алешка уверенно зашагал впереди. Видать, уже разведал дорожку. Тайную тропку проложил. Раздвигая камыши, он топал к какой-то цели, известной лишь ему одному. Но я уже начал догадываться – мы шли к карьеру, кратким путем. А если еще точнее, то к загадочному стойбищу песчаного дикаря. Только вот зачем? Колотить его веслом по башке? А за что? За то, что он мирно спит в своей пещере под сиротским одеяльцем и варит на костре немудреную похлебку? Или за то, что роняет патроны?

Вскоре мы выбрались на край карьера и приблизились к оврагу, где пряталась в его недрах загадочная пещера.

– Стоп! – тихо, но решительно скомандовал Алешка. – Наблюдаем. Ложись!

Я прислонил весло к деревцу и послушно улегся рядом с Алешкой на теплый песок, покрытый редкой травкой. С этого места хорошо просматривался костер, которого, собственно, сейчас не было, а просто вился легкий дымок над углями и золой, и кустик, что скрывал ход в пещеру.

– И долго мы будем здесь валяться? – прошептал я.

– Сколько надо. Терпи. Я ведь терплю.

Мы потерпели еще с полчасика.

– Спит, – сказал Алешка. – Дим, я уже точно знаю, что он – ночной человек. Ночью он где-то шляется, а днем отсыпается.

– Это его дело! – рассердился я. – Пусть себе шляется, где ему нужно, и спит, когда ему хочется.

Алешка прерывисто вздохнул. В этом вздохе сложились недовольство и возмущение. В смысле: как можно не понимать такой простой вещи!

Можно. Это я знал точно. Я, кстати, и сам не прочь поспать после обеда часок-другой. А можно и третий…

– Пора, – сказал Алешка. – Дим, ты подбирайся к пещере и затаись там. Понял? Если он вдруг проснется и вылезет…

– Веслом по башке? – догадался я. – Не буду.

– Будешь, – уверенно сказал Алешка. – Еще как будешь, если он на тебя нападет. Пошли!

Я послушно занял свой пост возле входа в пещеру, приставив весло к ноге вроде ружья, а Лешка начал бродить вокруг кострища, внимательно разглядывая землю. Потом он присел на корточки и стал что-то делать. Что именно – с моего поста не было видно. Может, взрывное устройство закладывает? С него станется…

В пещере было тихо. Ни храпа, ни вздоха, ни шевеления. Может, там и нет никого?

Я положил весло на землю и осторожно спустился в ямку. Постоял, прислушиваясь. Тишина. Сделал несколько шагов внутрь. Тихонечко заглянул. Когда глаза привыкли к полутьме, различил спящего на одеяле человека в камуфляжной форме. Лица его я не видел, он лежал отвернувшись от входа. Видел только стриженый затылок с седоватыми волосами. А вот на чурбачке рядом с изголовьем кроме свечи, сигарет и зажигалки лежал пистолет Макарова. Слабенькое, конечно, оружие против моего увесистого весла.

Все-таки надо сообщить об этом человеке Матвеичу. Пусть разберется с ним. Кто он такой, почему прячется в пещере и что он делает по ночам? Да еще с пистолетом.

Так же бесшумно я вернулся на свой пост. Алешка уже махал мне из кустов и делал сердитое лицо.

– Ты чего там застрял? – возмущенно прошипел он, запихивая в карман джинсов сложенный листок бумаги.

– У него там пистолет, – сообщил я. – На тумбочке.

– Класс! Ты догадался его спереть?

– Догадался, – усмехнулся я. – Но не спер. Он проснулся и открыл по мне огонь. На поражение.

– Остроумный у меня старший брат, – фыркнул Алешка. – Весь в меня. Он тебя куда-нибудь ранил?

– Фиг ли ты все это затеял?

– Не ори. Дяденьку разбудишь. Пошли домой. У нас сегодня связь с Москвой. А на фиг надо – узнаешь завтра утром. И ахнешь!

Впору хоть сейчас ахнуть…

Домой мы вернулись надутые друг на друга. Но звонок родителей нас помирил. Мы опять поняли, что они не только за нас беспокоятся, но и по нам (или по нас?) скучают.

Сначала я разговаривал с папой. По-деловому. А потом Алешка вырвал у меня мобильник и завизжал:

– Пап, дай маме трубку! Ты все равно ничего не запомнишь. Мам! У нас все здорово! Запоминай! Привези хороший кофе – это раз. Какой-нибудь ароматный «Гранд». И собачий корм. И кошачий. И букет цветов для Дамы Безе. Только это не композитор, не спутай. Это такая классная тетка с насморком. Под зонтиком в перчатках. Она, мам, очень одинокая. Ее никто не любит. Только Матвеич и Димитрий с Алексом. И еще один старик Морковкин. Но он еще не череп. А эта Матильда совсем одна. У нее только Атос, Гамлет и бедный Юрик. Это такой череп на полке. Ты все запомнила?

– Конечно, – спокойно ответила мама. – Привезти череп Атоса, собачий букет цветов с насморком и классную тетку Морковкину. Правильно?

– Ты у нас самая умная! А папе скажи, чтобы привез свой пистолет. Патроны у нас есть. Мы их в лесу собираем.

Матвеич выхватил у него трубку и слабым голосом попросил:

– Приезжай, Сережа. Они, кажется, вышли из-под контроля. Лешка опять рвет трубку.

– Пап! Ты не бойся! Димка сейчас будет делать ужин, а я пойду копать огород. Мы этого достойны. Пока!

Матвеич сидел на тахте, уронив бессильно руки. Опустив голову.

– Какой огород? – спросил он устало.

– Цветочный, – спокойно объяснил Алешка. – У вас столько травы, а цветов нет. Тетушка Тильда даст мне этот… как его? А! Рассадник!

– Рассаду, – Матвеич поднял голову. – А зачем?

– У вас ни одного цветка нет. Кому-нибудь надо подарить – а нечего. Я сейчас там у вас все перекопаю и насажаю рассадников.

– Рассаду. Это хорошо. Будут цветы. Можно кому-нибудь подарить. А когда Сережа приедет?

– Еще не скоро, не волнуйтесь. В выходные. Тридцать пятого июля. Успеем.

– Ладно. – Матвеич покивал головой. – Подарим Сереже рассадник. Он будет рад. Иди, Леша, копай ужин.

Если я и раньше ничего не понимал, то уж теперь вообще в стену уперся. Рогом. Даже голова заболела. И я пошел на кухню. Копать ужин.

А Лешка взял лопату и пошел делать огород. Для цветочного рассадника. Вроде укропа в виде редиски. Чтоб кому-нибудь салат подарить.

На кухне я немного успокоился – дело привычное и приятное. Только все время поглядывал в окно. На нашего юного огородника. Он вовсю работал лопатой, вдвое выше его самого. Ковырял землю. Делал в ней ямки. А потом зашел на кухню, забрал пластиковый пакет и пошел к тетушке Тильде за «рассадником».

Если у него что-нибудь вырастет, то я поверю в зеленых инопланетян.

Тем не менее, успокоившись, я нарезал соленые огурцы, обжарил чуток почки с колбасой, почистил картошку и сварил классный рассадник. То есть рассольник. Даже Матвеич оторвался от своих мемуаров и пришел на кухню «немного понюхать». Но я ему даже пробу снять не дал – за ужином, и все! Дисциплина на корабле.

Тут Алешка постучал в окно камбуза:

– Дим! Ты скоро? Закругляйся.

– А что?

– А то! Кто воду будет таскать? Гамлет с Атосом? Или бедный Юрик своим черепом? Надо цветы поливать. А то они не взойдут.

Я еще раз снял пробу с рассольника и вышел на улицу. А там уже наступил теплый летний вечер. В синем небе мелькали ласточки, над деревьями, в большой высоте, загорались звезды, а солнце уже опускалось по ту сторону озера прямо в лес. Самое время поливать цветы. Чтобы они взошли во всей красе на рассвете.

Колодец был за домом, где кончался участок и начинались заросли камышей. Вода в нем была ледяная. Но все равно было приятно, когда она плескалась из ведер на ноги.

Алешка командовал:

– Сюда лей. Побольше. Вот в эту ямку. Не жалей воды, Дим. Мама говорит, чем больше воды, тем суп наваристей.

Мама, по-моему, совсем наоборот говорит. Но мне воды не жалко. Хотя, по правде сказать, Алешкин огород – это душераздирающее зрелище. Наковырял ямок, напихал в них какие-то травяные стебельки и подвязал их к прутикам.

– Чтоб не завалились, – объяснил он мне. – Принеси лейку, теперь полить надо.

Лейку я принес. И, что самое главное, Алешка отобрал ее у меня, наполнил и потащил за забор. Теряя по пути кроссовки без шнурков, они у него на подвязку рассады пошли.

– Деревья будешь поливать? – усмехнулся я. И пошел следом.

Алешка поливал не деревья. Он поливал, очень обильно, чуть заметную тропочку в траве. Где, по его мнению, кто-то бродил ночью.

– Это что? – тупо спросил я.

Алешка пригляделся к блестящим в траве лужицам и сказал:

– Следственный эксперимент. Сейчас вода, а к ночи будет грязь. – И взглянул на меня, ожидая восторженных похвал.

Не дождался. Я повернулся и молча пошел в дом. Алешка обиженно затопал следом. А большая пустая лейка колотила его по мокрым и грязным ногам. И по кроссовкам без шнурков.

После ужина чай никто пить не стал. Все попросили вместо чая еще по мисочке рассольника.

– Избалуешь ты нас, Дима, – сказал Матвеич, постукивая ложкой.

– Это еще что, – сказал Алешка. – Вот у меня рассадник вырастет, он нас таким укропом кормить будет!

Тут кто-то постучал в окошко, высморкался и сказал протяжно:

– А это опять я! У меня большая радость! Сеня приехал! На два дня. Это прекра-а-а… Это изуми-и-и… Я сча-а-а!.. Завтра вас жду на банкет. На свежем воздухе. Будет шашлык. С кетчупом. – Тетушка Тильда сияла в открытом окне, как парадный портрет в раме. – Алекс, ты посадил резеду?

– Посадил. И полил четыре раза. А у нас рассольник. Мы такой рассольник наварили!

– Что ты имеешь в виду? – Тетушка заглянула в платочек.

– Он имеет в виду, – популярно объяснил Матвеич, – что кетчуп будет только завтра, а рассольник имеется уже сегодня. В большом количестве.

– И в качестве! – добавил Алешка.

– А как же Сеня? – растерялась немного тетушка.

– Сене не хватит! – Алешка заглянул в кастрюлю и решительно брякнул крышкой.

– Тогда я прямо в окно, можно?

На подоконник лег драконистый веер, на пол шмякнулся зонтик, мы с Матвеичем подхватили тетушку Тильду под руки, и она впорхнула в комнату через окно. Как ночная бабушка. То есть бабочка.

Когда я отнес пустую кастрюлю на кухню, она (бабушка, а не кастрюля) пожаловалась:

– А я ноги промочила. Очень сыро у вашей калитки оказалось.

– Это плохо, – сказал Матвеич и полез в шкаф за шерстяными носками. – При вашем насморке простужаться нельзя. Переобувайтесь.

– Очарова-а-а!.. – запела тетушка Тильда, любуясь своими ногами в толстых белых носках до колен. – Я прямо как Снегурочка.

– На пенсии, – шепнул мне Алешка.

– Только я теперь в туфли не влезу.

Матвеич принес ей свои сапоги.

– Преле-е-е!.. – запела она дальше. – Я прямо Кот в сапогах.

Алешка открыл было рот, но я наступил ему на ногу. Он пискнул и смолчал. Только хихикнул.

– Мы вас проводим, – предложил Матвеич. – Уже стемнело.

– Но зато такая луна! Очарова-а-а… И Сеня меня ждет. Вы сейчас на него посмотрите. Я вам его покажу.

Мы вышли из дома. И пошли смотреть Сеню. Как новый сериал.

На улице уже была почти что ночь. Звездная, с луной, но довольно темная.

– Осторожно, мальчики, – сказала тетушка Тильда, когда мы вышли за калитку. – Здесь совершенно изуми-и-и-тельная лужа.

Мы обошли изумительную лужу искусственного происхождения и направились к скворечнику Безе. Матвеич вел ее под руку. Она что-то беззаботно напевала. Про луну. И трели соловья. Алешка хихикал. Я был задумчив – кому нужна эта лужа? Кораблики пускать? Так у нас целое озеро под рукой.

Скоро засветились окошки в доме тетушки Матильды. А в одном из окошек – силуэт.

– Красавец, да? – спросила нас тетушка. – Народный артист Марковский. Вообще-то он не Марковский, а Морковкин. Марковский – это его сценический псевдоним, так благозвучнее, правда?

– Морковкин? – переспросил Матвеич. – Знавал я в старое время одного Морковкина. Коллекционер, собирал и старину, и современные раритетные вещи.

– И мой Сеня – тоже коллекционер. – Это она сказала очень гордо. Будто он не коллекционер, а по крайней мере – дважды космонавт. И вдруг у нее вырвалось совсем другим тоном: – Даже надоел немного. Вот и он, во всей красе.

В квадрате окна этот Морковкин был прекрасно виден. Как в телевизоре. Действительно, большая седая голова. Вовсе не череп. Он стоял перед полками с рюмкой в руке. И то ли подсвечником любовался, то ли черепа боялся.

– Правда, хорош? Красавец!

Красавец повернулся лицом к окну. Ну, я бы не сказал, что он красавец. Щеки у него висели почти до плеч, под глазами какие-то грустные мешочки, и взгляд как бы виноватый. В то же время мне показалось, что я его где-то уже видел. Какое-то сильно знакомое лицо.

Я вгляделся… И меня осенило! В нашем доме, в соседнем подъезде. Сенбернар Вася. Такая же большая седая голова, висячие щеки, грустные глаза. Вылитый сенбернар этот Морковкин.

– Да и зовут его похоже – Сеня, – шепнул мне в ухо Алешка. Который, оказывается, тоже «опознал» народного артиста Морковкина. – Сеня Бернар.

И Матвеич деликатно кашлянул в кулак, признавая в артисте Марковском коллекционера Морковкина…

В этот вечер Матвеич не стал продолжать свой рассказ про Окаянного Ганса. Он почему-то часто задумывался, хмурился и время от времени что-то ворчал себе под нос.

Алешка тоже был молчалив и все поглядывал в окно, за которым природа укладывалась спать.

А я не страдал задумчивостью. Нарезал небольшими кусочками черный хлеб, поджарил его в подсолнечном масле. Надавил чесночок, смешал его с майонезом и выложил по кучке на каждый гренок. И позвал «задумчивых» пить чай.

Несмотря на свою озабоченность, они вмиг смели всю горку гренков и вопросительно посмотрели на меня.

– Маловато было, – намекнул Алешка, а Матвеич его поддержал.

– Кушать надо умеренно, неторопливо и вдумчиво, – напомнил я. – Особенно перед сном.

– Федор Матвеич, мы ему отомстим!

– А как? – Матвеич растерялся.

– А очень просто. Я там урюк… то есть укроп посеял. Вот как он вырастет, как мы его соберем, килограммов сто…

– То что? – спросил Матвеич.

– Мы его весь съедим, а Димитрию не дадим.

– Килограммов сто, говоришь? – Матвеич призадумался. – Мне столько укропа не съесть. Я все-таки не корова.

– А я вам помогу. Я свои пятьдесят маме отвезу. Она съест.

– Знаешь, Леш, – осторожно начал Матвеич, – твоя мама, она очень симпатичная женщина. Она совсем не похожа…

– На корову, что ль? Папа называет ее ласточкой. А она говорит: «Отец, это уж слишком».

Пока они там выясняли, чем корова отличается от ласточки и сколько кэгэ укропа они могут съесть за ужином, я собрал посуду, отнес ее на кухню, помыл и сказал, что иду спать.

– Он устал, – пояснил Алешка Матвеичу. – Он всегда, когда что-нибудь натворит, сразу спать ложится. Чтобы не попало.

Вообще-то это Алешкина привычка. Он знает, что мама никогда из папиных рук не примет его офицерский ремень, если он уже заснул. Лешка заснул, конечно, а не папа. Впрочем, какая разница. Важен ведь результат.

Ладно, я завтра утром сварю им овсянку. «Не угодно ли, сэр?» Только вот куда ее потом девать? Они съедят, морщась, по чайной ложке, а что я буду делать с целой кастрюлей каши? Ведь собаки у нас нет. И поросенка тоже.

Утро вечера мудренее… Сказал кто-то и быстро уснул. Я так и сделал. И никто мне не мешал. Только время от времени кто-то подходил босиком к окну и шептал: «Так, огонек горит… Так, теперь он погас… А спать хочется…» И длинный зевок со звонким лязгом зубов. И потом еще, что-то вроде ворчания Бабы-яги: «Сам улегся на мягкой раскладушке, а младший брат – на деревянном сундуке. И еще голодом морит…»

Едва я отвернулся к стенке, как кто-то дернул меня за ухо.

– Пошли!

Я открыл глаза. Было уже утро. В окно заглядывало солнце, а возле моей раскладушки приплясывал босыми ногами Алешка. От нетерпения. В одной руке у него был лист бумаги, в другой – авторучка. А чем же он меня за ухо дернул?

Спустив ноги на пол, я зевнул от всей невыспавшейся души и спросил недовольно:

– Куда пошли? В школу?

– Тебе бы только учиться! – возмутился Алешка. – Других интересов у тебя нет! А кто капкан будет проверять?

– Почтальон Печкин, – я еще не проснулся. – Какой еще капкан?

– Мокрый!

Тут я вспомнил, что Алешка зачем-то поливал тропку за калиткой. И он еще загадочно сказал: «Днем – лужа, вечером – грязь». А что тогда утром? Сто кэгэ укропа?

– А который час? – спросил я и опять зевнул во всю ширь.

– Уже поздний, Дим. Полшестого. Вставай!

Я нашарил под раскладушкой тапочку и запустил ее в Алешку. Он увернулся, и тапочка глухо стукнулась в стену. Точнее – прямо в штурвал.

– Эй там, наверху! – раздался снизу голос Матвеича. – А ну не баловать со штурвалом.

Я открыл рот, Алешка захлопал глазами.

– Интересно, Дим… А как он узнал? У него, что ли, там телескоп?

– Перископ, – поправил я.

– Ща проверим. – Алешка расстегнул кобуру и выхватил из нее пистолет.

Никакой реакции снизу.

Тогда Алешка подошел к штурвалу и пару раз его легонько повернул туда-сюда.

– Я кому сказал! Отставить!

– Понял, Дим? – сделал Алешка свой вывод: – Штурвал трогать нельзя, а пистолет, оказывается, сколько хочешь… Учтем. Проверим!

Мы с такой скоростью «свинтились» вниз по лестнице, что в самом деле едва не врезались в стену. Но спешили напрасно. Матвеич спокойно сидел за письменным столом. Перед ним лежала рукопись и стоял стакан чая. Но ничего похожего на перископ-телескоп рядом с ним не было.

– А как вы догадались? – прямо спросил его Алешка.

Матвеич обернулся:

– Не скажу. Мой секрет. А что вы так рано поднялись? Опять на рыбалку?

– Ага, – лаконично соврал Алешка. – Мы быстренько. Чего-нибудь поймаем и вас покормим.

– Чего-нибудь… Чего-нибудь я есть не буду. Вдруг вы лягушек наловите.

– А что? – обрадовался Алешка. – Их во Франции едят и облизываются. Дим, наваришь лягушек? С чесночком. Я только не знаю, как с них шкурку снимать…

– Тьфу! – Матвеич чуть не выругался. – Иди отсюда!

– И без лягушек не возвращайся, – добавил от себя Алешка.

Когда мы вышли за калитку, Алешка сказал:

– Стой здесь и смотри во все стороны. Чтобы никто нас не заметил. А если кто-нибудь заметит, то сразу…

– Веслом по башке? – догадался я.

И похолодел!

Чтобы «веслом по башке», нужно иметь, по крайней мере, две вещи: башку и весло. Ну ладно, башка какая-нибудь подвернется, а весло… Весло я оставил возле пещеры!

– Ты что остолбенел, Дим? – спросил Алешка. И посоветовал: – Рот закрой, а то живот простудишь.

– Я весло у пещеры забыл.

– Тьфу! – точь-в-точь как Матвеич, высказался Алешка. – Растяпа! А еще старший брат! – И тут же нашел выход: – У лодочника сопрем, я придумал – потом расскажу. Давай, наблюдай во все стороны.

Я стал наблюдать во все стороны с чувством вины, а Лешка прошел немного чуть заметной в траве тропкой и, присев на корточки, что-то опять стал делать, похожее на его действия возле пещерного кострища.

Возился он довольно долго, наконец выпрямился и направился к калитке, держа в руке лист бумаги.

– Что это? – спросил я. – Этюд или эскиз?

Алешка протянул мне листок. На нем довольно здорово был нарисован… след ботинка, со всеми рубчиками. Тут до меня дошло. Криминалисты, чтобы зафиксировать след преступника, заливают его жидким гипсом. Гипс застывает – и получается точный слепок, со всеми подробностями. Улика!

У Алешки не было гипса. След он получил, устроив грязь на тропинке, а вместо гипса этот след просто срисовал. Рисует он здорово, у него точный глаз и верная рука. Только вот зачем все это нужно?

– Сейчас поймешь, – пообещал Алешка, прочитав этот вопрос в моих глазах. – Пошли в дом.

Мы тихонько пробрались в рубку – Матвеич даже не обернулся, так он был увлечен описаниями стародавних оперативно-разыскных мероприятий.

В рубке Алешка положил один листок на стол, достал из-под подушки другой листок, развернул его и положил рядом с первым. И сказал торжествующе:

– Два сапога пара! След в след!

Да, эти рисованные подошвы отличались друг от друга только тем, что одна была правая, а другая левая. Одну Алешка срисовал у пещеры, другую возле дома.

И что получается? Этот пещерный человек днем спит в своей норе, а по ночам бродит вокруг нашего дома! Зачем? Что ему надо?

– Покурить приходил, – усмехнулся Алешка. – В пещере ему курить скучно, вот он сюда и ходит. А может, он боится в пещере ночевать.

Я взглянул на него, снова стараясь понять: дурака валяет или в самом деле что-то сообразил. Алешка отвел глаза. И сказал:

– Мы подумаем об этом завтра. Теперь надо весло добывать. Пока Матвеич не спохватился. Ты одним веслом сможешь грести?

– Запросто. А зачем?

– А мы сейчас поплывем на ту сторону озера. Там же, Матвеич говорил, какая-то лодочная станция. И мы у этого лодочника выпросим на время одно весло, похожее на наше.

– Так он нам и даст весло!

– Еще как! Я как заною: «Бедный я, несчастный, никому меня не жалко! – у него это точно получалось, как у Буратино. – Упустил весло, а наша мамочка волнуется на берегу уже целую неделю. Ждет нас не дождется. Думает, что мы заблудились среди серых волков».

Легенда подходящая, только при чем здесь волки?

– Поплыли, – сказал Алешка. – Заодно Матвеичу лягушек на том берегу наловим, к обеду.

– Почему на том берегу? – тупо спросил я.

– Там они крупнее, Дим, – уверенно объяснил Алешка.

Может, он и прав. В тихий вечер с того берега доносится такое мощное кваканье, будто бегемоты вздыхают.

Я, конечно, не возражал Алешке и не спорил. Потому что с этим веслом – моя вина. В самом деле – растяпа!

Алешка убрал листочки со «слепками» следов под подушку, и мы пошли на озеро. Вернее, на ручей, где мы оставили лодку.

Раздвинув камыши, мы убедились – ручей есть, а лодки… нет!

– Сперли! – ахнул Алешка. – Вот и наловили лягушечек!

Бедный Матвеич… Лягушки – фиг с ними, проживет и без них, а вот лодка… Он и так уже, наверное, три раза пожалел, что согласился «приютить» эту вернадскую шпану в виде Димитрия и Алекса.

– Дим, – понуро предположил Алешка, – может, мы ее плохо привязали. И она поплыла по ручью к озеру. – По мере того как он говорил, в его голосе крепла легкомысленная уверенность. – А у озера, Дим, она, наверное, зацепилась за какую-нибудь корягу и стоит нас дожидается. – Он подумал и добавил: – Как миленькая.

Я не очень-то поверил в эту версию. Но тем не менее согласился пройти по ручью до берега озера. Для очистки совести – ведь лодку-то привязывал я.

Продираясь через камыши, хлюпая ногами в болотной жиже (хорошо, что догадались переобуться в сапоги), мы выбрались на берег озера. Лодка как миленькая не зацепилась ни за какую корягу и нас не дожидалась. Берег был пуст, и озеро пустынно. Только злорадно кричали чайки и зловеще шуршали камыши…

– Ладно, Дим, – вздохнув, утешил меня Алешка, – зато весло добывать не надо.

– Весло… Да, добывать его не надо. Но Матвеичу надо все рассказать. Идем сознаваться…

– Да! – Алешка вытянулся в струнку. – Прямо сейчас! И скажем ему всю правду! Честную!

И он выпалил эту «честную правду» прямо с порога:

– Федор Матвеич, товарищ капитан восьмого ранга, мы вашу лодку утопили!

– Зачем? – Федор Матвеич восьмого ранга не сразу врубился. – Как утопили?

– Очень просто. Там один большой пароход, вроде вашего «Задумчивого», такую волну развел! А Димка не успел лодку носом к волне развернуть, и она захлебнулась.

– Волна захлебнулась?

– Лодка.

– А вы?

– А мы выплыли. И приплыли честно сознаваться. Оно это… чистосердечное признание… От него это… никакой пользы нет.

– А вы не брешете? – Матвеич хоть и занялся литературой, но с нашим приездом все чаще стал употреблять крутую лексику. – Ну-ка, пошли посмотрим.

Алешка даже немного обиделся:

– Вы своим глазам верите, а нашим словам – нет?

– Я иногда, – задумчиво проговорил Матвеич, – даже своим глазам не верю. Пошли.

Тут случилось самое интересное. Такое интересное, что Алешка даже икнул. Лодка, оказывается, тоже выплыла. И стояла как миленькая на своем законном месте. Надежно привязанная надежным узлом к металлическому колышку, надежно вбитому в берег. И больше того, в лодке были оба весла.

Матвеич смерил Алешку задумчивым взглядом с головы до ног:

– Леш, а шутка-то не из лучших, согласен?

Алешка опустил голову, ковырнул землю носком сапога и молча согласился. А потом не очень убедительно объяснил:

– Мы хотели вам приятный сюрприз сделать.

Матвеич осмотрел лодку, пощупал узел на колышке.

– Хороший узел, – заметил он. – Настоящий шлюпочный. И держит хорошо, и отдается быстро. Где это вы ему научились?

– Там, – Алешка махнул рукой куда-то вдаль. Он этот шлюпочный, так же как и я, впервые видел.

– Да, – вздохнул Матвеич. – А как мне было без вас скучно…

Мне показалось, что он хотел сказать что-то другое, более определенное.

– Завтракать-то будем? У меня курица в морозилке скучает.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Курица – это и первое, и второе.

– И третье, – добавил Алешка. – Куриный компот.

– Да, – со вздохом повторил Матвеич, – как же мне было скучно без вас. Особенно без куриного компота.

– Ага, – согласился Алешка. – А когда мы уедем, вы еще больше скучать будете.

– А когда вы уедете? – живо, с надеждой в голосе спросил его Матвеич.

Но Алешка эту его надежду сразу же похоронил:

– Через годик примерно. Нам здесь нравится.

– Мне тоже. – И Матвеич окинул грустным взором красивые окрестности, будто собирался покинуть их ради других мест. Подальше отсюда.

Я сварил бульон со всякими приправами, разделал курицу, мелко порубил ее и смешал с вермишелью, добавил туда томатной пасты. Снял пробу, мне понравилось, можно кормить команду.

Алешка во время готовки вертелся на кухне и трещал без перерыва – версии строил. Договорился наконец до того, что лодку перегнал на место сам Матвеич. Это не мы над ним подшутили, а он над нами. Приятный сюрприз.

– А весло? – спросил я. У меня уже голова от его трескотни заболела.

– Весло? – Алешка немного растерялся. – Весло… я еще не придумал. Но придумаю.

– Ты лучше свой рассадник полей. А то засохнут твои укропы.

– А зачем? – искренне удивился Алешка. – Я ведь их понарошку сажал, для отвода глаз.

Но он все-таки взял ведро и, ворча что-то под нос, пошел поливать свой огород. И поливал очень добросовестно – мне из окна кухни было видно. Если он и дальше будет так ухаживать за своими «понарошечными» посадками, то там не огород разрастется, а болото.

Когда Алешка вернулся, я ему сказал об этом. Он хихикнул:

– Ну и хорошо, за лягушками далеко ходить не придется.

К тетушке Тильде на прием мы в тот день не пошли. Она сама пришла к нам и сказала, извинившись, что шашлык переносится на завтра – приболел Атосик. Не опасно, но ему нужен покой.

Поэтому до вечера мы занимались хозяйственными делами, а потом пошли с Алешкой на берег озера. Это уже стало у нас привычкой. Мы сидели или в лодке, или прямо на берегу, на еще теплом песочке и любовались, как озеро неумолимо затягивается таинственным туманом. Как он клубится, бродит, превращается в какие-то неясные фигуры, которые тут же меняют свои очертания, расплываются.

– Привидения, Дим, – шепнул мне романтически настроенный Алешка. – Поймать бы одного.

– Это еще зачем?

– Пригодилось бы. Вон, смотри, какой подходящий.

В белизне тумана сгустилась темная фигура. Показалось, что это человек, который стоит в лодке и бесшумно подгребает одним веслом. Показалось даже, что он в длинном плаще и не то в капюшоне, не то в какой-то странной шляпе. Призрак Белого озера…

И этот призрак тихо растворился в тумане. Не плеснула вода, не стукнулось весло в борт лодки.

И вдруг из самой гущи тумана послышался громкий кашель и грубый голос, который смачно выругался.

Нам это привидение ловить расхотелось. И мы пошли домой с какой-то неясной тревогой в сердце.

После ужина мы с Алешкой устроились на тахте, и Матвеич продолжил свой рассказ.

– Вообще, – начал он, – этот Окаянный Ганс был очень злобный человек. И во всех своих бедах он винил работников милиции. Считал, что они загубили его молодую жизнь. Судимостей у него было как у Атосика блох. Но виноваты в этом «менты поганые», а сам Ганс – невинно пострадавший. Он так всегда говорил: «Ну, шубенку снял с бабенки, так не замерзла же. А меня – на зону. Ну, машину угнал – так не разбил же, а меня в тюрягу. Ну, квартирку ломанул одного лоха, но ведь не дочиста ее вымел. А мне – срок. Задолбали меня менты коварные. Молодую жизнь загубили. Но я в долгу не останусь, заплачут они у меня горючими слезами…»

И тут, в темноте ночи, за окном раздался выстрел!

Прошло одно мгновенье, мы с Алешкой еще сидели, оцепенев, а Матвеич уже вырубил свет и, стоя сбоку от окна, внимательно смотрел на улицу. Вот что значит старый опер!

– Сидеть дома! – сказал он. В руке его появился фонарик. – К окну не подходить!

Матвеич вышел во двор, мы, конечно, «послушно» прилипли к окну и видели, как возле калитки поблескивает свет фонаря и движется силуэт Матвеича.

Скоро он вернулся. В одной руке – фонарик, в другой – небольшая картонная трубочка и кусочек проволоки.

– Новогодняя хлопушка, – сказал Матвеич. – Хорошо, что не петарда. Мальчишки, небось, балуются. – Он помолчал. – Хотя какие здесь мальчишки? Только вы. А все остальные в округе – это старики.

Хлопушечка мне показалась знакомой. Да и проволочка тоже: точь-в-точь такая, какой Алешка свои кроссовки зашнуровал. Синенькая…

– Хулиганье! – возмутился Алешка. – Всем остальным старикам в округе спать не дают.

Матвеич положил хлопушку на стол.

– Она была привязана к калитке. Да остроумно так – как калитка откроется, так хлопушка и хлопнет. Умелец какой-то сработал.

– Вроде Окаянного Ганса, – подсказал Алешка.

– Ничего, я ее завтра участковому снесу, пусть он этого маленького Ганса вычислит, и мы ему оба уха надерем.

– Оба не надо, – заступился Алешка. – Это несправедливо.

– Почему? – удивился Матвеич.

– Хлопушка-то одна, а уха два.

– Может, ты и прав. – Матвеич в задумчивости поскреб немного заросший подбородок. – Мы лучше родителей оштрафуем.

– Смотря чьих, – как-то осторожно сказал Алешка. И прикусил язык. – Давайте лучше про настоящего Ганса послушаем. Очень меня его судьба волнует.

– Ну, хорошо. – Матвеич убрал хлопушку в стол. – Только с условием: Дима нам сделает чай.

– Два условия, – поспешил Алешка. – С гренками.

Условия были соблюдены, и мы опять стали слушать рассказ Матвеича, не подозревая, что он уже получил свое продолжение рядом с нами. Опасное и неотвратимое…

– Ну что? Вычислили мы этого Ганса, установили, что он живет на окраине маленького городка. Выехали туда на задержание. Но сперва провели разведку на местности. Выяснили, что живет он тихо-мирно, работает на заводе, ни в чем плохом не замечен. Живет скромно – не похоже, что сильно разбогател на краже…

– Притворялся, – уверенно заявил Алешка. – Запрятал все, что скрал, и ждал, пока вы успокоитесь. А потом все бы продал – и в ресторан.

– В ресторан… – усмехнулся Матвеич. – Если бы он все, что похитил, продал, то мог бы просидеть в ресторане до конца своей жизни.

– Скучновато… – Алешка покачал головой.

– Что поделаешь – такое у него представление о счастье. А у тебя? – спросил он Алешку.

– А я откуда знаю? – искренне удивился мой младший братец. – Мы про счастье еще не проходили.

– Ну, а твой папа? Как ты думаешь, он счастливый человек? У него трудная и опасная работа. С таким злом, с такой грязью ему приходится работать… Это тебе не песенки на эстраде распевать.

– Зато он людей защищает. И всякое зло наказывает.

– Ну, а твоя мама? Она счастливая?

– Ого! Ей еще лучше живется. У нее мы с Димкой есть. И папа. И подруга Зинка. И хлопот полон рот. Ей скучать некогда.

– Ну, вот видишь, как просто?

– Еще бы. Очень просто: любимая работа, любимые люди рядышком, хлопот полон рот – вот тебе и счастье! Так, что ли? – Алешка улыбнулся. – Поехали дальше.

– А что дальше? Начали мы этого Ганса потихонечку окружать. Изучили его знакомства, негласно допросили соседей. И ничего, в общем-то, не узнали. Правда, на заводе один рабочий обмолвился, что Гансовский не так давно ездил в Крым. Зачем, почему – никто не знает. Мы тут же послали в Крым двоих наших сотрудников: может, он и там уже успел что-нибудь натворить. А Ганса задержали…

– Он дрался, наверное, когда вы его задерживали?

– Да нет, все было тихо и мирно. Организовали ему повестку в военкомат, там его взяли в наручники и отправили в Управление. Вот тут он, правда, разбушевался. «Менты поганые! Жить не даете! Я честно отбыл наказание! Порвал со своим темным прошлым! А вы на меня чужое дело вешаете! Фашисты! Гестаповцы!» Разбушевался и очень нагло себя вел. В краже, конечно, не признается и нахально так заявляет: «Вещей нет – и кражи нет! Не докажете! А вещи не найдете!»

– И вы, конечно, стали эти краденые вещи искать, да? – догадался Алешка.

– Да… Это была та еще работенка! Обыскали весь его дом. И весь огород «прозвонили» металлоискателем. Даже в скворечник лазили. Бочка у него там была, для дождевой воды – и ту проверили. В собачью конуру заглядывали. В доме даже полы подняли – все напрасно. Нет вещей!

– Здорово запрятал, да?

– Ох, и здорово! А тут как раз наши ребята из Крыма вернулись.

– Они там вещи нашли? – подскочил Алешка.

– Не торопись. Они нашли кое-что не менее важное – информацию. Они установили, что Гансовский присмотрел в Крыму большой дом и договорился с его хозяином о покупке. Этот факт косвенно подтвердил нашу уверенность в том, что кражу совершил Окаянный Ганс. И вот тут мы вспомнили об одном нашем бывшем сотруднике.

– Вы его, что ли, забыли с собой взять? – Лешка явно обиделся за одного бывшего сотрудника.

А я обрадовался, что о нем вспомнили. Мы уже проходили у Чехова: если ружье на стене висит, то оно обязательно должно выстрелить. Или с гвоздя сорваться. Кому-нибудь по башке.

– Нет, мы его не забыли. Просто он уже свое отслужил и отдыхал на пенсии. А человек он был необычайно талантливый. Сейчас бы его назвали экстрасенсом, а мы называли его просто – Нюхач.

– А чего он нюхал? – с удивлением спросил Алешка. – Цветы, что ли? Или духи?

– Нет, он нюхал тайники. У него такой был редкий дар. Он всегда чувствовал что-то спрятанное. Ну там, золото, драгоценные камни, оружие, бумажные деньги.

– Ага! – хихикнул Алешка. – И прямо пальцем тыкал: «Вот здесь я унюхал ведро сокровищ! Копайте три метра в глубину и десять километров в сторону».

– Нет, не совсем так, – не обиделся за своего Нюхача Матвеич, – пальцем в землю он не тыкал. Но когда мы выезжали на место обыска, он сразу мог уверенно сказать: «Да, ребята, здесь спрятаны деньги. Ищите». Но точно место указать не мог. Просто знал, что в этом доме что-то спрятано. Ну, а мы искали. И находили. И в этот раз на него понадеялись. А пока он к нам ехал, мы еще раз допросили всех соседей Ганса. Ничего нового мы не узнали, кроме одной пустяковой вещи.

– В таком деле, – заявил Алешка, – пустяков не бывает.

– Точно! И вот совершенно случайно один его сосед вспомнил, что после поездки в Москву Гансовский попросил у него охотничьи сапоги. Спрашиваем: «Он что, охотник?» «Да нет, – отвечает сосед. – Вроде бы на рыбалку собрался». «Рыбак, значит?» – «Не замечал». Это нас заинтересовало. Изъяли мы эти сапоги, отдали нашему эксперту. Сапоги резиновые, чисто вымытые, высокие такие…

– Знаю! – поспешил Алешка. – У папы такие тоже есть. Здоровенные, по шейку.

– Это тебе по шейку, – уточнил я.

– А тебе по пупок! – уточнил Алешка.

– Не в этом дело, – прервал нас Матвеич. – А дело в том, что эксперт все-таки обнаружил в рубчиках подошв несколько песчинок. И определил, что это песок с берега реки. Вот я и подумал: а что нужно на берегу реки человеку, который рыбу не ловит и на охоту не ходит?

– Купаться пошел! – объяснил Алешка.

– В сапогах по шейку? – усмехнулся я. – Чтобы при купанье ножек не замочить?

– Сам ты дурак! – рассердился Алешка. – Я сразу догадался, что он все сокровища в реке утопил. Чтоб никому не достались.

Матвеич улыбнулся и продолжил:

– Тут как раз прибыл наш Нюхач. Привезли мы его к дому Гансовского. Вошел он в дом, носом покрутил и говорит, уверенно так: «Ничего здесь нет, ребята. Пусто-пусто. Зря вы меня вызвали».

– Я говорю: «Давайте еще в одно местечко съездим. На речку». «Рыбку половим?» – спрашивает Нюхач. «Может, и рыбку, – отвечаю. – А может, и что другое».

Тут Матвеич взглянул на часы и ахнул:

– Отбой на корабле. Марш в койки!

Мы спорить не стали. Мы уже знали – с Матвеичем особо не поспоришь. Это не мама с папой.

Утро у нас началось весело. Только мы сели за стол завтракать, Алешка (он сидел напротив окна) со смешком пробурчал:

– Сеня Бернар идет.

Я тоже выглянул в окно. За калиткой стоял седовласый Марковский и отворял калитку. Почему-то очень медленно и осторожно.

– Доброе утро, – сказал он, войдя в комнату. – Считал свом долгом, Федор Матвеич, засвидетельствовать вам свое почтение. Здорово, огольцы! – это было нам сказано.

Матвеич встал, пожал протянутую ему руку. Не очень охотно, как мне показалось. Пригласил Марковского к столу.

– А мы яичницу уже съели, – «заботливо» предупредил Алешка. – У нас больше ничего нет.

– Вермишель в холодильнике, – напомнил я. – Могу разогреть.

– Не откажетесь? – спросил Матвеич.

– Я не голоден, но чтобы сделать вам приятное – не откажусь.

По Алешкиным глазам я понял: приятнее было бы, если бы Сеня Бернар от вермишели отказался.

Марковский сел за стол, красивым движением откинул назад свою седую гриву. С которой Алешка почему-то не сводил глаз.

– Да, Федор Матвеич, – стал протяжно говорить Марковский, – мы с вами старые знакомцы. Правда, встретились при печальных обстоятельствах.

Мы с Алешкой про эти печальные обстоятельства уже немного знали. Марковского круто ограбили, вывезли почти всю его коллекцию. А Матвеич всю ее разыскал и вернул владельцу.

Когда я пришел из кухни с разогретой вермишелью, воспоминания на эту тему уже закончились.

– Как здоровье Атосика? – спросил Матвеич.

– Да что ему сделается, – небрежно ответил Марковский. – Все его беды от пережора. Матильда его как поросенка кормит. Балует.

– Она добрая женщина, – сказал Матвеич, – одинокая.

– Да знаю, – Марковский вовсю наворачивал нашу вермишель. А Лешка почему-то все разглядывал его седые локоны. – Мы ведь с ней тридцать лет на одной сцене дурака валяли.

– Ну зачем же так? – огорчился Матвеич. – Она искренне любит театр, отдала ему всю свою жизнь. – И, не удержавшись, упрекнул: – А вот ее коллеги, которые дурака на сцене валяли, совсем про нее забыли.

Марковский обиделся:

– А я? Разве я забыл Матильдочку?

Матвеич покивал, но как-то «тускло».

– Знатное блюдо, – похвалил вермишель Марковский. – Чем-то вкусненьким заправлено.

– Это лягушачьи ножки, – объяснил Алешка.

– Вот оно что! Я ведь чувствую – знакомый вкус. Едал я их в свое время! В Париже едал. И устриц там пробовал.

И он пустился в воспоминания обо всех городах и местах, где он побывал в дни своей творческой молодости. И что он там едал. И он очень интересно об этом рассказывал. Как будто все города и страны лопались от счастья, что их посетил великий актер Марковский. В Париже даже знаменитая Эйфелева башня приплясывала от восторга, когда он на нее взобрался. А туманный дождливый Лондон сразу просиял солнечной погодой. А где-то в Средней Азии Марковский посреди пустыни делал для всей труппы свой знаменитый шашлык. И в черном восточном небе звезды надувались и лопались от зависти.

– Вот завтра и попробуем, – сказал Алешка, – ваш шашлык. Полопаемся от зависти.

В общем, я заметил, что и Матвеич, и Алешка почему-то к Марковскому особой симпатии не испытывали.

Когда он ушел, назначив час для «приема шашлыка», Матвеич объяснил:

– Да он нечестный человек. Он для своей коллекции не брезговал и «темное» скупать.

– А «темное» это что? – спросил Алешка.

– Краденое. У него были большие связи с квартирными ворами. И они, кого-то ограбив, в первую очередь к Морковкину несли. Он отбирал самое ценное, а платил самое мелкое.

– А чего же они соглашались?

– Ну, им же надо было поскорее сбыть все, что они украли.

– Но на шашлык мы к нему все равно пойдем, – сказал Алешка. – Очень нужно.

И когда я мыл посуду на кухне, он задумчиво повторил эту фразу.

– Проголодался? – спросил я.

– Нет, Дим, что ты! – польстил Алешка. – Ты нас хорошо кормишь. Мы этого достойны.

– Так в чем же дело? – не вытерпел я.

Алешка вздохнул.

– Эх ты! Ничего-то ты кроме своей кухни не видишь. Ты на его голову не посмотрел? – Очень мне надо чужие головы разглядывать. – Дим, у него же в голове…

– Черные мысли? – усмехнулся я.

– Конфетти! От моей хлопушки.

То, что хлопушка – Алешкиных рук дело, я сразу догадался. Но при чем здесь Морковкина голова?

– Дим! Это же он ночью подходил к калитке! Это он «сработал» хлопушку. И тут же удрал.

– И что это значит? – Я в это время усиленно размышлял не над конфетти в седине Морковкина, а над тем, чем я буду кормить в обед этих умников – Матвеича и Алешку.

– Это значит, Дим, – очень серьезно сказал Алешка, – что их уже двое. Против нас. Они бродят по ночам вокруг дома. Они что-то задумали.

– И что же это они задумали? – Я сунул голову в холодильник. Отыскал в самом низу кочан капусты.

– Я еще не знаю, – признался Алешка. – Но уже догадался.

Очень логично: догадался, но не знаю! Ни у кого, я уверен, нет больше такого младшего брата.

– Дим, давай так играть: ты делаешь самое простое – варишь обед, а я делаю самое трудное и опасное.

– А именно? Хлопушками весь дом загородишь?

– Нет, Дим, – Алешка не обратил внимания на мою ехидность. – Я на карьер сбегаю. Проведаю пещерного жителя.

– Соскучился? – возмутился я. – Один не пойдешь.

– Пойдем вместе, – Алешка пожал плечами. – Или ты боишься?

Я чуть не запустил в него кочаном.

В разгар летнего дня мы подобрались к пещере. Полежали в кустах, наблюдая. А наблюдать было нечего. Наш ночной гость, бесспорно, спал в пещере. Почему бесспорно? Потому что над чуть тлеющим костром висели подвязанные за шнурки тяжелые ботинки. Военного типа. Они сушились. Значит, точно, это он хлюпал по мокрой тропинке возле калитки.

– Одна мысль появилась, – шепнул мне в ухо Алешка. Очень хорошо, что одна. – Иди к пещере, покарауль. А я пока его шнурки осмотрю.

Сначала я подумал, что Алешка хочет стащить его шнурки для своих кроссовок, и попытался ему помешать.

– Не пойду, – сказал я. – У меня весла нет.

– Держи, – Алешка сунул мне под нос здоровенную палку. – Иди скорей, а то он скоро проголодается и проснется.

Я подкрался ко входу в пещеру и краем глаза наблюдал за Алешкой. Он подполз к костру, стал на четвереньки и чуть ли не ткнулся носом в ботинки. Посмотрел – и прыткой ящерицей шмыгнул обратно в кусты.

Когда мы в этих кустах встретились, Алешка был здорово озадачен.

– Знаешь что, Дим? Узлы на шнурках точь-в-точь такие же, как на лодке! Одной рукой завязаны!

Честное слово, я уже ничего не понимал. Какой-то загадочный человек отсыпается днем в пещере, а глубокой ночью бродит вокруг нашего дома и явно замышляет что-то недоброе. Потом он подобрал наше весло, отыскал лодку, пригнал ее на место и привязал надежным шлюпочным узлом. А затем у него появляется сообщник в виде отставного актера, который тоже пытается проникнуть на нашу, никем не охраняемую территорию. Вернее, охраняемую только безобидной новогодней хлопушкой. И что все это значит?

По-моему, Алешка, который все понял, но ничего не знает (или наоборот), тоже запутался. Ну ничего, поест шашлычка на свежем воздухе и… «распутается». Точнее – все распутает. Или еще больше запутает.

Часов в одиннадцать за нами зашел Сеня Бернар Морковкин. Он был в белой рубашке с шелковым платком на шее. И почему-то с тростью. В общем – вылитый актер.

Он постучал тростью на крыльце, вошел и сказал:

– Мне очень нравится бывать в вашем доме, Федор Матвеич. Здесь так комфортно. – Он с интересом взглянул на винтовую лестницу. – У вас и второй этаж есть. – Будто с улицы этого не видел. – А можно его посмотреть?

Матвеич пожал плечами: мол, почему бы и нет?

– Юнга, проводите гостя в рубку.

Я чуть не рассмеялся. Матвеич сказал это таким тоном, словно намекал: «Леха, погляди за ним. Как бы чего не спер».

Мы поднялись в рубку. Морковкин заахал:

– Какая прелесть. Прямо как на корабле. – Он подошел к окну. – И какой вид открывается! Просторы!

Тут он увидел пистолет на стене и ахнул так, будто из него выстрелил:

– Боже мой! Какая прелесть! Раритет! Можно его подержать?

– Можно, – хмуро разрешил Алешка, – но только осторожно.

Затаив дыхание (не от осторожности, а от восторга), Морковкин вынул пистолет из кобуры и начал им любоваться со всех сторон. Он даже нежно подышал на затвор и протер это место рукавом рубашки.

– Всю жизнь о таком мечтал! Это же легендарное оружие. Вы знаете, этот пистолет был создан в тридцатые годы прошлого века. Он прошел всю войну, потом был на вооружении милиции. А сейчас, – Морковкин опасливо огляделся и сообщил шепотом: – А сейчас таким оружием пользуются киллеры. Очень сильное и надежное оружие.

– Но вы же не киллер, – предостерег его Алешка.

– Где уж мне. – Морковкин вздохнул.

Мне даже показалось, что с сожалением. И с таким же сожалением он опустил пистолет в кобуру и застегнул ее. И стал все остальное в комнате осматривать.

– Неплохо вы тут устроились. О! Сундук старинный. – Он даже его потрогал. – Нет, не очень старинный.

– Раскладушка старинная, – сказал Алешка. – Вам не нужна?

– Она не старинная, она старая. О! Штурвал! Он настоящий? С корабля?

– С эсминца, – гордо сообщил Алешка. – Называется «Зас…» «Заспанный». Нет, перепутал: «Застенчивый».

Морковкин подошел к штурвалу, положил руки на рукоятки.

– Его нельзя трогать, – предупредил Алешка.

– Почему? – со смехом удивился актер. Но руки со штурвала убрал. – Развалится?

– Это сигнализация. Как в «Тимуре и его команде». «Позывной сигнал по форме номер один общий». Читали?

– Не только читал. Я даже этого Тимура играл в детском спектакле. Странный был мальчик.

– Очень, – согласился Алешка. – Старикам помогал, о детишках заботился. С хулиганами воевал. Ненормальный какой-то.

Каждый человек, конечно, с возрастом меняется. Я помню, когда Алешка был помладше, его любимым героем для подражания был Буратино. Алешка так мне и говорил:

– Он мне здорово нравится. Везде сует свой длинный нос. Заступается за друзей и дерется со всякими козлами.

– С козлами он не дрался, Лех.

– Ну с этими… С Карабасами, с Алисами и Базилиями всякими.

Недавно вот он прочитал книгу «Тимур и его команда». Потом он захочет стать каким-нибудь Робин Гудом. А потом Дон Кихотом. Я даже как-то папе сказал об этом. Он улыбнулся:

– Это трудный путь. – И одобрительно взглянул на Алешку. Будущий Дон Кихот в это время, высунув язык от напряжения, пытался уничтожить очередную запись в своем дневнике.

А вот Морковкин в Алешкином голосе иронии не почувствовал. Ему все-таки очень хотелось проверить штурвал – настоящий он или декоративный.

– Ну как хотите, – сказал Алешка. – Я за вас не отвечаю. Можете проверить. Вы этого достойны.

А Морковкин в этом и не сомневался. Он снова взялся за рукоятки и чуть повернул колесо. И тут же внизу раздался сердитый голос:

– Штурвал не трогать!

Морковкин аж от него отпрыгнул. Будто его током ударило.

– Вот видите, – назидательно сказал Алешка. Как непослушному ребенку. – А если вы его еще чуть-чуть повернете, то сразу же завоет на крыше сирена. И в милиции на пульте тоже что-нибудь завоет и замигает. Попробуйте, не бойтесь.

– Нет уж, – благоразумно отказался великий актер, – за ложный вызов могут наказать. А я очень законопослушный гражданин.

Тут он обратил внимание на Алешкины рисунки, которые тот прикнопил над своим рундуком.

– Это чье же творчество? – Он внимательно стал их разглядывать. – Ты рисовал, Алекс?

– Подумаешь! Я и вас могу нарисовать. Хоть левой ногой. Ваш автопортрет.

– Автопортрет мне не нужен. – Он стал говорить как-то задумчиво. – У меня моих фотографий три альбома набралось. Но одну штучку ты мне нарисуешь? В знак нашей дружбы. А вообще-то, чтоб ты знал, автопортрет – это когда художник сам себя рисует.

– А мне без разницы, чей автопортрет рисовать.

– Но все-таки? Принимаешь заказ? Гонорар обещаю.

Ответить Алешка не успел.

– Господа! – у калитки послышался знакомый голос. – Мужчины! Я вас уже заждалась! Это невозмо-о-о!..

– Матильдочка приперлась, – ласково сказал Морковкин, выглянув в круглое окно. – Проголодалась.

– Не приперлась, – строго поправил его Алешка, – а пришла.

– Я дико извиняюсь! – Актер приложил руку к сердцу. – Вырвалось непроизвольно. – И направился к лестнице.

– Осторожней спускайтесь, – предупредил его я. – Не спешите. А то там внизу можно стенку головой вышибить. Если скорость наберете.

По правде сказать, я бы с удовольствием помог ему набрать скорость. С помощью пинка. Мне ведь этот Сеня Бернар тоже сразу не понравился. А теперь он мне не понравился еще больше. Какой-то он ненастоящий. Неискренний. Впрочем, это понятно, он ведь артист. А артисты привыкли изображать те чувства, которых у них нет. Ну, наверное, только великие артисты живут чувствами своих героев. А до великого Сене очень далеко. Да теперь уже и недостижимо.

Мы спустились вниз. Тетушка Тильда стояла посреди комнаты, почему-то не сложив зонтик. Она держала его над головой, будто прикрывалась от сильного дождя или жаркого солнца.

– Сенечка! Ты уже посмотрел этот раритет-пистолет? Чуде-е-е!.. Да? А что я тебе говорила? Даже женщины понимают, что в оружии есть что-то притягательное. Оно само просится в руки. Так и хочется открыть огонь по врагам. Преле-е-е!..

Ничего себе фокус! Значит, Сенечка специально напросился посмотреть второй этаж из-за этого пистолета. Ему об этом рассказала Дама Безе, а он сделал вид, что даже не догадывался, что в доме Матвеича есть пистолет.

Мне это не понравилось. Алешке, похоже, тоже. Да и Сенечка заметно смутился. И он тут же засуетился и стал поторапливать нас на шашлычный банкет.

Вот только зачем тетушка рассказала ему о пистолете? Вообще, о таких вещах не болтают. Что ж получается? У нас еще и третий противник? В виде добродушной и легкомысленной Дамы Безе.

Мы стали собираться на банкет. Приоделись немного: я застегнул пуговицы на рубашке, Алешка подтянул проволочки на кроссовках и молнию на джинсах – она у него почему-то все время сползает.

– Готовы, Оболенские? – с улыбкой спросил Матвеич. – Вы даже похорошели. Полный вперед! Курс на шашлык!

А по дороге Алешка тихонько меня спросил:

– Дим, с автопортретом все ясно, а вот тетушка говорила про каких-то своих пинатов, кого там они пинают?

– Это выражение такое. Пенаты – боги-хранители домашнего очага, вроде как родной дом.

– Какой ты умный. Теперь и я такой. Не возражаешь?

Суетился с шашлыком Морковкин много и азартно. Артистично. Целое представление устроил. Прямо как шаман какой-то грузинский. Задымил весь тетушкин участок, расплакался, когда нарезал колечками лук, исколол все пальцы, когда нанизывал кусочки мяса на шампуры, столкнул табуретку, на которой стояла супница с маринадом. Весь маринад опрокинулся на бедного Гамлета, который терся и мурлыкал возле его ног. Хорошо, что тут же вертелся Атос, он быстренько вылизал Гамлета. Наверное, тот никогда таким чистеньким и блестящим еще не бывал.

Тетушка Тильда сидела в качалке, укрыв ноги клетчатым одеяльцем, которое она называла шотландским пледом, и восторженно наблюдала за плясками Сенечки. Она отмахивалась веером от дыма, сморкалась и кашляла. Потому что дыма все-таки было много. Будто не горели в мангале березовые полешки, а полыхал дровяной склад.

Сенечка разложил шампуры над углями и продолжил свои пляски. Он то раздувал жар в мангале большой книгой, то заливал огоньки вином из красивой бутылки, то поворачивал шампуры и все время приговаривал:

– Такой шашлык не едали даже французские короли!

– И французские королевы тоже, – серьезно добавил Алешка. – И Эйфелева башня.

Морковкин еще думал, а Матвеич уже хохотал. А тетушка Тильда мило улыбнулась и протянула:

– Прелее-е-е!.. Очарова-а-а!.. – И вдруг бодро добавила: – Супер-пупер.

Матвеич хмыкнул, Алешка разинул рот до ушей. А что говорить – его школа. Тетушка Тильда вольно или невольно, как актриса, подхватывала его словечки. И радостно их выдавала.

Один раз они даже поспорили. Алешка стал объяснять ей разницу между выражениями: «До лампочки» и «От фонаря». Тетушка его внимательно выслушала, но продолжала путаться: «Мне – от лампочки, а тебе – до фонаря»…

– Готово! – Морковкин переложил шампуры на блюдо и поставил его на столик. – В атаку! Шашлык нужно есть горячим.

Мы с Алешкой, конечно, не были большими специалистами по шашлыку. Нет, поесть шашлычка до икоты мы были мастера, но готовил его всегда папа, а мы только помогали. Правда, шашлык мы делали в лесу, над костром, нанизывая его на рябиновые прутики. Простенько все так получалось, без всяких плясок и приговорок. Но вкусненько. До сытой икоты.

А сейчас, конечно, все звезды надуются и попадают.

Но они не попадали. Даже не показались. Шашлык у Морковкина получился разный. Одни кусочки мяса остались сырыми, другие пригорели до корочек, а лучок, который колечками висел между кусочками, вообще обуглился.

Но мы, конечно, все старательно ели и приговаривали, как все изуми-и-и-тельно вкусно. Прав Алешка: такой шашлык даже железная Эйфелева башня есть не станет.

Зато тетушка Тильда была в восторге:

– Прелее-е-е!.. Изуми-и-и!.. В своей жизни я только однажды наслаждалась таким шашлыком. Не помню, в какой стране, на приеме у премьер-министра. Это было восхити-и-и!..

По Алешкиным глазам я понял, что ему до слез жалко этого премье-е-ера.

Мы с Алешкой поблагодарили за королевский шашлык и отпросились на рыбалку. Матвеич дал нам ключи, Алешка забежал в дом за удочками, мы отнесли ключи обратно и пошли на озеро.

– Правильно, Дим, – ворчал Алешка по дороге. – После такого шашлыка нужно поскорее поесть ухи, а за ухой – жареной рыбки…

– И куриный компот на третье, – усмехнулся я.

Лодка была на месте, мы отвязали ее и поплыли вдоль берега на свое любимое место. Алешка про него говорил, что оно у нас как магазин: пришли, набрали рыбки сколько надо и пошли домой.

Но тут получилось иначе. Невдалеке какой-то дядька в дюралевой лодке с мотором выбирал из воды сеть.

Завидев нас, он нам помахал и крикнул:

– Подсобите, хлопцы. А я рыбкой с вами поделюсь.

Мы, не раздумывая, подплыли к нему. Дядька был вылитый рыбак. С огромной черной бородой, в которой местами светились белые нити, в шляпе-зюйдвестке и в резиновых сапогах до пупка. Как у Окаянного Ганса.

– Я, значит, сеть выбираю, а вы, значит, рыбку из нее выпрастывайте и в лодку кидайте.

Выпрастывать рыбку было не просто. Она, видно, билась в сети и так запуталась, что мы еле-еле управлялись. Но зато здорово было – в сеть кто только не набрался: и окуни, и лещи, и подлещики, один линь, один судак и даже две щуки.

– Со щучкой осторожно, хлопцы, – все время предупреждал нас рыбак. – Тяпнуть может. А зуб у нее коварный.

Наконец мы справились с делом, и Алешка сказал:

– А сетью ловить нельзя. Вы браконьер, что ли?

Дядька не обиделся:

– Не, хлопцы, я лодочник, с того берега. Мне можно сеть ставить. Мне это дело рыбнадзор поручает. Они рыбе учет ведут. Для них отлавливаю, для счета. Держите! – И он перебросил в нашу лодку с десяток крупных окушков, двух лещей и одну щучку. – А вы кто будете?

– А мы у Матвеича гостим, – ответил я.

– Да ну? У самого полковника? – с уважением удивился Лодочник. – Тогда я вам еще подброшу, судачка. Ценная рыбка, вкусная. А вы ему кто будете? Внучки, племяши?

– Я – дядя, – хихикнул Алешка. – А Димка – дедушка.

– Во дает! – расхохотался Лодочник и блеснул сквозь бороду стальными зубами. – Как тебя звать-то?

– Алекс. А вас?

– А так и зови – Лодочник. Меня все здесь так кличут. Так что давайте дружиться. Ежели что надо – рыбки там или лодку с мотором – я запросто. Как покличете, так я уже тут. Ну, бывайте.

Лодочник пересел на корму, дернул заводной шнур мотора и умчался к своему берегу.

– Класс! – сказал Алешка. – Вот это мы с тобой наловили! И на уху, и на жаренку, и на рыбий компот хватит. И тетушке отнесем. Только ты, Дим, не проговорись про Лодочника. Давай лучше похвалимся, что это мы сами наловили.

Не проговорюсь. Еще и потому, что мне эта широкополая шляпа на бородатом Лодочнике что-то напомнила. Что-то такое туманное. В тумане, точнее. Не его ли мы тогда видели ночью на озере? Он выплыл из тумана, стоя в лодке и подгребая одним веслом, а потом снова скрылся в тумане. И почему с веслом? Хотя в такой туман, да еще ночью, под мотором не больно-то поплаваешь. Да еще в такой шляпе, чем-то похожей на капюшон.

Когда мы вернулись, Матвеич был уже дома и пил чай с хлебом. Проголодался. После королевского блюда.

– Ай да ребята! – Он даже облизнулся машинально, когда увидел наш улов. – Вятские – хватские. А я-то, старый пенек, хлеба наелся.

– Ничего, – успокоил его Алешка. – Пока обед сготовится, вы опять проголодаетесь. Отдыхайте, Федор Матвеич, работайте. А я сейчас в самую большую кастрюлю воды наберу. А Димитрий рыбку ощиплет, картошечку почистит, лучок порежет – и мы с ним уху сварим.

– И рыбный компот на третье, – буркнул я.

Федор Матвеич сел отдыхать за письменным столом, а мы сходили к тетушке Тильде, отнесли ей рыбки.

– Это преле-е-е!.. – обрадовалась она. – Это сплошной фосфор. Я после этой рыбки-и-и буду светиться в темноте, как юная фея. Алекс, Димитрий, вы молодцы! А нам всем хватит этого улова? Клев был клевый?

– Клевее не бывает, – успокоил ее Алешка.

Вернувшись домой, мы пошли на камбуз. Алешка налил воды в кастрюльку и тоже сел отдыхать – уморился, бедняга, уху варить. А я занялся готовкой под Алешкину болтовню. И я не особенно к ней прислушивался. Алешка трещал, как воробей на ветке. И раскачивался на табуретке.

– …И я даже думаю, Дим, как бы он этот пистолет у Матвеича не скрал… – При этих словах он доигрался – табуретка грохнулась, Алешка ударился попой об пол.

– Не ушибся? – спросил я, пробуя кипящую уху.

– Какие-то табуретки у Матвеича кривые. Нестойкие.

Хозяин нестойких табуреток как раз зашел на камбуз.

– А чего ты на полу? – спросил он Алешку.

– Его табуретка сбросила, – объяснил я. – Горячая такая. Как конь-скакун.

– А я вас обрадую, – сказал Матвеич. – Сережа сейчас звонил, они завтра приезжают. На два дня.

Ни фига себе! Как время летит! Мы, оказывается, уже целую неделю здесь живем.

– А завтра какое число? – спросил Алешка. – Суббота, что ли?

– Четверг после дождичка. – Я снял кастрюлю с плитки и поставил на нее сковороду.

– Что ты нас все время рыбой кормишь? – выступил Алешка. – На мне уже чешуя растет. Чешется. Во всяких местах.

– После обеда купаться пойдем, – сказал я. – С мылом.

– После обеда про Окаянного Ганса будем рассказывать, – возразил Алешка. Для него мыло – страшнее понедельника. – Да, Федор Матвеич?

Он подумал и согласился:

– Ладно. Если только наш кок на третье порадует нас куриным компотом.

Алешка завял – куриный компот даже в сказках не бывает. Но он ошибся, я уже придумал. И когда они с Матвеичем ушли в комнату, чтобы поскорее сесть за стол, я быстренько этот компот соорудил. Это очень просто. Мама нас этим компотом баловала. Берешь несколько яиц, отделяешь белок от желтка, по отдельности взбиваешь, смешиваешь, добавляешь сахар – вот вам и куриный компот. Под названием гоголь-моголь.

Алешка, с ним расправившись, облизнулся и напомнил:

– А ты еще рыбный компот обещал.

– Он был на первое – уха с косточками.

Федор Матвеич кряхтел от удовольствия и поглаживал живот. От сытости. Если он сейчас задремлет, рассказа о Гансе нам не слыхать. И я пошел на камбуз, заварить покрепче чай.

– Ну вот, – начал Матвеич. И напомнил: – Приехал наш Нюхач. На всякий случай доставили мы его в дом Ганса. Походил он по дому, заглянул в сарай, обошел весь участок и сказал: «Пустые хлопоты, ребята. Ничего здесь не прячется. Зря вы меня вытащили. Я ведь к вам прямо с рыбалки приехал – такой клев вы мне сорвали». «Ладно, – говорю, – исправимся. Поедем сейчас на речку, может, там тоже клев будет. И неплохой».

Сели в «уазик», приехали на берег реки. Нюхач вышел из машины, вдохнул речной воздух полной грудью, потянулся и как заорет:

– Чую! Чую, братцы! Есть! И судачок есть, и плотвица, и ерш колючий!

А нам разве это от него надо? Нам совсем другой клев нужен.

Матвеич налил себе еще чаю, сделал глоток.

– Но тут, смотрю, он зажмурился, стал головой вертеть и говорит: «Кое-что еще чую. Золотишко, камешки красивые, платина». Тут мы, конечно, заволновались, стали его теребить: «Где?» Он глаза открыл и показывает: «Вот от той отдельно стоящей сосны вдоль по реке до того отдельно стоящего дуба. Ищите!»

– Да… Ищите. А от сосны до дуба с километр, не меньше. Впору водолазов вызывать. Но речка неглубокая, где-то до колен, где-то по пояс. Ну что? Взял я сапоги у Гансова соседа и пошел бродить по реке. Вот Алешка сказал, что он скоро чешуей обрастет, – и у меня так же было. Вы, ребятки, не поверите, а бродил я по реке от сосны до дуба и обратно почти месяц. До конца сентября.

– И так ничего не нашли. – Алешка грустно, с сочувствием покачал головой.

– Ну как ничего? Нашел старинное пушечное ядро, самоварную трубу, кочергу, ухват без ручки, чугунок расколотый, две подковы, воспаление легких…

– Свое, что ли? – спросил Алешка.

– Конечно, не чужое. А когда уже температура моя зашкаливала, под крутым берегом, в промоине нащупал что-то мягкое.

– Это был утопленник? – испугался Алешка.

– В какой-то степени. Это был толстый прорезиненный мешок. Я вытащил его на берег. Развязал туго завязанную, в два сгиба, горловину…

– И что?

– И то. Там были два булыжника для веса, каминные часы, уникальные шахматы, два подсвечника и много чего еще. Но я снова полез в воду. И вытащил еще один мешок. Вызвал опергруппу и потерял сознание. Очнулся в больнице. Живой и отчасти здоровый. И сразу же взялся за дело. Нужно было скорее получить признание Окаянного Ганса и отправлять его в Москву на следствие и суд.

– Он, наверное, расстроился, – предположил Алешка.

– Не то слово, Леш. Он озверел. Привели его на допрос. Сняли наручники. На столе лежат развернутые газеты – что-то ими прикрыто.

А дальше Матвеич стал нам читать, что у него было написано в книге. На этот раз у него получилось гораздо лучше.

«Я с ним поздоровался и сказал, что продолжаю допрос.

– Я с фашистами не разговариваю.

Тут я не выдержал, сорвался:

– Если ты еще раз назовешь меня фашистом, я устрою тебе побег и застрелю при попытке к бегству.

Конечно, я бы никогда так не сделал, но после такой угрозы Ганс немного присмирел. И я приступил к допросу.

– Вы утверждаете, гражданин Гансовский, что никогда не были в квартире гражданина О. и не похищали из этой квартиры вещи, так?

– Так точно. Не посещал, не крал и не похищал. – А сам все время посматривает на газеты.

Я задаю еще несколько не опасных для него вопросов, а потом говорю:

– Взгляните сюда, нет ли среди этих предметов знакомых вам? – и поднимаю газету, под которой лежали вещи из мешков со дна реки.

Сначала он остолбенел и выпучил глаза. А потом завыл, как зверь в капкане. И вдруг бросился к столу, стал хватать все, что подворачивалось под руку, и распихивать по карманам: золотой портсигар, карманные часы, бриллиантовые запонки.

Затем он упал на пол и забился в истерике. Я вызвал конвой и врача. Гансовскому сделали успокаивающий укол и привели его в чувство. Вещи со стола убрали.

– Продолжим, – сказал я. – Вы утверждаете, что не произвели незаконного вторжения в квартиру гражданина О. Не вскрывали дверь и не отключали сигнализацию.

Гансовский упрямо ответил:

– Я даже не знаю, кто такой О. и где его хата.

Достаю из ящика стола воровские инструменты, которые были упакованы во втором мешке.

– Это ваше?

– Впервые вижу.

Кладу перед ним акт экспертизы, разъясняю:

– На этих инструментах обнаружены отпечатки ваших пальцев.

В ответ молчание. Потом неохотно:

– Ну мой инструмент, и что с того? Новую жизнь начал, избавился от них, в речку выкинул. Чтоб соблазна не было.

Кладу перед ним другой акт, разъясняю:

– Специалисты уверенно утверждают, что именно этими инструментами вскрыты замки входной двери квартиры гражданина О. Что скажете?

Молчание.

Достаю из ящика стола небольшой приборчик:

– Ваше?

– Что за штуковина?

– Прибор, которым вы сканировали электронную защиту квартиры гражданина О.

Сначала молчание, потом неохотно:

– Что, и пальчики мои на нем есть?

– Есть. – Кладу третий акт. – Сознаетесь, Гансовский?

– Нет. Ничего не знаю, нигде не был, никого не грабил. А на суде скажу, что тупые менты захотели на меня свалить нераскрытую кражу. И еще скажу, что вы меня били и грозились расстрелом.

Я не стал с ним спорить и вызвал конвойного.

В дверях Гансовский обернулся и сказал:

– Ты поганый мент. Ты загубил мою мечту и всю мою жизнь. Отсижу – и с тобой рассчитаюсь.

С тем он и ушел».

Мы долго молчали, а потом Алешка спросил:

– И он отомстил вам?

Матвеич рассмеялся:

– Как видишь.

– И вы не боитесь?

– Я их никогда не боялся. Я их ненавижу. Они по всей земле сеют зло.

Я вспомнил, как в одном романе прочитал: «Если сердце наполнено ненавистью, в нем нет места страху».

– А если этот Окаянный Ганс, – произнес Алешка, – набросится на вас и…

– Я его скручу и доставлю в милицию.

Матвеич сказал это так просто, с такой уверенностью, что мы немного успокоились. И тут же подумали, что и наш папа почти каждый день воюет с такими вот Гансами.

– Так, друзья, – Матвеич сложил прочитанные страницы в стопочку, вложил их в рукопись, – теперь займемся делом. К приезду ваших родителей мы должны сделать полную приборку на палубе и приготовить им хороший обед.

– Клево! – подскочил Алешка. – Димитрий не только готовит классно, он и убирается здорово. Мама его всегда за это хвалит. Он даже из-под тахты пыль вытаскивает. Мы ему это дело доверим. Он этого достоин.

– А тебя твоя мама за что хвалит? – улыбнулся Матвеич.

– За сообразительность, – признался Алешка. – И за хорошее поведение в школе. Но это редко.

– Раз в год, – уточнил я.

…На следующий день утром на крыльце застучала трость Морковкина. Он был все такой же – седовласый и безупречный. И держал в руке кроме трости бумажный пакет.

Он поклонился, как на сцене под аплодисменты, и открыл было рот, но Матвеич опередил его вопросом:

– Как Атосик? Поправляется?

– У Атосика поносик, – усмехнулся Сеня Бернар. – У Гамлета запорчик. А Матильда, по рассеянности, все время путает им лекарства. От поноса дает слабительное и наоборот. Сейчас у одного из них запорчик, а у другого после запорчика – поносик. Но я, собственно, по другому вопросу. Я с просьбой к Алексу.

– Автопортрет? – нахмурился Алешка. – На портреты заказы временно не принимаю.

– Это я уже понял. Каждый художник работает в своем жанре. И каждый артист – в своем амплуа. Вот я, например, всегда играл роли благородных героев. И, знаете, создание таких образов благотворно отразилось и на моем личном облике.

– Что-то я не понял, – задумался Алешка. – Вы, что ли, тоже благородным героем стали? – В его глазах я прочел откровенное: что-то не верится.

– Безусловно, – разливался Сеня Бернар. – Вы знаете, когда я…

– Извините, Семен Ильич, – не очень вежливо перебил его Матвеич, – мы ждем важных гостей и готовим для них праздничный обед. У нас очень мало времени.

– Отлично! – Сеня Бернар даже пристукнул тростью от восторга. – Хотите, я сделаю для ваших гостей королевский шашлык? У вас есть хорошее мясо?

Я испугался, что Алешка не выдержит и «выступит», потому что в его глазах ясно прочитал очень многое.

Во-первых, королевский шашлык – это либо сырые, либо горелые кусочки. А во-вторых, не хватало еще портить наши продукты и хвастаться о своем благородном облике перед нашими родителями.

Но Алешка не успел, старый опер вовремя подал реплику:

– Спасибо, Семен Ильич, но меню у нас уже есть.

Что-то новенькое, я и не знал. Очень кстати.

– Не стоит благодарности. Я вот только Алекса хочу попросить, – он достал из пакета замечательный подсвечник тетушки Тильды, – попросить его зарисовать, возможно точнее, это великолепное произведение прикладного искусства.

– А зачем? – удивился Алешка. – Давайте уж лучше я вас нарисую.

Ага, догадался я, дразнилку такую, вроде карикатуры. На это Алешка мастер. У него половина записей в дневнике на эту тему: «Рисовал на уроке злые шаржи на преподавателя!»

– Дело в том, – объяснил Сеня Бернар, – что Матильдочка ни в какую не желает подарить мне эту вещицу. А я по ней страдаю. Но раз уж не могу иметь оригинал в своей коллекции, пусть хоть копия останется. Я буду ее созерцать. – И он грустно добавил: – В минуты душевной невзгоды.

– Ладно, – великодушно согласился Алешка. – Так и быть.

– Вот и славно! – Морковкин засунул подсвечник в пакет. – Я сам его отнесу наверх, хорошо? Вам ведь некогда, вы готовитесь к приему гостей. – И он, не дожидаясь ответа, застучал каблуками по лестнице.

Матвеич проводил его странным взглядом и сказал:

– За дело, друзья. Время не ждет.

– А меню? – спросил я. – Вы что-то обещали.

– Это просто. Типичный морской обед. Флотский борщ, макароны по-флотски и…

– Рыбный компот, – добавил Алешка.

– Компот из сухофруктов.

– Во-первых, у нас фруктов нет, – возразил Алешка, – еще не созрели на моем огороде. А во-вторых, мы все равно их засушить не успеем.

– Сухофрукты у меня есть.

– А я флотский борщ и флотские макароны никогда не варил, – сказал я. – Подскажете?

Матвеич подсказал – это все оказалось не сложно: обыкновенные щи и макароны с тушенкой.

Тут спустился из рубки Сеня Бернар, поклонился, как на сцене («Не буду вам мешать»), и пошел к дверям, помахивая пустым пакетом и постукивая тростью. Но мне почему-то показалось, что пакет не пустой – что-то в нем есть.

Алешка тем временем подвигал стулья, переставил веник из одного угла в другой и тяжело вздохнул: убрался. Можно отдохнуть. И увязался за мной на кухню. Помогать.

Там он опять уселся на табуретку, опять стал на ней раскачиваться и выдвигать свои фантастические версии. На этот раз я слушал его более внимательно.

– И вот, Дим, я все понял… Когда тушеночку откроешь, про младшего брата не забудь. И вот я все понял: наш Матвеич находится…

– Я знаю, где он находится, – я резво шинковал капусту для флотского борща.

– Он находится, Дим, в смертельной опасности… Ну чего ты тушенку не открываешь? Фиг с ней, с твоей капустой, успеешь еще. Сто раз. И вот, Дим, я догадался, кто живет в пещере и бродит вокруг дома по ночам. – Алешка долго молчал, ожидая моих расспросов. Не до-ждавшись, ляпнул: – Это Окаянный Ганс! Он приехал отомстить Матвеичу. И выбирает удобный момент. Он ждет, Дим, когда Матвеич потеряет бдительность и повернется к нему спиной. Тут он на него и набросится!

Я призадумался. И чуть не порезал палец. Похоже, Алешка угадал. И я сказал:

– Ты молодец. Разобрался. Вот приедет папа…

– А если он опоздает? – Алешка опять чуть не «сыграл» с табуретки. – Кто будет виноват?

– А что делать-то?

– Я уже придумал. Будем рыбку ловить. На суше.

Во дает! Слова в простоте не скажет, как мама про него говорит.

– Сейчас довариваем морские щи, берем лодку – и к Лодочнику. Он дядька не жадный. Не то что ты со своей тушенкой. Он нам даст свою сеть. Понял?

– Понял. Будем ловить сетью зайцев в лесу, – вспомнил я старинную сказку, – и развешивать блины по кустам.

Алешка усмехнулся. Либо моей неудачной шутке, либо моей недогадливости. Но то, что он задумал, – об этом я бы никогда не догадался.

– Мы с тобой, Дим, вернадские – ребята хватские. Мы, Дим, берем сеть, подкрадываемся к пещере. Ставим сеть у входа. А потом как заорем! Он выскочит и запутается в ней, как рыбка. А мы тогда опять как заорем: «Попался, Ганс Окаянный!»

– А дальше? – Мне стало смешно.

– Закатаем его поплотнее и отнесем в милицию.

– А кто понесет? – спросил я.

Алешка посмотрел на меня с таким удивлением, будто я спросил, как меня зовут. Я промолчал. Я думал. Думал, как свернуть его с пути этой дурацкой затеи. «Как заорем! Как закатаем! Как ты его в милицию отнесешь!» То-то в милиции будут рады. Прямо медаль дадут.

– Вот что, – сказал я, надеясь, что добрый Лодочник сеть нам все-таки не даст, – смотаемся за сетью, а там будет видно. – В глубине души я рассчитывал, что, пока мы раскинем свои сети, приедет папа и возьмет в свои руки эти разборки.

Приготовив обед, мы доложили об этом «по команде» и сказали, что немного порыбачим с лодки.

– Да у нас этой рыбы, – проворчал Матвеич, – впору торговую точку открывать.

– Мы этого достойны, – сказал Алешка. – Но для этого надо запасы увеличить. Повадятся к нам местные жители за рыбой ходить, а она вдруг кончится. И наша фирма лопнет. А если второй раз начинать, никто нам не поверит. Скажут: «Мы к вам за рыбой, а вас дома нет». Лучше уж наловить побольше, чтобы на годик или два хватило…

– Мне уже хватило, – сказал Матвеич, зажимая уши. – Идите. Делайте рыбные запасы на годик или два. А я пока объявление повешу: «Свежая рыба в любое время суток».

Алешка развалился на корме, я сел за весла. Озеро было совершенно гладкое и синее, как небо. Даже легкий ветерок не морщил его глади. Только иногда пускали пузыри непойманные рыбы. Над нами вились и кружили чайки, вода легонько плескалась за бортом и стекала по веслам, когда я заносил их для гребка. Лодка шла хорошо, легко и послушно. Я даже не заметил, как мы пересекли озеро и лодка стукнулась носом в причал.

– Эй! – крикнул Алешка. – Лодочник!

В ответ была тишина. Мы осмотрелись. Причал был сделан из бревен, заросших зеленой слизью. Возле него толкались бортами небольшие весельные лодки с номерами на бортах. Дюральки с мотором здесь не было, видно, Лодочник куда-то уплыл по своим делам.

– Пошли, Дим, посмотрим, – сказал Алешка, – может, у него сеть где-нибудь валяется. Мы ее сначала заберем, а потом обратно вернем.

– Ничего мы забирать не будем, – сурово ответил я. – Просто походим и посмотрим. А он, может, вернется.

Папа, кажется, говорил, что здесь когда-то был пионерский лагерь, а потом что-то вроде пансионата для родителей с детьми.

Когда мы взобрались на причал, нам открылась невзрачная, даже, я бы сказал, грустная картина. Вдали стояли одноэтажные длинные здания с выбитыми стеклами и с разобранными крышами. Между зданиями, там и сям (так в старых романах пишут), на подставочках из облезлых кирпичей виднелись белые гипсовые фигурки в виде дяди-пионера с барабаном и тети-пионерки с горном. У них у всех, как правило, было по одной руке и не было ни одной головы.

Поближе к причалу имелся довольно приличный домик, на двери которого висел запертый замок.

– Там живет Лодочник, – уверенно сказал Алешка. – А вон там, – он показал на сарайчик рядом с домом, – там он прячет свою сеть. Пошли посмотрим.

Мы заглянули в сарайчик. Сети там не было. Прислоненные к стене, стояли ровными рядами весла, висели повсюду красно-белые спасательные круги.

Но не это главное. Мы увидели в этом сарайчике еще такое, что навело нас на всякие мысли…

Уголок в этом сарае, с паутиной по стенам и на окошке, был занят чем-то вроде мастерской народного умельца. Небольшой верстак и много полок. А на полках стояли всякие красивые поделки. Чего тут только не было. Фигурки людей и животных, домики, лодочки и кораблики, ангелочки, колокольчики. Некоторые фигурки были откровенно деревянные, а некоторые выглядели как из какого-нибудь металла или мрамора и даже будто из стекла.

– Ни фига! – восхитился Алешка. – Вот тебе и Лодочник! А это что? Гляди, Дим! Классная фишка!

На верстаке, зажатый в тисочки, красовался пистолет совершенно как настоящий. Точная копия «макарова». Только из дерева. Покрасить его черной краской – от настоящего не отличишь.

Алешка повертел пистолет в руках и снова закрепил его в тисочках. С большим сожалением.

Мы еще полюбовались на поделки, поискали по углам сеть. К моему удовольствию, мы ее не обнаружили.

– Ладно, – сказал я, – поехали домой, скоро родители приедут.

– Ты все-таки, Дим, папе про этого песчаного жителя пока не рассказывай. А то вдруг мы что-нибудь напутали. Может, он вполне хороший человек.

Я Алешку давно уже знаю, чуть больше десяти лет. Он, конечно, человек неожиданный. Но иногда его поступки можно предугадать. Он, разумеется, вместо сети уже что-нибудь другое придумал. Такое же не скучное. Например, вырыть у входа в пещеру яму и замаскировать ее ветками. Свалится туда песчаный житель, а мы тут как тут. Как заорем: «Ага! Попался!..»

Алешка сел за весла. Он тоже хорошо гребет. Но только все время отвлекается. На все, что видит вокруг. «Дим, рыбка плеснула. Дим, чайка тебе на голову капнула. Дим, слышишь, в лесу собака лает. Дим, красивые у меня шнурки, да? Мама от них ахнет».

И при каждой фразе ему почему-то нужно обязательно бросить весла и пожестикулировать. В конце концов я прогнал его на корму и взялся за греблю.

Из-за этих «Дим, а ты слышал? Дим, а ты видел? Дим, а ты знаешь?» мы добирались до своего берега довольно долго. И когда причалили, стало ясно, что наши родители уже приехали. Мы пошли к дому. Мама, наверное, уже что-нибудь готовила, а папа и Матвеич сидели на капитанском крыльце и о чем-то тихо разговаривали.

– Давай вокруг дома подкрадемся к ним, – шепнул мне Алешка.

– А зачем?

– Как заорем – они как подскочат!

Не знаю почему, но эта дурацкая идея мне понравилась. Мы обошли дом и притаились за углом, выбирая момент. И вдруг Алешка придержал меня за руку и приложил палец к губам. Мы замерли.

– Ну что ты, Сережа, – говорил Матвеич успокаивающим голосом, – у вас славные пацаны. Озорные, конечно, фантазеры, но честные. Они не могли это сделать.

– Тогда мне эта история, – тревожно проговорил папа, – еще больше не нравится. Я навел справки, Федор Матвеич. Ганс освободился несколько месяцев назад.

– Ерунда. Ты думаешь, он захочет снова оказаться за решеткой?

– Кто его знает? Он же неуправляемый.

– Но пистолет здесь ни при чем. И твои ребята тоже. Тем более что этот пистолет, ты же знаешь…

– Стоп! – сказал папа. – По-моему, нас подслушивают. И даже пишут на диктофон. – И папа указал на две падающие из-за угла тени на траве – одну побольше, другую поменьше. – Сдавайтесь! – крикнул папа. – Руки на капот!

Мы вышли из-за дома.

– Вы брали пистолет? – строго спросил папа.

– А что? – вопросом ответил Алешка.

– А то!

– Я два раза брал. И Димка один раз.

– А дальше?

– А дальше ничего. – Алешка невинно похлопал глазами.

Папа и Матвеич переглянулись. Папа снова хотел было что-то спросить, но тут на «мостик» выскочила сияющая мама. И радостно защебетала:

– Вот они! Все такие же! – Оглядела нас. – Боже мой, Алешка, что с твоими ногами? Куда ты дел шнурки? Дима, а ты вроде здорово поправился.

– Мы его заставляем пробу снимать на кухне. Чтобы он нас не отравил. Ты привезла для тетушки Тильды собачий корм, цветы и кофе? А то она всегда такая голодная.

– Она что, – удивилась мама, – цветы ест?

– Не знаю, – уклонился Алешка. – Она, кажется, все ест. Она тут для Димитрия песню такую пела, старинную. Романец называется. «Отвáри поскорее калитку!»

Не всегда поймешь – когда он всерьез тарахтит, а когда ехидничает.

– А я ей должен автопортрет нарисовать. В виде подсвечника. На полке. Она этого достойна. Вообще-то не ей, а ее Сене Бернару.

– Сенбернар – это ее собака?

– Верный друг. Но еще не череп.

– Все, – сказала мама. – Я спокойна. С вами все в порядке. Отварная калитка, автопортрет подсвечника, собачий череп на полке.

– И пропавший пистолет, – добавил папа.

Вот! Недаром же Сеня Бернар его облизывал! Недаром мне показалось, что в его пакете что-то есть!

– Какой пистолет? – спросила мама.

– В виде подсвечника, – хмыкнул папа. – Какой же еще?

– Ничего не понимаю, – сказала мама. – Один пистолет я уже нашла. Так у вас еще один потерялся?

Папа с Матвеичем опять переглянулись. А Лешка тут же еще туману напустил:

– И мы с Димитрием один пистолет нашли. В тисках. Некрашеный.

– Федор Матвеич, дорогой, – сказала мама, – мы вам сочувствуем.

– Да ничего, не беспокойтесь, – ответил он. – У меня еще один пистолет есть.

– Некрашеный? – упавшим голосом спросила мама. – В тисках?

– В сейфе.

– А где он, – живо заинтересовался Алешка, – этот сейф?

– Фиг найдешь, – подмигнул ему Матвеич.

И тут Алешка вдруг тоже подмигнул и хитренько заявил:

– А я уже давно его нашел. И этот ваш сейф, и этот ваш пистолет в сейфе. И эту вашу обойму с патронами.

– А это что? – спросила мама и протянула нам ладонь, на которой лежал пистолетный патрон. – В кого вы стрелять собираетесь?

Я только хлопал глазами и вертел головой.

– А это чей автопортрет? – она развернула рисунки подошв. – Левый и правый профиль?

– Так, – сказал папа. – Пошли в дом. Будем разбираться. Проведем допросы и очные ставки. И определим меру наказания. В том числе и для Матвеича. За то, что распустил свой экипаж.

– Его уже кто-то до меня распустил, – проворчал Федор Матвеич.

Мама уже успела прибраться в доме и даже частично накрыла стол, разложив на тарелках всякие городские вкусности. И тут же прикрикнула на Алешку:

– Алексей, колбасу грязными руками не хватают!

– А чистыми хватают? – спросил Алешка.

– Колбасу хватают вилками, – серьезно пояснил папа.

– А флотский борщ чем хватают?

– Какой флотский борщ? – приятно удивился папа. – А ну-ка, тащите его сюда.

– Будешь его вилкой хватать? – хихикнул Алешка. И я понял, что если нам и попадет, то не очень круто.

Мы сели за стол. Папа спросил:

– С кого начнем?

– С меня, – сказал Алешка. В одной руке он держал ложку с борщом, а в другой кусок колбасы. – Я открыл страшную тайну.

И он рассказал, что в песчаном карьере скрывается в песчаной пещере Окаянный Ганс. Он днем варит себе на костре флотский борщ и мокрые ботинки, а ночью бродит вокруг дома, чтобы напасть на Матвеича и отомстить ему за свою загубленную жизнь.

– Мы уже приготовили с Димитрием рыбную сеть, чтобы его отловить, да не успели – вы уже приехали.

Папа слушал очень внимательно и все время переглядывался с Матвеичем. А Лешка сильно увлекся своим рассказом. Даже не заметил, что закусывает флотский борщ уже не колбасой, а сыром. Мама на это смотрела с ужасом.

– А как он выглядит? – спросил папа.

– Нормально, – сказал Алешка. – В ботинках, в штанах и в куртке. – И не заметил, что в левой руке у него уже не сыр, а сникерс.

– Это уж слишком! – воскликнула мама.

– Почему? – не понял ее возмущения Алешка. – Он же не может босиком и без штанов ходить.

– Особые приметы есть? – опять спросил папа.

– До фига! Патроны теряет, спит днем, курит ночью.

– Понятно, – вздохнул папа. – Спит с закрытыми глазами, а сигарету держит во рту. Очень особые приметы. Ладно, с этим мы разберемся. После обеда. Разбудим вашего Окаянного Ганса. Матвеич, наручники у тебя есть?

– Где-то валялись.

– Так, пойдем дальше. Куда вы пистолет девали?

– Никуда не девали, – Алешка пожал плечами с возмущением.

– Можно, я доложу? – Мама подняла руку, как примерная школьница. В глазах ее блестели веселые искорки. – Пистолет никуда не девался. Висит себе спокойно на своем месте.

Вот это фишка! Папа поднялся из-за стола, взбежал по лестнице в нашу рубку и вернулся растерянным.

– Матвеич, ты ничего не напутал?

– А чего тут путать? После завтрака пистолет исчез, а к обеду объявился.

– Погулял, – сказал Алешка. – Проголодался.

– Вообще, – начала мама, – в доме, где обитают такие сорванцы, держать оружие на видном месте нельзя.

– Леша, – попросил Матвеич, – принеси пистолет.

Алешка что-то дожевал, метнулся наверх, вернулся с пистолетом, положил его на стол перед Матвеичем.

– Вот это, – Матвеич взял пистолет в руку, – это не оружие. Макет. Все механизмы из него удалены, обойма наглухо закреплена в рукоятке. Так что не волнуйтесь, вещь не опасная. Храню как память. Выстрелить из него нельзя.

– Но по башке рукояткой дать можно, – поспешил Алешка.

Все это мило, здорово, но малопонятно. Пистолет оказался ненастоящим, это ладно. Но ведь куда-то исчез. И опять появился. Если его стащил Сеня Бернар, то как пистолет оказался на месте? Значит, актер пистолет не крал. А кто тогда? И почему вернул? А самое главное – при чем здесь наша мама? Она что, приехала из Москвы, чтобы убедиться, что пистолет мирно дремлет в кожаной кобуре, а не охотится с Алешкой по лесам на диких тигров?

Нет, все эти истории не по мне. Я люблю, чтобы все было понятно и ясно. Картошка, капуста, яички… Тут все просто и не перепутывается. Даже когда варится в одной кастрюле. И я вот не уверен, что на Алешкином огороде не вырастет вместо укропа какая-нибудь экзотика вроде баобаба или кенгуру.

– Ну хорошо, – сказала мама. – А когда вы пойдете за вашим Гансом?

– Никогда! – вдруг громко крикнул Алешка. – Он сам к нам пришел! – Схватил пистолет и направил его в окно.

Мы выглянули. За калиткой стоял человек в камуфляжных брюках и в рубчатых армейских ботинках…

– Попался! – злорадно выдохнул Алешка. – Сам пришел! Сдаваться! Совесть замучила!

Матвеич почему-то рассмеялся и сказал:

– Он испугался, Леша, что ты его в сеть поймаешь. Тем более что фамилия у него для этого подходящая – Рыбкин.

Матвеич высунулся в окно и крикнул:

– Заходи, Юрик! Ты как здесь оказался?

Юрик громко чихнул и «отварил» калитку.

– Ну вот, – пробормотал Алешка. – Одна все время сморкается, другой чихает… – Он был явно смущен тем, что песчаный человек оказался не злобным Гансом, а хорошим знакомым Матвеича – каким-то Юриком да еще Рыбкиным.

Юрик вошел в дом. Это был довольно симпатичный и довольно молодой человек. Но немного седоватый. И довольно смущенный, оттого что все время громко чихал.

– Вам надо согреться, – засуетилась мама. – Матвеич, у вас есть малиновое варенье или мед?

– Леш, – усмехнулся Матвеич, – малинка у нас еще есть?

– Немножко, – смутился Алешка. И стал постепенно сознаваться: – Полбаночки. Или на донышке. И Димитрий, кажется, банку уже вымыл. Зато мед еще есть.

– На донышке? – рассердилась мама.

Юрика поскорее усадили за стол, стали кормить и поить чаем с медом. Его было много – как раз хватило положить две ложки в чашку чая.

Во время разговора взрослых, прерываемого чиханием Юрика, мы кое-что поняли. Оказывается, этот Юрик когда-то, не так давно, попал по ошибке сначала в милицию, а потом в тюрьму. Матвеич поймал настоящего преступника и добился освобождения Юрика. И этот Юрик благодарен ему изо всех сил.

– Ты где-то поблизости живешь? – спросил его Матвеич.

– Ага, – ответил Юрик и чихнул. – На карьере. Там у меня база. – И он снова чихнул.

Алешка тут же ему посоветовал:

– Вы только в чашку с чаем не чихните. А то без чая останетесь. А он все-таки с медом.

Юрик еще больше засмущался.

– Простыл сильно, – объяснил он. – Чох на меня напал.

– А это кто? – спросил Алешка. – Этот чох – он человек или собака?

– Чиханье, – объяснила мама. – Где же вы так простудились?

– Сейчас расскажу.

Мама достала из своей сумочки пачку бумажных носовых платочков.

– Спасибо, – и Юрик чихнул. – Простудился я, потому что ноги промочил.

И он стал рассказывать все по порядку.

Оказывается, когда он сидел в тюрьме, там досиживал свой длинный срок Окаянный Ганс.

– И он, Федор Матвеич, все время грозился. Как выйду на свободу, говорил он, рассчитаюсь с ментом Сухаревым. Он очень на вас злой.

А очень злой этот Ганс был не только за то, что его поймали, не только за то, что лишили его украденной добычи и он не смог продать ее и купить себе дом в Крыму, на берегу моря, возле ресторана, где он собирался просидеть до конца своих дней. Он злился на Матвеича еще и за то, что тот выступил на суде и очень плохо охарактеризовал Окаянного Ганса. Матвеич сказал, что Гансовский никогда не раскается в содеянном и никогда не станет честным человеком. И что дело о краже у гражданина О. получило очень широкий… этот, как его… общественный резонанс. Ну, значит, что все добрые люди были возмущены такой наглой кражей у такого знаменитого человека, который был гордостью страны. И требовали самого сурового наказания. Не для гордости страны, конечно, а для наглого вора.

Суд эти показания Матвеича принял во внимание и добавил Гансу еще пару лет.

Юрик чихнул, извинился и сказал вот еще что:

– И он, Федор Матвеич, постоянно повторял: «Сухарь этот, мент поганый, лишил меня свободы и большого дома. Отплачу. Той же монетой. Убивать его я не буду – за мента мне пожизненный срок дадут. А вот без дома я его оставлю. Пусть знает!»

Федор Матвеич слушал это все и крутил головой, а папа хмурился. А мама ахала и переживала.

Ну а дальше выяснилось, что Юрик, освободившись, взял на себя обязанность охранника Матвеича. Секретно, конечно. К этому времени он уже работал в какой-то фирме, в службе безопасности, и у него было разрешение на оружие. И когда он узнал, что Ганс вышел на свободу, то взял отпуск, приехал сюда и поселился в пещере. Днем он спал, а ночью незаметно охранял дом. И простудился.

– У вас вокруг дома, – пожаловался Юрик, – по ночам очень обильные и холодные росы. Вот я все время и ходил с мокрыми ногами.

Лешка чуть заметно смутился, а мама спросила:

– Юрик, а зачем же в пещере? Вы могли бы устроиться поприличнее, снять у кого-нибудь комнату…

– Мне светиться нельзя. Узнал бы меня Ганс – и все пропало бы. И так уже какие-то мальчишки разведали про мое жилище. Нет-нет да наведывались.

– Это значит, вы нашу лодку на место вернули? – спросили какие-то мальчишки. – И весло тоже?

Юрик кивнул:

– А как же! Лодка-то Федора Матвеича, а я ему жизнью и честью обязан.

– Не преувеличивай, – сказал Федор Матвеич. – Ты лучше подлечись.

– Да я что зашел-то. Отпуск у меня кончается, пора уезжать. Вот я и хотел вас предупредить об опасности. Сдается мне, что Ганс где-то здесь бродит. Присматривается. Вы уж поосторожней.

– Справимся, – сказал Матвеич. И кивнул на нас: – Вон у меня какая охрана.

– Ну я пошел. – Юрик встал. – Спасибо за чай.

– Никуда ты не пойдешь, – возразил Матвеич. – Сейчас ляжешь спать, под моим зимним тулупом, а завтра вот с полковником Оболенским поедешь в Москву. Возражения отставить!

– Да, Федор Матвеич, он еще, этот Ганс, ругался, что сильно из-за вас подвел одного человека. Обещал, мол, да не сделал.

– Это понятно, – кивнул Матвеич. – Я еще тогда подозревал, что Ганс эту кражу под заказ совершил. Кто-то его на квартиру навел и должен был все краденые вещи купить. – И он попросил папу: – Сережа, в Москве наведи справки обо всех, кто общался с гражданином О. на почве коллекционирования всяких редкостей.

Папа кивнул:

– И постараюсь уточнить, где сейчас находится Окаянный Ганс.

А я подумал о том, что эту ночь мы проведем спокойно. В доме трое взрослых надежных мужчин, к тому же двое из них – полковники милиции. А вот когда папа и Юрик уедут, нам придется здорово позаботиться о безопасности. Главное, чтобы папа и мама не вздумали завтра забрать нас с собой – это я в Алешкиных глазах прочитал.

Ночь, как я и рассчитывал, прошла спокойно. Чихающего Юрика уложили на тахту Матвеича и укрыли поверх одеяла еще и тулупом. Мама легла на моей раскладушке, мы с Алешкой уместились на рундуке. А папа и Матвеич ночевали в машине. К ним только сунься с дурными намерениями!

Мама быстро уснула, а мы с Алешкой еще долго шушукались под одеялом. Все из-за пистолета. Наконец Алешка признался, и все оказалось очень просто. Ему не понравились алчные взгляды и жадные руки Морковкина. И, на всякий случай, Алешка забрал пистолет и сунул его под подушку. Где его и нашла мама, вздумав перестелить Алешкину постель. Там же она обнаружила и «слепки» с Юриковых ботинок, и пистолетный патрон.

– А мне ты не мог сказать? – обиделся я на младшего брата.

– Ты очень простодушный, Дим, – ответил Алешка. – У тебя все на лице написано. А если бы поднялась паника, ты бы сразу во всем сознался. – И тут же, без всякого перехода, спросил: – Дим, тут где-нибудь магазин какой-нибудь есть?

– Есть. В поселке, на горке.

– Давай завтра туда слиняем.

– Зачем?

– Надо, Дим, к обороне подготовиться. У тебя деньги есть?

У меня было немного денег, которые дал мне папа. На всякий случай. Как он с улыбкой сказал, на сигареты и пиво.

– А что будем покупать? На ерунду не дам.

– Сигнализацию, Дим. Я все придумал. Враг не пройдет.

Тут мама скрипнула раскладушкой, повернулась на другой бок и сказала:

– Еще одно слово – и все узнают, где прятался пистолет.

Утром мама посмотрела Алешкин огород.

– Какая прелесть, – сказала она. – Скоро они расцветут.

– Кто? – удивился Алешка.

– Эти милые астры.

– У тебя, может, астры, а у меня укроп.

– Ничего, – сказал папа, – укроп даже полезней.

– Мам, – наябедничал я, – Алешка сказал, что будет тебя всю зиму укропом кормить.

– Не выйдет, – сказала мама. – Это астры.

– Фиг с ними, – отмахнулся Алешка. – Мы идем с Димкой в магазин.

– За чем? – насторожилась мама. – За укропом?

– За шнурками. Хотя проволока, мам, удобнее. Закрутил – и все. Никаких бантиков вязать не надо. Шлюпочным узлом. – И тут же вспомнил: – Дядь Юр, а где вы этот узел узнали?

– Так я же на флоте служил. Как Федор Матвеич.

– На «Заспанном» эсминце? То есть на «Задумчивом»? То-то я смотрю, вы даже лицом похожи.

От такого комплимента Юрик чихнул так, что с ближайшей сосны сорвались и удрали все вороны.

А мы удрали в магазин.

Сигнализация там оказалась: за пыльным витринным стеклом с прошлой зимы томились петарды и всякие другие новогодние взрывоопасные предметы.

Алешка отобрал самые безобидные из них – хлопушки. «Дернешь за веревочку, – сказал он, – и она пукнет. Всякими конфетями».

Продавщица сложила в пакет штук двадцать хлопушек и спросила:

– К Новому году готовишься? Не рановато?

– У него день рождения, – Алешка ткнул пальцем в мою сторону. – Или у меня. Не помню точно.

– А может, и у меня? – задумалась продавщица. – Или у моей сестры? Что-нибудь еще?

Алешка купил еще длинную бельевую веревку. И мы пошли домой. Я нес пакет с покупками, Алешка давал инструкции.

– Я, Дим, как человек, войду в калитку… – Тут он притормозил: – А шнурки? Забыл? Ну и память, Дим, у тебя.

Мы вернулись в магазин и купили еще и шнурки. И опять пошли домой.

– Я, Дим, вхожу в калитку, как человек, со шнурками. А ты с пакетом обойдешь участок и спрячешь хлопушки в сарае. Все понял? Не перепутаешь?

– Не перепутаю, – я разозлился. – Спрячу, как человек, шнурки в сарае.

Алешка на мое недовольство – ноль внимания.

– Потом, Дим, пойдешь в туалет, запрешься там и будешь сидеть, пока не расплетешь всю веревку на тоненькие шпагатики.

– А почему – в туалете?

– Да ну, Дим, они все такие любопытные. Начнут спрашивать: зачем, почему? И все испортят.

Мы вернулись удачно – прямо к завтраку.

Юрик уже не чихал. А Матвеич нахваливал жареную картошку и приговаривал:

– Теперь я знаю, в кого Дима таким поваром уродился.

Это еще неизвестно, кем я уродился. И в кого. Может, в папу. И тоже стану хорошим сыщиком. На страх обидчикам, на радость обиженным.

Тем не менее после завтрака я отправился в туалет и занялся веревкой. Она действительно состояла из тоненьких шпагатиков и расплеталась довольно легко. Но довольно долго. Так долго, что снаружи стали покрикивать: «Дим, ты ведь не один здесь желающий!» На что Алешка предательски заметил:

– Он, наверное, веревку проглотил.

Им смешно! Я закончил работу, смотал бечевки в клубок и сунул его в карман. Вышел на солнечный свет и гордо прошел мимо очереди.

Почти сразу после завтрака мы пошли навестить тетушку Тильду. Мама набрала целую сумку гостинцев и добавила к ним нашу рыбу, которая сохранялась в морозилке.

Тетушка Тильда очень нам обрадовалась. И тут же стала гордиться своими афишами, своим черепом… то есть черепом бедного Йорика, подсвечником, который был сейчас у Алешки, и Атосиком с Гамлетом.

– Они немного хворают, – пожаловалась тетушка Тильда, – но вообще они просто очарова-а-а!..

То, что они хворают, и без слов ясно. На одном подоконнике цветы были сдвинуты в сторону, и на их месте стояли пузырьки, баночки, коробочки с лекарствами и маленькая клизмочка.

– Они всегда болеют вместе, но как-то не в лад. Разными болезнями. И я все время путаю лекарства. – Тетушку это, видимо, очень озадачивало.

– Зато потом они своими болезнями меняются, – снисходительно добавил Морковкин. – А вот я однажды на гастролях заболел высокой температурой. И что вы думаете? Вышел на сцену. И так сыграл, с таким жаром, что публика трепетала от восторга. И меня буквально забросали…

– Таблетками? – перебил его Алешка.

– Цветами! Цветами, юноша!

Вообще, мне показалось, что граф Морковкин суетился больше обычного. Будто что-то его беспокоило. И он почему-то время от времени бросал тревожный взгляд в папину сторону. И был очень вежлив с нашей мамой. Целовал ей ручки и поудобнее устраивал за столом, когда они все уселись пить совершенно изуми-и-и!.. кофе.

Надо сказать, что тетушка Тильда очень понравилась нашим родителям. Они, кстати, помнили несколько ее ролей «на театре» и даже небольшую роль в кино.

Когда они ей об этом сказали, тетушка чуть не расплакалась от радости. Но дело кончилось только лишним «сморчком» (по Алешкиным словам) в платочек.

Мы с братом кофе пить не стали, а забрали Атосика и Гамлета и пошли с ними погулять. Они страшно обрадовались и устроили на травке страшную возню. Валяли друг друга по-всякому. А потом Гамлет схитрил и забрался на дерево. Атосик сначала попрыгал вокруг него, а затем сел и жалобно заскулил. Гордый Гамлет тут же спрыгнул вниз, и они потерлись друг о друга.

– Прямо как кошка с собакой, – усмехнулся Алешка. – И кто это придумал, что они должны ссориться?

– Люди придумали, – сказал я. – Им, наверное, очень хочется, чтобы и животные вели себя, как они.

– Конечно, Дим, – серьезно произнес Алешка, – приятно, что есть кто-то на свете еще хуже, чем ты сам.

– Ого! – только и сказал я.

– Ого! – передразнил меня Алешка. – Говорят: грязный, как свинья. А я в одной книге прочитал, что свинья – самое чистое животное. И еще говорят: ты что, озверел? А никакой зверь не делает никому боли и зла ради удовольствия.

Он взял на руки Гамлета, и мы пошли в дом.

Кофе там уже напились и теперь разговаривали. Мама и тетушка Тильда в одном уголке, а папа, Матвеич и Сеня Бернар – в другом. Из одного уголка так и сыпалось: «Изуми-и-и!.. Удиви-и-и!..» А в другом уголке папа спрашивал Морковкина:

– Семен Ильич, вы хорошо знаете этот круг, припомните, кто из близких к гражданину О. имел отношение к коллекционированию редких предметов?

– О! Очень многие. Вы знаете, практически все великие люди собирали редкости или предметы старины. Граф Толстой, например. Семен Марковский, ваш покорный слуга. И нет нам числа. А почему вас это интересует?

– Да так… Всплыли некоторые новые обстоятельства этого давнего события. Пытаемся кое в чем разобраться. Как вы считаете, эта кража была сделана под заказ, для конкретного покупателя?

Сеня Бернар аж подпрыгнул.

– Ну что вы! Среди нас нет таких поганцев. Забрался какой-то домушник, похватал все, что подвернулось под руку…

– Это не совсем так. Он не хватал все подряд. Он со знанием дела выбрал самые ценные вещи. Будто кто-то ему подсказал.

– Вы так думаете? Тогда он вдвойне негодяй! Рано его выпустили…

– А откуда вы знаете, что он уже на свободе? – Папа внимательно взглянул на Морковкина.

Тот поежился под папиным взглядом и пробормотал:

– Ну… Я так предполагаю… Времени прошло много…

– Господа мужчины! – это тетушка Тильда воскликнула. – Предлагаю совершить прогулку по берегу озера. Оно изуми-и-и!..

И мы всей толпой пошли на озеро. Только не совсем здоровых Атосика и Гамлета оставили дома.

И мы неплохо провели время. Покатали маму и папу на лодке. Искупались. Тетушка Тильда ни кататься, ни купаться не стала. Зато, стоя на берегу озера, она прочитала какой-то монолог про берег моря. У нее это здорово получалось. Только она все время отвлекалась на свой насморк. Но впечатление все равно было изуми-и-и!.. Даже Алешка призадумался. А потом сказал, что мы этого достойны.

И погодка удалась на славу. Солнце сияло, играло в воде. Воздух на озере был чистый-чистый, без всяких туманов. И противоположный берег сверкал, как разноцветная картинка. Даже где-то на лодочной станции что-то посверкивало. Зайчики солнечные в окошках. Наверное.

В общем, было довольно весело и беззаботно. Но время от времени меня тревожила мысль: сейчас-то здорово, а когда папа уедет, то страшновато станет. Но я взглядывал на Матвеича и успокаивался. Он-то не боится. Значит, и нам рядом с ним бояться нечего.

После обеда родители стали собираться в Москву. Мама заставила Алешку перешнуровать кроссовки и вымыть уши. По-моему, за всю неделю он не только уши не мыл. По-моему, и нос тоже. Про руки я уже и не говорю. Он только зубы чистил. А мне объяснял: «У носа кариеса не бывает!» Жертва рекламы.

Юрик пошел на карьер, забрать из пещеры свое нехитрое имущество. Мы, конечно, сходили с ним. Посидели в уютной пещерке на постели из веток. Потом Юрик скатал одеяло, засунул в рюкзак котелок и кружку и сказал:

– Давайте, ребята, побудем напоследок у костра.

Мы так и сделали. Разложили костер, и Юрик рассказал нам свою невеселую историю.

– Я на автобазе работал. Получили новые аккумуляторы. И кто-то их украл. Один аккумулятор нашли у меня в шкафчике. Видно, ворюги его специально туда поставили, чтобы подозрение пало на меня.

– А отпечатки? – спросил Алешка, большой специалист.

– В том-то и дело, что отпечатков хватало. Я ведь эти аккумуляторы разгружал. – Юрик в задумчивости подложил в огонь полешко. – Так я и загремел. И сидеть бы мне пять годиков, если бы не Федор Матвеич. Выручил он меня. А ведь непросто ему было. Чтобы меня оправдать, ему нужно было настоящих преступников разыскать. И все он сделал. И разыскал, и добился моего освобождения, и судимость с меня сразу же сняли. Он очень справедливый человек. Его даже бандиты, которых он сажал, уважают.

– Кроме Окаянного Ганса, – сказал я.

– Да он выродок. У него все кругом виноваты. Виноваты, что он не работает, а ворует. Виноваты, что попадается на кражах. Виноваты, что наказывают за воровство. А ведь какой умелец. Он в тюрьме такие поделки из дерева делал. Фигурки всякие, портсигары. У него даже что-то для какой-то выставки отобрали. Мог бы жить честно, зарабатывать своим трудом, умелыми руками. Но ему больше нравилось воровать. И злиться на весь белый свет. – Юрик вздохнул, будто ему было жалко этого злобного Ганса. – Ну ладно, пора идти. Вы, ребята, поглядывайте по сторонам, не теряйте бдительности. Конечно, Матвеича он не тронет – побоится, а вот дом его в отместку постарается уничтожить.

– Взорвет? – ахнул Алешка.

– Взрывать не станет. А поджечь может. Так что поглядывайте. – Он осмотрел свою, как он говорил, базу и сказал: – Грустно. Мне здесь нравилось.

– Да, – согласился Алешка, – жалко…

– Ну ничего, – Юрик хлопнул его по плечу. – Я как-нибудь опять приеду. Матвеича попроведать.

Алешка тоже огляделся и повторил:

– Жалко, жалко… Не успели мы. Вот как раз между этих двух деревьев очень здорово можно было сеть натянуть. Или вот здесь ловушку выкопать.

Юрик рассмеялся, опять хлопнул его по плечу и вскинул на спину рюкзак.

Мы загасили песком костер и пошли домой.

Мама и папа уже стояли возле машины. По их лицам мы сразу поняли, что между ними был спор – забирать нас с собой или оставлять с Матвеичем.

А он как раз вышел из дома с банкой маринованных огурцов, отдал их маме и сказал:

– Волноваться не приходится. Ситуация под контролем.

– Я тоже приму меры, – сказал папа. А потом спросил нас: – Ну что, бойцы, поедете с нами? Или еще погостите?

– Еще погостим, – быстро ответил Алешка. – До зимы. До тридцать первого… четверга. А чего вы не едете? Уже давно пора. Столица вас заждалась.

– По коням, – согласился папа. – Садитесь.

– Вы этого достойны, – сказал Алешка. – Я дарю вам неземной взор.

Мы помахали им вслед и пошли в дом.

В доме стало как-то пусто. И даже грустно немного. Все-таки у нас хорошие родители. Когда они рядом, то немного мешают, а когда их рядом нет, то немного их не хватает.

Чтобы не очень скучать, я убрал со стола и пошел мыть посуду. Матвеич сел за свои воспоминания – он очень дисциплинированный человек. А Лешка поднялся наверх – рисовать автопортрет бронзового подсвечника.

Незаметно наступил вечер.

Алешка спустился в кают-компанию похвалиться рисунком.

– Здорово, – одобрил Матвеич. – Художником будешь?

– На фиг надо, – отрезал Алешка. – Буду сначала сыщиком, а потом писателем. Как вы. Хочется что-нибудь полезное написать.

– У тебя получится, – согласился Матвеич. – Ты мне что-нибудь тоже нарисуй, на память.

– Запросто. Как «Задумчивый» режет своим носом холодные морские волны. Годится?

И мы сели пить чай. А после чая Алешка подмигнул мне и, точно копируя манеру Морковкина, лениво протянул:

– Господин полковник, а не выпить ли вам перед сном рюмочку коньячку? Вы этого достойны. Дим, обслужи капитана.

Я чуть было не запутался: полковник, капитан, подмигивание… Но тем не менее достал из серванта коньяк, который папа привез Матвеичу, и передал ему бутылку.

– А я пойду по делам, – сообщил Алешка и снова мне подмигнул.

Вернулся он не скоро. Матвеич даже немного забеспокоился и сказал:

– Что-то он долго… Не заблудился часом?

– Шнурки проглотил, – объяснил я серьезно.

Тут вернулся Алешка, очень довольный, и сообщил как новость:

– Ночь наступает. Потому что вечер кончился. – Он зевнул, лязгнув зубами. – Я бы поспал до утра.

…Когда мы улеглись, Алешка шепнул мне:

– Дим, я сигнализацию установил. Можно не волноваться. Пусть он только сунется!

– Кто сунется? – не сразу понял я.

– Какая разница. Кто сунется, тому мало не покажется. Спокойной ночи, старший брат. Спи хорошо…

И эта ночь прошла спокойно. Мне только иногда, сквозь сон, слышалось, будто Матвеич несколько раз выходил на «мостик». Алешка же спал безмятежно, уверенный в своей сигнализации, от которой «мало не покажется тому, кто сунется».

Только мы позавтракали, застучал на «мостике» своей палкой неугомонный Сеня Бернар.

– Заказчик явился, – улыбнулся Матвеич. – Картину забирать.

– Приветствую вас! – Морковкин широко распахнул дверь. – Утро прекрасное! На лазурном небе ни одного белоснежного облачка. Как почивали, друзья мои?

– Я не почивал, – сказал Алешка. – Я всю ночь рисовал.

– Получилось?

– Вот, – Алешка протянул ему рисунок.

Сеня Бернар, далеко отставив руку, внимательно рассмотрел автопортрет подсвечника, остался «весьма удовлетворен». Я бы даже сказал, что он обрадовался так, будто Америку открыл. И стал еще больше похож на сенбернара, премированного на всех собачьих выставках.

– А где оригинал?

Алешка сбегал наверх, принес подсвечник. Сеня Бернар уложил его в пакет. Достал из него подтаявшую шоколадку, объяснил:

– Это гонорар, Алекс.

– Да что вы, – Алешка сделал вид, что застеснялся. – Не надо. – Но шоколадку взял. Он этого достоин.

– Погоды на дворе! – вновь пророкотал великий актер.

– Ага, – согласился Алешка. – Лазурные облака, белоснежное небо.

– А не совершить ли нам, молодые люди, прогулку по озеру? На вашей ладье.

– Можно и совершить, – ответил я.

Матвеич тоже не возражал.

– Встречаемся на берегу. Я только занесу в дом подсвечник. А то Матильдочка по нему извелась. Волнуется – семейная реликвия.

Да, тетушка Тильда очень дорожила этим подсвечником. Она часто говорила, похмыкивая в платочек, что он есть последняя память о ее счастливом детстве.

– Моя матушка, во время войны, при его свечах шила ушанки для наших бойцов. А моя бабушка при его свечах читала моей матушке волшебные сказки…

Сеня Бернар пошел отнести подсвечник, а мы пошли на озеро. Подогнали лодку к удобному для посадки месту. Чтобы великий актер не плюхнулся в воду.

Ждать его не пришлось – он пришел на берег довольно быстро и довольно ловко перешагнул с него в лодку. Мы отчалили. Неспешно поплыли вдоль берега.

Сеня Бернар изо всех сил наслаждался прогулкой. Свежим озерным ветерком, солнцем, криками чаек.

– А не сплавать ли нам, юные друзья, на тот бережок? Там историческое место.

– А мы и не знали.

– Ну как же! Когда-то там был пионерский лагерь, и я проводил в нем свое счастливое пионерское детство.

Во как! Впору там где-нибудь на столбе прибить мемориальную доску: «Здесь проводил счастливое детство великий актер Морковкин, когда он еще не был великим актером Марковским. Охраняется государством».

– Туда далеко плыть, – сказал Алешка. – Димка устанет.

– Я с удовольствием сяду на весла.

– А вы умеете грести? – с недоверием спросил Алешка.

– Я – актер! – с гордостью ответил Морковкин. – Я создавал образы рабочих, ученых, героев, моряков и прочих. Значит, я должен уметь все! Чтобы быть на сцене убедительным. Я могу стоять у станка, водить пароходы, стрелять. Я владею шпагой и езжу верхом!

Как бы он нас не утопил, прочел я в Алешкиных глазах. Создаст убедительный образ утопленников.

Мы, едва не опрокинув лодку, поменялись местами – я пересел на корму, актер взялся за весла. Греб он здорово. Через две минуты я был уже мокрым с головы до ног. А дальний берег ближе не стал.

– Вы устали, – деликатно намекнул я.

– Давненько не брал я в руки весел, – объяснил Морковкин и пересел на мое место.

А я подумал: если он так же «гребет» на сцене, создавая образы, то наше театральное искусство далеко не уплывет.

Я взялся за весла и стал грести изо всех сил, чтобы поскорее согреться и высохнуть. Поэтому мы очень быстро ткнулись носом (лодкиным носом, конечно) в причал.

На причале стоял бородатый Лодочник, будто только нас и дожидался.

– Приветствую вас, – сказал актер, перебираясь, пыхтя, из лодки на причал. – Мы к вам с большой просьбой. Не разрешите мне побродить по руинам моего детства?

– Да можно, отчего же… Только под моим присмотром, не обижайтесь. А то вдруг вы пионера без головы утащите! – Лодочник сам рассмеялся своей шутке. – Привет, хлопцы! Как жизнь молодая? Как рыбалка?

Мы привязали лодку и тоже выбрались на причал.

– Мы с вами пойдем, ладно? – спросил Алешка актера. – Нам тоже интересно посмотреть на ваше детство.

– Нет уж! – отрубил Морковкин. – Оставайтесь здесь. Я хочу со своим детством побыть наедине.

И еще с Лодочником, подумал я. Но, конечно, вслух ничего не сказал.

Мы остались на причале, а Лодочник повел Морковкина на экскурсию по следам прошлого.

От нечего делать мы побродили по причалу, заглянуть в мастерскую не решились, а остановились возле дома Лодочника. Окна у него были распахнуты. На подоконнике лежал бинокль.

Неожиданная мысль пришла мне в голову – не его ли стеклышки сверкнули, когда мы развлекались на берегу?

Я взял бинокль, навел его на наш берег. Блеск! Все как на ладони. Особенно – дом Матвеича. Да вот он и сам – курит на «мостике» и мечтает о дальних плаваниях.

– Дим, ты чего? – Алешка приплясывал рядом, дожидаясь своей очереди. – Куда уставился? Дай посмотреть-то!

Он выхватил у меня бинокль и завертелся во все стороны.

– Круто! Клево! Класс! Изуми-и-и!..

– Хватит, – сказал я и забрал у него бинокль. – Сейчас Лодочник вернется. По шее даст.

– Не даст, он добрый.

Я не удержался и зачем-то взглянул в сторону бывшего пионерлагеря.

В окулярах Лодочник и актер оказались так близко, что я даже удивился: почему мне не слышно их слов. А разговаривали они довольно оживленно. Потом актер передал Лодочнику сложенный вчетверо листок. Тот развернул его, стал рассматривать и что-то еще говорить. К сожалению, я видел в бинокль только оборотную сторону листка. И со смешком подумал: наверное, это охранная грамота на развалины пионерлагеря. Здесь впоследствии будет создан музей имени великого артиста С. Марковского.

Лодочник убрал бумажку в карман, и собеседники направились к причалу. Я положил бинокль на место и сказал Алешке:

– Мне кажется, что Лодочник наблюдает за нами в этот бинокль.

– Ага, – засмеялся Алешка, – чтобы мы всю рыбу в озере не выловили.

Мы присели на лавочку под окном. Нам, честно говоря, надоело ждать. Алешка достал из кармана совершенно расплывшуюся шоколадку. Повертел ее в руках, стал разворачивать.

– Не стоит, – сказал я. – У нее давно срок годности кончился.

Тут послышались голоса, и мы поняли, что Лодочник и артист зашли в дом, продолжая разговор. Мы прислушались, но ничего интересного в нем не оказалось. Кроме того, что, похоже, они познакомились не сейчас, а знают друг друга уже давно.

– Только сделай как следует, – говорил Морковкин. – Ты уже разок крупно подвел меня, не подведи теперь.

– Подвел… Разве я тебя подвел? А то ты не знаешь, кто подвел? Сделаю, не беспокойся.

– Сколько тебе времени надо?

– На эту ерунду? Пары дней хватит. И полдня на покраску.

– Договорились. Послезавтра заеду.

Алешка посмотрел на меня, я – на него, и мы одновременно пожали плечами.

Когда они вышли из дома на причал, мы уже сидели в лодке.

Растроганный свиданием с детством актер спустился в лодку. Лодочник оттолкнул ее и пожелал:

– Три фута под килем.

– И вам три ветра в… спину, – отозвался Алешка. – Вы этого достойны.

Лодочник рассмеялся и долго смотрел нам вслед.

Странное дело – почему-то на обратном пути у меня испортилось настроение. Что-то мешало мне радоваться солнцу в небе, ласковой воде, послушной лодке. Мне даже не доставляло удовольствия чувствовать, как легко входят в синюю воду лопасти весел, как упруго они гонят лодку, как весело и звонко падают с них блестящие капли. Меня даже не смешило, что сидящий на корме, напротив меня, актер Морковкин явно побаивается. Вцепился руками в борта, а лицо у него напряженное. А ведь он и верхом умеет ездить, и шпагой владеет, и пароходы водит.

Вот в чем дело! Вот кто испортил мне настроение. А чем? Безобидный человек. Правда, хвастливый, немного бессердечный, весь в себе и для себя… Лживый! И лживый не только для хвастовства, а для какой-то цели.

Зачем он приходил к дому Матвеича ночью? Почему он делает вид, что незнаком с Лодочником? А «тоска» по пионерлагерю, где прошло его счастливое детство? Я только сейчас вспомнил, что тетушка Тильда рассказывала: он такой талантливый, приехал в Москву из города Баку и с первой же попытки был принят в Институт театрального искусства. Но ведь если он жил в детстве в Баку, он никак не мог быть в пионерском лагере в далекой Тверской области…

Страшная мысль поразила меня! А что, если это вовсе не актер Марковский, а Окаянный Ганс! Ведь прошло много времени, он мог сильно измениться внешне. И сейчас выбирает момент для своей мести Матвеичу…

– Дим, ты куда гребешь? – привел меня в чувство Алешкин голос. – В Москву направился?

…Чушь, конечно! Ведь тетушка Тильда знает его давно. Тридцать лет «дурака валяли» на одной сцене. Но все равно – что-то мне в нем очень не нравится. И что за дела у него с Лодочником? По их словам, которые мы случайно подслушали, получается, что эти дела уходят куда-то в далекое прошлое…

Скорее бы этот Сеня Бернар уматывал отсюда. А он будто прочитал мои мысли.

– Как здесь славно, друзья мои! Отдыхаешь усталой душой. Так не хочется уезжать. Но что поделаешь – надо! Труба зовет.

Когда мы добрались до своего берега, Морковкин напомнил нам, что мы обещали ему отвезти его послезавтра на очередное свидание с детством.

Мы вслух сказали, что, конечно, отвезем, а про себя подумали, что, вообще-то, мы ему этого не обещали.

К нашему возвращению Матвеич, оказывается, приготовил обед и сказал, что звонил папа.

Ничего особенного он не сообщил. Подтвердил, что Окаянный Ганс недавно освободился, но местонахождение его пока не установлено. Есть неподтвержденная информация, что он находится в Москве.

– Фиг с ним, – легкомысленно заявил Алешка. – Мы пошли на рыбалку. Что-то давно Димитрий не баловал нас флотской ухой.

Матвеич не возражал, только распорядился сделать в нашей «рубке» приборку. Мы быстренько прибрались и пошли на озеро. Клев был не очень «клевый», но на уху мы рыбки натаскали. Правда, Алешка все время на меня ворчал:

– Дим, у тебя клюет! Ты куда смотришь?

А я и правда смотрел не столько на поплавок, сколько поглядывал на тот берег, где время от времени посверкивали стеклышки бинокля. И что он тут все разглядывает? Браконьеров, что ли?

Мы смотали удочки, искупались и пошли домой. Я запихнул наш улов в морозилку, а Лешка пристал к Матвеичу, чтобы тот рассказал что-нибудь из своей героической жизни.

Матвеич сдался.

Наш папа, если что-нибудь рассказывает о своей работе, то всегда какие-то забавные случаи. И никогда он не рассказывает об опасностях, о повседневном риске, о всяких страшных жестокостях. Вот и Матвеич тоже. Стал припоминать всякие смешные случаи. Как, например, один молодой опер выслеживал на рынке одного жулика. И, заметив подозрительного человека, стал за ним следить. И чем больше он за ним следил, тем подозрительней тот ему казался. И в конце концов он задержал его и доставил в ближайшее отделение милиции. А там выяснилось, что он заподозрил и задержал тоже молодого опера, который тоже выслеживал одного жулика.

– Вот обоим и попало от начальства, – посмеиваясь, завершил свой рассказ Матвеич. – Одному за то, что опера задержал, а другому за то, что позволил себя задержать. – Матвеич еще посмеялся и смущенно признался, что одним из этих оперов был он сам.

Постепенно Матвеич увлекся воспоминаниями, и мы опять засиделись почти до ночи. Попили чаю и легли спать. Только Алешка перед этим сбегал проверить свою сигнализацию.

Она у него простая была, но эффективная. Вдоль всего забора, вокруг участка, он натянул связанные шпагаты, а к ним в разных местах подвязал веревочки от хлопушек. А хлопушки прикрепил к воткнутым в землю колышкам. Как заденет бечевку непрошеный гость, так хлопушка и пукнет.

Мы улеглись, поболтали немного и быстро заснули под стрекотание кузнечиков за окном и кваканье лягушек на озере.

А в полночь сигнализация сработала. Раздался грохот хлопушки в ночной тишине. Тут же послышался бешеный собачий лай и поднялась пальба.

Мы слетели вниз. Думали, что Матвеич уже выскочил на улицу и кого-нибудь задержал. Но он был в постели и только приподнял голову, когда нас увидел. И с осуждением покачал этой головой. И сказал:

– Леш, не Новый год все-таки. Ты бы уж полегче. Иди теперь, разбирайся. Только обуйся. И штаны не забудь.

А разбираться надо было – лай вперемешку с визгом не прекращался.

Я взял фонарик, Алешка штаны, и мы пошли разбираться.

В дальнем углу участка скакала на одном месте, вертелась и скулила собака. Удрала, видно, погулять и запуталась в Алешкиных веревках. Стала рваться, дергаться, прыгать и привела в действие еще пяток хлопушек. В лунном сиянии было видно, что и собака, и трава кругом усеяны «всякими конфетями».

Собака нам обрадовалась. Мы ее освободили, и на радостях она дунула так, что даже перескочила через штакетник.

И настала опять тишина. Будто телевизор выключили. Только скрипели кузнечики и квакали лягушки. Да вдруг где-то на озере, недалеко от берега, заурчал лодочный мотор и удалился куда-то. И еще тише стало.

– Дим, – сказал Алешка, – мы кого-то спугнули.

– Мы всех распугали, – уточнил я. – Завтра дачники ругаться придут.

– Нет тут никаких дачников, – возразил Алешка. – А которые есть, те уже к петардам привыкли. Пошли спать. Только давай опять сигнализацию включим.

– Ты думаешь, здесь одна собака? – Мне стало смешно.

И тут Алешка сказал такую фразу, которой я от него никак не ожидал:

– Лучше, Дим, чтобы нас разбудили десять собак, чем проспать одного волка. Мы ребята хватские.

Во заложил!

– Ты все-таки штаны надень, – посоветовал я.

– А зачем? – удивился Алешка. – Все равно их скоро опять снимать.

Мы распутали веревки, воткнули выдранные колышки и «насторожили» оставшиеся хлопушки. И пошли спать. Ведь мы этого достойны.

Жизнь вошла в обычную колею. Если кто-то подумает, что мы жили, как в осажденном замке, всегда готовые к нападению неприятеля, то он очень ошибется. Мы жили спокойно. Кушали размеренно и неторопливо. Иногда умывались. Но купались каждый день и по много раз. Бегали, конечно, тайком от Матвеича на карьер, любовались его диким, фантастическим и неприветливым видом. Кстати, его неприветливость сослужила добрую службу окрестным зверушкам и птицам. Уже несколько раз мы видели там зайчишек, повсюду шныряли шустрые мышки, а за ними охотились ежики. Частенько над карьером в синем небе красиво плавал ястреб, пискляво покрикивая. Меня при этом всегда удивляло, что у такой сильной и красивой птицы такой жалкий голосок.

Иногда мы с Алешкой делали небольшой костерок возле пещеры Юрика. Заглядывали и в саму пещеру, там было сумрачно и прохладно. Лежали высохшей грудой ветки и торчал рядом с ними пустой пенек. Почему-то было приятно здесь находиться.

А вообще карьер постепенно зарастал кустами и травами. По краям его уже теснились молодые березки. Алешка даже ухитрялся собирать букетики каких-то цветов и постоянно заносил их тетушке Тильде. Эти букетики были больше похожи на сухие растрепанные веники, но тетушка Тильда приходила от них в изуми-и-и-тельный восторг. И ставила их в вазочку рядом со своими цветущими геранями.

…Жизнь шла своим чередом. Матвеич дописывал книгу, Алешка настойчиво поливал свой огород. Так обильно и регулярно, что на нем уже квакали вечерами лягушки. Я ему сказал об этом.

– Ничего, – легкомысленно отмахнулся Алешка. – Мы их Морковкину скормим. Он обожает лягушек с вермишелью. Он их достоин.

С такой же регулярностью Алешка проверял вечером «сигнализацию», а каждое утро «разряжал» калитку. И надо сказать, собаки больше на участок не забегали. Видимо, тот пес, напуганный до ужаса, рассказал своим приятелям об этой страшной ловушке, и они обходили теперь участок Матвеича самой дальней стороной.

Мне даже было их немного жалко. Потому что здесь было очень хорошо. Мне нравились высокие сосны вокруг дома, две елочки возле туалета, маленькие и большие березки, вольная трава, которую не косили и не стригли. В этой траве я вдруг стал находить белые грибы. И в один прекрасный вечер поставил на стол в «кают-компании» сковороду прекрасной жаренки.

Матвеич был в восторге.

– Лучше этого на всем свете есть только одно блюдо – флотский борщ. – И спросил очень логически: – Дим, а ты окрошку умеешь делать? Вот бы поесть.

– Он все умеет делать, – похвалил меня Алешка. – Он один раз даже розетку починил.

Что там общего между окрошкой и розеткой – одному Алешке дано знать. Но ведь он никогда ничего просто так не говорит.

Потом, когда все опасности остались позади, Алешка мне сказал, что он все уже знал заранее. И про окрошку, и про Атосика с поносиком. И про кое-что еще…

Но это было потом. А пока мы, в общем-то, как говорится, расслабились. Но вдруг настали такие события, когда, как говорится, нужно было собраться.

Сначала эти события выглядели довольно невинно и приятно. Через два дня опять приехал Сеня Бернар. Веселый и находчивый. Привез тетушке Тильде букет ромашек. Которые он, конечно, не купил на рынке, а собрал по дороге. Потом он зашел к нам и напомнил, что мы «обещали» свозить его на тот берег. Мы, конечно, «вспомнили». Нам не жалко. Лишний раз погонять по озеру для нас не забота, а удовольствие. Алешка, правда, и тут не растерялся. Взамен потребовал, чтобы Сеня свозил нас в поселок за квасом для окрошки.

– За милую душу! – обрадовался актер. – Окрошка – это где-то даже лучше шашлыка.

– Жевать не надо, – сказал Алешка. – Но мы ее не скоро будем делать. Мы еще Димкину уху не съели.

– О! Уха – это не хуже окрошки. Когда наша труппа совершала гастроли по Волге-матушке реке, я осчастливил всех, сварив легендарную тройную уху.

– Из трех рыбок, что ли?

– Из трех сортов рыб и одной курицы.

– Курицы тоже в Волге-матушке водятся? Вы их на хлеб ловили?

Боюсь, что великий актер Сеня Бернар сохранил о нашем Алешке не самые лучшие воспоминания: глупый мальчик. Наивный и прозрачный. Как сосулька на солнышке.

В поселке мы купили квас, яичек и хорошей вареной колбасы. Ингредиенты, как сказал Сеня Бернар. Но Алешка напомнил, что окрошка «созреет» не скоро. На мой взгляд, он уже не скрывал своего отношения к великому актеру. Но великий актер об истинном отношении к нему не догадывался. Да ему, по большому счету, наплевать на это.

В лодке он осмелел даже до того, что опустил руку в воду и размечтался:

– Хорошо бы здесь провести старые годы моей жизни. Чтобы эта великолепная природа…

– Приехали! – сказал Алешка.

Лодка стукнулась носом в причал, и мы так и не узнали, чем обязана великолепная природа великому актеру в его старые годы.

Лодочник встретил нас обычной улыбкой стальными зубами сквозь черную бороду.

– Как жизнь? – спросил его Морковкин. – Дела идут?

Лодочник кивнул. Морковкин обрадовался. И они пошли в мастерскую.

– Даже скучно, – вдруг сказал Алешка. – Он такой дурак. Ему только черепов на сцене играть.

– Ты чего? – удивился я.

– Да ничего! Спорим, что он сейчас придет с пакетиком и соврет, что в этом пакетике щепочка от его пионерлагеря на память.

Да, я и не заметил, как мой младший брат повзрослел и стал, уж извините, умнее старшего. Вот только молния на джинсах его не слушается.

Мы терпеливо сидели в лодке. Потом Алешка заерзал и сказал, что ему очень надо. И он кивнул в сторону туалета в виде будочки. Почему-то к этой будочке был прибит шест, на конце которого торчал скворечник. Наверное, Лодочнику нравилось посиживать там под пенье птиц.

– Какой-то у него туалет дурной, – сказал Алешка, вернувшись. – Вроде гаража.

– Что? – У меня глаза на лоб полезли. – Там машина стоит?

– Экскаватор, – усмехнулся Алешка. – И две канистры с бензином.

– Ну и что? У нас дома в туалете тоже много лишнего.

– Унитаз, что ли?

– Чего ты развеселился? – Я даже разозлился на него.

– Все, Дим, идет по плану. Мы скоро узнаем одну новость.

Я даже не стал спрашивать – какую, хорошо, что одну, а не десяток. Я только сказал:

– Молнию поддерни.

– А я виноват? Она все время зацепляется. Вон они – ползут.

Они в самом деле ползли, покачиваясь. Видно, в мастерской у Лодочника хранились не только инструменты.

– Дим, ты смотри, чтобы наш сенбернар в водолаза не превратился.

А я бы не возражал.

– Королевский катер к причалу! – заорал Морковкин. – Все флаги на мачты!

– Есть, сэр! – заорал Алешка.

Лодочник и Морковкин обнялись и похлопали друг друга по плечам. Будто один уходил в далекое плавание, а другой провожал его со слезами на глазах.

Как мы добирались до родных берегов, даже вспоминать не хочется. Морковкин сел на корме, поставил между ног пакет с чем-то («Ямайский ром, – объяснил он. – Подарок друга»), развалился и почти всю дорогу пел песни на морскую и речную тематику. А потом вдруг заплакал, сказал: «Ну и гад же вы, Марковский!» и уснул.

Алешка тут же перебрался на корму и заглянул в пакет. Обернулся ко мне и подмигнул: щепочка раннего детства.

Причалив, мы разбудили актера и помогли перебраться на берег. Он помахал нам пакетом с ромом и побрел к дому тетушки Тильды.

В это время на «мостик» вышел Матвеич, глянул ему вслед, усмехнулся и спросил нас:

– Это вы его напоили?

– Мы, – сказал Алешка. – На всякий случай. А то он на окрошку к нам намылился.

– Но он этого не достоин, – добавил я.

А дальше все пошло еще быстрее. События развивались. В тот же день, ближе к вечеру, Морковкин собрался в Москву. Алешка меня удивил:

– Нам надо его проводить, Дим.

– С музыкой? – усмехнулся я.

– Обязательно надо, Дим. Потому что он очень скоро вернется.

– Ничего не понимаю, – признался я.

– Я, Дим, тоже еще не все понимаю, – признался Алешка. И пообещал с угрозой в голосе: – Но скоро пойму.

И кому-то тогда мало не покажется…

Матвеич тоже пошел с нами. Проведать тетушку Тильду. Дорогой он все время посматривал на нас и чуть заметно улыбался.

В дом тетушки мы уже входили, как в свой родной. Мы к нему уже привыкли. В нем был такой немного грустный уют, который окружает хорошего старого человека. Тикали часы на стене, белый череп скалил некомплектные зубы на стоящий рядом с ним подсвечник. Выцветали старые афиши. На подоконниках теснились горшки с цветами, Алешкины веники и баночки с лекарствами для Атосика и Гамлета.

Они нас встретили, как старых друзей, особенно Алешку. И сразу стали просить его погулять с ними, побегать по траве, полазать по деревьям.

– Потом, – сказал Алешка. И они послушно и дружно забрались в кресло, свернулись в терпеливые клубочки.

Сеня Бернар отнес свои вещи в машину. Их было не много – небольшая дорожная сумка и пакет с ямайским ромом. Сумку он поставил в багажник, а пакет – на сиденье, рядом с водительским.

Тетушка Тильда чихнула, сморкнулась, глянула в платочек и пригласила мужчин на кухню – отведать по чашечке изуми-и-и-тельного кофе.

Мы с Алешкой еще не мужчины, кофе пить не пошли.

– Иди на кухню, – строго сказал мне Алешка, – стань там в дверях и никого не выпускай, пока я не свистну.

– А как не выпускать?

– А как хочешь!

И не сказав больше ни слова, пошел на улицу. Зверята сорвались за ним. А я, как дурак, застрял в кухонных дверях.

Положение мое было незавидное. С улицы доносились веселый лай, звонкий Алешкин голос, а из кухни – аромат изуми-и-и-тельного кофе.

Правда, довольно скоро во дворе послышался разбойничий заливистый свист. Я покинул свой пост и тоже успел попрыгать по траве и полазать по деревьям.

Когда мы вернулись, Сеня Бернар уже целовал тетушке Тильде ручку и откланивался. Она благодарила его и приглашала навещать ее почаще. Сеня Бернар широко разводил руки с сожалением:

– Совершенно нет времени. Благодарные зрители не выпускают меня из своих объятий. Но в сентябре обязательно заскочу.

Он пожал руку Матвеичу обеими руками, поднял их над головой, как спортсмен-победитель, и, захватив трость, пошел к машине. Важно уселся, проверил пакет с ямайским ромом, длинно посигналил и отбыл в столицу нашей Родины.

– Скатертью дорога, – пожелал ему вслед Матвеич.

Алешка хихикнул.

– Ты чего? – спросил я.

– Дим, Татьяна Семенна говорила… (Татьяна Семенна преподает у нас в школе иностранные языки). – Она говорила, Дим, что «скатертью дорога» переводится на немецкий язык знаешь как? «Катись к чертовой матери!»

Это уж слишком.

Мы вернулись в дом еще на одну чашечку изуми-и-и!.. кофе. И мне показалось, что с отъездом Морковкина в доме что-то изменилось. Но что? Что-то неуловимое. Может, просто чище стало, еще уютнее. Не знаю, не понял.

А когда мы шли домой, Матвеич вдруг, не говоря ни слова, легонько дернул Алешку за ухо, а мне подмигнул. Я ему тоже подмигнул в ответ. Вот только зачем? И совершенно некстати мне вдруг стало ясно, что изменилось в доме тетушки Тильды. Мне показалось, что ее любимый подсвечник немного отодвинулся от черепа. Ну, это можно понять. А вот почему с подоконника исчез один пузырек? Я точно помню, что их было два – один повыше, а другой пониже. Тот, что пониже, остался на месте, а тот, что повыше, исчез.

Впрочем, этому тоже есть объяснение. Может, его забрал Сеня Бернар. Вдруг у него такой же запорчик, как у Атосика? Или поносик. Как у Гамлета…

А на следующий день все пошло кувырком. Причем с огромной скоростью.

Сначала из Москвы какой-то важный человек позвонил Матвеичу. Матвеич его выслушал, не перебивая, и ответил:

– Вас понял. Выезжаю.

Он отключил трубку и взглянул на нас. Как бы примериваясь: на что мы способны?

– Вот что, братцы-матросики, меня вызывают в город. Там задержали квартирного вора. По всем приметам – это Окаянный Ганс. Нужно его опознать. А кому, как не мне? Он, конечно, назвался другим именем. В насмешку: Ганс Ахметович Иванов. Мне надо ехать, ребята. И вернусь я только завтра. Обойдетесь без меня? Бояться не будете? Может, переночуете у Матильды Львовны?

– Мы этого не достойны, – сказал Алешка. – И мы ваш дом, не надейтесь, не оставим до весны.

– Это меня и пугает, – улыбнулся Матвеич.

– Мы вас достали? – спросил Алешка.

– Круто достали. Но с будущей весны мне будет очень вас не хватать.

– Тогда мы после весны приедем к вам на все лето. Заодно зимой на лыжах покатаемся, на карьере.

– Заметано, – согласился Матвеич и позвонил папе. – Сережа, такое дело. Мне надо выехать в Москву, вроде бы Ганса задержали. Ты сможешь сюда подъехать, пацанов попасти? Ну вот и ладно.

Такого предательства со стороны капитана корабля мы не ожидали. И надулись.

– Ребята, я всю жизнь защищал людей от преступников. Причем людей, мне не знакомых. Не родственников, не друзей, совершенно посторонних мне людей. Так почему же я о вас не могу позаботиться? Ведь вы мне не чужие.

– А чего? – спросил Алешка. – Мы, вятские, ребята хватские, не пропадем.

И тут добрый Матвеич превратился в строгого полковника:

– Отставить разговоры! Личному составу подготовить машину к рейсу! – и проворчал: – Хватские они… А то я не знаю.

«Москвич» у Матвеича был старенький и все время требовал заботы. Долить масло, подкачать шины, подзарядить аккумулятор.

Мы все это проделали, получили устную благодарность. Напоследок Матвеич, уже в машине, приспустил стекло на дверце и сказал:

– До приезда Сережи – никакой инициативы с вашей стороны…

– Ладно, – грустно согласился Алешка, – будем сидеть голодными. До приезда Сережи.

– …За исключением приготовления пищи. – И он уехал.

– Не грусти, Дим, – усмехнулся Алешка. – Один уехал, другой сейчас приедет.

Я думал, он имел в виду папу, но я ошибся. Приехал Сеня Бернар.

Он затормозил возле нашего дома, выскочил из машины. Его седая грива растрепалась, собачьи щеки тряслись. Кажется, от злости.

– Что, – спросил Алешка, – уже сентябрь, что ли, нагрянул?

– Нагрянул! – пролаял Сеня. – Мой катер готов?

Алешка и глазом не моргнул:

– Как всегда, сэр. Мы только возьмем с собой сухой паек.

Он живо заскочил в дом и выбежал из него с бумажным пакетом на веревочных ручках.

Я ничего не понимал. В лодке кое-что разъяснилось.

– Этот козел, – пыхтел от негодования Сеня Бернар, – вместо ямайского рома одарил меня прокисшей простоквашей. – И он потряс со злостью тот самый пакет, который бережно укладывал на сиденье. – Хорошо, что я еще в дороге решил попробовать глоточек.

Что-то тут не вяжется, подумалось мне. В дороге, за рулем, вряд ли даже актеру придет в голову попробовать глоток рома.

– Давай, давай, Димитрий, – поторапливал меня Морковкин, – увеличивай обороты.

Я и так греб, как раб на галерах. Легкая лодка летела стрелой. Похоже, ей тоже хотелось, чтобы вся эта непонятная суета поскорее закончилась.

Время от времени оборачиваясь, я заметил, что Лодочник уже стоит на причале. Да, будет сейчас горячая встреча старых друзей. Как бы и нам случайно не попало.

Лодочник привязал нашу лодку, протянул руку Морковкину. Тот ее в гневе оттолкнул, хотел рывком взлететь на причал, сорвался и чуть не плюхнулся в воду.

Лодочник отступил на шаг.

Мы с Алешкой остались в лодке. И, как благодарные зрители, наблюдали происходящее на сцене. То есть на причале. Сначала было взаимное махание руками, невнятные возгласы и поочередное заглядывание в пакет. А потом они вдруг разом оглянулись на нас и скрылись за кулисами. То есть ушли в дом. Подумаешь, конспираторы.

Окна на этот раз были закрыты, и слышимость была плохая. Но конспираторы так орали, что их диалог мы прослушали без проблем. И с пользой. А вообще, лучше бы мы этого не слышали. Точнее, лучше бы этого вовсе не было.

Вот такой был диалог. Некоторые слова и выражения я из него изъял. По понятным соображениям.

Сеня Бернар: – С тобой нельзя иметь дела! Ты не честный вор, ты – крысятник! Второй раз меня обуваешь, козел!

Лодочник: – Насчет козла полегче: можешь невольно пострадать. Плавать ведь не умеешь.

Сеня Бернар: – А как с тобой говорить? Если ты слово не держишь. Думаешь, мне неизвестно, что ты хороший кусок в норку запрятал?

Лодочник: – Ты что несешь? Ты что, не знаешь: менты все загребли. Сухарь этот поганый. Все со дна поднял.

Сеня Бернар: – Не гони! А то я тебя первый раз вижу. Ты, как крыса, по разным местам добычу тыришь. Чтоб после отсидки было на что погулять.

Лодочник: – Договор у нас был – все, что в той квартире возьму, все тебе сдаю. Нормально: ты на эту хату меня навел, ты мне за товар деньги обещал. Все правильно. Но в нашем деле без проколов не бывает. Взяли меня менты, и добычу всю взяли.

Сеня Бернар: – Брешешь ты все! Зачем подсвечник подменил? Тебе он нужен? На бутылку обменять? Ты знаешь, какая ему цена? Две иномарки.

Лодочник: – Ты, Сеня, с горы съехал. И головку зашиб. Сам подумай: как я его мог подменить? Мне на том берегу светиться нельзя. Сухарь враз меня заметет.

Сеня Бернар: – А кто же тогда? Старуха? Полкаш?

Лодочник: – А может, пацанва эта? Ментовская.

Тут, надо сказать, мы немного похолодели. Я уже был готов отчалить. Хотя на моторке нас догнать – как нечего делать. И утопить еще проще.

Сеня Бернар: – Да им-то к чему?

Лодочник: – Словом, Сеня, как знаешь. Я в твои дела больше не вхожу. Я сегодня в ночь свое дело делаю и линяю. В далекие края. Сегодня удобно – Сухарь в отъезде.

Сеня Бернар: – В доме же дети!

Лодочник: – Мне это по фигу! Если не дураки – выскочат.

Сеня Бернар: – Ты имей в виду – у Матвеича хата на хитрой сигнализации.

Лодочник: – А мне что? Я внутрь не полезу, мое дело снаружи: чирк, и готово!

Сеня Бернар: – А если полкаш не вовремя вернется? Зря ты все-таки от его пистолета отказался.

Лодочник: – Я не идиот. Мне только за незаконное да еще краденое оружие прибавки к сроку не хватает! Домушник на дело никогда с оружием не идет. Мне беречься надо. А за мою деревяшку срок никак не светит. Мне она как пугач нужна, на всякий случай. Ладно, Сеня. Не в добрый час нас судьба свела – разбегаемся.

Я этот разговор слушал – как детектив читал. А Лешка – разве что не позевывал. Ему, оказывается, все давно стало ясно. И с пистолетом Матвеича, и с деревянным пугачом в тисках, и все остальное.

Теперь-то и я все понял. Кроме этих подсвечников. Что за история? Почему их оказалось два? И что за подмена? Кто и что подменил? Зачем?

Лешка толкнул меня в бок и прошептал:

– Мы ничего не знаем, понял? А я в уборную пошел. По-быстрому.

Что значит – по-быстрому? Он что, слабительного собачьего наглотался?

Разговор между тем затих, слушать было больше нечего. Пора удирать, пока не поздно. И Алешка, кстати, вернулся из-под скворечника.

– Так я и знал, Дим! Канистры там больше не стоят.

– А где они стоят? – тупо спросил я.

– Где надо! Чирк – и готово!

Классный ответ. Не придерешься.

На причал вышел взбудораженный Морковкин.

– Поплыли, – мрачно сказал он.

– Ой! Щас! Совсем забыл! – Алешка выхватил из лодки свой загадочный пакет. – Щас! – И не дожидаясь вопросов, скрылся в доме Лодочника.

– Что за фокусы? – недовольно и с подозрением спросил его Морковкин, когда Алешка вернулся и деловито уселся на своем месте – на носовой палубе.

– Гостинчик, – небрежно объяснил Алешка. – Окрошка в мисочке.

Сеня Бернар тупо поморгал, не понимая. Алешка ему помог.

– Он с нами рыбкой поделился, а мы с ним окрошкой. Непонятно?

– Понятно, – кивнул Сеня. Разве такой умный может пацану признаться, что ему что-то непонятно. – Поплыли.

– Сегодня же уеду, – пробурчал себе под нос Морковкин, когда мы пристали к своему берегу. – И ноги моей больше здесь не будет.

Вот и хорошо, подумали мы с Алешкой. Давно бы так.

Алешка почему-то долго смотрел ему вслед. И придержал меня, когда я тоже сошел на берег.

– Подожди, Дим. Пусть подальше уйдет.

– Почему?

– У нас другие планы.

Вообще у меня давно созрел свой план – хорошенько пообедать. Но Лешка в мой план внес свои коррективы.

– Пойдем канистры искать.

– Какие еще канистры? – У меня глаза на лоб полезли. То ли от голода, то ли от злости.

– Дим, ты же был умный мальчик. Если канистры исчезли из уборной, значит, они где-то появились. Не так, что ли?

– А где они появились? В другой уборной?

– А ты ночью моторку слышал?

Ничего не понимаю.

– Садись на весла. Плывем дальше.

– Куда?

– Туда, где ты все поймешь. Правь вдоль берега. К тому ручью, который от карьера плывет.

Я покорно взялся за весла. А в душе нарастал холодок от страшной догадки.

– Не спеши, Дим, а то проскочим.

Через некоторое время:

– Сворачивай, видишь дырку в кустах?

Это был еще один ручей, не тот, что от карьера «плывет». Он оказался еще уже, я почти сразу стал грести одним веслом.

– Хватит, – сказал Алешка. – Вылезаем. Осмотрись, Дим, ничего не видишь?

Вижу. Кустарник кругом, камыши по берегу. Что-то рябит невдалеке. Это штакетник. Это задняя часть забора участка Матвеича. Тут мне стало совсем уж все ясно!

И мы начали яростно шарить под кустами. И нашли. Две канистры по двадцать литров стояли рядышком, укрытые сломленными ветками. Я сразу же открыл одну из них и стал сливать бензин на землю.

– Ты что! – завопил Алешка. – Это наш боевой трофей! Матвеичу в бак зальем!

А где у Матвеича бак? – хотелось мне спросить. Но я не успел.

– Берем канистры, Дим, и тащим их домой. Я тебе помогу.

Вы когда-нибудь несли в каждой руке по два ведра воды? Если нет – я вам завидую. Если да – я вам сочувствую. И вы мне тоже. Правда, мне Алешка здорово помогал. Он шел сзади и все время приговаривал:

– Молодец, Дим! Здорово тащишь! Я тобой горжусь! Отдохни немного. Ты этого достоин. Ну что ты расселся? Молодец, Дим!

Канистры мы притащили. А что дальше?

Алешка это знал. Когда мы спрятали канистры, в туалете, он сказал:

– Надо, Дим, проводить сенбернара. Чтобы он здесь больше не показывался. Ни одной ногой.

– Проводим. Ты мне только скажи, что это за мена-перемена подсвечниками?

– Элементарно, Ватсон. Этот сенбернар давно положил глаз на подсвечник Тильды. Ты думаешь, зачем он меня попросил его срисовать?

– Ну, он хотел, чтобы этот рисунок, раз уж у него нет оригинала, висел на стене у него в гримерной.

– Он хотел, чтобы Окаянный Ганс, по кличке Лодочник, сделал ему по моему рисунку копию подсвечника. Тетушка Тильда плохо видит, и она очень долго не заметила бы подмены.

– Во гад какой! А зачем же он его поменял?

– Это я поменял, Дим. Помнишь, я тебя поставил на пост возле кухни?

– Лех! Ты! Молодец!

– Я знаю. – Ложной скромностью Алешка не страдал. – Пошли провожать Сеню. Только домой зайдем на минуточку.

Мы зашли домой на минуточку.

– Лех, – скромно попросил я, – может, перекусим?

– Потом, Дим, глухой полночью.

– Почему полночью?

– А так спокойнее. Все будет уже позади. Пошли.

Мы пришли вовремя. Сеня Бернар уже стоял возле машины. Тетушка Тильда его провожала. И пихала ему в руки банку кофе. Он не мог ее взять. Потому что руки его были заняты. В одной руке трость, в другой все тот же пакетик.

Мы подошли к ним попрощаться. Он растянул губы в неохотной улыбке.

– Здравствуйте, – ни к селу ни к городу сказал Алешка. И достал откуда-то из своих джинсов, на которых все время расстегивалась молния, именной пистолет Матвеича.

– Ты что, дурак? – Сеня Бернар попятился и уперся спиной в машину. – Убери пушку!

– Лежать! – заорал Алешка. – Сидеть! К ноге! Сумку на землю!

Сеня Бернар послушно поставил сумку возле ноги.

– Дим, – Алешка держал нестреляющий пистолет двумя руками, – забери сумку и отдай тетушке Тильде.

Я так и сделал. В сумке был подсвечник. Не деревянный, раскрашенный под бронзу, – настоящий. Спер все-таки! Я отдал его тетушке. И она, как ни странно, все поняла. Взяла подсвечник и прижала его к груди. Потом высморкалась, заглянула в платочек – нет ли там чего лишнего, сложила зонтик в трость и ахнула им Сеню по башке.

– Это тебе от благодарных зрителей!

– Он этого достоин, – небрежно заметил Алешка.

Сеня, согнувшись вдвое, нырнул в машину и умчался.

– Зря мы его отпустили, – вздохнул я.

– Он далеко не уедет, – Алешка сунул пистолет за пояс. – Его встретят и обратно завернут.

– Я получила такое удово-о-о-льствие, – протянула тетушка Тильда. – А он еще и слабительное украл.

– Это я украл, – признался Алешка.

– У тебя тоже проблемы со стулом? – ахнула тетушка.

– Это не у меня. Это еще у одного врага человечества.

– А как же теперь Атосик?

Алешка немного смутился, а потом сказал:

– Матильда Львовна, вы их неправильно воспитываете. Им не лекарства нужны, а игры на свежем воздухе. Тогда у них не будет проблем ни со стулом, ни со столом. Вы поваляйтесь с ними на травке, попрыгайте через забор, полазайте по деревьям.

Тетушка Тильда посмотрела на него, подумала и сказала:

– Хорошо. Как-нибудь в другой раз. Попрыгаю через забор. Полазаю по крыше. Я этого достойна.

Мы вынесли во двор качалку, усадили тетушку и вволю набегались с Атосиком и Гамлетом. А тетушка очень нам завидовала в своей качалке под клетчатым пледом.

– Все! – сказал Алешка. – Пошли домой, окрошку варить.

Тут у меня даже закружилась голова от всех его заморочек.

– Подожди, – сказал я, – ты же какую-то окрошку подарил Лодочнику, в мисочке.

Алешка вздохнул:

– Это, Дим, была не окрошка в мисочке, а коньячок в бутылочке.

– Ты что! – Я прямо ахнул. – Матвеичев коньяк ему отдал? Этому окаянному негодяю?

Мне бы Алешкину выдержку. Он и глазом не моргнул.

– А что? Мне его так жалко стало. Морковкин на него ругается, вся жизнь у него прошла в тюрьме, а сейчас его опять посадят. Человек он одинокий. Должен же кто-то его пожалеть.

Это уже какие-то новые песни.

– Матвеич обидится.

– Спасибо скажет.

– И папа обидится.

– И папа спасибо скажет.

Вот и поговори с ним.

– А мама что скажет? – последний довод.

– Мама скажет: из двух сыновей один всегда самый умный, а другой… самый старший.

Самый старший дал самому умному подзатыльник.

– Это не аргумент, – вмешалась тетушка Тильда.

– А зонтиком по башке – аргумент? – засмеялся Алешка.

– Это суровое возмездие.

Меня тревожила наступающая ночь. Алешка был безмятежен. Он, наверное, надеялся, что скоро приедет папа. Или еще на что-то. Но папа пока не приехал и даже не позвонил.

А тьма вокруг сгущалась.

Помню, как-то в далеком детстве я читал какую-то старинную книгу. И там говорилось, что был такой обычай: непримиримые враги, обнажив шпаги, сражались в темном подземелье. Они не видели друг друга, только слышали шорох шагов и тяжелое дыхание противника. Они наносили в темноту удары шпагой. Иногда – в пустоту, иногда – в живое тело врага. И было такое поверье, что в этой дуэли во мраке побеждает тот, кто честен и прав.

Я об этом вспомнил, потому что мне показалось, будто все это время мы вслепую тыкали шпагой в темном подвале. Правда, тут же мне подумалось, что у младшего брата в левой руке был маленький фонарик. Как у Комарика в «Мухе-цокотухе».

– Вари окрошку! – распорядился Алешка. – Я такой голодный.

– Молнию поддерни, – посоветовал я. – И проверь сигнализацию.

– Фиг с ней! Никто сегодня не припрется. Если только папа. Со своими операми.

Старший брат послушался умного.

Окрошку варить не надо. Она готовится за десять минут. Я принес в кают-компанию всю кастрюлю, чтобы не бегать на кухню за добавкой.

– Изуми-и-и!.. – сказал Алешка, отставив первую тарелку. – Но малова-а-а!..

Мы навернули еще по тарелке.

– Лех, – спросил я, – а почему ты думаешь, что Ганс не придет сегодня ночью поджигать дом?

– А он очень занят, Дим. Я его загрузил.

– Коньяк пьет?

Тут последовал неожиданный ответ:

– Уже не пьет. Уже бегает. Дим, надо папе и Матвеичу окрошки оставить.

– А что тут оставлять? – Я наклонил кастрюлю. – Тут одна тарелка осталась.

– Интересно – кто ее достоин?

Мы уснули, полные до краев окрошки и гордые за расправу с Марковским. И уверенные в том, что все опасности нам уже не грозят.

И ошиблись. Глубокой ночью у калитки грохнула хлопушка.

– Папенька прибыли, – сквозь сон пробормотал Алешка и сел на своем рундуке. – Опять штаны надевать надо.

Пока мы оделись и, булькая окрошкой в животах, спустились вниз, там уже топталась целая команда приехавших. Матвеич и папа отряхивались от конфетти, а двое оперативников посмеивались, убирая пистолеты в подплечники.

– А чего вы приехали? – спросил Алешка. – На готовенькое?

– Штаны застегни, – сказал папа.

– Сеню привезли? – спросил Алешка.

– В машине сидит.

– Плачет? Вы ему не верьте. Это он заказал Гансу ограбить квартиру гражданина О.

– Великий артист, – усмехнулся Матвеич.

– Он не великий артист, он мелкий жулик, – сказал я. – Он у Матильды подсвечник чуть не украл.

– Разберемся, – пообещал папа. – Возьмем Ганса и разберемся. – Он достал мобильник и что-то там приказал. А потом спросил меня: – Поесть что-нибудь найдется?

– Окрошка была, – неуверенно ответил я. – Но Алешка…

– Понятно, – кивнул папа. – То-то у него джинсы на пузе не сходятся.

– Я вам яичницу сделаю.

Молодые опера обрадовались:

– С колбасой или с салом?

– С солью, – сказал Алешка. – У Матвеича соли до фига. Девать некуда.

После яичницы мы услышали на берегу фырканье катера.

– И мы с вами, – строго заявил Алешка.

– Во втором эшелоне, – сказал папа.

Уже светало, когда милицейский катер подошел к причалу лодочной станции.

– Извините, – сказали опера и отодвинули в сторону Матвеича и папу. – Это наша работа.

Они вскочили на причал, вышибли дверь и ворвались в дом. И вышли оттуда с пустыми руками. Рванулись в мастерскую. Тоже пусто.

– Неужели ушел? – огорченно покачал головой Матвеич.

– Он в туалете, – сказал Алешка.

Опера его услышали. Подбежали к туалету, и один из них, с юмором, закричал:

– Выходи, Леопольд! Выходи, подлый трус!

– Он не может, – сказал я. – Он заболел. У него насморк.

– В попе, – хихикнул Алешка.

Когда тетушка Тильда узнала о том, что Алешка влил в коньяк слабительное из бутылочки на подоконнике, то сначала пришла в ужас, а потом долго смеялась:

– Это изуми-и-и!.. Алекс, мне это средство принесла наша молочница Фрося. Его дают крупному рогатому скоту.

– В виде коров? – сумрачно уточнил Алешка.

– По чайной ложечке на ведро воды. Атосику я давала по одной капле. А ты булькнул весь пузырек.

– Зато с гарантией, – сказал я.

– Федор Матвеич не обиделся за свой коньяк?

– Нет, он до сих пор смеется.

– А за столом, – добавил я, – садится на всякий случай подальше от Алешки. Он его террористом называет.

– Да… А Сеню мне все-таки жалко. Он в молодости был хороший актер. А потом немного зазнался, перестал работать над собой и занялся всякими махинациями. Жалко мне его…

– А вы знаете, Матильда Львовна, – сказал папа, – что на одном из допросов он написал на вас жалобу за нанесение побоев твердым предметом?

Алешка хихикнул:

– А Ганс на меня жалобу не написал? За нанесение ущерба здоровью с помощью жидкого предмета?

– Ему сейчас не до этого. Он вовсю отбивается от предъявленных ему обвинений в нескольких кражах.

– И называет тебя фашистом? – спросил Алешка.

– Называет. И грозится отомстить.

Алешка опять хихикнул:

– Ага, он Матвеичу уже отомстил. Не сходя с горшка.

– Алекс! – Тетушка Матильда стукнула зонтиком в пол. – Что за выражения. Мне, конечно, от фонаря…

– До лампочки, – поправил Алешка.

– Мне, конечно, от лампочки, но ты должен следить за своей речью. И не засорять ее всякими глупыми словами. Врубился? Или как это… въехал?

– Пап, – спросил я, – а откуда Ганс узнал, что Матвеича вызвали в Москву?

Папа нахмурился и очень неохотно объяснил:

– Среди работников милиции иногда встречаются предатели. Это, кстати, тот же следователь, который вел дело Юрика.

– Бедный Йорик, – не совсем расслышала тетушка Тильда.

– Это не тот Юрик, – успокоил ее Алешка. – Вашему Юрику на полке ничего не грозит. И подсвечнику тоже.

– Клево, – согласилась тетушка и на всякий случай заглянула в платочек.

В общем, эта дуэль во мраке закончилась благополучно. Алешка даже забрал из мастерской Лодочника… Ганса свой рисунок подсвечника. И деревянный пистолет, и сам деревянный подсвечник (вятские – ребята хватские). Сделан подсвечник был очень талантливо. Рукой мастера. Ганс даже снизу залил его свинцом, чтобы была похожая тяжесть.

– Вот, – сказал папа, – золотые руки, но алчная душа.

И мы с Алешкой еще раз задумались: почему некоторые люди, способные и умелые, предпочитают зарабатывать не своим честным трудом, а воровством и грабежами?

Ответить на этот вопрос очень трудно. Он, наверное, существует уже много тысяч лет. Ясно только одно: эти люди в конце концов очень горько сожалеют о своей жизни, бесчестно прожитой.

Папа однажды сказал:

– Самое большое счастье в жизни – это когда тебе благодарны люди за твою работу. Кем бы ты ни был. Строителем, актером, милиционером.

– Правильно, – поддержал Матвеич. – И писателем тоже.

– Особенно который пистолет в подоконнике прячет. – Это Алешка сказал.

Он, оказывается, давно уже разгадал секрет штурвала. Потому что внимательнее меня слушал рассказы Матвеича. А Матвеич, когда вспоминал свое боевое прошлое, рассказал про одного хитрого жулика, который прятал наворованное в подоконнике. А открывался этот тайник со второго этажа. «Дерни за веревочку – дверь и откроется». Поэтому Матвеич всегда знал, когда мы трогали штурвал в рубке. Если его чуть-чуть повернешь, в подоконнике срабатывал с тихим щелчком фиксатор.

Вот сколько всяких тайн мы узнали и всяких открытий сделали.

А в конце лета родители приехали за нами. Алешка устроил скандал:

– Вы говорили, что мы целый месяц здесь будем жить. А прошло всего шесть недель!

– А мне показалось, – признался Матвеич, – что целых шесть лет.

Мы попрощались с тетушкой Тильдой, она спела на прощанье свой любимый романс про отварную калитку и прослезилась.

– Это так волни-и-ительно, – произнесла она, вытащив нос из носового платочка.

А Матвеич подарил нам свой почти как настоящий пистолет и сказал вполне серьезно:

– Вы этого достойны.

– Это так волнибельно, – сказал Алешка и засунул пистолет за пояс.

– Штаны застегни, – напомнил ему папа.

– А я виноват?

Да, вот еще что… Осенью нам позвонил Матвеич и сказал, что на Алешкином огороде распустились очень красивые цветы неизвестной породы. Но точно – не укроп. Он еще сказал, что хотел было нарвать букет для тетушки Тильды, но там оказался целый «рассадник» лягушек.

– Ступить некуда, – пожаловался Матвеич. И признался: – Я их боюсь.

Оказывается, и полковники уголовного розыска тоже чего-то могут бояться.

И, кстати, полковник уголовного розыска наконец дописал книгу своих воспоминаний. Папа отдал ее своему другу, настоящему писателю Митьку, и тот прошелся по рукописи рукой мастера. И книга получилась очень хорошая, мы ее все вместе читали. И будто слышали при этом неторопливый голос Матвеича. А сам он по этому поводу сказал со вздохом:

– Да, братцы-матросики, каждый должен заниматься своим делом. Кто жуликов ловить, кто книги писать, а кто на пенсии сидеть.

Ну, это он зря. Вятские – ребята хватские…