Фредерик Дар, в последние годы выступающий под псевдонимом Сан-Антонио, — известный французский писатель, работающий в жанре детектива.
В сборник признанного «виртуоза развязки» включены пять романов, созданных в 50–60-е гг. XX в., характеризующих раннее творчество писателя.
1.0 pusikalex. Соответствует бумажной книге.
Абдель ИСКЕРУ посвящается эта драма в замедленном ритме как свидетельство верной дружбы.
Когда он уходил из дома, Лизелотта спросила его, когда он думает вернуться, а он ответил, что ничего не знает, потому что может так случиться, что он вообще никогда не вернется.
Помещение было уродливым, холодным и странным. В сером свете уходящего дня его размеры как бы расплывались. Свет проникал с больного неба сквозь грязную стеклянную дверь. Несмотря на старый стол со створками и разваливающуюся папку для бумаг, оно никак не походило на рабочий кабинет, не помогали и две скамейки, обтянутые искусственной кожей, сквозь широкие дыры которых вылезал конский волос. Большая часть помещения была заставлена новыми коробками с трафаретными надписями и загадочными предметами, тщательно упакованными в коричневую бумагу.
Прижавшись носом к треснувшему стеклу, Лиза смотрела, как льет дождь над гамбургским портом. Офис, находившийся на самом верху большого склада, напоминал стеклянную кабину подъемного крана. Снаружи сюда можно было попасть по узкой железной лестнице, совершенно заржавленной, перила которой были местами сломаны. Со складом офис связывала другая лестница. Каменная и менее крутая, но и ее деревянные перила оставляли желать лучшего.
Перед Лизой раскинулся серый мир из железа: кишащие людьми бесконечные верфи, где выли сирены и скрежетали лебедки. Она обернулась и увидела сидящего на столе Паоло. Болтая ногами и насвистывая надоедливую монотонную мелодию, он листал богато иллюстрированную газету.
— Я восхищаюсь вами, — вздохнула Лиза.
Паоло с трудом оторвался от газеты. Это был невозмутимый человек с лицом, преждевременно покрытым морщинами. У него был крупный нос, такой же серый, как и все его лицо, и маленькие бегающие глазки с тяжелыми веками.
— Прошу прощения? — прошептал он.
Его голос был спокойным, но язвительным. Она спросила себя, действительно ли он не расслышал или находил удовольствие в том, чтобы заставить ее повторить фразу.
— Я сказала, что восхищаюсь вами, — сказала Лиза.
— Почему?
— У вас еще хватает духу свистеть.
Паоло пожал плечами, затем ловким щелчком большого пальца отправил на затылок свою фетровую шляпу с узкими полями.
— Это машинально, — объяснил он. — Дайте мне сигарету, и я перестану свистеть.
Пошарив в карманах своего белого плаща, Лиза достала пачку американских сигарет и безучастно протянула ее Паоло.
— Я восхищаюсь вами и потому, что вы можете читать, — продолжила она.
Маленький человечек нерешительно глядел на нее. Казалось, он был слегка удивлен враждебным тоном молодой женщины. Но Паоло был мудрым человеком и понимал, что сейчас переживает Лиза.
— Я не читаю, а только смотрю картинки. Да и как я мог бы читать, если не понимаю по-немецки?
Он взял сигарету и закурил, не переставая смотреть на свою спутницу. Паоло находил ее красивой, она волновала его. У Лизы были темно-каштановые волосы, белая кожа усеяна бледными веснушками, а рыжеватые глаза ярко блестели. Паоло увидел две крохотные морщинки в уголках глаз и поразился, что не заметил их раньше.
— Который час? — спросила она.
Почти что не шевельнув рукой, Паоло задрал рукав.
— Шесть часов с мелочью, — ответил он.
— Еще долго, — сказала Лиза.
И она вернулась к окну, за которым лил вязкий дождь, мерно превращая пыль в грязь.
— Как будто разверзлись хляби небесные, правда? — бросил Паоло.
И добавил после короткой паузы, как бы разговаривая сам с собой:
— В определенном смысле, так-то оно и лучше. Потому что легавые не любят плохой погоды.
— О! Знаете ли, немецкие легавые…
— Именно, — сказал Паоло, — сегодня на них длинные прорезиненные плащи, в них им будет неловко бежать.
Подумав, он добавил:
— Во всяком случае, немцы неважные бегуны. Не знаю, заметили ли вы: у них квадратные задницы.
Лиза даже не улыбнулась. Все умерло в ней, кроме этой безумной надежды, которую она несла в себе, как собственного ребенка. Она чувствовала себя серой и холодной, как мрачный горизонт, раскинувшийся у ее ног, как будто была сделана из железа и бетона, может быть, более твердых и ледяных, чем настоящие железо и бетон. Паоло догадывался об этом. Его восхищение было окрашено жалостью. Он раздраженно взглянул на немецкую газету. По его мнению, рисунки были плохими, и его бесило то, что он не понимал подписей под ними.
— Что значит «бис морген»? — спросил он.
— До завтра, — перевела Лиза. — А что?
— Так просто, — вздохнул Паоло, бросая на пол газету. — Под последним рисунком было написано «бис морген», и я не знал, что это значит. Все эти штучки и в Германии и у нас рассчитаны на дуралеев.
Внезапно она подошла к нему с такой решительностью, что он напугался. Резким жестом Лиза подняла рукав Паоло, чтобы взглянуть на его часы. Поняв ее намерение, Паоло согнул руку в локте, чтобы ей стал виден циферблат. Взглянув на часы, Лиза погрустнела, это было видно по ее глазам. Отпустив запястье Паоло, она уселась на продранную скамейку. Он подошел к ней и ласково положил руку на ее плечо.
— Старайтесь думать о чем-нибудь другом, — посоветовал он.
— О чем? — спросила Лиза.
— О чем угодно, только не об этом.
— А вы-то действительно думаете о другом? — явно заинтересованно и настойчиво спросила молодая женщина.
Временами неожиданная мимика совершенно изменяла лицо Паоло, изменяла размеры его головы и смазывала его черты. Можно было подумать, что это лицо сделано из податливой резины и хозяин мог придать ему самые неожиданные формы.
— У меня есть один рецепт, когда что-то не клеется, — подтвердил он. — Я начинаю думать о Монблане. О Монблане при луне.
Паоло замолчал, взглянул на женщину, убедился, что заинтересовал ее, и продолжал:
— Вы когда-нибудь видели Монблан при луне, Лиза?
— Нет, — ответила она.
— Я тоже не видел, — сказал Паоло. — Приходилось видеть Монблан, частенько видел луну, но ни разу — их вместе. Столько упущено в жизни…
Она взглянула на него с каким-то презрением. Он разочаровал ее. Лиза надеялась услышать от Паоло нечто умиротворяющее, как будто он обещал ей это и не сдержал своего обещания. Паоло стало стыдно за ее разочарование. В течение всей своей бурной жизни ему приходилось переживать немало критических моментов, и каждый раз он преодолевал их благодаря своему хладнокровию. Когда дело плохо оборачивалось, он становился чрезвычайно трезвым в рассуждениях, и ничто не могло помешать этому состоянию, но сегодня из-за девушки ему никак не удавалось обрести самоконтроль.
— Что это там за верфь с громадным краном на рельсах? — спросил он, чтобы не молчать.
— Просто верфь! — в сердцах отрезала Лиза.
Машинально она взглянула туда, куда он смотрел. В серых сумерках потрескивали дуговые лампочки. Их голубоватые огоньки как будто вдавливались в громадные стальные плиты, и от этого металл становился красным, как изуродованная плоть.
Фигуры в желтых комбинезонах двигались в заданном ритме, издали их движения казались неуклюжими.
— Как же красивы эти сварочные огни, — оценил Паоло. — Мне это напоминает Дворец спорта. Там видишь в темноте полно зажженных спичек. Даже представить себе не можешь, сколько людей могут курить. Одни сигареты гаснут, другие зажигаются, это — как человеческие жизни, правда? В общем, так мне кажется…
Поскольку она по-прежнему замыкалась в себе, ожесточенная и зажатая, он продолжил, пытаясь придать своим словам любезность и теплоту, свойственные банальности.
— А что же там делают, на этой верфи? Наверное, корабли?
— Конечно, — ответила Лиза, от безразличия ее голос стал безжалостным.
— Скажите-ка на милость, уж больно здоровым выходит тот, который сейчас строят.
— Это будет танкер. Я видела начало работ.
Приободрившись, Паоло вытащил сигарету изо рта и посмотрел, как гаснет ее огонек.
— А в общем-то, — сказал он, — работа — хорошая штука. Только нужно видеть ее с высоты, как мы сейчас. Лично я, если бы мог в одиночку соорудить танкер, может быть, и принялся за это… Но как вы думаете, кажется ли сварщику, в защитных очках, с электродами, что он строит именно танкер?
Лиза вздохнула:
— Вы действуете мне на нервы, Паоло. Мне вовсе не хочется разговаривать.
Грустно тряхнув головой, она добавила:
— Ни слышать кого-либо. Я сейчас вместе с Франком, понимаете?
— Да за кого вы меня принимаете! — рассердился маленький человечек, выплевывая окурок. — Вы что, серьезно считаете, что мне так нравится болтать?
Поняв, что она была несправедлива, Лиза быстро и как-то умоляюще протянула ему руку.
— Извините, — прошептала она, — я слишком зла.
Паоло пожал плечами.
— Нет, мне это не нравится, — продолжил он. — Мне это вовсе не нравится, Лиза. Я тоже сейчас вместе с Франком.
То, что он ощущал, было похоже на притупившееся горе. Как старая, но не забытая боль. На сердце у него кошки скребли, и ему было трудно дышать.
— Скажите, Паоло, вы считаете, что все получится?
Лиза задала этот вопрос жалобным голоском маленькой девочки, и это взволновало собеседника до глубины души.
— О! Если вы будете так вести себя, — взорвался Паоло, яростно меряя шагами офис, — вы принесете нам несчастье!
Он остановился перед ней, сунул руки в карманы, чтобы придать себе более серьезный вид, и медленно, едко произнес:
— Если вы будете постоянно подносить к уху часы, Лиза, они в конце концов остановятся. Они остановятся, потому что вы сомневаетесь в них. Часы — это как люди: нужно уметь доверять им. У нас великолепные часы. Они так здорово отлажены, что в Швейцарии сдохнут от зависти. Значит, оставим их в покое, и пусть они работают.
Он прищелкнул языком, как дегустатор.
— Дайте мне сигарету.
Протянув ему пачку, она с благодарностью улыбнулась. Паоло вытащил сигарету.
— А вы будете? — спросил он.
Лиза бездумно взяла сигарету, и Паоло поднес ей огонек. Порывы ветра временами доносили до них отголоски немецкой песни. Паоло открыл стеклянную дверь, выходящую наружу, и песня зазвучала громче. Какое-то время он слушал ее, но капли дождя заставили его отступить и приоткрыть дверь.
— Это морячки в баре, там, на таможне.
— Что сказал Гесслер, в котором часу он придет? — спросила Лиза.
— В шесть часов с четвертью.
— Но его нет.
— Потому что сейчас десять минут седьмого!
Большим и указательным пальцем Лиза потерла себе глаза. Она провела бессонную ночь, и сейчас веки жгли ей глаза раскаленным железом.
— Как вы думаете, он придет? — спросила Лиза.
— Что за мысли приходят вам в голову!
— Я боюсь, как бы он не сдрейфил! Гесслер всегда вел такую идеально правильную жизнь!
— Именно, — хохотнул Паоло, — не так часто добропорядочному человеку предоставляется возможность свернуть с правильного пути! Тем более, — добавил он, — Гесслер всегда все завершает самым тщательным образом, особенно зло!
Паоло замолчал, увидев за стеклянной дверью, ведущей наружу, силуэт. Он не слышал шума шагов на железной лестнице, и это появление застало его врасплох. А Паоло ненавидел, когда его заставали врасплох.
Дверь открылась, и на пороге появился Гесслер. Ему было около сорока лет, светлые волосы уже начали седеть, он был классическим воплощением германского типа мужчины. У него были светские манеры и несколько грустная — из-за старомодности — элегантность. В руках он держал дешевый чемодан, резко контрастировавший с его обликом. При виде Гесслера Лиза обрадовалась. Его приход казался ей хорошим предзнаменованием.
— А мы как раз говорили о вас, месье Гесслер, — сказал Паоло, выказав при этом чувство юмора.
Гесслер бросил на него такой ледяной взгляд, что даже природная вежливость не в силах была растопить его.
Он слабо улыбнулся.
— Об этом деле, — сказал он, — чем меньше говоришь, тем будет лучше.
Затем немец подошел к Лизе и поклонился ей, слегка щелкнув каблуками.
— Добрый вечер, Лиза.
Она так и не вынула рук из карманов.
— Какие новости? — спросила молодая женщина с явным беспокойством.
Гесслер положил чемодан на стол.
— Новости, на которые вы намекаете, еще не новости, — сказал он, посмотрев на часы. — По крайней мере, я так не думаю. В эту минуту фургон только выезжает из тюрьмы.
Он изъяснялся на безупречном французском языке, хотя и с сильным акцентом, слегка сглаженным его мягким голосом.
— А если в последнюю минуту приказ будет отменен? — прошептала Лиза.
— У нас, — тихо сказал Гесслер, — никогда не отменяют приказы в последнюю минуту.
— Я боюсь, — сказала она.
Все ее отчаяние выразилось в этой фразе. Паоло и Гесслер двинулись было к Лизе, но затем оба смутились и оставили при себе свое сочувствие.
— Если предположить, что все сорвется… — начала Лиза, безучастно глядя на старый стол.
— Последние дни я часто думал над этой возможностью, — уверил ее Гесслер.
— И что же? — спросила она голосом больного, обращающегося к врачу после осмотра.
— Дело в том, — сказал Гесслер, — что я предпочитаю не думать об этом в тот момент, когда… все происходит!
Показав на чемодан, он добавил:
— Здесь форма.
Заинтересовавшись, Лиза и Паоло подошли к чемодану. Паоло открыл хлипкие замки и поднял крышку. Вытащив из чемодана матросскую куртку с позолоченными пуговицами, он вытянул ее перед собой, как продавец из большого магазина, предлагающий свой товар.
— Что это? — спросил он.
— Форма матроса торгового флота, — небрежно ответил Гесслер.
— Немецкого? — настаивал Паоло.
— Это вас шокирует? — спросил Гесслер с натянутой улыбкой.
Паоло пожал плечами, положил куртку и выудил из чемодана плоскую фуражку, которую чисто по-детски нахлобучил себе на голову. Потом подошел к стеклянной двери. В стеклах уморительно отразилось его лицо.
— Есть такие парни, — вздохнул он, — стоит им нахлобучить себе на башку фуражку, как они тут же становятся похожими на корсаров… Я же похож на почтальона.
Он снял фуражку и ловко бросил ее в открытый чемодан.
— У каждого своя рожа, — вздохнул Паоло, — такова жизнь.
Гесслер вытащил из кармана книжечку, похожую на записную, с оттиснутыми на обложке золочеными буквами.
— Кроме того, вот паспорт на имя Карла Людриха, — заявил он.
Лиза взяла паспорт и открыла его на первой странице. Гесслер грустно улыбнулся.
В этом человеке все было грустно и серьезно: голос, лицо, манеры, одежда.
— Я позаботился, чтобы печать немного заехала на фотографию, — объяснил он.
Лиза рассматривала изображение, что-то волновало ее.
— Этой фотографии пять лет, — вздохнула молодая женщина. — Он очень изменился?
Гесслер пожал плечами.
— За пять лет любой человек изменится!
— А он? — настаивала Лиза.
—
Она с сожалением закрыла паспорт и положила его в чемодан.
— Пять лет тюремного заключения… для такого человека, как Франк…
— Да уж, — проворчал Паоло, — он наверняка стены грыз, это я уж вам точно говорю!
Гесслер удивленно посмотрел на него.
— Каждый раз, когда мы встречались, он был совершенно спокоен, — уверенно сказал немец.
— Бомбы тоже ведут себя спокойно, прежде чем взорваться! — усмехнулся Паоло.
Гесслер отвернулся, чтобы взглянуть на часы, но Лиза перехватила его взгляд.
— Где они сейчас? — спросила она.
Они уже давно молчали. Все трое сидели неподвижно, с отсутствующим видом, как статуи. Вдруг Лиза быстро перекрестилась.
— Вы верующая? — спросил Гесслер.
— Нет, — ответила Лиза, — но ничем не стоит пренебрегать.
Гесслер улыбнулся.
— Это очень по-французски, — сказал он.
— Почему? — проворчал Паоло.
Гесслер не ответил, и маленький человечек с яростью взглянул на него. Лиза вскрикнула, и оба мужчины, вздрогнув, инстинктивно взглянули на улицу, но серый, спокойный порт по-прежнему растворялся в тумане, в котором вспыхивали сварочные огни.
— Что с вами? — задал вопрос Гесслер.
— Я только что вспомнила, что забыла в своей комнате радиоприемник.
— При чем здесь радио?
— Чтобы знать новости!
— Информация, которая вас интересует, появится еще до новостей, моя милая Лиза, — сказал Гесслер, стараясь говорить спокойно. Но это давалось ему с трудом.
Этот человек с грубыми манерами был лишен чувства юмора. В его светскости не было утонченности. Несмотря на свои порывы, он оставался напряженным и холодным.
— Если ничего не получится, — прошептала молодая женщина, — мы должны как-то узнать об этом. Молчание и ожидание делу не помогут.
Гесслер согласился с ней и, достав из кармана связку ключей, протянул ее Паоло.
— В моей машине лежит маленький транзистор, — сказал он.
Паоло взял ключи.
— Где ваша машина?
— Это черный «мерседес», я поставил его рядом с Фаар-каналом.
Паоло несколько раз подбросил связку ключей и вышел, бросив странный взгляд на Гесслера и Лизу. Под его шагами застонала железная лестница. Прислушиваясь к удаляющимся шагам, молодая женщина и адвокат смотрели, как дождь рисует на окнах странный узор-паутину, который беспрестанно менялся.
Подойдя к Гесслеру, Лиза пристально посмотрела на него. Тревога нарисовала под ее горящими глазами круги.
— Адольф, — прошептала она, — я вовсе не огорчена тем, что на минутку осталась с вами наедине.
«Как он спокоен и владеет собой», — подумала молодая женщина. Этот удивительный человек не переставал восхищать ее. Он напоминал ей пальму: такой же прямой, твердый и крепкий, но в его сердце таилась бесконечная нежность.
— Пришло время поблагодарить вас, — прошептала молодая женщина. — А это очень трудно.
Гесслер положил свою ухоженную руку на плечо Лизе.
— Пришло время попрощаться с вами, — возразил он, — а это еще труднее.
На мгновение они как бы застыли. Им слишком много надо было сказать друг другу, но о таких вещах никогда не говорят. Слова застряли у них в горле.
— Спасибо, Адольф, — запинаясь, произнесла наконец Лиза.
— Прощайте, Лиза, — медленно сказал Гесслер, убирая свою руку с ее плеча.
— Я вам обязана всем, — сказала женщина.
Глаза у нее блестели, а на длинные ресницы навернулись слезы.
— Вы, должно быть, очень страдаете оттого, что помогли… свершиться… этому?
Упав с ресниц Лизы, слезы потекли по ее искаженному гримасой лицу. Гесслер подумал, что для него эти две слезинки были самым дорогим в жизни подарком, он хотел дотронуться до них, но не решился.
— Я ни о чем не жалею, — только и сказал он.
Гесслер подумал о Лотте, своей жене, такой спокойной, жирной, вечно что-то трещавшей, как сорока. Он представил ее себе за столом, обжирающейся жирной пищей. Или в театре — в вышедших из моды ярких нарядах.
— Нет, — с вызовом повторил он, — я ни о чем не жалею.
— Если бы вы не помогли, — возразила Лиза, — все шло бы как и прежде.
— Я знаю.
Это «прежде» всколыхнуло в сердце Гесслера грустную песенку о потерянном счастье. На мгновение он — обычно такой спокойный — пришел в отчаяние.
— Но из-за того, что вы помогли, — продолжила Лиза, — мы должны расстаться.
Почему она продолжала так настаивать на этом? Зачем она сыпала соль на раны? Гесслер не считал, что Лиза из какого-то намерения старается сделать ему больно. Он подумал, что никогда в общем-то не понимал женщин. Наверное, у нее были свои причины так говорить.
— Вы потрясающий человек, Адольф.
Смутившись, Гесслер неловко пожал плечами.
— Да нет же, — сухо возразил он, — когда не можешь сохранить то, что уплывает от тебя, лучше отдать его. Я — не потрясающий, а самолюбивый человек.
А потом бросил с такой горечью, что испугал Лизу:
— Прощайте, Лиза!
Она не поняла его.
— Вы уйдете прямо сейчас? — спросила женщина, ужаснувшись, что ей придется остаться одной в этом просторном помещении, где смутно витали запахи упаковочных материалов и плесени.
— Конечно, нет, но я прощаюсь с вами сейчас, потому что людям никогда не удается попрощаться в нужный момент.
Повинуясь какому-то порыву, она протянула ему руку. Он бережно взял ее, поднес к губам, затем прижал к щеке.
— Я не очень-то верю в Бога, — вздохнул он, — но да хранит вас Бог, Лиза.
— Надеюсь, у вас не будет неприятностей? — спросила она, любуясь им.
Гесслер выпустил ее руку и расстегнул пиджак.
— Меня, несомненно, допросят как адвоката Франка, но у меня такая хорошая репутация, что если только не произойдет какой-нибудь… случайности…
Он резко рассмеялся.
— Знаете ли, полицейские похожи на большинство смертных. Они считают, что после определенного возраста ты уже не способен на правонарушение.
Она знала, что в душе Гесслера идет яростная борьба. По тому, как он произнес слово «правонарушение», Лиза могла оценить, насколько глубоко его разочарование. Адвокат никогда не излечится от этого. Она знала, что мир типичного буржуа начнет рушиться. Пока же он подчинялся порыву, все остальные проблемы заслонила опасность. Но вскоре, когда все успокоится, в душе Гесслера поселится пагубное, таинственное и неумолимое зло.
— Вы сердитесь на меня? — спросила Лиза.
— Я ни на кого не держу зла, — уверил ее адвокат, — даже на самого себя.
— Я боюсь, что позже…
Он снова улыбнулся ей, и на этот раз у него вышла настоящая улыбка: добрая и ласковая.
— Успокойтесь: я потороплюсь вернуть себе респектабельный облик, я просто создан для этого.
— Что вы собираетесь делать, когда мы уедем?
— Ну… вернусь к себе, — сказал Гесслер. — Буржуа всегда в конце концов возвращаются к себе.
На какой-то момент он задумался. Это напряжение становилось настолько невыносимым для Лизы, что она пожалела, что Паоло ушел.
— Вы никогда не замечали мою жену, когда приходили в мой кабинет? — спросил Гесслер.
Лиза отрицательно покачала головой.
— Когда я женился на ней, — сказал адвокат, — она была красивой девушкой, аппетитной блондинкой. В течение двадцати лет я видел, как она толстеет, как она стареет. Мне казалось… Не знаю, означает ли это что-нибудь, ведет ли это куда-либо. Да нет! Тарелка, которая крутится на конце тросточки жонглера, тоже ничего не означает. Я — тарелка на конце тросточки, Лиза. Я вращаюсь, вращаюсь… А скорость постепенно снижается. Однажды я упаду и разобьюсь.
Внезапно он опустил крышку чемодана: форма действовала ему на нервы.
— Вы обратили внимание на живые растения, которые якобы украшают мою квартиру?
— Да, они очень красивые, — искренне сказала Лиза.
— Каждое утро Лотта вытирает листочек за листочком, затем поливает их и пичкает какими-то таинственными удобрениями. Эти растения — наши дети, мы как бы родили их, Лотта и я. У других людей есть птицы, собаки, кошки или экзотические рыбки… У кого-то есть дети! Я живу в теплице, и временами мне казалось, что я сам становлюсь растением.
— Казалось? — удивилась Лиза этому прошедшему времени.
Гесслер обнял женщину за плечи. Никто так не обнимал ее. У него были совершенно особенные руки — надежные и горячие.
— Лиза, не знаю, удастся ли нам побег вашего Франка, но уверяю вас, что мой побег уже состоялся.
В помещение внезапно ворвалась истеричная музыка. Вздрогнув, они обернулись навстречу вошедшему Паоло, державшему в руках включенный транзистор. Приемник орал во всю мощь, на пределе своих возможностей. Налитые кровью глаза Паоло посмотрели на парочку. Он увидел белые руки Гесслера на плечах Лизы.
Сжав зубы, Паоло ударом ноги закрыл стеклянную дверь. Стеклянные квадратики жалобно застонали. С брюзгливым видом коротышка подошел поближе, поставил радиоприемник на стол и отдал Гесслеру ключи от машины. Гесслер убрал руки с плеч Лизы. Паоло ткнул пальцем в транзистор.
— У него хорошее звучание, — сказал он, — сразу видно: мейд ин Джермани!
Гесслер выключил транзистор, сразу воцарилась тишина.
— Не стоит, чтобы он сейчас работал, — резко сказал адвокат.
— Вы считаете, что сейчас они в туннеле? — спросила Лиза.
Гесслер посмотрел на часы.
— Возможно.
— Где все должно произойти: в первом или втором лифте? — спросила молодая женщина.
— Во втором, то есть при подъеме на поверхность. Будет лучше, если они пересекут реку, иначе, если возникнут какие-нибудь затруднения, они будут заблокированы в туннеле.
—
— У
—
—
—
—
—
—
—
—
—
— Ваши типы действительно окажутся на высоте? — спросил Паоло, быстро взглянув на часы.
Гесслер сжал челюсти.
— Хотя это и не мои «типы», — сказал он, — я в них уверен.
Паоло сжал кулаки.
— Как бы я хотел быть сейчас там! — вздохнул он.
— Это совершенно невозможно, — уверил его адвокат, презрительно улыбаясь, — вы не говорите по-немецки и, как вы только что заметили, совершенно не выносите самого вида полицейской формы.
Паоло сморщил свой крупный нос, изрытый маленькими кратерами.
— Ладно, я спущусь на склад к Варнеру, чтобы помочь ему встретить этих господ.
Спускаясь по внутренней лестнице, коротышка был поражен тошнотворным запахом, царившим в громадном помещении. Здесь пахло кожей и гниющей едой.
Сидевшая за столом Лиза разглядывала календарь с готическими буквами. На гравюре была изображена толстая девушка, пышная блондинка, и Лиза подумала, что, наверное, когда-то мадам Гесслер напоминала ее.
— А если предположить, что тюремный фургон не поехал по туннелю? — прошептала она.
— Да что вы, — улыбнулся Гесслер, — ведь мост находится на другом конце города.
Он увидел, как девушка судорожно сжимает пальцы, и это потрясло его.
— Вы действительно так любите его?
Лиза взглянула на него, как неожиданно разбуженный человек. После секундного колебания она быстро кивнула.
— Вы ему совершенно ничего не говорили, не так ли? — спросила Лиза.
— Конечно, ничего.
— Даже никакого намека?
— Я только сказал ему во время последнего визита, что вы продолжаете заботиться о нем.
— А как он отреагировал? — живо спросила молодая женщина.
— Уже пять лет я говорю ему одно и то же, так что он никак не отреагировал!
Она с трудом восстановила дыхание. Слова Гесслера огорчили ее.
— Потому что он не верит вам?
Адвокат покачал головой.
— Откуда я знаю, чему он верит, а чему не верит? Откуда я знаю, о чем он думает? Лиза, вы домните, каким было его лицо во время процесса? Он смотрел в потолок, как будто все происходившее его не касалось, как будто он умирал со скуки, а когда я перевел ему приговор: «пожизненное заключение»…
Он замолчал, вспомнив так явственно этот момент, что не мог выразить это словами.
— Он наклонился к вам и что-то сказал, — продолжала Лиза.
— А знаете, что он мне сказал?
Она покачала головой, на ее лице читалось любопытство.
Гесслер пристально вглядывался в свои тщательно ухоженные ногти, затем повернулся к молодой женщине.
— Он сказал мне: «Мэтр, а вы бывали в этом зале до того, как на потолке появилась трещина?» Только и всего. О своем же осуждении — ни слова.
Лиза кивнула.
— Я так и думала, что он сказал что-то в этом духе.
Гесслер просунул два пальца между шеей и воротничком рубашки. За последнее время он несколько поправился.
— Я никогда раньше не замечал этой трещины, — сказал адвокат с задумчивым видом. — А теперь всякий раз, как попадаю в этот зал, я смотрю на нее. За пять лет трещина стала еще больше.
— Да, пять лет! — повторила Лиза. — Пять лет…
Открыв дверь, она вышла наружу, чтобы посмотреть, что там происходит. Молодая женщина довольно долго стояла под дождем, сжимая ржавые перила лестницы. Капли, бившие ей в лицо, успокаивали тревогу.
— Смотрите, не промокните! — бросил Гесслер.
Она вернулась.
— Ничего не видно, — жалобно сказала Лиза.
Гесслер с печальным видом покачал головой. Крупные капли дождя, струившиеся по встревоженному лицу молодой женщины, напоминали ему слезы. Как же красив был этот гамбургский дождь на лице Лизы!
— Что вы надеетесь увидеть? — вздохнул он. — Как только автомобиль появится на повороте Гревендамма, он тут же окажется на территории склада.
— Это бесконечное ожидание — ужасно. Который час?
— Скоро половина, — ответил Гесслер, не посмотрев на часы, — скоро на верфях завоют сирены.
Подойдя к транзистору, Лиза включила его. Оглушительная музыка, ворвавшаяся в помещение, заставила их обоих вздрогнуть. Лиза стала поспешно нажимать кнопки переключения программ, пока не наткнулась на голос диктора. Но это были не новости, и она, огорченная, выключила транзистор.
— Эфир полон неинтересных мне звуков.
Адвокат криво уселся на стул с продранной кожаной обивкой.
— Я спрашиваю себя, что вы сделаете, увидев его, — спросил он.
— Я задаю себе тот же вопрос, — подтвердила Лиза, глядя прямо в глаза Гесслера.
И испуганно прибавила:
— Если я снова увижу его…
Гесслер на секунду подумал, а что же произойдет, если побег не удастся. А не желал ли он смутно этого?
— Вы обязательно увидите его, — пообещал он…
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Лиза обхватила себя за голову обеими руками. Она и представить не могла, что ее радость будет такой сильной, женщина с трудом сдерживалась, чтобы не закричать.
— У них вышло, — прошептала она, затем бросилась к Гесслеру и прижалась головой к его груди. Он неподвижно стоял, опустив руки и не осмеливаясь обнять ее.
— О! Спасибо! Спасибо! Спасибо!
У Лизы не оставалось больше сил. Она не знала, сможет ли пережить это необыкновенное мгновение. Мгновение, которого она ждала, желала, тщательно готовила, день за днем, в течение пяти лет.
— Вот вы, наконец, и счастливы, — сказал Гесслер.
Он замолчал и прислушался. Снизу доносился тревожный шум. Были слышны приказы на немецком и французском языках.
— Да помогите же мне затащить охранника внутрь! — визгливо орал Паоло. Стоило ему чуть повысить голос, как у него появлялись такие нотки.
— Да что же это такое! — подскочил Гесслер. — Они собираются запереть их в фургоне!
Бросившись к двери склада, он закричал по-немецки:
— Остановитесь!
Столкнувшись лицом к лицу с Франком, он замолчал.
От мертвенно-бледного света Франс заморгал. На нем был потертый, но еще достаточно элегантный костюм. Волосы Франка были коротко подстрижены, он был бледен и спокоен. Наручники, сковывавшие его запястья, казалось, совсем не мешали ему. Остановившись, он пристально посмотрел на Геслера. Впервые Франк выглядел удивленным.
— Браво, — сказал он. — Вот уж не ожидал увидеть вас здесь.
Гесслер промолчал, даже не пошевелился, с холодным спокойствием выдержав взгляд Франка. Затем он поспешно вышел из дверей и закричал:
— Освободите охранников! Немедленно освободите охранников!
Лиза подошла к Франку и прижалась к нему так сильно, как только могла. Все сирены на верфях внезапно завыли, и это было похоже на приветствие, отдаваемое в порту кораблю-победителю. Скованными руками Франк слабо приласкал Лизу. Снизу донеслись шум мотора и яростные крики Гесслера.
— Что происходит? — спросил Франк.
Лиза не ответила, спросив себя, не изменился ли его голос. Нет, в голосе Франка по-прежнему звучали металлические, немного язвительные нотки.
Лиза с любовью посмотрела на него.
Полиция не должна обнаружить здесь фургон. Полому они сбросят его в воду, чтобы затруднить поиски.
Он одобрительно кивнул.
Вместе с охранниками?
— С этим-то и не согласен Гесслер.
— А ты? — спросил Франк, прикрывая глаза.
— Ты здесь, — только и ответила она.
Они прислушались. До них доносилась яростная перепалка, усиленная эхом просторного складского помещения. Разговор шел по-немецки. Гесслер приказывал, чтобы охранников вывели из фургона, а Баум метал громы и молнии:
— Вы, адвокат, заткните пасть хоть раз в жизни.
— Они и знать ничего не желают, — вздохнула Лиза.
Франк с удивлением взглянул на нее.
— Ты понимаешь по-немецки?!
— Да ведь я тоже живу здесь уже пять лет, — ответила женщина.
Франк отошел от нее и рухнул на скамейку. Из-за мешавших ему наручников он держал руки вытянутыми на коленях.
— Все правильно, Лиза, — сказал Франк.
Подойдя к нему, она погладила его по затылку, пьянея от этого прикосновения. Кожа Франка была нежной и теплой.
— И все же все это время мы жили под одним и тем же небом, — прошептала она, — ты думал об этом?
— Да, я думал об этом.
С опущенной головой вернулся Гесслер, вид у него был крайне удрученный.
— Они уехали вместе с охранниками? — грустно спросила Лиза.
Адвокат кивнул. Он показался ей очень старым. Лиза вспомнила, как увидела его впервые за массивным столом черного дерева. Сидевший среди своих книг с яркими надписями, выполненными готическим шрифтом, Гесслер немного напугал ее. В его рабочем кабинете царила какая-то похоронная атмосфера. Ей не понравились ни духота его комнаты, ни разноцветный свет, проникавший через высокие окна с витражами. Ей не понравился и сам Гесслер, его бледное и внимательное лицо было ей неприятно.
— У вас будут угрызения совести, мэтр, — сказал Франк.
Гесслер взял себя в руки.
— Лучше иметь угрызения совести, чем сожаления, — сказал он.
— Вы не предполагали такого конца для моих охранников?
— Нет.
— И все же это — самый логичный выход, — с уверенностью сказал Франк.
— Да, конечно.
На лестнице послышались шаги. В комнату вошли Паоло и Варнер.
— Славная работенка! — возбужденно бросил Паоло.
— Мэтру Гесслеру она не кажется такой уж славной, — возразил Франк.
— Почему уже? — обиженно спросил Паоло.
Наконец он понял:
— А! Из-за охранников? Знаете ли, — добавил он, оборачиваясь к адвокату, — свидетели хороши только на свадьбе!
И, пожав плечами, повернулся к Франку и положил руку на его плечо.
— Я даже не успел поздороваться с тобой, Франки. Ты не очень-то изменился, — уверял Паоло. — Хотя все же немного изменился… В общем, ты возмужал, черт побери!
— Знаешь ли, я мог бы возмужать и в другом месте, — возразил Франк.
Что-то в его голосе заставило Паоло прищуриться. Что-то, похожее на раздражение. Не так представлял он себе эту встречу и чуть было не сказал об этом Франку.
Франк поднял свои скованные руки.
— Раз уж вы здесь, парни!
Паоло скорчил гримасу.
— Черт побери! — проворчал он. — Мы так торопились, что позабыли об этом.
Он локтем подтолкнул Варнера.
— Эй, у тебя ключ от браслетов, толсторожий?
Варнер был высоким светловолосым парнем с глупым и смешливым лицом. Ему было не больше двадцати лет. Так кик он не понимал по-французски, то повернулся к Гесслеру и попросил его перевести. Адвокат повторил вопрос Паоло. Варнер покачал головой.
Наверное, ключ остался в кармане конвоира, — вздохнул Паоло. — Не можем же мы нанять водолаза, чтобы вытащить его из воды. К счастью, Фредди у нас мастер на все руки, нужно только подождать…
—
—
—
—
—
—
—
—
— Хочешь сигарету, Франк? — спросила Лиза.
Утвердительно кивнув, он вытянул ноги под столом.
— Куда они сбросят машину? — спросил он.
— Не беспокойся, — поспешил ответить Паоло, — мы специально нашли для этого одно местечко. Еще восемь дней тому назад. Пока фургон выловят, много воды утечет под мостом!
Он засмеялся, но его радость была наигранной, и никто в ответ не улыбнулся. Лиза зажгла сигарету и протянула ее Франку. Гесслер чувствовал в каждом жесте Лизы ее любовь к беглецу.
— Как они действовали? — продолжал Франк. — В машине я так ничего и не понял.
Гесслер взял на себя труд дать ему необходимые объяснения. Ему надо было выйти из трусливого оцепенения. Он должен был действовать, бороться…
— Тюремный фургон должен был поехать по Эльбтуннелю. Там лифт спускает автомобили.
— Действительно, я почувствовал это.
— Два наших человека, переодетые полицейскими, вошли в лифт вместе с фургоном.
— Один из них — Фредди, — с гордостью уточнил Паоло, как будто подвиг его друга бросал отблеск славы и на него.
— Во время подъема, — продолжал Гесслер, — они нейтрализовали шофера и сопровождающего охранника.
— Не пойман — не вор, — обрадовался Паоло. — Если что и обнаружится, пройдет несколько часов, прежде чем поднимут тревогу.
Франк оценил простоту и эффективность плана. Это была хорошая работа.
— А что дальше в программе? — спросил он.
Вопрос был обращен к Гесслеру.
— В половине восьмого одно грузовое судно поднимется вверх по реке, держа курс на Данию. Вы все отправитесь на нем.
Лиза открыла чемодан.
— Здесь форма твоего размера и фальшивые документы.
Франк задумчиво посмотрел на тряпье.
— А если в тот момент, когда мы должны будем подняться на борт, здесь будет облава? — спросил он.
— И это предусмотрено! — с гордостью ответил Паоло.
— Да, — сказала Лиза, — нас спрячут в большой ящик. Он стоит на грузовом причале этого склада.
Паоло кивнул в сторону Вальтера.
— Он и его дружок загрузят нас четверых на борт этой лоханки с помощью крана. Забавно, не правда ли?
До этого Франк только едва взглянул на Вальтера.
— Что это за типы? — спросил он.
— Специалисты. И поверь мне, они разбираются в подобных делах. Они не болтают, а действуют. Впрочем, ты и сам мог убедиться в этом.
— А где вы откопали этих специалистов? — продолжал настаивать Франк.
— Их нашел нам мэтр Гесслер, — объяснила Лиза.
Франк слегка поклонился своему адвокату.
— Ну что же, мэтр, — пошутил он, — странные у вас знакомства.
— Такая уж у меня работа, — возразил Гесслер. — Недавно
Франк вздрогнул, услышав, как Гесслер произнес имя Лизы. Присвистнув сквозь зубы, он по очереди посмотрел на Лизу и адвоката, затем внезапно бросил:
— Спасибо, мэтр.
И добавил, широко улыбнувшись:
— Вы здорово скрывали вашу настоящую игру!
— Такая уж у него работа, — сказал Паоло.
— Вы казались еще более суровым, чем мои тюремщики, — подтвердил Франк, не спуская с Гесслера глаз. — Вот уж не мог подумать, что вы поможете мне бежать.
Воцарилась тишина. Подойдя к Франку сзади, Лиза обняла его обеими руками за шею.
— Я не хотела, чтобы тебя о чем-нибудь предупреждали. Ведь ты мог впасть в отчаяние, если бы все сорвалось.
— Понимаешь ли, — пояснил Паоло, — нужно было ждать удобного случая. Твой перевод в другую тюрьму — это просто Провидение!
Гесслер застегнул пиджак.
— Желаю, чтобы Провидение сопровождало вас по меньшей мере до Копенгагена, — сказал он. — А теперь я вас оставлю, мне не стоит здесь задерживаться. Главное — будьте готовы к половине восьмого. Корабль не сможет ждать вас, потому что таможня закрывается именно в это время.
Он достал из кармана перчатки из черной кожи и, надевая их, неотрывно глядел на парочку. Затем прибавил:
— Конечно, капитан корабля в курсе. Желаю успеха!
— Эй! Так не положено говорить, — запротестовал Паоло.
— Извините меня.
Франк встал.
— А вы не боитесь, что легавые станут приставать к вам с вопросами?
— Может возникнуть и такое, — сказал Гесслер.
Они взглянули друг на друга как два незнакомых человека, которым предстоит заключить между собой соглашение.
— Спасибо за все, мэтр, — прошептал Франк, протягивая ему руки в наручниках.
Гесслер поспешно пожал руки Франка и повернулся к молодой женщине. Он увидел, что она плачет, и ощутил странный ожог в глубине горла.
— Месье Гесслер, — пролепетала Лиза.
Больше она ничего не могла вымолвить. Он сделал ей жест, что не стоит продолжать: все и так ясно.
— Как вы называете во Франции такие растения, очень красивые, с как бы вырезанными листьями? — спросил он.
— Филодендроны, — прошептала Лиза.
Гесслер кивнул.
— У нас дома есть одно такое великолепное растение. Каждый год оно приносит по четыре листа и скоро займет всю квартиру.
Его фраза прозвучала как шифрованное послание. Ее тайный смысл остался непонятен Паоло и Франку. Адвокат взял безжизненную руку Лизы и поднес к своим губам. Затем выпустил ее и вышел не оборачиваясь.
— Он мог бы попрощаться и со мной, — сказал Паоло, — ведь я тоже человек.
Потом, повернувшись к Лизе, он спросил ее раздраженным голосом:
— Что он там наплел тебе с этими филодендронами?
Она не ответила. Франк, затянувшись сигаретой, выпустил голубоватый дым.
— Извините мою прямоту, — продолжил Паоло, — ко мне очень не понравился этот парень. Нехорошо как-то чувствовать неприязнь к людям, сделавшим тебе добро, вы не находите?
Не получив никакого ответа, он попытался было обрушиться на Варнера, намереваясь что-то сказать ему, что было довольно тяжело, учитывая то, что он не знал по-немецки ни одного слова.
Немец в ответ только любезно улыбался.
— Если бы ты не был таким мудаком, ты бы научился французскому! — сказал ему Паоло.
Улыбка Варнера стала еще шире.
— Франк, любовь моя!
Он поднял голову. Конечно, Лиза и раньше говорила ему нежные слова, но никогда не употребляла слово «любовь». Однажды он сказал ей об этом, и она попыталась с трудом объясниться. По ее мнению, «любовь» — это ядовитое, отравленное слово, и она боялась его.
— В какой-то момент я даже смирилась, что мы никогда больше не увидимся, Франк. Как ты считаешь, я изменилась?
Его тяжелый взгляд, в котором было что-то вызывающее, испугал ее.
— Странно представлять себе людей, когда ты не видишь их целых пять лет, — в конце концов пробормотал он.
Паоло почувствовал себя лишним.
— Что они там возятся с этим фургоном! — сказал он, направляясь к складу. — Пойдем посмотрим? — предложил он Варнеру. Но поскольку тот не двигался, Паоло спросил:
— Скажите-ка, Лиза, как по-немецки: «Пойдем-ка, корешок!»?
Лиза перевела Варнеру слова Паоло, и оба мужчины вышли. Оставшись наедине с Франком, вместо облегчения она ощутила смутную тревогу.
— Какой же ты представлял меня? — спросила молодая женщина.
— Именно такой, какая ты есть, — твердо сказал Франк, — это-то меня и удивляет. Ты слишком совпадаешь с тем образом, который я создал сам себе.
Скованными руками он ласково провел по ее лицу.
—
— Что ты говорил себе, Франк?
Он покачал головой.
— Нет, оставь, я отвык разговаривать.
Она губами прикоснулась слегка к лицу своего любовника, обнаруживая новые, еле ощутимые морщины. Должно быть, он ужасно страдал, сидя в четырех стенах своей камеры.
— Чего тебе больше всего не доставало эти пять лет? — с едва уловимым кокетством спросила Лиза.
Этот вопрос заставил Франка задуматься. Он улыбнулся, напустил на себя наглый вид и прошептал:
— Ты, правда, хочешь, чтобы я сказал тебе?
Она знала, что ее ожидает разочарование, но, заранее смирившись с этим, кивнула:
— Конечно, говори!
— Деревьев, — серьезно ответил Франк. — Деревьев, Лиза!
Она не могла понять, правду он говорит или врет. У Франка всегда были необъяснимые приступы лирического настроения. Временами этот жестокий человек с холодными страстями погружался в дешевую поэзию и как бы пропитывался ею. Из подобной депрессии он выходил еще более жестким и мрачным.
На этот раз он говорил искренне.
— Деревьев? — повторила Лиза.
Она с трудом могла представить себе дерево. Это слово было для нее лишено всякого смысла.
— Я потратил пять лет, чтобы понять, что же такое дерево, — заявил Франк. — Теперь я знаю…
Подойдя к стеклянной двери, он выглянул наружу. На мокрой, слабо освещенной улице не было никаких признаков растительности.
— И здесь их нет, — заметил он. — Всюду железо, бетон! Люди убивают мир.
Подойдя к нему сзади, Лиза обняла его за талию. Прижавшись к его спине, она прошептала ломающимся голосом:
— О! Франк! Скажи мне, что это ты! Что это — именно ты!
— Это я, — сказал Франк.
— Когда шел процесс, — продолжала она, — я еще не очень-то понимала немецкий. В зале суда я сидела одна. Когда объявили приговор, я не сразу поняла, что в нем говорится. Гесслер потом объяснил мне. Эти несколько минут безвременья, Франк… Они длились дольше всей моей жизни. Когда я узнала, что тебя приговорили к пожизненному заключению…
Лиза с трудом восстановила дыхание.
— Странно, но я ощутила какое-то облегчение.
Франк рассмеялся.
— И все же это — максимальное наказание, ведь смертная казнь здесь запрещена.
И он злобно прибавил:
— Ею здесь так часто пользовались, что она вышла из моды.
— Мне казалось, что во власти этих ужасных судей восстановить ее для тебя.
— Ну уж нет! Как видишь, они не удостоили меня этой чести.
Отойдя от двери, он снова уселся, запрокинул голову и принялся разглядывать потолок из фиброцемента, на котором сырость нарисовала пятнами какие-то сюрреалистические мотивы.
— Рассказывай! — прошептал Франк.
— Что?
— Что ты делала эти пять лет.
—
К Франку скова вернулась самоуверенность, и он бросил на Лизу неопределенный взгляд.
— Ждала меня, ждала меня… Но ведь я никогда не должен был вернуться!
— Когда любишь мужчину так, как я люблю тебя, Франк, он всегда возвращается!
Он удовлетворенно прикрыл глаза. Ощущение, которое он испытал в течение нескольких секунд, было похоже на счастье.
— Давай-ка проверим, поцелуй меня!
Она медленно поднесла свои губы к губам Франка и страстно поцеловала его. Он же, оставаясь холодным, почти не ответил ей. Лиза отодвинулась и укоризненно взглянула на него.
— Здравствуй, Лиза, — весело сказал Франк. — Вот видишь, только сейчас мы встретились.
— Почему?
— Не знаю. До этого момента это была ненастоящая ты, скорее, мечта о тебе. Понимаешь?
— Думаю, что да…
— Ты получал мои письма? — спросила она после некоторого молчания.
Он утвердительно кивнул.
— Почему же ты не отвечал мне?
Франк пожал плечами. Он не хотел касаться этой темы, во всяком случае, сейчас. Женщины все портят, потому что всегда действуют невпопад. Еще не пришло время обсуждать этот вопрос. Может быть, в дальнейшем у них будет время вернуться к нему, объясниться…
— Ответь, — попросила она, — умоляю тебя, ответь.
— Я был зол на тебя, — сказал молодой человек.
Это прозвучало так неожиданно, что она замерла.
— Ты был зол на меня? — недоверчиво повторила Лиза.
— Из-за того, что ты свободна, — объяснил Франк.
— Но ведь я не была свободна, — закричала она, — раз ты был в тюрьме!
Франк протянул ей свои скованные руки.
— Посмотри! — сказал он.
Лиза опустила голову.
— А теперь ты сможешь повторить, что была несвободна?
Взяв руки своего друга, она по очереди поцеловала их.
— Я была пленником не камеры, а навязчивой идеи, Франк. Вытащить тебя из этой тюрьмы! День и ночь я повторяла: стены — это чепуха, хотя он и сидит за ними, но он жив! Я ходила гулять в порт. Я смотрела на старые разрушенные укрытия для подводных лодок, они были такими прочными, их так тщательно сработали, а я говорила себе: «Все, что делают люди, так хрупко, что я должна суметь вытащить его оттуда». И я вытащила тебя! — закричала она. —
Он моргнул, что могло сойти и за благодарность.
— Ты все время жила в Гамбурге?
— Иногда я ездила в Париж.
— Развеяться? — серьезно спросил Франк.
— Чтобы не потерять связь с остальными ребятами. Я чувствовала, что однажды они смогут мне помочь.
— Ребята, — мечтательно повторил Франк. — Что с ними стало?
Она понизила голос:
— О, без тебя вся компания
— Ах, вот как! — вырвалось у Франка.
Эта реакция успокоила Лизу. Значит, у него появился интерес, он снова начинает соприкасаться с жизнью. Скоро Франк потихоньку пустится в дорогу. Не нужно торопить события. Сейчас он похож на остывший мотор, его осторожно, не форсируя, следует прогреть.
— Когда я сказала им, что можно попытаться устроить твой побег, они не колебались ни секунды, не сделали ни одного замечания.
Франк кивнул.
— А Париж? — спросил он.
— Что Париж?
— Когда я думал о деревьях, я думал о парижских деревьях.
— Их становится все меньше и меньше.
— Ах, ну да: всюду бетон, — прошептал он. — Впрочем, как и в других местах… Ты себе и представить не можешь, сколько парижских улиц я открыл для себя в этой гамбургской тюрьме. Улицы, чьи названия я не знаю, по которым я проходил всего один раз в жизни, но они снова ожили в моей памяти, с их маленькими лавочками и серыми ставнями на окнах. Улицы Монпарнаса, улицы Нейи, улицы Аньера, а еще — бары, скверы, парк де Пренс. Даже Сена, такая, какой ее изображают на открытках. Когда покидаешь Париж, вспоминаешь о нем как турист.
— Как приятно слушать тебя, — сказала Лиза с зачарованным видом. — Видишь ли, Франк, даже если нас схватят, я думаю, что момент, который мы сейчас переживаем… Понимаешь?
— Да, — сказал Франк, — я понимаю. Нужно уметь умещать всю жизнь в несколько минут.
— Каждый день, — сказала она, — я бродила около тюрьмы. Я писала тебе об этом.
— Да, я читал. Мне даже кажется, что однажды я увидел тебя!
— Правда?
— Я попал в лазарет из-за раны на пальце. Окна там закрашены, но в одном месте краска облупилась.
Он задумался.
— Да, думаю, что это была ты. У тебя есть зеленое пальто?
— Нет, — ответила Лиза.
— Значит, это была не ты. Глупо было думать об этом силуэте в течение нескольких месяцев, воображая у него твое лицо, Лиза…
Взглянув на нее, Франк прошептал:
— Твое прекрасное лицо…
—
—
—
— Это дорого обошлось, не так ли? — спросил Франк.
— Что? — не поняла Лиза.
— Мой побег. Что, немецкие наемники любят монету?
— Сто тысяч марок, — небрежно бросила Лиза.
Франк присвистнул. Затем, после короткого молчания, спросил с некоторой робостью:
— А как ты их достала?
Лиза опустила подбородок.
— Благодаря Паоло и Фредди, — лаконично объяснила она.
Франк хотел было что-то ответить, но ему помешал какой-то шум, идущий со склада.
До Франка и Лизы донеслись восклицания на немецком языке, затем на лестнице, ведущей в офис, раздались шаги. Друг за другом появились Паоло, Фредди, Баум и Варнер. Фредди и Баум несли свою форму: длинные прорезиненные плащи и плоские фуражки.
— Конец второй серии! — объявил Фредди.
— Удачно? — спросила Лиза.
— В фургоне так мало отверстий, что он все не хотел тонуть, — пояснил Фредди. — Нам пришлось ждать. Представьте себе, что месье Болван (он указал на Баума) забыл выключить фары, они светятся под водой, прямо феерия какая-то.
— Черт побери, — выругался Паоло, — не привлечет ли это внимание?
— Для этого нужно, чтобы кто-нибудь отправился гулять по берегу фарватера, а для этого нет никаких причин. Да и не будут же они гореть вечно!
Не прекращая говорить, Фредди избавился от плаща, затем он, светясь от радости и гордости, подошел к Франку.
— Я страшно рад видеть тебя, Франки, — сказал он.
— Взаимно, — ответил Франк.
По его голосу Лиза догадалась, что в его отношениях с Фредди меньше теплоты, чем с Паоло.
— Фредди, — прошептала Лиза.
— Йес, мадам!
— А охранники?
Фредди улыбнулся.
— Пускают пузыри.
Тронув его за рукав, Паоло показал на наручники Франка:
— У тебя способности к этому делу!
Фредди напустил на себя профессиональный вид и принялся исследовать наручники. Как врач осматривает больного.
— Мне понадобится отвертка, — сказал он.
Паоло полез в ящики стола.
— Ну, Франк, как себя чувствуешь? — тихо спросил Фредди, удивленный молчанием беглеца.
— Превосходно, — ответил Франк.
Холодная сталь наручников не согрелась, они врезались ему в запястья. До этого времени он не обращал на них внимания, но вдруг эти браслеты стали ему невыносимы. Это было похоже на клаустрофобию. Наручники были как бы продолжением тюрьмы.
— Не ожидал этого, а? — настаивал Фредди.
— Нет, — признался Франк, — это был хороший сюрприз.
— Это тебе подойдет? — спросил Паоло, показывая нож и маленький раздвижной ключ.
— Ладно уж, давай, — с презрительным видом ответил Фредди.
Взяв инструменты, он уселся на стул напротив Франка. Их ноги переплелись. Оба немца, заинтересовавшись предстоящей операцией, подошли поближе.
— Людовик XVI в детском возрасте! — с издевкой сказал Паоло Лизе.
Но Лиза не засмеялась. Она хотела как можно скорее попасть на борт корабля. Опасность еще не миновала, и она чувствовала, как в воздухе витает тревога.
— Вы не заметили поблизости ничего подозрительного? — спросила она у Фредди.
— Нет, — уверенно ответил тот. — Работяги с верфей возвращаются домой, чтобы потискать своих толстых мадамочек и пожрать картофеля.
Из-за сложной операции, которую он проводил над наручниками Франка, смех у него вышел отрывистым. По его лбу стекали капли пота. Вдруг он взорвался и закричал склонившимся над ним немцам:
— Господи! Да отодвиньтесь же хоть чуть-чуть, это вам не телевизор!
Оба немца колебались, не понимая, о чем идет речь.
— Подвиньтесь, чтобы мне было лучше видно, — перевел им Фредди.
— Не забудьте, что это — ювелирная работа, — восхищенно сказал Паоло.
Франк, на грани нервного срыва, резко убрал свои запястья и глубоко вдохнул, чтобы расслабиться.
— Не нервничай, Франки, — мягко сказал ему Фредди, — теперь я знаю, как управиться с этим замком, а то он очень сложный!
Лиза приласкала стиснутые руки своего любовника, поразившись их белизне. Как будто из воска. Не сказав ни слова, Франк снова протянул запястья Фредди. От усердия тот высунул язык, как школьник, у которого никак не выходят буквы.
— Вот и все! — произнес он наконец с видом победителя.
Фредди развернул в обратную сторону браслеты и снял наручники. Франк встал и широко развел руки в стороны, как будто ему предстоял великолепный полет. Затем он долго массировал себе запястья. Все остальные смотрели на него с расчувствовавшимся видом, понимая всю важность этого момента. Внезапно с необыкновенной быстротой и яростью Франк принялся награждать Фредди пощечинами. Под градом ударов Фредди не удержался на стуле и упал на пол. Франк надвинулся на него, и Фредди, желая защититься, закрыл голову руками.
— Но, Франк, — бормотал он, — но, Франк…
Остальные присутствующие оторопело смотрели на это зрелище. Лиза бросилась к Франку, чтобы помешать ему расправиться с товарищем.
— Франк! — закричала молодая женщина. — Стыдись!
Франк остановился и взглянул на Паоло. Маленький человечек был мертвенно бледен. Он даже отвернулся, чтобы показать свое глубокое неодобрение происходившим. Франк нагнулся над Фредди, протянул ему руку и помог встать.
— Прошу прощения, сынок, — мягко сказал он, — но это жгло меня целых пять лет, я не мог сдержаться.
— Что я тебе сделал? — сконфужено промычал Фредди.
Он был вне себя от испытанного унижения. Ему не так было стыдно полученных ударов, как насмешек этих немцев.
— Эй, скажи-ка, что же я тебе сделал? — настойчиво спросил он.
— Если бы у тебя душа не ушла в пятки, когда легавые ворвались в заведение Сант-Паули, мне наверняка не пришлось бы мотать эти пять лет!
Перед глазами Фредди снова возникла давняя сцена: появление полицейских, их черные униформы, внезапно заполнившие всю маленькую улочку. Он до сих пор слышал крики и свистки.
— Я был за рулем тачки, Франки, а ты был внутри заведения, что я мог сделать со всей этой псарней?
— Разве ты не видел в зеркало, что я выскочил из окна?
— Нет, — искренне ответил Фредди.
— Я думал, что смогу добежать до машины, — продолжал Франк, — поэтому-то я и прихлопнул загородившего мне дорогу легавого. И потом стоял, как идиот, посередине тротуара, мне оставалось только смотреть, как удаляются красные огоньки машины. Ну и зол же я был!
Это объяснение успокоило Фредди. Теперь он понимал реакцию своего сообщника. Она казалась ему совершенно логичной, и он даже был готов одобрить ее.
— Извини меня, Франки, — сказал он, — я ничего не увидел. Я выжал сто сорок километров в час, чтобы попасть на Реепербанн; на этой скорости не смотришь в зеркало, сам понимаешь!
Пожав плечами, он повернулся к глядевшим на него с иронией немцев и двинулся на них, сжав кулаки от ярости так, что они побелели.
— Эй, вы! — рявкнул он им в лицо.
Оба держиморды перестали улыбаться.
— Зачем ты избил его, ведь он столько сделал для тебя! — протестующе выкрикнула Лиза.
Ей было очень плохо. И от подавленного состояния Фредди, и от злопамятства Франки. Ее угнетало то, что ему пришло в голову сначала отомстить Фредди, а уж потом поблагодарить его за самоотверженность и смелость.
— Если бы он не поступил так со мной, то ему не пришлось бы получать пощечины, — возразил Франк. — Ты сердишься на меня? — спросил он у Фредди.
— Нет, но я по-другому представлял себе нашу встречу!
Франк злорадно засмеялся. Паоло тоже, но его смех был нервным. Общий приступ охватил и Баума, и он взорвался в свою очередь. Фредди бросился на него и нанес удар сбоку в челюсть.
— Эй, ты! Тебе не за то платили, чтобы ты плевал мне в морду! — проорал он.
Чтобы поддержать своего дружка, на него, в свою очередь, бросился Варнер. Завязалась профессиональная, короткая и яростная драка.
— Франк! Умоляю тебя, разними их! — в ужасе простонала Лиза.
Бросившись на соперников, Франк ловко растащил их в стороны.
— Хватит! — бросил он.
Они, запыхавшиеся, остановились и успокоились.
— Который час?
— Без четверти семь, — сказал Паоло.
Франк подошел к стеклянной двери. Ему не терпелось увидеть, как причаливает их корабль.
— Тебе не стоит показываться! — посоветовала Лиза. — Кто знает…
Франк нахмурился.
— Ты смотри, к нам гости с визитом! — сказал он.
Отойдя от двери, он уселся на место.
— Визит? — встревоженно проворчал Паоло, направляясь к двери. Его брови нахмурились.
— Кто это? — спросил Фредди.
За стеклом вырисовался силуэт Гесслера, поднявшегося по железной лестнице. Паоло открыл ему дверь.
— Неприятности?
Адвокат был мрачен.
— Полиция стоит перед туннелем и всех проверяет, — объяснил он. — Я хотел пройти по мосту, но и его перегородили.
— Боже мой! — простонала Лиза. — Они уже обнаружили побег.
— Ты смотри! Скажите-ка на милость, все произошло быстрее, — оценил Паоло. — А я-то считал, что фрицевские легавые — копуши.
Немцы бросились к Гесслеру с расспросами. Он объяснил им, что происходит. Те, не теряя хладнокровия, внимательно выслушали его. Варнер посмотрел на часы и мысленно рассчитал, сколько времени осталось до прихода корабля и сколько времени понадобится полицейским, чтобы развернуться в полную силу.
— Они заметили вас? — спросил Франк.
Гесслер покачал головой.
— Я увидел их прежде, чем они меня.
— Вы уверены?
— Уверен.
— То, что вы развернулись в обратную сторону, не привлекло ничьего внимания?
— Нет.
Гесслер явно не намеревался входить в подробности. Его сдержанность раздражала Франка.
— А где ваша машина?
—
И они погрузились в судорожные размышления. Первым нарушил молчание Фредди.
— Я не понимаю, зачем вы вернулись! — категорично заявил он.
— Правда? — спросил адвокат.
— Не вижу причин, почему легавые помешали бы вам пройти!
— Они бы наверняка отметили мое имя: я слишком известен.
— Как вы думаете, они собираются обшарить весь квартал? — обеспокоенно спросил Паоло.
— Не думаю.
Франк покачал головой.
— Пока они ищут тюремный фургон, — отрезал беглец, — вряд ли им взбредет в голову подняться по этой лестнице. Нужно не терять чувство логики и не нервничать!
Эти слова успокоили Лизу.
— Тебе стоит переодеться, Франк, — сказала молодая женщина, указывая на чемодан.
Франк согласился.
— Вы останетесь здесь, мэтр?
Гесслер утвердительно кивнул.
— Это очень неблагоразумно с вашей стороны, — заметил Франк. — Очень неблагоразумно. Предположите, что… что ситуация сложится неблагоприятно…
Не отвечая, адвокат уселся. Он выглядел бесконечно уставшим, как человек, не спавший несколько ночей подряд и пребывающий в другом измерении, не имея сил вырваться из него.
Гесслер бросил взгляд на Лизу, но та отвернулась. Это не ускользнуло от Франка, и его лицо напряглось. Он открыл чемодан и достал оттуда форму.
Он колебался, надевать ли ее. Эти лохмотья смущали его. С какой-то тайной, невысказанной ностальгией Франк подумал о своей тюремной одежде.
— Ну так что же? Будешь надевать свой прекрасный морской костюм? — с издевкой спросил Паоло, догадываясь о его сомнениях.
Франк скинул куртку и принялся расстегивать брюки. Прежде чем снять их, он посмотрел на окружающих. Никто, кроме Гесслера, не отвернулся.
— Я не люблю, если на меня смотрят, когда я раздеваюсь, — бросил он.
Паоло и Фредди поспешили повернуться к нему спиной. Но оба немца, не поняв его слов, продолжали спокойно глядеть на него.
— Да скажите же этим двум идиотам! — сказал Франк.
— Он хотел бы, чтобы вы отвернулись, — перевела Лиза.
Вернер и Баум кивнули и отправились к стеклянной двери посмотреть, что творится снаружи. Сняв одну штанину, Франк заявил, стягивая другую:
— Видишь, Лиза, мы оба прожили в Германии пять лет. Но ты выучила немецкий, а я — нет!
— Зачем ты говоришь это?
— Я просто констатирую факт. Ведь это правда. Разве не так?
— Но почему ты констатируешь это таким раздраженным тоном?
— Эти брюки царапают мне кожу, — сказал Франк. — Из такой материи шьют конские попоны. Правда?
— Как только очутишься в Дании, купишь себе шикарный костюм для выходов в свет, — пошутил Паоло.
Но над его шуткой никто не посмеялся, и это удивило маленького человечка.
— Можете повернуться! — объявил Франк, натягивая куртку.
Все повернулись, и Франк улыбнулся присутствующим. Показалось, что к нему вдруг вернулось превосходное настроение.
— Понимаете ли, — начал он извиняющимся тоном, — я отвык от того, чтобы на меня смотрели. В тюрьме скорее отвыкаешь, чем приобретаешь новые привычки!
Выпятив грудь, он округлым жестом нахлобучил себе на голову фуражку.
— Идет мне форма?
— Ты похож на настоящего моряка, но не на немца, — заметил Паоло. — Вы не находите, уважаемый мэтр?
— Включи-ка радио, Лиза, — приказал Франк.
Она снова принялась крутить ручку настройки в поисках информации, но ничего не нашла и оставила музыку. Это был венский вальс с резко акцентированным ритмом. Взяв паспорт, Франк прошептал, листая его:
— Кстати, а как же меня зовут?..
Найдя имя, он проговорил его по буквам с ужасным акцентом:
— Карл Людрих!
Гесслер поправил его произношение.
— Если спросят ваше имя, а вы так произнесете его, вам с трудом поверят, что это — ваше настоящее имя.
Франк несколько раз повторил имя, и всякий раз Гесслер поправлял его. Наконец, ему удалось произнести его более или менее правильно, и адвокат сказал, что так может сойти. Франк спрятал паспорт в карман.
— А что вы делали во время войны? — спросил он у своего адвоката.
Гесслер поднял голову.
—
— В тюрьме я не осмеливался спросить вас об этом.
— Вас это так интересовало?
— Вы воевали в России?
— Нет, в Ливии.
— А во Франций?
— И во Франции тоже.
— Вам понравился Париж?
— Нет.
— Почему?
— Потому что там были оккупанты. Мне он больше нравился до войны и сейчас. Это — такой хрупкий город…
Слонявшийся без дела в углу склада, где горой лежали ящики, Фредди принялся рвать упаковку электрического бильярда.
— Ладно, — сказал Франк, — а знаете, что я делал во время войны?
— Что же вы делали? — спросил Гесслер.
—
— Случалось, — подтвердил адвокат.
Франк, казалось, расстроился.
— А я-то считал, что я единственный такой! — вздохнул он.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Закончив распаковывать бильярд, Фредди зачарованно смотрел на него, как ребенок.
— Черт побери! Да это же бильярд! — воскликнул он.
— Если бы у тебя в башке было побольше извилин, ты мог бы догадаться об этом по форме упаковки! — отозвался Паоло.
Фредди судорожно распутывал шнур агрегата.
— Есть здесь где-нибудь розетка?
Порыскав вдоль стены, он отыскал две розетки, в одну из них был включен рефлектор для обогрева помещения.
Сидя на столе, прислонившись спиной к пустому чемодану, Франк краем глаза смотрел на Гесслера. Его смущали неподвижная поза адвоката, его углубленный в себя, безразличный вид. Парню казалось, что во время краткого отсутствия с адвокатом что-то произошло.
— А знаете, что я был отличником, — продолжил он. — Все призы по французскому языку были моими.
Стоя перед стеклянной дверью, Лиза смотрела на освещенный порт. Она казалась немного грустной. Молодая женщина предпочла бы, чтобы Франк не слезал со своего любимого конька. Его свобода слегка оглушала ее. Да это и понятно.
Вытащив из кармана ключи от машины, прикрепленные к цепочке брелока, Гесслер принялся вертеть ими.
— Когда я готовился к вашей защите, — сказал он, — я спросил вас о вашей молодости. Эти сведения могли бы дать мне дополнительные аргументы. Но вы ничего не захотели сказать ни мне, ни суду.
Франк задумался, скривив рот в горькой гримасе.
— У меня не было ни малейшего желания, — вздохнул он, — рассказывать о своей юности каким-то там людишкам, которые хватались за наушники всякий раз, стоило мне открыть рот.
— Понимаю, — отозвался Гесслер.
В глубине комнаты Фредди терзал новенький бильярд: его лампочки никак нё хотели зажигаться.
— У тебя есть немецкие монеты, Паоло? — спросил он.
— Нет, — ответил тот, пошарив в карманах, — у меня только крупные купюры. А что?
—
Он наклонился, чтобы разобрать, что написано на медной табличке, привинченной над выключателем.
— Кто может дать мне монетку в один пфенниг? — спросил Фредди жалобным голосом.
Достав из кармана монету, Баум подошел к бильярду и сунул ее в отверстие; аппарат зажегся и начал потрескивать, как праздничный костер. Не обращая внимания на Фредди, Баум принялся играть.
— Ладно, не стесняйся, справляй свою нужду, приятель! — взорвался француз. — Бесцеремонный паренек, ничего не скажешь!
Паоло сконфуженно захихикал.
— Ладно, чего уж там, — ответил он, — в конце концов, не на твои же бабки играют, разве не так? Возьми другой бильярд, этого добра здесь навалом!
Ворча, Фредди последовал совету друга.
— Ты считаешь, что у меня есть время сгонять одну партию? — спросил он.
— Успеешь, — уверил его Паоло.
— Как ты сказал, который сейчас час?
— Только что я сказал, что было без четверти, а сейчас уже без пяти…
Рассеянно слушавшая их Лиза смотрела на Франка. Вдруг она спросила:
— За сколько времени этот корабль добирается до Копенгагена?
— За ночь, — просветил ее Гесслер. — Завтра утром вы уже будете на месте.
Лиза старалась представить себе Копенгаген, вспоминая фотографии, которые она видела в различных журналах. Но у нее ничего не выходило.
— А что будет после Копенгагена, Франк? — прошептала она.
— А разве ты ничего не предусмотрела? — удивился он.
В ответ она лишь нежно улыбнулась.
— Я слишком хорошо знаю тебя. Я знала, что как только с тебя снимут наручники, именно ты начнешь принимать решения…
С жалким видом Франк покачал головой.
— Кроме всего прочего, я отвык принимать решения!
— А может быть, отправимся в Лондон? — предложила Лиза. — Ведь там твой друг Вилли.
— Не для того я бежал из тюрьмы, чтобы очутиться на острове, — хихикнул Франк.
Он смотрел сквозь стекла на сильный дождь. Было слышно, как на краю крыши дребезжит водосточная труба. Блестевшие в холодном свете уличных фонарей черные силуэты шли по набережным. Никакого подозрительного оживления. Квартал казался странно спокойным. Настолько спокойным, что Франк чувствовал себя не в своей тарелке. Повернувшись к радиоприемнику, он принялся крутить ручку настройки, затем грустно улыбнулся.
— В кино все типы, попавшие в нашу ситуацию, сразу же ловят информацию, где речь идет о них!
Вдруг Франк заметил, что рядом с ним, с жалобным выражением лица, неподвижно стоит Фредди. Молодой человек обратился к адвокату.
— Ради всех святых мэтр, если у вас есть монетка в один пфенниг, дайте ее Фредди!
Пошарив в кошельке, Гесслер выудил из него нужную монету.
— Скажи спасибо! — рявкнул Франк, потому что Фредди, получив искомое, сразу же отошел, не сказав ни слова.
Не оборачиваясь, Фредди бросил «спасибо», больше похожее на собачий лай. Подвинув свой стул к стулу адвоката, Франк уселся рядом с ним. Они были похожи на двух пассажиров, путешествующих в автобусе.
— Сейчас он выиграет, — шепнул он, подмигивая, Гесслеру. — Фредди всегда выигрывает, потому что жульничает. Жульничать, когда ты играешь один, в этом есть нечто утонченное. Вы не находите?
Адвокат хранил молчание. Тогда Франк наклонился к нему и выкрикнул с внезапной яростью:
— Вы не находите?
Все обернулись, было слышно, как блуждает стальной шарик по одному из бильярдов. При движении, хотя флипперы и не направляли его, он с глухим звуком стукался о контакты.
— Франк! — умоляюще выкрикнула Лиза.
Она осторожно подошла к нему.
— Можно подумать…
Женщина замолчала. При общении с Франком нужно было взвешивать каждое слово. Иногда без всякой видимой причины с ним приключался такой страшный приступ ярости, что это пугало всех окружающих.
— Я слушаю! — сухо ответил Франк.
Лиза собралась с духом.
— Можно подумать, что ты несчастлив.
Фредди продолжил партию в бильярд. Он незаметно приподнимал аппарат, стукал его коленом, чтобы направить шарик в нужную лунку. Это был настоящий спектакль, и оба немца, как завороженные, следили за его действиями, отпуская временами восхищенные замечания.
— Ты несчастлив? — продолжала настаивать Лиза.
Франк нежно, ласково коснулся ее волос.
— Пять лет не так легко даются, Лиза.
Едва касаясь, он провел указательным пальцем по милому лицу своей подружки. Ее нежная кожа восхищала его.
— Только что, — продолжал Франк, — я сказал тебе, что ты похожа на ту, которую я представлял себе. Но я не сказал тебе, Лиза, что однажды я принялся представлять тебя на пять лет старше. Это произошло само собой…
Щелкнув пальцами, он медленно отнял руку от ее лица.
— Знаешь, в некоторых старых фильмах скачет картинка. Смотришь, как герой начинает какой-нибудь жест и вдруг — оп! — жест внезапно закончен, а самого движения ты так и не видел. Ты здесь постарела за пять лет!
Он стукнул себя по лбу.
— Ты постарела на пять лет за долю секунды. Понимаешь?
Слезы навернулись на глаза Лизы. Она пыталась сдержать их, но ведь невозможно сдержать слезы.
— Да, Франк, — прошептала она, — я понимаю.
— Я ведь тоже страшно изменился, не так ли?
— Да нет же, — запротестовала она.
— Да, да, — уперся беглец. — Целый год я не смотрел на себя в зеркало. Я даже брился, закрыв глаза. Честное слово!
Он засмеялся.
— Здорово же я мог порезаться! А потом, в один прекрасный день, я снова открыл глаза и увидел в зеркале над умывальником странного типа. Странного типа, — грустно повторил Франк.
Он подошел к умолкнувшему бильярду. Фредди только что проиграл партию, и аппарат отключился. Франк вхолостую включил флипперы. Маленькие крылышки бессмысленно забились. На счетчике была изображена группа герлз, высоко задирающих одну ножку.
— Видал их тевтонские телеса? — прыскнул Фредди показывая на счетчик большим пальцем. — Ну и окорока же у них! Скажи!
— Это — женщины, — ответил ему Франк.
Фредди не осмелился улыбнуться.
Гесслер и Лиза в полной растерянности переглянулись. Радио продолжало работать. Передавали тихую музыку, заставлявшую почему-то думать о птицах, летящих по голубому небу. Музыка внезапно прервалась, и раздался голос диктора. Первым насторожился Варнер. Подойдя к радиоприемнику, он прищелкнул языком, привлекая внимание окружающих. Все сгрудились у радио.
— Это новости? — спросил Паоло.
Лиза утвердительно кивнула.
— Ах! Вот как!
Диктор рассказывал о визите посла Польши к канцлеру.
Франк обнял Лизу за талию.
Диктор сменил тон, но можно было догадаться, что говорит он о вещах серьезных.
— О чем он? — спросил Франк.
— На спуске с крутой улицы у грузовика отказали тормоза. Он въехал в витрину часового магазина. Продавец и покупательница погибли…
Франк поморщился. Паоло посмотрел на него.
— Во Франции твой побег наделал бы больше шума, — заявил он. — О нем рассказывали бы до дорожных происшествий…
Яростным жестом Баум приказал им замолчать, Паоло скорчил ему гримасу. Диктор продолжал вещать, голос его стал более оживленным.
— Ну что? — спросил Франк. — Где перевод?
— Мне кажется, что он говорит о каком-то слоне, — сказала Лиза.
— Все правильно, — подтвердил Гесслер. — В гамбургском зоопарке умер слон.
— Бедное животное! — с выражением бесконечной грусти на лице вздохнул Паоло.
— И ничего о нас? — спросил Франк.
Снова зазвучала музыка.
— Действительно, ни единого слова, — удивилась Лиза. — Что это означает?
Вопрос был адресован Гесслеру. Адвокат на мгновение задумался.
— Полиция, без сомнения, хочет сохранить новость в тайне, — предположил он. — Другого объяснения я не вижу.
Он повернулся к Франку, но тот направился в глубь комнаты, сделав знак Паоло следовать за ним. Положив руку на плечо маленькому человечку, он что-то говорил ему на ухо. Лиза и Гесслер не понимали, о чем они шепчутся. Паоло утвердительно кивал, при этом лицо его было абсолютно непроницаемым. Затем он снял с гвоздя свое пальто и вышел.
— Куда он отправился? — спросила Лиза.
Франк сделал туманный жест, который вышел совершенно неприличным.
— У вас найдется еще один пфенниг, уважаемый мэтр? — спросил он.
Гесслер достал новую монетку и, повинуясь знаку Франка, бросил ему. Схватив ее, Франк вернулся к бильярду. Фредди питал смутную надежду, что Франк отдаст монетку ему, но тот отодвинул парня и принялся играть сам. Поставив шарик на исходную позицию, он потянул на себя пусковой рычажок. Огорченный Фредди отошел от стола, сунув руки в карманы, и подошел к Гесслеру. Адвокат безразлично взглянул на него.
— А корабль-то большой? — спросил Фредди.
— Достаточно большой, места хватит всем четверым. Этот ответ привел Фредди на какое-то мгновение в замешательство: он не привык к остроумию.
Фредди хотел было отойти, но это слишком походило бы на бегство.
— А Дания хорошая страна? — продолжал настаивать он с высокомерным видом.
Гесслер продолжал играть с ключами от машины.
— На мой вкус, не идет ни в какое сравнение с Италией. Этого Фредди уже не мог вынести. Обескураженный, молодой человек отправился порыться в куче ящиков.
— Что в них? — спросил он присутствующих. Поскольку ни один человек не ответил ему, он принялся яростно бить каблуком по крышке одного из ящиков.
Франк закончил партию со смешным счетом. Ему удалось закатить пять стальных шариков в минимальное количество лунок.
— У вас найдется еще одна монетка, месье Гесслер? — спросил он. — Я отдам вам.
Не говоря ни слова, Гесслер подошел к нему. С трудом найдя еще один пфенниг, он отдал его Франку и сказал:
— Это — последний.
— Знаете, о чем я думаю? — спросил его Франк. Гесслер ожидал продолжения. Пожав плечами, Франк заявил:
— О слоне.
— Каком слоне? — спросила подошедшая Лиза.
— О том, который умер в зоопарке. Наверное, могила слона — это нечто.
Отдавшись партии в бильярд с большим усердием, на этот раз Франк достиг вполне удовлетворительных результатов.
— А знаешь, Лиза, этот бильярд возвращает меня в Париж.
— Тем лучше, Франк.
Боже! Каким же долгим было это ожидание. По ее мнению, оно было таким же тягостным, как и то, когда она ждала появления Франка после побега.
Молодой человек пробормотал:
— Там я никогда не играл. Мне это казалось ужасно глупым занятием.
Запуская последний шарик, он на секунду задумался.
— А в Германии существует Национальная лотерея, месье Гесслер?
— Да, — ответил Гесслер, — существует.
— А вам случалось покупать их билеты?
— Случалось.
— А мне — никогда. Я ненавижу случай. Случай — это маленький негодяй, он заставляет проигрывать целый мир. Да и потом, сам билет выглядит так уродливо, со всеми этими цифрами!
Фредди удалось открыть ящик. Он резвился, как мальчишка, которого запустили в магазин игрушек, а он никак не может насытить свою страсть.
— Эй! — закричал он, — взгляните-ка, парни!
Он размахивал белым телефонным аппаратом. Игрушка завораживала его.
— Айн, цвай, драй! — крикнул Фредди, бросая телефон Варнеру.
Тот поймал его на лету и поставил на пол.
— Извините меня, — продолжал Фредди, — мне звонят по другой линии.
Схватив новый аппарат, он бросил его Бауму. Тот не поймал его, и корпус телефона разбился о железную опору, поддерживающую крышу склада. Фредди охватило какое-то безумное веселье. Он вытаскивал из ящика телефонные аппараты и разбрасывал их вокруг себя, истерично взвизгивая.
— Кончишь ли ты, наконец, свое идиотство! — рявкнул внезапно Франк.
Этот окрик прекратил бред Фредди.
— Ладно, чего уж там, — начал он извиняющимся тоном, — надо же как-то провести время, пока не пришла эта посудина. Нет, что ли?
Франк яростно покрутил пальцем у виска.
— Ты совсем не изменился, — сказал он. — У тебя по-прежнему под крышей тараканы водятся!
На внешней лестнице появился Паоло. Под его легким шагом ржавые ступени запели. Быстро войдя, он ногой захлопнул дверь. По его лисьему лицу текли капли дождя. Выглядел он мрачно и замкнуто. Подойдя к Франку, Паоло принялся нашептывать ему что-то на ухо. Тот слушал, не глядя ни на него, ни на присутствующих. Когда человечек смолк, губы беглеца исказились в улыбке.
— Что это за телефоны? — спросил Паоло, оглядывая кучу телефонов на полу.
— Это на экспорт, — пояснил Фредди. — Если хочешь приобрести одну штучку — самое время. Они прочные, ведь немцы громко разговаривают!
Отойдя от бильярда, Франк принялся мерить широкими шагами комнату. Лиза не спускала с него глаз. Она встревоженно соображала, что же Паоло мог сказать Франку. «Наверное, — подумала она, — что-то серьезное.»
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Франк достал из кармана фальшивый паспорт и принялся листать его, близко держа перед глазами, как близорукий.
— Кстати, а где же я родился? — в шутку спросил он.
Лиза вытащила из кармана своего плаща черный футляр и протянула его своему дружку.
— Все правильно, — сказала она, — а я чуть не забыла отдать их тебе.
Узнав протянутый ему предмет, Франк растрогался.
— A-а! Все-таки вспомнила!
Он достал из футляра очки. Дедовские очки в железной оправе. Нацепив их себе на нос, Франк принялся оглядываться, чтобы привыкнуть к ним. В этих допотопных окулярах он немного напоминал какого-то ученого. «Он похож, — подумала Лиза, — на русского философа». Его лицо внезапно изменилось, став решительным и внушающим тревогу. Такие лица были у интеллектуалов, живших до Первой мировой войны, не скупившихся ни на идеи, ни на бомбы.
— Очень любезно с твоей стороны, что ты и об этом позаботилась, Лиза, — поблагодарил он. — Знаешь, мне в них лучше…
Поцеловав ее, он снова уселся рядом с Гесслером, изучая свой паспорт. Сейчас он держал его подальше от глаз.
— Теперь я гораздо лучше вижу, — заметил Франк.
Он прочитал первую страницу документа.
— Гораздо лучше.
Затем он обратился к Гесслеру.
— С возрастом, — сказал он, — у нас становится все больше болячек. Только близорукость исчезает.
Резко захлопнув паспорт, он сунул его в карман.
— Месье Гесслер, — внезапно атаковал адвоката Франк, — зачем вы только что наплели нам целую историю о полицейских кордонах? Паоло выходил наружу, там все спокойно.
От его резкого тона Лиза вздрогнула. Фредди подошел поближе, нижняя губа у него отвисла, что придавало его лицу совершенно безобразный вид. В обеих руках он держал по телефонному аппарату.
— Все совершенно спокойно, — подтвердил Паоло. Он стоял, прислонившись к железной опоре, совсем близко от адвоката.
Молчание длилось нескончаемо долго. Варнер читал газету с комиксами, которые так интересовали Паоло до появления Франка. Баум дремал в расшатанном кресле. Оба немца и не почувствовали внезапно возникшего напряжения.
— Не очень-то любезно с вашей стороны так пугать нас, — проскрипел Фредди, нагибаясь к адвокату.
Совершенно выбитый из колеи Гесслер инстинктивно выпрямился. Хмурое выражение исчезло с его лица. Медленным жестом он отодвинул в сторону Фредди. Лиза, Франк и Паоло не сводили с адвоката глаз. Лиза чувствовала, как сильно и беспорядочно бьется ее сердце.
— Я понимаю, что это может вам показаться удивительным, — вздохнул адвокат, — но мне не хватило мужества уйти.
— А я вот считаю, что мужество нужно, чтобы остаться здесь, — возразил беглец. — Причем отчаянное мужество!
Варнер, напевая какую-то песенку, перелистывал газетные страницы. Баум крепко спал, временами всхрапывая.
— Паоло, Фредди! — позвал Франк.
Те приблизились.
— Не могли бы вы спуститься на минуточку на склад вместе с мэтром Гесслером?
Франк произнес эту фразу медленно, без всякого раздражения, абсолютно спокойно, но смысл сказанного был совершенно недвусмысленным. Впрочем, неотрывный взгляд Франка выдавал смятение, царившее в его голове.
Фредди выпустил одновременно оба телефонных аппарата. Они упали на пол, как спелые груши.
— Франк, — пробормотала Лиза, — что все это значит?
— Я скажу тебе, только дождусь, когда мэтр Гесслер спустится на склад.
— Я ничего не понимаю, — сказал Гесслер.
— Я тоже ничего не понимаю, — ответил Франк, — но мы постараемся понять. Который час, Паоло?
— Ровно семь часов! — объявил тот.
Стоило ему произнести эти слова, как где-то вдали, на другом берегу реки, раздались редкие удары колокола. Паоло поднял палец, чтобы привлечь внимание своего друга.
— Ты представляешь себе, как мы сейчас хорошо ладим с Германией? — мрачно пошутил он. — Даже наши часы идут в такт!
Резким жестом Франк приказал увести Гесслера.
Фредди мягко положил руку на плечо адвоката и подтолкнул его к двери склада, шепнув с двусмысленным видом:
— Ну, пора спускаться.
Прежде чем выйти из кабинета, Гесслер обернулся. На мгновение Лиза подумала, что адвокат сейчас взорвется, но он сгорбился и исчез за порогом.
Варнер опустил газету. Этот внезапный уход сразу трех человек заинтриговал его. Он позвал Паоло.
— Что ему надо? — спросил тот.
— Он спрашивает, куда вы идете, — мрачно перевела Лиза.
Паоло чихнул.
— Мы идем пописать, корешок! — ответил француз, прежде чем выйти.
Его веселый голос успокоил Варнера, и он снова принялся за чтение. Франк смотрел на Лизу, не говоря ни слова.
— Что с тобой приключилось, Франк? — настойчиво спросила молодая женщина.
Тайный ледяной страх снова возвратился к ней. Ее колотило.
Франк указал на дверь, через которую вышли трое мужчин.
— В каких вы отношениях, ты и он?
— Да что ты плетешь?
Лиза была вынуждена сесть, потому что ноги у нее подкашивались. Она увидела, как во сне, что к ней подошел Франк — руки в карманах, улыбающийся, раскованный. Наклонившись, он поцеловал ее, слегка укусив в нижнюю губу. Он вкусил страх Лизы.
— Не бойся, — он попытался успокоить ее, — но я должен все знать, понимаешь?
— Тут нечего раскапывать, Франк, — запротестовала она.
— Да что ты!
— Нет, нет же, клянусь тебе!
Он снова поцеловал ее. От этого поцелуя веяло тревогой.
— Я целую тебя, чтобы ты не смогла солгать, — заявил Франк, подмигивая.
— Ты сошел с ума!
По-прежнему склонившись над ней, он игриво потерся кончиком своего носа об ее нос. Так Франк раньше будил ее. Она же открывала глаза, уже пьяная от его горячего тела, от его мужского запаха. Вытаскивая руки из-под одеяла, Лиза обнимала голый торс своего любовника. Да, раньше…
Лучше всего, — сказал Франк, — начать с самого начала. Ты увидишь, как это легко.
— Но, Франк, я не понимаю тебя…
— Меня арестовывают в Гамбурге, — спокойно и даже весело начал он. — Меня арестовывают за груз наркотиков и еще дымящийся револьвер. Ты же, дорогая, в это время пребываешь в Париже…
Он замолчал, устало опустил веки и вздохнул:
— Теперь продолжай ты, я слушаю!
Лиза выпрямилась.
— Нет, Франк! — с пылом произнесла она. — Нет, я не согласна. Ты не имеешь права быть несправедливым до такой степени. Ты свободен уже несколько минут. Свободен, Франк! И вместо того, чтобы наслаждаться вновь обретенной свободой, ты хочешь знать, как я распоряжалась своей свободой. Это…
Она запнулась в поисках нужного слова: оно должно быть точным, но не шокировать его.
— Это бесчестно, — сказала она, выдерживая ясный взгляд своего любовника.
На губах Франка по-прежнему блуждала ужасная улыбка.
— Меня арестовывают в Гамбурге, — снова завел он, — а ты в это время находишься в Париже… Ну же, давай, начинай!
Лиза чувствовала, что эта непреклонная воля ломит ее сопротивление.
— Ну что ты хочешь услышать от меня!
— Когда ты писала мне, я не сидел напротив тебя, чтобы не дать тебе соврать!
Тумак, которым он наградил ее, мог бы сойти за дружеский, если бы Лизе не стало больно.
— Ну же, милашка, рассказывай!
Лиза скрестила на груди руки. Она ощущала внутри себя глубокую пустоту. Женщина не знала, как реагировать. Восстать или подчиниться? Успокоить его нежностью или яростью?
— Через полчаса, — выдохнула она, — за нами придет корабль, он отвезет нас к спасению.
Она принялась нежно гладить Франка по затылку. Он попытался вывернуться, но Лиза продолжала ласкать его.
— Мы будем спать вместе, — продолжала Лиза, как под гипнозом, — прижавшись друг к другу, как два зверя. А завтра, когда вернется день, Франк, когда он вернется…
Ее взгляд блуждал по темной стеклянной двери; от волнения у нее сжало горло. Проснувшийся Баум подошел поближе и с интересом уставился на них. Затем он что-то прошептал. Лиза кивнула и спросила Франка:
— Знаешь, что он сказал?
Франк отрицательно покачал головой.
— Он сказал, что если женщина кладет свою руку — вот так — мужчине на затылок, то это значит, что она его любит.
Франк решительным жестом убрал руку Лизы со своего затылка, смерив при этом взглядом немца.
— Боже мой, да будешь ли ты говорить! — взорвался он. — Не пытайся заговаривать мне зубы, со мной это не пройдет.
— Говорить?
Она была готова разрыдаться.
— Говорить, чтобы что сказать, Франк?
— Все! У нас полно времени! — ответил он.
Франк был неумолим, как стрелки часов.
— Ты — в Париже, меня в это время арестовывают в Гамбурге… Прошу тебя, умоляю, продолжай…
Притянув ее к себе, он прижался лбом к ее лбу.
— Бедная милая Лиза, — совершенно искренне прошептал он. — Как же я мучаю тебя. Да? Подожди-ка, я помогу тебе… Кто сообщил тебе эту новость?
— Паоло, — с безжизненным видом ответила Лиза.
— Как?
— По телефону.
— Что ты при этом почувствовала?
Она приподняла голову, чтобы взглянуть на него.
— Мне стало холодно.
— А потом?
— Просто холодно.
— Что ты сделала?
— Я позвонила Мадлен: ее муж адвокат.
— Что она сказала тебе?
Лиза грустно улыбнулась. Затем, не моргнув и глазом, ответила с некоторым ядом:
— Она сказала мне, что я сумасшедшая, раз люблю такого мужчину, как ты.
Он никак не отреагировал, даже не улыбнулся иронично. Его лицо было неподвижным, как маска.
— А ее муж? Что он тебе сказал?
— Что в Германии не существует смертной казни.
И, помолчав, Лиза вздохнула:
— Это стало моей первой радостью.
— Это он направил тебя к Гесслеру?
— Он перезвонил мне немного позже. За это время он выяснил, что в Гамбурге Гесслер считается лучшим адвокатом по уголовным делам. Я сразу же направила ему телеграмму.
— А потом?
— Я села в самолет.
Вопросы Франка напоминали щелканье метронома. С механическим холодом они отсчитывали ритм драмы.
— Я встретила Гесслера и сказала ему, что тебя нужно спасти любой ценой.
— И что же ответил тебе этот милый адвокат?
— Что нельзя спасти человека, убившего полицейского, ни в одной стране мира это невозможно.
— У него дома мещанская обстановка? — внезапно спросил Франк.
Лиза удивилась.
— Почему?
— К тому же, по-немецки мещанская, а? — хихикнул Франк. — Все тяжелое, весит никак не меньше тонны, уж представляю себе!
Баум, продолжавший смотреть на них, вдруг обратился к Лизе. Вид при этом у него был несколько взволнованный.
— Что еще ему нужно? — нетерпеливо спросил Франк.
— Он спрашивает, почему ты не целуешь меня, как целуют французские мужчины.
— Ну что за м…к! — отозвался молодой человек.
Грубо ухватив обеими руками голову Лизы, он, впервые после их встречи, принялся долго и страстно целовать ее. Ликованию Баума не было пределов. Прищелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание Варнера, он показал ему на парочку. Варнер опустил газету. Оба мужчины молча, в восхищении следили за этим зрелищем. Поцелуй закончился. Франк погладил Лизу по щеке.
— Знаешь, мной двигало не только чувство патриотизма.
Какое-то время они еще продолжали держать друг друга в объятиях, как бы объявляя взаимное помилование, и это успокаивало их, как горячая ванна.
— Я люблю тебя, мой Франк, — прошептала Лиза.
— Ты сказала, что встретилась с Гесслером, чтобы нанять его для моей защиты. Что потом?
Чудовище. Взглянув на него, Лиза подумала: «Это — чудовище». Безжалостное существо, неспособное на чувства.
— Потом — ничего! — с ненавистью сказала она.
— Меня судили, приговорили, а ты продолжала с ним видеться?
— Он рассказывал мне новости о тебе. Как бы я узнавала их, ведь ты не писал мне?
— Когда ты обосновалась в Гамбурге, Лиза?
— Но…
— До или после процесса? — продолжал настаивать Франк.
— После, — выдохнула она.
— Ты часто виделась с Гесслером?
— Не так чтобы очень.
— Это не ответ. Как часто ты с ним виделась?
— Не знаю… Время от времени…
Рука Франка сжала предплечье Лизы. Ей стало очень больно.
— Как часто?
— Скажем, раз в неделю.
— А где ты с ним встречалась?
— Послушай меня, Франк, я…
— Где ты с ним встречалась?
— Да в его кабинете!
— И нигде больше?
— Да нет же!
— Никогда? Подумай! Подумай хорошенько и ответь мне честно, иначе я могу рассердиться. А я так не хочу сердиться, Лиза…
— Может быть, один или два раза мы встречались в пивной.
— Не чаще?
— Нет, Франк.
Он быстро и очень сильно ударил ее по лицу. На щеке Лизы расцвела пунцовая отметина. Ей стало очень больно.
— Не лги, — попросил Франк. — Умоляю тебя, мое солнышко, не лги, ложь только все усложняет.
Подошедший Баум, уперев руки в бедра, с вызовом уставился на Франка. Тот выпрямился, и какое-то время они пристально смотрели в глаза друг другу. Затем немец покорно отправился в другой конец помещения, путаясь в телефонных аппаратах, валявшихся на полу.
— Этот тип сошел с ума! — бросил он, подходя, Варнеру.
Тот пожал плечами и снова погрузился в свое чтение.
У него была душа наемника: он должен выполнить свою работу, а остальное его не касается.
— Гесслер ухаживал за тобой? — продолжал настаивать Франк, поглаживая кончиком пальца щеку Лизы, хранившую отпечаток его ладони в форме звезды.
— Нет, Франк.
— Во всяком случае, — уверенно сказал Франк, — он самым странным образом влюблен в тебя. Надеюсь, ты не будешь оспаривать это?
Лиза на мгновение задумалась.
— Может быть, — признала она. — Ну и что? Ответь, Франк. Что это может изменить в наших отношениях?
Франк принялся мерить комнату широкими шагами, дошел до двери. В одном месте скрипела половица. Наступая на нее каблуком, он заставлял половицу стонать. Этот звук становился невыносимым.
— Прекрати! — взмолилась молодая женщина.
Перестав раскачиваться на половице, он вернулся к ней, бросив взгляд наружу.
В порту все было спокойно. Дождь бил по стеклам и бормотал в переполненной водосточной трубе.
— Гесслер — честный человек. Он известный адвокат, у него хорошая репутация. И вдруг он организует побег из тюрьмы!
— Он не организовал его, — поправила Лиза, — он всего лишь мне…
Франк жестом приказал ей замолчать.
— Как произошла эта метаморфоза? — спросил он. — А, Лиза? Как невозможное стало возможным для этого плотью и духом судейского крючка?
— Я не знаю.
— Должно быть, однажды ты произнесла в его присутствии слово «побег». От одного только этого слова с ним мог приключиться сердечный приступ, и все же он не умер на месте. Почему, Лиза? Почему?
Поскольку она не отвечала, он схватил ее за руку, поднял со стула и принялся расхаживать по комнате, время от времени встряхивая ее.
— Говорю тебе: я хочу все знать! Слышишь меня? Я хочу знать! Я хочу знать!
Из двери, выходящей на склад, показался Паоло.
— Франк! — заорал он. — Что ты с ней делаешь!
— Катись отсюда! — выкрикнул в ответ Франк, не отпуская Лизу.
Паоло не пошевелился.
— Я только хотел сказать… Только что по улице на полной скорости промчались два полицейских на мотоциклах.
— Мне плевать, катись!
— Но, Франк…
— Катись! — заорал Франк.
Паоло повернулся к двери. Прежде чем выйти, он прошептал:
— Сейчас десять минут восьмого, подумай о корабле!
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Баум вышел вслед за Паоло. Немец казался недовольным. В отличие от Варнера, не обращавшего внимания на своих «клиентов», Бауму не нравилось поведение Франка. Немец был человеком решительным и лишенным угрызений совести, но обладал определенным чувством логики. Поэтому он расценивал реакцию беглеца как неадекватную ситуации, и это беспокоило его.
— В конце концов, ты слишком несправедлив, Франк, — сказала Лиза. — В течение целых пяти лет я бродила, как червь, вдоль стен, за которыми тебя держали, пытаясь найти способ вытащить тебя оттуда…
— Я знаю, — отрезал он.
И добавил непримиримо, как и прежде:
— Значит, ты сказала мне, что виделась с Гесслером раз в неделю, так?
— Я не считала.
— Но ты же сама сказала это!
Лиза чувствовала себя слишком усталой, чтобы протестовать. В конце концов, если уж ему так нравилось терзать самого себя…
— Я уже все сказала тебе.
— И ты виделась с ним только ради того, чтобы узнать новости обо мне?
— Только ради этого, Франк.
Скорчив ужасную гримасу и покачав указательным пальцем, он больно ткнул им в грудь Лизы.
— Да, но Гесслер приходил ко мне только раз в месяц… Не чаще! — в ярости выкрикнул молодой человек, снова встряхивая свою любовницу. — Слышишь, Лиза?
— Ну и что? — возразила молодая женщина. — Он единственный человек, которого я знала в этой стране. Единственный, кто мог что-то для меня сделать. Единственный, кто встречался с тобой! Это ведь так легко понять!
Франк, казалось, немного успокоился.
— Расскажи мне план побега.
— Он видел, что я пребываю в полной растерянности и в то же время совершенно решительно настроена вытащить тебя оттуда.
— Идея побега пришла ему в голову?
— О, нет! Мне.
— Хорошо. Объясни… Давай же, солнышко, сделай усилие. Ты же слышала, что сказал Паоло: уже десять минут восьмого.
Лиза вздрогнула: упоминание о времени испугало ее.
— Ну и что? — тоскливо спросила она.
— А то: время поджимает, рассказывай!
Инстинкт молодой женщины предупредил ее о неожиданной угрозе. Франк решился на страшный поступок: она прочла это в его голубых и чистых — как будто пустых — глазах.
— Франк, почему ты говоришь, что время поджимает?
Вместо ответа он улыбнулся.
— Ты спросила его, согласится ли он помочь тебе организовать мой побег?
Она кивнула.
— А что он ответил?
— Сначала он сказал, что это безумие, что побег невозможен.
— Но затем он согласился!
— Он сказал, что дело может удасться только в том случае, если мне помогут квалифицированные специалисты. И тогда он направил меня к Бергхаму. Ты слышал о нем?
Франк покачал головой:
— Ты же знаешь, что я никогда не посещаю своих коллег! — сыронизировал он. — Продолжай!
—
— Когда это было?
— Около года тому назад. Но он должен был ждать, когда представится удобный случай, поэтому дело так затянулось.
— А ты?
— Что — я?
— Ты по-прежнему продолжала видеться с Гесслером в течение этого времени?
— А почему бы мне было не видеться с ним?
— Ты спала с ним?
Этот вопрос мучил его с самого начала; все эти долгие подходы, вступления служили Франку только для того, чтобы задать именно этот вопрос. Лиза подумала, что, без сомнения, теперь дело пойдет на лад. Ей была знакома ревность Франка. Раньше, когда они ходили в ресторан или в театр, стоило какому-нибудь мужчине слишком пристально посмотреть на нее, как Франк устраивал скандал, награждал пощечинами этого смельчака или заставлял Лизу возвращаться домой. Она умела успокаивать его, доказывать ему всю глупость его подозрений; только для этого требовалось время, слова, клятвы…
— Эй, отвечай: ты спала с ним?
— Нет.
— Ты можешь поклясться?
— Ну да, Франк, я клянусь тебе! — с жаром воскликнула она в каком-то порыве. — Как ты мог даже подумать об этом? Гесслер и я… Нет, глупость какая-то.
— Ты клянешься нами обоими?
Лиза довольно медленно — чтобы показать ему, что отвечает после серьезных размышлений — кивнула. Этим жестом она хотела убедить его.
— Клянусь нами обоими, да, мой дорогой.
Он принялся тереть большим пальцем металлическую пуговицу на своей форме, чтобы она заблестела.
— Значит, он из голубых?
Что же за мерзкое желание заставляло его страдать самого и причинять муки другому?
— Этот тип, должно быть, чертовски влюблен в тебя, — продолжал Франк. — Знаешь, я это давно понял. Когда он произносил твое имя в комнате для свиданий, он сразу бледнел и умирал прямо на глазах. Впервые встречаю адвоката, не умеющего врать.
Где-то вдалеке завыла полицейская сирена, и Лиза бросилась к стеклянной двери. Варнер подошел к ней. Происходящее совсем не интересовало Франка. Он сидел согнувшись, сжав руки между коленями, глядя на разбросанные телефонные аппараты, похожие на загадочных животных. Их действительное назначение как бы исчезло. Франк почувствовал себя таким же ненужным, как и эти нелепые телефоны.
Звук сирены стал четче, громче, прозвучал прямо рядом со складом, затем унесся вдаль. Часто моргая толстыми веками, со слегка напряженным лицом, вновь появился Паоло.
— Эй, Франк! — позвал он. — Кажется, Начинается шухер.
— Я слышал, — спокойно ответил беглец. — Не дергайся, они ищут фургон и пока не найдут его, мы будем сидеть тихонько, как мышки.
— Ты так считаешь?
Франк раздраженно взглянул на своего верного компаньона.
— Знаешь, Паоло, а ведь ты стареешь, — сказал он презрительно.
Паоло укусил себя за губу. Он не одобрял недостаточно почтительного отношения к собственной персоне.
— Приведи Гесслера! — приказал Франк.
Паоло покорно поплелся вниз.
— Как он ведет себя? — спросил Франк, прежде чем его приятель успел скрыться.
— Очень хорошо, — подтвердил человечек. — Он спокойно сидит на бочке с треской. Если бы ты видел его, то дал бы ему конфетку!
— Очень хорошо, приведи его.
— Что ты собираешься делать с ним? — спросила Лиза.
— Ты боишься за него?
Она прижалась пылающим лбом к стеклу.
— По нашей милости он уже стал соучастником тройного убийства: мне кажется, что это уже слишком.
Семеня мелкими шажками, с виноватым лицом обвиняемого, появился Гесслер в окружении Паоло и Фредди.
— Хо! Камарад, — позвал Фредди, подходя к Варнеру, — тебя зовет твой дружок.
Варнер бросил газету и вышел.
— Они должны подготовить кран для погрузки, — пояснил Фредди Франку.
Тот, казалось, не слыша его, спросил Лизу, не спуская глаз с Гесслера:
— Значит, твоя подружка Мадлен сказала тебе, что любить такого типа, как я, — безумие?
— Да, — решительно ответила молодая женщина, поворачиваясь в свою очередь в сторону адвоката.
— Я ведь с самого начала предупреждал тебя, помнишь?
— Да, Франк, ты прав, ты предупреждал меня.
Казалось, беглецу удалось вырваться из сладких чар своего мрачного наслаждения.
— Хорошо, спустись-ка на минуточку на склад, Лиза. А Паоло и Фредди составят тебе компанию.
— Ты знаешь, что легавые засуетились? — предупредил Паоло.
— Наверное, они сейчас разнюхивают в туннеле, — добавил Фредди.
— Да пусть разнюхивают! — нетерпеливо взорвался Франк. — Вы оставите нас в покое?
Лиза не пошевелилась. Жалобным голоском она попросила:
— Франк…
— Только на несколько минут, — ответил молодой человек, избегая ее взгляда.
Лиза быстро посмотрела на Гесслера, но адвокат не заметил этого. Когда Лиза и мужчины вышли, он взял стул, уселся на него, скрестил ноги и положил руки на колени.
— Пришла моя очередь? — спросил Гесслер.
— Почему вы так решили? — проворчал Франк.
— Потому что я разбираюсь в допросах. Всегда один и тот же механизм: подозреваемых вначале допрашивают раздельно, а затем их сводят вместе. Что вы хотите узнать?
Франк уселся за стол, оперся о него локтями и положил подбородок на руки.
— А вы тоже, Гесслер, считаете, что ошибка женщины любить такого мужчину, как я?
— Женщина никогда не ошибается, любя того, кого она любит, — серьезно и убежденно ответил адвокат.
— Вы считаете, что тип, вроде меня, может сделать счастливой такую женщину, как Лиза?
— Какое это имеет значение? — спросил Гесслер. — Что еще?
Этот ответ не удовлетворил Франка. Ему не нравились ни спокойствие его собеседника, ни его презрительный тон. Молодой человек взял со стола один из телефонных аппаратов и изо всех сил запустил его в другой конец комнаты. Телефон разбился о железную опору. Гесслер не моргнул и глазом. Только улыбнулся еще более иронично.
— Почему вы вернулись сюда, утверждая, что полиция перегородила туннель?
— Чтобы избежать естественного искушения, — ответил Гесслер, — предупредить власти, что в данный момент три охранника умирают в затопленном фургоне.
— Это все?
— Мне также нужно было удостовериться, что все пройдет гладко до прихода вашего корабля.
— Все это — совершенный парадокс, — возразил Франк, желчно улыбаясь. — Просто-напросто вы вернулись из-за нее. Правда или нет?
— Правда, — признался Гесслер.
— Вы любите ее?
Адвокат не колебался ни секунды.
— Я люблю ее.
Простота, с которой было сделано это признание, разочаровала беглеца. Он замолчал, храня при этом полнейшее спокойствие.
— Уже давно? — с робостью спросил Франк.
— Не знаю.
Франк меланхолично кивнул.
— Мой отец был архитектором, — помолчав, сказал он. — Иногда по четвергам он брал меня на стройку и оставлял в машине, а
Гесслер сделал уклончивый жест. Эта тирада, выпадавшая из общего контекста, заинтриговала его.
— А в другой раз, — продолжал Франк, — я заснул на трех тысячах. Папа умер от эмболии, споря со своими подрядчиками. Меня в суматохе забыли в машине. Видите ли, уважаемый мэтр, с тех пор я ненавижу цифры. Интересно, не правда ли?
Казалось, Франк пробудился после глубокого сна. Он бросил на адвоката растерянный взгляд внезапно разбуженного человека.
— Ну что же, — сказал он, — вы хотели подробностей о моем детстве и юности…
— Не то время, — возразил Гесслер.
— Как раз наоборот, потому что скоро мы расстанемся. Детские воспоминания, Гесслер, всегда ко времени. Человеческая жизнь длится всего лишь двадцать лет, а остальное… остальное — это воспоминания. Я хотел бы, чтобы вы знали: я не такой, каким вы меня видите, — плохо кончивший сын добропорядочных родителей.
— Я всегда задавался вопросом, как вы познакомились, — прошептал Гесслер.
— А она вам не рассказывала? — удивился Франк. — О чем же вы тогда говорили?
Он облизнул пересохшие губы, ему хотелось пить. Почему никто не догадался принести попить?
— Однажды я пощипал одного биржевика, у которого она работала секретаршей. Все шло без сучка без задоринки. И вот две недели спустя я сталкиваюсь нос к носу с Лизой в одном ресторане: случай… Я сразу же понял, что она узнала меня. Вместо того чтобы исчезнуть, я объяснил ей, как организовал это дело, и, прежде чем уйти, назвал ей свое имя, дал свой адрес. Я спрашивал себя, что же она предпримет. Так вот! В один прекрасный день ко мне заявилась вовсе не полиция, а Лиза собственной персоной! Романтично, не правда ли?
— Очень, — согласился Гесслер.
— Да, немец способен понять это, особенно если он влюблен в Лизу. А у вас?
— Извините? — не понял Гесслер.
— А у вас как это произошло с Лизой?
Адвокат покачал головой.
— Что вы имеете в виду?
— Как она стала вашей любовницей?
— Лиза не моя любовница.
— Она сама сказала мне об этом, — солгал Франк, выдерживая взгляд своего собеседника.
— Она не могла сказать вам это!
— Вы хотите, чтобы я заставил ее повторить это в вашем присутствии?
— Было бы интересно.
Франк встал и решительным шагом направился к двери, ведущей на склад.
— Паоло! — позвал он.
Молчание. Франк испугался, подумав, что Лиза убежала. Он вышел, чтобы посмотреть, что творится внизу, и увидел на складе двух полицейских. Баум и Фредди с самым старательным видом таскали ящики. Оба полицейских подняли глаза и увидели его. Хладнокровие никогда не покидало Франка. Он с удовлетворением отметил, что пять лет заключения не расшатали его нервов. Вместо того чтобы отступить назад, он прислонился к перилам и посмотрел на полицейских. Те, потеряв всякий интерес к нему, не замедлили уйти. Паоло побрел вверх по лестнице, останавливаясь через каждые две ступеньки, чтобы отдышаться.
— Я чуть в штаны не наделал, — сказал он. — Представь себе, что господа тевтонские рыцари обследуют все доки в поисках фургона.
— Раз они его ищут, значит, они его не нашли, — заключил Франк. — А пока они не нашли его, мы можем не беспокоиться. Составь-ка Гесслеру компанию на минуточку, я должен переговорить с Лизой.
Паоло скорбно взглянул на него. Ему не нравилось поведение друга: оно было недостойно их, недостойно риска, на который они шли, недостойно преступлений, которые они совершили, чтобы вытащить Франка из тюрьмы. Вздохнув, человечек уселся за стол.
— Похоже, не очень-то ладится у вас с Франком? — спросил он у Гесслера.
Тот в ответ лишь улыбнулся.
— Глупо не ладить с собственным адвокатом, — горько пошутил Паоло. — Это все из-за Лизы, да? Он что-то учуял? Знаете, Франк — отличный парень!
— Я знаю.
— Да только у него один большой недостаток, — признал Паоло, — он слишком много думает.
— Да, — согласился Гесслер, — он слишком много думает.
— А в тюряге разные мысли лезут в голову. И потом он… Как бы это выразиться… Слишком чувствительный, вот!
— Сверхчувствительный! — предложил свой вариант адвокат.
Паоло в восхищении склонился перед ним в поклоне.
— Да уж, — произнес он, — явно, словарем Ларусса вы не орехи колете.
Вернулись Лиза и Франк. Хотя она и шла впереди, было видно, что он никак не принуждал ее. Они молча остановились перед Гесслером. Паоло в смущении направился к двери, насвистывая.
Повтори, что ты сказала, Лиза, — прошептал Франк.
Прокашлявшись, Лиза сказал Гесслеру:
— Я сказала Франку, что была вашей любовницей, Адольф.
Гесслер посмотрел на нее, затем отвернулся. Франк нагнулся к адвокату и рявкнул:
— Есть какие-нибудь возражения, месье Гесслер?
— Если Лиза говорит так, значит, это правда, — ответил Гесслер.
— Нет, Франк! — закричала молодая женщина. — Нет, это неправда! Неправда!
Она бросилась на него, неловко стуча кулаком в грудь своего любовника. Он так грубо отшвырнул ее, что она упала на пол. Гесслер хотел помочь ей подняться, но Франк загородил ему дорогу.
— Оставьте ее!
Лиза и не пыталась встать. Лежа на полу, она кричала, негодуя:
— Я сказала так, потому что ты попросил меня об этом, чтобы провести опыт и доказать тебе, что… Я была совершенно уверена, что месье Гесслер… Адольф — взмолилась она. — Умоляю вас, скажите ему правду. Скажите ему, что между нами никогда ничего не было! Почему вы не отрицали?
Гесслер закрыл лицо руками.
— Прошу прощения, Лиза. Но это была такая сладкая ложь, что у меня не хватило духу отрицать!
— Да, да! — закричала Лиза, поднимаясь с пола. — Ты слышал, Франк? Это — ложь, которую ты сам выдумал.
От последовавшей за этими словами тишины всем присутствующим стало плохо.
— Паоло, — внезапно приказал беглец, — спустись с ней обратно!
Паоло чихнул. Казалось, на его лице остался только прыщавый нос.
— Послушай, Франк, даже если она и сделала это…
— Она сделала это, Паоло, — сказал Франк, — она сделала это.
Его лицо было ужасным.
— Да нет же, — запротестовала Лиза сквозь рыдания. — Нет, Франк, клянусь тебе…
— Ладно, пойдемте, — участливо сказал Паоло, обнимая женщину за плечи.
— Франк, — прошептала Лиза, — ты стал таким же жестоким и холодным, как и стены твоей тюрьмы.
Франк поднял кулак, готовый ударить ее.
— Эй, Франки! — заорал Паоло. — Это — твоя жена!
— Моя жена, — вздохнул Франк, опуская руку.
Он посмотрел вслед удаляющимся Лизе и Паоло и ощутил глубокую тоску.
—
—
—
—
—
—
— Вы ведь кажетесь самому себе интересной личностью? — спросил Гесслер.
Поскольку его мучитель не отвечал, он продолжал:
— Вы считаете, что вы фигура, а на самом деле вы маленький воришка, прочитавший Шекспира. У вас самомнение, как у настоящего вора, только удали настоящей нет. Я предпочитаю явных бандитов.
— Сядьте! — приказал Франк.
— Нет, спасибо.
Франк толкнул его. Гесслер сделал шаг назад, но наткнулся на скамейку и был вынужден присесть.
— Мы еще многое должны сказать друг другу! — проговорил беглец.
Гесслер поправил галстук, поддернул брюки и сказал:
— Все, что мы должны были сказать друг другу, мы сказали в вашей камере перед процессом.
— Я так не думаю. Маленький воришка, прочитавший Шекспира, сейчас расскажет, как все произошло между вами и ею.
Теперь Франк казался более собранным.
— Лиза приехала в Гамбург, как будто вошла в церковь, чтобы приблизиться к Богу. В церкви Бога не видно, но считается, что Он тут.
— Затем? — спросил Гесслер.
— Когда вы увидели ее, вам, как лицемерному святоше, пришла в голову одна идея: переспать с иностраночкой, пришедшей поплакаться в вашу жилетку. Лиза поняла, что это, возможно, поможет спасти меня, в этом мой шанс.
— И это вы называете «рассказать, как все произошло»? — улыбнулся адвокат. — Мне жалко вас. Правда, Лиза и я много говорили о любви. Да только это — совсем другое.
— Признайте все же, что она переспала с вами!
— Вы, действительно, так считаете?
— Да.
— Действительно?
— Да.
Гесслер расхохотался.
— Ну что же! Тем лучше! Пусть это станет — хотя бы в ваших мыслях — правдой!
Франк резко ударил его кулаком по скуле. По щеке Гесслера потекла кровь. Он слегка побледнел, но сдержался, даже не поднес руку к ране.
— Не время блеять о любви! — рявкнул Франк. — Пойдя на этот шаг, она всего лишь заплатила вам гонорар, сволочь вы этакая!
Он стукнул кулаком по столу.
— В течение целых пяти лет я считал дни, я, который ненавидит цифры. Я их считал просто так, без всякой цели, ведь я никогда не должен был выйти оттуда. Тысяча восемьсот двадцать два дня без нее, уважаемый мэтр. Поверьте мне, это — слишком много.
Взяв стул, Франк отправился на середину комнаты. Резким жестом он поставил его на пол, отсчитал от него три шага и обозначил границу телефонами. Затем отсчитал четыре шага в противоположном направлении и так же обозначил границу. Получилось замкнутое пространство, ограниченное стульями и бильярдами. Странное занятие. Закончив, Франк схватил Гесслера за руку и рывком втащил его в эту так называемую клетку.
— Вот моя камера, Гесслер! — заявил Франк. — Четыре шага на три, тысяча восемьсот двадцать два дня… И одна мысль, одна единственная, всего лишь одна: Лиза. В течение целых пяти лет! Мысль, которая не покидает тебя пять лет, вы понимаете, что это такое?
— Пытаюсь понять, — честно признал Гесслер. — Только не забудьте, что без Лизы эти дни могли бы еще больше затянуться.
Внезапно став очень жалким, Франк рухнул на скамейку.
— А, может быть, это меня бы больше устроило, — признал он. — Свобода, купленная такой ценой, мне не по карману. Вы часто виделись?
Адвокат не ответил.
— Об этом она сама мне говорила, — уточнил беглец.
— Каждый день, — ответил Гесслер.
Франк, как от удара, сложился вдвое и недоверчиво переспросил:
— Каждый день?
Гесслер понял, что его ответ не совпал с Лизиным, и пожалел, что так разговорился.
— Где вы встречались?
— У нее, — ответил адвокат.
Франк согнулся еще больше, вся его поза выражала жалость.
— То есть как у нее?
Вдруг Гесслер ощутил себя очень сильным: теперь ситуацией владел он.
— У нее была комната с окном, выходящим в парк, где растут крохотные деревья. Крохотные — потому что бомбардировки практически стерли Гамбург с лица земли!
— В какое время вы с ней встречались?
— Определенного времени не было… Как только я мог.
Он сделал шаг, чтобы выбраться из загородки, но Франк оттолкнул его кулаком назад.
— Нет, оставайтесь там!
— Что еще за глупые фантазии? — удивился адвокат.
— Делайте, что я вам говорю.
Из-за полуоткрытой двери показалось встревоженное лицо Фредди.
— Прощеньица просим, — решился он, — скоро закончится ваша встреча ка высшем уровне?
— Катись! — приказал Франк.
Увидев загородку, Фредди не поторопился исполнять приказ, а, наоборот, приблизился на несколько шагов.
— Что это еще такое?
— Карцер, — объяснил Франк. — Камера! Дыра! Ты знаешь, что такое дыра, Фредди?
Фредди подумал, что его друг потерял рассудок, и пожалел, что ввязался в эту опасную авантюру.
— Знаю, — с гордостью ответил Фредди.
Франк подошел к нему и тихо спросил:
— У тебя пушка есть?
— Конечно!
— Дай сюда!
После секундного колебания Фредди протянул свой револьвер Франку. Он постарался сделать это незаметно, но Гесслер успел заметить их маневры и в сердцах отвернулся.
— Он заряжен, — предупредил Фредди.
— Надеюсь, что так; теперь оставь нас!
— Позволю себе заметить, что весь район кишит легавыми, они могут здесь нарисоваться быстрее, чем придет наша посудина!
Произнеся эту тираду, Фредди, ворча, удалился. Франк сунул револьвер за пояс и повернулся к Гесслеру.
— Она вас ждала?
— Простите, не понял? — вздрогнул адвокат.
— Раз вы бывали у нее в любое время, значит, она все время ждала вас. Что и требовалось доказать.
— Иногда я оказывался перед запертой дверью; тогда, например, когда она бродила вокруг тюрьмы.
— А когда она была у себя? — продолжал настаивать Франк, придавая себе равнодушный вид.
У двери послышался какой-то шум. Паоло старался задержать пытавшуюся войти в комнату Лизу. Одним рывком ей удалось вырваться, и, подойдя к обоим мужчинам, она сказала:
— Когда он был у меня!
Затем она повернулась и громко позвала:
— Паоло, Фредди! Раз уж ты затеял судебный процесс, Франк, тебе понадобятся присяжные, не правда ли?
Паоло согнул в локте левую руку, чтобы посмотреть на часы.
— Уже четверть восьмого, а улица кишит легавыми!
Запыхавшийся оттого, что бежал сломя голову по крутой лестнице, появился Фредди.
— Что еще здесь происходит? — заворчал он.
— Я хочу, чтобы ты и Паоло внимательно выслушали то, что я сейчас скажу! — спокойно ответила Лиза.
— Скажите, — жалобно завел Паоло, — а не могли бы вы попозже начать полоскать ваше грязное белье? Ведь у вас столько времени впереди!
— Но тогда рядом с нами не будет мэтра Гесслера, — вмешался Франк. — Давай, Лиза, мы слушаем тебя.
Лиза оглядела хилую загородку и вошла за нее, несмотря на то, что Франк инстинктивно попытался помешать ей.
— Когда он приходил ко мне, — начала она, — обычно это выглядело следующим образом.
Она улыбнулась Гесслеру.
— Вы готовы восстановить события, мэтр?
Поскольку адвокат хранил молчание, она продолжила:
— Ну же, Адольф! — настойчиво произнесла молодая женщина. — Разве вы не хотите пережить это в последний раз?
— Да, Лиза! Да! — решился Гесслер.
Он встал, щелкнул каблуками, как немецкий офицер, и сказал, склоняясь перед ней:
— Здравствуйте, Лиза, как вы поживаете?
— Спасибо, хорошо.
Повернувшись к Франку, она объяснила:
— Вежливые слова на французском языке всегда очень забавляли Адольфа.
Лиза продолжала игру, указывая на стул:
— Присаживайтесь!
— Спасибо! — ответил Гесслер с самым серьезным видом и уселся.
— Не хотите ли вы снять пальто?
— Я забежал всего лишь на минутку, Лиза.
— Как всегда. Думаю, что именно эти… эти ваши «забеги» придают какой-то смысл моей тусклой жизни.
Франк по-кавалерийски уселся на стул, скрестил руки на спинке и положил подбородок на сжатые кулаки. В какой-то смутной улыбке приподнялась его верхняя губа.
— Продолжайте, — сказал он, — это — завораживающее зрелище.
Гесслер продолжал:
— Счастлив слышать это, Лиза. Вы выходили сегодня утром?
— Да.
— Тем же маршрутом?
— Да, — ответила Лиза. — Я долго вглядываюсь в каждое тюремное окно, по крайней мере, в те, которые видны с улицы. Мне кажется, что за одним из них я увижу его. В конце концов, я начинаю казаться подозрительной. Вчера ко мне подошел полицейский и принялся задавать мне вопросы, но я сделала вид, что не понимаю его.
— Кстати, — прервал ее Гесслер, — вы работали над словарем?
— Я пыталась.
— Сейчас проверим…
Он собрался и, закрыв глаза, спросил:
— Дует сильный ветер?
— Der Wind weht heftig, — перевела Лиза.
— Извините, что беспокою вас?
— Entschuldigung dass ich Sie stören.
Фредди прищелкнул пальцами и проворчал:
— Ни черта не понимаю!
— Заткнись, — ответил Паоло, — мне понятно!
— Продолжать? — спросила Лиза Франка.
— Пожалуйста, — попросил он.
— Das Schiff? — покорно произнес Гесслер.
— Корабль, — ответила Лиза.
— Die See.
— Море.
— Auf Wiedersehen.
— Прощайте.
Адвокат глубоко вздохнул.
— Jch liebe Sie!
Лиза отвернулась. Гесслер повторил еще тише, бесконечно нежно:
— Jch Hebe Sie!
Лиза продолжала молчать, ее плотно сжатые губы побелели.
— Jch liebe Sie! Jch liebe Sie! — закричал Гесслер.
Он замолчал, казалось, смутившись внезапной вспышки страсти, и промокнул лоб носовым платком.
— Эту фразу она никогда не хотела повторять, ни по-немецки, ни по-французски.
Лиза подошла к Франку.
— Jch liebe Sie, Франк! — нежно произнесла она.
— А что это означает? — спросил Паоло.
— Это означает: я люблю вас, — перевел Гесслер.
Словно какие-то смутные чувства накатили на всех присутствующих, и они склонили головы.
— Эй! Эй! Парни! — вдруг процедил Фредди.
За стеклянной дверью, выходившей на порт, маячил силуэт полицейского.
— Ни одного слова по-французски! — добавил Гесслер.
Он повернулся к двери в тот момент, когда в нее постучал полицейский.
— Войдите!
Полицейский открыл дверь и козырнул. Он был скорее хилым, с землистым цветом лица и оттопыренными ушами.
— В чем дело? — сухо спросил у него адвокат.
Его властный вид, казалось, смутил пришедшего.
— Вы давно здесь находитесь? — спросил он, оглядывая помещение.
На мгновение его внимание привлекли распакованные бильярды. Наверное, эти большие игрушки успокоили полицейского, потому что его лоб разгладился от морщин.
— Мы пришли сюда сразу после полудня. А что?
— Вы случайно не видели черный фургон?
— Какой фургон?
— Тюремный.
— Что за странная мысль! Нет. А что?
— А они тоже не видели? — продолжал настаивать полицейский, указывая на остальных.
— Наин, — быстро ответила Лиза.
Полицейский скрестил руки за спиной, как будто собирался провести смотр своему невеликому войску. Затем он подошел к Фредди и встал перед ним.
— Наин, — сказал Фредди.
Паоло счел для себя более благоразумным просто отрицательно покачать головой. Хотя он не понял вопроса, заданного полицейским, смысл его он легко угадал.
Франк с агрессивным видом принялся насвистывать какую-то песенку. Полицейский подошел к нему. Присутствующие поняли, что у беглеца зародилось опасное желание. Они мысленно застонали, особенно Фредди, вспомнивший о своем револьвере.
— Вы тоже ничего не видели? — спросил полицейский.
И, поскольку Франк продолжал насвистывать, глядя на него, он заорал:
— Эй! Я к вам обращаюсь!
Присутствующие обливались холодным потом. Франк, перестав свистеть, покачал головой.
В комнату вошел Баум. Он еще не снял с себя форменного кителя, который был на нем во время нападения на фургон. Гесслер бросил на него испепеляющий взгляд, и Баум, не растерявшись, с завидной быстротой бросился за гору коробок.
— Превосходно, спасибо! — бросил полицейский, удаляясь.
— Собака, — проскрипел Фредди. — Так напугать нас — это нечестно!
— Как ты думаешь, он узнал тебя? — встревожилась Лиза.
Франк покачал головой.
— Я не настолько знаменит, а у них не было времени опубликовать мою фотографию. Он говорил о фургоне?
— Да, — ответил Фредди. — Мы правильно сделали, что не оставили его на складе, иначе погорели бы.
Гесслер подошел к стеклянной двери и принялся разглядывать Эльбу и корабли, стоявшие на якоре между громадными кранами.
— Черт! — неожиданно бросил он. — Полицейские катера патрулируют у всех причалов.
— Если предположить, что они обнаружат фургон, то сначала они подумают, что произошел несчастный случай. По крайней мере, до тех пор, пока не вытащат его и не откроют!
— Да непохоже это на несчастный случай! — проворчал Фредди. — Чтобы добраться до воды, нужно сто метров трястись по развалинам!
Баум обратился с тирадой к Гесслеру. Тот, покачав головой, повернулся к французам.
— Баум предлагает, чтобы вы прямо сейчас устроились в ящике на тот случай, если полицейские вернутся на склад до прихода корабля.
— Который час, Паоло? — спросил Франк.
— Почти двадцать минут!
— Значит, еще слишком рано забираться в этот ящик.
— Ты прав, — согласился Паоло, — если какому-нибудь легавому, у кого мозгов побольше, чем у других, придет в голову заглянуть туда, ему даже не придется трудиться, чтобы зацапать нас.
Лизе была по душе окружающая их тревожная обстановка: лучше уж надвигающаяся опасность, чем зловещий допрос ее воздыхателя.
— Ну что, они идут? — нетерпеливо спросил Баум.
— Не сейчас, позже, — лаконично ответил Гесслер.
Лицо Баума стало злым. Ему заплатили за выполнение опасной работы, и он был вынужден повиноваться.
— Иногда «позже» означает «никогда», — бросил он.
— Что он там лопочет? — забеспокоился Паоло.
Фредди перевел ему:
— Он говорит, что «позже» — иногда это слишком поздно. Так, мэтр?
— Абсолютно верно, — похвалил его Гесслер.
— Мы спустимся за пять минут до прихода корабля, — решил Франк. — Объясни ему, Фредди.
Баум посмотрел на часы, постучал себя пальцем по лбу, выражая тем самым свое неудовольствие, и пошел вниз к Варнеру.
Достав пистолет Фредди, Франк принялся подбрасывать его. От страха Лиза вскрикнула.
— Осторожно! — бросил Фредди, — у этой игрушки нет предохранителя: он может сам выпулить!
— В общем, — агрессивно заговорил Франк-, — если верить той комедии, которую вы только что разыграли, Гесслер являлся к тебе каждый день только для того, чтобы дать тебе урок немецкого языка?
— Франк! — выкрикнула в отчаянии молодая женщина. — Сейчас не время возвращаться к этому вопросу!
— Да нет же, Лиза: только это время у нас и осталось.
Засунув пистолет обратно в брюки, Франк ощутил прикосновение холодного ствола к своей коже. Это прикосновение придавало ему уверенности.
— Господа присяжные заседатели, ваше мнение? — обратился он к своим сообщникам.
— Лиза права: не время болтать обо всем этом! — решительно сказал Паоло, не пытаясь скрыть своего раздражения.
— Ах, вот как ты считаешь?
— Да, я так считаю!
Франк дружелюбно хлопнул его по затылку.
— До чего же приятно и просто разделять твою философию, Паоло!
— Что ты еще там напридумывал! — возразил человечек, пожимая плечами. — У меня нет никакой философии.
И, повернувшись к Фредди, он прибавил:
— Иначе — я бы знал об этом!
—
—
—
—
—
— А когда она выучила немецкий язык, что еще вы там вдвоем варганили в этой чертовой комнате с окном, выходящим в парк? — крикнул Франк, встряхивая Гесслера за лацканы пиджака.
Взяв его за запястье, адвокат резким движением высвободился.
— Я продолжал говорить ей о любви, а она рассказывала мне о вас, — признался он, — но вы никогда не поверите нам… Хотя, может быть, чему-то и поверите, если вам нужно будет поверить! Сейчас вашей тюрьмой стало сомнение, и никто больше ничего не может сделать для вас. Пока вы любите Лизу, это мучение никогда не кончится, оно будет сверлить вас, как бормашина.
— Заткнись! — крикнул Франк, бросившись на него.
Он схватил Гесслера за горло, не обращая внимания на крики Лизы и попытки Паоло разнять их. Когда он отпустил его, адвокат был пунцового цвета и задыхался. И все же немцу удалось улыбнуться.
— Как этой женщине удалось сделать из меня преступника? Своим телом или своей душой? И что было бы предпочтительнее для вас: что я занимался с ней любовью или что я учил ее немецкому языку? — задыхаясь, выговорил адвокат. — Подумайте хорошенько, потому что проблема заключается именно в этом, именно в этом лежит великая тайна!
Его лицо приняло нормальный цвет. Погладив себя по шее — он еще чувствовал боль — Гесслер с ненавистью смерил Франка взглядом и продолжал:
— Да, милейший, я люблю Лизу. Все, что я сделал, я сделал ради нее. Однажды днем, вы припоминаете, Лиза, мы прогуливались с вами по берегу Ауссен-Альстера. Дело было зимой, и все здания в Гамбурге были как из мрамора. Озеро уже замерзало, в его лед вмерзла барка. Вы сказали мне: «Я похожа на нее — я раздавлена отсутствием Франка. Если он вскорости не выйдет из тюрьмы, я потеряю все человеческое». Не так ли, Лиза? Это — ваши собственные слова.
Она закрыла глаза рукой.
— Мы гуляли там около часа, — продолжила Лиза. — Я как сейчас вижу белые от изморози лужайки, пустые скамейки…
Тоскливое состояние любовницы угнетало Франка.
— Боже мой, Лиза, — сказал он, — мне кажется, что я начинаю понимать. Ты больше не была влюблена в меня, ты была влюблена в мое отсутствие. Влюблена в свою тоску, в свое одиночество. Влюблена в Гамбург и, может быть, в конце концов, влюблена в Гесслера.
— Ты все разрушаешь собственными руками, Франк, — ответила она.
— Вы вместе гуляли… на берегу озера… зимой!
Снаружи до них донесся шум полицейских сирен, рев моторов, свистки. Подбежав к стеклянной двери, Фредди рискнул выглянуть на улицу.
— Если бы ты видел всю эту суматоху! — вырвалось у него. — От военной формы в глазах темно. Как в мае сорокового!
Паоло скорчил свою знаменитую гримасу.
— Признайтесь, что было бы глупо попасться за несколько минут до прихода корабля.
С яростным видом, как обвинитель, он ткнул указательным пальцем во Франка:
— Мы сидим на бочке с порохом, а ты тут выпендриваешься с Лизой. Надеюсь, что завтра, когда ты уже будешь в Дании, то, наконец, усвоишь, что ты свободен, а жизнь прекрасна!
Лиза почувствовала надежду, заключенную в этих словах, поэтому она бросилась к Франку, пытаясь защитить его, неизвестно от какой напасти.
— Он прав, Франк, ты сам увидишь…
Франк на мгновение прижал ее к своей груди.
— Все правильно, — согласился он, — Дания… Ты мне поможешь?
— Я помогу тебе, — с жаром пообещала Лиза.
— Ты думаешь, мне когда-нибудь удастся забыть эти пять лет?
— Да, Франк.
— Я говорю не о своих пяти годах, — поправил беглец, приподнимая подбородок Лизы, — а о твоих.
— Я знаю.
— Когда-нибудь я снова начну верить тебе?
Она покачала головой.
— В глубине души ты уже веришь мне, Франк!
— Ты скажешь мне: «Я никогда не спала с Гесслером», и это прозвучит так очевидно, да?
— Я никогда не спала с Гесслером, Франк!
— И ты не испытываешь никаких чувств к нему?
Она медленно, с опаской посмотрела на адвоката. Выпрямившись на стуле, сложив руки на коленях, Гесслер, казалось, ничего не слышал.
— Ничего, Франк, только глубокую признательность!
— Это также, — сказал он, — нужно будет забыть. Ну, это совсем просто.
—
— А немецкий? — внезапно спросил он.
— Что, немецкий?
— Ты и язык забудешь?
— Как будто никогда и не знала его, любимый.
— Ты мне клянешься?
— Клянусь тебе!
— Ты больше никогда не вспомнишь об Ауссан-Альстере, покрытом льдом?
— Никогда, — пообещала она.
Лиза как будто перешла в другое измерение. Все вернулось на круги своя, их окружал совершенно благостный мир. Несмотря на внешнюю опасность, они ощущали полнейшую безмятежность.
— И ты забудешь, каким выглядит парк зимой, с изморозью и деревьями из мрамора?
— Навсегда забуду!
Он грубо оттолкнул ее. Лицо его исказилось.
— И ты надеешься, что я поверю тебе, Лиза?
— Франк!
— Лгунья! Грязная лгунья! Шлюха и лгунья!
Зажав уши руками, она качала головой.
— О! Нет! Перестань! Я схожу с ума!
— До недавнего времени ты лгала мне. Неужели ты хочешь, чтобы сейчас я поверил тебе?
— Я не лгала тебе, Франк!
— Ты говорила мне, что встречалась с Гесслером раз в неделю, а надо было сознаться, что вы виделись каждый день. Ты говорила мне, что приходила в его кабинет, хотя на самом деле он являлся в твою комнату!
Внезапно его голос прервался рыданием.
— В твою комнату! — подавленно повторил Франк. — А я никогда и не видел твоей комнаты, Лиза! Никогда! Хотя ты и рассказывала мне об обоях, об обстановке, о картинах на стенах…
— Это — как с твоей камерой, — возразила Лиза. — Я ведь тоже никогда не видела ее. И все же камеру легко представить себе! Даже слишком легко: я так и не смогла сделать этого!
Она продолжала с нарастающим пылом:
— Именно в этой камере ты не отвечал на мои письма! Ты молчал, сидя у себя в камере, а я сходила с ума от этого молчания. Ты мучаешься вопросом, не изменила ли я тебе. А я спрашиваю себя, не забыл ли ты меня.
— Забыл? — переспросил он.
Вышло похожим на стон. Когда Франку становилось плохо, Лиза все прощала своего любовнику. Он был хрупким ребенком, ребенком, потерявшимся в этом мире. Одинокий ребенок.
— Ни на мгновение я не забывал тебя, — продолжал он. — Лиза! Ни на долю секунды!
— Ты сам сказал это, — заметила молодая женщина. — Видишь ли, Франк, чтобы убедить друг друга, у нас остались только слова. Этого могло бы хватить. Я бы хотела, чтобы их хватило, но именно ты решил, что одних слов недостаточно!
Подошедший Паоло положил им руки на плечи.
— Ты должен поверить ей, Франк!
Фредди не хотел оставаться в стороне.
— Превосходно, — одобрил он. — Раз уж ты сказал, что мы присяжные заседатели, вот наш вердикт: вы должны поверить друг другу!
Паоло счел нужным продолжить.
— Ты забываешь, что в течение этих пяти лет мы тоже видели Лизу. Конечно, не каждый день. Раз в пять или шесть месяцев. Когда видишься с кем-то каждый день, то не замечаешь изменений, происшедших в эт, ом человеке. Но если раз в пять или шесть месяцев, то это бросается в глаза, Франки. Ты согласен?
— Куда ты клонишь? — спросил Франк.
— А вот куда: Лиза не менялась. Правда, Фредди?
Фредди ласково посмотрел на Лизу. Он всегда испытывал некоторую нежность к подружке Франка.
— Точно, — поспешил ответить он, — всегда такая же молодая!
— Ну что за м…к! — протестующе выкрикнул Паоло. — Я толкую о ее внутреннем настроении. Понял, дубина? Ее отношение к тебе, Франк, совершенно не менялось. Чувствовалось, что годы нисколько не изменили ее чувств к тебе. Нисколько! Я должен был сказать тебе это… Наверное, я должен был раньше сделать это, но такая мысль не пришла мне в голову.
С улицы донесся резкий звук сирены. Выглянувший наружу Фредди выругался.
— Пожарные с автокраном! — объяснил он. — Спорим, что они уже нашли фургон?
— Им понадобится не меньше двадцати минут, чтобы вытащить его из воды. Пока же они не знают, внутри фургона Франк или нет!
И Паоло посмотрел на свои часы. Это были старые никелированные часы в серых пятнах, с пожелтевшим циферблатом. Его первые в жизни часы. Паоло приобрел их на заработанные гроши еще в ту пору, когда честно трудился.
— Через какие-то четверть часика мы сможем спеть песенку «Прощай, мой миленький дружок, нас ждет уже кораблик».
Подавленное состояние Гесслера смущало Франка. Молчание и неподвижная поза адвоката угнетали его. Он казался Франку отвесной скалой, которую он тщетно пытается разбить.
— Ну так что же, господин преподаватель немецкого языка, — обратился он к Гесслеру, — почему вы ничего не говорите?
— Мне больше нечего сказать!
— А попрощаться с Лизой?
— Уже.
Вызывающая улыбка слетела с лица Франка, как маска, у которой оторвали резинку.
— Когда? — спросил он.
— Уже!
Франк яростно стукнул ногой по груде телефонов, валявшихся на полу. Ему хотелось все уничтожить, превратить в прах это грустное помещение, доки, сам город…
— Ты видишь, Лиза! Вот это мне и не нравится — эти подводные течения в ваших отношениях, эти вечные недомолвки. То он рассказывает тебе о филодендронах, то он утверждает, что уже попрощался с тобой, то он… С меня довольно! Все меня слышали? С меня довольно! А вообще-то, если бы у тебя хватило смелости сказать мне: «Да, я была его любовницей, я переспала с ним, чтобы заставить его мне помочь», такой честный разговор был бы мне больше по вкусу. Какое-то время я бы страдал, но затем вылечился бы.
Лиза отошла от Франка, походка ее была странной, какой-то семенящей, приниженной, трусливой…
— Что ты творишь, Франк, бедняга? Неужели тебе так нравится мучить себя?
Гесслер встал и принялся застегивать свое пальто. На этот раз он действительно собрался уйти. Франк понял это, но какая-то смутная вялость помешала ему вмешаться.
— Видите ли, — сказал Гесслер, — я считаю, что вы созданы для тюрьмы. Там, по крайней мере, вам не нужно принимать решений. Вы можете упиваться собственным разочарованием.
— Разве я просил вас вытаскивать меня оттуда? — отозвался он.
— Замолчи, — приказала Лиза, — есть границы, которые не следует переходить. Я согласна выдерживать твою бессмысленную ревность. Да, мне помогает в этом моя любовь к тебе. Пускай ты осыпаешь меня своими отвратительными шутками, унижаешь мое человеческое достоинство. Ты можешь оскорблять меня, избить меня. Но я не позволю тебе упрекать нас за то, что мы спасли тебя.
Франк сорвал очки с носа и принялся протирать их тельняшкой. При этом он лукаво посматривал на присутствующих, как шутник, готовящий веселую выходку.
— А почему вы считаете, что спасли меня? — спросил он.
Усевшись за стол, Лиза принялась играть с замками чемодана, затем, повернувшись к своему любовнику, прошептала:
— Если ты скучаешь по тюремным решеткам, еще не все потеряно, Франк.
Она указала на грязное стекло двери, за которым дождевые струи были похожи на серые перья.
— Тебе достаточно только спуститься по лестнице, подойти к первому попавшемуся полицейскому и сказать ему: «Это я». Даже если ты и произнесешь это по-французски, он поймет тебя. Иди же, Франк! Иди!
Паоло снова хотел было вмешаться, но раздумал: он знал, что Лиза права.
— Это вызов? — спросил Франк.
— Не для того я устраивала твой побег, чтобы провоцировать тебя, — ответила она.
После секундного замешательства Франк направился к двери. Все затаили дыхание. Открыв дверь, Франк увидел море людей в полицейской форме. Внезапно он почувствовал себя трусом.
Франк с такой силой захлопнул дверь, что задрожали стекла.
— Не надо было ждать меня, Лиза, — вздохнул Франк. — За эти пять лет я старался покончить с нашей историей. А ты хотела, чтобы она продолжалась, носилась с ней, как с писаной торбой. И теперь ты являешь ее на свет Божий и хочешь, чтобы я сразу пошел за тобой и за этой историей, забыв о том куске пути, который был пройден без меня!
— Сволочь! — закричал Паоло. — Ты перегибаешь палку! Мы тратим наши бабки, ломаем себе голову, рискуем шкурой, играем в Форт-Аламос со всей легавой сворой Гамбурга, а месье выдает нам в качестве благодарности: «Вы могли оставить меня там, где я был!»
После этого порыва он успокоился.
— Нужно реагировать, Франк! — заключил он.
— Реагировать! — повторил Франк, как будто впервые услышал это слово.
Он посмотрел по очереди на своих друзей, удивляясь, что они не понимают его. Почему он разучился говорить на том же языке, что и они?
— Я хотел бы, чтобы вы поняли меня, — умоляюще произнес Франк. — Ведь вы устроили не побег, а эксгумацию. Побег устраивают изнутри: копают яму, из ложки вытачивают нож, режут простыни на полосы, а главное — думают! Это — самое главное! Сбежать — это особый глагол. Нельзя сбежать кого-то: сам должен сбежать. Ведь никто даже не предупредил меня. Я был зажат своими стенами, как покойник досками гроба. Я даже не знал, что кто-то ходил по моей могиле! А вы вдруг хотите оживить меня, причем так же быстро, как умирают от закупорки сосудов! Невозможно! Я ведь целые годы подыхал там!
Паоло утер крупную слезу со своих морщинистых щек.
— Вот видите, Лиза, — прошептал человечек. — Мы все предусмотрели, все, кроме его реакции.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
В комнату ворвался Варнер.
— Есть! Корабль пристает к берегу.
— Не так уж плохо! — вздохнул Фредди, пьянея от облегчения.
— Что он сказал? — спросил Паоло.
— Пришла наша посудина!
Варнер пустился в длинную тираду. Когда он закончил, Франк повернулся к Гесслеру.
— Что это значит?
— Он говорит, что поставил мешки на причал и вы должны спрятаться за ними, чтобы вас не заметили, пока не доставят ящик. Полицейских полным-полно.
— Пора двигаться, — решила Лиза, надевая плащ. — Пойдем, Франк!
Франк кивнул.
— Паоло и Фредди, идите первыми, мы пойдем за вами.
— Главное — не канительтесь! Идет? — обеспокоенно отозвался Паоло.
И он поднес два пальца к уху, как бы отдавая честь, но вышло похожим на пируэт.
— Я лично говорю вам «спасибо», Гесслер, — сказал он. — Хотя ваша физиономия мне не очень-то нравится, но все равно я благодарю вас.
И оба мужчины вышли через склад.
— Ну что, расстаемся, мэтр? — спросил беглец.
Гесслер кивнул.
— Расстаемся.
— Неприятный момент для вас, не так ли?
— Я сам готовил этот момент, — возразил Гесслер по-прежнему спокойно.
— Устраивая мне побег, вы знали, что потеряете Лизу…
— Знал.
Лиза испугалась, что на ее друга опять накатит приступ.
— Давай скорее! — взмолилась она.
— Подожди-ка, — бросил Франк, раздраженно отмахиваясь от нее.
— Корабль не будет вас ждать, — сказал Гесслер.
— Вы любили ее и тем не менее согласны потерять ее? — сыронизировал Франк. — Какое величие души!
— Кто вам сказал, что я теряю ее? — возразил Гесслер.
— Давай быстрее, Франк! — настойчиво сказала молодая женщина. — Корабль.
— Иду, — пообещал беглец. — Уже иду…
Он фамильярно взял Гесслера под руку.
— Только что я построил нечто вроде камеры, посадил вас в нее и сказал сам себе: «Если он сделает хоть один шаг, чтобы выйти, я убью его». Вы вышли, а я не выстрелил…
Он достал из кармана пистолет Фредди.
— Трудно убить человека, который любит ту же женщину, что и ты! Гораздо труднее, чем можно подумать.
Баум открыл ногой дверь, но не вошел. Стоя в дверях, руки в боки, он предупредил:
— Спускайтесь немедленно, остальные уже на борту, корабль сейчас отплывает.
Лиза вцепилась в руку Франка.
— Ты ведь не понял, что он сказал! Нужно торопиться! Скорее! Корабль…
Баум исчез, воздев руки к небесам, как бы показывая, что он отказывается что-либо понимать.
Франк навел пистолет на Гесслера.
— Я совершенно искренне считаю, что ваша смерть успокоит меня, Гесслер. Но мне не хватает мужества убить вас.
— Это — ваше дело, — сказал адвокат с полнейшим равнодушием.
Франк схватил Лизу за дрожащую от страха руку, разжал ей пальцы и вложил в ладонь рукоять пистолета.
— Этим займется Лиза, — пообещал он. — Не так ли, Лиза?
Та смотрела на оружие в полной растерянности.
— Но, Франк, — жалобно произнесла она, — что это значит?
— Я прошу тебя попрощаться с твоим преподавателем немецкого языка, Лиза. Тебе представляется уникальная возможность навсегда забыть эти кошмарные пять лет.
Наконец, она поняла и бросила пистолет, как будто он жег ей руки.
Франк не торопясь поднял его и снова вложил ей в ладонь.
— Ты убьешь Гесслера, и сразу улетучатся тысяча восемьсот двадцать два дня. Тысяча восемьсот двадцать два дня, вычеркнутые из нашей жизни. Мы начнем все сначала, Лиза, все! Завтра в Дании для нас начнется совершенно новая жизнь!
— Да нет же, Франк, — вздохнул Гесслер, — вы снова заблуждаетесь: нельзя спрятать зерно, положив его в землю.
— Корабль отходит через десять секунд, — рявкнул Франк, — быстро стреляй!
— Никогда! — ответила Лиза.
— Если ты выстрелишь, — с жаром продолжал Франк, — то я поверю что ты никогда не была его любовницей. Я поверю, что ты никогда не испытывала никаких чувств к нему. Но если ты не выстрелишь, я уйду без тебя! Решай: пришло время сказать «прощай» одному из нас.
Гесслер вытащил платок, чтобы вытереть выступивший на лбу пот.
— Вы можете выстрелить, Лиза, — сказал адвокат. — Я так слабо цепляюсь за жизнь…
Она покачала головой.
— Прощай, Лиза! — бросил Франк, направляясь к двери.
— Франк! — позвала она. — Франк, не делай этого.
Резко обернувшись, он изо всех сил выкрикнул:
— Но, Боже мой! Лиза, разве ты не хочешь убить эти жалкие пять лет?
— Хочу, — еле слышно прошептала Лиза. — Да, хочу!
И она навела пистолет на Франка. Тот все понял, но не пошевелился. После нескольких секунд нечеловеческого напряжения, спокойно, почти что тщательно, Лиза выпустила четыре пули.
При каждом выстреле тело Франка сотрясалось. Его взгляд затуманился. Сквозь голубоватую дымку он увидел, как исчезает милое лицо Лизы. Тогда он вцепился обеими руками в грудь и, прислонившись к стене, стал медленно сползать по ней, стараясь не потерять сознание.
Лиза не отворачивалась.
— Дания ничего бы не решила, — глухо сказала она. — Да и смерть Гесслера тоже ничего бы не решила. Если бы я была уверена, что ты успокоишься, я бы убила его, Франк, клянусь тебе, я бы убила его.
— Да, — так же глухо отозвался адвокат, — да, Лиза, вы бы убили меня.
Франк рухнул на пол, как-то странно сжавшись. Он стал похож на заснувшего ребенка. Лиза опустилась на колени.
— Клянусь тебе, что все было бы бесполезно, Франк. Ты ведь знаешь это, ответь, любовь моя! Ты ведь знаешь?
Франку удалось слегка кивнуть. Его губы вздрогнули, но в этот момент раздалась сирена отплывающего корабля. Когда сирена смолкла, Франк был мертв. Он лежал, положив щеку на согнутую руку.
С пристани раздался страшный шум. Громкоговоритель что-то прогнусавил — Лиза ничего не поняла. Затем из громкоговорителя раздалось на ужасном французском:
— Внимание! Внимание! Вы окружены. Выходите по одному, руки за голову. Внимание! Внимание! Ахтунг! Ахтунг!
Гесслер дотронулся до плеча молодой женщины.
— Пойдемте, Лиза, — приказал он. — Наш путь еще не пройден!
Женщина посмотрела на него, ничего не понимая, но адвокат помог ей подняться, и она дала довести себя до двери.
Когда их фигуры показались за стеклом, внизу внезапно воцарилась тишина.
Гесслер скрестил руки на затылке и пошел вниз по железной лестнице.
Дорогой Жерар Ури, однажды ты стукнул меня по голове, чтобы из нее родилась некая история. Вот она.
Она принадлежит тебе так же, как и моя дружба.
Мы слишком задержались в штабе, обмывая грядущее событие, и, когда я вернулся домой, Салли с детьми уже уехала к Фергюсонам.
С тех пор как мы обосновались во Франции, поселившись в лесном домике, моя жена стала бояться темноты. Стоило солнцу скатиться за горизонт, как она поспешно зажигала свет во всех комнатах, поэтому наши соседи думали, будто мы каждый день устраиваем приемы.
Уходя, Салли достаточно было опустить рычаг электрического счетчика, чтобы погасить свет. Это было очень удобно, тем более что он висел в маленькой нише рядом с входной дверью.
Я на ощупь приподнял занавеску, закрывающую нишу, и поднял рычажок. От сильного света у меня заслезились глаза. Дверь в гостиную была открыта, и я увидел елку в разноцветных лампочках. Их мигание напоминало рекламу. С Рождества елка немного завяла, и вокруг нее на полу валялись сухие иголки. Салли каждый день выметала их.
На столе лежало несколько свертков. Упаковка свертков и ленты, которыми они были перевязаны, блестели почти так же ярко, как и новогодняя елка. К стоявшей рядом початой бутылке виски была прислонена грифельная доска Дженнифер, на которой Салли написала мне послание:
«Мой дорогой полковник, гололед кончился, поэтому я беру свою машину. Захвати подарки, потому что у меня нет места. Главное, не забудь приехать к Фергам до наступления следующего года.
Милая Салли! И хохотушка, и вместе с тем такая аккуратистка. Фантазерка и сама серьезность. В ней есть и легкомыслие, и озабоченность. К каждому свертку была приколота записка с именем и прозвищем того, кому предназначался подарок: Джеймс-медведь, Дороти-техаска, Джимми-ворчун.
Я сложил подарки в корзину из ивовых прутьев (моя жена пользовалась ею, когда отвозила грязное белье в прачечную), затем побрился, чтобы дамы, которым предстояло поздравить меня с Новым годом, могли ощутить бархатистость моих щек. Надушившись, я вышел из дома. Было шесть часов вечера. Погода была такой сырой, как будто стояла осень. Всю первую половину декабря держались морозы, выпал и лег снег, а затем внезапно наступило то, что называется оттепелью. Казалось, зима уже закончилась.
Я включил радио. С легким подрагиванием автоматическая антенна мягко поднялась над правым крылом машины. Органная музыка напомнила мне о церкви в Бронксе, где преподобный отец Диллингер дал мне впервые прочесть Библию.
Перед моими глазами встал образ преподобного отца. Его лысый, странно заостренный череп, похожий на картонный. А вообще он напоминал старого, доброго клоуна, наверное, его потешные ужимки весьма веселили Господа Бога. Когда Диллингер начинал песнопение, его вставная челюсть то и дело выскакивала изо рта, и он коротким отработанным движением отправлял ее на место. В «Нью-Йорк геральд» писали, что сейчас в Нью-Йорке выпал восьмидесятисантиметровый слой снега и Бродвей расчищают экскаваторами.
Жалко, что я сейчас не там. Бродвей — единственное место в мире, где чувствуешь в себе силы не бояться грядущего года, пусть даже снега выпало восемьдесят сантиметров.
Дороги в лесу из-за опавших листьев, образовавших какую-то коричневую кашу, сделались непроезжими, но через двести метров начиналось хорошее шоссе, и менее чем через десять минут оно приводило тебя в пригороды Парижа. Это было западное шоссе, и обычно я пользовался им, но поскольку Фергюсоны жили на севере от столицы, я решил выиграть время, найдя на карте путь покороче.
В конце концов я заблудился, оказавшись в каком-то заводском квартале, меня окружали закопченные стены и трубы. Плохо вымощенные улицы перерезались железнодорожными путями; водители грузовиков поносили мою белую машину последними словами, и часть пути я был вынужден ехать по тротуарам, потому что на мостовой меняли канализационные трубы.
Наконец, после многих поворотов и разворотов, я выехал на длинную, унылую улицу. Вокруг фонарей плясал туман, а недавно подстриженные деревья напомнили мне лес после пожара, который я когда-то видел в Луизиане. Немногочисленные рабочие разъезжались по домам на мопедах, едкие выхлопные газы редких грузовиков медленно истаивали в пыльном воздухе. Прохожих было немного, все они торопились быстрее попасть к своим очагам. Во всей этой картине была та потерянность, неопределенность, что всегда так чувствуется зимой в заводском районе к концу рабочей смены.
Улица вела прямо к Парижу. Ее уносящаяся вдаль перспектива, означенная огнями светофоров, растворялась в тумане, который вдруг сделался разноцветным благодаря открывшимся огням города. Огни, исчезая в тумане, становились все слабее, слабее от одного к одному, от одного к одному, — словно бы падал ряд костяшек домино. Мне стало хорошо. То была минута совершенной гармонии. Когда ты слит с самим собой, осознаешь это, и тебе кажется, что стоишь на вершине мира.
Думая о Салли, я старался угадать, какое платье она выбрала для последнего вечера этого года. Я представил себе абсолютно американскую квартиру Фергюсонов, занимавшую весь верхний этаж в новом доме.
На праздники вся наша компания обязательно собиралась у Фергов. День Независимости, Рождество, Новый год, президентские выборы, продвижение по службе — годился любой повод. Для сегодняшнего вечера Хеллен, жена майора Мэтьюза, должна была приготовить бедро косули с приправами, а Салли целых два дня возилась с пирогами для всей компании.
По радио передавали какую-то ритмичную песенку. Я ехал со скоростью шестьдесят километров в час. Зная, что еду правильно, я решил не торопиться в суматоху семьи Фергюсонов. Можно было представить себе, какой шум подняли сейчас около елки наши расшалившиеся малыши, пока женщины готовят им угощение.
Красный свет. Я остановился. Справа от меня возвышался темный зубчатый силуэт церкви. За перекрестком улица делалась более оживленной и лучше освещенной. Редкие магазины с яркими витринами придавали ей веселый вид. За грязными стеклами я видел жестикулирующие фигуры.
Зеленый свет. Все произойдет через десять секунд. Я попаду в самую невероятную историю, но ничто, абсолютно ничто вокруг не предвещало этого. Окружающий мир был чудовищно спокоен и невинен.
Метров через двести впереди виднелся следующий светофор, там еще горел красный свет. Сразу за перекрестком стоял большой черный «мерседес». Водитель только что вышел из него и, облокотившись о дверь, стоял лицом к движению. Казалось, он собирался перейти дорогу. Но он мог бы сделать это и сейчас: путь был свободен, а перед ним была «зебра» перехода. Удивительно, как много можно пережить и передумать за короткое время. За несколько секунд я заметил машину, посмотрел на человека и понял, что он колеблется. Мне даже хватило времени удивиться его позе.
Когда зажегся зеленый свет, между мной и человеком у перехода было метров пятнадцать. Но все же, тронувшись, я тут же притормозил, потому что подумал, а не решится ли этот человек именно сейчас перейти улицу. Но он по-прежнему продолжал стоять и только необыкновенно пристально вглядывался в меня. Отпуская педаль тормоза, сквозь лобовое стекло я поймал его взгляд. Меня поразила напряженность этого взгляда: голубые глаза были широко распахнуты, словно в каком-то экстазе. В них было нечто неуловимое — страх, принужденность. Но все произошло так быстро, так молниеносно! Нервный спазм, от которого я задрожал, длился дольше, чем обмен взглядами.
Я уже приближался к человеку. И тогда он рванулся вперед, словно пленник от своих стражей. Чтобы очутиться перед моей машиной, мужчине довольно было сделать всего лишь шаг. И он сделал его. Круглый глаз правой фары, брызнув золотистыми лучами, потух в его пальто. Руль передал мне удар. Вернее, это был не удар, а только прикосновение. Когда все случилось, я понял, что не произошло ничего серьезного. Не могло быть ничего серьезного! Человек отступил. Его не отбросило в сторону, я настаиваю на этом, он отступил. И, отступая, видимо, зацепился каблуком за мостовую и опрокинулся на спину. В мгновение, предшествовавшее этому, я затормозил. Если вам когда-нибудь приходилось сидеть за рулем любой американской машины, то вы знаете, что при низкой скорости резким торможением машина останавливается как вкопанная. Я подождал немного, думая, что мужчина сейчас поднимется, но он все не возникал из-за капота, поэтому я вылез и обогнул мой «олдсмобиль» спереди. К нему уже спешили прохожие, вокруг нарастал шум. Эта громадная улица, казавшаяся мне пустынной, вдруг в одну секунду завихрила вокруг меня людской водоворот. Какой-то тип в кожаном пальто, с черной сумкой, притороченной к багажнику велосипеда, схватил меня за лацканы кителя и заорал:
— Вот он, эта американская сволочь! Он нарочно сбил его! На такой махине, он считает, ему все позволено…
Но тут вмешался старый кюре в длинной пелерине и берете.
— Успокойтесь, прошу вас, — сказал он. — Я прекрасно видел, что произошло. Пешеход сам бросился под машину этого офицера.
Я не мог подойти к человеку, распростертому на дороге. Странная растерянность сковала меня. Невероятно, но я думал о другом. О том, что, наверное, старый кюре в берете служит в церкви, которую я только что миновал. Мне стало страшно при виде собирающейся толпы. Я чувствовал, как в людях растет враждебность ко мне. Все произошло очень быстро, но я ощущал такую усталость, будто пробежал кросс.
Двое мужчин склонились над потерпевшим, неуверенно ощупывая его. Они были в явном замешательстве, не зная, как определить, насколько серьезно он ранен.
— Это… это важно? — спросил я.
Люди расступились. И тогда я увидел человека. Его голова лежала на бордюре тротуара, неестественно свернувшись набок. Глаза были открыты, казалось, он смотрит на меня, но взгляд его был пуст, ужасающе пуст.
— Думаю, что он мертв! — заявил один из ощупывавших его мужчин. И добавил взволнованно: — Посмотрите! У него из уха течет кровь, а это скверный признак.
При виде подошедших полицейских я немного успокоился. Именно в таких обстоятельствах чувствуешь себя по-настоящему иностранцем, пусть даже твои дети родились в этой стране.
Полицейский помоложе расстегнул пальто и пиджак потерпевшего, приложил руку к его груди. Это длилось довольно долго, так как полицейский был обстоятельным парнем. Затем он встал, расстегнул свою накидку, снял ее с плеч, широко развернул и накрыл лицо и грудь мужчины.
Кто водитель машины? — сурово спросил его коллега, высокий простуженный парень с орлиным носом; шея его была закутана в толстый шерстяной шарф домашней вязки.
— Это я!
Взглянув на меня, полицейский явно смягчился. То ли оттого, что я был офицером, то ли оттого, что американцем.
— Есть свидетели?
Все молчали. Я поискал глазами священника. Он стоял перед трупом на коленях. Мне пришлось дотронуться до его руки.
— Месье кюре, пожалуйста. Вы ведь свидетель.
Кивнув, он быстро перекрестился.
Полицейский отвел кюре в сторону, и они принялись беседовать. Полицейский записывал что-то в блокнот. Я спросил у его напарника, что мне делать, и тот ответил, что мне следует подождать, пока не приедет машина «скорой помощи» забрать тело, а затем я должен буду отправиться с ними в полицейский комиссариат, потому что речь идет о смерти человека. Я подумал, а не арестуют ли меня? Но мысль об этом не волновала. Куда больше меня занимало странное поведение человека, лежавшего сейчас на грязной мостовой с раскинутыми ногами, перед тем как он бросился мод мою машину. Да, он сам бросился под машину, и все же по не походило на самоубийство.
Конечно, мне никогда прежде не приходилось видеть лицо человека, добровольно выбравшего смерть. Но, надо думать, у него были бы совсем другие глаза перед последним шагом. К тому же я ехал медленно, если бы он случайно не оступился, то у него не было бы ни малейшей царапины.
Загадка его поступка сверлила мне мозг, как бормашина.
Зеваки, потеряв интерес к мертвецу, перенесли свое внимание на мою машину. Они бесцеремонно разглядывали ее, трогали, открывали дверцы, обменивались глупыми замечаниями.
— Эта тачка годится только для моего садовника! — похмыкивал человек в кожаном пальто, который совсем недавно хватал меня за лацканы кителя.
Я не осмеливался вмешиваться. Мой «олдсмобиль» был белого цвета с черным капотом, а сиденья обтянуты синей кожей. Какой-то балагур заявил, что из машины вышла бы прекрасная квартирка, и женщины двусмысленно захихикали. Вокруг трупа вдруг возникла какая-то карнавальная атмосфера. В доме напротив располагался магазин электротоваров, ка его витрине было выставлено с десяток телевизоров. С их экранов, десятикратно повторенная, вещала очаровательная французская дикторша. Перед каждой новой фразой, делая паузу, она принимала необыкновенно вдохновенный вид.
Почему же этот человек так взволнованно взглянул на меня, прежде чем шагнуть под машину?
Наконец приехала «скорая помощь». Не без труда развернув складные носилки, полицейские уложили на них труп.
— Ладно, теперь поехали! — приказал полицейский в вязаном шарфе. — Я сяду с вами, чтобы показать дорогу.
Он удобно растянулся на сиденье во весь рост и сообщил, что впервые едет в американской машине. От любопытства он трогал своей красной, набухшей от холода рукой хромированные приборы и кнопки.
— А это что за штука?.. А это зачем?.. Сколько она жрет бензина?.. Действительно дает двести километров в час?.. А правда, что капот поднимается автоматически?..
О мертвеце не было произнесено ни слова.
Между полицейским и мной стояла ивовая корзинка с упакованными подарками. Она напомнила мне, что сегодня праздник и что меня ждут. Я почувствовал, как помимо воли снова возвращаюсь в предпраздничную атмосферу, которая предшествовала несчастному случаю. И тем не менее я только что убил человека. Человека, которого наверняка где-то дожидались его близкие, чтобы вместе встретить Новый год.
Комиссариат находился на маленькой тихой улочке. Его здание, пристроенное к почерневшей от времени мэрии, выглядело новым, но, несмотря на это, внутри уже стоял смутный запах казенного учреждения.
За деревянной стойкой, покрытой толстым стеклом, молча курили три инспектора. Тот, что сидел подальше от входа, читал одним глазом спортивную газету. Второй глаз он зажмурил от сигаретного дыма. Полицейский, который на улице констатировал смерть от несчастного случая, был здесь, приехав раньше нас. Он успел изложить происшедшее инспекторам, поэтому те ничуть не удивились моему появлению. Маленький толстячок с редкими волосами, гладко зачесанными назад, уже составлял рапорт. Чрезвычайно учтиво он попросил мои документы. Поскольку он понимал по-английски, то и принялся заполнять анкету. Затем зарегистрировал мое заявление, обращаясь ко мне при этом «полковник», а не «мой полковник», как принято во французской армии к старшему по званию, и не зная, видимо, как это положено в армии американской.
Я совершенно спокойно рассказал ему, что произошло; в конце каждой моей фразы он кивал, а затем принимался энергично печатать на машинке одним пальцем.
Я в это время курил. Наконец, он дал мне подписать мои показания, и я пододвинул к нему пачку своих сигарет. Благодарно кивнув, он выудил одну.
— Весьма сожалею, — вздохнул я, возвращая ему ручку.
Он пожал плечами.
— Это не ваша вина, полковник. Свидетель категорически утверждает: этот человек хотел покончить жизнь самоубийством. А свидетель — кюре, уж он-то ненавидит самоубийц…
— Могу я быть еще полезен?
Инспектор со спортивной газетой раздраженно бросил, не прекращая чтения:
— Теперь дело за похоронным бюро и страховой компанией!
Воцарилась тишина. Я убрал свои документы в бумажник. Закурив мою сигарету, толстячок с натугой выпустил дым, став похожим на разъяренного быка.
— Кстати, — пробормотал он, — кто предупредит семью?
Так как никто ему не ответил, он безапелляционно заявил:
— Сам я на дежурстве.
— А где он жил, этот бедолага? — спросил инспектор с газетой.
Документы покойного в элегантном бумажнике крокодиловой кожи с золотыми инициалами лежали на столе. Толстячок вытащил их оттуда.
— На бульваре Ричарда Уоллеса.
Третий инспектор, до того не произнесший ни единого слова и что-то невозмутимо и таинственно писавший в регистрационном журнале, недовольно бросил:
— Да это в Нейи… В самом конце Булонского леса.
Толстячок встал и подошел к пришпиленной на стене громадной карте Парижа и его предместий.
— Верно! Сгоняешь, Маньен?
Писавший не ответил. Это был худой парень с желтым лицом, впалыми щеками и злыми глазами. На нем был дурно сшитый костюм со слишком широкими лацканами и нелепая полосатая рубашка.
Толстячок продолжал настаивать:
— Раз ты живешь в Бийянкуре, то тебе не придется делать большой крюк…
— Сегодня я праздную Новый год у моего шурина в Сен-Дени, — довольно мрачно отрезал Маньен.
Толстячок снова уселся.
— А тебе следует закатить наряд вне очереди, черт возьми! — сказал он любителю спортивного чтения.
Утробно хохотнув, тот опустил газету на колени.
— Идет! Согласен открыть шесть дюжин устриц. Разве у твоего покойничка не было телефона? На бульваре Ричарда Уоллеса даже у кухарок есть телефоны!
— Ты прав, — согласился толстячок.
Потянулся к телефонному аппарату, но внезапно сообразил, что все происходит на моих глазах и я становлюсь свидетелем секретов их чиновничьей кухни. Любезно улыбнувшись мне, он произнес:
— Все закончено, полковник, не смеем вас больше задерживать.
И придвинул к себе телефон.
Я не пошевелился. Что-то угнетало меня. Я думал о семье погибшего. Через несколько секунд раздастся телефонный звонок, и незнакомый голос расскажет жене или матери о случившейся трагедии…
Я шагнул к стойке.
— Пожалуйста, месье инспектор…
Он уже взялся за трубку, но повернулся ко мне. На его мясистом лице явственно читалось раздражение:
— Да?
— Если хотите, я сообщу сам. Так будет более… более правильно.
Все трое переглянулись, подумав, наверно, что у этих чертовых американцев «мозги крутятся не в ту сторону». Затем толстячок опустил трубку.
— Вы очень любезны, полковник. Действительно, если это вас не очень затруднит… Я запишу вам имя и адрес…
Он протянул мне листок, вырванный из блокнота.
— Скажете вдове, что тело отвезли в госпиталь города Нантера. Нантер, запомните?
Я кивнул и вышел, не попрощавшись с ними.
Это было красивое белое каменное здание, фасад его украшали круглые окна. Оно было окружено кованой железной решеткой. Дорожка из розового цемента, шедшая посередине зеленой и ровной, как бильярд, лужайки, вела к подъезду. Все здесь дышало роскошью и достатком.
Громадный холл был выложен белой и черной плиткой, стояли великолепные живые растения с зубчатыми листьями. Лестница покрыта ковром пурпурного цвета, который крепился медными кольцами ручной работы. Я подошел к комнате консьержки.
Консьержка, скромно накрашенная пятидесятилетняя женщина, должно быть, настолько прониклась величием «своего дома», что при встрече с незнакомцами невольно принимала суровый и неподкупный вид.
— Что вам угодно?
Голос ее прозвучал одновременно любезно и снисходительно.
Я прекрасно помнил имя пострадавшего, но все же в приступе добросовестности еще раз взглянул на клочок бумаги.
— Где квартира месье Жан-Пьера Массэ?
— Третий этаж, налево!
Если бы у нее был менее суровый вид, я бы порасспросил ее о семье Массэ, чтобы знать, кого мне предстоит увидеть; но эта женщина продолжала слишком недоверчиво рассматривать меня. Так смотрят некоторые полицейские, когда вы подходите к ним с каким-либо вопросом.
— Спасибо, — поблагодарил я.
И, подойдя к лифту, нажал кнопку вызова. Но никакого звука в ответ не услышал! Наверное, лифт застрял между этажами.
— Кто-то забыл закрыть дверь! — пробормотала консьержка. Впрочем, казалось, это ее не особо волнует. Вроде она даже обрадовалась, что я побрел по лестнице.
Добравшись до третьего этажа, я увидел, что лифт стоит именно здесь. Его отворенную дверь придерживал чемодан. Дверь в квартиру Массэ также была растворена. Нет ничего более неприятного, чем звонить в открытую квартиру. Я увидел хорошо обставленный холл, стеклянные двустворчатые двери вели из него в просторную гостиную. Я нажал медную кнопку звонка, и тотчас появились две женщины.
Одна из них была молодая красивая брюнетка со спокойными, не омраченными никакой печалью глазами. Одета она была в леопардовое манто и держала в руках чемоданчик из темно-зеленой кожи. За ней с трудом тащила два громадных чемодана маленькая горничная в черном платье и белом переднике. Ее глаза были красными, как у человека, проплакавшего несколько часов подряд. Выходя, обе женщины почти толкнули меня, обратив на американского полковника не больше внимания, чем на типа из Армии Спасения, пришедшего просить милостыню для бедняков. Впрочем, возможно, они и приняли меня за солдата Армии Спасения.
Горничная поставила чемоданы в стальную кабину лифта. Я был обескуражен тем, что они уходят. Мне показалось, я попал в самый разгар некой драмы, и подумал, может быть, из комиссариата все-таки позвонили и уже сообщили семье о случившемся.
Я нашел в себе силы обратиться к женщинам в тот момент, когда они собирались нырнуть в лифт.
— Прошу прощения… Пожалуйста… мадам Массэ?
— Ее нет дома! — ответила горничная. И добавила: — Но она скоро будет! По какому вы вопросу?
По какому вопросу! Мог ли я сказать этим двум спешащим женщинам, что пришел по вопросу несчастного случая со смертельным исходом? Мог ли объявить прямо здесь, на лестничной площадке, о смерти хозяина дома?
— Я сейчас вернусь, — бросила мне горничная в тот миг, когда кабина лифта пошла вниз.
У нее был тоненький голосок, писклявый, как у мышки. Из-за слез она говорила немного в нос. Затем из шахты лифта до меня донесся голос красивой брюнетки:
— Вы думаете, в это время я смогу найти такси?
Горничная чихнула. Лифт достиг первого этажа, с железным звуком открылись его раздвижные двери. Девушка в леопардовом манто прибавила с чувством:
— Да уж! Превосходная встреча Нового года, лучше и не придумаешь!
Фраза была циничной, но красноречивой. Я снова подумал, не опередили ли меня полицейские.
Было слышно, как сняли с металлического пола кабины чемоданы, шахта лифта усилила этот звук, а затем вновь воцарилась та мягкая, респектабельная тишина богатых домов, где словно бы все заботливо укутано в вату.
Дверь в квартиру Массэ оставалась по-прежнему широко распахнутой. На блестящей медной табличке было написано: «Жан-Пьер Массэ, архитектор».
Поколебавшись, я вошел внутрь. Вряд ли горничная оставила бы открытой совершенно пустую квартиру. Хозяйка, сообщила она, скоро будет. А я питал слабую надежду, что мне не придется сообщать дурную весть вдове моей жертвы.
Пол широкого холла был устлан синим ковром, а на стене висела трехметровая картина Бернара Бюффе. Напротив входной двери — двустворчатая дверь в гостиную, а слева — другая двустворчатая дверь, за которой находился рабочий кабинет архитектора. Там виднелись стол с рейсшиной, рулоны кальки, копировальная машина.
В квартире витал тонкий аромат духов. В богатых парижских домах всегда хорошо пахнет, потому что за парижанками следует шлейф из духов, одновременно бесстыдный и наивный, но всегда притягательный.
— Хелло! — проговорил я. — Пожалуйста! Есть здесь кто-нибудь?
Полная тишина. Я вошел в гостиную — огромную комнату, обставленную диванами и мягкими креслами. За стеклами шкафов разместилась целая коллекция маленьких флакончиков чеканной работы. Флаконы для ароматических солей, флаконы для духов с серебряными крышечками, хрустальные флаконы, золотые флаконы, инкрустированные драгоценными камнями… Ничего подобного раньше мне не приходилось видеть. Утонченно и необычайно прелестно. Бурное, как шампанское, прошлое, оттененное кружевами.
На столиках и тумбочках тонкой английской работы стояли великолепные хрупкие украшения: статуэтки из алебастра и порфира, саксонский фарфор, часики эпохи Людовика XV — настоящий музей!
Мне было крайне неловко находиться одному в такой дорогой квартире, у незнакомых людей, к которым я явился, чтобы сообщить о случившемся несчастье.
Я подошел к круглому окну, выходившему на Булонский лес. Сквозь деревья с облетевшими листьями мерцали огни парка, окруженные маревом тумана. Этот уголок парка был похож на одну голландскую картину; я видел ее когда-то в амстердамском музее, на ней была изображена сцена из Апокалипсиса. Картина была мрачной, при виде ее у вас сжималось горло. Я взглянул вниз, на лежавший подо мной бульвар. Там стояли редкие машины. Ворча, проехал почти пустой автобус. По противоположному тротуару, вдоль решетки, окаймлявшей лес, удалялись две женщины, тащившие за собой чемоданы. Сверху они казались крохотными и хрупкими. Из-за тяжелых чемоданов они то и дело спотыкались. Кто была девушка в леопардовом манто? Родственница Жан-Пьера Массэ?
Но если она собралась в путешествие, значит, ничего не знала о происшедшей трагедии. Я поступил как идиот, не остановив ее и не сообщив о случившемся.
Одиночество давило на меня, становилось невыносимым. Я снова позвал, но гораздо громче, чем в первый раз:
— Пожалуйста, есть здесь кто-нибудь?
Надо полагать, мой американский акцент, когда я кричал: «Кто-нибудь!» — звучал весьма уморительно.
Ответ, который я получил на свой вопрос, оказался совершенно неожиданным: внезапно раздался телефонный звонок. Будто и в самом деле, услышав меня, кто-то откликнулся. Распахнутые на лестничную клетку двери усилили звонок эхом. От этого злого, пронзительного звука нервы мои напряглись еще больше. Машинально поискав телефон глазами, я обнаружил его на маленьком низком столике с вычурными ножками.
Звонок прозвенел еще раз, еще… Мне хотелось закричать, чтобы заглушить его. Потом он смолк. Но тишина, последовавшая затем, была почти так же невыносима. Я не какой-то там хлюпик, меня не так легко напугать, однако все во мне напряглось в неясной тревоге. И здесь меня тоже окружало какое-то несчастье, но какого рода, я не мог определить. Сейчас я осознавал смерть Жан-Пьера Массэ острее, чем тогда, на улице. Чем дальше, тем сильнее она ужасала меня. Если бы, прежде чем броситься под мою машину, он не взглянул мне в лицо, то стал бы для меня безымянным мертвецом. Это может показаться невероятным, но за какую-то долю секунды мы словно успели познакомиться друг с другом. А теперь я находился в его квартире, в его домашней обстановке, среди его коллекции маленьких флакончиков, и его образ становился все более отчетливым. Я стал причиной смерти не безвестного прохожего, а Жан-Пьера Массэ, архитектора, проживавшего на бульваре Ричарда Уоллеса в этой квартире.
Телефон зазвонил вновь. Я был уверен, что звонит тот же человек, что и прежде; он снова тщательно набрал номер, решив, что в первый раз ошибся. И я был уверен, что теперь он долго не будет класть трубку.
Сквозь ряд растворенных дверей мне была видна пустая лестничная клетка и пустая шахта лифта. Где-то в доме громко заиграло радио. Телефонный звонок с каждым разом, казалось, становился все громче. Он был настойчивым, отвратительным, сводил с ума, я тонул в нем, как изнуренный человек в бушующем море. Резким движением я сорвал трубку. Аппарат от рывка с жалобным писком, как будто кто-то чихнул, упал на ковер. Я поднял его. Связь не прервалась.
— Слушаю!
Мужской голос тотчас спросил:
— Месье Массэ?
Голос был несколько вульгарным, и в нем слышалось раздражение.
— Нет.
— Вы его друг?
Попутно я успел отметить иронию вопроса. Час назад я и не подозревал о существовании Жан-Пьера Массэ. Я убил его, и теперь меня спрашивают, друг ли я ему!
— В общем… то есть… — пробормотал я.
Но мой собеседник не стал дожидаться более подробной информации о моих отношениях с Массэ.
— Послушайте! Это говорит Эжен, бармен из Блю-бара у Порт д’Отей. Я звоню вам по поводу мадам Массэ. Она в ужасном состоянии, необходимо немедленно приехать за ней.
Поскольку я не отвечал, он настойчиво продолжил:
— Вы знаете Блю-бар?
— Нет.
— А Порт д’Отей знаете?
— Представляю.
— Доезжайте до ворот, там справитесь, только поторопитесь.
И человек поспешно повесил трубку. А я, с телефоном в руках, как остолбенел. Что все это значило? Мадам Массэ в ужасном состоянии. Получается, она знает о несчастье, приключившемся с ее мужем.
Поставив телефон на место, я подошел к входной двери, отчаянно надеясь, что прислуга сейчас вернется. Но было слышно лишь это проклятое радио, причем я не мог разобрать, откуда доносится его звук, сверху или снизу.
Мне необходимо было начать действовать. Это ожидание было сверх моих сил. Я прислонил кресло к входной двери, чтобы сквозняк не захлопнул ее, и пошел вниз по лестнице. На первом этаже в кабине лифта я увидел горничную. Волосы ее были в изморози; чтобы согреться, она потирала руки.
— Вы уже уходите? — бросила она мне. — Знаете, она должна скоро вернуться…
Меня снова охватили сомнения, и я остановился. Может быть, стоило подняться и поговорить с этой девушкой? Но, глядя, как лифт с нею уплывает вверх, я вспомнил о раздраженном голосе бармена по телефону:
— Поторопитесь!
В дом вошли люди: супружеская пара средних лет с маленьким, чрезмерно богато одетым мальчиком. Они были нагружены подарками, и я невольно вспомнил о своей семье и моих друзьях. Наверное, они уже начали волноваться.
Это было тихое заведение на краю Булонского леса. В бары такого рода деловые люди заходят выпить аперитив в полдень, а добропорядочные люди назначают здесь свидания, начиная с трех часов пополудни.
Бар находился в углублении между домами, перед его окнами, целомудренно задернутыми занавесками, рос куст акации. В двери было вырезано некое подобие иллюминатора, и за его забрызганным грязью стеклом маячило бледное пятно лица. Едва я приблизился, дверь открылась, и я очутился лицом к лицу с взволнованным парнем в белой куртке. Должно быть, он вычислил меня, связав мой акцент по телефону и мою военную форму.
— Это с вами я разговаривал у месье Массэ?
— Да.
Парень был среднего роста. У него был висячий нос, какой-то рыбий рот с тонкими губами и грустные глаза, что придавало его физиономии одновременно скорбный и уморительный вид.
Лампы под абажурами освещали Блю-бар интимным светом. Маленькая искусственная елочка с гирляндой из крохотных лампочек, стоявшая на стойке красного дерева, отбрасывала разноцветные отсветы на ближайшие столики. В полумраке я разглядел страстно целующуюся парочку, перед нею стояли стаканы с джин-фисс, к которым она так и не притронулась.
— Сюда, — шепнул бармен, увлекая меня в глубину зала.
Позади рояля, стоявшего в центре бара, рухнув на столик, дремала элегантная молодая женщина.
Ей с трудом можно было дать лет тридцать. Она была блондинкой, но натуральной блондинкой, почти шатенкой. В своей норковой шубке она устроилась на мягком диванчике. Волосы свисали ей на лицо. Был виден только левый глаз, мрачный и мутный, он смотрел так же отсутствующе, как мертвые глаза ее мужа.
Женщина явно была пьяна, абсолютно пьяна, после такой стадии опьянения люди впадают в полузабытье. Она еще что-то сознавала, но сознание ее спряталось так глубоко, что с трудом позволяло ей понимать лишь то, что творилось в непосредственной близости от ее столика.
— Вот уже три часа, как она в таком состоянии! — в ярости буркнул бармен.
— Что с ней?
— Она выпила полдюжины порций виски. Но могло быть и хуже.
С важным и таинственным видом он вытащил из кармана трубочку с таблетками и властно сунул ее мне в ладонь.
Я оторопело посмотрел на трубочку.
— Что это?
— Гарденал. Если бы я не присматривал за ней краем глаза… Надо сказать, она вела себя весьма странно… Я никогда не видел ее такой.
— Вы ее знаете?
— Супруги Массэ часто заходят сюда. Еще до свадьбы…
Мадам Массэ попыталась приподнять голову, но из этого ничего не вышло, и она снова рухнула на столик. Теперь молодая женщина почти лежала на диванчике. Юбка ее задралась, обнажив очень красивые ноги. Как два идиота, бармен и я невольно покосились на них.
— Что дальше? — спросил я.
Он сразу же пустился в дальнейшие рассуждения. Теперь тон его стал патетически-театрален.
— Видите ли, сначала я подумал, что она кого-то ждет: она выглядела совершенно нормально. А потом она принялась пить…
Она сидела здесь более трех часов! Значит, она ничего не знает о смерти своего мужа. Я начинал приходить к убеждению, что все эти люди — герои какой-то загадочной драмы. Может быть, бросившись под мою машину, Жан-Пьер Массэ хотел таким образом покончить с этой игрой?
Бармен продолжал:
— За вторым стаканом виски она принялась хныкать, причем она сидела за столиком совершенно одна…
Напустив на себя еще более скорбный вид, он неуверенно взглянул на меня и пробормотал:
— You see?
Он был так комичен, что, несмотря на всю серьезность ситуации, я едва удержался, чтобы не рассмеяться.
— И тогда, за четвертым стаканом… К счастью, я вижу, как орел. Я готовил за стойкой коктейль «американос», когда увидел, что она достала из сумочки эту трубку. Вы можете сказать, что многие люди принимают кучу различных лекарств… Но моя жена лечилась гарденалом, трубочка очень тонкая, и я сразу ее опознал. Зачем мадам это надо, скажите на милость?
Явно парню было не занимать добродушия и участия. Случившееся буквально потрясло его.
— Вы ведь американец, не правда ли?
Этот вопрос, адресованный человеку в форме полковника армии США, был настолько нелеп, что я-таки рассмеялся. Бармену это не понравилось, и его лицо сделалось еще более скорбным.
— Вас это забавляет!.. Но я не сдрейфил! Я подумал про себя: «Только не это, красотка!» В баре! Нет, вы представляете себе? Такие вещи, как и любовь, следует делать дома. Мне пришлось попотеть, чтобы вырвать у нее из рук эту чертову трубочку. Вы представить себе не можете, сколько силы появляется у женщины от отчаяния! Чтобы успокоить ее, пришлось налить ей еще виски. Это тоже убивает, но более медленно. Ну что, вы заберете ее?
— Да.
— Я помогу вам ее вывести. К счастью, посетителей сейчас немного.
Наклонившись, бармен ухватил женщину за отвороты шубки, чтобы поднять.
— Эй! — позвал он. — Мадам Массэ! Приехали! Взгляните, за вами прибыл ваш друг…
Опершись обеими руками о столик, она хотя и с явным усилием, но все же смогла сосредоточить на мне свой взгляд. Эта женщина не была хорошенькой, куда больше: она была бесконечно очаровательной. Даже опьянение не лишило ее этого очарования. Она была из тех женщин, на которых невозможно не смотреть, пусть даже рядом с тобой находится твоя собственная супруга. В ней чувствовалась порода.
Это может показаться глупым — говорить о пьяной женщине: «В ней чувствовалась порода». И все же это было именно так.
У нее была скромная косметика, скулы украшало несколько веснушек, правильной формы нос, чувственный рот накрашен бледно-розовой помадой.
— Я хочу видеть моего мужа, — пробормотала она.
И снова рухнула головой на столик. Бармен взял ее за подбородок и потянул вверх. Мне это не понравилось, и я резко оттолкнул его руку. В ответ он скорбно посмотрел на меня. Мимикой бармен владел в совершенстве.
— Ну же! Вам пора идти, мадам Массэ! — сказал он.
— Я жду Жана-Пьера!
— Но ваш муж дома, не так ли, месье?
При этом бармен подмигнул мне.
— Правда ведь, мсье Массэ дома и дожидается свою женушку?
Ситуация становилась кошмарной. Вместо ответа я взял мадам Массэ в охапку и направился к выходу. Бармен нес ее сумочку.
Прижав голову к моей груди, женщина беспрестанно что-то шептала. Влюбленная парочка недоуменно глазела на нас. Бармен что-то сказал им — я не понял что. Затем мы втроем очутились на улице под дождем. Туман сгущался. Свет фонарей тонул в этом тумане, силуэты прохожих были нечетки, расплывчаты. Дома сливались в единую, похожую на обрыв стену, в которой смутно блестел свет окон.
— Подождите, я открою дверь машины, — забежал вперед бармен. — Это «кадиллак»?
— Почти что.
— Славная тачка. Много жрет?
— Много.
Я усадил мадам Массэ на переднее сиденье, аккуратно прислонив к подлокотнику. Голова ее склонилась набок; точно так же лежала на бордюре тротуара разбитая голова ее мужа.
— Скажите, сэр, а что мне делать со счетом за выпитое виски?
Я достал из кармана пачку банкнот. Бумажником я не пользовался с первого дня своего пребывания во Франции. У нас бумажники сделаны по размеру доллара, поэтому громадные европейские купюры в них не помещались. И потом мне казалось, что все остальные деньги, кроме долларов, не имеют настоящей ценности.
— Сколько?
— Три тысячи.
Я дал ему пять тысяч и сказал, что сдачу он может оставить себе.
Очутившись за рулем машины наедине с ничего не соображающей женщиной, я на мгновение усомнился в правильности своих действий. Я не знал, что мне делать. Отвезти ее домой — это понятно, а что дальше? Оставить там на попечение горничной? Поручив горничной неблагодарную задачу рассказать всю правду своей хозяйке, когда та придет в чувство? Нет, это было бы не по-мужски. Конечно, я был полным идиотом, начав играть в бойскаута, решив сообщить о смерти Массэ самолично. Если бы я не вмешался в работу полицейских, то сейчас наслаждался бы праздничной атмосферой у Фергюсонов. Шумная возня детворы, свет, смех, виски «Бурбон» помогли бы мне забыть все происходящее… И однако же я вмешался, и получается, должен довести начатое до конца.
— Мадам Массэ…
Женщина не ответила. Ее плечо скользнуло к двери, и она прижалась к ней в трогательной позе испуганного зверька, прячущегося в своей клетке.
Из-за тумана в Булонском лесу я заблудился. Мне хотелось самому найти дорогу, никого не спрашивая, но все аллеи были похожи одна на другую — те же редкие фонари и голые деревья. Однако это блуждание не вывело меня из себя, а, наоборот, успокоило разыгравшиеся нервы. Теперь я ясно видел всю нелепость происходящего. Часом раньше, пусть против своей воли, я послужил причиной смерти человека, а сейчас еду в машине-убийце с его женой!
Исколесив несколько километров, в конце концов выехал к Сене, что позволило мне сориентироваться. Мадам Массэ по-прежнему находилась в забытьи. В таком состоянии любой мог отвезти ее куда угодно. Ее душа покинула тело. Тело, впрочем, было великолепным. Я неоднократно пытался заговорить с ней, но она только жалобно стонала.
Мне пришлось потрудиться, чтобы вытащить ее из машины. Вместо того чтобы помочь мне, она, собрав остаток сил и воли, вцепилась в сиденье.
— Прошу вас, мадам!
Она простонала:
— Нет, не хочу! Не хочу!
Она была похожа на маленькую девочку, и я вспомнил Дженнифер, когда ей удаляли гланды. Она так же боялась выйти из машины, когда я остановился у клиники.
— Прошу вас, мадам. Посмотрите, мы уже у вашего дома! Вы узнаете ваш дом?
Тихо качнув головой, она взглянула на фасад дома. Затем последовал кивок согласия.
— Тогда пойдемте!
— Нет. Я пойду только тогда, когда Жан-Пьер придет сюда…
— Нужно идти…
Вцепившись в руль, она скрестила на нем руки.
— Я хочу видеть Жан-Пьера…
И тогда я совершил нечто, весьма напоминающее подлость. Чтобы переломить ее упрямство, я жалко прошептал срывающимся голосом:
— Он наверняка в квартире!
Молодая женщина вздрогнула и слегка улыбнулась уголками губ.
— Вы так считаете?
— Давайте посмотрим!
На этот раз она покорилась. Я снял ее руки с руля, затем вытащил ее из машины, подняв с коврика упавшую сумочку. Сумочка была узкая и длинная, и я сунул ее в карман шубки мадам Массэ.
Женщина прикрыла лицо руками.
— Все кружится…
— Обопритесь на меня. Еще чуть-чуть, нам нужно только пересечь бульвар…
Мы сделали три шажка, и она высвободилась из моих рук и прислонилась к капоту машины. Она стояла прямо перед правой фарой, ударившей ее мужа. Я не мог вынести этого зрелища, поэтому обхватил молодую женщину за талию и почти приподнял, чтобы быстрее перейти дорогу. Я держал ее, как ребенка. Она пыталась вырваться, но ноги не слушались ее. Так мы добрались до подъезда. Навстречу нам из дверей вышла молодая пара, она — в вечернем платье, он — в смокинге. Они совершенно ошеломленно посмотрели на нас. Когда я затаскивал мадам Массэ в подъезд, молодой человек пошутил:
— Рановато начали праздновать!
Мне удалось завести мою подопечную в лифт, который, к счастью, оказался свободен. В лифте она сразу рухнула на диванчик. Пока я управлялся с дверью и кнопками, мадам Массэ вяло сняла одну туфлю и ткнула в меня ее мыском.
— Я сломала каблук, — прохныкала она.
Я не отвечал, она настаивала:
— Да скажите же хоть что-нибудь! Посмотрите! Мой каблук… Я потеряла его…
И мадам Массэ разразилась бурными рыданиями, словно потеря этого чертова каблука была катастрофой для нее!
Невозможно описать, как я был раздосадован тем, что она пьяна. Я спрашивал и спрашивал себя, как же мне объяснить этой почти невменяемой женщине, что тело ее мужа нежит в морге города Кантера.
Наклонившись, мадам Массэ безуспешно пыталась надеть свою туфлю. Когда лифт остановился, она, подавшись вперед, упала к моим ногам. Это могло бы показаться смешным, если бы в опьянении молодой женщины не было чего-то бесконечно жалкого.
— Вот мы и приехали!
Я помог ей подняться, и она доковыляла до своей двери, но та была закрыта.
Мысль о том, что маленькая горничная сможет заняться своей хозяйкой, придала мне сил, и я нажал на кнопку звонка с непроизвольным вздохом облегчения.
Я был так уверен, что дверь тотчас откроется, что тишина, последовавшая за звонком, заставила меня облиться холодным потом. Ничего, кроме тишины. Я снова позвонил, уже резче. Никто не отвечал. Ни единого звука не доносилось из квартиры. Я отчаянно старался удержать мадам Массэ в вертикальном положении, но она обвисала в моих руках, как кукла.
— Мадам Массэ… а что, вашей служанки нет дома?
Она не ответила. Я вновь нажал на кнопку звонка, зная уже, что это бесполезно. Просто нужно было чем-то занять себя, пока я думал. Что делать с этой пьяной женщиной? Кому передать ее? Из-за моего отсутствия настроение всех гостей у Фергюсонов наверняка было не самым лучшим, а Салли «терзалась тайной печалью», как любила выражаться наша горничная.
Я усадил мадам Массэ на коврик под дверью, прислонив к косяку, а сам бросился вниз по лестнице, чтобы позвать на помощь консьержку. Другого выхода я не видел.
В холле первого этажа у меня защемило сердце: комната консьержки была темна. На стекле белела записка. Подойдя поближе, я прочитал: «Сегодня вечером консьержки не будет».
Мне почудилось, что тягостный кошмар вокруг меня сгущается Как будто тебе снится, что ты болен, а когда просыпаешься, вместо того чтобы успокоиться, убеждаешься, что болен действительно. Впервые после несчастного случая я посмотрел на часы. Без десяти минут восемь.
Нелепо заканчивал я старый год! Странное дело: у меня было чувство неловкости, что все это время на мне военная форма. Происходящие события, трагические и нелепые одновременно, казались мне несовместимыми с достоинством армии, которую я представлял.
Поднявшись наверх, я нашел мадам Массэ там, где ее оставил. В той же позе. Она не спала, но как бы пребывала в некой летаргии. Ни ее сознание, ни рефлексы — ничто не работало.
— Мадам! Умоляю вас! Еще немножко…
Ее туфля со сломанным каблуком, став похожей на культю, неумолимо подчеркивала всю несуразность этой сцены.
Я снял фуражку. Когда совсем недавно тело Массэ грузили в машину «скорой помощи», я и то был спокойнее.
Из кармана норковой шубки мадам Массэ торчала сумочка. Я взял ее и раскрыл. Думаю, что при этом мое лицо залило краской стыда: я открывал женскую сумочку впервые в жизни, в какой-то мере это можно было сравнить с изнасилованием. Сумочку Салли я раскрыл только раз: тогда, когда покупал ее и хотел проверить, работает ли замочек!
Первое, что я увидел, заглянув в сумочку, — это фотография Массэ, сделанная, должно быть, уличным фотографом. На ней «моя жертва» была в строгом деловом костюме с папкой под мышкой. Он казался озабоченным, и я снова разглядел в его глазах тот блеск, который так потряс меня перед его шагом навстречу машине. Кроме фотографии в сумочке была косметика, деньги, документы и, наконец, связка ключей. Одним из них я и открыл входную дверь, торопясь поскорее затащить женщину в квартиру. Там я на ощупь нашел выключатель. Резкий свет заставил мадам Массэ зажмуриться. Затем она вяло, как только что прооперированный больной, приходящий в себя после наркоза, огляделась.
— А где же Жан-Пьер? — пробормотала она.
Я провел ее в гостиную. В гостиной было тепло, уютно. Коллекция маленьких флакончиков под мягким светом лам-11.1 заискрилась и засверкала. Мадам Массэ, бросив на пол спою шубку, спотыкаясь, добралась до широкого дивана, обтянутого желтым сатином с разбросанными по нему роскошными подушками, и рухнула вниз животом, уткнувшись лицом в подушку. Я поднял ее шубку, положил на кресло и подошел к женщине. Черное шикарное платье плотно обтягивало ее восхитительное тело; все в ней было прекрасно: линия спины, красивого рисунка возбуждающие бедра, тонкие предплечья, длинная шея с нежным пушком совсем светлых волос.
— Мадам Массэ…
И в этот момент я увидел всю сцену как бы со стороны: очаровательная женщина, лежащая на роскошных подушках, а на краешке дивана, точно лицеист, пришедший в гости к слишком красивой подруге семьи, — неуклюжий, скованный, обливающийся холодным потом американский полковник.
— Что же делать? — прошептал я.
Полумрак гостиной опьянял меня, царивший в ней запах наводил колдовские чары. Нас окружала полная тишина, было слышно, как бьется мое сердце. Я осторожно коснулся плеча женщины. Она ничего не почувствовала, оставшись совершенно безучастной к моему прикосновению.
Мне казалось, я знаю ее с очень давних пор.
— Скажите, мадам…
А впрочем, зачем настаивать? Она была в состоянии прострации, и следовало ждать.
На столе я заметил другую фотокарточку Массэ, в хрустальной оправе. На ней он снялся в теннисной форме. Этой фотографии было пять или шесть лет. Массэ смеялся, и смех изменял его лицо, делая почти неузнаваемым. Надпись, исполненная свободным и смелым почерком, пересекала белую рубашку: «Моей дорогой Люсьенн, от всего сердца. Жан-Пьер».
Не очень-то оригинально, но разве может быть оригинальным влюбленный мужчина?
Я взял фотографию со стола, чтобы получше рассмотреть ее.
Нехорошо я поступал. Но все же этот тягостный немой разговор с самим собой успокаивал меня.
Значит, ее звали Люсьенн.
— Люсьенн!
Собственное имя вывело женщину из гипнотического состояния, и, повернувшись, она взглянула на меня. К лицу ее, оттого что она лежала уткнувшись в подушку, прилила кровь.
Вглядевшись в меня, она страшно удивилась, потому что, наконец, осознала, что я незнаком ей.
— Кто вы?
— Меня зовут Уильям Робертс, полковник американской армии. Я должен поговорить с вами, мадам.
— Вы пришли по поводу дома?
— Дома?
— Ну, вы же, наверно, знаете, что Жан-Пьер строит красивые дома. С кр… круг… круглыми окнами. Только его сейчас нет.
Последние слова вызвали в ней какую-то непонятную тоску. Не ту, которая беспричинно нападает на пьяного человека, а настоящую, что причиняет душе нестерпимую боль.
— И может быть, он никогда больше и не вернется, — прошептала она.
Я вздрогнул.
— Почему вы так говорите?
— Уходя, он крикнул мне «прощай»! Прощай! О! Жан-Пьер, Жан-Пьер, мой любимый!..
Бурно зарыдав, она прижалась ко мне. Рыдания сотрясали ее тело с головы до ног. Пальцы ее больно вцепились мне в плечо, волосы щекотали лицо.
Я нежно обнял ее и принялся баюкать, как убаюкивают огорченного ребенка. И она затихла, успокоилась, только продолжала судорожно цепляться за меня.
Так прошло некоторое время, — мы не пошевелились. Я даже перестал дышать, чтобы не разрушить странного очарования этой минуты. Затем она тихо, так тихо, что я с трудом расслышал ее, прошептала:
— Я люблю тебя, любовь моя. Я знала, что ты вернешься. Я знала, что ты поймешь, что я не могу жить без тебя. Не могу, Жан-Пьер! Не могу!..
Я резко отстранился от нее. Ее голова безвольно качнулась, остекленевшие глаза были похожи на кукольные.
— Я не Жан-Пьер, мадам Массэ!
— Кто вы?
— Я уже сказал вам: полковник американской армии Уильям Робертс. Я…
По тому, как она смутилась, мне показалось, она вспомнила наш разговор.
— Ах да! Вы пришли по поводу дома…
— Нет, мадам Массэ, к сожалению, нет! Дом меня не интересует!
Но теперь она не услышала моих слов. Обнаружив, что я обнимаю ее, она рассердилась и с гневом воскликнула:
— Отпустите же меня!
Я отпустил ее, и она села.
— Извините, — пробормотал я, — у меня не было дурных намерений.
Мой удрученный вид, видимо, развеселил ее. Она рассмеялась.
— Дайте мне пить, меня мучает жажда.
— Что вы будете пить?
— Виски. Налейте в стакан много воды и положите побольше льда.
— Думаю, вам лучше выпить кофе.
— Я хочу виски!
— Хорошо, сейчас сделаю!
Прежде чем выйти, я усадил ее поудобнее, подперев со всех сторон подушками. Поза, в которой она замерла, была совершенно неестественной — она походила на человека, прошедшего курс таинственной подготовки к полету в космос. Опьянение физически утомило ее, и она задыхалась. Со столика-бара на колесиках я взял резной хрустальный стакан. Столик был щедро уставлен бутылками, в основном с виски, причем нескольких сортов. Я отметил, что большинство бутылок еще не начаты, и подумал, а не позваны ли к Массэ сегодня вечером гости. Мне мечталось о звонке в дверь, который бы избавил меня от грустных обязанностей.
Налив в стакан виски — чтобы только закрыть дно, — я отправился на поиски кухни. Мои недолгие блуждания увенчались успехом.
Уходя, горничная оставила все в безупречном порядке. Кухня была очень просторной, современной, с разными кухонными приборами, что делало ее похожей на выставочный стенд. В громадном холодильнике оказалось полно продуктов, но они явно не предназначались для приема гостей: остатки запеченного мяса, сливочное масло, яйца, сыр, молоко… Взяв из морозилка два кубика льда, я наполнил стакан содовой водой.
Я рассчитывал, что этот большой стакан воды с капелькой виски приведет хозяйку в чувства. Мне не терпелось избавиться от моей тайны, она жгла меня!
Но, вернувшись в гостиную, я обнаружил, что мадам Массэ заснула. Это было не то коматозное состояние, в котором она совсем недавно пребывала, а настоящий здоровый сон, что было видно по ее дыханию. Я поставил стакан виски с плавающими кубиками льда на столик рядом с фотографией Массэ. Мне следовало позвонить и во что бы то ни стало успокоить жену. Я взял телефон — у него был достаточно длинный шнур — и вышел в холл.
Сюда с лестничной клетки доносился шум голосов. К другим жильцам начинали собираться гости, там, за дверью, чувствовалась радостная атмосфера.
Когда я набрал номер и мой друг снял трубку, в уши мне ворвались звуки далекого праздника. Я услышал музыку, смех, детские крики.
— Алло!
Фергюсон гнусаво взвизгнул:
— Вилли! Где тебя черти носят, старый пень? Все уже в сборе! Мы уже подыскиваем нового мужа бедняжке Салли!
— Со мной произошел несчастный случай.
Он перестал орать и после небольшой паузы спросил изменившимся голосом:
— Что, серьезно?
— Да. Какой-то тип бросился под мою машину.
— Насмерть?
— Насмерть.
— Где ты?
— У его жены. Она… она в ужасном состоянии! Я не могу оставить ее.
— Должен смочь! И немедленно приезжай. Тебя ждет собственная жена! Дать ей трубку?
— Не стоит. Главное, ничего не говори ей, не надо ее беспокоить.
— Тогда давай пошевеливайся! Хватит искать приключений!
— О’кей.
И я повесил трубку, чувствуя, как отчаяние все больше охватывает меня. Вместо того чтобы успокоить, телефонный звонок усилил мое смятение. Я не знал, как выпутаться из этой истории.
— Мадам Массэ!
Она не пошевелилась. Ее грудь поднималась в коротком и легком дыхании. Какой же трогательной казалась она мне в этой позе брошенного ребенка!
После секундного колебания я прокашлялся и произнес:
— Люсьенн!
Услышав свое имя, она открыла глаза. Теперь я должен был собрать всю свою волю в кулак и рассказать, что произошло.
Опершись на локоть, женщина огляделась.
— Да ведь это не Блю-бар! — стыдливо прошептала она.
За время солдатской службы мне нередко приходилось хорошенько набираться, поэтому я понимал, что с ней происходит. Люсьенн Массэ была в той степени опьянения, когда мир в твоем мозгу разваливается на части. Ты видишь какие-то обрывки событий, и они никак не связываются между собой. Все перевернулось у нее с ног на голову.
— Вы тоже были в Блю-баре, я видела вас там! — обрадованно воскликнула она, вспомнив, где же встречала меня прежде.
— Точно.
— Вы дожидаетесь Жан-Пьера? Я хотела сказать, месье Массэ, моего мужа.
Должно быть, сейчас она была в состоянии выслушать мое сообщение. Только у меня не было сил выдержать ее пристальный простодушный взгляд, в котором сквозили страх и надежда. Я опустился на пуфик рядом с диваном и начал, не глядя на нее:
— Мадам Массэ, умоляю вас, соберитесь с духом и не волнуйтесь. Сегодня вечером произошла одна ужасная вещь…
Язык мой прилипал к нёбу. Я покосился на стакан с виски. Думаю, если б виски не было так сильно разбавлено, я бы выпил сейчас весь стакан.
— Я ехал в сторону Парижа… к на перекрестке…
У меня было чувство, что я нахожу совсем не те слова. Если бы только я мог объясниться по-английски!
— И на перекрестке, мадам, один мужчина неосмотрительно бросился под мою машину. Он… он упал… его голова стукнулась о… как его… бордюр тротуара… Это очень опасно. Очень, очень опасно! Думаю, что вы уже все поняли: тот человек — ваш муж…
Полная тишина, последовавшая за моим признанием, разорвала мне сердце. Мертвая тишина! Наверное, я сразил ее этой вестью.
Я медленно повернулся к мадам Массэ.
Она снова заснула и ничего не услышала, ничего…
По-моему, самый мрачный город в мире — это Балтимор. Мой дед жил там рядом с портом, и я каждый год в пасхальные каникулы приезжал к нему на недельку. Однажды в том бедном квартале, где жил мой дед, устанавливали линию высокого напряжения. Под фундамент высоких опор землекопы в алюминиевых касках вырыли повсюду громадные ямы. И вот раз, по-моему, это было в воскресенье, я рискнул прыгнуть в одну из ям. Я уже давно хотел испытать себя подобным образом. Но, очутившись в яме, я не смог выбраться наверх. Мои башмаки скользили по глинистым откосам, как по льду. Это было кошмарно. Совсем рядом с ямой проходили люди, они могли бы вытащить меня, но я не решался позвать на помощь. Мне было стыдно, что я очутился в таком дурацком положении, а гордость не позволяла крикнуть. Я просидел в этом глиняном колодце несколько часов, дрожа от холода и страха, как загнанный зверь. К вечеру дед бросился искать меня. Ему помогали местные мальчишки. В конце концов меня нашли. Я мог бы вывернуться, сказав, что со мной произошел несчастный случай, но я всегда ненавидел ложь и хвастовство…
Чувство, которое я испытал, увидев, что Люсьенн Массэ спит и моя речь пропала впустую, было похоже на то, которое я пережил, сидя в той глинистой яме в Балтиморе.
Нет ничего более ужасного, чем бесполезная храбрость. Рассказ о несчастном случае стоил мне неимоверных усилий, но они оказались напрасными.
Неужели сидеть всю ночь рядом с этой женщиной?
Но, с другой стороны, мог ли я оставить ее в такой беде?
И тут у меня родилась одна мысль. Наверняка у Люсьенн Массэ должны быть родственники. Мне достаточно связаться с ними, и они возьмут на себя заботы о ней.
Наклонившись над диваном, я встряхнул Люсьенн. Она вздрогнула и улыбнулась мне.
— Пришел Жан-Пьер?
— Кет.
— Он не звонил?
— Нет.
— Не было ли от него записки по пневматической почте?
— Почему он должен был послать записку?
— Когда он в Париже, он часто посылает мне пневматичку. Ведь мы безумно любим друг друга. Понимаете?
— Да, мадам, понимаю…
— А что вы делаете у меня?
— Видите ли, я…
— Это вы привезли меня из Блю-бара?
— Да.
— Спасибо. Я… Я слишком много выпила, понимаете? Хотя обычно я не пью…
Ей было гораздо лучше. Хотя язык ее еще заплетался, а взгляд блуждал, способность осознавать мир вокруг себя явно возвращалась к ней.
— Я была огорчена, понимаете?
— Почему?
— У нас произошла ужасная ссора…
— Из — за чего?
— Из-за Элен.
Перед моими глазами сразу возник образ девушки в леопардовом манто. Я был уверен, что речь идет о ней.
— Что такое сделала Элен?
— Ничего. Я приревновала к ней. Она так смотрела на него, так говорила с ним… Так…
— Кто эта Элен?
— Моя кузина, понимаете?
«Понимаете?» Едва ли не каждую свою фразу она заканчивала этим робким вопросом. Ей трудно было четко излагать свои мысли, и оттого казалось, что все сказанное ею так же туманно, как и в ее голове.
— Да, я понимаю. Она живет здесь?
— Жила. Она была помощницей Жан-Пьера. А затем ее отношение к моему мужу постепенно изменилось…
Теперь Люсьенн Массэ заговорила светским тоном, тщательно подбирая слова. Правда, при этом она слегка заикалась.
— Они стали похожи на сообщников. Они вместе работали. Я слышала, как они вместе громко смеются. Стоило мне войти в кабинет, они внезапно замолкали, будто я им помешала. Понимаете?
Я все прекрасно понимал. Дело прояснялось. Днем в доме произошла ужасная сцена. Кузина собрала свои вещи, а муж, который наверняка спал с ней, в ярости ушел.
Самоубийство! Тот кюре оказался прав. Жан-Пьер Массэ решил раз и навсегда покончить счеты с жизнью.
— Вы выгнали вашу кузину?
— Нет, она сама решила уйти. Мы страшно поругались.
— Куда она отправилась?
— Не знаю, должно быть, в какой-нибудь отель…
Если бы я только мог встретиться с этой девицей! Какой же я идиот, что отпустил ее, придя сюда в первый раз!
Люсьенн Массэ, прикрыв глаза руками, сильно нажала на них. Наверняка голову ей начала точить боль.
— Вы очень любезно поступили…
— Извините?
— …проводив меня. Умоляю вас, не оставляйте меня одну. Без Жан-Пьера я не чувствую в себе сил жить. Я думала, что, когда успокоится, он придет в Блю-бар. Мы так часто встречались там… Но он не пришел. И я сказала себе: наверно, между нами все действительно кончено… Если бы вы знали, что я сделала…
Я все прекрасно знал, ведь трубочка с гарденалом была в моем кармане.
— Успокойтесь, мадам.
— Как вы думаете, он вернется? Он ведь не оставит меня одну на Новый год, правда?
Я промолчал.
— Если он не вернется к полуночи, я…
Она отняла руки от глаз. Глаза были красными, так сильно Люсьенн Массэ надавливала на них. Поморгав, она заявила с видом полного отчаяния:
— Я еще не знаю, что я сделаю, но я обязательно что-нибудь сделаю… Если б вы знали, как я люблю его!
Мужчине всегда неприятно слышать от красивой женщины, что она любит мужа. По сути, все мужчины ревнуют едва ли не каждую женщину. Даже такие спокойные мужчины, как я.
Потянувшись за фотографией мужа, она опрокинула стакан с виски, так и не тронутый ею. Диван в мгновение ока весь оказался залит.
Она даже не обратила на это внимания.
— Посмотрите! Вот он!
С трогательной гордостью она буквально ткнула мне под нос фотографию смеющегося теннисиста. Я снова вспомнил взгляд мертвеца. Кивнув, я мрачно пробурчал «да», что ничего не означало. Я был здесь, чтобы рассказать Люсьенн Массэ о смерти ее мужа, а говорил о нем, как будто он был жив и должен вернуться с минуты на минуту.
Я поставил фотографию на место и поднял стакан.
— Пересядьте с дивана, он весь промок. Наверное, вам лучше лечь в постель, мадам Массэ.
— Вы больше не зовете меня Люсьенн.
Я смутился, а когда я смущаюсь, у меня горят скулы.
— Ну… Люсьенн, вам лучше лечь в постель.
— Но как же Жан-Пьер?
— Вы просто ляжете, потушите свет, и пары алкоголя улетучатся…
— Да, вы, американцы, шикарные парни. Настоящие друзья!
— О!
— Да, да! Друзья!
Вцепившись мне в руку, она приподнялась. Мне вдруг показалось, что сейчас она более пьяна, чем минуту назад.
— Вы видите, я должна была бы испугаться, ведь я наедине с незнакомым мужчиной. Но с вами я ничего не боюсь, ничего! Друг! Мне стыдно, что французы не любят вас… Вы столько раз нас спасали. Вас встречали с флагами… А когда все заканчивается… Ю ЭС, гоу хоум!
Ее английский был ужасен.
— Ю ЭС, гоу хоум! О чем вы думаете, когда читаете это на стенах?
— Ни о чем.
— Вам обидно?
— Да, обидно.
Люсьенн разрыдалась. Что же, пусть лучше она плачет по этому поводу, пьяные слезы меня устраивали больше.
— Бедные милые американцы!
Поддерживая, я проводил ее в спальню. Именно здесь было ясно видно, что Массэ архитектор — так он все продумал. Кровать была огромной, с мягкой обивкой, от глаз ее скрывала шуршащая тюлевая занавеска. Это была не супружеская спальня. Чтобы придумать такое, надо любить грех.
— Я забыла шубу в Блю-баре!
— Нет, она тут…
— Вы уверены?
— Ложитесь-ка, а я принесу ее.
Она улеглась на шкуру белого медведя, устилавшую кровать. Ее черное платье на фоне белой шкуры выглядело траурным. Я сходил за шубой, которую положил на виду в гостиной на кресло и вернулся с ней.
— Скажите мне… э-э-э… Люсьенн, вы не собирались провести этот вечер с друзьями?
— Нет, только вдвоем с Жан-Пьером. Из-за этого все и произошло.
— То есть как?
— Он пригласил Элен, понимаете?
— О! Все понятно. У вас есть родственники?
— Да, отец.
— Он живет в Париже?
— Почти что: в Мезон-Лафите.
— А какой у него номер телефона?
— Зачем вам это? — воскликнула она, охваченная внезапной тревогой.
Может быть, Люсьенн почуяла правду? От ее расширенных зрачков исходил такой ток внутренней боли, что мне стало страшно. Однако, слегка пожав плечами, я заявил с небрежным видом:
— Мне только хотелось убедиться, что вы трезвеете. Стоит выпить, и первое, что забываешь, это номера телефонов.
Она хихикнула и вновь опустилась на шкуру, уронив руки вдоль тела.
— Девятьсот шестьдесят два, тринадцать, шестьдесят два! — сказала она.
Моя хитрость удалась. Закрыв глаза, я повторил про себя номер, мысленно записав его светящимися цифрами на черной доске. В училище в свое время меня усиленно учили тренировать память, и я мог запомнить самый сложный текст, прочитав его всего раз.
— А у вашего мужа?
Она снова задремала, и мой вопрос разбудил ее.
— Что?
— У него… есть родные?
Я чуть было не употребил прошедшее время и остановился в самую последнюю секунду.
— Нет. Никого, одна сестра. Но она живет в Боготе.
Итак, я мог позвонить только ее отцу. Но прежде чем пойти в гостиную, к телефону, я подождал, пока Люсьенн снова заснет. Молодая женщина, казалось, успокоилась. Скоро ее дыхание стало ровным, и я на цыпочках вышел из спальни.
Номер телефона, названный мадам Массэ, не отвечал. Не удивительно, ведь сейчас предновогодний вечер. Все же я набрал этот номер несколько раз. Тщетно. В далеких гудках чудилось что-то насмешливое и враждебное. Продолжать это занятие дальше было бесполезно.
Присев перед столиком-баром, я взял с подноса стакан и наполовину наполнил его виски. Я всегда пил виски не разбавляя. Выпитое ожгло меня, как удар хлыста. Я сказал себе: «Вилли, так продолжаться не может! Желая смягчить удар и ходя вокруг да около, ты ведешь себя как трус. Через несколько часов эта женщина должна узнать всю правду…»
Да, она протрезвеет только через несколько часов. Через несколько часов настанет утро, и я смогу связаться с ее знакомыми, пусть даже с консьержкой. Нужно набраться терпения, охранять ее сон и…
Но это значит испортить встречу Нового года моей жене, друзьям. Не разделить радость детей, ведь они тоже дожидаются меня. А главное, ждут подарков, сваленных в моей машине! Наверное, именно сейчас их кормят ужином на кухне Фергюсонов. И конечно, они задают кучу вопросов, почему же нет их папочки, — я слишком хорошо знал своих детей. А моя милая Салли умирает от беспокойства.
Я чуть было снова не позвонил Фергам. Но что я мог сказать им? Ведь я сам не принял еще никакого решения. Конечно, я порчу своим близким встречу Нового года, но как мне оставить эту одинокую женщину в таком жутком состоянии духа, пьяную от горя и виски? Только на меня она могла рассчитывать, только я был у нее сейчас в этом мире.
Мой семейный очаг, мои друзья, дорогие мне традиции. Последние часы умирающего года;.. Что же делать? Впрочем, в любом случае этот вечер для меня потерян. Даже если я отправлюсь к Фергюсонам, я не смогу влиться в общий радостный хор, зная, что Люсьенн Массэ в полном одиночестве дожидается в своей роскошной квартире любимого человека, а тот уже никогда не вернется…
Телефон зазвонил в тот момент, когда я с отчаянием вглядывался в пустое дно моего стакана. Может быть, телефон ответит на тот жгучий вопрос, который я без устали задаю себе?
Я уже тянулся за трубкой, как вдруг открылась дверь спальни и оттуда выбежала Люсьенн. Она бежала совершенно не качаясь и казалась абсолютно трезвой.
— Нет, не берите трубку, если это Жан-Пьер, я не хочу, чтобы…
Она буквально сорвала трубку с рычагов.
— Алло!
Очевидно, никто не ответил.
Алло! Алло! Алло! — настойчиво кричала хозяйка дома, как будто звала на помощь.
В конце концов она повесила трубку и неподвижно застыла перед телефонным аппаратом, руки у нее безвольно повисли, волосы закрывали лицо. Платье все измялось, на ногах не было туфель. Она напоминала изнасилованную девицу после бурной ночи. Представляю, что могло прийти в голову любому человеку, появись он здесь в этот момент и увидев ее в таком виде в компании некоего офицера. Даже в голову Салли, несмотря на все ее доверие ко мне.
— Ошиблись номером?
— Не знаю, нет, не думаю. Я слышала в трубке дыхание, но человек молчал.
— Может быть, ошиблись номером?
— Вы так думаете?
Мои слова явно не убедили ее.
— А если нет, почему же вам позвонили, но при этом молчали? Сами посудите!
— Да, конечно…
— Если это действительно звонили вам, то, безусловно, перезвонят.
Так мы и сидели друг против друга, будто загипнотизированные телефонным аппаратом. Теперь я понимаю, что означают слова «присутствие телефона». Он живет своей отдельной жизнью, как мыслящее чудовище, попавшее сюда с другой планеты, подлое и жестокое, оно кажется на первый взгляд мертвым, но на самом деле в любой подходящий момент готово броситься на вас.
Не знаю, сколько прошло времени, а мы сидели не пошевелившись.
— Вот видите, никто не перезванивает.
— Значит, это все-таки была ошибка.
— Нет.
— Почему же?
— Это дыхание в трубке… Если кто-то ошибся номером, он бы заговорил.
Она была права. Ее волнение передалось и мне. Казалось, атмосфера в квартире внезапно изменилась, став враждебной и таинственной, и сделал это телефонный аппарат, спокойно стоявший на своем месте.
— По-моему, вы совсем протрезвели, мадам.
— Да, действительно. Только у меня раскалывается голова… Который час? Почему-то раньше мне не пришло в голову посмотреть на часы.
— Почти девять.
— Девять! А он не подает никаких признаков жизни.
Я вздрогнул. Я впервые услышал это выражение, и оно показалось мне очень поэтичным. Но относительно Жан-Пьера Массэ сегодня вечером оно несло в себе такой страшный смысл!
Думаю, именно это обстоятельство придало мне решимости покончить, наконец, со взятым на себя делом.
— Давайте присядем, Люсьенн.
Она нахмурилась. Из-за моей внезапной серьезности? Или, может быть, протрезвев, посчитала меня слишком фамильярным?
От ее кроткого взгляда загнанного зверька мне стало чудовищно скверно. Через мгновение ее жизнь полностью изменится. До сегодняшнего дня она знала лишь огорчения, а теперь из-за меня ей придется учиться горю.
Я взял ее за руку и почувствовал, что мне на глаза навернулись слезы. Вот тебе и солдат! Никогда не знал за собой подобной чувствительности, еще одно открытие касательно собственной персоны.
Она никак не отреагировала на мое прикосновение.
— Что-то случилось? — спросила Люсьенн.
Голос у нее был бесцветным, глухим, без всяких эмоций. Я кивнул.
— С Жан-Пьером?
— Да.
Она словно окаменела. От ее губ отлила кровь, ноздри сжались, лицо помертвело и стало похожим на маску.
Я ощутил, как похолодела ее рука. Это было ужасно. У меня не было сил продолжать.
И тут раздался странный звук, как будто кто-то ударил по барабану. Протяжный и дрожащий звук. Я не мог понять, откуда он шел.
— Звонят, — прошептала она.
Забавный звонок, он напоминал гонг, сзывающий пассажиров корабля на обед.
Кто-то пришел! Я спасен! В такое позднее время, в предновогодний вечер, только близкий человек может позволить себе подобный визит.
Этот гонг — мое спасение! Я вскочил, но она ухватила меня за китель.
— Вы мне скажете правду?
— Подождите, Люсьенн, я пойду открою…
Я надеялся выиграть время, чтобы облегчить себе задачу. Она наверняка подумает о худшем, а подумать — значит подготовиться.
В дверном проеме мне улыбался маленький почтальон, похожий на Гавроша. Его брюки были схвачены у щиколоток прищепками, фуражка сидела на затылке, а из сумки высовывалась иллюстрированная газета для малышей. Паренек протянул мне конверт.
— Пневматичка для мадам Массэ. Это здесь? Консьержки нет на месте, какой-то сосед сказал мне, что…
Я расстроился. Ведь я ожидал родственника или друга семьи Массэ! Впрочем, конверт мне пришлось взять. Парень, улыбаясь, ожидал чаевых. Я протянул ему мелкую купюру, что привело его в восторг.
— Спасибо, месье! Приятного вечера!
Приятного вечера!
Я закрыл дверь, содрогаясь от бешенства. В письме, которое я небрежно держал за уголок, наверняка были новогодние пожелания от какого-нибудь друга. Я злился на этот бумажный квадратик за то, что он вселил в меня ложную радость.
— Держите! — вздохнул я, подойдя к Люсьенн.
Сначала она бросила на конверт небрежный взгляд, но затем внезапно вырвала его из моих рук.
— Это от Жан-Пьера!
Она держала послание перед глазами, то приближая его к себе, то отдаляя, как делал бы человек с плохим зрением, старающийся читать без очков.
— Да, это от Жан-Пьера, но я никак не могу… Буквы расплываются перед глазами.
Распечатав конверт, я начал читать письмо вслух, впрочем, довольно неуверенно, потому что так и не привык к почерку французов.
«Моя дорогая Люсьенн!
Меня только что сбила машина. К счастью, ничего серьезного, но мне должны сделать рентгеновские снимки. Вернусь вечером. А пока выпей стаканчик, потому что, когда я вернусь, хочу застать тебя в веселом расположении духа. Забудь нашу сегодняшнюю ссору. Вот видишь: Бог наказал меня. Я люблю тебя.
Если бы меня ударила молния, и то я не был бы так потрясен. Думаю, у меня отвисла челюсть, когда я прочитал это послание. В этот момент моей физиономии позавидовал бы сам Джерри Льюис.
Люсьенн, скрестив руки на груди, прошептала:
— Несчастный случай! Бедный мой! Именно это вы и хотели мне сказать?
— Э-э-э… Да, именно это, мадам.
Волнение по-прежнему не оставляло ее, но, несмотря на это, чувствовалось, что настоящая тревога в ней улеглась. Несчастный случай, происшедший с мужем, не мог не беспокоить ее, но наступившая уверенность, что Жан-Пьер вернется, избавляла от прежней ужасной муки.
— Только бы он ничего не скрывал от меня! Он не пишет, где он находится?
— Нет.
— Будьте любезны, прочтите еще раз!
Я снова медленно, тщательно выговаривая каждое слово, принялся читать письмо. Это непостижимо! Вновь перед моими глазами предстал лежавший на проезжей части с неестественно запрокинутой головой Массэ. Я увидел, как полицейский, ощупав грудь убитого, молча накинул ему на лицо свой плащ.
«Моя дорогая Люсьенн!
Меня только что сбила машина…»
Я прервался, чтобы проверить почтовый штемпель. Пневматичка была отправлена в девятнадцать часов тридцать минут, то есть более чем через полчаса после несчастного случая.
«Ничего серьезного…»
А если Массэ был всего лишь оглушен ударом? Тогда он, без сомнения, пришел в себя в машине «скорой помощи»!
— Он должен был точно указать, где находится. Я бы примчалась к нему в больницу! Он пишет, что вернется… Ведь он уверен в этом, не правда ли?
— Именно так.
«Вернусь вечером…»
— Какое счастье! О! Мой любимый…
Люсьенн закрыла глаза, и две слезинки выкатились из-под длинных ресниц.
— Он любит меня, — прошептала она. — Он пишет, что любит меня… Жан-Пьер! Жан-Пьер!
От вновь обретенной радости она плакала и смеялась, покачиваясь на месте, уперев руки в бедра.
— Мадам Массэ… Люсьенн…
— Да?
— Извините меня, но… Вы уверены, что это почерк вашего мужа?
Она схватила письмо, вгляделась в него, моргнула и вновь заулыбалась.
— Уверена!
Я подумал о телефонном звонке, раздавшемся незадолго до прихода почтальона. Я чувствовал, что взят в оборот некой неведомой силой, я физически ощущал ее; она давила мне на плечи, побеждала меня… а я никак не мог определить, что же это за сила.
— Хорошо, знаете что? Не отправиться ли вам сейчас отдохнуть, пока не пришел ваш муж? Вы ведь слышали: он хочет, чтобы вы были в веселом расположении духа.
— А что будете делать вы?
— А я попрошу у вас разрешения удалиться: меня ждут.
— Вы женаты?
— Да, у меня двое детей. Новогодние подарки для них у меня в машине…
— Я понимаю. Вы действительно не можете дождаться моего мужа? Я чувствую себя…
— Больной?
— Нет. Голова болит, но ничего страшного. Я просто боюсь оставаться одна!
— В таком случае, я подожду.
— Спасибо.
Мы прошли в спальню, и она снова улеглась на свою роскошную кровать. Такую кровать только снимать в цветном кино.
— Скажите, месье…
— Робертс, Уильям Робертс.
— Извините, у меня в голове все смешалось. Как получилось, что вы узнали об этом несчастном случае?
Я чуть было не пустился в объяснения, но это заняло бы слишком много времени, а меня ждали более неотложные дела.
— В общем… я был в Блю-баре, когда туда позвонила ваша горничная, чтобы узнать, там ли вы. С барменом я на дружеской ноге…
— Мерзавка!
— Почему вы так говорите?
— Она ушла к своим родителям, зная, что мой муж попал в катастрофу! Все горничные таковы: неблагодарные, равнодушные…
Я подумал, что в самом ближайшем будущем мне ко всему прочему еще придется заняться реабилитацией этой девчонки.
— Не включайте свет и постарайтесь заснуть. А я почитаю в гостиной.
— Вы отличный парень, э-э-э… Как вас там?
— Уильям.
— Да, Уильям! Вы действительно отличный парень. Приходите как-нибудь вечером с женой и детьми.
— Мы будем очень рады, Люсьенн. А теперь — хватит разговаривать, я хочу, чтобы вы отдохнули.
И, потушив лампу, я вышел.
Я взял письмо Массэ. Мне надо было сравнить почерк, которым оно было написано, с посвящением на фотографии. Фотографию я, чтобы лучше рассмотреть, вытащил из рамки. После исследования почерков, у меня не осталось ни малейшего сомнения: письмо и посвящение написаны одной рукой.
Вывод: Жан-Пьер Массэ не погиб. Не считая его жены, невозможно было бы найти во всем мире человека, который радовался этому больше, чем я.
Выпив еще виски, я снова позвонил к Фергам. На этот раз трубку сняла Салли. Она даже заикалась от волнения.
— Вилли, что же, в конце концов, происходит?
— Ферг сказал тебе?
— Да. Ты сбил насмерть человека? Это ужасно, дорогой!
— Вовсе нет: он не погиб. Мне нужно навестить его в больнице. Начинайте ужинать без меня, я приеду через часок!
— Хочешь, я приеду к тебе? Стив может подбросить меня.
— Не стоит, Салли. Уверяю тебя, через час я приеду.
Изобразив поцелуй, я быстро повесил трубку, пока моя жена не забросала меня новыми вопросами.
Ступая на цыпочках, я зашел в спальню посмотреть, как там Люсьенн. Она заснула, и в полумраке ее лицо показалось мне совершенно спокойным.
Так же на цыпочках выйдя, я потушил свет в гостиной и в холле. Ключи от входной двери торчали изнутри замочной скважины. Я положил их в карман и, выходя, просто захлопнул дверь за собой.
— Тот, о котором я говорю, казался мертвым!
— Значит, нужно справиться в морге.
Он показал мне дорогу, и я поехал по цементированной дорожке, огибавшей больничный здания. За матово-темными стеклами изредка мелькали какие-то тени. На этажах горели лишь синие лампочки дежурных постов. Для больных эта предновогодняя ночь не отличалась от других ночей. Для них она наступила уже давно.
Морг находился в соседнем здании, с хилым садиком из грустных елей перед фронтоном.
Меня встретил санитар в белом халате, поверх которого был надет фартук из грубой ткани. Лицо парня украшали огромные очки с такими выпуклыми стеклами, что он был похож на экзотическую рыбу. Перед каждой новой фразой он издавал мычание.
— Вы говорите, Жан-Пьер Массэ? Да, есть такой.
— Где он?
Разинув широко рот, санитар уставился на меня, как на новогоднюю витрину магазина.
— Да вы что, — пробормотал он, — где же ему быть? Лежит у меня в холодильнике!
— Я могу взглянуть на него?
Картина происшедшего нынешним вечером снова разваливалась на куски, все становилось совершенно неправдоподобным. Приехав в больницу, я надеялся на чудо, надеялся увидеть Массэ живым. А этот парень из морга уверял, что он умер!
— Вы его родственник?
— Нет.
— Друг?
— Именно так: друг.
— Ваш приятель неважно закончил этот год, а?
Он провел меня в просторное помещение, от пола до потолка выложенное кафельной плиткой; было холодно, каждый звук отдавался эхом. В стене, противоположной входу, одна над другой, напоминая створки печи для выпечки хлеба, располагались «двери». Из всей обстановки, если можно так выразиться, здесь имелась только тележка. От витающего запаха смерти меня подташнивало. Я шел как во сне, не чувствуя пола под ногами. Окажется ли телом Массэ этот труп, который мне предстоит увидеть сейчас? Я надеялся на какую-то фантастическую ошибку.
Подойдя к «дверям», санитар нагнулся и дернул за самую нижнюю ручку. От толстой стены, бесшумно заскользив по рельсам, отошел цинковый ящик.
Санитар молча посторонился. Сделав шаг вперед, я заглянул внутрь бака. Там лежал Массе, я сразу узнал его. За несколько часов его лицо окаменело, как это бывает у мертвецов, нос заострился, лоб разгладился от морщин. А на белых губах застыла загадочная улыбка.
— Это точно он? — спросил меня санитар.
— Да.
— Перелом шейных позвонков, верно?
— Не знаю.
— Так сказал дежурный врач. Он нисколько не мучился. Это — единственное утешение. Знаете, другим везет меньше! Сегодня вечером нам привезли одного парня… Вы бы видели его! И это еще не конец: праздничный вечер, а дороги так развезло!
Я едва слышал болтовню санитара: вид мертвеца словно завораживал меня. За три часа я лучше узнал его. Из безымянного человека он стал Жан-Пьером Массэ. Я познакомился с его женой, его горничной, увидел его квартиру, бар, который он посещал, кабинет, в котором работал. Я даже был в его спальне.
— Посмотрел? — спросил меня санитар.
— Да, спасибо.
И Массэ навсегда исчез в стене. Но мои глаза запечатлели его загадочную улыбку. Эта смерть и обстоятельства, связанные с ней, оставались для меня ужасной тайной.
Наши шаги по каменному полу разносились мрачным эхом по этому печальному дому.
— Он был женат? — спросил мой проводник.
Передо мной встала мадам Массэ, застывшая на своей кровати в трогательной позе испуганного зверька. И тотчас я почувствовал необходимость снова быть рядом с ней, как можно скорее, чтобы спасти от неведомой опасности. Мне чудилось, что над нею витает некая угроза. Там, в ее квартире, я ощущал это очень остро.
— Да, он был женат. До свидания!
Я забыл выключить фары, и они ярко освещали фасад морга. Его здание вырисовывалось в ночной темноте как некий исторический памятник — так их обычно подсвечивают прожекторами. Снова пошел дождь, и казалось, весь мир растворился в его струях.
Щетки дворников зашуршали по ветровому стеклу автомобиля. Какую-то долю секунды из-за дождя я ничего не видел, но затем стекло очистилось и туманная перспектива улицы возникла передо мной. Равномерно-шуршащее движение дворников по стеклу усугубляло то жуткое чувство растерянности, которое я испытывал. Никогда в жизни не знал я прежде такого.
Людей моей профессии учат быть сильными, четко видеть ситуацию, побеждать ее, несмотря на все трудности. Нас учат сохранять спокойствие, уметь анализировать обстановку и принимать быстрые и верные решения. Но сейчас я был совершенно сбит с толку.
В половине седьмого вечера я наехал на человека. Его смерть была официально установлена. А в девять часов жена этого человека получила от него письмо, в котором он рассказывает о том, что с ним произошло. И это письмо отправлено в семь часов тридцать минут. От этого можно было сойти с ума, напрочь свихнуться.
Вилли, сказал я себе в конце концов, старый болван, сверхъестественного не существует. У всей этой истории есть разумное объяснение. Поскольку Жан-Пьер Массэ погиб в шесть часов тридцать минут, то не мог написать жене в семь часов тридцать минут. Вывод: это письмо — фальшивка! Кто-то, зная о несчастном случае, подделал почерк погибшего. С какой целью? Это-то и надо выяснить. Причем выяснить быстро.
Улицы были почти пусты. Только изредка на бешеной скорости проносились в веере брызг встречные машины.
Окна третьего этажа помпезного дома Массэ были темны. Я решил подняться по лестнице. Странно было доставать из кармана ключи, входить в эту квартиру, как к себе. Запах, царивший здесь, был мне уже знаком. В тот же момент, как за мной закрылась дверь, раздался телефонный звонок. Опрокинув в темноте стул, я бросился зажигать свет. Все это получилось довольно громко. Невольно у меня вырвалось проклятье. Плечом я стукнулся об один из шкафов, и маленькие флакончики еще долго дребезжали на стеклянных полках.
Наконец, мне удалось включить свет. У меня было чувство, будто бы при свете я увижу нечто ужасное, но все в гостиной оставалось, как и раньше, в порядке. За дверями спальни послышались приглушенные шаги.
Телефон не переставая звонил. Я снял трубку.
— Алло!
Молчание.
Я ждал, не говоря ни слова, прикрыв микрофон ладонью, чтобы не было слышно моего дыхания. На другом конце провода я явственно слышал чужое дыхание, прерывистое, слегка свистящее. Мы оба были настороже, мой загадочный собеседник и я, каждый ждал, чтобы другой каким-то образом проявил себя. Ни он, ни я не хотели вешать трубку. Напряжение становилось невыносимым.
В дверях спальни появилась Люсьенн Массэ. Еще более потерянная, чем прежде. Она хотела было спросить меня о чем-то, но я сделал ей знак молчать и продолжал слушать. На другом конце провода по-прежнему слышалось только дыхание с легким присвистом. Не знаю, сколько продолжалась эта игра в кошки-мышки, но уже никак не меньше двух минут. В конце концов сдался мой «собеседник»: я услышал щелчок — трубку положили на рычаг.
— Что это было? — пролепетала Люсьенн.
— Ничего особенного. Думаю, ваш телефон не в порядке. Вам надо обратиться в ремонтную службу.
Но ее не так-то легко было одурачить.
— Неправда! Снова было то же самое!
— Что «то же самое»?
Она слегка запнулась, подыскивая нужное слово.
— Дыхание! — прошептала она.
Я увидел, что, произнеся это слово, Люсьенн буквально содрогнулась от обжегшего ее страха.
Мне пришлось как можно небрежнее пожать плечами.
— Не забывайте, что сегодня праздничный вечер. Наверняка кто-то из ваших друзей просто шутит.
— Нет! У нас мало друзей, и все они — серьезные люди. Я не понимаю, почему…
Она остановилась, с удивлением оглядывая меня.
— Вы ВЫХОДИЛИ?
— Да понимаете ли…
— Вы промокли и до сих пор не сняли фуражки.
— Я вспомнил, что забыл закрыть машину.
И речи не могло быть о том, чтобы рассказать ей о смерти Жан-Пьера Массэ сейчас. Этой женщине угрожала опасность, и прежде всего надо было защитить ее. Несомненно, пневматичку ей прислали с одной-единственной целью: заставить остаться дома. А звонили для того, чтобы убедиться, что она действительно никуда не вышла.
— Вам не звонили в мое отсутствие? — спросил я.
— Нет. А вас долго не было?
— Не очень, но чтобы набрать номер, много времени и не нужно.
Она устало потерла глаза.
— Не понимаю, почему Жан-Пьер не возвращается. Если его рана несерьезна, что за причина так задерживаться! Скажите, э-э-э…
— Уильям, мадам.
— Ах! Никак не могу запомнить. Скажите, Уильям, наверное, нам следует обзвонить все парижские больницы, чтобы навести справки?
— Но их так много, и это может занять слишком много времени.
— Не имеет значения, мне нужно узнать, где он!
Я испугался, что придется открыть ей всю правду.
— В письме вашего мужа все четко сказано. Если бы было что-то серьезное, он бы не попросил вас оставаться дома. Он… Он дал бы вам адрес больницы.
Мне было стыдно за такую бесстыдную ложь, ведь совсем недавно я собственными глазами видел уже холодный труп Массэ. Однако мои слова успокоили ее.
— Да, вы правы.
— Скажите, вы говорили мне, что у вашего мужа из родных — только сестра, которая живет в Боготе, я правильно понял?
— Да, все правильно. А в чем дело?
— А не было ли у него брата?
Попался! Говоря о Массэ, я употребил прошедшее время.
К счастью, ее мозг по-прежнему оставался затуманен.
— Нет, никакого брата.
— А… может быть, какой-нибудь кузен, похожий на него?
— Да нет же! Не понимаю, зачем вы все это спрашиваете?
Я и сам не понимал зачем. Я пытался рассмотреть все возможные гипотезы, как будто разгадывал кроссворд. И, как это частенько случается, одно слово идеально входило в означенную для него рамку, но другое, связанное с ним, никак не умещалось.
— Вам лучше?
— Не очень. Меня тошнит. Я хотела бы выпить виски.
— Не стоит: нельзя заживить рану, если скребешь по ней ногтями!
— Я не привыкла пить.
— Именно поэтому. Поспите еще, так будет лучше.
— Я не смогу заснуть, когда мой муж мучается на больничной койке! В письме он пишет о рентгеновских снимках, значит, опасается переломов!
Я взглянул на умолкший телефон. Я знал, что он зазвонит снова.
— Если вы позволите, Люсьенн, я попрошу мою жену приехать сюда. Тогда я смогу отправиться на поиски вашего мужа.
— Если только он сам до этого не вернется!
Произнеся это, она икнула, и так уморительно, что мы оба невольно рассмеялись.
— Конечно, в таком случае не поеду, — подтвердил я.
Мне было неловко звонить Салли в присутствии Люсьенн, но она уже уселась перед столиком, на котором стоял телефон, и ждала.
Набрав номер, я услышал голос Фергюсона. В ожидании меня они крепко поддали, и Ферг хрипел, как испорченный граммофон.
— Ну что, все образовалось?
— Не совсем. Мне нужна Салли, хорошо бы, чтобы кто-нибудь подбросил ее сюда.
— Дальше некуда. А ты знаешь, что сейчас уже почти десять часов, и мы собираемся укладывать детишек?
— Я отдам подарки тому, кто привезет Салли.
— Ты совсем сошел с ума, Вилли! Устраивать нам подобные штучки в новогоднюю ночь!
Но я вовсе не был настроен на пустопорожний треп.
— Запиши адрес: бульвар Ричарда Уоллеса, семь. Это в Нейи, прямо за Булонским лесом.
— Какой этаж?
—
И, чтобы прервать колкости моего друга, я сразу повесил трубку. Сегодня вечером я один останусь трезвым. Я бы отдал все на свете, чтобы не было этого несчастного случая. Тогда я бы присоединился к нашей компании у Фергюсонов. Что ни говори, а иногда, если повод вполне достойный, совсем недурно позволить себе маленькую пирушку; хорошая пирушка — отличное средство от ностальгии.
— Вы душка, Роберт.
— Робертс — это моя фамилия. А зовут меня Уильям.
— Ах, ну да! Когда Жан-Пьер вернется, я расскажу ему, что вы сделали для меня. Я уверена, вы подружитесь.
От этих ее слов я застыл, словно по стойке «смирно». Люсьенн взяла меня за пуговицу кителя и притянула к себе.
— Вы не верите?
— Да нет же, Люсьенн. Я… Я ни капельки не сомневаюсь в этом!
— Умоляю вас, налейте мне немножко виски! Я уверена, что виски поможет мне!
Я больше не стал отговаривать ее. В конце концов, если она так настаивает…
Я плеснул в два стакана: побольше — для себя, поменьше — для нее. Затем я отправился на кухню за льдом. Но когда вернулся, она успела осушить оба стакана! Я положил кубики льда из холодильника в горшок с азалией.
— Вы поступили неблагоразумно, Люсьенн.
На этот раз алкоголь ударил ей в голову, будто ее хватили дубинкой по затылку. Глаза ее помутнели, став почти белыми.
— Ничего страшного…
— Вот сейчас вам надо прилечь!
Зря я тратил силы на уговоры: не успел я закончить, как она уже была в глубоком нокауте, перевесившись всем телом через подлокотник кресла. Я взял ее на руки и отнес в постель.
Три автомобильных гудка! Но я и так узнал старый черный «кадиллак» Мэтьюза, потому что уже минут десять глядел в круглое окно. Не закрывая двери, я бросился к лифту.
В тот момент, когда я входил в лифт, в глубине квартиры раздался телефонный звонок. Сломя голову я бросился обратно. Штепсель телефонного аппарата находился в коридоре. Рухнув с разбега на хлипкий стульчик, моля Бога, чтобы он не рассыпался подо мной, я выдернул штепсель из розетки. Звонок, всхлипнув, оборвался. Несколько секунд я прислушивался, не разбудил ли телефон Люсьенн. Мертвую тишину вокруг нарушил нетерпеливый клаксон Мэтьюза на улице.
Я спустился вниз. Метьюз опустил стекло и прокричал мне, преодолевая шум дождя:
— Странные забавы придумали вы себе под Новый год, Вилли!
Не знаю почему, его шуточка разозлила меня. Наверное, потому, что уже несколько часов я изо всех сил держал себя в руках.
— Сожалею, что побеспокоил вас, Джеф, но именно сейчас один человек встречает Новый год в морге по моей вине.
Он передернул плечами.
— Несчастный случай — это несчастный случай!
Тем временем Салли, обогнув машину, подошла ко мне и взяла под руку.
— Дорогой, это действительно ужасно. Но кто заставляет тебя оставаться здесь?
— Скоро я это узнаю. Дай-ка я перегружу подарки в машину Джефа.
Мэтьюзу я сказал:
— Вы без труда разберетесь с подарками, я написал имена на пакетах. Если только от пьянства вы еще не разучились читать!
Дождь усиливался, его потоки яростно колотили по крышам. Я послал Салли укрыться в подъезде дома, а сам направился к своей машине за подарками.
Скулы Джефа украшали ярко-красные веснушки, его рыжие волосы так и горели. Когда я поставил ивовую корзинку рядом с ним на сиденье, он отвесил мне тумак.
— Грязная история, не так ли?
— Скорее всего, так.
— Вы сейчас у жены того парня?
— Да.
— Неплохой домишко. А почему не уходите?
Оставив этот вопрос без ответа, я отошел от машины, пожелав Джефу хорошего Нового года.
Хотя было совсем не холодно, Салли, стоя в холле дома, вся дрожала. На ней было бежевое пальто из верблюжьей шерсти и зеленый шарф. От дождя ее светлые волосы прилипли к вискам, а косметика потекла. Несмотря на это, она все равно оставалась красивой. Моя милая мужественная женушка. Она не сгибалась под ударами судьбы, и энергии в ней с годами лишь прибывало. Мы были женаты уже восемь лет, а я не переставал ни на мгновение восхищаться и любоваться ею. Думаю, что наша временная разлука с родиной, которую я бы сравнил с ссылкой, только укрепила нашу любовь.
Прежде чем направиться к лифту, я сходил к комнате консьержки. Но та еще не вернулась: на стекле по-прежнему висела записка.
— Вилли, а теперь расскажи мне всю правду!
И я рассказал Салли в мельчайших деталях все перипетии сегодняшнего вечера. Выложив то, что лежало у меня на сердце, я почувствовал, что мне стало легче. Более того, поведав о своем беспокойстве, я смог яснее представить себе всю картину происшедшего.
Лифт остановился на третьем этаже. Свой рассказ я заканчивал на лестничной площадке, не входя в квартиру Массэ. Она казалась мне мрачным капищем, где поклоняются каким-то жестоким богам. Завершил я рассказ сюжетом о посещении морга и возвращении на бульвар Ричарда Уоллеса.
— Почему ты не сообщил в полицию? — спросила Салли.
— Да пойми же, пока не произошло ничего незаконного.
— А это письмо?
— Но в нем нет ни угроз, ни намека на шантаж, Салли. Пока нет доказательств обратного, письмо можно рассматривать всего лишь как дурацкую шутку.
Мы вошли внутрь, и я показал Салли квартиру. Моя жена отреагировала совершенно по-женски. Несмотря на всю странность нашего визита и серьезность положения, она не удержалась, чтобы не восхититься царившей здесь роскошью.
— Как здесь красиво! Как элегантно!
Слегка приоткрыв дверь в спальню, я сделал Салли знак подойти поближе. В полумраке мы увидели Люсьенн. Она спала на животе, повернув голову набок. Временами она вздыхала и вздрагивала. Должно быть, ей было дурно. Мне подумалось, что ее подсознание все-таки работает и предчувствует грустную правду. Да, в глубине души Люсьенн все знала.
У Салли навернулись слезы. Я тихо прикрыл дверь в спальню, и мы устроились в гостиной. Взгляд моей жены упал на фотографию Жан-Пьера Массэ.
— Это он, Вилли?
— Он!
Она внимательно изучила портрет красавца теннисиста. Массэ был мужчина хоть куда: правильные черты лица, очень умный и проницательный взгляд.
— А вот письмо, сравни почерк…
Салли подошла к лампе. Она всегда все делала чрезвычайно тщательно. Сейчас она была похожа на старательную студентку.
— Действительно, кажется, что это один и тот же почерк. И все же…
— Что «все же»?
— Подпись «Жан-Пьер» на фотографии отличается от подписи под письмом. В первом случае почерк гораздо более четкий, чем во втором, и буквы в подписи под письмом он сильнее растянул.
Все было так, как она сказала. Но я заметил Салли, что, должно быть, Массэ снят на этой фотографии еще до свадьбы, ведь фотографии дарят невестам, не женам, а за несколько лет подпись любого человека может измениться, Чем больше бумаг ты подписываешь, тем более нечеткой и летящей становится твоя подпись. Но Салли мои объяснения не убедили.
Тогда я решил поразмышлять вместе с ней дальше.
— Вообще вместо того, чтобы выяснить,
— По правде говоря, это и легче, — тотчас отозвалась Салли. — Видишь ли, Вилли, очень мало людей знают или могут знать, что Жан-Пьер Массэ погиб!
— Действительно, совсем немного. Не считая меня, только полицейские и санитар из морга…
— Но ведь были свидетели несчастного случая.
— Свидетелям неизвестно имя пострадавшего.
— Правда. А ты ничего никому не рассказывал?
— Ни одной живой душе, Салли!
— Даже бармену, когда отправился за мадам Массэ?
— Да нет же, клянусь тебе!
— Подожди…
Она наморщила лоб и ущипнула себя за кончик носа.
— Ты сказал мне, что, приехав сюда, встретил двух девушек, выходивших из квартиры, причем горничная плакала.
— Ну и что?
— Можно предположить, что эти типы из полицейского комиссариата по той или иной причине позвонили сюда. И это произошло в тот момент, когда ты уже уехал оттуда, но сюда еще не приехал.
— И что же?
— А то, что обе девушки могли знать, что Массэ погиб.
— Ты думаешь, узнав подобную новость, они могли уйти? Посуди сама: одна из них — кузина мадам Массэ, а также помощница и, возможно, любовница ее мужа. Другая — горничная. Неужели ты предполагаешь, что обе смотали удочки, зная, что Жан-Пьер Массэ погиб? Даже не дождавшись возвращения его жены?
— Почему же тогда горничная плакала?
— Да потому, что в доме произошла какая-то драма. Потому что девушка в леопардовом манто — Элен — должна была уйти, а уход при подобных обстоятельствах — печальное событие, тем более в праздничный вечер. И все это свалилось на деревенскую простушку с чувствительным сердечком!
— Да, это — единственная логичная гипотеза, — вздохнула Салли, расстегивая пальто.
На ней было очень узкое черное платье, украшенное серебряными пластинами, а при виде ее декольте у меня пересохло в горле.
— Дети легли? — рассеянно спросил я. Мне было хорошо оттого, что мы снова вместе.
— Нет, они ждали подарков.
— Хочешь выпить стаканчик?
— Не сейчас. Что будем делать, Вилли?
— Я вызвал тебя сюда, чтобы ты ответила мне на этот вопрос. Не может быть и речи, чтобы оставить Люсьенн одну.
Она аж подскочила.
— Ах, вот как! Люсьенн!
— Неужели ты собираешься устраивать мне сцены ревности? Разве ты уже совсем офранцузилась?
Улыбнувшись, она быстро поцеловала меня.
— Ей грозит опасность, — продолжил я после этой мимолетной ласки, — письмо и телефонные звонки говорят о том…
— А что, если мы отвезем ее в американский госпиталь? Объясним все доктору Стивенсону, он сделает ей укол чего-нибудь успокаивающего. А завтра она будет готова выдержать тяжелый удар…
Об этом я не подумал. Вполне разумное решение.
Да только оно было мне не по душе. Честно говоря, трусливое решение. Накачаем успокаивающими средствами Люсьенн Массэ, развяжем себе руки и сможем опрокинуть стаканчик-другой с друзьями… Нет, не нравилось мне это решение. А кроме того, сильнее, чем симпатия к Люсьенн, меня теперь удерживала здесь таинственность всей этой истории. Я был снедаем любопытством, оно перекрывало мне все пути к отступлению, я стал его пленником.
Все это я и объяснил моей жене, и Салли прекрасно поняла меня. Впрочем, мы всегда мыслили и чувствовали одинаково.
— Как ты думаешь, Вилли, какая опасность угрожает ей?
— Если бы я только знал… Видишь ли, сначала попытались заставить ее остаться здесь одну. Потом решили убедиться, что она так и поступила, — этим объясняются телефонные звонки.
— Но ведь было достаточно позвонить всего только раз! И если Люсьенн ответила… Ох! Знаешь, о чем я подумала? — вдруг вскрикнула Салли, у нее даже голос изменился. — Звонивший ничего не говорил, чтобы его не узнали по голосу. Вывод: Люсьенн знает этого человека.
— Неплохо, Салли. Неплохо! Но это не дает ответа на твое прежнее замечание: Люсьенн уже ответила один раз, значит, было ясно, что она дома. И все же часом позже раздался второй звонок…
— Подожди-ка, первый телефонный звонок был до или после получения письма?
Я задумался.
— До.
— Ты уверен?
— Уверен!
— Хорошо. Значит, звонивший хотел удостовериться, что Люсьенн получила пневматичку. И он перезвонил позже, чтобы проверить, следует ли она директивам своего… мужа, скажем так. Да только во второй раз ответил ты, и мужской голос чертовски взволновал его. До такой степени, что он был вынужден позвонить и в третий раз.
— В конце концов, — пробормотал я, — может быть, в третий раз это был не он, ведь я выдернул штепсель телефона из розетки.
— Не имеет значения.
Стоя у круглого окна, Салли смотрела, как дождь молотит по тротуару.
— Выключи свет! — внезапно приказала она, отступая в сторону и прижимаясь к стене.
— Зачем?
— Хочу кое-что рассмотреть.
Я погасил свет. Комната погрузилась в темноту. Только слабо светилось окно. Сквозь тюлевые занавески были видны длинные штрихи дождя. Салли приподняла край занавески и глянула вниз, на бульвар, омываемый дождем. Редкие фонари освещали его блеклым светом.
— Что ты делаешь?
Я подошел к жене. На меня пахнуло теплом ее тела, и это было как самая восхитительная ласка. Я любил ее духи, простые и чарующие одновременно. Салли никогда не пользовалась парижскими духами. Бес противоречия заставлял ее привозить духи из Америки. Они пахли лесом. А Салли была уроженкой Миссури. Когда мы жили в Штатах, мы проводили все отпуска в ее семье, часто бродили по лесистым холмам. Их вершины волнами катились в бесконечность. Странно, как вспоминается прошлое в самые напряженные моменты.
— Ты что-то увидела, Салли?
— Может быть. Нет, не двигайся! Только что внизу остановилось такси.
— Знаешь, в этом нет ничего удивительного.
— Ты не прав: из него никто не вышел. А стоит оно прямо напротив дома.
— Дай-ка я гляну!
— Осторожно! Не трогай занавеску.
Она нагнулась, и я взглянул на улицу поверх ее головы. На дороге стояла большая машина, счетчик внутри голубовато светился, пассажиров нельзя было разглядеть.
— Понимаешь, Вилли, такси остановилось напротив, чтобы был виден весь дом.
— О’кей, я сейчас спущусь!
Отходя от окна, я устроил маленькую катастрофу: крючок на кителе, державший ремень, зацепился за занавеску и вырвал большой кусок материи.
— Какой же ты неловкий! — огорчилась Салли.
Отцепившись от занавески, я бросился к двери.
— Поторопись! Такси отъезжает! — крикнула Салли мне вдогонку.
Сбежав по лестнице с рекордной скоростью, я устремился к входной двери. Однако я забыл нажать кнопку-«собачку», замешкался, и, когда, наконец, оказался на улице, такси исчезло.
— Оно поехало в сторону Сены и свернуло направо!
Ради очистки совести я объехал весь квартал, но такси не нашел. Наверное, оно рвануло на проспект Нейи, чтобы затеряться среди других машин.
Удрученный, я стоял перед Салли в гостиной, сверкающей дорогими флакончиками в шкафах. Салли тоже была огорчена, но все же улыбалась мне, как улыбаются набедокурившим сорванцам.
— Слишком поздно, да?
— Увы!
— Во всяком случае, это доказывает, что я была права. Такси отъехало именно в тот момент, когда ты порвал занавеску.
Обняв Салли за плечи, я поцеловал ее.
— Пока ты гонялся за такси, Вилли, — сказала она — мне на ум пришла одна мысль. Об этой гипотезе ни ты, ни я не подумали. На этот раз у нас в руках есть кое-что солидное…
— Говори!
Она было раскрыла рот. Но из спальни донесся крик, и мы бросились туда.
Люсьенн встала с постели и, когда мы ворвались в спальню, рылась в бельевом шкафчике. От света она вздрогнула и заслонила глаза рукой, затем медленно опустила ее. Вид у нее был совершенно безумный. В руке женщины я заметил револьвер с перламутровой рукояткой и испугался, что она пустит его в ход. Платье ее настолько измялось, что потеряло всякую форму. Ее всклокоченные волосы стояли дыбом, и это вовсе не казалось смешным. Она напоминала умалишенную.
— Что с вами происходит, Люсьенн, — мягко сказал я, — что случилось?
Мой голос словно вырвал ее из дурного сна. Она села на кровать, посередине которой образовалась выемка от ее тела, и прошептала:
— Я подумала… Я подумала…
Она задыхалась. Я приблизился к мадам Массэ, стараясь улыбаться, чтобы успокоить ее. В дрожащей руке Люсьенн сжимала револьвер, и я ждал выстрела.
— Что вы подумали, моя дорогая?
Теперь я стоял перед ней, заслонив Салли от пуль.
— Так что же? — продолжал я настаивать, протягивая руку.
Люсьенн внезапно резким движением отстранилась от меня, откинувшись на подушку.
— Неужели вы испугались меня, Люсьенн? Разве вы не узнаете меня?
— Узнаю.
— Так в чем же дело? Да, забыл представить вам мою жену, ее зовут Салли, она только что приехала сюда. А теперь положите револьвер, этой игрушкой опасно играть, особенно если выпил несколько больше, чем следовало.
Салли, в свою очередь, тоже подошла к кровати. Думаю, именно ее вид в конце концов успокоил мадам Массэ. В моей жене, действительно, есть некая необъяснимая притягательность. Для американки она, скорее, невысока ростом, но при этом чудесно сложена, красива, и весь облик ее — сама приветливость.
— Счастлива познакомиться с вами, мадам Массэ. Вилли сказал мне, что у вас неприятности. Я очень сожалею…
Люсьенн разжала пальцы, и револьвер упал на ковер. Мне оставалось только поднять его. Это был типичный дамский револьвер, скорее украшение, чем оружие. Я увидел, что он стоит на предохранителе, и готов был поспорить на что угодно: мадам Массэ ни за что в жизни не смогла бы привести его в боевое положение.
Люсьенн пристально вглядывалась в Салли. Так смотрят на полюбившуюся вещь, которую собираются купить. В конце концов, она улыбнулась моей жене и прошептала:
— Очень рада познакомиться с вами!
— Какого черта вам понадобилось это оружие? — спросил я Люсьенн.
Ее улыбка исчезла.
— Я внезапно проснулась, и мне показалось…
Салли бросила на меня жалобный взгляд. Эта женщина на грани срыва, говорил ее взгляд, оставь. Я мысленно похвалил себя за то, что скрыл от мадам Массэ смерть мужа. В ее состоянии она была способна на любой отчаянный шаг.
— Что же вам показалось? — мягко произнесла Салли, присаживаясь рядом с Люсьенн и обнимая ее за плечи.
— Мне показалось, что меня собираются убить. — Она закрыла лицо руками. — Да, здесь, в квартире находились какие-то люди, они хотели убить меня. Это было так ясно, так отчетливо, что даже сейчас…
И, приглушенно вскрикнув, она прижалась к Салли.
— Кроме моей жены и меня, больше в квартире никого нет, Люсьенн. Надеюсь, мы не похожи на убийц?
Она пугливо приподняла голову и прошептала:
— А дверь хорошо заперта?
— Так же плотно, как дверь сейфа!
— А вы не могли бы…
— Проверить квартиру?
— Да, именно этого я и хотела!
Салли мигнула мне, чтобы я исполнил желание мадам Массэ. И хотя я прекрасно знал, что посторонних в квартире нет, что-то внутри заставляло меня разделять страхи Люсьенн Массэ. В воздухе явственно витала опасность.
Но что за опасность?
Квартира состояла из спальни, ванной комнаты, кухни, гостиной, рабочего кабинета и еще одной спальни, где, должно быть, жила кузина Люсьенн. В ней я задержался. Здесь витал совсем иной запах, чем в других комнатах. Пахло амброй. В этой спальне не было никакой одежды, лишь запасное постельное белье.
Я вернулся к женщинам. Обход квартиры оставил у меня мрачное ощущение. Во рту был привкус смерти.
Вернувшись, я заметил, что, благодаря заботе моей жены, Люсьенн чувствует себя гораздо лучше. Я правильно сделал, что попросил Салли приехать сюда.
— Теперь вы удовлетворены, Люсьенн?
Она кивнула, но довольно неуверенно.
— По-прежнему нет никаких известий от Жан-Пьера? — спросила она.
— Нет.
— Который сейчас час?
— Без десяти одиннадцать.
— Вот видите, значит, с ним произошло что-то серьезное! — в ее голосе слышался упрек.
Салли и я переглянулись. То, что Люсьенн получила пневматичку, имело одно преимущество: в какой-то степени она была готова узнать всю правду. Мне даже подумалось, что, когда мы решимся ей все рассказать, шок будет не таким сильным.
— Подождем еще немного. Если бы у вашего мужа было что-то серьезное, он бы предупредил вас, — проговорил я, к великому удивлению Салли.
Странное дело, но я вел себя так, как будто считал, что Массэ жив. Я почти не врал, утешая Люсьенн.
Салли прокашлялась.
— Выйди на минуточку из спальни, Вилли, а я помогу мадам Массэ по-настоящему лечь в, постель. Очень неприятно лежать одетой.
— Нет, — запротестовала Люсьенн, — я хочу быть одетой, когда вернется Жан-Пьер.
— Вы наденете халат, — твердо заявила Салли. — В нем вам будет лучше, чем в измятом платье.
Этот аргумент оказался решающим. Мужчине на ум такое не пришло бы.
Вернувшись в гостиную, я выпил еще виски. Я мог пить его литрами, не боясь опьянеть. Сегодня вечером алкоголь не действовал на меня.
Из соседней комнаты доносился шепот женщин. В их лепете было нечто, что рождало спокойствие, хотя развеять атмосферу, царившую в квартире, не могло ничто. Пневматичка, лежавшая рядом с телефоном, сам телефон, фотография Массэ в теннисной форме казались мне вещественными доказательствами, представленными суду присяжных. Я снова вспомнил дыхание незнакомца в телефонной трубке. Увидел такси, стоявшее на пустынном бульваре, голубоватый огонек счетчика…
«Мне показалось, что меня собираются убить», — сказала Люсьенн. А Салли и я пытались убедить ее, что подобные мысли — следствие выпитого. Пытались убедить, а сами разделяли с ней ее ощущения. Хотя мы-то были трезвыми и во всей этой странной истории — посторонними, угодившими в нее по случайному стечению обстоятельств.
Прошло четверть часа. Выпив еще виски, я взглянул на бульвар. Из занавески на окне был вырван кусок. Бульвар был пустынен. Дождь прекратился, мокрые безлистые деревья казались пережившими наводнение. Черное блестящее шоссе походило на реку. Ни одной живой души. Словно, укутанные в вату, фонари утонувшего в тумане Булонского леса выглядели маленькими лунами на облачном небе.
Тщательно, без шума, прикрыв дверь в спальню, в гостиную вышла Салли.
— Она уснула?
— Это не сон, а какая-то прострация. Ей нужно серьезно лечиться.
— Что будем делать?
— Завтра утром отправимся разыскивать ее семью. Безусловно, консьержка сможет дать нам какие-то сведения. Знаешь, Вилли, мне страшно за Люсьенн. Ты не находишь, что она уж слишком переживает случившееся? Не зная еще главного. Она создана для счастья… Есть люди, которым не к лицу горе.
— Ты права. Но скажи мне, дорогая, ведь ты говорила, что у тебя есть новая гипотеза?
— Да. Я убеждена, Вилли, что кто-то узнал о смерти Массэ…
Она говорила шепотом, чтобы ее не было слышно в спальне.
— И этот кто-то, по неизвестным нам причинам, не хочет, чтобы Люсьенн Массэ узнала о смерти своего мужа сегодня вечером…
— Так, любовь моя. И что дальше?
— Не «дальше». Правильнее сказать «перед этим». Сейчас ты все поймешь. Главное, что нас интересует, кто мог узнать о смерти Массэ, и, особенно, как он узнал.
— Действительно.
— Раньше мы считали, что единственная возможность узнать об этом — телефонный звонок из полиции. Но эта гипотеза меня не очень удовлетворяет.
— Ты приберегаешь главный козырь, Салли. Хочешь, чтобы я умер от любопытства?
— Я вовсе не приберегаю козырь, просто я размышляю вслух, — запротестовала моя жена. — Знаешь, Вилли, как звонивший узнал о гибели месье Массэ?
— Закончишь размышлять — не забудь сказать мне об этом, дорогая.
— Ну так вот, он узнал об этом, потому что находился рядом с Массэ!
Я был так ошеломлен, что даже перестал дышать.
— Что ты думаешь по этому поводу, Вил?
— Думаю, что ты и в самом деле попала в яблочко.
— Ты сказал мне, что Массэ вышел из машины и не мог решиться, переходить дорогу или нет?
Перед моими глазами снова встала эта сцена: Массэ, прислонившись к дверце машины, колеблется, затем — взгляд на меня, и в самый последний момент — бросок на дорогу.
Я еще успел подумать: будто он вырывается из чьих-то объятий. Салли нашла разгадку: когда с ним случилось несчастье, он был не один.
— Кто-нибудь сидел в машине?
— Не заметил. Я видел только…
— А потом ты не догадался заглянуть в машину?
— По правде говоря, Салли, никто не обратил внимания на «мерседес», даже полиция. Они не знали, что Массэ вышел именно из этой машины.
— Таким образом, если кто-то находился в машине, у него было полно времени, чтобы вылезти из нее и незаметно смешаться с толпой?
— Абсолютно верно. Но у меня есть еще одна гипотеза.
— Давай выкладывай!
— Массэ был один, но он следил за кем-то, кто стоял на другой стороне улицы.
— Я бы не назвала это новой гипотезой, — заартачилась Салли. — Это всего лишь вариант моих размышлений.
— Ладно, — я не стал затевать спор. — Давай рассмотрим другую возможность: кто-то шел по пятам Массэ, и, чтобы избавиться от своих преследователей, он «добровольно» бросился под мою машину.
— Объясни…
— Представь, что за ним охотились, и по неизвестной нам причине он не мог обратиться в полицию… Понимаешь?
— Продолжай!
— Если бы ты видела его глаза, Салли! Этот человек переживал какую-то драму, клянусь тебе! Чем больше я над этим думаю, тем больше…
— Продолжай, Вилли!
— Хорошо. За ним гонятся, он хочет избавиться от преследователей, но не может искать защиты у полицейских.
Что же он решает делать? Он хочет попасть в автокатастрофу, чтобы его отвезли в больницу!
— Ты так считаешь?.
— Я ехал медленно, очень медленно. Я не мог его смертельно ранить! Несчастье не в том, что я сбил его, а в том, что он ударился головой о бордюрный камень. Вот в чем суть, Салли. Он не хотел умирать, он лишь хотел, чтобы на него наехали и он мог бы сыграть роль раненого. Тогда бы его отвезли в больницу, где он чувствовал бы себя в безопасности! Теперь я понимаю его колебания, его взгляд… Да, я все понял, Салли. Все понятно!
Меня охватила ярость. Враги Массэ вызвали во мне настоящее бешенство: им мало было того, что они послужили причиной его смерти, теперь они преследуют его жену!
Салли была права: есть люди, которым горе не к лицу, Люсьенн Массэ принадлежала к их породе.
Я принялся расхаживать по гостиной. Салли молча следила за мной. Потом я схватил со стола фуражку.
— Что ты собираешься делать, Вилли?
— Я возвращаюсь туда.
— Куда «туда»?
— На ту улицу. Хочу взглянуть, стоит ли там его машина. А потом я отправлюсь в полицейский комиссариат. Инспектор, записывавший мои показания, дежурит сегодня всю ночь. Я слышал, как он говорил об этом своим коллегам.
— А что ты ему скажешь?
— Все. Разве я не прав?
— Прав, Вилли. Это самое разумное.
— Тебе не страшно будет наедине с ней?
— Не слишком, — тихо проговорила она без особой уверенности.
Я протянул ей револьвер с перламутровой ручкой, принадлежавший Люсьенн Массэ.
— С этой игрушкой тебе будет спокойнее.
— Ты так считаешь? Что я буду делать с этим оружием, мой бедный Вилли? Неужели ты думаешь, что я способна выстрелить в кого бы то ни было?
Конечно, я так не думал, но все же предпочитал оставить ей револьвер.
— Никому не открывай двери, ни под каким предлогом!
— Об этом можешь не беспокоиться!
— Ключи будут у меня.
Салли проводила меня до лестничной площадки. Она пыталась храбриться, но видно было, что ей очень тяжело.
— Включи пока телевизор. Думаю, сегодня ночью передачи будут идти долго. Виски вполне достаточно, а газированную воду ты найдешь на кухне.
— Ну да, ну да, не беспокойся. Только возвращайся поскорее…
— За час, самое большее, я управлюсь.
Положив руку Салли на затылок, я поцеловал ее в губы.
— Ты не сердишься на меня? — спросил я.
— Что за дурацкая идея! Давай-ка отправляйся!
Лестница была погружена в темноту. Я на ощупь нашел выключатель и зажег свет. Дверь за мною закрылась.
В этот момент я чуть было не отказался от своей затеи с путешествием. Дверь из лакированного дерева показалась мне слишком хрупкой защитой. Я подумал, что, если с Салли что-то случится, я никогда не прощу себе этого.
Свежий ночной воздух взбодрил меня. Он был влажным и лип к коже, как мокрое белье.
Из соседнего дома доносились песни, смех, музыка, звон посуды.
Я с грустью подумал, что в нынешнюю новогоднюю ночь ее немудреными радостями наслаждаются все, кроме меня. А ведь я так ждал этой ночи.
Виски, наверное, позволили Фергюсонам и всей компании забыть о нашем отсутствии. Но, может быть, несколько тостов было поднято и в нашу честь!
Бульвар Ричарда Уоллеса выглядел все более призрачным. Не было видно ни одной живой души. В ночном мраке Булонский лес напоминал английский парк; его мокрые деревья блестели при свете фонарей, и от этого мрачного пейзажа веяло ужасной тайной.
Я сел за руль моего «олдсмобиля». Кожаные сиденья были холодны, неуютны, а от запаха мокрой резины меня затошнило. Подобные ощущения испытываешь, когда утром, после короткого и скверного сна, входишь в прокуренную за ночь комнату.
Я чувствовал себя безмерно уставшим, как будто уже наступил тоскливый рассвет. Во мне был тот же внутренний холод, та снедающая печаль, как после любой праздничной ночи. Мне было тягостно оставлять женщин одних в квартире. Хотя большое окно гостиной на фасаде горело в темноте так успокаивающе. Собственно, что могли предпринять против Люсьенн Массэ? Ее враги, наверное, убедились, что не могут добраться до нее, потому что она не одна! А вот что им нужно на самом деле? Почему звонивший хотел уверить Люсьенн, что ее муж еще жив? Зачем ему требовалось, чтобы она оставалась дома? Ради разгадки смысла происходящего я готов был пожертвовать своими полковничьими погонами. Впрочем, ладно, полиция, надо надеяться, окажется более проницательной, чем полковник американской армии.
Медленно тронувшись, я стал постепенно набирать скорость и почувствовал, что мало-помалу нервы мои расслабляются. Всегда, когда я был в дурном расположении духа, езда на машине успокаивала меня. Шины громко шуршали по мокрой брусчатке, а мотор работал так ровно, что я едва слышал его. С той поры, когда я ездил в морг, движение стало еще меньше. Зато почти во всех домах горел свет. Вдоволь наевшись и напившись, люди дожидались полночи, чтобы потопать ногами, что называется танцами, и при этом пообжиматься. Старый год закончится через час. Несмотря на весьма специфический характер моих забот, я не мог не вспомнить Бродвей в это же время, с его гигантской рекламой сигарет «Кэмел» и треугольным зданием редакции журнала «Таймс», освещенным, как новогодняя елка. Во мне остро вспыхнула ностальгия по шумной толпе, осаждавшей бродвейские кинотеатры, казино и бары. Я вспомнил заведение Джека Демпси[1], где на стенах висели фотографии славных чемпионов по боксу. Мысленно увидел громадную стойку б форме подковы, на ее краю стоял телевизор, в его экран уставились молчаливые парни, медленно жующие чуингам; увидел самого Джека, его здоровенную башку, очки с толстыми стеклами, его уши, похожие на цветную капусту. Однажды, несколько лет тому назад, я зашел в этот бар с одним приятелем. Это было как раз накануне Нового года. И среди шумной толпы веселых завсегдатаев бара приятель начал рассказывать мне о Париже, причем с такой тоской и нежностью, что именно тогда у меня родилась мечта встретить Новый год в столице Франции.
Вспомнив этот случай, я улыбнулся. Странная встреча Нового года! В заведениях, расположенных на Елисейских полях, уже начали раздавать серпантин и бумажные колпаки, а полковник Уильям Робертс в это время кружит по хмурому предместью Парижа в поисках оставленного черного «мерседеса». Я поступил более чем глупо, вмешавшись в это дело. В конце концов, разве я не иностранец? Проезжая мимо заводской стены, я прочитал надпись, сделанную по кирпичу: «Ю ЭС гоу хоум!»
Хороший совет.
Когда я попал на ту улицу, у меня сжалось сердце. Вечером она выглядела по-другому: казалась гораздо шире, уходящей в бесконечность. Сейчас ее светофоры были переключены на желтый свет. Они образовывали на всем протяжении улицы словно бы елочную гирлянду, обозначив ею гибкое течение автомобильной артерии. Сначала улица слегка спускалась вниз, затем плавно поднималась к новым ярко освещенным домам.
Поскольку я ехал тогда в обратном направлении, мне было не очень понятно сейчас, где находится
Вдоль тротуаров тянулись припаркованные легковые автомобили. Но среди них я не видел «мерседеса» Массэ. Кстати, была ли это его машина? Если следовать гипотезе Салли, Жан-Пьер Массэ мог воспользоваться машиной того человека, который сопровождал его.
Я поехал дальше, миновал ложбину и поднялся к островку новых домов, сиявших ярким светом, что делало их похожими на какой-то сказочный город.
И вдруг слева я заметил церковь. Значит, я проскочил роковой перекресток. Развернувшись, я поехал в сторону Парижа. «Мерседеса» не было видно. Вывод: мы с Салли правы. Когда Массэ бросился под мою машину, он был не один.
Я проехал светофор, и неожиданно — мне даже подумалось, что это галлюцинация, — перед глазами у меня оказался «мерседес». Он стоял сразу за перекрестком, черный, неподвижный, как ужасное чудовище, впавшее в зимнюю спячку. Какого черта я проглядел его? Но, увидев круглую табличку, обозначавшую автобусную остановку, я все понял. Машина стояла в десяти метрах от остановки, и, когда я проезжал здесь минуту назад, автобус заслонил ее от меня.
Я остановил свой «олдсмобиль» за черной машиной, прямо на переходе. Волнение мое было не меньше, чем тогда, когда я входил в квартиру Массэ. Я вторгался в чужую личную жизнь. Ступив на асфальт, я ощутил себя не в своей тарелке. Когда сидишь за рулем автомобиля, мир кажется тебе иным, чем пешеходу. Чтобы понять его, надо почувствовать под своими ногами землю. Воздух был свеж, ночной ветер обжигал мне лицо своим ледяным дыханием. Здешняя тишина была другой, чем на бульваре Ричарда Уоллеса: не так величественна, но более зловеща. Я посмотрел на жирную землю газона, на бордюр тротуара, отбрасывающий черную тень… Пять часов тому назад здесь погиб человек. Подумать только, этот богач, живший в роскошной квартире рядом с Булонским лесом, скончался в бедном городском предместье!
Массэ вел активную жизнь современного человека. Он любил, строил дома, играл в теннис, пил виски, читал книги, покупал машины, не зная, что где-то в Нантере его уже ожидает какой-то бордюрный камень, неотвратимый, как черта под колонкой цифр. Именно сейчас я прочувствовал, что значит слово «рок».
Стекла «мерседеса» запотели, внутри ничего не было видно. Я взялся за ручку дверцы. Имел ли я право открывать брошенную машину?
Когда дверца открылась, в кабине зажегся свет. Белый, почти больничный свет, он осветил всю машину: мягкие сиденья, обитые серой тканью, хромированные приборы на черной приборной доске.
Я уселся за руль. Это произошло совершенно бессознательно, я и сам не понял, зачем это сделал. Может быть, мне на ум пришла наивная мысль, что, оказавшись на месте Массэ, я смогу проникнуть в тайну, связанную с его смертью? Ведь тайна-то была! Туман ее застилал для меня весь этот вечер 31 декабря, начиная с той поры, когда супруг Люсьенн поставил свою машину рядом с автобусной остановкой. Почему он остановился именно здесь? Он собирался навестить кого-то или следовал чьему-то приказу?
Свет в магазине электротоваров был погашен, металлическая решетка защищала выставленные на витрине телевизоры, их погашенные экраны мерцали молочно-белым светом. Шатаясь, прошел пьяный. Он прятал руки в карманах своего расстегнутого пальто и орал во всю глотку песню.
Я открыл «бардачок», при этом внутренность его осветилась. Там обнаружилось несколько дорожных карт, новая автомобильная свеча, водительские перчатки, счета за гараж, выписанные на имя Массэ, прибор для измерения давления в шинах и электрическая лампочка.
Из всего этого хлама только счета за гараж представляли какой-то интерес. Я спрятал их в карман, как настоящий детектив. Расследование по поводу смерти человека, которого я сам убил! Уж чего-чего, а мрачного юмора в этой истории было предостаточно.
Я исследовал передние и задние сиденья, но ничего не обнаружил. Мне оставалось только отправиться в комиссариат. Я взглянул, на месте ли ключ зажигания. Его там не было. Наверное, прежде чем выйти из автомобиля, Массэ взял его. Значит, он не пытался поспешно скрыться, как
Когда я выбирался из машины, то фуражкой зацепился за верх дверного проема, и она упала на пол. Нагнувшись за ней, я обнаружил под передним сиденьем коробку. Случай! Хотя, скорее нет — судьба. Не произойди этого незначительного события, возможно, дело Массэ так бы и осталось для меня загадкой.
Эта деревянная коробка была размером с ящичек для сигар. Вытащив ее из-под сиденья, я удивился, что она влажная снизу, а с углов даже капает. Там, где она стояла, натекла маленькая лужица. Закрывалась коробка на простой медный крючок. Подняв крышку, я не сразу понял, что же там внутри. Коробка до краев была заполнена пробковой стружкой. Раздвинув ее пальцем, я сообразил, что это — своеобразная упаковка, сохраняющая холод, подобная той, которую используют уличные торговцы мороженым. Под пробковой стружкой я обнаружил маленький целлофановый пакет, в котором лежала пустая стеклянная ампула, оба ее конца были отрезаны; рядом находилась аптечная пилочка из голубоватой стали.
Что означала эта пустая ампула? Почему ее так тщательно сохраняли, даже вместе с отпиленными обломками? Во всей этой истории одна тайна следовала за другой. И всякий раз, когда я надеялся получить какое-то объяснение, я натыкался на новый знак вопроса.
В конце концов я вытащил из коробки цинковый бачок, который есть в любом холодильнике. В его пластиковых углублениях еще сохранились кубики льда, ко большая их часть растаяла, несмотря на специальную упаковку.
Я долго исследовал свою странную находку, но так и не понял, что же она означала. В автомобиле эти кубики льда казались совершенно ненужными. Поставив бачок обратно в стружки, я решил взять коробку с собой. Несколько стружек упало на сиденье, я смахнул их рукавом.
Жан-Пьер Массэ мог улыбаться в морге: сложную задачу задал он мне, прежде чем уйти на тот свет.
Поставив коробочку рядом с собой на сиденье «олдсмобиля», я задумался, как встретит меня в комиссариате дежурный полицейский. Я понимал, насколько бессвязным покажется мой рассказ здравомыслящему человеку. Парень может решить, что над ним просто издеваются. К тому же бульвар Ричарда Уоллеса не входит в район, обслуживаемый этим комиссариатом.
Но, по крайней мере, подвел я итог своим размышлениям, инспектор сможет дать мне полезный совет.
Прежде чем тронуться, я взял сигарету из пачки, прикрепленной к приборной доске. Это была первая моя сигарета за весь вечер. Пока нагревалась встроенная зажигалка, я рассеянно всматривался в мертвую перспективу улицы. Вдали сверкал Париж. Свет из окон, отражаясь от мокрой мостовой, рикошетом уходил в небо.
Один из последних сегодняшних автобусов с тяжелым гулом танковой колонны приближался со стороны Парижа. Он остановился на противоположной стороне улицы.
Едва автобус затормозил, как кондуктор дал сигнал ехать дальше. Зеленое чудовище, совершенно пустое, с лязгом и стоном тронулось. Мгновение назад его оставил последний пассажир. Вернее, пассажирка. Женщина в элегантном леопардовом манто быстрым шагом пересекла улицу.
Странно было видеть ее совсем одну посреди пустынной ночной улицы. Я сразу же узнал ее, словно давнюю знакомую. Я мог безошибочно утверждать, что передо мной Элен, кузина мадам Массэ, я видел, как она выходила из квартиры в сопровождении горничной.
Слабый щелчок означал, что зажигалка нагрелась, но я и не подумал воспользоваться ею. Моя сигарета так и осталась незажженной. Я смотрел, как красивая брюнетка элегантной походкой манекенщицы — ровным, хорошо рассчитанным шагом — направляется ко мне. Однако, не обратив на меня никакого внимания, она подошла к машине Массэ. Я увидел, как, раскрыв сумочку, она достала из нее связку ключей. Затем села в «мерседес», и через несколько секунд из выхлопной трубы вылетел белый дымок.
Какую роль играла Элен в этом деле? Как она могла узнать, где находится автомобиль, откуда у нее ключи от него? Новые вопросы — новые загадки…
«Мерседес» медленно отъехал от тротуара. Если я хотел рассеять тьму, еще более сгустившуюся над этим делом, мне не следовало терять кузину Люсьенн из виду. Наконец-то у меня появился хоть какой-то след! И я, в свою очередь, тронулся, естественно, выдерживая дистанцию, потому что «олдсмобиль» с откидывающимся верхом не лучшая машина для слежки. Я полагал, что девушка в леопардовом манто направится в Париж, но на следующем перекрестке она свернула налево.
Я притормозил, чтобы дать ей возможность оторваться от меня, чувствуя, что моя огромная белая машина заполнила собой все ее зеркало заднего обзора. На широких улицах мое преследование еще могло остаться незамеченным, но в переулках мой автомобиль уж слишком бросался в глаза. Для Франции он был непомерно велик.
Через несколько сот метров «мерседес» выехал на тройную развилку. Девушка поехала по средней улице. Потушив фары своей машины, я сбавил газ. Красные задние огни автомобиля Массэ светились передо мной, мы ехали друг за другом по грустной улочке с маленькими домами. На перекрестке девушка затормозила, и я понял, что она колеблется, какую дорогу выбрать. Элен высунулась из окна «мерседеса». Затем она повернула направо, на уютный бульвар, тротуары которого были обсажены акациями. Она тащилась со скоростью похоронной процессии, из чего я сделал вывод, что скоро мы приедем на место. Действительно, несколько мгновений спустя «мерседес» затормозил. Элен остановилась в темном месте улицы. Фонари здесь были почему-то довольно редки. Вообще этот квартал, уж не знаю почему, напоминал мне провинциальный городок. Хотя это было уже не предместье.
Я думал, что сейчас Элен выйдет из машины. Но она оставалась сидеть за рулем, только выключила фары. Я стоял в сотне метров от нее; также в темноте.
«Мерседес», казалось, дремал. Сквозь запотевшее заднее стекло я смутно различал силуэт Элен. Этот же пар на стекле мешал ей заметить меня. Я мысленно похвалил себя за то, что выключил фары.
Время шло, девушка все не выходила из машины. Ждала ли она кого-то? Похоже, что да. Она поставила свой автомобиль у серой стены, ощетинившейся поверху бутылочными осколками. Я по-прежнему сжимал в зубах сигарету, но она была вся разлохмачена, потому что, следуя за «мерседесом», я не переставал грызть ее. Проехали мы совсем немного. От перекрестка, где произошел несчастный случай, до этого маленького пригородного бульвара было не больше двух километров. Я терпеливо ожидал продолжения событий. Что-то обязательно должно было произойти! Иначе зачем же Элен вернулась за машиной Массэ?
Она ли была с ним в тот момент, когда произошла трагедия? Когда я появился на бульваре Ричарда Уоллеса, Элен выходила из квартиры. Ей вполне могло хватить времени вернуться туда с места происшествия, пока я давал показания в комиссариате. И все же эта версия маловероятна.
Если б она была свидетельницей происшествия, она бы наверняка узнала меня, когда мы столкнулись у дверей квартиры. Но я запомнил ее абсолютно безразличный взгляд, которым она удостоила полковника американской армии, выходя на лестничную площадку. Она как бы посмотрела сквозь меня.
Взъерошенная собака пробежала по тротуару с серьезным видом, принюхиваясь к стенам. Остановилась, затем продолжила свой бег, как будто точно знала, куда направляется.
Чего же ждала Элен? Стекла моего «олдсмобиля» тоже начали запотевать. Время от времени я протирал ветровое стекло тыльной стороной ладони. Бросив в пепельницу разлохмаченную сигарету, я взял новую и наконец закурил.
Это ожидание безумно смущало меня. У Элен, безусловно, был сообщник, или, скорее, она сама была сообщницей этого человека, который старался испортить жизнь семейству Массэ. А уж он-то был рядом с архитектором, когда все случилось.
Затем он потихоньку сбежал и… Нет, хватит придумывать новые версии. Если бы Салли была сейчас здесь, у нас бы наверняка возникли дополнительные гипотезы, но один я не чувствовал в себе достаточно сил. Я мог только ждать и наблюдать. Я был всего лишь внимательным свидетелем, ожидающим продолжения событий…
Колокол на ближайшей часовне пробил половину одиннадцатого. Недалеко от того места, где я стоял, находилась небольшая вилла из известняка, там вовсю веселились. Пьяный смех то и дело долетал до меня. В какой-то момент гости с истеричными криками принялись хлопать в ладоши, отбивая ритм.
Интересно, а как там дела у Фергюсонов? Наверное, мои малыши уже спят на матрасах, постеленных прямо на полу в комнате старшей дочери Фергов… Салли оберегает сон Люсьенн, вздрагивая при малейшем шуме. А я сижу здесь, в засаде, на незнакомой улочке, прислушиваясь к пьяным гулякам. Подумать только, что мы целых две недели готовились к встрече Нового года! Еще сегодня в шесть часов вечера я, счастливый, ехал по городу с корзиной, полной подарков!
Какая-то явно до безумия напившаяся женщина вопила, хлопая по столу, заставленному посудой.
— Он будет петь! Он будет петь! Он будет петь!
Ей хором вторила вся компания:
— Он будет петь! Он будет петь!
Я завидовал им. Мне было холодно и печально. Гуляки, перестав отбивать ритм, зааплодировали, а затем какой-то, без сомнения, пожилой человек затянул дребезжащим голосом меланхолическую песенку.
Между тем Элен по-прежнему не выходила из «мерседеса». Боже мой! Чего же она ждет у этой длинной серой стены? Бутылочные осколки вспыхивали под светом фар редких автомобилей.
Покончив с одной сигаретой, я закурил другую, потом третью… От дыма щипало глаза. Я никогда много не курил; стоило мне выкурить четыре или пять сигарет подряд, как меня начинало тошнить. Нажав на кнопку, я опустил боковое стекло, оно бесшумно скользнуло вниз. Старческий голос зазвучал более сильно, более явственно. Он затянул новую песню.
Я сгорал от желания кинуться к «мерседесу», властно усесться рядом с Элен и бросить ей в лицо:
— Ну-ка, выкладывайте все, да поживее! Я должен все знать!
Потому что ключ от всех загадок был у нее. Она знала, зачем была послана пневматичка Люсьенн Массэ. Внутренний голос подсказывал мне, что ее написала именно Элен. Разве она не работала бок о бок с Жан-Пьером? Ведь она являлась его помощницей! У нее было достаточно времени, чтобы узнать его почерк и потренироваться в его воспроизведении. Она знала причину этих кошмарных телефонных звонков! Она знала, что означает коробочка с пробковой стружкой…
Прошло еще четверть часа. Старичок с надтреснутым голосом явно изнемог и закончил свое пение. Но он был награжден громом аплодисментов. Теперь пришла очередь петь маленькой девочке. После каждого куплета она запиналась и ждала, пока взрослые подскажут ей слова. По противоположному тротуару прошла, нежно обнявшись, парочка. Они останавливались на каждом шагу, чтобы поцеловаться. Я полагал, что скоро появится какой-то человек и подойдет к «мерседесу». Этот человек и будет мистером X. Всякий раз, как на бульваре возникала мужская фигура, я протирал стекла и напряженно таращил глаза. Но, горбя под снова зарядившим мелким дождем спину, человек проходил мимо машины Элен.
Скоро должна была наступить полночь. Впервые после нашей свадьбы я не обниму Салли в первую секунду Нового года. От этой мысли мне стало так тяжело, что я с трудом удержался, чтобы не бросить все и не вернуться в дом Массэ.
Элен было не занимать терпения. Насколько я мог видеть через зеркало заднего обзора машины, она даже не шевелилась. Посади за руль «мерседеса» манекен, он бы не мог быть более неподвижным. Может быть, она заснула? О том свидетельствовала ее поза: Элен слегка наклонилась набок, привалившись левым плечом к дверце. Она появилась из позднего пустого автобуса подобно персонажу из сказки, да и сейчас в ней было нечто неправдоподобное.
В конце концов, я начал сомневаться в ее существовании. Я слишком много выкурил, мне жгло глаза. Временами голову клонило вниз, как бывает, когда засыпаешь от усталости. Тогда мне казалось, что я падаю в пропасть, и я ощущал резкую головную боль. Уверенности, что девушка в леопардовом манто заснула, у меня не было, а вот сам я чувствовал, что вот-вот засну. Капли дождя через открытое окно короткими очередями били мне в лицо, но и этот душ не взбадривал.
Шум, доносившийся с виллы, сделался похожим на ровный морской гул, я уже не различал голосов. Все смешалось, растворилось в безжалостном дурмане дремы. На часовне пробило полночь. Вздрогнув, я принялся отсчитывать последние секунды уходящего года. При счете двенадцать я вздохнул:
— Счастливого Нового года, Салли!
Я показал себя отъявленным негодяем, вытащив жену от Фергюсонов. Теперь она сидела одна в чужой квартире, где ей было страшно, и прислушивалась к стонам пьяной женщины! Милая моя бедняжка Салли!..
Впереди, однако, что-то произошло. Элен открыла дверь, при этом в кабине зажглась лампочка, и в ее свете я увидел, как показалась прекрасная нога в туфле на высоком каблуке и нерешительно ступила на тротуар. Неуверенность была во всех движениях девушки, как обычно у человека, слишком долго сидевшего в одной позе. Дверь захлопнулась, и машина снова погрузилась во мрак. Сделав несколько шагов по узкому тротуару, дойдя до уличного фонаря, Элен подняла рукав манто и взглянула на часы. Я совершенно машинально поступил так же. На часовне прозвонили позже, чем следовало: было пять минут первого.
Элен пошла дальше по слабо освещенному бульвару. Ее острые каблучки звонко стучали по асфальту. Радуясь, что могу размяться, вылез, в свою очередь, из машины и я. Мы шли вдоль светящихся окон домов, и из каждого доносились крики, смех, песни, музыка, которую передавали по телевизору. Один и тот же шум сопровождал нас от дома к дому. Шум встречи Нового года. Франция. Одно из предместий Парижа…
А на Бродвее… Да, но на Бродвее полночь еще не наступила. Там люди еще покупают новогодние подарки, там только готовятся к Новому году, а здесь праздник в самом разгаре. Я был поражен этой мыслью. Эффект равнотекущего времени почудился мне такой же ирреальной шуткой, как все дело Массэ. Я находился одновременно здесь и на Бродвее, но время здесь и там не совпадало, и я почему-то не мог смириться с подобным. Все мое существо инстинктивно сопротивлялось, не хотело принимать этот элементарный закон географии…
Элен пересекла маленькую улочку — и вдруг исчезла. Почуяла мою слежку? Вместо того, чтобы броситься на ее поиски, я остановился. Может быть, она скрылась в тени дома, чтобы посмотреть, что я буду делать? Я растерялся.
Но любопытство победило, я двинулся за ней и пересек улицу. И сразу моему взору открылся широкий портал в высокой стене, створки ворот были распахнуты настежь. Я увидел двор, засыпанный гравием, и два тщательно подстриженных платана. В глубине двора возвышалось высокое четырехэтажное здание в стиле построек Иль-де-Франс, с черепичной крышей и лепкой над окнами. Странное дело: стекла во всех окнах были матовыми. Широкое довольно вычурное крыльцо вело к двойной двери оригинальной ручной работы, ее освещал яркий фонарь. Во дворе стояло несколько машин. Очевидно, здесь проходил какой-то прием. И, наверное, Элен была приглашена на него. Она ждала кого-то, но этот кто-то (по всей видимости, мистер X) не пришел на встречу, и девушка решилась отправиться на прием одна. Только за каким чертом, чтобы добраться сюда, она взяла брошенный «мерседес» Массэ?
Конец моим колебаниям положила вышедшая из дома Элен. На мгновение фонарь над дверью осветил ее ярким светом. Кузина Люсьенн действительно была очень красивой женщиной, и, глядя на нее, я прекрасно понимал, почему она возбудила ревность мадам Массэ. Чтобы не оказаться замеченным, мне пришлось броситься на соседнюю улочку. Элен прошла в двух метрах от меня. Она шла быстрее, чем прежде. Я был взбешен тем, что оказался в такой неудобной позиции. Я не мог кинуться к своей машине, потому что Элен находилась между «олдсмобилем» и мной! А из-за моей чертовой военной формы она не могла не опознать меня. Мне пришлось ждать, пока она доберется до «мерседеса».
«Мерседес» вихрем сорвался с места. Когда Элен проносилась мимо меня, свет уличного фонаря осветил ее лицо, и я поразился, до чего оно было напряжено. Разбрызгивая грязь, «мерседес» помчался дальше. Я сломя голову пустился к собственной машине, но когда, наконец, уселся за руль, машина Массэ уже скрылась из виду. Поскольку некоторое время я находился к ней спиной, мне было неизвестно, куда она поехала. Это привело меня в полную ярость.
На всех парах я пустился на поиски Элен, притормаживая у каждого перекрестка, чтобы оглядеться, но нигде не видел огней «мерседеса». Я рыскал вокруг этого квартала на своей громадной машине как сумасшедший. Но тщетно. Я потерял Элен. Чтобы найти ее, мне оставалось лишь одно: вернуться к дому, из которого она только что вышла, и спросить о ней там. Это мне совершенно не улыбалось, но другого выхода я не видел.
Однажды ночью в одном из южных штатов (по-моему, это было в Миссисипи) на пустынной дороге у меня кончился бензин. С пустой канистрой в руках я обежал несколько километров в поисках горючего. В конце концов я оказался у большого дома, выстроенного в колониальном стиле, с перистилем, чьи колонны в лунном свете походили на греческие руины. Я позвал хозяев, но никто не отозвался. Подойдя поближе, я обнаружил, что дом пострадал от пожара. Остался только его величественный фасад. Внутри дом был пуст, как гнилой орех. Потом он снился мне несколько ночей подряд.
Дом, к которому я направлялся, заставил меня вспомнить об этой истории. Несмотря на свет и автомобили во дворе, особняк производил впечатление пустого. Мне казалось, что за дверью я найду лишь обломки рухнувших перекрытий.
На двери было два звонка. Эмалированная табличка под одним из них гласила: «Ночной звонок». Я нажал кнопку, но звонка не услышал. И все же послышался шум шагов, дверь приоткрылась, и появилась женщина, которую я меньше всего готов был увидеть здесь: монахиня. Она была молода, свежа, одета во все белое, на ней были очки в золотой оправе, а на шее висел серебряный крест.
— Что угодно месье? — спросила монахиня, близоруко прищурившись. Она явно пыталась понять, что за форма на мне. Мое удивление было не меньшим, чем ее.
— Я… я прошу прощения, мадам… э-э-э… сестра. Можете вы сказать мне, что это за дом?
Она была первым человеком, с кем я говорил в новом году. Хотелось бы надеяться, что последующие триста шестьдесят пять дней мне не придется так заикаться.
— Но… Это клиника Святой Жанны д’Арк.
Это была клиника!
Заглянув за чепец монахини, я действительно увидел просторный холл, выложенный белой плиткой, и запах внутри был тот же самый, что и в больнице Нантера.
— Ах, вот как! Ладно…
Она ждала от меня новых вопросов, пребывая в явной уверенности, что я слишком бурно встретил Новый год.
— Сожалею, что беспокою вас, сестра, но дело в том, что совсем недавно здесь побывала молодая брюнетка в леопардовом манто.
Женщина остается женщиной, даже если она и монахиня:
— Ах! Значит, это был леопард!..
После чего она покраснела и добавила чуть поспешно:
— Да, действительно, месье, но почему вы спрашиваете о ней?
— Не могли бы вы сказать мне, что хотела эта дама?
— Она искала одного человека.
— Кого?
Монахиня колебалась. Мое появление казалось ей подозрительным, она чувствовала, что за этим стоит какая-то драма.
— Умоляю вас, сестра, это очень важно.
— Вы англичанин?
— Американец. Вы раньше знали эту женщину?
Чтобы успокоить монахиню, я на ходу сочинил самую нелепую байку:
— Она несколько не в своем уме, и я боюсь, как бы она не выкинула какую-нибудь глупость.
— О! Бедняжка!
— Так о ком же она справлялась?
— О некоем Жан-Пьере Массэ.
— Не может этого быть! — невольно пробормотал я.
— Именно так, месье, уверяю вас!
Монахиня в белом покачала головой, крылья ее чепца прорезали воздух, подобно крыльям летящей над волнами чайки.
— С вами все в порядке, господин офицер? Вы так побледнели!
— Нет, я…
От удивления я на мгновение потерял самообладание. Честное слово, в эту ночь все сошли с ума! Итак, Элен возвращается на место происшествия за машиной Массэ, следовательно, она в курсе его гибели. Затем она чего-то ждет битый час в двухстах метрах от клиники, прежде чем отправиться туда справиться о Массэ! А может быть, я сошел с ума и уже несколько часов просто брежу? Элен в леопардовом манто, Люсьенн Массэ, несчастный случай, «мерседес», молчание в телефонной трубке, письмо, полученное по пневматической почте, монахиня — может быть, все это персонажи и декорации удивительной сказки?
— А что она конкретно спросила вас, сестра?
— Она спросила, не привозили ли вечером человека по имени Жан-Пьер Массэ, архитектора по профессии, пострадавшего при несчастном случае.
— И что же?
— Конечно, я ей ответила, что такой человек сюда не поступал. Но она так настаивала, что я проверила по журналу. Но она по-прежнему не верила мне и захотела сама взглянуть на записи. И тогда я действительно подумала, что ее поведение не совсем нормально…
Мужчин больше манит логика, чем сверхъестественное. Я сразу принялся строить новые предположения: после того как произошел несчастный случай, мистер X спросил, куда отвезут тело. Его ввели в заблуждение, сказав, что Массэ отвезут в клинику Святой Жанны д’Арк. В карманах мертвеца находилось нечто, что мистер X хотел заполучить любой ценой. Эту задачу он поручил Элен. Как родственница Массэ она могла потребовать, чтобы ей показали труп.
Все сходится. В мою схему не укладывалось только ожидание в «мерседесе».
— А затем, сестра?
— Затем… да ничего! Она пришла в ужас и ушла, даже не попрощавшись со мной. Не хотите ли выпить стаканчик?
— Нет, спасибо. Спокойной ночи, сестра.
Развернувшись, я двинулся по ступеням вниз, обратив наконец внимание на то, что большинство машин, стоявших во дворе, были машинами «скорой помощи». На задних дверях были нарисованы синие кресты. Монахиня не ушла с крыльца, и я, пока добирался до своего автомобиля, чувствовал на себе ее взгляд.
Захлопнув за собой дверцу, я произнес вслух:
— А что теперь? В полицию?
Да, именно так. Но я не сожалел, что не отправился туда раньше: время не было потеряно впустую, мне удалось выяснить массу вещей. Правда, я по-прежнему не понимал, как все эти собранные мной удивительные факты согласуются между собой, но пусть уж в этом разбираются полицейские! Странное дело, бродя в самой гуще тумана, я вновь обретал уверенность. Непостижимо.
Внутри «олдсмобиля» пахло табачным дымом, и я включил вентилятор, затем радио. Транслировали новогоднее шоу, передача шла из одного модного ночного заведения. Зрители, судя по всему, не скучали.
Комиссариат я разыскал с большим трудом. После несчастного случая дорогу мне показывал полицейский, а я был в таком состоянии, что не обращал никакого внимания на улицы, по которым мы ехали. Но все-таки я добрался до нужного мне здания.
Оно было погружено во тьму, и большинство дверей заперто. Однако из-за одной двери доносились голоса. Светящаяся голубоватым светом надпись гласила: «Дежурная часть». Я вошел. Большое грязное помещение было похоже на берлогу. Несколько полицейских играли в карты, попивая при этом кофе прямо из горлышка термоса.
Мой приход раздосадовал их. Старший, высокий тип с волосами, росшими у него едва не из надбровных дуг, спросил меня:
— В чем дело?
— Комиссариат закрыт?
— А что, вы думали, он будет работать всю ночь?
— Я думал, что дежурный…
— Начиная с определенного часа, дежурства нет. Что вы хотели?
Я почувствовал, что любая моя просьба будет встречена им враждебно, и предпочел ретироваться.
— О! Ничего не поделаешь, я зайду завтра.
— Завтра — праздник! И потом, завтра…
Он показал на висевшие на стене часы:
— …Это уже сегодня.
Его смех был так же отвратителен, как визг трамвая на повороте. Я вышел, отдав ему честь.
Дверь еще не закрылась за мной, когда один из полицейских подобострастно сказал своему начальнику:
— Ну, ты его и отбрил, этого офицера-америкашку!
Ответа старшего я не расслышал, но по его тону и смеху, последовавшему затем, было понятно, что там как следует прошлись по адресу всей армии США.
Поскольку мой визит в полицию оказался безуспешным, я решил все бросить и ехать к Салли на бульвар Ричарда Уоллеса. Консьержка должна уже была возвратиться из своих ночных странствий, и я надеялся, что она не очень бурно отпраздновала Новый год и сможет быть мне полезной.
Часы показывали половину первого, движение транспорта прекратилось. Это был рубеж ночи: время, когда заканчиваются спектакли, а гуляки отправляются поужинать в ресторан. Покачиваясь, шлялись по тротуарам пьяные. Кто-то пел, другие подтягивали, и собственное пение ужасно веселило певцов.
Куда делась Элен? Встретилась ли она с мистером X? Что с машиной Массэ? Все эти вопросы не давали мне покоя. Но из тысячи таких вопросов особо занимал меня вопрос о «мерседесе». Я не мог понять, зачем девушка отправилась за машиной своего… кузена, скажем так. Этот поступок казался мне нелогичным и неосторожным. Или же, наоборот, данное действие соответствовало некоему четкому плану? Чертова машина играла какую-то существенную роль в этой истории. Но какую?
Резко затормозив, я остановился у решетки неизвестного мне сада. Я вспомнил о счетах за гараж, найденных в бардачке «мерседеса». Вытащил их из кармана, где они совершенно смялись, и прочел «шапку». Во всех фигурировал один и тот же гараж, находившийся на проспекте Нейи. Неподалеку от дома Массэ.
И я отправился по адресу, указанному на квитанциях. Гараж занимал целый блок домов и был многоэтажным. Это оказалось действительно большое заведение: с выставочным залом для новых машин, ремонтными мастерскими, станциями техобслуживания и магазинами сопутствующих товаров. И у него имелось одно существенное преимущество перед комиссариатом: его дежурный работал всю ночь! Когда я остановился, из стеклянной будки появился маленький хилый человечек, униформа на котором так и болталась.
От бессонной ночи его глаза покраснели, а щеки заросли щетиной. Казалось, ему было тяжело тащить свою кожаную сумку.
Прежде чем обратиться к человечку со своими вопросами, я позволил ему залить мне полный бак бензина: я надеялся, что хорошие чаевые приведут его в нужную форму. Но за три монеты, каждая по сто франков, был удостоен лишь легкого кивка.
— Скажите, вы здешний ночной сторож?
Он бросил на меня злобный взгляд.
— Ну и что из этого?
— Вы знаете Жан-Пьера Массэ?
— Архитектора?
— Да.
— Знаю.
— Он здесь обычно ставит свою машину?
— Когда возвращается…
Ну и что мне давали полученные сведения? Я выяснил у сторожа все, что тот мог мне сказать: он знает Массэ, и Массэ ставил свою машину в этот гараж. Ну и что? Что нового в этой информации? Я строил иллюзии, а на деле… но может быть, мой инстинкт, направляя меня сюда, не ошибался?
— Он до сих пор не вернулся? — спросил я.
— Нет. Он живет на бульваре Ричарда Уоллеса, а там можно без опаски оставлять тачку на ночь.
— А прошлой ночью он ставил ее в гараж?
— Возможно.
Информация была нулевой. Но мое подсознание, пусть даже с легким опозданием, продолжало работать, мне подумалось, что, может быть, когда Массэ днем забирал отсюда свою машину, вместе с ним был мистер X… Но ночной сторож не мог, конечно, подтвердить или опровергнуть это.
Мои расспросы, похоже, заинтриговали сторожа, и он смотрел на меня, как глядел бы таможенник на туриста, разъезжающего на машине из чистого золота.
— Интересно, — проговорил он. — А почему вас так интересует все это?
— У меня есть причина.
— Вы американец?
Говорят, что французы — картезианцы, то есть должны верить тому, что видят, но с тех пор как я живу во Франции, по меньшей мере человек двадцать спрашивали меня, не американец ли я, хотя на мне всегда американская военная форма.
— Самый настоящий американец! — в сердцах ответил я. — Мой отец был американцем, мой дед был американцем, а также мой прадед. Поверьте, у американцев редко бывают прадеды американцами.
Мой эмоциональный ответ обескуражил его, но не так-то просто было сломить этого человечка. У него имелись собственные мысли, и — что более важно — в них прослеживалась определенная логика.
— Вы служите в полиции?
— Нет.
— Вы приятель Массэ?
— Приятель на жизнь и на смерть, как говорите вы, французы!
Он внезапно улыбнулся, показав при этом редкие зубы. Затем, посерьезнев, спросил:
— С ним что-то случилось?
— Почему вы так думаете?
— Потому что, совсем недавно, его «мерседес» поставила в гараж одна дама, а не он сам, и она была в ужасном состоянии.
Я схватил сторожа за лямку его сумки.
— Расскажите-ка мне подробнее, старина! Кто-то приехал на машине Массэ?
— Да, одна девушка, но не его жена, ту-то я видел раньше.
— Когда это было?
— Минут двадцать тому назад…
— На ней было леопардовое манто?
— Да. Вы ее знаете?
— Она ушла отсюда пешком?
— Пешком, как и все люди, поставившие свою тачку в гараж.
Дама, поставившая машину Жан-Пьера Массэ в гараж, была Элен.
— В какую сторону она направилась?
— К площади Майо, кажется. Но не уверен.
Если бы я не потерял столько времени, разыскивая комиссариат, я мог бы застигнуть ее здесь! Двадцать минут! Я пришел в ярость. Какое идиотство!
Я уже хотел тронуться в сторону площади Майо, но передумал.
— Я хотел бы взглянуть на машину Массэ.
— С какой это еще радости? — заартачился сторож.
— Только одним глазком!
И я сунул тысячу франков в его сумку.
— Поверьте мне, старина, это не простое любопытство, у меня есть на то причины.
Он кивнул.
— Она стоит на первом этаже, четвертый ряд, в глубине, предпоследняя машина.
Бросить свою бензозаправку сторож не мог, но занял пост у входа в гараж, откуда и следил за мной.
Мои шаги гулко раздавались под сводами гаража, точно так же, как два часа тому назад в больничном морге. «Мерседес» стоял там, где и сказал сторож. Какую тайну мог он скрывать, прав ли я был, собираясь осмотреть машину? И если да, то что обнаружу? Я был совершенно уверен, что, если мне удастся узнать, почему Элен отправилась за автомобилем на место происшествия, почему затем поставила ее в гараж, все прояснится. Должна ли она была что-то взять в машине? Или, наоборот, положила туда что-то?
Среди сотен других машин в этом гараже черный «мерседес» был для меня особенным: он таил в себе загадку. Открыв задние двери, я тщательно обследовал эту часть машины. Не менее тщательно я осмотрел и все впереди. Все поиски оказались тщетными, в том числе и под сиденьями и в бардачке, хотя я и подсвечивал себе фонариком. Оставалось осмотреть багажник. Вытащив ключи из замка зажигания, я открыл крышку багажника. Внутренне я был готов чуть ли не к тому, чтобы обнаружить там труп. Если бы так случилось, я бы не моргнул и глазом — настолько возможным казалось мне в этом деле все что угодно. Да только багажник был пуст. Кроме запасного колеса и сумки с инструментами, там ничего не было. Ничего!
Раздосадованный своей неудачей, я вставил ключи обратно в замок. И в этот момент я увидел.
Я обнаружил коробочку, набитую пробковой стружкой, благодаря тому, что упала моя фуражка; на этот раз, помня о той незначительной неприятности, я держал голову прямо — и все увидел. По ветровому стеклу, прямо за рулем, бежали три буквы и четыре цифры — номер телефона: ЭТУ 13–61.
Надпись была сделана губной помадой. С какой целью? Для чьих глаз она предназначалась? Переписав номер телефона на клочок бумаги, я задумался. По всей вероятности, писала Элен. Хотела ли она запомнить этот номер, или это было послание, адресованное мистеру X? Если верным было второе предположение, то, значит, мистер X должен прийти в гараж. Может быть, он должен поставить сюда свою собственную машину.
Сторож, когда я вернулся к входу, буквально пожирал глазами мои руки и карманы. Если он не обыскал меня, то лишь потому, что опасался получить прямым в челюсть.
— Успокойтесь, — буркнул я. — Я ничего не взял. Скажите-ка, телефонная станция ЭТУ, это — площадь Этуаль?
— Конечно.
— А можно узнать адрес только по номеру телефона?
— Посмотрите в специальном телефонном справочнике. Дать вам его?
— Обязательно!
— О’кей.
Последние слова он произнес с явным желанием подкупить меня своим знанием английского языка, надеясь выудить из моего кармана еще одну купюру.
В его будке было тепло, стены выкрашены в белый цвет, рекламные календари расхваливали разные сорта масел, шин и аккумуляторов.
— Давайте поищу. Какой номер?
— Интересно! Что-то этот номер мне напоминает…
Поскольку этого «что-то» было для меня недостаточно, он решил все-таки заглянуть в справочник в желтой обложке. Прежде чем перелистнуть страницу, этот человечек кончиком розоватого языка слюнявил пальцы. Когда он, наконец, нашел то, что требовалось, в книге было больше микробов, чем адресов.
— То, что я и думал: это — отель!
— Какой отель?
— На авеню Терн. Взгляните сами.
Он протянул мне справочник, отчеркнув ногтем с траурной каемкой: отель «Ланцелот», 88, авеню Терн.
Это был типичный парижский отель средней руки. Наверное, большинство его постояльцев, снимавших комнаты помесячно, были служащие, приезжавшие в Париж, или более или менее состоятельные холостяки. Отель выглядел чистым, его внешний вид внушал доверие, а стоило зайти внутрь, как это доверие укреплялось еще больше. Все здесь было новым и светлым: свежевыкрашенные стены, мебель и занавески. За стойкой, отделанной под красное дерево, стоял лысый мужчина в хорошем костюме и аккуратно завязанном галстуке. Когда я вошел, он колдовал над коммутатором.
— Клиника Жаннен? Не вешайте трубку!
При слове «клиника» все во мне встрепенулось. Портье сунул красную фишку в углубление телефонного диска и повернулся ко мне. Он-то, несомненно, разбирался в американской военной форме, потому что проговорил с любезной улыбкой:
— Что угодно господину полковнику?
По желтоватым белкам его глаз и землистому цвету лица было ясно видно, что печень портье не справляется с нагрузками.
— Прошу прощения… Не остановилась ли у вас одна молодая женщина, брюнетка со светлыми глазами, зовут ее Элен, и она носит леопардовое манто?
Он нахмурил свои густые брови так, что они образовали над глазами прямую линию.
— Да, остановилась.
— Она сняла номер сегодня в конце дня, не так ли?
— Именно так.
— И это она звонит сейчас во все больницы и клиники западного предместья?
— Все правильно. Что-то приключилось с кем-то из ее родственников?
— Да. Я хотел бы увидеть ее.
— Сейчас, я доложу о вас.
— Не стоит. В каком номере она остановилась?
Видно было, что его одолевают сомнения. Но я взглянул на щит коммутатора. Телефон был подключен к гнезду с номером 18.
— Восемнадцатый! — выдохнул я. — Это на втором этаже?
— Послушайте, господин полковник, может быть, будет лучше…
— Да нет же!
Не обращая внимания на портье, я двинулся по лестнице с блестящими медными перилами.
Когда я постучал в дверь, она разговаривала по телефону. Я услышал взволнованный дрожащий голос:
— Жан-Пьер Массэ! Он архитектор! Несчастный случай произошел около шести часов, и…
Она прервалась, чтобы крикнуть мне «входите». Я толкнул дверь. На Элен было в высшей степени элегантное платье пастельных тонов, ярко блестела золотая цепочка. Манто валялось на кровати. Чемоданы, которые тащила горничная во время моего первого появления на бульваре Ричарда Уоллеса, неразобранные, лежали один на другом рядом с умывальником. Элен сидела на застланной кровати, при моем появлении она выпрямилась, в течение нескольких секунд продолжала держать телефонную трубку у уха, затем повесила ее.
Я закрыл за собой дверь.
— Здравствуйте, мадемуазель. Вы узнаете меня?
— Да, я вас видела…
У нее был замечательный, волнующий, слегка хриплый голос. Я никогда не встречал более ясного взгляда.
— Только никак не могу вспомнить, где.
Меня колотила нервная дрожь. На этот раз ключ от тайны был совсем близко, в этой изящной комнате, впрочем, безликой, как любой гостиничный номер.
— Мы столкнулись на лестничной площадке дома, где живут Массэ, сегодня вечером, в семь часов. Хотя… скорее, вчера вечером, потому что сейчас уже первое января.
— Кто вы?
— Полковник американской армии Уильям Робертс, я служу в штабе войск НАТО.
— А что вы хотите от меня?
— Мне нужно получить от вас кое-какие объяснения, мадмуазель.
— Но как же вы разыскали меня? — вдруг вскрикнула она.
Хотя мой визит был для нее полнейшей неожиданностью, этот вопрос не пришел ей в голову раньше.
— Я был там, на улице, когда вы приехали на автобусе за машиной Массэ.
Ее чудные глаза как будто остекленели. Этим простым сообщением я нанес ей страшный удар: значит, мне многое известно. Ситуация была в моих руках.
— Я хочу знать, почему вы ждали целых сорок пять минут перед клиникой Святой Жанны д’Арк, прежде чем отправиться туда, чтобы спросить, там ли находится Массэ! Я хочу знать, почему вы поставили в гараж машину и записали номер телефона вашей гостиницы на ветровом стекле! Я хочу знать также многое другое, но начните с этих вопросов!
Я говорил с ней жестко, и в этом заключалась моя ошибка. Хотя она и покраснела, ей все же удалось овладеть собой.
— Значит, вы шпионили за мной!
— Отвечайте!
— Вы сказали мне, что вы американец, не правда ли?
— Все правильно.
— Ну и оставайтесь им! По какому праву вы вмешиваетесь в то, что вас не касается? — И она вздрогнула, как минуту тому назад, когда спросила меня, как я узнал ее адрес. — Действительно, по какому праву?
— Есть здесь один момент, который, как мне кажется, вам неизвестен, мадмуазель, — спокойно сказал я. — Увы, это именно я стал причиной смерти месье Массэ. Подобное не дает мне никаких прав, зато накладывает обязанности. В частности, помощь его вдове.
Элен больше не слушала меня. Ее кожа внезапно стала словно прозрачной. Она собралась было поднести правую руку к груди, но та бессильно упала вдоль тела.
— Что вы сказали?
— Я сказал, что Жан-Пьер Массэ попал под мою машину. Хотя я здесь ни при чем. И все же, если бы меня там не было, он, возможно, был бы жив!
Она вскочила и бегом обогнула кровать. Я подумал, что она собирается кинуться к двери, но она бросилась ко мне, остановившись буквально в нескольких сантиметрах.
— Вы лжете! Вы лжете! Он жив! Жан-Пьер жив!
Такой реакции с ее стороны я не ожидал.
— Вы играете отвратительную роль в этой комедии, мадмуазель!
Я схватил ее за руки и сильно встряхнул. Она не сопротивлялась, а только простонала:
— Отпустите меня! Отпустите меня!
Я продолжал ее держать, и она стала более настойчивой:
— Если вы не отпустите меня, я позову на помощь!
— Кого? Полицию?
Она опустила голову.
— Вам прекрасно известно, что он мертв! Неужели вы считаете, что, сыграв роль идиотки, вам удастся выпутаться?
— Этого не может быть! Это невозможно!..
— Я ехал довольно тихо. Но при падении он ударился головой о бордюрный камень. Когда ваша пневматичка была вечером доставлена мадам Массэ (тут Элен нахмурилась), меня охватили сомнения, и я отправился в Нантер, чтобы убедиться, не произошла ли ошибка. Я видел его. Он мертв.
Отвернувшись, она зарыдала и рухнула на кровать. И я сразу вспомнил Люсьенн, как она рыдала в своей спальне. Внезапно мне стало совершенно очевидно: Элен не притворяется, она и в самом деле оплакивает того мужчину, из-за которого плакала Люсьенн. Похоже, она действительно ничего не знала о смерти Жан-Пьера. Но от этого ее поведение становилось еще более непонятным!
И тогда я поступил так же, как и с Люсьенн Массэ: я присел на кровать рядом с ее кузиной и принялся гладить Элен по голове. Я, кажется, полностью вошел в роль профессионального утешителя.
— Ну же! Ну же! Доверьтесь мне, малышка!
Теперь она лишь тихонько всхлипывала. Но вздрагивающие плечи выдавали ее горе.
— Вы можете все рассказать мне, Элен!
Правильно: хорошая идея пришла мне в голову — назвать ее по имени. Нет, действительно, актер я хоть куда.
Она слегка приоткрыла свое прекрасное лицо, залитое слезами.
— На мне форма, Элен, но это не форма полисмена.
Стоп. Она прекратила плакать. Эта девушка была покрепче Люсьенн. Из породы победительниц!
— Вы любили его? — тихо проговорил я.
Она молчала и не шевелилась.
Я убрал руку с ее головы. От нее пахло так же чудесно, как и от ее кузины, только духи были другими. Наверное, Жан-Пьер совсем потерял голову, мечась между двумя такими очаровательными созданиями.
— Я знаю достаточно много, так что можете продолжать молчать, Элен. Да вы и сами видите: мне известно даже ваше имя.
— Жан-Пьер мертв. Жан-Пьер, он…
Она вскрикнула. А может, это был стон? Стон, идущий из самой глубины ее естества? Одним прыжком она уселась на кровати с ногами и посмотрела на меня. От горя она задыхалась, как астматик во время приступа. При этом она как-то странно дергала головой, чтобы восстановить дыхание. Опасаясь, что с ней может случиться истерика, я сходил в ванную комнату, намочил полотенце и приложил его к ее вискам. Ухаживая за нею, я чувствовал, что покров тайны начинает понемногу рваться, а из-под его лохмотьев показывается подлинный облик случившегося. Так бывает, когда тает снег, и из-под него проступают клочки земли, они становятся все больше, соединяются между собой… Наконец, в каком-то озарении я понял главное. Мистером X был не кто иной, как Массэ собственной персоной. На первый взгляд подобное казалось еще более невероятным, чем все остальные версии. Но мысль об этом пришла мне в голову с такой же неизбежностью, как отправленное письмо приходит к адресату.
— Скажите, Элен, вы ведь обо всем договорились с ним, не так ли?
Она по-прежнему безучастно смотрела на меня. Я тщательно подбирал нужные слова, мне следовало быть начеку, прежде всего не ляпнуть чего-нибудь опрометчивого, чтобы не поломать того хрупкого подобия доверия, которое сложилось между нами.
— Я хочу сказать… я хочу сказать, что он нарочно бросился под мою машину, так?
Я чуть было не понял все тогда, когда произошел несчастный случай. Из-за взгляда, который бросил на меня Массэ. А затем я встретился с его женой, одна за другой на сцену вышли новые тайны, и я забыл об этом взгляде.
В дверь тихонько постучали. Я ничего не ответил, и дверь отворилась, за ней показался портье. Его большой нос, плохо подстриженные усы, взгляд доброго, но перепуганного человека напомнили мне карикатуры на французов, какие рисуют в американских сатирических журналах.
А я и Элен по-прежнему сидели рядом друг с другом на кровати, и он это не мог не увидеть, как и то, что я продолжал держать полотенце на зареванном лице Элен. Портье прошептал:
— Если вам что-то нужно…
— Нет, спасибо.
Наверное, он хотел бы остаться с нами, чтобы все разузнать. И ему эта ночь не подарила никаких радостей. Всю ночь он провел за стойкой, отдавал постояльцам ключи, принимал их, набирал номера телефонов…
Я сделал ему знак удалиться, и он послушно вышел из номера.
— Послушайте, Элен, теперь мне все ясно. Массэ сделал это нарочно. Он бросился под мою машину именно потому, что я ехал медленно. Правильно?
Снег заблуждений продолжал таять, на солнце появлялась твердая земля истины.
— В его намерения входило разыграть из себя пострадавшего, чтобы его отвезли в клинику, куда вы должны были отправиться за ним. Я не ошибаюсь?
Она тихонько плакала, и если даже слышала меня, то никак не показывала этого. Мешало ли горе ей размышлять? Пыталась ли она выстроить какой-нибудь план защиты, чтобы вывернуться?
Я достал из кармана пневматичку, адресованную Люсьенн.
— Это письмо он написал задолго до несчастного случая, а вы в условленный час его отправили. Здесь-то и находится ключ к отгадке, Элен: все было рассчитано заранее. Все: место происшествия, время, клиника, час, когда вы должны были отправиться за Массэ…
Я глубоко вздохнул. Резким жестом она отстранила полотенце от своего лица. Я встал и повесил фуражку на спинку кровати. Пот ручьями тек по моему лбу. Господи Боже! Никогда в жизни не испытывал я ничего подобного, никогда мне не приходилось произносить слов, требующих подобного физического усилия.
— Что вы подумали, когда монахиня сказала вам, что Жан-Пьера Массэ нет у них в клинике?
Наконец-то Элен хоть как-то отреагировала, пожав плечами.
— Вы, должно быть, подумали, что Массэ, против его воли, отвезли в другую больницу?
— Да.
Она раскололась.
Нельзя было дать ей время собраться. Я расслабил узел галстука. В этом отеле не жалели дров, в номере можно было задохнуться. Правда, для первого января погода стояла необычайно теплая, по всем нормам полагалось быть гораздо холоднее. Я не сомневался, что завтра все газеты будут писать об удивительной оттепели, какой не припомнят с тысяча восемьсот семьдесят седьмого года! Во Франции наводнения, необычайную жару или холод всегда относят к периоду между тысяча восемьсот семидесятым и тысяча восемьсот семьдесят седьмым годами, как будто именно в это время страна познала все возможные природные катаклизмы!
— Тогда вы решили поставить автомобиль в гараж, подумав, что, в конце концов, он явится за ним сам, когда выйдет из больницы. Правильно?
— Да.
— Вы записали номер телефона отеля, потому что он не знал, где вы остановились, уйдя из его квартиры?
— Да.
Молчание.
— Как это вышло? — прошептала она так тихо, как будто боялась звука собственного голоса.
— Как вышло, что я оказался в курсе стольких вещей? — Да.
— Я отправился сообщить мадам Массз о случившемся. Пока горничная провожала вас до стоянки такси, позвонили из Блю-бара, попросили приехать за Люсьенн.
— Люсьенн! — подскочила девушка.
— Извините меня, знаете, мы, американцы, очень фамильярны! Значит, я поехал туда. Мадам Массэ напилась пьяной и пыталась отравиться таблетками.
— Вот как?
— Я отвез ее домой.
Ее глаза заблестели. Я понял, о чем она подумала.
— Именно, — сказал я. — Именно я ответил вам по телефону, когда вы позвонили во второй раз.
Снова молчание! По улице прошла компания гуляк, распевая во все горло, но никак не попадая в лад.
— А она? — наконец прошептала Элен.
— Люсьенн Массэ?
— Да.
— Так что?
— Она… она не знает?..
— Нет. Я же сказал вам, что она слишком много выпила.
— У себя дома?
— Что?
— Она пила у себя дома?
— Да. А что?
Элен перестала плакать. Казалось, горе у нее сменилось тяжкой тревогой.
— Эй! Отвечайте! Почему вы спросили меня, пила ли она у себя дома?
— Что она пила?
— Виски.
— Со льдом?
— Да уж не помню. Но, черт возьми, вы ответите мне, в конце концов?.. О! Я все понял!
Я вспомнил о коробке с пробковой стружкой, о бачке со льдом, о пустой ампуле — и действительно все понял.
— Он отравил лед, лежавший в холодильнике? Так?
Элен не осмелилась ответить, но ее молчание было вполне красноречиво.
— А причина всей этой комбинации в том, что Массэ хотел убить свою жену?
— Он любил меня! — резко ответила девушка.
Для нее это служило оправданием.
— Он подменил бачок в холодильнике, поставив туда отравленный?
— Я не знаю, как сказать по-английски «синильная кислота»…
Теперь, когда все для нее было кончено, она хотела дополнить мои выводы своими откровениями. Странное дело! Элен как будто испытывала радость, признаваясь во всем. Может быть, признание приносило ей облегчение.
— Это очень сильный яд. Жан-Пьер хотел представить дело так, что произошло самоубийство. Нужно было, чтобы все случилось, пока она одна в квартире. Именно поэтому он устроил сцену и выгнал меня. Он знал, что горничная уйдет в конце дня. Чтобы образовался лед, нужно несколько часов…
— А несчастный случай был нужен, чтобы обеспечить алиби?
— Да.
— Нечего сказать, неопровержимое алиби. Вернувшись домой, он обнаружил бы свою жену мертвой. Он даже позаботился отправить ей пневматичку с просьбой дождаться его. Даже посоветовал ей выпить стаканчик!
— Это было лишним, — холодно сказал Элен, — моя кузина не питает отвращения к виски.
— А потом Массэ поставил бы настоящий бачок на место в морозильник?
— Да.
— Он выкинул бы отравленный бачок, положил ампулу с синильной кислотой, пилочку и обломки стекла рядом со стаканом, из которого пила его жена… а она была бы уже мертва в течение нескольких часов, пока он находился в больнице, а вы, как я предполагаю, на каком-нибудь приеме?
— Именно так.
— Превосходное преступление! Только… В механизм попала песчинка, и убийца погиб раньше своей жертвы!
Она закрыла лицо руками.
— Умоляю вас, не говорите так!
— Прошу прощения, но вы самая что ни на есть сучка, Элен! Значит, ваши телефонные звонки, молчание, ожидание внизу, в такси, — все это было для того, чтобы проверить, жива ли еще Люсьенн? Вроде как щупают пульс умирающего!
Я смолк: внезапно мне подумалось об ужасной, чудовищной вещи: отравленный лед по-прежнему находился в холодильнике Массэ! Совсем недавно я собственными руками приготовил стакан виски для Люсьенн. И она чуть не опорожнила его! А прежде чем уехать, я посоветовал Салли, дожидаясь меня, немножко выпить.
А Салли всегда пила скотч, разбавленный водой и со льдом!
Меня охватило страстное желание убить. Думаю, что еще чуть-чуть — и я бы свернул шею этой ядовитой змее, Элен. Салли! Моя дорогая Салли! Я сам вызвал ее от Фергюсонов… Я… Она оставила наших малышей, чтобы приехать в эту квартиру, где, я чувствовал — мы чувствовали это все трое, — притаилась смерть, и вот…
Затем на меня обрушилось состояние полной прострации. Я не мог ни двинуться, ни говорить, мысли застыли, как в летаргии. Еще немного погодя, так же внезапно, мне удалось вырваться из своего оцепенения.
— Номер телефона Массэ! Быстро! Быстро! Быстро!
Она вздрогнула.
— Но…
— Да поймите же, наконец, там моя жена.
— О! Боже мой! Звоните: Майо 58–14.
Я схватил трубку. Портье чуть задержался с ответом. Меня разрывало отчаяние.
— Слушаю.
— Срочно соедините меня… Нет, не надо.
Я вспомнил, что штепсель от телефона Массэ, оборванный мной, когда я выскакивал на улицу к приехавшей Салли, лежит в моем кармане.
Увидев, как я перескакиваю через шесть ступенек подряд, лысый толстяк, наверное, подумал, что я сошел с ума и перерезал горло постоялице их отеля. Выскочив на улицу, я бросился к своей машине.
Я повторял про себя:
— Салли! Моя Салли! О Господи! Сделай так, чтобы ей не хотелось пить! Сделай так, чтобы она ничего не выпила! Если я найду ее мертвой, я убью это чудовище, эту девку!
У Порт-Майо я чуть не протаранил такси, водитель которого наградил меня потоком ругательств. Я знал, что в Булонском лесу скорость ограничена, но на широких аллеях, превращенных дождем в каналы, где туман не казался слишком густым, выжимал сто пятьдесят километров в час.
Наконец бульвар Ричарда Уоллеса! Черные решетки, как будто выписанные тушью! Белый фасад надменного дома, в котором, возможно, уже лежат два трупа… Свет в гостиной горел. Я немного постоял у машины, надеясь увидеть за шторами милый силуэт Салли, но широкий квадрат окна был пуст, как экран сломанного телевизора.
Салли! Моя Салли! У Фергюсонов спали, наевшись до отвала сладостей и вдоволь навеселившись, наши малыши.
Все смешалось в моей бедной голове. Если бы я был более сильным человеком! Если бы не нуждался в присутствии жены…
Я чуть было не заорал снизу: «Са-алли-ии!» Мне казалось, что, если я позову, она появится, а если поднимусь наверх…
У консьержки, наконец, горела лампочка. Ее муж что-то косноязычно бормотал, а она после каждой его фразы отвечала: «Тихо! Тихо!»
Я поднялся наверх.
На лестничной площадке я прислушался к звукам в квартире. За дверью царила полная тишина. Тишина… да, мертвая тишина! Я бесшумно открыл дверь. В квартире была атмосфера роскоши и потрясения. Из гостиной лился обильный свет. Готовясь к худшему, я сразу направился туда. Если бы меня приговорили к расстрелу и унтер-офицер отдал приказ взводу: «Цельсь!» — и то бы я не был более напряжен.
Никого!
Я позвал, сначала тихо, затем громче:
— Салли!
Никто не отвечал.
Я повторил, еще громче:
— Салли! Салли!
Теперь я не торопился. Я знал, пока буду звать ее, она будет жить.
Меня заставил умолкнуть вид азалии, лежавшей на полу, — я бросил в горшок с ней кубик льда, а Люсьенн выпила виски, не дождавшись меня. Растение поникло и пожелтело: оно погибло!
Это был первый труп.
— Салли! Салли! Любовь моя!
Ни звука.
Должно быть, она находилась в спальне. Но прежде чем отправиться туда, я зашел на кухню. Бессмысленная надежда еще жгла мое сердце.
Я повторял про себя:
«В морозильнике я обнаружу все кубики льда, кроме одного…»
Холодильник выглядел почти так же устрашающе, как белые двери морга. Я потянул за ручку, она открылась с легким щелчком. Находившиеся в нем продукты выглядели мирно и успокаивающе. Я открыл морозильник. Бачок с отравленным льдом был на своем месте. Я потянул его за ручку. В миниатюре повторялась сцена в морге. Полный кошмар! Бачок оказался полон воды. Вода, едва начавшая замерзать из-за того, что я слишком резко потянул за ручку, проломив корочку, выплеснулась мне на пальцы.
Значит, Салли взяла лед и снова наполнила бачок!
В спальне было темно, но, когда я толкнул дверь, внутрь комнаты проник свет из гостиной, образовав розовый прямоугольник. Благодаря ему, я смог разглядеть обеих женщин. Люсьенн Массэ лежала на кровати, прикрыв лоб рукой. Салли полулежала в кресле. Ее руки свисали по обе стороны его, а голова склонилась на грудь.
О, моя Салли! Почему Бог позволил мне дожить до этой страшной минуты?
Я упал перед ней на колени и схватил ее теплую руку. Салли вздрогнула и слабо прошептала:
— Ах! Наконец ты вернулся, любовь моя!
Я вскочил одним рывком. В полумраке глаза моей жены радостно блестели, сверкали зубы потрясающей белизны.
— Салли, — пробормотал я, — Салли! Значит, ты не пила?
Она сказала: «Тихо», как консьержка своему мужу, и показала на Люсьенн. Нагнувшись над кроватью, я увидел, что на голове молодой женщины лежит резиновый пузырь, наполненный льдом.
— Я положила ей на голову лед, потому что у нее была страшная мигрень, — объяснила Салли. — У бедняжки жуткое похмелье.
И горячо добавила другим голосом, в котором слышалась любовь:
— С Новым годом, Вилли!
— С Новым годом, Салли!
Не помню, что я сделал потом: разрыдался или расхохотался.
Андре Бертомье, доподлинно знающему, что худшим достижением человека является… сам человек.
Он рассматривал меня так долго и так внимательно, что положение становилось неловким для него и совершенно невыносимым для меня.
Это был надменный брюнет лет тридцати с поразительно бледным лицом. Невозможно было точно определить цвет его странных светлых глаз, настолько они были глубоко посажены и пусты, как у некоторых слепых.
В какое-то мгновение меня охватил страх, что он меня узнал. Но это был мимолетный испуг. С моей рожей я был неузнаваем, потому что ее никто никогда не видел, это была совершенно… новая рожа!
Мне ее за приемлемую цену сварганил испанский хирург-косметолог в своем кабинетике, расположенном в Барио чино[2]. Тысяча песет! Это и не стоило больше. Я хорошо знал, что существует тридцать шесть способов изменить человеческое лицо, но для меня был выбран худший.
Если вы видели мои старые фотографии, то, вероятно, запомнили мой правильный греческий нос, хорошо очерченный рот и истинную гармонию всего лица. Я не боюсь говорить об этом с нежностью, хотя это признак дурного тона, потому что все мы имеем обыкновение приукрашивать то, чего больше нет. Все мужчины создают культ своего прошлого, особенно когда оно исчезает безвозвратно.
Всякий раз после операции, видя себя в зеркале, я испытывал тягостное чувство, словно столкнулся нос к носу с незнакомцем. Я так и не смог привыкнуть к своей новой внешности. Она была мне неприятна и даже чуть страшила. Я ненавидел этот новый крючковатый нос с крыльями, изъеденными мелкими шрамами, а еще большее отвращение вызывал слегка перекошенный рот. Хирург-испанец передвинул мои скулы, натянув кожу за ушами. В результате лицо стало как бы раздавленным, не просто уродливым, а отталкивающим!
С тех пор моя жизнь превратилась в сплошной карнавал. Среди большого скопления людей «маска» давала мне ощущение полной безопасности, но, оставаясь наедине с самим собой, я испытывал жгучее желание сдернуть с себя эту грязную рожу, которая так мало соответствовала тому, что я думал о себе и кем я на самом деле был. Я пытался успокоиться, представляя свое прежнее лицо. Так вспоминают дорогое существо, образ которого бережно и свято хранится в памяти… Это положение вызывало у меня печаль и отчаяние.
Видимо, на лице у меня появилось в конце концов столь гнусное выражение, что наблюдавший за мной бледный человек отвел глаза. Он залпом осушил свой стакан, затем, достав из кармана пачку сигарет, принялся с задумчивым видом теребить ее.
Было очевидно, что он колебался!
В этот момент мне следовало бы покинуть кафе. Я чувствовал, что незнакомец вряд ли стал бы меня преследовать. Но я остался, словно прикованный неведомой силой. Между тем незнакомец достал из мятой пачки сигарету и закурил, взглянув на меня весьма решительно. Задув спичку, он поднялся и направился в мою сторону. Я был поражен его низкорослостью, чего никак нельзя было предположить, глядя на его широкие плечи. Он был одет в отлично сшитый костюм и дорогие ботинки, от которых я не отводил глаз, стремясь побороть смущение и взять себя в руки. Проклятые ботинки, уверенно ступая всей подошвой по полу, направлялись к моему столику, пока не замерли неподалеку от меня. Я медленно снизу вверх прошелся взглядом по странному человеку и остановился на его лице с рыжеватыми глазами, усеянными блестящими крапинками. Никогда еще на меня не смотрели так пристально!
— Я прошу прощения, месье, — смущенно пробормотал мужчина, усаживаясь за мой столик. Слабая улыбка осветила его бледное лицо, тоже чем-то напоминавшее маску, в отличие от меня, правда, доставшуюся ему от рождения.
— Вы меня не помните? — внезапно спросил он.
Вопрос свидетельствовал о том, что человек меня узнал, если, конечно, не принял за кого-то другого. Вместо ответа я закрыл глаза, делая вид, что задумался, но в голову тотчас же пришла мысль, что подобная страусиная тактика в момент опасности вряд ли поможет.
Открыв глаза, я увидел, что незнакомец почтительно и любезно ждет моего ответа.
— Нет, — вздохнул я, — я вас не знаю.
Мне не пришлось кривить душой: я был уверен, что вижу этого человека первый раз в жизни.
— Меня зовут Фернан Медина, — представился мой собеседник. — Я работал во время войны фотолаборантом в редакции «Пари-Франс».
«Пари-Франс»!.. Все мое прошлое заключалось в этом коротком названии, прозвучавшем как гром среди ясного неба. Охваченный ужасом, я затряс головой, полный решимости отрицать очевидное, отрицать, несмотря ни на что и вопреки всякой логике. Не для того я тринадцать лет терпел в Испании нужду и позволил шарлатану-хирургу себя изуродовать, чтобы теперь бывший редакционный мальчик на побегушках хлопал меня панибратски по плечу, как старый знакомец.
— Вы обознались, месье. Я вас не знаю. У меня нет знакомых в этой газете.
Я втайне надеялся, что после этих слов он от меня отвяжется. Надежды оказались напрасными. Незнакомец лишь едва заметно пожал плечами.
— Судя по всему, — заявил он, — вы оказались в щекотливой ситуации, месье Руа.
— Простите, но меня зовут Марсио, — запротестовал я.
— Я говорю о вашем настоящем имени.
Положение становилось угрожающим.
— Ваше упорство, месье, мне кажется нелепым…
Алебастровое лицо незнакомца слегка передернулось.
Приподняв одну бровь, он твердо взглянул мне в глаза, давая понять, что отступать не намерен.
— Вы напрасно опасаетесь меня, месье Руа, — понизив голос, произнес он. — Я не стукач. Сейчас я объясню, каким образом мне удалось вас узнать, несмотря на перенесенную вами пластическую операцию.
На его лице вновь появилась почтительная улыбка.
— Мне было всего семнадцать, когда я впервые переступил порог «Пари-Франс». Я мечтал о карьере фоторепортера. Позже меня захватило само издательское дело… верстка, тираж и тому подобные вещи. Вы, надеюсь, помните обо всей этой суете?
Разумеется, я все помнил. Разбуженные его словами, перед глазами предстали четкие очертания милых сердцу образов, составлявших смысл моей жизни: ротационные машины, заваленные бумагами редакционные столы, бары, где собирались журналисты. Мне словно ударил в ноздри пьянящий запах новой бумаги и свежей краски…
— Итак, сначала я мечтал о фотографии. В лаборатории, если выпадала свободная минутка, я развлекался тем, что делал фотомонтажи известных людей. Теперь уже можно признаться, что и на вас я сделал подобный монтаж, где вы представлены в виде хищной птицы. Есть в вас что-то пронзительное, напоминающее орла… Скорее всего, это ваш взгляд. — Незнакомец внимательно посмотрел мне в глаза. — Кстати, он совсем не изменился.
Человек замолчал, а я почувствовал непреодолимое, страстное желание разбить о его голову графин, заплакать, убежать, устроить скандал… Но больше всего мне хотелось заорать на весь белый свет, чтобы меня услышали все, что я действительно Жан-Франсуа Руа, самый известный памфлетист довоенного времени, которого после освобождения приговорили заочно к смертной казни за связь с врагом.
Мой собеседник между тем продолжал бесстрастным голосом:
— Итак, я сделал фотомонтаж, который привел в восторг всю редакцию. — Выдержав очередную паузу, он неожиданно произнес: — Но ведь существует срок давности, не так ли?
Это смахивало на провокацию.
— Очень интересно, — я попытался говорить как можно спокойнее, — но эта история не имеет ко мне ни малейшего отношения!
Незнакомец непроизвольно дернул рукой с сигаретой, уронив пепел на мраморный стол рядом с моим стаканом, и поспешил стряхнуть его своей маленькой рукой с коротко остриженными ногтями.
— В таком случае, вам тем более будет интересно услышать ее конец. Для того чтобы усилить сходство с орлом, я отретушировал ваш портрет, сделав крючковатый нос, наподобие вашего нынешнего, опустил уголки губ и убрал скулы. Короче, сам того не желая, сконструировал ваше нынешнее лицо. Можете себе представить мое изумление, когда я вас сегодня встретил! Вам не кажется необычной эта история, месье Руа?
— Она показалась бы мне таковой, если бы я был тем, за кого вы меня принимаете.
— Ну что же, не буду настаивать. Я слишком восхищаюсь вашим талантом, чтобы вам досаждать. Возможно, в своей жизни вы и совершали ошибки, но заблуждения ваши были наверняка искренни и потому достойны снисхождения. Я прошу принять мои уверения в том, гм… что эта встреча останется между нами.
Он достал из верхнего кармана пиджака визитную карточку и прислонил ее к моему стакану.
— Если вам что-либо понадобится, я к вашим услугам, месье Руа!
Не дожидаясь ответа, он слегка кивнул и направился к двери. Я остался сидеть как истукан, с ужасом глядя на прямоугольник визитки, казавшийся мне стеной, у которой меня запросто могут расстрелять.
На следующий день я накупил газет и принялся их изучать, со страхом ожидая обнаружить отклик на мое возвращение в Париж. Ни один журналист на упустит подобной сенсации. Всю ночь я сочинял статью, которую мой неожиданный знакомый мог бы написать, даже придумал для нее заголовок: «Писатель Жан-Франсуа Руа, заочно приговоренный к смертной казни, скрывается в Париже под фальшивым именем и фальшивой внешностью».
Но ничего подобного в газетах я не нашел. Медина оказался честным игроком и сдержал свое слово. Я почувствовал, как отступает страх и на смену ему приходит чувство покоя. Я был счастлив от сознания, что у меня появился союзник. Тринадцать лет, находясь в изгнании, я мечтал о Франции, о Париже. Ностальгия была столь велика, что не раз приходила мысль отдаться в руки правосудия, которого я, впрочем, не слишком и опасался. Ветер переменился, и я мог смело рассчитывать на то, что смертная казнь обернется в худшем случае несколькими годами тюрьмы. Страшно было другое. Оставались люди, для которых приговор обжалованию не подлежал. Эти люди обладали отличной памятью и завидным терпением. Думая обо мне, они регулярно смазывали свои пистолеты…
Я решил смиренно нести свой крест, скромно существуя на те средства, которые сумел вывезти. Когда они подошли к концу, я понял: если мне дорога жизнь, я должен возвращаться на родину. Это выглядело парадоксально, ведь во Франции меня подстерегала смертельная опасность. Но лишь там я мог заниматься своим ремеслом, без которого жизнь теряла всякий смысл.
И тогда я отважился на авантюру. Липовое лицо, липовые документы. Несколько тысяч франков в кармане. И все.
Через два дня по возвращении во Францию я понял, что это мало. В редакции я появиться не мог, так как слишком многие меня хорошо знали. По почте статьи в газету не посылают, если не хотят, чтобы материал увидел свет под чужим именем. Мне оставалось одно: писать книгу, закамуфлировав, насколько это возможно, свой стиль. Но для написания романа необходимо время. У меня сохранились кое-какие записи, которые я делал в годы изгнания, но среди них не было ничего, что представляло бы коммерческий интерес.
Я чувствовал себя не в своей тарелке из-за своей мерзкой хари, к которой никак не мог привыкнуть. Да и Париж оказался совсем не тем Парижем, который я оставил тринадцать лет назад. Я, как злоумышленник, бродил по улицам некогда столь любимого города, тщетно пытаясь отыскать тени и следы моей ушедшей молодости.
Отчаяние грызло меня, как сифилис. Я был болен прошлым, которое оказалось «прошлым» в буквальном смысле этого слова, то есть прошло навсегда, ибо ничто меня с ним больше не связывало. Начать жизнь сначала у меня не хватало мужества. Больше всего я страдал от отсутствия друга… Человека, с которым мог бы говорить, быть самим собой, рассказывать о себе, облегчать душу. Люди не созданы для одиночества. Оно нас опустошает и сводит с ума. Пустота влечет за собой пустоту!
На следующий день после той странной встречи я понял, что произошло нечто важное, способное оказать влияние на всю мою последующую жизнь. Размышляя об этом, я непрерывно вертел в руках визитную карточку, пока она не стала мятой и грязной. Имя, напечатанное на ней черными и блестящими, как навозные мухи, буквами, действовало на меня гипнотизирующе: «Фердинанд Медина, журналист, улица Тийоль, Сен-Клу, 8. Тел: Молитор 16–61».
Я непроизвольно водил указательным пальцем по выступающим буквам, словно рассчитывал, что это прикосновение поможет мне получить сведения о незнакомце из кафе.
Друг он или враг? Я вызывал в памяти бледное лицо Медины. Сколько я ни рылся в своих воспоминаниях, не мог припомнить, чтобы встречался с ним раньше. Правда, в редакцию «Пари-Франс» я обычно врывался, как смерч, и устремлялся без приглашения прямо к директору или главному редактору. Поэтому нет ничего удивительного в том, что я не обратил внимания на какого-то стажера. В то время ему было семнадцать лет, а теперь этот мальчик превратился в мужчину, которого достаточно потрепала жизнь.
Нет ли скрытого подвоха в его вчерашнем поведении? С какой стати он сделал мне этот королевский подарок, ведь иначе и не назовешь его отказ воспользоваться подобной информацией. Может, из гуманных соображений? Честно говоря, я не слишком верил в великодушие журналистов. Само ремесло требует от человека отказа от благородных и рыцарских чувств. Значение имеют лишь размер букв, которыми будет набран на первой странице газеты заголовок материала, да количество строк самой статьи. А может быть, этот человек работает в вечерней газете, которая появится лишь после обеда, во второй половине дня?
Я решил дождаться вечера, прежде чем радоваться.
Прошли сутки, но так ничего и не произошло. Медина хранил молчание.
Вечером второго дня, когда я выходил из арабского ресторанчика, где обычно обедал, на меня внезапно обрушилось ощущение столь оглушительной пустоты, что закружилась голова. Проходившие мимо люди казались неземными существами, здания, попадавшиеся на пути, напоминали мрачные, почти лунные скалы. Даже небо, прекрасное небо Парижа, казалось липким и угрожающим.
Я поспешил забежать в маленькое полупустое кафе, где несколько таксистов за стаканом красного вина обсуждали свои житейские дела.
У меня не было желания выпить, просто я изо всех сил пытался начать жить «как все», «попасть в ногу», тайно надеясь, что, влекомый человеческим потоком, я смогу выбраться из водоворота и спастись.
— Что месье желает?
Передо мной с равнодушным видом стоял официант, для которого я был обычным посетителем. Он не ведал, что мое лицо было фальшивым, равно как и жесты, слова, взгляд…
— Ром, пожалуйста.
Почему вдруг я заказал ром? Я ведь ненавижу спиртное, а ром в особенности. Этот напиток для меня ассоциируется с началом ангины, которую надо лечить обжигающим глотку грогом. Ни один нормальный человек не станет пить ром, если температура его тела ниже 39°.
— От вас можно позвонить? — спросил я, глядя в отвратительное зеркало, установленное над стойкой бара. Медина был абсолютно прав: я напоминал хищную птицу, только не орла, а, скорее, трясущегося от холода филина…
— Вот жетон, телефонная кабина в глубине зала, налево.
Неуверенной походкой я направился к телефону.
Я не звонил никому в Париже уже тринадцать лет. Волнуясь, как провинциал, я самым тщательным образом набрал номер Медины. После краткой паузы послышались длинные гудки. Наконец, на другом конце провода сняли трубку, и женский голос произнес:
— Алло!
Голос был нежным и спокойным. Я отставил трубку от уха, не решаясь ответить.
— Алло, я слушаю, — отчетливо донеслось до меня. Мне не хотелось, чтобы голос, не добившись ответа, исчез в пространстве, и я поспешил прижать трубку к щеке:
— Я могу поговорить с месье Мединой?
— А кто его спрашивает?
— Мое имя ничего ему не скажет, — соврал я.
— Подождите минутку.
В трубке послышался неразборчивый шепот, затем низкий мужской голос произнес:
— Алло!
— Месье Медина?
— Да, а с кем я говорю?
Я все-таки вынужден был представиться:
— С человеком, которого вы недавно встретили…
Мой собеседник издал возглас, в котором сквозило изумление, а, главное, удовлетворение.
— Как я рад вас слышать!
— Я хотел бы повидаться с вами, — пробормотал я.
— Ну разумеется. Не могли бы вы приехать ко мне? Конечно, если вы не предпочтете…
— Согласен приехать к вам.
— Мой дом находится в районе Сен-Клу, возьмите такси.
— Еду.
Итак, мы встретимся у него, в домашней обстановке!
Наконец-то я смогу войти во французское жилище, увидеть мебель, вдохнуть запах домашнего очага.
На улице я уже значительно меньше ощущал враждебность ночи. На перекрестке показалось свободное такси. Я поднял руку.
Медина жил в собственном небольшом домике, спрятавшемся в тени двух каштановых деревьев с разлохмаченной осенними ветрами листвой. Это было средних размеров строение в стиле Иль-де-Франс, с крышей, покрытой шифером, и резными наличниками на окнах. Стены отливали бледновато-серой патиной, составившей славу Мориса Утрилло. От тихой улочки дом был отделен маленьким неухоженным садом. Медина мало заботился о своем газоне, покрытом высокой травой и плохо обрезанными кустами роз. Судя по всему, хозяин дома меня поджидал, так как дверь отворилась в тот самый момент, когда я расплачивался с таксистом, и мертвенно-бледное лицо Медины резким белым пятном замаячило в сгустившихся сумерках. Я быстрым шагом направился ему навстречу.
— Я был уверен, что вы позвоните, — произнес Медина, пожимая мне руку. Его пальцы были сухи и холодны.
— Но я почувствовал в вашем голосе удивление!
— Дело в том, что вы позвонили именно в тот момент, когда я думал о вас.
— Неужели?
— Заходите, прошу вас!
Он ввел меня в дом. Я не мог сдержать бешеного стука сердца. Наконец-то мне в ноздри ударил истинный запах Франции, теплый и назойливый, с примесью мастики. Я едва сдерживал слезы.
Внутреннее убранство дома со следами недавнего ремонта контрастировало с его внешним видом. Все перегородки были разобраны, в результате чего получилась весьма просторная гостиная, в которой неподалеку от выложенного кирпичом камина были расставлены уютные мягкие кресла. По стенам висели дорогие картины. Опаловые лампы под атласными абажурами наполняли комнату мягким светом, образуя вокруг себя уютные островки, зовущие отдохнуть.
— Дайте-ка мне ваш плащ!
Медина помог мне раздеться, так как я почувствовал себя совершенно без сил. Я не мог остановить слезы, стекавшие по моим изуродованным губам.
Хозяин дома был одет в черную домашнюю шелковую куртку, подчеркивавшую его бледность. Бросив плащ на спинку кресла, он предложил мне место у камина.
— Я выгляжу глупо в ваших глазах, не так ли? — вздохнул я, утирая слезы рукавом.
— Ничего подобного, скорее, наоборот. Вы достойны самого себя. Ведь это первый дом, куда вы попали после возвращения?
— Да.
— Хотите виски?
— Нет, я предпочел бы кофе.
Он улыбнулся.
— Ну да, конечно. Раньше вы пили невероятно много кофе, не так ли?
— Откуда вы это знаете?
— Ваши слабости и привычки были известны всем. В кафе «Гран Вефур» за вами был зарезервирован столик и припасен только для вас старый эмалированный кофейник, который вы приволокли из Бог весть какой деревни.
— Да, действительно…
Медина упоминал детали, о которых я абсолютно забыл. Казалось, мне возвращали мое прошлое, мое истинное лицо.
— Эмма! — неожиданно закричал Медина, обращаясь куда-то в сторону.
В комнате тотчас же появилась молодая женщина, словно она только и ждала этого зова.
Ей было не более двадцати. Невысокая, но с отличной фигурой. Мне сразу же понравились ее белокурые волосы, орехового цвета глаза, чарующая улыбка и особенно свежая, словно только что овеянная морским ветром кожа.
— Позвольте вам представить мою жену. Эмма, это месье… гм… Напомните мне ваше имя, пожалуйста.
Я взглянул на Медину. Он предоставил мне выбор.
— Руа, — четко и твердо произнес я. — Жан-Франсуа Руа!
Наступило неловкое молчание. Ситуация казалась нелепейшей. Я совершенно не понимал, зачем заявился в этот уютный загородный дом, что хотел там найти… Возможно, немного тепла? Понимающий взгляд, ласковый голос? Но разве я мог это объяснить Медине? И стоило ли вообще ему это объяснять?
Он устроился напротив меня, по другую сторону камина, а его жена отправилась готовить кофе. Я не заметил, как в камине запылал огонь. Поленья весело потрескивали, наполняя гостиную смолистым запахом леса. Помолчав, Медина со вздохом произнес:
— Вы, должно быть, много страдали…
— Да, страданий на мою долю выпало немало.
Он перевел на меня взгляд, в котором можно было прочесть грусть и сострадание.
— Идея позволить так искромсать свое лицо могла прийти в голову только литератору. Ваши произведения пропитаны желчью, но сами вы романтичны, как подросток.
Я пристыженно опустил голову. Он говорил со мной как старый, умудренный опытом человек, хотя был на пятнадцать лет моложе меня. Я не мог не ощущать его превосходства и тем не менее попытался возразить.
— Если бы вы оказались в моей шкуре, то поняли бы, что мои действия продиктованы не романтизмом, а обычной осторожностью.
Медина пожал плечами.
— С таким же успехом вы могли бы прилепить себе бороду из мочалки и картонный нос, как на детском карнавале. Неужели вы полагаете, что в пластической операции есть толк?
— Думаю, что да. Коль скоро я сам с трудом себя узнаю, думаю, что и другие…
— Послушайте, месье Руа, если у вас вскакивает прыщ на носу или ячмень, вы считаете, что обезображены до неузнаваемости, тогда как окружающие подобные дефекты могут просто не заметить. Я не видел вас тринадцать лет и тем не менее тотчас же узнал. Просто вы производите впечатление человека, с которым произошел несчастный случай.
Справедливость его слов была очевидна. Я абсолютно напрасно позволил себя изуродовать.
Медина наклонился, чтобы поправить поленья в камине.
— Почему вы не явились с повинной? Это обошлось бы вам гораздо дешевле. Времена переменились, как вам известно, и с помощью хорошего адвоката вас запросто могли бы оправдать.
— Я опасаюсь не правосудия, а более жестоких врагов.
— То есть?
— У вас отличная память, и вы наверняка помните, что в сорок третьем на меня было совершено покушение. Участники Сопротивления явились в мой дом, чтобы убить. Если бы псу не пришла в голову счастливая мысль залаять, мы бы сейчас с вами не сидели у этого камина. В последнюю секунду я успел забаррикадироваться в своей комнате. Хвала небесам, в ней оказался телефон, и я смог вызвать полицию. Полицейские уложили на месте двоих из пяти нападавших. Остальные были отправлены в концлагерь. Но мне передали, что рано или поздно они до меня доберутся…
Слушая мой рассказ, Медина задумчиво массировал свои бледные щеки.
— За тринадцать лет ненависть затухает или же находит себе другой объект.
— Это не тот случай. В Испании я дважды едва избежал смерти. Видимо, мне не остается ничего другого, как жить в тени на нелегальном положении.
Почувствовав, что галстук душит меня, я ослабил узел.
— Ничего не поделаешь, проигравший должен платить. Это основное правило любой игры.
— У вас так много грехов на совести, что вы столь смиренно покоряетесь судьбе?
— Вовсе нет. Я никогда никого не предавал. Вам известна горячность моей натуры. Я из так называемых «заведенных», если пользоваться тарабарским языком нашего времени. Напомнив всем, что Франция после столетий войн стала ближайшим союзником Англии, я высказал предположение, что она с таким же успехом может, в конце концов, подружиться и с Германией. К сожалению, я начал проповедовать эту точку зрения не в самый удачный момент. Сейчас меня за мои рассуждения наградили бы орденом Почетного легиона. В жизни страшнее всего оказаться несвоевременным.
Медина улыбнулся.
— Вы правы. Беда в том, что уместность и своевременность определяются шестым чувством, своего рода особым чутьем. А обыкновенный человек, такой, как я, например, располагающий лишь пятью органами чувств, должен быть осторожным…
Он замолчал, устремив свой взгляд на жену, которая внесла поднос с кофе. Женщина была одновременно миниатюрной и пухлой. Прежде всего бросалась в глаза ее породистость. Очень немногие женщины могут этим похвастаться. Любой из ее жестов был преисполнен элегантности. Весь ее облик был гармоничен и вместе с тем трогателен. В ней прельщало решительно все: молодость, свежесть, изысканная любезность. Внешне она производила впечатление человека жизнерадостного, волевого и здравомыслящего.
Протянув мне чашку с кофе, она внимательно посмотрела на мужа, словно ожидая приглашения. Видимо, она была очень послушна.
— Садись, — пригласил Медина.
Женщина расположилась в некотором отдалении от нас. Когда она усаживалась, на какую-то долю секунды ее домашнее платье из розового шелка распахнулось, приоткрыв восхитительную ножку идеальной формы.
— У вас, я полагаю, осталось состояние? — спросил Медина.
— Состояние у меня имелось. Но, как крестьянский сын, я все свои сбережения вложил в недвижимость, поступив как истинный мужлан. Мое добро было конфисковано.
— На какие же средства вы жили до сих пор?
Видимо, почувствовав некоторую бестактность своего вопроса, Медина смутился.
— Извините меня, месье Руа, сказывается профессиональная бесцеремонность.
— Ничего страшного, вполне естественно, что вас это интересует. У меня было также немного золота и ценностей, которые я сумел вывезти. Но этот источник, увы, давно истощился. Необходимо начать что-то делать.
— Что же именно?
— Вот мое основное орудие труда. Надо вновь открывать фабрику по производству трепотни.
Он улыбнулся.
— Наверняка вы давно снедаемы тягой к перу?
— Еще как!
— Под каким именем вы собираетесь объявиться?
— Не имеет значения.
— А в какой газете? — Медина задал этот вопрос с плохо скрытой настороженностью.
— В этом вся загвоздка. Я не смог уследить за изменениями в газетном мире и теперь не знаю толком, как мне туда внедриться.
— Но если вы обнаружите себя, вам не поздоровится!
— Я знаю.
— И что же?
Медина уже не мог сдерживать возбуждение. Он заерзал на месте, дрожа всем телом, как пес во время дрессировки. Его глаза на белом лице сверлили меня, как два буравчика.
— Ну же, месье Руа, что вы собираетесь предпринять?
Я вспыхнул от гнева.
— Что вы хотите от меня услышать? Или вы думаете, что первый обратили внимание на эту проблему? Да я, мой дорогой, долгие годы только об этом и думаю. И прекрасно осознаю, особенно после моего возвращения в Париж, что выхода нет. Журналист, который лишен возможности обнаружить себя, не имеет ни малейшего шанса пристроить куда-нибудь свою писанину.
Медина задумчиво подул на свой дымящийся кофе, затем неторопливо отхлебнул пару глотков. Острый кадык под туго натянутой кожей тощего горла заходил ходуном.
— Выход есть из любой ситуации, месье Руа.
Медина допил кофе и, достав из верхнего кармана куртки большой шелковый платок, вытер им губы.
— Живя в Испании, вы забыли, что для француза нет ничего невозможного.
Он вместе с креслом придвинулся ко мне поближе. Огонь в камине, разгоревшись в полную силу, весело потрескивал, языки пламени отбрасывали на стены танцующие тени.
— Месье Руа, мне кажется, я нашел решение.
Я затаил дыхание. В эту минуту решалась моя судьба.
— Пойдемте со мной!
Он поднялся.
Медина улыбался.
— Это фото свидетельствует о моем восхищении вами, месье Руа. Оно всегда и везде находилось рядом с моим рабочим столом. Если я что-нибудь написал и испытывал чувство удовлетворения, мне достаточно было бросить взгляд на ваше лицо, чтобы понять всю слабость своего опуса.
Я был растроган. Фото производило впечатление моего второго «я», которое связывало меня нынешнего с дорогим сердцу и невозвратно ушедшим прошлым. Я схватил руку Медины и яростно ее затряс.
— О, благодарю вас!
Мое волнение передалось ему, и в порыве чувств он выпалил:
— Месье Руа, вы будете жить у меня!
Предложение прозвучало столь неожиданно, что я некоторое время не мог вникнуть в его смысл.
— Вы сами видите, дом большой, а нас всего двое. Вы будете жить на втором этаже. Никто вам не помешает, вы сможете в полной безопасности писать все, что душе угодно. Я же, месье Руа, займусь публикацией наших творений.
Отодвинув стопку газет, он присел на край стола и пугающе пристально глядел на меня, как тогда, в кафе.
— Надо полагать, вы шутите? — еле слышно вымолвил я.
Мой растерянный взгляд тем временем блуждал по уютной маленькой комнате с рядами книг, секретером в стиле Людовика-Филиппа, корзиной для бумаг, забитой обрезками газет, а моя фотография, казалось, внимательно наблюдала за мной.
— Разумеется, я говорю серьезно. Подобными вещами не шутят.
— Но, Медина, это же неразумно! Мы даже толком не знаем друг друга!
— Извините, но я вас отлично знаю.
— Одумайтесь, кто же берет себе в постояльцы такого человека, как я? Смею вам напомнить, что я приговорен к смертной казни!
— Для меня вы Жан-Франсуа Руа, один из лучших писателей своего поколения, если не самый лучший…
— Вы мне льстите.
— А ваш приговор лишь делает вам честь… Такой человек, как вы, боец по натуре, обязательно должен когда-нибудь в своей жизни быть приговорен к смерти…
Я не смог удержаться от улыбки, услышав последнюю фразу. Мой хозяин, видимо, уже принял твердое решение и теперь был готов приводить самые нелепые доводы, чтобы уговорить меня. Никогда в жизни мне не делали более заманчивого предложения. Этот домик, закутанный в осеннюю листву, был для меня спасительным берегом, убежищем, настоящим спасением. Однако я не мог избавиться от тревоги.
— Почему вы мне это предлагаете? — спросил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза.
Медина невозмутимо ответил:
— Я люблю свое ремесло и испытываю самое настоящее отчаяние, когда вижу такого человека на краю гибели. Ведь людей, подобных вам, крайне мало. Современные писатели воспевают безысходность, проповедуют отречение от всего и вся. У них есть сердце, но отсутствует пол. Я мечтаю о возрождении Жана-Франсуа Руа! Вы меня понимаете?
— Разумеется, но и вы, дорогой мальчик, должны понимать, что эта задача столь же благородна, сколь неблагодарна. Вы хоть представляете себе, чем обернется наше совместно проживание? Поначалу вам, видимо, будет забавно иметь под своей крышей Жана-Франсуа Руа, но очень скоро наступит усталость. У вас свои привычки, у меня свои, притом отвратительные. Я заранее вас предупреждаю. Вспомните, наконец, что даже браки по любви редко сохраняются…
— На этот случай у нас предусмотрен развод, — прошептал Медина, — но я уверен, что вы достаточно умны и хорошо воспитаны, чтобы не доводить дело до крайностей. Мы сумеем поладить!
Я задумался. Медина предлагал мне уникальную возможность возродиться из пепла. Упускать шанс, который навязывается с бесстыдством уличной девки, было бы просто глупо.
— Но вы не можете решать подобные вопросы один, старина. Мне кажется, ваша жена не будет в восторге, если я поселюсь в вашем доме.
— Ошибаетесь. Она восхищается вами ничуть не меньше меня, я сумел привить ей это.
— Послушайте, но у нее еще молоко на губах не обсохло, когда я покинул страну.
— После вас остались ваши работы.
Медина открыл секретер, и я увидел все шесть своих томов, изданных до войны, в кожаном переплете с золотым обрезом.
— Моя жена знает их наизусть, можете сами проверить. Она очень умная девочка.
— Не сомневаюсь. Только любая, даже самая умная женщина остается прежде всего женщиной. А женщина, поверьте моему опыту, любит ощущать себя в собственном доме полновластной хозяйкой, и если кто-то стряхивает пепел на ковер, то, несмотря на все его таланты, для нее он будет просто хамом и невежей. Понятно вам?
— Эмма не делает культа из ковров. Она сама частенько прожигает сигаретой роскошные вышитые простыни из своего приданого.
Я расхохотался.
— Похоже, у вас железная воля!
— Да.
Приблизившись к секретеру, я взял в руки одну из своих книг, которая мне особенно нравилась. «Стройсь!» — так назывался этот довольно беспощадный памфлет на армию. Листая книгу, я испытывал странное ощущение, будто встретил старого друга, образ которого, голос, манеры уже слегка стерлись в памяти.
— О, это настоящая литература, — улыбнулся Медина. — У вас будет возможность перечитать эту книгу…
— Не перечитать, а прочитать! — уточнил я. — Я ее написал, но никогда не читал, даже корректуру. Подобного рода перченой прозе противопоказана тщательная отделка! Ее выплевывают, как яд. Вы когда-нибудь встречали гадюк, озабоченных своим ядом?
— Какой же вы необыкновенный человек!
— Необыкновенный человек, который сдохнет самой банальной смертью, уж поверьте!
Я захлопнул книгу.
— Горячие слова, горячие мысли, которые стынут по мере того как желтеет бумага… С чем его едят, Медина? Куда это ведет? Я всю жизнь указывал другим людям на их слабости, непоследовательность, ненадежность, а в итоге оказался самым слабым, непоследовательным и ненадежным из всех!
Услышав мои слова, Медина вспыхнул от возмущения. Его щеки покрылись нездоровыми пятнами. Вырвав из моих рук книгу, он закричал:
— Это неправда, Руа! Вы не имеете права говорить подобные вещи! Людям ничуть не меньше, чем кровать для сна, необходим кнут, который заставлял бы их двигаться вперед!
— Глупости, Медина! Возница похоронных дрог не пользуется кнутом. Лошади сами отлично знают дорогу на кладбище.
— Честное слово, вас как будто кастрировали!
Я чуть было не влепил ему пощечину, но сдержался, и внезапно нервное напряжение исчезло.
— Меня не кастрировали, просто предоставили возможность поразмыслить. В течение тринадцати лет я анализировал всю свою предшествующую писанину и пришел к выводу, что мои книги никуда не ведут. Собственно, ничто никуда не ведет! Едва затеплившись, жизнь переходит в смерть. Нас зовут «существами», но мы не существуем. В этом — главное хвастовство двуногих тварей!
Медина слушал меня с нескрываемым восхищением.
— Ну да, — приговаривал он. — Ну да! Вы остались прежним, не растеряли, несмотря ни на что, свою резкость и язвительность. Когда вы бьете себя в грудь, то ломаете ребра! Вы можете сколько угодно стричь себе ногти, ваши звериные когти останутся при вас!
Медина схватил белый лист бумаги и сунул мне в лицо.
— А нет ли у вас желания испачкать это чернилами?
Его глаза, почти вылезшие из орбит, горели. Я задумчиво водил кончиками пальцев по гладкой поверхности бумаги и чувствовал, что больше не в силах бороться с искушением. Она действовала на меня, как кровать на обессилевшего человека.
— Итак, вы согласны?
— Да, я принимаю ваше предложение!
Моя комната было уютной и веселой, как букет полевых цветов. Стены, обтянутые кретоном, и мебель в сельском стиле наводили на мысль о богатых трактирах с вывесками, написанными готическими буквами. Письменный стол располагался у окна. Лампа с рефлектором, папки, чернила, карандаши, стопки чистой бумаги, пишущая машинка. Короче, это было явное приглашение к работе.
Окно выходило в осенний сад. Позолоченные ветви каштанов шумели под ударами ветра и стучали в оконные стекла.
— Вас все здесь устраивает? — озабоченно спросил Медина. Он походил на гостя больше меня, не сняв удобного пальто из верблюжьей шерсти, с моим чемоданом в руках.
— Это самая чудесная комната из всех, где я когда-либо жил…
— Тем лучше…
Медина положил чемодан на кровать и указал на дверь.
— Это ванная комната.
Затем он распахнул платяной шкаф, и я увидел новый халат, висевший на плечиках.
— Вот наряд истинного литератора. Его выбирала Эмма, и я надеюсь, он вам понравится.
Такая любезность обескураживала. Я даже не знал, что ответить.
— Отлично, — сказал Медина, потирая руки, — а теперь поговорим о работе. Я подобрал для вас подходящую рубрику в своей газете.
— Как? Уже?
— Разве я вам не говорил, что являюсь ответственным секретарем в редакции? Нас не удовлетворял малый, который вел телерубрику. Пришлось его выгнать.
Я помрачнел.
— Гм… мне это не слишком нравится!
— Не стоит переживать. Решение о его увольнении было принято давным-давно, задолго до вашего появления. Я сказал главному редактору, что сам займусь телекритикой, пока не найду достойной кандидатуры. Мне показалось весьма интересным это дело…
Он не на шутку разговорился. Бледное лицо с холодными глазами оживилось.
— Телевидение прекрасно тем, что критический анализ его программ можно осуществлять, не выходя из дома. У меня в гостиной прекрасный телевизор. Вы будете выбирать самые неудачные передачи. В конечном счете предметом ваших забот будет лишь проблема выбора.
Я скептически хмыкнул.
— Но я никогда не видел телепередач. Не забывайте, что я вернулся из Испании.
— Тем лучше. Вы будете воспринимать телевидение свежим взглядом, открывая для себя этот вид искусства одновременно с теми, кто им занимается. Не правда ли, потрясающее занятие для человека в вашем положении?
— Возможно, вы правы.
— Для начала моя жена познакомит вас с существующими передачами и их ведущими. Она достаточно глубоко знает эту проблему, так как телевидение является ее единственным развлечением, когда она остается по вечерам одна. А это случается довольно часто…
Когда он ушел, я тотчас же расположился перед телевизором. Новая форма выражения моментально покорила мое сердце. Меня потрясала возможность сидеть в домашнем халате с сигаретой в зубах и одновременно присутствовать на спектакле варьете.
Через некоторое время ко мне присоединилась Эмма. Она устроилась на диване, свернувшись калачиком, как роскошная кошка, и взирала своим спокойным взглядом на волшебный прямоугольник.
— Вам нравится? — бесстрастно спросила она.
— Вы хотите знать, потрясает ли это меня до глубины души?
— Неужели телевидение произвело на вас такое впечатление?
— Разве вы не понимаете, как чудесно иметь возможность по команде вызвать к себе в дом людей и затем прогнать их одним поворотом ручки!
— Эти люди не всегда бывают интересны. Я бы даже сказала, они очень редко бывают интересны.
— Какое это имеет значение, если вы не обязаны терпеть их присутствие. Вы их принимаете или выбрасываете вон, в зависимости от настроения.
Мой энтузиазм забавлял Эмму гораздо больше, чем глупая песенка в исполнении толстого южанина, гримасничающего на экране.
— Если вы будете относиться к телевидению с таким восторгом, то не сможете оценивать передачи критически. Вам следует иметь в виду, что искусство, которое вы только открываете для себя, во Франции уже стало привычным. Люди перестали говорить, что телевидение — удивительное изобретение. Они его приняли и требуют от него определенной отдачи. Это вполне соответствует человеческой натуре.
Я молча слушал ее рассуждения, думая про себя, что Медина не покривил душой, характеризуя свою жену как умную женщину. Поначалу меня шокировала эта пара. Его я находил холодным, весьма неприятным типом, у которого явно отсутствовали столь милые сердцу любой женщины качества: нежность, увлеченность, шарм. Она же, напротив, была прелестной, живой, веселой. Теперь же я понял, что служило в этой паре объединяющим началом: одинаковый тип ума, едкий и холодный. Они оба воспринимали жизнь такой, какой она была, не украшая ее поэзией, как смотрит часовщик через свою лупу на шестеренки часов.
Меня несколько озадачило то, что Медина решился оставить меня наедине со своей молодой женой в пустом доме. До войны я входил в число признанных сердцеедов, к тому же долгое время я вообще был лишен женского общества.
Когда за хозяином дома захлопнулась дверь и несколько минут спустя послышался рев мотора отъезжающей машины, я внезапно ощутил некоторое беспокойство, осознав, что в доме остались только я и Эмма. Впрочем, эта женщина могла спокойно жить бок о бок с посторонним мужчиной, не опасаясь его притязаний. Я знал, что стоит мне осмелиться на какой-либо двусмысленный жест, она ответит таким взглядом, что все мои дальнейшие попытки обольщения покажутся бессмысленными. Абсолютное отсутствие страха служило ей своего рода броней.
— О чем вы задумались? — внезапно спросила она.
— О вас, — честно признался я, пересказав свои мысли.
Эмма слушала меня так, как и должна была слушать подобная женщина мужчину в подобной ситуации, то есть абсолютно спокойно, почти забавляясь. Когда я замолчал, она засмеялась. Я невольно подумал о ее губах, упругих и теплых. Устыдившись своих мыслей, я отвел глаза от очаровательного лица.
— Вы, оказывается, тонкий психолог, месье Руа. Я действительно вас не боюсь, как, впрочем, и других мужчин. Просто я абсолютно равнодушна к мужскому полу.
Видя мое изумленное лицо, она вновь засмеялась.
— Успокойтесь, это вовсе не означает, что я испытываю склонность к женщинам. Все дело в том, что я люблю только саму себя. Я единственное существо, в ком я могу быть более или менее уверена. Вы меня понимаете?
— Но тогда для чего вы вышли замуж?
— Потому что ненавижу одиночество и не имею ни малейшего желания работать. Фернан умный парень. У него неплохое положение, и оно будет с каждым днем улучшаться, так как он карьерист. Кроме того, мой муж обещал, что не будет настаивать на ребенке. О чем же еще можно мечтать? Идеальный спутник жизни!
— Но вы чудовищная эгоистка, Эмма!
— И горжусь этим. Жизнь слишком коротка, чтобы не быть эгоисткой. Такой уж я уродилась.
Ее слова обескураживали. Женщина казалась одинокой, совершенно одинокой. Она жила в своем собственном мирке, словно закованная в панцирь черепаха. Мне представлялась довольно печальной такая жизнь, но Эмма, видимо, была счастлива.
— Сколько вам лет, месье Руа?
— Не обращайтесь ко мне так. Мне всего лишь сорок четыре года. Хотя по-настоящему у меня нет возраста.
— Вы жалеете о своем прежнем лице?
— Еще как! В нем не было ничего особенного, но я к нему привык.
— Привыкнете и к этому.
— Вряд ли.
— Наверное, это странное ощущение — жить под маской?
— Очень странное!
Мы замолчали, уставившись на экран. Показывали весьма нудную пьесу, претендующую на произведение для избранных. В ней было много нарочитости, скудоумных рассуждений с претензией на философские откровения. Главный герой, бесцветный первый любовник, изо всех сил напускающий на себя грусть, казалось, завяз в авторском тексте, как в смоле. Он из кожи вон лез, чтобы придать своим нелепым репликам хоть какое-то подобие правды. Его попытки выглядеть «посвященным» были нелепы и смешны.
— Эта пьеса предоставляет вам блестящую возможность отвести душу, не так ли? — спросила Эмма. — Легкая добыча для вашего пера! Отличное упражнение для отработки стиля.
Эмма явно втягивала меня в игру. Как только на экране мелькнуло слово «Конец», я поднялся.
— Ну что же. Надо ковать железо, пока оно горячо.
Оставив Эмму смотреть матч по американской вольной борьбе, я отправился к себе, чтобы вступить в состязание иного рода. Предстояло узнать, в каком состоянии пребывает мой писательский дар, не ослабел ли? Посетит ли меня вдохновение? Напомню еще раз, я немало перевел бумаги в изгнании, но никогда не касался современных тем. А ведь именно сиюминутная ситуация является предметом внимания памфлетиста.
Нет ничего более притягательного, чем лист белой бумаги, освещенный светом настольной лампы. Я взял авторучку. Чернила в ней оказались зеленого цвета. Еще один знак внимания Медины. Он не забыл, что я пишу только зелеными чернилами, ибо, по моему мнению, этот цвет подчеркивает ядовитость моих слов.
На девственно-чистом листе я неторопливо вывел заглавную букву своего имени, символ гордыни! После чего взялся за дело. Чернилами мне служила желчь, а не серная кислота. В преамбуле я решил сделать акцент на чудесных свойствах телевидения, на его удивительных возможностях, затем набросился на увиденную пьесу. Эмма написала мне имена всех ее создателей и участников. Я методично высказал свое мнение о каждом из них. Говоря о тексте пьесы, я указал, что это оскорбление не только театра, но и публики. Постановщик был охарактеризован мной как осквернитель театральных традиций. Главного исполнителя я разгромил в пух и прах, объявив, что он в течение всего спектакля служил ярким примером того, чего делать актеру не следует. Разделавшись с каждым в отдельности, я приступил к объяснению, почему все эти люди оказались так плохи, но, в отличие от современных критиков, этим не ограничился, а выдвинул свои собственные, на мой взгляд, весьма дельные предложения. На все про все у меня ушло не больше часа… Закончив статью, я спустился вниз, чтобы показать написанное Эмме. При этом я волновался, как в самом начале своей карьеры, когда приносил первые заметки более опытным, чем я, редакторам.
Эмма безо всякого трепета взяла исписанные листки и спокойно принялась читать. Я смертельно опасался, что разочарую ее. А что, если мой тон, стиль, образность уже не соответствуют современным требованиям?
Женщина, не поднимая головы, внимательно читала страницу за страницей. Закончив читать, она уронила листы на колени.
— Как здорово написано! — со вздохом произнесла она. — Ваш талант просто удивителен! Вы обладаете умением найти единственно верное слово, создать образ, который невозможно забыть. Это не статья, а удар кнута прямо в лицо!
— Вы так считаете?
Эмма в качестве аргумента к своим словам процитировала на память несколько отрывков из моего сочинения.
— Это настоящее искусство, месье Руа. Даже высмеянные вами люди не смогут это отрицать.
— Я вас уже просил однажды не называть меня «месье», если вы хотите, чтобы я не чувствовал себя здесь чужаком. Попробуйте хотя бы создать иллюзию, что воспринимаете меня как друга. А к другу не обращаются «месье».
— А как же мне вас называть?
— Мое имя Жан-Франсуа.
— Но по возрасту вы годитесь мне в отцы!
— Спасибо, что напомнили!
— Ну-ну, не обижайтесь… Жан-Франсуа!
Медина пришел в еще больший восторг, чем его жена.
— Немного длинновато для телекритики, — заметил он, — но это настолько хорошо написано, что патрон, я думаю, не станет требовать сокращений.
— Я выбрал себе псевдоним, — поспешил сообщить я. — Циклон! Что вы думаете по этому поводу?
Медина покачал головой.
— Не пойдет. Старик настаивает на том, чтобы статьи были подписаны настоящим именем, особенно если они выходят в постоянных рубриках.
Я пожал плечами.
— Может быть, подойдет мое имя по теперешним документам — Марсио?
— А как вы будете получать гонорары? К тому же, вы явно забыли, что официально эту рубрику веду я…
— В таком случае, можете подписывать мои статьи своим именем, если не находите в этом ничего предосудительного, — произнес я, изучающе глядя на Медину. Неужели он добивался именно этого?
Мой покровитель протестующе затряс головой.
— О чем вы говорите? Я никогда не посмею приписывать себе плоды вашего таланта! Это неприлично!
Успокоившись, я продолжал настаивать.
— Что значит неприлично? Я ваш должник, не так ли? Если бы еще речь шла о книге, тогда другое дело. Но несчастная телекритика…
Медина упорно не соглашался, негодующе размахивая руками и морща нос, но внезапно бросил:
— Я знаю, как мы поступим. Подпишем моими инициалами: Ф. М. Это ни на что не претендует, но хозяева будут удовлетворены.
— Делайте так, как считаете нужным.
Таким образом, были определены условия моей жизни на улице Тийоль.
А она была поистине королевской. Со мной обходились как с принцем крови, осыпали любезностями, холили и лелеяли. Утром Эмма подавала мне завтрак в постель и принимала заказ на обед. Словно настоящий набоб, я нежился в постели до полудня, просматривая газеты и еженедельники, которые приносил Медина. После обеда я бродил по пустынным дорогам Плато Сен-Клу, усеянным опавшими листьями. Редкие прохожие, попадавшиеся на пути, не обращали на меня ни малейшего внимания. Обычно я доходил до небольшого придорожного бистро, выпивал там чашку кофе и возвращался назад. За время моего отсутствия Эмма успевала навести порядок в доме. На столике в гостиной всегда стояли живые цветы.
Когда дом погружался в ранние сумерки, а за окном глухо шумела мокрая листва, Эмма, устроившись на своей любимой софе, читала детективы или что-то шила. Она встречала меня обычным вопросом:
— Хорошо погуляли, Ж-Ф?
Она стала называть меня моими инициалами, произнося их очень быстро, так что получалось нечто вроде «Жеф».
— Прекрасно, я обожаю осень!
— Потому что она разрушительница! Такая же, как и вы.
Эмма никогда не упускала случая упомянуть о моих качествах разрушителя, причем делала это без сарказма, поэтому ее замечания даже льстили.
Медина возвращался домой, как только последний экземпляр вечернего выпуска был отпечатан. Он рассказывал мне последние новости. За разговорами мы проводили время до ужина. Вечером, когда я усаживался перед волшебным ящиком, мой хозяин вновь отправлялся в редакцию, чтобы подготовиться к утреннему выпуску. Медина был настоящим трудягой, который не торговался из-за лишнего часа работы. Наверняка он был на хорошем счету в редакции и, как утверждала Эмма, успешно делал свою карьеру. Серьезную карьеру!
К концу недели все мы привыкли к этой странной жизни втроем. Она оказалась гораздо проще, чем я предполагал. Наше совместное существование значительно облегчалось благодаря отсутствию истинной близости между супругами. Я не только не мешал их семейным отношениям, а, пожалуй, даже дополнял их.
В начале второй недели, вечером, Медина вернулся с работы в сильном возбуждении.
— Знаете, что произошло? — завопил он с порога. — Редколлегия поручила мне написание ежедневной редакционной статьи. Она не должна уступать телерубрике, которая произвела фурор. Вы довольны, Жеф?
— Еще бы, я возвращаюсь к жизни…
— А не испытываете ли вы ностальгии по редакционным кабинетам?
— Нет. Я стреляный воробей и предпочитаю держаться подальше от дворцовых интриг.
За ужином мы определили протяженность и тональность моей будущей статьи. Действительность предлагала нам огромный выбор тем, стоило лишь залезть в это мусорное ведро: убийства, войны, терроризм, скандальные любовные истории, сделки с совестью, насилие, политические гнусности, словом, мне было из чего выбирать.
— Статья должна быть короткой, но беспощадной, — поучал меня Медина. — Она может затрагивать общие проблемы или второстепенных лиц, бичевать то, что подлежит бичеванию. Вы будете демонстрировать твердую, принципиальную позицию, не сворачивая с проторенной дорожки. Все это должно сделать ваше перо, Жеф! Здесь не требуется идти с открытым забралом на противника, как вы это делали до и во время войны. Предварительно вы должны тщательно отобрать свои жертвы. Вам предстоит бороться с ветряными мельницами, так как они гораздо менее опасны, чем великаны. Начните с налоговой службы. У нее нет лица, конкретного имени. Она ничего не боится, а обыватель это любит. Без этой темы за последние двадцать лет во Франции не состоялся бы ни один шансонье. Можете также обрушиться с критикой на известных звезд, но предварительно убедитесь, что они не спят с премьер-министром или с хозяином нашей газеты. В вашем распоряжении столько неразработанных сюжетов, столько дураков, которых можно вывести на чистую воду! Смело задавайте скандальные вопросы, типа: «Почему Пасха всегда выпадает на воскресенье, по какому праву?» Или: «Почему местная администрация терпит мусорные ящики на тротуарах?» Вы понимаете, куда я клоню? Пасха, местные органы управления являются весьма абстрактными понятиями. Французы любят критиковать то, чего нет. Когда же помои выливают на конкретного человека, это их смущает. По сути, у французов очень доброе сердце…
Медина говорил не переводя дыхания. Скулы вновь покрылись мелкими розовыми пятнами, в голосе звучали хлесткие и едкие нотки. С такими людьми лучше не ссориться. Было ясно видно, что он умел, как никто другой, уничтожить неугодного ему человека чужими руками, оставаясь при этом в стороне.
— Какая пылкость, Фернан, какая желчь!
— Я желчный? Ну что вы!
Слегка смутившись, он улыбнулся, но эта механическая бесцветная улыбка выглядела на его лице, как рана.
Редакционная статья в моем исполнении появилась на первой полосе его газеты три дня спустя. Она была короткой, не больше двадцати строк, но крайне хлесткой. Я посвятил ее празднованию 11 ноября. Если говорить коротко, то ее содержание сводилось к следующему: зачем праздновать старую победу, если у нас остается комплекс побежденных? Попытки придать блеск увядшей славе свидетельствуют лишь о падении духа французов. Я советовал начать праздновать поражения, так как именно они открывают путь к возрождению. Статья была написана четко, выверенно, смело.
Протягивая мне свежую газету, Медина выглядел смущенным. Я понял причину его смущения: под моей статьей красовалось его полное имя: «Фернан Медина».
— Я очень расстроен, — оправдывался он, — но старик настаивал, чтобы я полностью взял на себя ответственность. Сколько я ни пытался возражать…
Я постарался его успокоить:
— Какая разница, чье имя стоит под статьей, ваше или мой псевдоним? По крайней мере, сейчас я удовлетворен тем, что помогаю вашей карьере.
Тон, каким я произносил эти слова, не соответствовал их смыслу. Медина это тотчас же заметил и со вздохом сказал:
— Вы сердитесь на меня. Вы меня презираете, Жеф!
— С чего это вдруг вас стала мучить совесть, Фернан?
Он больше ничего не сказал, и в этот вечер мы изо всех сил старались говорить только на посторонние темы.
Жизнь продолжалась. Время текло спокойно и безмятежно. Мне нравился уютный дом, его серый фасад, облысевшие каштаны, ржавая железная ограда… Я обожал свою комнату и вечера перед экраном телевизора в обществе Эммы, в которой я все больше и больше видел сходство со счастливой, ко всему безразличной кошкой. Мне нравилось писать мои статьи, пусть даже и выходившие за подписью Медины. Я не имел права рассчитывать на моральные дивиденды, так как Жан-Франсуа Руа больше не существовал. Приходилось довольствоваться материальным поощрением и удовольствием от самого процесса литературного творчества. В конце концов, для человека, оказавшегося в моем положении, это было не так уж плохо.
В конце месяца Медина выдал мне конверт со ста шестьюдесятью тысячами франков. Он крал мою славу, но деньги его не интересовали. Как я ни настаивал на том, чтобы он взял их себе, Медина был непреклонен. В итоге я купил золотой браслет Эмме. Я знал, что она давно мечтает о такой безделушке. Как большинство девушек скромного происхождения, Эмма не могла спокойно относиться к холодному блеску желтого металла, который действовал на нее завораживающе. Подарок привел молодую женщину в восторг. Кажется, она была искренне тронута моим вниманием. Застегнув браслет на своем запястье, Эмма в порыве чувств бросилась мне на шею.
— О Жеф! Вы просто прелесть!
Я решительно отвел ее руки, не в силах вынести прикосновения молодого тела.
— Слово «прелесть» слишком плохо ко мне подходит. Не нужно меня называть подобным образом.
Эмма с тревогой спросила:
— Жеф, вам плохо? У вас какие-то проблемы?
— Нет, разумеется, нет.
— Вам недостает женщин, я угадала? Ведь сорок четыре года — это самый расцвет мужчины. Вы когда-нибудь были женаты?
— Никогда. У меня было слишком много любовниц. Они ни за что бы не простили мне этого шага.
— А в Испании у вас были любовные связи?
— Да, связи-однодневки, со шлюхами из китайского квартала.
Эмму явно шокировали мои ответы, но она не могла удержаться от новых вопросов.
— Но почему проститутки?
— Я утратил страсть к завоеванию женских сердец.
— И…
— Что и?..
— И вас удовлетворяли подобные связи?
— Физически — да, духовно — нет, конечно. Я тосковал по моим маленьким парижанкам в фиолетовых костюмах. В их обществе я получал истинное наслаждение…
— Вы не шутите?
— Отнюдь. Любовь у меня ассоциируется лишь с порочными и лживыми женщинами, иначе она теряет остроту и шарм, становясь чисто утилитарной. Я вас шокирую, не так ли?
— Немного, но мне это приятно. Рассказывайте дальше.
— А что, собственно, рассказывать?
— О ваших приключениях во Франции. Чужие любовные отношения всегда вызывали у меня жгучий интерес, потому что сама я не нахожу в этом прелести. Половой акт мне кажется грязным и глупым делом.
Она легонько толкнула меня.
— Признайтесь, я тоже вас шокирую?
— Немного. Мне грустно видеть, что молодая и красивая женщина…
— Вы полагаете, что это добавит что-то новое к моей молодости и красоте?
— Я в этом убежден.
Она с сомнением покачала головой и спросила после небольшой паузы:
— Может быть, мне стоит обратиться к психоаналитику?
— Да, но при условии, что он обладает достоинствами Казановы.
Она улыбнулась.
— Я так и не получила ответа на свой первый вопрос. Ощущаете ли вы потребность в женщинах в данный момент?
— Скорее всего, да, но это не столь важно. Все мы подчиняемся закону привыкания, ведь Бог — это добрый дьявол.
Эмма принялась играть своим новым браслетом, легко ударяя им о подлокотник софы.
— Знаете, Жеф, я хотела бы вам кое-что предложить…
— Слушаю вас.
— Почему бы вам не заняться любовью со мной?
Сначала я решил, что ослышался, затем мои руки похолодели.
— Идиотка, — хрипло произнес я.
Она как ни в чем не бывало продолжала позвякивать своим браслетом. Эти звуки действовали мне на нервы.
— А что, собственно, вас смущает? Я не люблю секс, следовательно, могу им заниматься, не испытывая чувства вины перед Фернаном.
— Замолчите!
— Ну неужели вы не понимаете, что в этом нет ничего дурного? Возможно, вы даже испытаете некоторое удовольствие!
— Нет уж, увольте.
— Вы овладеете фригидной женщиной, так что удовольствие будет чисто интеллектуальным. Понимаете, что я хочу сказать?
Я не мог понять, дура она или извращенка, и прямо спросил ее об этом.
— Ни то, ни другое. Просто вы вызываете у меня сочувствие, и я предлагаю вам свое тело. Разумеется, кому попало я не стала бы оказывать подобной услуги.
Эмма поднялась. На ее губах играла улыбка.
— Итак, да или нет?
Не дожидаясь ответа, она принялась раздеваться. Привычным движением стянула вниз юбку и с чисто женской грациозностью переступила через нее. Таким же способом избавившись от нижней юбки из белого шелка с кружевами, Эмма сделала шаг навстречу мне и повернулась спиной.
— Вы не поможете мне расстегнуть лифчик, Жеф?
Это было уже чересчур. Схватив за плечи, я развернул ее и влепил изо всех сил пару пощечин.
— Ах вы, грязная шлюшка! Поищите себе иного партнера для подобных игр!
Другая на ее месте сгорела бы со стыда только от сознания того, как нелепо она выглядит, стоя почти голышом, с пылающими щеками перед телевизором, с экрана которого вещалось о тайнах гелия. Однако, одетая лишь в трусики и лифчик, Эмма ничуть не утратила самообладания. Она спокойно возвышалась над шелковым кольцом юбок, словно восхитительная статуя на своем пьедестале, и, улыбаясь, смотрела на меня. Я бросился в свою комнату и за несколько минут побросал в чемодан нехитрые пожитки. Когда я вновь спустился в гостиную, по-прежнему раздетая Эмма лежала на диване и смотрела телевизор.
— Прощайте! — закричал я, направляясь к двери.
— Прощайте, Жеф! — отозвалась она своим обычным спокойным голосом.
Я поднял воротник плаща и шагнул в прохладную влажную ночь. В легком тумане горели газовые фонари, напоминая Венецию. Пахло мокрой землей, прелыми листьями, старым забытым садом.
Я шел, постепенно замедляя шаг, пока не остановился совсем. Мне не хватало смелости покинуть этот дом. Куда я пойду? Опять закручусь в водовороте отелей и бистро, буду болтаться по улицам, избегая взглядов прохожих? Нет, невозможно. Я слишком устал, чтобы бороться, устал от беготни и страха.
Я развернулся и по аллее направился назад к дому. Некоторое время я неподвижно, с чемоданом в руке, постоял перед дверью. Внезапно я почувствовал освобождение от стыда, он соскользнул с меня, как с тела Эммы соскользнула юбка.
Я решительно переступил порог.
Когда я вошел в гостиную, Эмма уже не смотрела телевизор. Ее взгляд был устремлен на входную дверь. Мерцающий свет телеэкрана отбрасывал на полуобнаженное тело накатывающие волнами блики. Глаза женщины светились в полумраке. Одежда по-прежнему кучей валялась на полу.
— Эмма, — пробормотал я, — у меня не хватает решимости уехать.
Она повернулась лицом к экрану, озарившему ее голубым светом, словно вспышкой молнии в грозу. Я направился к дивану, держа в руках свой нелепый чемодан. Судя по всему, я выглядел полным идиотом.
— Оденьтесь, Эмма, и прекратите ваши ребячества.
Она даже не пошевелилась.
— Неужели вы не понимаете, что ведете себя отвратительно? Может быть, вы затеяли все это, чтобы меня унизить?
Я опустился около дивана на колени. Исходящее от ее тела тепло обжигало меня. Искушение было слишком велико. Я понимал, что больше не в силах противиться ее чарам. Она мягко коснулась рукой моего затылка и вдруг властно привлекла меня к себе. Наши губы встретились. Ее поцелуй вовсе не был поцелуем холодной женщины…
— Почему ты солгала мне, Эмма?
— Это не было ложью, Жеф. Я сама не знала, что такое любовь. Фернан очень неуклюж в постели, почти импотент.
Его ласки вызывают у меня отвращение, и я сочла это отвращение признаком фригидности.
Она вновь наклонилась ко мне и одарила долгим поцелуем. От любви я потерял голову.
— Вы сумели доказать, что я ошибалась, спасибо вам за это.
Я понял, что со мной случилось что-то ужасное. Я любил эту женщину и точно знал, что уже lie смогу без нее жить.
— Эмма, ты самое восхитительное приключение в моей жизни. Собственно, ты стала для меня самой жизнью…
Мой взгляд случайно упал на подставку для трубок, принадлежавших Медине.
— Я подлец, Эмма.
— Почему?
— Ну, потому что… Неужели ты сама не понимаешь? Твой муж дал мне кров, предоставил шанс вернуться к жизни и…
— Вас не должны мучить угрызения совести, мой дорогой…
— Но…
Эмма повернулась ко мне. В ее глазах сквозила тревога.
— Вы большой писатель, Жеф, и, следовательно, прекрасный психолог. Неужели вы до сих пор не поняли, что Фернан — гнусный тип?
— Умоляю тебя, Эмма, не нужно говорить про него гадости, это неблагородно!
— Если бы вы знали, что он из себя представляет! Бедный Жеф, разве вы не понимаете, что Фернан просто пользуется сложившимся положением? Хотите правду? Ну что же, слушайте! Когда Фернан вас в первый раз увидел в кафе, ему в голову пришла дьявольская идея…
— Какая, Эмма?
Она принялась рассказывать, одновременно поспешно, несвойственными ей неловкими движениями натягивая на себя одежду.
— Загнать вас в ловушку и эксплуатировать, как золотую жилу. Этот тип не в состоянии держать в руках перо. Он умен, честолюбив, но напрочь лишен таланта. Этого он не может простить ни судьбе, ни людям, а еще меньше — своей жене. Давая вам свою визитку, он был убежден, что рано или поздно вы позвоните. Он прекрасно понял, что вы стоите на краю пропасти, и приготовился, чтобы заманить вас к себе! Ваши книги? Незадолго до вашего появления он купил их у букиниста на набережной Сен-Мишель. А фотография была взята из архивов его газеты. Выньте ее из рамки и посмотрите на обороте: там стоит инвентарный номер.
Откровения Эммы сразили меня наповал. Жизнь преподносила мне немало неприятных сюрпризов, я привык к разочарованиям, однако Медина и его грязные расчеты показались страшнее, чем смертный приговор, испорченная карьера и изуродованное лицо. Он словно столкнул меня на самое дно глубокой пропасти. Мне хотелось узнать все.
— С какой целью он это затеял?
— А вы сами не догадываетесь? Заставить вас писать статьи, которые он будет выдавать за свои. Он собирается заработать себе имя. Его уже узнали, он приобретает все большую известность. Мой муж не счел нужным посвящать вас в это, но каждый день в редакцию приходят мешки писем, адресованных месье Фернану Медине, молодому, но уже признанному памфлетисту. Люди поздравляют его в своих посланиях, желают ему дальнейших творческих успехов, выражают веру в его дарование! Он становится всюду желанным гостем. Популярность газеты, в которой печатаются ваши статьи, стремительно растет… Медина будет вас осыпать деньгами, но держать под запором, под моим присмотром. Ему наплевать на то, что я стану вашей любовницей. Единственная вещь, имеющая для него значение, — это слава. По сути своей он забитый, замордованный человек. Вы ведь видели его гнусную физиономию, бледную, как восковая маска!
Я крепко сжал ее в объятиях.
— Боже мой, Эмма, как все это ужасно, зачем ты мне об этом рассказываешь?
Со слезами на лице, ставшем внезапно торжественным, она произнесла:
— Потому что я его ненавижу, а вас люблю, Жеф!
— Вы меня любите?
— Ну неужели вы думаете, что я стала бы предлагать вам себя, если бы не любила? Вы вызываете у меня искреннее восхищение, я уже успела привыкнуть к вашему присутствию. Вы необыкновенный человек, на вашем фоне Фернан производит впечатление недоумка.
— Эмма, не стоит так говорить!
— Я говорю то, что думаю. Господи! С каким удовольствием я отделалась бы от него! Каждую ночь меня едва не выворачивает наизнанку, когда он залезает ко мне в постель.
— Любимая моя, бедняжка…
Я вновь страстно принялся ее целовать, словно хотел напиться молодости с ее губ… Наконец, Эмма осторожно отодвинулась от меня.
— Не мешало бы привести себя в порядок. Если он увидит меня в подобном виде, то сразу заподозрит неладное.
Передача на научные темы закончилась. Диктор объявила о выступлении критиков. Через минуту я открыл рот от изумления, увидев на экране Медину. Ведущий передачи принялся задавать ему вопросы по поводу его статей, интересовался планами на будущее. Мой эксплуататор с милой улыбкой рассказывал в деталях о том, как он создает «свои» шедевры, о мотивах, которые вынуждают его вмешиваться в течение жизни и бичевать пороки нашего времени. Он с блеском исполнял роль звезды, а точнее, мессии, ниспосланного небесами передать людям послание Божие.
Самым удивительным было то, что его воспринимали всерьез. Париж поражает своей терпимостью к людям, объявляющим себя гениями… Меня же душило глубочайшее презрение к этой присвоившей себе мой талант марионетке, ловко жонглирующей написанными мною фразами. Теперь я увидел его в истинном свете, без прикрас: мелочным, коварным, полным злобы, ненависти и желчи. Кукла, марионетка, играющая роль, которая ей не по плечу, говорящий попугай, который произносит заранее вызубренный текст. Фернан Медина торжественно пообещал очередную серию статей, в которых с еще большей непримиримостью он будет «сыпать соль на раны, срывая маски» и тому подобное.
Когда в гостиной появилась Эмма, бледная, как посмертная маска, физиономия Медины все еще маячила на экране, злобно поблескивая глазами. Некоторое время Эмма молча смотрела на мужа. Как только ведущий произнес заключительную фразу, она выключила телевизор.
— Теперь мне понятно, почему он не хотел, чтобы вы смотрели сегодня телевизор, — пробормотала она.
— То есть как?
— Фернан дал мне указание отвлечь вас сегодня от телеэкрана.
Я вздрогнул.
— Значит, ты предложила мне заняться любовью в качестве отвлекающего маневра?
— Если честно, то поначалу дело обстояло именно так. Но под этим предлогом я хотела осуществить свое самое горячее желание, Жеф.
— А Фернан догадывался, что ты для выполнения его распоряжения выберешь подобный вариант?
— Нет, конечно, но я убеждена, что ради своих амбиций он бы сумел закрыть на это глаза. Вы ведь видели, как распускал хвост этот павлин?
— Эмма, я хочу знать одну вещь!
— Что, Жеф?
— То, что произошло между нами, — это серьезно?
— Да, Жеф. Вы сделали меня по-настоящему счастливой. Я клянусь, что никогда не думала, что смогу испытать нечто подобное. Верьте мне!
— Я тебе верю!
Медина вернулся к полуночи. Увидев нас, он с сияющей улыбкой воскликнул:
— Еще не спите?
— Нет, — ответил я. — Слишком интересной оказалась вечерняя телепрограмма.
Улыбка мгновенно слетела с его лица. Ее место заняла привычная маска.
— Так вы видели?.. — неопределенно произнес он.
— Ну конечно, я вас видел.
— Я выглядел не слишком неуклюжим?
— Напротив, вы были просто великолепны! Вряд ли я смог бы выглядеть лучше, окажись перед камерами.
— Не нужно издеваться, Жеф. Мне было страшно неприятно все это, но не удалось отвертеться…
— Ну естественно! Слава требует жертв. Я помню это еще по старым временам.
Сидя на том самом диване, где незадолго до этого мы с такой страстью занимались любовью, Эмма с беспокойным видом смотрела на нас. Медина растерялся, не зная, как себя вести. Он чувствовал мой гнев и мучительно искал способ его усмирить или, по крайней мере, ослабить. Внезапно ему на глаза попался чемодан, о котором я совершенно забыл. Чемодан стоял посреди комнаты и выглядел весьма многозначительно.
— Это еще что такое, Жеф?
Я рискнул ухмыльнуться.
— Сами видите: мой чемодан.
— А почему он здесь?
— Дожидается меня. Я уезжаю, Медина. Мне осталось лишь поблагодарить вас за гостеприимство…
Медина, вероятно, побледнел бы, если бы уже не был белым, как мел. Его и без того тонкие губы вытянулись в ниточку.
— Что вы хотите этим сказать, Жеф?
— Природа обделила меня даром заниматься журналистикой с помощью посредника. Это абсолютно не соответствует моему характеру. Поэтому я предпочитаю все бросить!
Медина выглядел раздавленным. Судя по всему, я нанес ему страшный удар, разрушив его уже начавшие осуществляться планы коротким словом: кончено!
Намерение уехать было полной неожиданностью и для меня самого. Оно пришло мне в голову внезапно при виде этого лукавого существа и моего чемодана. Возникшую между ними причинно-следственную связь я расценивал как знак судьбы. Более того, отъезд представлялся единственным способом прекратить эту постоянную эксплуатацию, жертвой которой я стал.
Я старался не смотреть на Эмму, так как ее полные отчаяния глаза могли бы поколебать мою решимость и заставить еще раз изменить свои планы.
Медина молча снял пальто, бросил его на спинку кресла и направился к бару, чтобы налить себе коньяка в пузатый бокал. Этому славному парню требовалось взбодриться!
— Послушайте, Жеф, черт бы меня побрал, если я что-нибудь понимаю в вашем поведении!
Его голос дрожал. Он изъяснялся ворчливым и неуверенным тоном, словно человек, переживающий большое горе, но пытающийся держать себя в руках.
— Мне казалось, что вам хорошо в моем доме, что вы почти счастливы, — продолжал он.
— Я тоже так думал, Фернан, но, как выяснилось, это далеко не так!
— Неужели на вас так подействовало мое выступление по телевидению?!
— Возможно. Хоть я вас и видел каждый день, но потребовался свет юпитеров, чтобы понять, что вы из себя представляете в действительности.
— Жеф, вы слишком честолюбивы и не можете мне простить, что я сыграл перед камерами вашу роль!
— Вы сыграли вовсе не мою, а свою собственную роль! Неужели вы думаете, что я стал бы с такой претензией распускать перья перед ведущим? Лишь закомплексованный неудачник может вести себя подобным образом!
Медина застыл. Его глаза провалились в глубь глазниц, словно пытались спастись бегством.
— Вы не в состоянии связать на бумаге пару слов. Единственное, что вы можете хорошо делать, — это написать свое имя под моими статьями.
Медина сбросил маску любезности, показав свое истинное лицо, на котором отпечатались низость и коварство. Вся гнусность, которая накапливалась в глубине его души, готова была выплеснуться наружу.
— Я для вас — пишущая машинка, Фернан. Вас вполне устраивает, что я вне закона. Что ж, пусть со мной случится самое страшное, но я не желаю больше создавать вам имя, оставаясь в тени! Я не копировальный автомат, вы слышите?!
Рассмеявшись, я продолжал:
— Карьера Фернана Медины оказалась слишком короткой! В вашей газете долго будут гадать, почему у вас столь внезапно пропал писательский дар!
Эти слова пронзили его прямо в сердце. Срывающимся голосом Медина завопил:
— Вы останетесь и будете писать, если дорожите своей шкурой!
Этот выпад, как ни странно, подействовал на меня успокаивающе. Стало ясно, что приютивший меня человек — самый настоящий подонок. Я правильно сделал, что высказал ему все в глаза, а самое главное, слова Эммы оказались чистой правдой. Я подошел к чемодану и, наклонившись, взялся за ручку.
— Прощайте, Эмма, — произнес я, тяжело вздохнув. — Желаю вам поскорее расстаться с этим убожеством!
Медина рванулся в мою сторону и в ярости пнул чемодан ногой.
— Если вы сейчас уйдете, я позвоню в полицию и добьюсь, чтобы вас арестовали, а затем организую кампанию против вас. Ваши враги обязательно вас разыщут и пришьют!
Он забился в самой настоящей истерике: топал ногами, брызгал слюной, яростно размахивал руками, производя жуткое и нелепое впечатление. Поставив чемодан, я схватил его за галстук и притянул к себе.
— Ах ты, ничтожество, жалкая бездарь, болван из породы стукачей и воров чужих мыслей! Беги звони легавым, если у тебя хватит смелости! Но помни, что меня арестуют под твоей крышей, мразь!
Я подтащил его к столику, на котором стоял телефон. Медина несколько раз судорожно сглотнув слюну и, сорвав с себя галстук, схватил телефонную трубку. Трясущейся рукой он набрал номер полицейского управления. Я отчетливо слышал гудки, но не шевельнул пальцем, отдавшись на волю Провидения. Решалась моя судьба, судьба, которая, как я чувствовал, была заранее предначертана. Тринадцать летя бродил по ее лабиринтам, приведшим меня к этому белому телефонному аппарату. Я смотрел на него как завороженный. На другом конце провода сняли трубку, и низкий густой голос рявкнул:
— Да?!
— Полиция? — спросил Медина.
В этот момент Эмма нажала на рычаг, оборвав связь. Медина, продолжая прижимать к уху трубку, бросил на жену полный бешенства взгляд.
— Ты потерял голову, Фернан, — примиряюще произнесла Эмма. — Глупо ссориться из-за пустяков. Все еще образуется…
Ее нежный и мелодичный голос подействовал успокаивающе на нас обоих.
— Жеф! Я не хочу, чтобы вы уезжали! — сказала Эмма, подойдя ко мне вплотную. — Вы доверяете мне, я надеюсь. В таком случае, останьтесь! Останьтесь, я на коленях прошу вас об этом!
Слезы струились по ее щекам. Она напоминала маленькую заблудившуюся девочку, одинокую, потерянную, у которой никого в жизни не осталось, кроме меня. Обо всем этом кричали полные отчаяния глаза.
— Вы больше не будете писать, Жеф! Я хочу, чтобы вы продолжали жить в вашей комнате… Я не могу допустить вашего ареста! Фернан импульсивен, но он незлой человек. Вы больно ранили его, отсюда столь подлая реакция…
Ее взгляд говорил о другом. Он молил: «На помощь! Не покидай меня! Я тебя люблю!» Ее взгляд проникал в мои жилы, словно молодая кровь, возвращая мне силы и вкус к жизни.
— Жеф, вы будете делать только то, что пожелаете. Завтра вы можете уехать, если не передумаете. Но только не сегодня. В этот вечер вы принадлежите мне, Жеф!
Она осмелилась сказать подобное в присутствии собственного мужа! Какие еще доказательства ее любви мне были нужны?! Я протянул руку к ее нежному лицу, залитому слезами, осторожно коснулся пальцами мокрых щек, бархатного ушка, завитков волос на висках.
— Хорошо, Эмма, я остаюсь…
— О, благодарю вас, благодарю!
Взяв мою руку, она поднесла ее к губам. Передо мной был восхищенный ребенок.
— Фернан, если у вас появится желание звякнуть вашим дружкам-легавым, не стесняйтесь, я буду в своей комнате и всегда к вашим услугам!
С этими словами я подхватил чемодан и покинул гостиную. В эту ночь я не сомкнул глаз!
Обычно Медина отправлялся в свою редакцию рано утром. Я сквозь сон слышал шум его машины, с радостью предвкушая возможность еще несколько часов провести в теплой постели. Как и все сибариты, я вообще с большой нежностью отношусь к кровати: многообразие вариантов ее использования соответствовало моему темпераменту.
На следующий день после нашего выяснения отношений Медина, прежде чем отправиться на работу, постучал в мою комнату. Я в это утро проснулся довольно рано и слышал, как он вышагивал по коридору второго этажа. Несколько раз его нерешительные шаги замедлялись около моей двери, а затем вновь удалялись. Наконец он все-таки нашел в себе необходимое мужество.
— Заходите!
Он был одет в выходной костюм, свежевыбрит, надушен и напомажен. Словом, полностью готов к рабочему дню. Я сел на кровати, щурясь от яркого электрического света. Сквозь закрытые ставни пробивался едва забрезживший день цвета мокрой сажи.
— Доброе утро, Жеф!
— Доброе утро, Фернан!
В его облике не осталось ничего от вчерашнего потерявшего голову человека. Он был собран и почтителен.
— Жеф, я хотел бы попросить у вас прощения.
— Бесполезно, мой дорогой, вы не простите меня, так как у меня нет ни малейшего желания вас прощать. Говорят, утро вечера мудренее, так вот, поутру мое желание бежать куда глаза глядят из вашего дома стало еще сильнее. Вы слишком опасны для меня. В моем положении я не имею права заводить подобные знакомства.
Слушая меня, Медина переминался с ноги на ногу. Он утратил свою враждебность и выглядел, скорее, больным. Под глазами пролегли огромные черные круги.
— Жеф, но вы должны войти в мое положение…
— Я прекрасно его понимаю, вы сделали для этого все необходимое.
— Понимать мало, необходимо в него войти и принять. Это существенный нюанс!
Медина улыбнулся своей обычной кривоватой улыбкой лицемера.
— Волею судьбы мы поставлены в зависимость друг от Друга.
— Обстоятельства здесь ни при чем! Эту зависимость создали вы!
— Лучше сказать, я подчинился обстоятельствам. Давайте внесем все необходимые уточнения: я могу сдать вас полиции и, как следствие, отправить прямиком на кладбище… Вы можете свести на нет мою карьеру в газете. Если я стану писать плохие статьи или перестану писать вовсе, я погиб. Окажутся перечеркнутыми все годы моей предыдущей работы, будут забыты уже вышедшие под моим именем заметки. Я хорошо знаю этих людей!
Он замолчал. Я не сводил с него глаз.
— Какой вывод можно сделать? Вывод следующий: ваша жизнь зависит от меня, а моя карьера — от вас. Выбор за вами.
— Я больше не напишу для вас ни строчки, Фернан! Не нужно стоять передо мной с протянутой рукой. Я безропотно приму все, что уготовано мне судьбой, но отказываюсь от сделки с вами! В жизни каждого человека наступает момент, когда он, устав от борьбы, начинает ощущать отвращение к себе подобным. Это как раз мой случай. Я ненавижу этот мир подлецов и трусов, мир, где правят клевета и сделка с совестью, где травят людей, крадут их идеи, угрожают… Убирайтесь к чертовой матери, от вашей мерзкой бледной рожи меня тошнит!
Видимо, Медина дал зарок при любых обстоятельствах держать себя в руках. В ответ на мои слова он лишь пожал плечами.
— Но это же смешно, — вздохнул он. — Вы требуете, чтобы я убирался из собственного дома, забыв о том, что сами мой гость. В конце концов, подумайте хорошенько, Жеф… Хорошенько подумайте!
Он ушел. Минуту спустя в саду заурчал мотор его автомобиля, после чего дом погрузился в уютную тишину. Воздух как будто стал гуще.
Не прошло и четверти часа, как дверь моей комнаты приоткрылась и на пороге показалась Эмма. Она была в пижаме. Распущенные волосы золотистыми волнами падали ей на плечи. Не говоря ни слова, женщина скользнула ко мне под одеяло. От нее веяло теплом. Я прижал ее к себе.
— Ты была права, — прошептал я, — твой муж подонок. Уйди от него. Он тебя заразит. Старея, супруги перенимают привычки друг друга, ты не имеешь права походить на него!
Эмма уткнулась лицом в мою грудь. Я ощущал ее дыхание.
— Жеф, дайте честное слово, что не покинете меня!
— Если бы за мной не гнались по пятам, я обязательно увез бы тебя с собой. Но это нереально. Я лишен возможности найти убежище, деньги и работу.
Она отстранилась и, опершись на локоть, устремила на меня пристальный взгляд.
— Вы слишком импульсивны, любимый! Не стоит воевать с Фернаном и будить его недоверие, наберитесь терпения и ждите своего часа.
— Какого часа, Эмма?
На ее лице появилась гримаска.
— Вам хорошо известно, что из любой ситуации всегда найдется выход. Нужно только уметь ждать!
— В данном случае я не вижу выхода. Всю свою жизнь я боролся с низостью, ловкачеством, абсурдом!
— Вы меня не любите…
— Напротив, Эмма, ты можешь в этом не сомневаться!
— Если вы меня любите, то должны набраться терпения, Жеф! Оставайтесь в этом доме… Пишите для него эти проклятые статьи и ждите! Я знаю, что мы одержим верх. Я так сильно этого хочу, что ничто не сможет нам помешать, если только вы не испортите все дело, вы меня слышите?
Ей было всего двадцать лет, и изо всех своих молодых сил она верила в жизнь. У этой необыкновенной женщины была железная воля. Стоило ли отказываться от ее предложения? Я устал от борьбы. Просто устал, и все…
— Я сделаю так, как ты хочешь, Эмма.
Я впился в ее губы, успевшие прошептать «спасибо», и тотчас же маленькая девочка исчезла, уступив место влюбленной женщине.
К часу дня вернулся Медина. В руках он держал номер своей газеты, которым размахивал, как флагом, Его глаза блестели странным, нездоровым блеском. Мне не понравился этот блеск, он не предвещал ничего хорошего. Эмма молча хмурила брови. Она тоже почувствовала опасность.
Медина уселся напротив меня в свое любимое кресло.
— Как вы себя чувствуете, Жеф?
— Превосходно.
— Я тоже. Спешу вам сообщить, что моя сегодняшняя статья стала газетной сенсацией. Держу пари, весь Париж будет говорить только о ней.
Он протянул мне газетный номер. Мгновение я поколебался, но любопытство все же одержало верх, и я взял из его рук газету. Редакционная статья располагалась на своем обычном месте. Все-таки Медина сумел сам что-то родить.
— Естественно, я уступаю вам по стилю, но статья ценна прежде всего своей информативной стороной.
Ему потребовалось не более тридцати строк, чтобы создать настоящий шедевр:
«Прошел слух, что писатель-нацист Жан-Франсуа Руа якобы вернулся во Францию после тринадцати лет, проведенных на чужбине. Поговаривают также, что Руа перенес пластическую операцию, значительно изменившую его внешность».
После этого следовали два путаных абзаца с банальными рассуждениями по поводу отсутствия совести у тех, кто, будучи виновным в смерти своих соотечественников, осмеливается тем не менее заявляться на родину, прикрывшись маской. Написано плоско, но беспощадно. Жестокость статьи пугала. Я дочитал ее до конца и не спеша сложил газету, ощущая полнейшее спокойствие. Так бывают спокойны профессиональные борцы перед лицом противника.
— Как ты посмел совершить столь чудовищный поступок! — возмутилась Эмма.
Медина даже не взглянул в ее сторону, целиком поглощенный наблюдением за моей реакцией. Я достал сигарету и закурил.
— Мне совершенно ясно, дорогой Медина, что вы никогда не будете писать. Как можно было столь интересную информацию представить в такой убогой форме? Обвиняя меня, вы добились прямо противоположного результата. Я выгляжу весьма привлекательно в глазах читателей. Впрочем, можно было бы разработать именно эту линию, постараться вызвать жалость, упирая на трагичность моего положения. Бедный тип, лишенный всего, безусловно, конченый человек, возвращается во Францию, прибегнув к маскировке! Из этого можно кое-что выжать! Хотите, я напишу продолжение?
Моя реакция потрясла Медину. Он ожидал всего, чего угодно, только не этого.
— Вы блестяще исполняете роль Сирано! — с трудом выдавил он.
— Когда меня к тому принуждают!
Медина в сердцах швырнул газету на пол.
— Плохая или хорошая, эта статья знаменует собой тем не менее коренной перелом в вашей жизни, которая теперь зависит от последующих выступлений газеты. Мы можем подтвердить эту информацию, а можем ее опровергнуть. Выбор остается за вами…
Я почувствовал на своем плече руку Эммы. Она была рядом. Я нутром ощущал ее нерушимое стремление до конца бороться за наше счастье, до которого было еще так далеко…
— Ваша статья оказалась ненужной, Фернан. Я сделал свой выбор еще до вашего возвращения. Эмма может подтвердить. Я согласен продолжать наше сотрудничество.
Выражение облегчения читалось на лице Медины, возвращая ему человечность и почти любезность.
— Ну что же, в добрый час.
Я поднялся.
— Мне бы хотелось немедленно приступить к работе над статьей для завтрашнего номера.
— Очень хорошо, я тотчас же позвоню в редакцию, чтобы дали опровержение в вечернем номере.
— Как вам будет угодно. А вы не боитесь, что ваши хозяева впредь утратят доверие к вашей информации, сочтя ее легковесной?
— Мои хозяева слишком дорожат мною, чтобы применять санкции за подобную мелочь!
Против обыкновения, половину послеобеденного времени я провел запершись в своей комнате. Когда я спустился вниз с готовой статьей, Медина вновь ушел в свою редакцию, а Эмма мыла на кухне посуду.
— Я не хотела вас беспокоить, Жеф, так как догадалась, что вы работаете.
— Так оно и было. Вот результат моих трудов.
Как обычно, она была моим первым читателем, я доверял ее мнению. На сей раз моя статья носила название «Письмо отчаявшегося» и начиналась так: «Господин комиссар! Пусть весь белый свет обвинят в моей смерти! Я решил положить конец своей жизни, так как она стала невозможной в этом насквозь прогнившем обществе, где с каждым днем усиливаются преследования людей доброй воли…» и так далее, еще две страницы в том же духе. Никогда в жизни я не писал ничего более беспощадного и отчаянного. С каждой прочитанной строкой Эмма становилась все печальнее, на глаза у нее навернулись слезы. Дойдя до конца статьи, она с плачем бросилась мне на шею.
— О Жеф, любовь моя, как же это грустно, хочется умереть! Неужели вы так отчаялись?
— Нет, Эмма, просто я с горечью смотрю на жизнь. Коль скоро ваш муж требует от меня статей, он их получит. Но я вам гарантирую, что репутацию оптимиста они ему не создадут.
Вечером за ужином я вручил написанное Фернану так, словно это был подарок к празднику. Он принялся читать, налегая при этом на закуски. Закончив чтение, он степенным жестом законного собственника отправил листки со статьей себе в карман. Через несколько минут он пойдет в кабинет и перепишет своим мелким, нервным почерком мое творение, после чего статья окончательно и бесповоротно станет его собственностью.
— Знаете, Руа, — проговорил Медина, вытирая губы салфеткой, — было бы действительно жаль, если бы вы перестали писать. Очень трудно будет найти вам замену. Люди вашего таланта на дороге не валяются.
Самым удивительным было то, что он говорил искренне.
Приступив к антрекоту, Медина продолжил:
— Я в восхищении от вашей идеи представить статью в форме письма к комиссару полиции. Подобные оригинальные находки свойственны только вам!
— Спасибо… В свою очередь я тоже хочу сделать вам комплимент, Медина!
— Слушаю вас!
— Я просто в восхищении от вашего присутствия духа, от вашей отваги.
— Что вы имеете в виду?
— Вы строите свою карьеру на песке. Я отношусь к группе риска, к тому же гораздо старше вас. По не зависящим от меня причинам наше сотрудничество может прекратиться в любой момент. Что вы будете тогда делать?
Фернан хрустнул пальцами.
— Жеф, я вовсе не собираюсь становиться известным писателем. Я мечтаю лишь преуспеть в издательском деле. Достичь подобной цели значительно легче, если иметь за плечами репутацию мастера пера. Как только я получу место главного редактора, необходимость писать самому отпадет. Я буду учить писательскому ремеслу своих подчиненных и править их рукописи.
Судя по всему, он ясно представлял свой жизненный путь и собирался во что бы то ни стало добиться осуществления поставленных задач.
— Я уже получил массу предложений от других газет, — продолжил Фернан, — но решил не торопиться. В нужный момент я буду иметь все основания потребовать то, что мне причитается. Я легко смогу это сделать еще и потому, что наш теперешний главный редактор тяжело болен. У меня есть достаточно причин надеяться, что у него рак.
— Как же ты низок, Фернан! — побледнев, вымолвила Эмма и поднялась из-за стола. Она, как автомат, прошагала к выходу, не удостоив нас взглядом. Медина оставил реплику жены без внимания. Пожав Плечами, он вновь принялся за еду.
— Моя жена слишком впечатлительна, — не переставая жевать, произнес он со вздохом.
— Мало кому из женщин нравятся циники и грубияны, — заметил я.
Медина вытер губы и отложил в сторону салфетку.
— Ну хватит об этом, Руа! Иначе наше совместно проживание слишком осложнится.
С этими словами он вышел из-за стола и направился писать «свою» статью.
Я уже не спал, но и еще не проснулся окончательно. Нежась в сладкой полудреме, я пытался соединить воедино обрывки мыслей о моей теперешней жизни. Мне было хорошо в этом доме. Я вел вполне устраивающее меня растительное существование. В конце концов, какое мне дело до морального облика Медины? До тех пор, пока я буду писать, он меня не выдаст и не откажет в убежище, ведь он заинтересован в моей безопасности. Одна статья в день — не слишком высокая плата за его услуги. Ярость, которую я испытывал в последние дни, по зрелом размышлении показалась мне теперь весьма нелепой. Следовало посмотреть на ситуацию под другим углом зрения и воспринимать себя не как жертву обмана Медины, а, скорее, как его постояльца, оплачивающего предъявляемые счета натурой в виде пятидесяти строк в день. Дешевка, если быть до конца честным.
Мои вяло текущие мысли оборвал страшный крик, от которого кровь в жилах похолодела. Кричала Эмма, в этом не могло быть никаких сомнений. Я вскочил с кровати и, как был, в пижаме, вылетел в коридор.
Эмма стояла по другую сторону лестницы в дверном проеме ванной комнаты. На ее лице был написан ужас.
— Что случилось, Эмма?
Она не ответила. Я подбежал к ней и ахнул. Глазам предстало ужасающее зрелище, которое я никак не рассчитывал увидеть: Медина без признаков жизни лежал в ванне. Вода была красной от крови. На абсолютно белом лице выделялись посиневшие губы. Преодолевая отвращение, я дотронулся до его лица. Оно было еще теплым. Сквозь обагренную кровью воду я заметил изрезанные запястья. На дне ванны валялась раскрытая бритва… Кровь продолжала тонким ручейком струиться из вскрытых вен.
Эмма по-прежнему не двигалась с места.
— Уходите, — посоветовал я, — спускайтесь вниз.
Сам я тоже поспешил выйти из ванной и закрыть за собой дверь. Все увиденное мне казалось нереальным, словно плохо сделанный фильм ужасов. Самоубийство! Этого я меньше всего мог ожидать от Медины. Слишком мало подобное деяние соответствовало сущности этого заносчивого труса!
— Как это случилось? — спросил я Эмму.
После того как дверь в ванную комнату захлопнулась, женщина, наконец, вернулась к жизни. Обескураженно покачав головой, она неуверенно промолвила:
— Он поздно проснулся и, против обыкновения, попросил приготовить ему кофе, а сам отправился принимать душ. Когда кофе был готов, я позвала его завтракать, но ответа не последовало, и я…
Эмма затрясла головой, словно пыталась прогнать кош-, мар. Чудовищная картина продолжала стоять у меня перед глазами, несмотря на закрытую дверь ванной комнаты: сизый труп Медины, его перекошенное лицо, струящаяся из вскрытых вен кровь.
— В это утро он не показался вам странным?
— Вовсе нет. Принимая душ, он даже насвистывал что-то как ни в чем не бывало.
— Что же, черт возьми, взбрело ему в голову? Люди его пошиба не кончают жизнь самоубийством, тем более таким ужасным способом…
Эмма неожиданно вцепилась в мою руку. Ее лицо, которое постепенно обрело живые краски, стало серьезным. Она пристально посмотрела на меня.
— Жеф!
— Да?
— Поклянитесь, что это не вы…
Мне показалось, что я рухнул с небес на землю. Как она могла подумать, что я способен на такое?! Подобное предположение было еще более абсурдным, чем самоубийство Фернана.
— Ты сошла с ума! Ну сама подумай, разве я смог бы с ним справиться, не наделав шума, не оставив следов?
— Да, разумеется, простите меня, но я совсем потеряла голову от ужаса. Он так любил жизнь и шел по ней не спотыкаясь…
Некоторое время она хранила молчание. В ее глазах не было ни тени печали, лишь страх и смятение.
— Что же теперь делать, Жеф?
— Прежде всего, нужно предупредить полицию.
— Но…
Она испуганно замахала руками.
— В чем дело, Эмма?
— Это невозможно, Жеф. Они будут вас допрашивать, узнают вас… Кто знает, может быть, они заподозрят вас в убийстве. Мне же пришла в голову эта чудовищная мысль!
Дело принимало неприятный оборот. Я не мог отмахнуться от ее доводов и плохо себе представлял, как найти выход из тупика.
— Вы должны немедленно уехать! — решительно заявила Эмма.
— Возможно, вы правы.
— Ваши документы в порядке?
— Кажется, да.
Я был искренне тронут, что в подобный момент ее прежде всего волновало моя безопасность.
— Эмма, тебя огорчила смерть Фернана?
— Нет, — ни минуты не колеблясь, заявила она.
Казалось, женщину даже удивил мой вопрос.
— Я слишком ненавидела его. Что чудовищно, но зачем лгать?
Вдруг она подскочила.
— Жеф! Идите со мной! У меня появилась идея!
Я последовал за ней, не слишком понимая, куда она меня ведет. На душе было тоскливо. Мы оказались одни в огромном доме. Наедине со странной смертью. Дом выглядел абсолютно пустым и просторным, как церковь. В нем царствовало безмолвие гробницы, и сам он напоминал могилу.
Мы дошли до кабинета Медины. Я полагал, что Эмма хочет позвонить в полицию, но она вдруг принялась рыться в бумагах, лежавших на письменном столе.
— Слава Богу, нашла! — внезапно воскликнула она, держа в руках два листа бумаги, исписанные мелким почерком Медины. Женщина принялась судорожно читать. Я в полном недоумении ждал объяснений.
— Отлично! — наконец произнесла Эмма, протягивая мне листки. Прочитав первые строчки, я все понял.
«Господин комиссар…» Это была моя статья, которую Медина успел переписать накануне. В ней подтверждалось намерение человека положить конец своим дням, потому что современное общество вызывает у него отвращение. При желании эти листки вполне могли сойти за предсмертное послание отчаявшегося человека, который намеревается свести счеты с жизнью.
Я восхитился присутствием духа Эммы. То, что она в столь сложный момент вспомнила о статье и сообразила, как извлечь из нее Пользу, ставило ее в разряд самых здравомыслящих женщин из всех, кого я когда-либо знал. В свои неполные двадцать лет, имея лишь опыт безрадостного замужества, Эмма тем не менее вела себя как женщина, многое повидавшая на своем веку.
— Ты необыкновенная, — пробормотал я.
Она не стала тратить времени на доказательство обратного. Дорога была каждая минута, даже секунда. Необходимо было известить полицию как можно скорее, чтобы не вызвать подозрений. Эмма сложила листки вчетверо и засунула их в конверт.
— Мы положим этот конверт на столик в ванной комнате, чтобы полиция сразу обратила на него внимание.
— Хорошая мысль.
— Подождите, необходимо найти оригинал.
Эмма бросилась к корзине для бумаг, рассчитывая найти в ней мой черновик.
— Вот он! — облегченно выдохнула она через несколько мгновений. — Бросьте его скорее в унитаз, Жеф! А теперь необходимо как следует продумать вашу легенду. Соседи наверняка обратили на вас внимание. Я им скажу, что вы мой опекун, имеете ферму в Северной Африке, во Францию приезжали на пару месяцев, а вчера отбыли восвояси. А теперь бегите куда-нибудь и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил!
— Эмма, может быть, мне можно остаться? Ведь письмо все равно отводит от нас подозрения.
— Ни в коем случае! Даже если вы отвертитесь от полиции, провести журналистов вам все равно не удастся! К тому же кто-нибудь из них может вас узнать, как это сделал Фернан.
Эмма абсолютно спокойно произнесла имя своего мужа. Неужели она уже забыла, что он плавает в красной от крови воде?
Ситуация значительно упростилась из-за отсутствия комиссара полиции. Его секретарь, старый хрыч, поседевший на службе, больше интересовался супружескими изменами, чем самоубийствами. Он провел первичное дознание так, словно дело шло о выдаче удостоверения личности, и поспешил отправить тело на вскрытие. К тому же директор «нашей газеты» позаботился о том, чтобы пресса не поднимала вокруг этого дела шума. О смерти Фернана сообщили лишь несколько газет.
Неделю, пока шло следствие, я провел в маленькой гостинице в квартале Жавель, размышляя о жизни, которой Фернан своей смертью придал новый смысл. Моему одинокому существованию пришел конец. У меня появилась спутница жизни. Бог сжалился надо мной, послав такую женщину, как Эмма.
Каждое утро я звонил ей, чтобы узнать, как идут дела. Она ровным голосом неизменно отвечала, что все хорошо. Эмму даже удивляло мое беспокойство. Только абсолютно невиновный человек мог держаться с такой восхитительной уверенностью в себе. Я не мог объявиться в ее доме по причине бесконечных родственников и знакомых, которые считали своим долгом выразить Эмме свои соболезнования. Я испытывал мучительные страдания, представляя себе, как ей одиноко оставаться вечером одной около этой ужасной ванной комнаты, где Фернан вскрыл себе вены. Надо обладать недюжинной твердостью характера, чтобы не потерять присутствия духа. Я страстно желал поскорее увидеть ее, заключить в свои объятия, ощутить своей уставшей плотью ее юное тело.
Медина занимал мои мысли не меньше. Его смерть по-прежнему оставалась для меня неразрешимой загадкой. До сих пор мне казалось, что я неплохо разбираюсь в людях, однако случай с Мединой показал, что это далеко не так. Этот страдающий манией величия тип, лишенный совести, который не остановится ни перед чем для достижения своих целей, сумел полностью подчинить меня своей власти, но вместо того чтобы праздновать победу и торжествовать, вдруг наложил на себя руки! Мой разум отказывался это понимать! Я мучительно пытался обнаружить внутренние мотивы, толкнувшие Медину на этот шаг. Может быть, он внезапно осознал всю никчемность своей фальшивой славы? Или ему стало совестно за бесстыдную эксплуатацию моего серого вещества? Может быть, его довело до отчаяния ощущение пустоты вокруг себя? Сколько я ни стучал в эту загадочную дверь, моего интеллекта и жизненного опыта не хватало, чтобы проникнуть внутрь.
На восьмой день утром раздался телефонный звонок, и Эмма радостно объявила, что последняя группа родственников из провинции отбыла восвояси. Путь был свободен, и я мог вернуться на свое место в дом на авеню Тийоль.
С бьющимся сердцем я потянул за цепочку звонка. Веселый звон разорвал мрачную тишину ноябрьского утра. Неуверенно залаял соседский пес. Послышались шаги… ее шаги, и мгновение спустя я увидел Эмму, прекрасную и трогательную, как никогда, в черном траурном платье, подчеркивающем золото волос. Она встретила меня без улыбки, но в ее глазах я прочел страстный призыв. Как только мы оказались в гостиной, Эмма бросилась в мои объятия.
— О Жеф! Какое счастье вновь увидеть ваши грустные глаза и этот неизменный чемодан!
— С этой минуты ты моя, Эмма, ты принадлежишь только мне!
— Да, мой дорогой!
—
—
Для начала мы отправились в ванную комнату. Связанные с ней страшные воспоминания еще не выветрились из моей головы. Приоткрыв дверь, я обнаружил идеальную чистоту и витающий в воздухе аромат дорогого дезодоранта. Лишь человек, наделенный больным воображением, мог представить здесь плавающее в окровавленной воде тело.
Эмма, словно прочитав мои мысли, прошептала:
— Вот видишь, его больше нет!
Действительно, все следы пребывания Медины в доме были уничтожены. Жилище отторгло его, как организм отторгает инородное тело. Дом полностью утратил связь с умершим, словно рыночная площадь, которую тщательно подмели после базарного дня.
— Мы одни, Эмма, — произнес я, — мы действительно одни!
— Да.
— Тебе пришлось пережить немало тяжелых минут, моя дорогая!
Эмма отрицательно покачала головой.
— Вовсе нет. Возможно, я и страдала бы, если бы он умер естественной смертью. Но в данном случае мне абсолютно все равно. Он сам решил уйти, что же, остается лишь благополучно вычеркнуть его из своей жизни. К тому же меня постоянно кто-нибудь навещал. Когда же я оставалась одна, то приходилось заниматься бытовыми проблемами.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы не были богаты. За этот дом мы еще не расплатились до конца, все заработанные Фернаном деньги уходили на взносы. Его начальник выдал мне чек на триста тысяч франков. После оплаты похорон мало что осталось. Короче, мне следует устраиваться на работу.
От возмущения я подскочил на месте.
— Тебе?! Работать?!
— Ну разумеется, Жеф! Иначе нам не на что будет жить!
Я с нежностью смотрел на нее, такую маленькую, хрупкую, свежую, созданную лишь для того, чтобы, уютно устроившись, сидеть на мягких диванных подушках. Я абсолютно не мог представить ее за рабочим столом.
— Я этого не хочу…
— Но, Жеф, вы должны понять…
— А я на что, Эмма?
— Вы моя единственная поддержка в этой жизни, но мы оба прекрасно знаем, что вам нельзя высовывать наружу носа…
— Да, но…
Эмма, не дав мне договорить, потащила за собой в спальню, где царствовала типично женская атмосфера. Указав на кресло в стиле Людовика XV, обтянутое нежной расцветки атласом, она распорядилась:
— Усаживайтесь, нам необходимо освоить и эту территорию.
Как только я расположился в кресле, она, опустившись на ковер, положила голову мне на колени.
— Как мне хорошо…
— Да, Эмма, мне тоже удивительно хорошо с тобой…
При этом я не мог оторвать глаз от кровати, тщетно силясь представить, как она и Медина занимались на ней любовью. Тем не менее Фернан овладевал ею именно на этом ложе. И каждую ночь против своей воли она была вынуждена удовлетворять его похоть. Здесь она испытала первое разочарование, здесь начала его ненавидеть.
— О чем вы думаете, Жеф?
— Я вряд ли смогу объяснить, Эмма…
Необходимо было вернуться на грешную землю.
— Я буду продолжать писать, Эмма. Коль скоро мои статьи пользуются спросом…
— Но вы же не сможете…
Внезапно она замолчала. Ее глаза округлились, и едва заметная улыбка тронула губы.
— Мне в голову пришла потрясающая идея!
— Ты чудо, Эмма. Я заранее знаю, что ты придумала нечто уникальное.
— Итак, слушайте. Я отправляюсь к издателю газеты, в которой работал Фернан. Я его знаю, это энергичный, очень умный человек.
— И что?
— Я ему скажу: «Месье Торазофф, мой муж все послевоенное время работал в вашей газете ответственным секретарем редакции. Вас не удивили внезапно прорезавшиеся у него способности к журналистике? Наверняка да. Так вот, если вы хотите знать правду, месье, это мне однажды пришла в голову мысль взяться за телекритику. Получилось, как вы помните, неплохо, и я решила, что Бог не обделил меня литературным даром. Последующие статьи, которые Фернан приносил в редакцию, были также написаны мной. Теперь, после его смерти, я пребываю в полной растерянности. Неужели я должна отказаться от журналистики только потому, что серия моих первых сочинений вышла под его именем?!»
Ей-Богу, я был в восторге от актерских способностей этой маленькой женщины. Она великолепно исполняла роль человека, мучимого рефлексией. Я легко представил себе кабинет издателя газеты и самого месье Торазоффа, тронутого до глубины души откровениями убитой горем вдовы, которая тем не менее держалась с таким достоинством.
— Это не просто хорошо, Эмма, это гениально!
— Ты одобряешь?
— Еще бы, черт побери!
— Он не усомнится в моих словах, если я выдам ему следующую статью того же уровня, что и предыдущие?
— Ни на мгновение!
Мне оставалось лишь написать эту статью!
Малейший шум заставлял меня вздрагивать. Я ждал уже четыре часа, сил у меня больше не было. Тишина в доме действовала угнетающе. Я бросил еще одно полено в камин, из которого вырвался сноп искр.
Удастся ли Эмме добиться успеха? Не вызовет ли задуманное ею подозрений издателя? Ведь он может догадаться об истинном авторе статей и заняться поисками кого-то третьего, предпочитающего оставаться в тени…
Я открыл окошко, чтобы выветрился дым. Сад под дождем напоминал кладбище. Ощущалось тяжелое дыхание зимы, с ее снегом и стужей. Я с трудом переводил дыхание, больше не в силах переносить одиночество. Вечное противостояние сделало меня пугливым.
Когда мой взгляд случайно упал на калитку, она вдруг открылась, и я увидел идущую по аллее Эмму, которая, заметив меня, торжествующе помахала рукой. Я бросился ей навстречу и, схватив за плечи, с немым вопросов заглянул в глаза.
— Полная победа! Моя история привела издателя в восторг. Он признался, что всегда испытывал сомнения по поводу литературных способностей моего мужа. И предложил двести тысяч франков в месяц за ежедневную статью и телерубрику.
— Но это же просто фантастика!
— Но я отказалась, — надув губки, заявила Эмма, бросая перчатки на стол.
— Ты шутишь!
— Нисколько. Я объяснила ему, что его газета не единственное место, где я смогла бы работать. Ведь Медина успел получить немало других предложений.
— Как он это воспринял?
— Как деловой человек, сразу же прибавив дополнительную сотню тысяч. И тогда уж я дала свое согласие. Надо же с чего-то начать, не так ли, Жеф?
— Потрясающе! Я всегда знал, что умные женщины представляют серьезную общественную угрозу.
Эмма была возбуждена, казалось, счастье переполняло ее.
— В течение долгих, нескончаемых месяцев я прозябала в тени этого ничтожества Фернана, Жеф! И вот теперь я вышла, наконец, на солнце. Как это прекрасно, вы не находите?
— Я отлично тебя понимаю, так как нечто подобное происходит и со мной. Долгие годы я задыхался и вот теперь наконец обрел самого себя. Ты вернула меня к жизни, Эмма!
— Как восхитительно вы говорите!
Наш поцелуй длился целую вечность. Губы Эммы, вобравшие в себя весь холод осенней улицы, быстро согрелись.
— Это еще не все, — сказала она. — Необходимо придумать псевдоним. Я обещала сообщить его по телефону.
— Псевдоним? Разве ты не хочешь подписываться собственным именем?
— Послушайте, Жеф, но это же невозможно! Ведь у меня по-прежнему фамилия Медины. На что это будет похоже? Более того, женщину-памфлетиста никто не воспримет всерьез. Читатели после каждой строчки будут бояться натолкнуться на кулинарный рецепт!
По крайней мере, на славу ей было наплевать! Я имел дело с весьма здравомыслящей девочкой… Немного подумав, я произнес:
— Ну что же, когда-то я предлагал Медине подписывать мои статьи псевдонимом «Циклоп». Как ты его находишь?
— Звучит несколько старомодно. К тому же Торазофф предпочитает какое-нибудь нормальное имя. Ему не нравятся статьи, которых автор словно боится.
— В таком случае…
Эмма призадумалась. Я поглядывал на нее в полной уверенности, что нужное имя она отыщет быстрее меня. И действительно, вскоре ее глаза искрились, словно шампанское в хрустальном бокале.
— Когда я была ребенком, я прочитала роман, главным героем которого был прекрасный белокурый юноша. Я по уши влюбилась в этот образ. А звали его, если не ошибаюсь, Эрве Гино. Что, если мы остановимся на этом имени?
— Ну вот, ты уже начинаешь мне изменять, Эмма, пусть даже и с детскими мечтами. — Мне стало немного грустно.
— Ну неужели ты не понимаешь, Жеф, что именно благодаря тебе эти мечты становятся явью? Ведь это же ты — Эрве Гино.
— Да, действительно…
— В таком случае…
— Ты, как всегда, права, мой ангел! Твое счастье, что ты не только умна, но и красива, иначе мужчины возненавидели бы тебя.
Эмма улыбнулась. Ее щеки раскраснелись. От нее исходил чудный аромат цветочных духов.
— Мне кажется, мы будем очень счастливы, Жеф!
— При условии, что я тебе не надоем через неделю…
— Как ты смеешь это говорить! До твоего появления в этом доме я прозябала, не зная, что на свете есть солнце, а ты, Жеф, распахнул ставни…
Под именем Эрве Гино начался третий этап моей карьеры. На сей раз псевдоним меня не раздражал, я с радостью сменил имя. В результате этой перемены я словно приобрел новый гражданский статус, частью которого была Эмма.
Я писал с большим подъемом и вдохновением. Сюжеты роились в моей голове, мне оставалось лишь облачить их в подходящую форму. Рожденные мной статьи Эмма перепечатывала на машинке, с удовольствием играя роль моей помощницы. Всей душой я радовался тому, что мы с ней образуем творческую группу, в которой я являюсь направляющей силой, что, наконец, завершились мои одинокие блуждания по миру. Когда она отправлялась в редакцию, я принимался за домашние дела. Если раньше я почитал ниже своего достоинства сварить яйцо или развести огонь в печи, то теперь я с радостью готовил несложные блюда, натирал полы в ее отсутствие… Новое положение все больше и больше увлекало Эмму. Она постепенно приобретала в газете определенный вес и была вынуждена много времени проводить в редакции, присутствовать на заседаниях у директора или посещать приемы.
Поначалу я тосковал, разлучаясь с ней по вечерам, но постепенно привык и даже стал находить определенную прелесть в ожидании любимой женщины. Все это придавало нашей любви дополнительную таинственность. К ее возвращению в доме царил идеальный порядок. И каждый раз она награждала меня полным восторга взглядом, который с лихвой окупал все мои усилия.
В один из вечеров Эмма вернулась домой раньше обычного. Она выглядела слегка озабоченной. Я не на шутку забеспокоился.
— Неприятности, Эмма?
— Не совсем, но я в полной растерянности, Жеф!
— Что случилось?
— Сегодня вечером я должна уйти…
Она казалась грустной. Впервые ее лицо выглядело слегка увядшим, под лихорадочно блестевшими глазами пролегли круги.
— Куда ты собираешься?
— Честное слово, у меня нет ни малейшего желания, но каждую неделю редакция устраивает вечеринки для сотрудников. До сих пор я отказывалась под предлогом траура. Но сегодня главный редактор особенно настаивал, уверяя, что мой отказ оскорбляет коллег. Пришлось принять приглашение…
Она с плачем бросилась мне на шею.
— Я не хочу туда идти!
— В таком случае, оставайся дома!
— Но я же дала обещание! Теперь уже поздно идти на попятную…
Эмма являла собой пример чисто женской непоследовательности. Она плакала из-за необходимости тащиться куда-то на ночь глядя, но ее возмущало мое предложение остаться дома.
— В таком случае, поступай как знаешь, я не буду досаждать тебе советами!
Эмма промокнула глаза огромным, как салфетка, носовым платком, а затем поднялась к себе, чтобы переодеться. Когда она спустилась, я ахнул от изумления. Передо мной стояла молодая, уверенная в себе женщина, не имеющая ничего общего с порывистой девочкой, к которой я привык. В изысканном вечернем платье, с накинутой на плечи норковой накидкой она выглядела очень элегантно. Вечерний макияж и новая прическа изменили ее до неузнаваемости. Я не мог отвести от нее глаз.
— Ты удивительно прекрасна, Эмма!
В ответ она притворно-недоверчиво пожала плечами — жест девушки, удостоенной комплимента.
— А ты чем займешься в мое отсутствие, бедняжка?
— Буду ждать тебя, черт побери!
— Обещай мне, что поужинаешь!
— Ну конечно.
— Знаю я тебя, погрызешь немного сыра на кухне, и все. Я хочу, чтобы ты приготовил себе ужин, Жеф!
— Хорошо, я накрою себе стол, как в ресторане.
Она поцеловала меня и вышла из дома в темный холодный вечер. Выпавший утром снег растаял, его грязно-белые следы виднелись лишь на крышах домов да на верхушках каштанов. Эмма села в машину и уехала. Мне почудилось, что на мир опустилась великая печаль. Мое сердце ледяной рукой вновь сдавило жестокое, беспощадное одиночество. Дом стал выглядеть враждебно, огонь в камине перестал быть огнем радости.
Я отправился на кухню, чтобы немного поесть, как обещал, но кусок не лез в горло. После «трапезы» я включил телевизор, поскольку к завтрашнему дню предстояло написать «нашу» телекритику. Передача, посвященная цирковому представлению, была сделана очень удачно, но мне не доставляли ни малейшего удовольствия выкрутасы акробатов, жонглеров и иллюзионистов. Я равнодушно взирал на голубей, вылетавших из рукавов, задыхаясь перед экраном телевизора, словно меня заперли в темной тюремной камере, единственным выходом из которой был мерцающий прямоугольник. Не в силах более выносить замкнутого пространства, я выключил телевизор и решил выйти на улицу. Через стеклянную дверь, ведущую на веранду, виднелось свинцовое небо, набухшее от готового обрушиться на город снега. Сделав над собой усилие, я шагнул в тоскливую зимнюю ночь.
Было холодно. В неподвижном воздухе пахло трагедией. Природа словно застыла от ужаса. Мрачное безмолвие нарушалось лишь легким позвякиванием обледенелых ветвей.
Несколько раз глубоко вдохнув, я наполнил легкие морозным воздухом, надеясь, что это придаст мне сил, и, едва передвигая ватные ноги, вышел за ворота. Улица узкой прямой лентой тянулась между двух рядов уютных домиков, в окнах которых маняще горел свет. Не было видно ни единой живой души. Я ощутил себя всеми забытым и покинутым, мечтая о том, чтобы мимо пробежала хотя бы собака или любое другое живое существо, но моими спутниками оставались лишь зимнее безмолвие да вязкая, обволакивающая пустота.
Я направился по тротуару вдоль домов, тщетно пытаясь уловить знакомые звуки. Изредка доносившиеся до меня шумы, казалось, исходили из других миров, я их не узнавал, они напоминали загробные голоса.
В этом пустынном пространстве я преодолел несколько сот метров, а затем мне в голову вдруг пришла мысль, что Эмма уже вернулась.
Я поспешил обратно. Мимо меня, мерцая фарами, проехала, направляясь из центра города, машина. Когда я убедился, что это не автомобиль Эммы, во мне как будто что-то сломалось. Весь холод ночи сконцентрировался в моей груди, и я застыл под прикрытием сумерек.
Из окошка медленно двигавшегося вдоль улицы автомобиля высунулась голова мужчины, который, судя по всему, силился отыскать нужный ему номер дома. Все замедляя ход, автомобиль, наконец, остановился перед нашей оградой. Человек, разглядывавший номера, вышел и направился к дому. Оставшийся в машине водитель закурил. Мужчина, засунув руки в карманы, принялся внимательно изучать наши окна. Судя по поднятому воротнику пальто и надвинутой низко на лоб шляпе, это мог быть либо полицейский, либо гангстер. Я сразу же догадался, что явились по мою душу. В массивной спине незнакомца чувствовалось нечто решительное и угрожающее. Я спрятался за дерево и старался не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Странный тип, еще немного подождав, вернулся к машине.
— Ну что? — услышал я вопрос водителя.
— В доме горит свет.
В морозом неподвижном воздухе до меня отчетливо доносилось каждое их слово.
— Значит, там еще кто-то остался, — прокомментировал водитель, — ведь дамочка ушла.
— Возможно.
— Может, стоит проверить?
— Еще чего, этого мы делать не нанимались!
Они сели в машину и уехали. Я почти заболел от страха. Теперь уже не оставалось сомнений, что это полиция. Видимо, кто-то настучал, если только… Я внезапно догадался, как легавые вышли на мой след. Наверняка статья, опубликованная Мединой, насторожила их.
Проведя тщательное расследование, они в конце концов вышли на меня, ведь полиция работает весьма эффективно, если захочет. Сволочь Медина! Здорово он меня поимел! Его единственная статья стала завещанием. Прежде чем подохнуть, он успел изрыгнуть свой яд.
Я осторожно вернулся в дом и забаррикадировал дверь. Можно было бы попытаться бежать, у меня еще было время, но я не мог решиться на это. Нет, я не расстанусь с Эммой, буду рядом с ней до конца…
Некоторое время спустя Эмма вернулась, оживленная и веселая.
— Ох, я не очень долго отсутствовала, дорогой мой?
— Не очень.
— Этот вечер был ужасен. Все норовили продемонстрировать свой интеллект. Вы не находите, что журналисты ужасно глупы?
— Не более, чем люди других профессий. Но наверняка и не меньше.
— Вы не очень скучали?
— Очень.
Эмма небрежно сбросила накидку.
— Я ненавижу вечерние наряды. В них чувствуешь себя как в рыцарских доспехах.
Она отправилась к себе, чтобы переодеться. Через пару минут Эмма предстала передо мной в юбчонке из мягкого шелка и лифчике. В сочетании с чулками и туфлями на высоких каблуках ее наряд выглядел чрезвычайно сексуально. Женщина словно приготовилась к съемкам для эротического журнала. Великолепная в своем бесстыдстве, Эмма упала в кресло и вызывающе положила ногу на ногу.
— Ох, как же хорошо дома! Что с вами, Жеф? На вас лица нет!
— Разве я могу не волноваться, видя тебя в подобном наряде!
— Ничего не случилось?
— Конечно, нет. А что может случиться?
— Не знаю… Мне показалось… Вы какой-то странный сегодня.
Я хотел было рассказать ей о сегодняшнем происшествии, но передумал. Зачем лишний раз заставлять ее тревожиться? Чему быть, того не миновать. Главное, что она со мной!
Я устроился на подлокотнике ее кресла. Присутствие Эммы помогло мне забыть обо всех неприятностях. Моя рука опустилась на ее колени и заскользила по телу. Я наслаждался исходящим от ее юной волнующей плоти теплом…
— Эмма, я не хотел бы, чтобы ты уходила по вечерам!
— Почему?
— Без тебя этот дом внушает мне ужас. Мне кажется, он всей своей громадой давит мне на плечи.
— Хорошо, я больше не буду никуда уходить, Жеф. К тому же, эти выходы в свет не доставляют мне ни малейшего удовольствия.
— Это правда?
— Ну конечно.
От ее слов я почувствовал себя разом помолодевшим и поглупевшим. В порыве страсти я прижал ее голову к своей груди.
— Эмма…
— Да…
— Поклянись, что ты больше никогда не уйдешь вечером из дома на эти ужины!
— Я вам клянусь.
Несмотря на свои клятвы, Эмма уже на следующий вечер вновь ушла. Она стала исчезать по вечерам все чаще и чаще, оставляя меня одного. При этом всякий раз у нее находилась какая-нибудь веская причина для ухода: или это был прием, который она не могла пропустить, или же коктейль для почетных гостей, либо генеральная репетиция в театре, куда ее направляли от редакции. Эти вечерние вылазки вовсе не были ей в тягость, хотя она уверяла в обратном. Поначалу я протестовал, но, осознав всю тщетность своих протестов, скоро сдался. У меня было достаточно поводов убедиться, что Эмма всегда поступает так, как хочет. Она была не просто упряма, упрямство являлось ее сущностью.
Обычно она внимательно выслушивала мои доводы, но в последний момент всегда находила аргумент, который перечеркивал все мои слова. И она упархивала, скорчив на прощание нежную рожицу, чмокнув меня в щеку, бросив ласковое словцо, и я оставался один в мрачной, опустевшей гостиной, которая разом теряла всю свою приветливость, оставался в компании с липким, обволакивающим страхом. Я уже больше не пытался выходить на улицу, боясь столкнуться нос к носу с одним из обнаруженных мной полицейских. Я чувствовал их невидимое присутствие неподалеку от дома. Поскольку я не высовывался наружу, они тоже не подавали признаков жизни. Но стоило мне показаться, они не преминули бы перейти к активным действиям.
Из-за сидячего образа жизни я неимоверно растолстел. Лишний вес причинял мне страдания. Я стал похож на больного пса. Одутловатое, отечное лицо приобрело ужасный сероватый оттенок.
В голову постоянно лезли разные неприятные мысли. Я стал сомневаться в Эмме. Она не выдержала свалившегося на нее испытания. Жизнь в замкнутом мирке, рассчитанном на двоих, оказалась для нее еще невыносимей, чем предыдущее существование с нелюбимым мужем. Я был слишком стар для нее, хуже того, в свои сорок пять лет я превратился в настоящего старика, в полной мере ощутившего на себе разрушительное воздействие времени. Общая обветшалость, точно проказа, опутала меня, подтачивая организм…
Я продолжал писать статьи, единственное, что я по-прежнему делал хорошо, но работа больше не доставляла мне радости.
Все чаще Эмма не забегала домой даже на обед, ограничиваясь телефонным звонком. Я с горечью выслушивал ее путаные объяснения. Когда же она заявлялась за полночь, то без протестов принимала мои упреки, а потом бросалась мне на шею с уверениями, что любит меня и что наша любовь для нее важнее всего.
Я смирился со своей судьбой, довольствуясь тем немногим, что она еще могла мне предложить. Я уговаривал себя, что это не так уж мало.
Однажды вечером, когда я в привычном одиночестве сидел перед камином, раздался телефонный звонок. Эмма лишь несколько минут назад покинула дом, следовательно, звонить она не могла. Я принялся кругами ходить вокруг телефонного аппарата, словно дикий зверь около приманки, заложенной в капкан. Я не хотел снимать трубку, но телефон упорно не умолкал. У меня в конце концов сдали нервы. Я решительно понес трубку к уху и услышал мужской голос, отчаянно рычащий: «Алло! Алло!»
— Слушаю вас! — жалобно пролепетал я.
— Это вы, Гино? — в голосе прозвучали фамильярные нотки.
— Кто вам нужен?
— Эрве Гино. Он дома?
— Кто вы?
— Массонье, главный редактор. Мне необходимо поговорить с Гино.
— Мадам Медина только что ушла… я ее дядя.
— Месье Гино отправился вместе с ней?
Я не понимал этих вопросов. Может быть, меня разыгрывали? Впрочем, насколько я мог понять по голосу, человек звонил явно по делу и не был похож на шутника. Да и шутка была бы более чем странной. На всякий случай я переспросил:
— Простите, как вы сказали?
— Месье, я спрашиваю вас, находится ли сейчас Эрве Гино в обществе мадам Медины, — теряя терпение, проговорил редактор. — Мне необходимо связаться с ним во что бы то ни стало.
— Нет, моя племянница ушла одна.
— Хорошо, прошу прощения.
И он повесил трубку. А я еще добрый десяток минут пребывал в полном недоумении, не понимая толком, что же произошло…
Эмма вернулась после часа ночи, более уставшая, чем обычно. Было очевидно, что новый образ жизни не шел ей на пользу. Присущая ей свежесть исчезла без следа.
Я ждал ее, растянувшись на диване. Видимо, Эмма рассчитывала, что я давно сплю, так как, включив свет и обнаружив мое присутствие, она вскрикнула от неожиданности.
— Как вы меня напугали!
— Извини. Мне не терпелось тебя увидеть. Произошла странная вещь, которую только ты сможешь объяснить.
С ее лица исчезла улыбка.
— Что случилось?
Я впервые заметил, каким жестким становится ее взгляд, когда она чем-то озабочена.
— Звонил главный редактор твоей газеты. Он требовал к телефону Гино и интересовался, ушел ли он с тобой. Что все это значит?
Эмма расхохоталась, моментально обретя тот облик совершенной невинности, который я так любил.
— Видимо, он был не один и не мог говорить откровенно! Ты же понимаешь, никто не должен догадываться о том, что Гино женщина… А может быть, он просто побоялся тебе довериться.
— Ну слава Богу, нечто подобное я и сам подумал…
Потом мы долго говорили о статье, которая должна была выйти на следующий день, затем отправились в постель. И я получил причитающуюся мне порцию счастья!
На следующий день после обеда я вышел из дома сразу же после ухода Эммы. Из-за злополучной встречи с полицейскими я долгое время не покидал своего убежища и наконец решился. Улица выглядела вполне мирно. Быстрым шагом я направился в сторону вокзала. Словно черт из табакерки, передо мной внезапно возникла мужская фигура. Я даже не понял, откуда он появился. Послышался щелчок: меня сфотографировали. Я узнал в стоявшем передо мной коренастом парне водителя автомобиля, того самого, который курил, пока его напарник обшаривал сад перед нашим домом. Окинув меня невыразительным взглядом, он машинально сунул мне квитанцию, на которой был обозначен номер заказа и адрес ателье в Сен-Клу. Видимо, я напрасно волновался. Нагнавший на меня страху человек был, скорее всего, обычным уличным фотографом, который тотчас же занялся поисками других клиентов. На сей раз мое воображение оказало мне скверную услугу.
На вокзале Сен-Лазар я взял такси и отправился в редакцию газеты.
Прямо напротив здания редакции располагалось небольшое кафе. Я купил газету и устроился около окна. Идеальное место для слежки. Я сидел спиной к другим столикам, а с улицы разглядеть меня не позволяли плотные шторы.
Развернув газету и сделав заказ, я принялся наблюдать за сновавшими туда-сюда многочисленными посетителями в надежде встретить Эмму. В кафе было шумно от смеха и разговоров, но я, как никогда, ощущал горечь и грусть одиночества.
Я просидел долго, потеряв счет времени. Внезапно я услышал совсем рядом женский голос, заставивший меня подскочить на месте. Я не мог ошибиться: голос принадлежал Эмме. Мои руки задрожали. Я не заметил, как она вошла. Возможно, она была в кафе еще до моего появления. Теперь главной задачей было остаться незамеченным. Я с головой закрылся газетой и замер. Эмма сидела прямо за моей спиной и разговаривала с каким-то мужчиной, отражение которого виднелось в хромированной отделке бара. Он только что пришел. Я вспомнил, что обратил внимание на этого высокого худощавого человека, когда он входил в кафе. Меня подмывало рассмотреть его хорошенько, но я не мог этого сделать.
— О мой дорогой, — послышался шепот Эммы. — Как я рада тебя видеть! Ну и страху я вчера натерпелась, вернувшись домой. Чуть было не прокололась! Представь себе, этот болван Массонье вздумал позвонить ко мне домой и попросить тебя к телефону.
— Что ты говоришь! — резким голосом, в котором звучало недовольство, воскликнул молодой человек. — И что же?
— Успокойся, Эрве, я смогла вывернуться, сочинив какую-то историю. Кажется, Жеф мне поверил.
— Ладно.
— Я могу заставить его поверить во что угодно. Даже смешно, насколько умные люди становятся доверчивыми, когда они влюблены.
— Мне начинает казаться, что его любовь переходит через край. Это плохо кончится.
— Тсс, не говори так громко, нас могут услышать…
Я не узнавал Эмму. Ее голос звучал униженно и смиренно.
Парень постучал монеткой по мраморному столику, требуя счет.
— Гарсон!
Он расплатился, и они, обнявшись, вышли из бара. Прячась за шторами, я смог рассмотреть, наконец, этого Эрве Гино. Он был высоким и очень красивым, с густой черной шевелюрой.
«Жеф, — сказал я сам себе. — Тебе выпала судьба, поистине не имеющая себе равных. Лишь с тобой могут случаться подобные вещи!»
Я в очередной раз сыграл роль простака, обкраденного, обманутого, невезучего и всеми презираемого. Эмма с искусством величайшей актрисы сумела влезть мне в душу и обвести вокруг пальца, сочинив историю про детское увлечение по имени Эрве Гино. В сущности, своими методами она мало отличалась от усопшего мужа. Так же, как и он, она использовала меня в качестве машины для производства статей.
Эта по уши влюбленная женщина была готова обмануть весь белый свет, чтобы обеспечить карьеру предмету своей любви. Я усмехнулся, вспомнив, как занимался домашними делами в Сен-Клу. Я готовил ей ужин, пока она нежилась в объятиях своего любовника, я чистил кастрюли, мыл посуду. Она сделала из меня исполнительного, послушного робота.
Но, к счастью, иногда случается, что и роботы ломаются!
Я понял, что стою на краю пропасти. Все складывалось против меня: Эмма, любовь, которую я продолжал к ней питать, мое прошлое, моя изуродованная, словно вырубленная топором рожа, а главное, общество… Я ощущал его медленную разрушительную работу, направленную на мое уничтожение. Где-то во тьме плелась невидимая паутина, в которую я в скором времени обязательно попаду, и все мои проблемы на этом закончатся. Не нужно будет бороться, отпадет необходимость делать свой выбор. Жизнь упростится до предела.
Вернувшись домой, я направился в комнату Эммы. После раскрытия ее коварства меня терзала странная идея.
Уже не однажды мне приходила в голову мысль, что именно Эмма убила Медину. Теперь я был в этом уверен. Я знал, что она решилась на убийство, прочитав мою знаменитую статью-обращение к комиссару. До смерти своего супруга, а не после Эмма сообразила, как эту статью можно использовать. Она планировала убийство своего ненавистного спутника жизни задолго до моего появления в их доме, и как только представился случай, поспешила им воспользоваться, ни минуты не колеблясь. Мне бы следовало прийти в ужас от подобного открытия, но писатели отличаются от нормальных людей тем, что воспринимают жизненные явления через призму сочинительства, а окружающих людей представляют книжными персонажами. Эмма в роли убийцы казалась мне необыкновенно притягательной, и я как истинный литератор принялся выстраивать в голове сюжет детективного романа.
Итак, она его убила! Тут же возникал следующий вопрос: каким образом? Ей вряд ли удалось бы справиться с этим коренастым мужчиной, прежде чем он вскрыл себе вены. В результате вскрытия не удалось обнаружить никаких следов снотворного в организме Медины, равно как и следов побоев. Как же это произошло? Чем глубже я анализировал этот случай, тем смешнее казались мне мои подозрения. Тем не менее моя убежденность в виновности Эммы лишь укреплялась.
Можно было выдвинуть и иную версию, предположив, что ей помог Гино, но и эта гипотеза не выдерживала критики и рушилась при ближайшем рассмотрении. Никогда бы любовники не рискнули пойти на подобный шаг. Ведь моя комната находилась рядом с комнатой их жертвы. Эмма смелая женщина, но не до такой же степени!
Я уселся в кресло и стал внимательно рассматривать кровать. В то утро Медина встал с нее, прошел несколько шагов до ванной комнаты, оттуда он уже не вышел живым… Внезапно я заметил на обивке кровати у изголовья зигзагообразную царапину, которая показалась мне подозрительной. Я решил рассмотреть супружеское ложе Медины поближе. Отбросив подушки, я обнаружил другие царапины, извивающиеся вдоль грязно-розового атласа, выглядевшие вблизи весьма зловеще. Судя по всему, это был след от ногтей сведенных вместе пальцев. Видимо, Медине связали руки, пока он спал. Я помнил, что мой бывший хозяин отличался богатырским сном. Он даже купил себе специальный будильник с усиленным звоном. Эмме не составило труда связать спящего и заткнуть ему рот. Но когда она попыталась стащить мужа с кровати, он предпринял попытку схватиться за что-нибудь, чтобы удержаться.
Я внимательно изучил вероятный маршрут от кровати до ванной комнаты. Аналогичные следы были обнаружены и на паласе.
Дверь в спальню открылась в тот момент, когда я стоял на четвереньках, являя собой великолепный экземпляр Шерлока Холмса-любителя. Вошла Эмма и, нахмурив брови, спросила:
— Что с вами, Жеф?
Я с улыбкой посмотрел на нее.
— Извини, что посмел в твое отсутствие хозяйничать в спальне. Но мне необходимо было кое-что найти.
— Здесь?!
— Ну конечно, только здесь я мог обнаружить следы твоего преступления…
Эмма мгновенно стала такой же мертвенно-бледной, каким был Медина.
— Жеф, я ненавижу подобные шутки!
— Это не шутка, Эмма, и тебе это отлично известно!
Я не спеша поднялся. Эмма находилась в полуобморочном состоянии, и я, на всякий случай, обнял ее за талию.
— Дорогая моя, признайся, что ты убила его ради меня! Как только он переписал мою статью, обращенную к вымышленному комиссару, ты сказала себе, что ее можно представить в виде письма к настоящему комиссару, разве не так?
— Умоляю, прекрати меня мучить!
— Я должен знать, Эмма, вот уже несколько месяцев я страдаю от неопределенности, сам себе говорю, что подобное доказательство любви я не заслужил, я просто не смею в это поверить…
Ее глаза сверкнули, и она быстро отвернулась.
— Не будем об этом говорить, мой дорогой. Пожалей меня!
Но я был опьянен своей легкой победой и шел напролом.
— Итак, это правда! О любовь моя! Ты сделала это ради меня! — Свои восклицания я перемежал лихорадочными поцелуями. — Ты сделала это ради меня! Ради меня!
— Да, Жеф, ради тебя!
— Спасибо, спасибо! Мне и в голову не приходило, что ты до такой степени меня любишь!
— Ну вот, теперь ты сам в этом убедился!
— Но как тебе это удалось?
— Давай не будем об этом говорить!
— Наоборот, именно об этом я хочу говорить! Я хочу знать все подробности!
Она протестующе затрясла головой.
— Ты его связала, не так ли?
— Нет, он бы проснулся, хотя и спал очень крепко.
— А как же тогда?
— Все гораздо проще, Жеф!
— Рассказывай…
— Фернан всегда спал на боку, положив щеку на сложенные вместе руки.
Я понял, что необходимость давить на нее отпала. Актерские наклонности Эммы взяли верх над осторожностью. Ей самой не терпелось поделиться содеянным.
— Накануне вечером я заставила его надеть пижаму из очень прочного материала.
— А потом?
Я заранее знал, что все было придумано гениально.
— Когда он заснул, я заколола рукава и штанины пижамы огромными английскими булавками. Он и не почувствовал, как оказался полностью обездвиженным.
— Браво! Только женщине может прийти в голову столь простой и практичный способ. А что ты сделала, чтобы заткнуть ему рот?
— Догадайся!
Из своего преступления она устроила игру в угадайку! Что это было? Наивность или высшая форма проявления зла?!
Я включился в предложенную игру.
— Сдаюсь! Очко в твою пользу!
Даже в самом кошмарном фильме ужасов не встретишь столь циничного диалога!
— Сейчас увидишь!
Эмма подошла к комоду в стиле Людовика XV и выдвинула один ящик. Из отделанной перламутром коробки для перчаток она достала маленький рулон материи. В нее был завернут фетровый капюшон, стянутый понизу резинкой.
— Видишь, мне надо было лишь надеть его на голову Фернану! Секундное дело! Когда он всполошился, было уже поздно!
— А потом ты за ноги отволокла его в ванную комнату?
— Разумеется.
— Но как тебе это удалось?
— Было трудно. Я привязала один конец веревки за краны ванной, обвязала его за талию, а сама тянула за другой…
Она была настоящим дьяволом. Ее приемы привели бы в восторг сценаристов.
— Я восхищаюсь тобой, Эмма! Какая изобретательность, какая смелость!
— Я сделала это ради тебя, Жеф!
— Теперь во мне разовьется комплекс вины, Эмма!
Я чуть было не обрушил на ее голову все, что накипело у меня на душе, но сумел сдержаться. Если я раскрою карты, то не смогу осуществить месть, равную той боли, какую мне причинила Эмма. Разоблачить ее мне представлялось слишком примитивным, это мог сделать любой на моем месте. Мне хотелось как следует подготовиться, чтобы не ударить лицом в грязь и превзойти ее оригинальностью и воображением.
— Ты презираешь меня, Жеф?
— Как такое могло прийти тебе в голову? Ты дала мне самое большое доказательство своей любви, какое только возможно! Пошла ради меня на убийство!
Она медленно приблизилась ко мне, сверкая серо-зелеными глазами, облизывая сладострастные губы.
— Тебя не возбуждает эта ситуация, Жеф?
— О любовь моя. Я едва сдерживаюсь от страсти!
Я уже неоднократно занимался любовью с Эммой на супружеском ложе Медины, однако спать на этой кровати я решился впервые. Стремясь обрести необходимое вдохновение, я настоял на том, чтобы провести ночь рядом с Эммой в комнате, где совершилось убийство.
Ни один человек не сможет понять то пьянящее чувство, которое я испытывал, когда лежал совершенно обнаженный на месте Фернана, вынашивая планы расправы с его женой. Ситуация, поистине не имеющая себе равных. Я наслаждался каждой минутой, ощущая жар плоти лежащей рядом женщины.
Близился рассвет. Скоро Эмма встанет и начнет прихорашиваться, чтобы во всем блеске поспешить на свидание со своим любовником. Что она ему предложит? Свое тело, которым я уже в полной мере насладился, или свою мелкую черную душонку, объятую безумием? Он вызывал у меня жалость. Бедный малый, единственными достоинствами которого были молодость и красивая мордашка. Вместо того чтобы наслаждаться и тем и другим, он стал искать на свою голову опасные приключения. Наивный глупый красавец захотел славы!
Теперь я очень хорошо знал, что такое слава! Возведенный из песка пьедестал, не более того! Люди, которым удалось вскарабкаться на это ненадежное возвышение, мнили себя избранниками Бога, рассчитывая, что их исключительное положение продлится вечно, однако при первом же порыве ветра они кубарем скатывались вниз!
С первыми лучами солнца я, прикрыв наготу, встал и распахнул ставни. Мне был необходим дневной свет. Поднимая жалюзи, я заметил неподвижный силуэт около придорожного дерева. Я узнал фотографа, ослепившего меня магниевой вспышкой на вокзальной площади. Он стоял, опершись спиной о ствол липы, в надвинутой шляпе и с поднятым воротником. При нем не было фотоаппарата, и сам он менее всего был похож на фотографа!
Легавый!
Его наигранное равнодушие и подчеркнуто невинный вид были предельно красноречивы. Видимо, он сфотографировал меня для того, чтобы сопоставить мое нынешнее лицо с прежним обликом. У опытных, полицейских теперь наверняка рассеялись последние сомнения. Скоро за мной придут! Может быть, это произойдет сегодня. Я больше не боялся ареста, однако любой ценой хотел успеть отомстить. В тюрьме я буду лишен этой возможности. Разумеется, я смогу настучать на Эмму полиции, но такой вариант мщения меня не устраивал.
Прикрыв окно, я вернулся в постель. Эмма еще спала. Легонько застонав во сне, она повернулась на бок. Черты ее лица казались мне насквозь фальшивыми и выдавали ее не меньше, чем собственноручное признание. Глядя на нее, я поражался тому, что мог так ошибаться.
— Ты не спишь?
Я взглянул на Эмму и поймал ее странный взгляд.
— Нет.
Эта женщина была явно ненормальной, у меня не осталось в том ни тени сомнения. Она не обманывала, говоря о своей фригидности. От нее веяло холодом, смертью и бесчувствием. Она умела лишь притворяться и делала это с блеском. А я принял ее притворство за чистую монету.
— Ты чем-то озабочен, Жеф?
— Кажется, я простудился.
— Приготовить тебе кофе?
Все повторялось, как в то утро, когда умер Медина. Она вскрыла ему вены, а потом пошла готовить кофе, после чего вернулась, чтобы снять с него капюшон и пижаму и оставить плавать в кровавой луже.
— Было бы любезно с твоей стороны…
— Ты примешь аспирин?
— Если так надо…
Я не боялся, что она меня отравит. Моя жизнь на данном этапе представляла для нее слишком большую ценность. Безропотно она вынырнула из постели и накинула свой пеньюар, который очень шел к нее белокурым волосам.
Убийца!
Я бормотал это слово, глядя с крыльца, как она выезжает из гаража. Прелестная убийца, честное слово, убийца с тонкой талией, идеальной формой ног, элегантной походкой… Изобретательная, собранная убийца с ясным умом, чья жестокость не имела границ.
— До свидания, Жеф, до вечера! Я рано вернусь сегодня, и мы устроим грандиозный праздник!
После того как она раскрыла мне свою тайну, ей, вероятно, было страшно оставлять меня надолго одного. Эмма больше не доверяла мне.
С ее исчезновением на меня вновь навалилось ставшее уже привычным чувство тоски и заброшенности, подавлявшее не только желание жить, но и жажду отмщения.
Что же будет?
А снаружи, в нескольких метрах от меня, караулил злой рок в лице легавого, по-прежнему скрывавшегося в тени липы. Вот он-то и станет моим орудием мести. Надо дать ему возможность сыграть заключительный аккорд. Я отдамся ему на милость и нанесу тем самым удар Эмме и ее любовнику. Полиция перекроет источник их заработков и одновременно обвинит в соучастии, по крайней мере, Эмму.
На мгновение я замешкался на террасе, не чувствуя пронизывающего насквозь холода. Растаявший снег превратился в лед, который, словно осколками разбитого зеркала, покрыл землю. Ветви деревьев блестели, точно лакированные. Серебристые сосульки фестонами свисали с крыши, тускло поблескивая в лучах скупого зимнего солнца.
Бедняга! Неужели он до сих пор не продрог до костей, этот лжефотограф! А полицейский ли он? Почему до сих пор не решился постучать в дверь? Тяжелое ремесло!
Словно очнувшись, я затрясся от холода. По позвоночнику пробежали мурашки. Обмотавшись огромным шерстяным шарфом и натянув пальто, я решительно вышел на улицу, желая покончить с этим делом раз и навсегда.
Мой преследователь по-прежнему неподвижно стоял под деревом. Он спокойно и равнодушно следил за моим приближением. Подойдя к нему вплотную, я бесцеремонно принялся его изучать. Судя по всему, он был мелкой сошкой, грубым и бесхитростным любителем простых удовольствий. На его подбородке торчала бородавка, покрытая жесткими блестящими волосками.
— Не стоит здесь торчать, вы ведь замерзнете!
— Не ваше дело!
Он не ожидал от меня подобной инициативы. В полученных им инструкциях она была явно не предусмотрена.
— Пойдемте в дом.
Я указал на гостеприимно распахнутую дверь, ведущую на террасу.
— Ну, не упрямьтесь, не лучше ли будет кончить все разом? Идемте же!
Видя, что он колеблется, я лукаво продолжил:
— У меня в доме пылает огонь в камине. Славный огонь, который согреет вам сердце!
На его лице я прочитал откровенную растерянность. Сделав несколько шагов вперед, он огляделся вокруг, словно сам опасался слежки. Затем, повернув ко мне лицо с бородавкой, волоски которой воинственно вздыбились, сказал:
— Согласен!
Мы молча направились к дому. Я провел его в гостиную, встретившую нас уютом и теплом.
Не снимая пальто, я рухнул на столь милый сердцу Эммы диван. Мой гость был явно смущен роскошью дома. Судя по всему, он не привык к подобным интерьерам.
— Располагайтесь, мой дорогой, садитесь вон в то кресло у камина, вам необходимо хорошенько согреться! Держу пари, вы не откажетесь пропустить стаканчик!
— Вы угадали!
— Отлично, а теперь давайте немного побеседуем.
Не отрывая лица от пустого стакана, он проворчал:
— О чем нам говорить?
Его картавый голос звучал глухо.
— Расскажите, например, когда вы собираетесь меня арестовать? У вас есть мое фото, вам доподлинно известно, что я именно тот, кто вам нужен, так чего же вы ждете?
— То есть как арестовать? — с недоумением взглянул он на меня.
— Ну не будете же вы уверять меня, что полицейский приставлен ко мне в качестве телохранителя?
— Полицейский?!
Короткие и прямые извилины его мозга, судя по всему, не могли постичь смысла моих слов. Внезапно он разразился громоподобным хохотом.
— Черт возьми, так вы приняли меня за легавого?
Наступила моя очередь удивляться.
— А разве это не так? Неужели я ошибся?
— Есть немного, парень!
Похоже, я здорово позабавил его своим предположением. Он будет рассказывать об этом своим приятелям. Конечно же, я ясно видел теперь, на какой ступеньке социальной лестницы находился этот тип. Обычный бандюга.
— Но что же вы делали тогда на улице?
Напустив на себя свирепость, гость важно произнес:
— Вы слишком любопытны, месье. Разве запрещено прогуливаться по улице в этот час?
— Не надо темнить. В ваших интересах раскрыть карты.
Его глаза заблестели.
— Что вы говорите?
— Уверяю вас.
Малый подошел к окну и выглянул наружу. Не заметив ничего подозрительного, он вернулся на свое место и с хитрым видом спросил:
— А сколько вы дадите за информацию, которая вас интересует?
Он повис на крючке даже без наживки.
— Все, что у меня есть.
— И много ли это?
— Около двухсот кусков…
— Маловато будет, вам не кажется?
— Это зависит… В любом случае это все, чем я располагаю.
— А драгоценности?
Я вспомнил о шкатулке Эммы. В конце концов, мы будем квиты. Она же не смущалась, воруя мои рукописи.
— Возможно, я смогу что-нибудь найти, если ваша информация покажется мне интересной.
— Можете в этом не сомневаться.
— Итак, я вас слушаю.
— Сначала гоните монету. За спектакль принято платить заранее.
— Хорошо, подождите минутку.
Я знал, где Эмма прячет деньги. В конечном счете это были мои деньги, ведь зарабатывал их я. Обнаружив двести двадцать тысяч, я вернулся с пачкой купюр и помахал ею перед носом моего нового знакомого, надеясь, что это сделает его более разговорчивым. Он стремительно вырвал деньги из моих рук и поспешно сунул в карман.
— А теперь рассказывайте! — решительно и твердо произнес я.
— Насколько я понял, вы бывший коллаборационист?
— Не будем трогать моего прошлого, оно мне известно и без вас. Хотелось бы, чтобы вы рассказали мне о настоящем и, по возможности, о будущем.
— Не гоните лошадей! Я буду говорить то, что знаю!
Видимо, было ошибкой оказывать на него давление.
Моя нетерпеливость лишь раздражала его. Он вытер свой простуженный нос и, успокоившись, начал:
— Вы приговорены к смерти. Если верить тому, что мне сказали, вы пытались лечь на дно, но вашим «корешкам» в конце концов удалось выйти на след. Так?
— Так.
— Ну вот. Вы подставили ребят во время оккупации. Они не успели вас за это «отблагодарить». И вот недавно журналистишка, который живет в этих хоромах, опубликовал статью, где сообщил, что вы якобы вернулись во Францию. Те, кому вы задолжали, связались с нашими товарищами. Теперь не принято самим расправляться со своим обидчиком, как в старые добрые времена. Для таких дел рредпочитают обращаться к профессионалам. Короче, мои товарищи и я согласились им помочь. Надо же на что-то жить, не так ли?
— Естественно!
— Ну вот…
— А что дальше?
— Мы провели, как настоящие легавые, свое собственное расследование. Для начала мы решили пошарить вокруг дома журналиста. Установили здесь наблюдение. Поначалу, кроме его бабенки, никого не обнаружили, проторчав здесь неделю. Затем — оп-ля! На горизонте появились вы! Не совсем тот по описанию, но журналист предупредил, что нужный нам тип перекроил себе рожу.
— Все понятно…
— Стали приглядываться, как вы проводите время. Вы почти не высовывали нос наружу, необходимо было убедиться, что вы именно тот, кто нам нужен. Нам хотелось действовать наверняка, зачем зря ухлопывать невинного человека?
— Ваша профессиональная добросовестность делает вам честь!
Он с беспокойством взглянул на меня, почувствовав в моей реплике издевку. Но я отнюдь не был расположен веселиться.
— Что дальше?
— Как только подвалил случай, я для очистки совести снял вас, сработав под уличного фотографа. Неплохо сыграл, согласитесь! Вы, по-моему, даже не заподозрили!
— Напротив, только я ничего не мог поделать.
— Люди, которые нам платят, вас опознали. Так что, сами понимаете, пришла пора отрабатывать деньги и наделать немного шума…
В его голосе зазвучала неуверенность, видимо, он коснулся слишком сложной для его убогих мозгов темы. Да и ситуация была явно неординарной.
— Что вы подразумеваете под шумом?
— Я не удивлюсь, если под вашим креслом вдруг окажется небольшая бомбочка…
— Вот как?
— Да.
Мой гость неожиданно вынул из кармана пачку купюр, бережно разгладил их и не спеша переложил в свой бумажник.
— Надеюсь, вы ко мне не в претензии. Я вам достаточно много наговорил за эти денежки.
Судя по всему, он хотел получить еще. Этот сребролюбец вознамерился обобрать меня до нитки. Сейчас он работал только на самого себя. Дело приняло оборот, позволявший ему неплохо подзаработать.
— Вы рассчитываете еще и на драгоценности?
— Да уж не отказался бы.
— Хорошо, я сейчас за ними схожу!
Все богатство Эммы составляли два дешевых колечка и браслет, который я ей подарил. Я некоторое время подержал этот браслет в руках, прежде чем передать его вымогателю.
— Жалко расставаться? — с иронией спросил он.
— Нет, как раз наоборот.
Бандит с недоумением посмотрел на меня. Ему трудно было понять, что я с легким сердцем отдаю ему это украшение. Делая Эмме подарок, я не предполагал, что имею дело с худшей из девок, и теперь мне доставляло истинное наслаждение наблюдать, как браслет исчезает в кармане проходимца.
Убедившись, что с меня уже больше нечего взять, мой новый знакомец решил прервать свой визит. Прежде чем отправиться восвояси, он сказал:
— Можно провернуть это дельце. Сегодня, если хотите. Мне поручено бросить пластиковую бомбу вам под ноги, как только выпадет удачный случай.
Из внутреннего кармана своего пальто он осторожно достал деревянную коробку и показал ее мне.
— Вот она, красавица. Раз уж вы оказались на высоте, у меня есть предложение. Я пристрою эту штучку где-нибудь в вашем доме. Вы сами можете назначить момент взрыва, чтобы иметь время смотать удочки. В конце концов, я не обещал бросить бомбу вам прямо в рожу. Главное — громыхнуть как следует, чтобы у клиентов не было ко мне претензий. Сечете? Только не вздумайте предупредить легавых, если не хотите действительно взлететь на воздух!
— Можете быть на этот счет абсолютно спокойны.
— Ладно, куда мне пристроить мою игрушку?
Я задумался. Голова кружилась от происходящего. Я ощущал себя героем безумно захватывающего романа.
— Пристройте-ка ее под этим столом. Это возможно?
— Сейчас посмотрим. А в какое время устроить салют? Желание клиента для меня закон!
Малый был не лишен чувства юмора!
— Мне кажется, девять часов вечера будет подходящим временем для фейерверка, вы не находите?
— О’кей!
Глядя, как он возится со своей адской машиной, я подумал о том, что он напоминает слесаря, вызванного для исправления каких-то неполадок.
Усевшись на корточки перед столом, мужчина достал из кармана изоляционную ленту и закрепил взрывное устройство прямо под крышкой стола.
— Дело сделано! Ваше счастье, что подобрали меня сегодня на улице. Иначе вечером отправились бы с моей помощью на небеса. Вам не откажешь в чутье, черт побери!
— А вы уверены, что детонатор сработает в нужное время?
— Уверен, можете не волноваться. Я служил в саперных войсках. Именно мне пришла в голову идея угробить вас при помощи взрыва. Автоматная очередь была бы хуже: меньше времени, чтобы смыться.
Он поднялся с колен и отряхнул брюки.
— Ну что же, я отчаливаю. Носа на улицу не высовывайте. Мои напарники караулят снаружи. Я им навешаю лапшу на уши, что вы ушли, а сам вроде воспользовался вашим отсутствием, чтобы пристроить игрушку…
Он явно не знал, как лучше попрощаться. Я облегчил ему задачу, протянув руку. Честно говоря, он заслужил этот простой знак уважения.
Тот, кто никогда не проводил время в компании с установленной бомбой, не сможет понять моих чувств. Стремительно летели часы. Мне была подарена возможность самому распоряжаться своей судьбой: я должен был выбрать момент своей смерти и смерти Эммы. У меня не было ни малейшего желания избежать взрыва. Пусть он поставит финальную точку в наших отношениях с самой удивительной женщиной, которую я когда-либо встречал. С помощью бомбы я отомщу всем тем, кто того заслуживает, и обрету, наконец, покой, которого никогда не знал.
Больше всего я боялся, что Эмма позвонит и предупредит, что не придет домой к ужину. Слава Богу, мои опасения не оправдались. Она заявилась раньше обычного и казалась задумчивой. Я поинтересовался, в чем причина ее озабоченности. Пожав плечами, она сказала:
— Я очень волнуюсь.
— Из-за чего?
— Жеф, честно говоря, я всерьез опасалась, что, вернувшись домой, не застану тебя.
— Что за глупости!
— Но после всего того, что я тебе рассказала вчера…
— Пусть тебя это не заботит.
Эмма отправилась переодеваться. Я боялся, что она обнаружит исчезновение своих украшений, но, по счастью, ей не взбрело в голову заглянуть в шкатулку.
Когда она спустилась в гостиную, на ней были черные шелковые брюки и длинная голубая блуза. В этой одежде она вновь стала похожа на девчонку… Я бросил взгляд на часы: они показывали восемь. Я ощутил какое-то сверхъестественное спокойствие.
— Ты голодна? — спросил я.
— Как волк… А что если нам открыть баночку паштета? Бутылка шампанского тоже не помешает, как ты думаешь?
Ну не забавно ли, что ей захотелось праздника именно в этот вечер?
— Пока ты сходишь в погреб за вином, я накрою на стол. Приготовить тебе омлет?
— Не откажусь.
Мы поужинали в полном молчании. Со стороны наша трапеза казалась совершенно заурядной. Ничто в нашем поведении не выдавало исключительности этого вечера. Мы обменивались обычными взглядами, привычными жестами. Эмма казалась мне гораздо красивее, чем в тот день, когда я впервые увидел ее. Короткая стрижка, светящиеся умом глаза делали ее просто неотразимой. Неужели передо мной сидела убийца, коварная женщина, осуществившая одно из самых отвратительных злодеяний?
— Почему вы все время смотрите на часы, Жеф?
Я вздрогнул.
— Наверное, машинально. В девять часов будет телепередача, которую я с нетерпением жду.
— Вы уже написали статью на завтра?
Обычно я садился писать после обеда, а вечером мы обсуждали мое произведение.
— Нет, Эмма.
Она слегка нахмурилась. Уголки ее рта опустились, придав лицу неприятное выражение.
— Почему?
— Что-то не было вдохновения. Напишу завтра утром.
— Странно, Жеф. Вы никогда раньше не брались за перо утром.
— Придется один раз сделать исключение. Честно говоря, сегодня вечером мне не до этого.
—
— Неужели?
— Вчера вы были потрясены доказательством любви, которое я вам предоставила, признавшись в убийстве. Затем вы сделали вывод, что имеете дело с настоящей преступницей, и испугались…
Было восемь часов тридцать пять минут. Если бомба сработает в назначенное время, нам осталось двадцать пять минут. Но мог ли я рассчитывать на подобную точность? А вдруг мой наемный убийца просто блефовал, назначив время взрыва?
— Почему вы не отвечаете?
— Извини, что ты сказала?
— Господи, да что с вами? Вы меня даже не слушаете!..
За двадцать пять минут я успею высказать ей немало, прежде чем мы разлетимся на куски. Все, что накипело на душе, все, что всегда мешало мне нормально жить, все, о чем я, несмотря на свой талант, никогда не мог написать.
— Я хотел бы с тобой поговорить, Эмма.
— Я тоже хочу, чтобы вы со мной поговорили.
— Но мне очень трудно.
— Вам?!
— Именно мне. Писателю иногда особенно трудно найти простые слова. Я хотел бы вам сказать, что опоздал уехать.
— То есть как?
— Я слишком долго культивировал свое одиночество, в котором хоть и оттачивается перо, однако разрушается сердце. Человек не может жить один. Лучшим подтверждением этой истины является тот факт, что, едва повзрослев, человек испытывает потребность найти себе пару. А я слишком долго не желал принимать эту истину…
— Но теперь вы ее приняли, Жеф, и это главное!
— К сожалению, слишком поздно.
Правильные черты ее детского лица исказила гримаса отчаяния.
— Не говорите так, ведь я же с вами.
— Ты могла бы быть со мной!
— Но, Жеф! Неужели вы так изменились ко мне после вчерашнего признания?
— Нет, значение имеет то, в чем ты как раз не хочешь признаться…
Она мгновенно побагровела, открыла рот, чтобы что-то сказать, но, не найдя слов, отвела взор.
Большая стрелка моих часов сделала еще один маленький шажок вперед. До рокового мгновения оставалась ровно четверть часа. Если же пиротехник совершил малейшую погрешность, то…
— Объяснитесь, Жеф!
— Ты ломала со мной комедию, Эмма!
— Жеф! — с укоризной произнесла она, стараясь смотреть мне прямо в глаза, однако не смогла долго выдержать мой взгляд. Внезапно меня охватила жесточайшая паника. Буквально заколотило от страха. Это не был страх близкой смерти. Я испугался, что не успею сказать ей все, что хотел. Прежде чем отправиться в небытие, необходимо было любой ценой уничтожить ее морально. Мое мужское самолюбие, моя человеческая тоска требовали компенсации.
— Ты сыграла со мной жестокую шутку. Ты всего лишь грязная потаскушка! Перед смертью я хотел бы тебе сказать, что наивного дурака в моем лице больше не существует.
Я цедил эти слова сквозь зубы, крепко зажав в пальцах десертную вилку.
Побледнев, она встала.
— Я запрещаю вам оскорблять меня!
Она собралась выйти из-за стола, но я удержал ее.
— Ради Бога, сядь на место!
Она послушалась, глядя на меня злыми глазами.
— Вы считали меня гениальным дураком, не так ли, Эмма? Человеком без дома, имени, лица! Вместо того чтобы сжалиться над моей бедной рожей, вы по очереди старались выжать из меня все до последней капли. Так вот, я хочу, чтобы ты знала, что все кончено. КОНЧЕНО! Я выходу из игры и шлю всем вам большой привет!
— Вы не уедете, Жеф!
Вечный и неизменный предмет для беспокойства: мой отъезд. В момент, когда я переступил порог этого дома, мой отъезд не давал им возможности спокойно спать, их заботило одно — любой ценой удержать меня, удержать, чего бы это ни стоило. Они считали меня дурачком, которого всегда можно было уговорить засесть за сочинительство!
— Нет, Эмма, я уеду, но туда, где до меня никто не доберется. Там я смогу показать свое истинное лицо и назвать свое настоящее имя!
— Что вы собираетесь предпринять?
Она была слишком хорошим игроком, чтобы тратить время на пустопорожние пререкания и уговоры. Весь ее талант и изобретательность направлены сейчас на достижение одной цели — не допустить моего отъезда.
— Я скоро умру, Эмма, — произнес я, бросив взгляд на часы: без семи минут девять. Я хотел сообщить ей о том, что она умрет вместе со мной, но это надо будет сделать позднее. Я чувствовал, что не смогу удерживать ее насильно, если она в панике попытается спастись. Я хотел увидеть ее полный ужаса взгляд.
— Мое решение окончательное и пересмотру не подлежит. Но я должен сделать тебе одно признание, признание, которое касается непосредственно тебя…
Мне показалось, что она стала таять у меня на глазах. Возможно, ей в голову уже пришла страшная догадка. Видимо, все можно было прочитать на моем лице.
— Что такое?
Я улыбнулся.
— Еще не подошло время сказать тебе об этом.
Нам оставалось жить четыре минуты. Мне это казалось целой вечностью, которая гораздо длиннее сорока пяти лет, уже проведенных мною на этой нелепой планете.
Четыре долгие минуты, чтобы вдыхать в себя жизнь полной грудью, впитывать ее всеми порами. Четыре долгие минуты, чтобы насладиться изменениями, которые произойдут в ней от ужаса. Четыре минуты, чтобы научиться умирать…
— Жеф, мне страшно!
— Именно этого я и добивался!
Она вновь вскочила, и снова я окриком заставил ее сесть.
— Что вы затеяли?
— Нечто достойное, на мой взгляд, твоих собственных затей!
— Почему вы опять бросили взгляд на часы, Жеф? Я хочу знать! Я требую, чтобы вы мне сказали! Я…
— Замолчи и давай немного сосредоточимся.
— Почему я должна это делать? Что все это значит? Немедленно объясните!
Большая стрелка часов показывала без двух минут девять… Две минуты!.. Нет, надо еще чуть-чуть подождать…
— Потерпи немного, скоро узнаешь.
— Вы издеваетесь надо мной! Вы сошли с ума!
— Нет, все гораздо проще: я принимаю все, ты понимаешь? Я все принимаю! Мои несчастья, твое убийство, твой обман!
Она вскричала:
— Мой обман?!
— Да, Эмма. Я принимаю и месье Гино вместе с его смазливой рожей хлыща.
В тот же момент она преобразилась, вновь превратившись в чистую, полную достоинства женщину, какой я ее поначалу считал.
— Господи, да это же недоразумение, Жеф! Почему вы сказали, что вам все известно?
Я почувствовал, как ледяной холод сдавил мне сердце. Взгляд Эммы обволакивал меня, и в нем я увидел истину. ИСТИНУ!
— Хоть ты и вообразил себе, что знаешь все, я тем не менее должна тебе сообщить: Эрве мой брат!
Я словно получил удар в солнечное сплетение, утратив способность воспринимать ее дальнейшие слова.
— Мы были оторваны друг от друга после моего замужества из-за Медины, который постарался создать вакуум вокруг меня. Эрве приехал на похороны Фернана. Он только что отслужил в армии, был неустроен.
— Твой брат, — как завороженный, повторял я жалобным голосом. Я обращал свою жалобу к небесам…
— Если быть точнее, мой сводный брат по матери. Ее вторым мужем стал человек по фамилии Гино. Может быть, вы хотите, чтобы я показала вам наши семейные документы? Могу принести, они где-то наверху.
Ноздри женщины раздувались, в глазах стояли слезы.
— Бедный мой Жеф! Каким же несчастным вы, должно быть, себя почувствовали, когда увидели меня в обществе Гино. А я никак не решалась вам о нем рассказать. Нам было так хорошо вдвоем, я боялась все испортить.
— Да уж, настолько хорошо, что ты уходила каждый вечер.
Я отчаянно цеплялся за последние оставшиеся у меня в руках факты. Мне необходимо было любой ценой убедить самого себя в ее виновности.
— Все молодые женщины рано или поздно испытывают искушение жизнью. Не избежала этого и я. Но люблю я только вас и лишь рядом с вами чувствую себя хорошо. А с сегодняшнего дня я больше никуда не буду уходить по вечерам, любовь моя, вот увидите…
— Эмма, — завопил я, — ради всего святого, беги скорее, здесь…
Едва раздался бой часов в холле, я подскочил, как последний трус. Смерть своей костлявой рукой уже стучалась в наш дом. Я слишком долго играл с ней и теперь не желал ее прихода.
Добежав до двери, я нашел в себе силы остановиться и обернуться. Эмма, ничего не понимая, смотрела мне вслед, сложив руки на столе.
— Эмма, Бога ради, скорее! Сейчас будет…
В это мгновение все исчезло в грохоте и огне.
Несколько дней я провел в клинике, несколько месяцев — в тюрьме. Из-за так называемого «покушения» у судей не поднялась рука упрятать меня за решетку по политическим мотивам на более продолжительный срок.
Выйдя на свободу после прекращения судебного дела, я пошел на кладбище, чтобы навестить ее. Эмму похоронили в земле, которая долгое время была пустырем, прежде чем ее присоединили к старому кладбищу. Могилы были в основном новые. Оставалось еще много свободного пространства, тут и там пролегали аллеи геометрически правильной формы.
Ее могила показалась мне гораздо меньше, чем другие. На памятнике были выгравированы две даты: рождения и смерти. Вторую дату определил для нее я. Черные буквы поблескивали, словно загадочные насекомые.
Я явился не для того, чтобы плакать или молиться. Мне было необходимо убедиться и до конца осознать, что Эммы больше нет.
Некоторое время я смотрел на белый камень с высеченными на нем черными буквами, после чего ушел с надеждой, что на свете еще остались люди, способные возненавидеть меня настолько, чтобы забрать то, что еще оставалось мне в жизни.
Грегуару ЛEKЛO.
С уважением
У меня остались лишь глаза, чтобы плакать.
Народная поговорка
Чтобы долго оплакивать нашу полную трагедий историю…
— Кстати, а какой у вас рост?
Я поднял глаза на помрежа, пытаясь проникнуть в тайный смысл его слов. Когда ты всего лишь статист, от подобных вопросов на засыпку частенько зависит, будет у тебя бифштекс на ужин или придется лечь спать на пустой желудок. Я решил схитрить и сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей в силу его крайней малозначительности.
— Так все же, хотя бы приблизительно? — продолжал настаивать человек, от которого зависела моя судьба. Это был высокий блондин неопределенного возраста с плоским лицом, блинообразность которого усиливали большие очки в золотой оправе. Он производил впечатление человека, который хоть и не слишком верит в кинематограф, однако старается добросовестно выполнять свои обязанности.
— Приблизительно метр семьдесят пять.
— Я так и знал, — разочарованно протянул помреж. — Вы слишком низкого роста.
Его слова, прозвучавшие как приговор, хлыстом прошлись по моему болезненному самолюбию и пустому животу.
— Как низкого роста?! Кого же вам надо, Атланта?
— Не надо утрировать, просто присланная модельером форма предполагает, что гвардеец должен быть не ниже метра восьмидесяти.
— Но ведь можно подогнать костюм?
— Модельер запрещает нам портить его образцы.
Мне следовало бы отступиться, чтобы не будить в помреже зверя и не заработать репутацию надоеды, с которой в этом проклятом ремесле нечего будет делать. Голод, однако, заглушил во мне голос рассудка.
— Послушайте, может быть, мне следует сначала примерить вашу чертову форму?..
— Не стоит труда.
— Но на глаз трудно определить… Костюм включает сапоги?
— Да, только…
— В таком случае, даже если брюки слишком длинные, ничего не будет заметно! Ведь я их заправлю в сапоги!
Помреж взорвался:
— А рукава?! Вы их тоже заправите в сапоги?!
От его вопля я почувствовал почти физическую боль.
— Не орите так, месье, от вас разит чесноком, в чем нельзя упрекнуть меня, так как вот уже два дня я могу позволить себе на обед лишь чашку кофе со сливками…
Он молча величественным жестом указал мне на дверь. Бить на жалость было бесполезно. За день перед глазами этого мученика кинематографа проходило столько нищих, жаждущих заработать на кусок хлеба, что один их вид вызывал у него в буквальном смысле несварение желудка.
Несолоно хлебавши я направился к двери, но в этот момент на пороге появилась Люсия Меррер. Великая актриса. Я намеренно не употребляю затертого слова «звезда» по отношению к женщине, талант которой слишком велик, чтобы определяться расхожими ярлыками.
Я был уже не новичок в кино и мелькал на заднем плане десятка глуповатых фильмов, но до сих пор мне не выпадало счастья видеть ее живьем. Годы отметили великую актрису сильнее, чем я предполагал. Если на экране она выглядела сорокалетней, то сейчас ей можно было дать по крайней мере на пятнадцать лет больше. Лицо актрисы покрывал толстый слой грима. Чтобы не запачкать лиф платья, она подложила под подбородок розовую бумажную салфетку. Поверх костюма для съемок актриса накинула огромный шерстяной жакет, делавший ее похожей на американского летчика.
Люсия заходила позвонить в соседнюю администраторскую и, видимо, услышав нашу перебранку, заглянула разузнать, в чем дело.
— Подождите! — остановила она меня.
Никогда еще мне не доводилось видеть столь выразительного и мрачного взгляда. Если вы помните, в ней не было ничего от латинянки, скорее, ее можно было принять за скандинавку с черными глазами.
Помреж занял выжидательную позицию. Я последовал его примеру, изо всех сил стараясь сдержать заливавшую мое лицо краску.
— Этот на роль гвардейца? — спросила актриса, обращаясь к помрежу.
— Да, мадмуазель Меррер. Дело в том, что костюмер принес от модельера…
— Я все слышала, — оборвала его Люсия, изучая меня с тем вниманием, с каким рассматривают вещь, которую собираются приобрести. — У этого парня хорошая фактура, — проронила она наконец. — Он будет великолепен в роли гвардейца. У большинства статистов отвратительные рожи, Альбер. Они похожи на мясников.
— Какая уж там роль, — вздохнул помреж, чтобы хоть как-то выразить свое недовольство.
— Тем более! Парень, который не произносит ни слова, находится в кадре для того, чтобы на него смотрели. Только из уважения к публике необходимо, чтобы он был красавцем, как вы считаете?
Альбер, видимо, привык к капризам выдающихся актеров и предпочел безоговорочно капитулировать.
— В определенном смысле вы правы, мадмуазель Меррер. Только вам ведь известно, какой скряга наш продюсер. Каждый вечер он внимательно изучает, на что ушли деньги. Если он вдруг обнаружит, что пришлось потратиться на такси, чтобы заменить костюм, мне несдобровать…
Все это время не проронил ни звука. Моя судьба больше не зависела от меня. Мое лицо произвело на Люсию приятное впечатление, но неизвестно, как она отреагирует, если я заговорю. С этими капризными божествами нужно все время быть начеку, любой пустяк может испортить дело.
— Пошлите машину дирекции.
— Она в разъезде.
— В таком случае, пусть возьмут мою. В конце концов, водитель выпьет в баре на несколько стаканов меньше, только и всего. Покажите мальчику форму, пусть он выберет себе то, что ему подойдет по размеру.
Отдав распоряжения, Люсия скрылась за дверью именно в тот момент, когда я раскрыл рот, чтобы произнести слова благодарности. Мы с помрежем остались одни. Похоже, он был не слишком зол на меня, лишь пожал плечами и хмыкнул столь неестественно, что был бы немедленно изгнан со съемочной площадки, если бы сделал это перед камерой.
Нацарапав записку для костюмера, Альбер протянул ее мне со словами:
— Отправляйся с ее шофером, ты найдешь его в баре. — В его неожиданном тыканье мне послышались теплые нотки. — Эта женщина, похоже, не лишена сердца, как ты считаешь? — ворчливо произнес он.
— Конечно, у нее стоит поучиться тем, кому сердечности явно не хватает.
Мне полагалась плата за два съемочных дня, однако в кино никогда не знаешь, что произойдет в следующую минуту. В последний момент план работы был изменен до неузнаваемости, и мне пришлось провести четыре дня в студии, прежде чем начались съемки. За эти дни простоя мне заплатили как настоящему артисту!
Получив деньги за первый день безделья, я первым делом рванул в студийный ресторан и заказал себе огромный кусок жареной свинины. Надо сказать, кухня в «Святом Маврикии» превосходная. Затем пешком пошел до Жуэнвиля и купил там цветы, чтобы столь банальным образом отблагодарить Люсию Меррер за участие в моей судьбе. Актрисам нельзя дарить гвоздики: они якобы приносят неудачу. В искусственном мире кино все ужасно суеверны, и с этим необходимо считаться. Пришлось разориться на букет роз, страшно дорогих в это время года. Обратно я вернулся на автобусе и направился в уборную Люсии, надеясь, что сама она в этот момент находится на съемочной площадке. Какова же была моя растерянность, когда я обнаружил актрису сидящей на диване своей уборной в прозрачном пеньюаре фисташкового цвета, через который при желании можно было увидеть много интересного. Люсия читала текст роли, держа перед глазами очки. Даже оставаясь одна, кокетка не желала водружать их на нос.
Недовольная чужим вторжением, актриса бросила на меня раздраженный взгляд. Затем, видимо, узнав меня, она опустила толстую тетрадь в кожаном переплете, и любезная улыбка осветила ее прекрасное подвижное лицо, на котором, как на экране, поминутно возникали тысячи крупных планов.
— Ба! Да это мой гвардеец!
— Если вы позволите, мадам, — пробормотал я смущенно.
— Я очень тронута вашим вниманием, мой мальчик. В нашем ремесле признательность — большая редкость.
Великая актриса, казалось, была искренне рада моему визиту. Она встала и направилась к туалетному столику. Лишь в этот момент я заметил, что ее уборная сплошь заставлена огромными роскошными корзинами самых разнообразных цветов, на фоне которых мой маленький букет выглядел жалким провинциалом.
— Закройте дверь, — попросила она. — Я страшная мерзлячка.
Выполняя ее просьбу, я задал себе вопрос, с какой стороны двери она хотела бы меня увидеть. Набравшись храбрости, я решил все же остаться в маленьком душном помещении, наполненном ароматами оранжереи.
— Как вас зовут?
— Морис Теланк.
— Вы мечтаете стать актером?
Меня неприятно задел этот вопрос. Я не собирался стать актером, я им уже был, причем явно неплохим, хотя мое имя ничего пока не говорило широкой публике.
— У вас уже есть актерские работы?
— Да, множество пустяковых ролей в кино и одна интересная работа в театре.
— Сколько вам лет?
— Восемнадцать.
— Вы учились у Симона[3]?
— Нет, я закончил консерваторию в Тулузе.
Люсия громко расхохоталась.
— Какой же вы забавный! Знаете, вы были бы великолепны в «Великом Моне»[4]!.
Я и сам знал, что смог бы великолепно сыграть множество великолепных персонажей.
— Мне следует торопиться, — вздохнул я.
— Это еще почему?
— Чтобы в полной мере использовать время, пока я еще молод.
Она вновь взорвалась от смеха.
— Пока еще молод? Это в восемнадцать-то лет?!
Мне казалось, что все происходит во сне. Я, никому не ведомый провинциал, не успевший освободиться от юношеских прыщей, находился в уборной самой Люсии Меррер и как ни в чем не бывало вел с ней непринужденную беседу! Мысленно я уже начал сочинять письмо матери, в котором в самых восторженных тонах собирался описать это фантастическое событие.
Внезапно на лице актрисы появилось серьезное, почти торжественное выражение.
— Не исключено, что вы станете великим актером, Морис!..
Она назвала меня просто по имени! Ее предположение прозвучало для меня как пророчество. Люсия разговаривала со мной, вдыхая аромат моих роз. Я истуканом стоял перед ней, не зная, куда деть руки.
— Какую роль вы хотели бы сыграть, Морис?
Видимо, журналисты не раз задавали ей этот никчемный вопрос, и теперь она решила переадресовать его мне. Немного подумав, я выпалил:
— Роль Адама?
На этот раз ее смех был полон нежности.
— Очень любопытно. А почему именно Адама?
— Потому что Адаму было неведомо, что существует смерть.
Актриса нахмурилась.
— Вы уже размышляете на такие мрачные темы?
— Очень часто.
— В вашем-то возрасте?
— Возраст здесь ни при чем. Речь идет лишь о наличии или отсутствии способности это осознавать.
— Подумать только! А вы, оказывается, отнюдь не глупы, мой мальчик!
И вновь проклятая краска стала заливать мое лицо и шею. Я поднес ладони к вискам и чуть не обжег пальцы о пылающие щеки. Люсия вытащила из моего букета одну едва распустившуюся розу и протянула ее мне.
— Возьмите, я хочу вас отблагодарить. Если вы любите сувениры, то засушите ее в книге…
Я схватил цветок, который моментально перестал быть для меня обычной розой за восемьдесят франков, и бросился прочь. Не уверен, что перед своим паническим бегством я успел выдавить из себя слова прощания, в памяти осталась лишь немного грустная улыбка, с которой Люсия Меррер смотрела мне вслед. Моя рука бережно сжимала цветок, чем-то похожий на эту улыбку.
В последующие три дня я изредка встречал Люсию Меррер во дворе студии или в баре в окружении разных знаменитостей, из-за которых я не решался к ней подойти. Наконец наступил день съемок, когда мне предстояло играть. Должен сказать, что употребление этого глагола для обозначения того, что мне следовало делать, является сильным преувеличением: мне надо было стоять по стойке «смирно» у дверей во время беседы героини Люсии с президентом Бог знает какой республики. В определенный момент она обронит перчатку. Это знаменательное событие пройдет мимо внимания президента неведомого государства. Я же, после мучительной борьбы с самим собой, в конце концов решусь подобрать перчатку и протяну ее Люсии, за что в виде награды мне будет подарена ее чарующая улыбка. Как видите, возможностей для раскрытия моей актерской гениальности не представлялось никаких. Фильм назывался «Белокурое приключение», и достаточно было услышать несколько реплик из него, чтобы понять, что это далеко не шедевр.
Перед началом съемок Люсия подошла, чтобы пожать мне руку и подбодрить. Она осмотрела каждый шовчик на моей форме и заявила, что я просто неотразим. Как только постановщик объявил о начале репетиции, великая актриса утратила всю свою сердечность и превратилась в «героиню».
К концу съемочного дня появился костюмер с радостным известием, что мадмуазель Меррер приглашает всех на аперитив. Статисты, естественно, в такого рода выпивках участия не принимают. Однако, прежде чем вместе с группой артистов покинуть съемочную площадку, Люсия, обращаясь ко мне, проронила:
— Надеюсь, вы останетесь?
И я остался, получив право на стакан, с которым и пристроился в углу. Руководство фильма важно обсуждало свои проблемы, а мелкая сошка опустошала бутылки. С моей стороны было бы смешно рассчитывать, что Она сочтет нужным подойти ко мне. И все-таки мне было немного грустно. В любом фильме статист всегда остается изгоем. Даже самый убогий электрик, ничтожнейший из ассистентов — неотъемлемая часть съемочной группы… но статист — никогда! Он существует для мебели, не более того. Он часть однодневных декораций. Это даже не человек, это загримированная физиономия, от которой требуется выглядеть естественно и не соваться к актерам основного состава. Статист — это обиженный природой задник жизни, который может претендовать на оплату съемочного дня и надеяться, что окажется в кадре. Предел его мечтаний — момент, когда ему доверят хоть одну реплику, которая выведет его из летаргического сна.
В течение всего вечера никто не обращал на меня никакого внимания. Я ощущал себя чужаком и бедным родственником. Мой стакан с чинзано был похож на милостыню, он даже не тянул на чаевые почтальона.
Опустошив стакан, я поставил его на край стола и, никем не замеченный, направился к выходу в самый разгар веселья. В тот момент, когда я выходил из дверей студии, нужный мне автобус плавно отъехал от остановки и скрылся за поворотом. Следующий должен был появиться не раньше чем через полчаса… Я решил направиться в Шарантон пешком. День, проведенный под юпитерами, утомил меня и навеял грусть. Пешая прогулка в вечерних сумерках была бы мне только полезна…
В начале небольшой автомагистрали меня обогнал «крайслер» Люсии Меррер. Проскочив вперед метров триста-четыреста, машина резко затормозила и подала назад. Я сообразил, что Люсия остановилась ради меня, и с бьющимся сердцем бросился навстречу шикарному автомобилю. Актриса сама сидела за рулем. Я стал судорожно дергать за ручку дверцы, но она не поддавалась. Люсии пришлось прийти мне на помощь. Я плюхнулся рядом с ней на широкое, обтянутое белой кожей сиденье, похожее на скамью в зале ожидания вокзала. Люсия нажала на газ. В машине стоял душноватый, пропитанный дорогими духами запах.
— Благодарю вас… — пробормотал я. — И за аперитив тоже.
Люсия, выглядевшая недовольной и озабоченной, ничего не ответила. Казалось, она была целиком поглощена дорогой. Лишь свернув с магистрали, актриса, похоже, вспомнила о моем присутствии.
— Вы были очень хороши в роли гвардейца.
Меня даже передернуло от этого идиотского комплимента, прозвучавшего как издевательство.
— Манекен из «Галери Лафайетт» справился бы с этой ролью не хуже.
Люсия бросила на меня короткий взгляд.
— Перед камерой все имеет значение. То, как вы посмотрели на меня, подавая перчатку, было сделано абсолютно точно.
— Вы полагаете, что на пленке длиною в две с половиной тысячи метров будет замечен один-единственный взгляд?
— Почему бы и нет?
На некоторое время воцарилось молчание. Машина неторопливо скользила вдоль набережной. Я не мог скрыть восхищения, наблюдая за изяществом движений Люсии. В этот вечер она была по-настоящему прекрасна и по-королевски величественна.
— Что вы думаете по поводу фильма? — внезапно спросила актриса.
Я не решался ответить, но она настаивала:
— Ну же, смелее…
— Ничего особенного.
— А как вы находите сегодняшнюю сцену?
— Глупость.
Она замолчала и не проронила ни звука, пока не остановилась на красный свет у светофора. Повернувшись ко мне, с задумчивым видом спросила:
— Почему?
— Потому что в этой сцене абсолютно отсутствует оригинальность. Нечто подобное все видели уже сотни раз… Как обидно, что вы расходуете свой талант на подобные дешевые поделки!
— Но Дюмаль превосходный режиссер!
— Ну конечно. И Лувуа превосходный сценарист, и Бельстейн превосходный продюсер. И что самое поразительное, это будет превосходный фильм… в ряду других… — Я замолк, придя в ужас от собственных слов. — Прошу прощения, если я вас рассердил.
— Я вовсе не сержусь. Простите, я забыла ваше имя.
— Морис… тоже звучит весьма банально, — вздохнул я. Мне страстно хотелось изложить свои мысли подробнее, но нужные слова не приходили в голову.
— Итак, вам не нравится кассовое кино?
— Не нравится!
— Но, мой маленький Морис, в кино ходят обычные люди, и мы создаем свои фильмы для них!
— Я согласен, публика примитивна, но ее необходимо воспитывать при помощи искусства, а не идти на поводу ее вкусов.
— Как же вы еще молоды, мой мальчик. — Люсия добродушно рассмеялась. — Когда приходится за каждый фильм выкладывать по сто с лишним миллионов, забота о воспитании публики может стоить очень дорого. Продюсер — это коммерсант, а коммерсант создан для того, чтобы делать деньги… — Она пожала плечами. — Впрочем, я целиком и полностью разделяю вашу точку зрения.
Мы подъехали к городской ратуше.
— Вам куда? — спросила она.
— Все равно. У меня есть комнатушка на улице Обсерватуар, но прихожей мне служит весь Париж. Так что безразлично, где вы меня высадите, здесь или в другом месте…
Люсия остановилась у тротуара. Я собрался было выйти из машины, но она вдруг схватила меня за руку.
— Какой сегодня день?
— Вторник.
Актриса на мгновение замешкалась, словно ей предстояло принять ответственное решение.
— Я приглашаю вас к себе на ужин.
Это было столь неожиданно, что я не нашелся, что сказать. Люсия молча включила зажигание… Лишь во дворе ее роскошного дома на бульваре Ланн я осмелился заговорить:
— Мадам Меррер!
— Да?
— Лучше не стоит.
— Почему?
— Я не могу объяснить, но чувствую, что не должен соглашаться.
Автомобиль остановился перед массивной оградой из кованого железа, за которой виднелась ослепительной белизны парадная дверь с бронзовыми ручками в форме человеческих рук. Все выглядело роскошным, оригинальным и вместе с тем произвело на меня впечатление тюрьмы.
Люсия подхватила свои перчатки, сумочку, очки и скомандовала:
— Идемте!
— Нет.
— В таком случае потрудитесь объясниться.
— Ну что ж, видите ли, завтра вы по-прежнему останетесь в этом великолепном доме, забыв начисто о проведенном вечере, а я вернусь в свою шестиметровую каморку и не смогу больше думать ни о чем другом, кроме вас… Я просто-напросто боюсь, вы понимаете?
Она пристально посмотрела на меня. Впервые я заметил в ее глазах любопытный огонек, который действовал завораживающе.
— Не надо бояться, Морис. Жизнь принадлежит тем, кто не отступает…
Пожав плечами, я вышел из машины, помог выйти Люсии, после чего проследовал за ней в дом.
Нам открыл дворецкий в белой куртке и черных брюках. При виде меня он и бровью не повел. Все его внимание было обращено на хозяйку, которой, судя по всему, он был по-собачьи предан. На его лице застыло восхищенно-умоляющее выражение человека, просящего автограф. Он не имел ничего общего с особым родом прислуги, считающей высшей доблестью пренебрежительно относиться к своим именитым хозяевам. Слуга помог актрисе снять манто так, словно распаковывал произведение искусства.
— Приготовьте еще один прибор, Феликс.
— Хорошо, мадам.
Люсия толкнула дверь. Не отставая ни на шаг, я проследовал за ней, передвигаясь с осторожностью путешественника, впервые попавшего в дебри Амазонки. Это роскошное жилище внушало мне не меньший ужас, чем джунгли. Мы оказались в гостиной, своими размерами едва ли уступавшей съемочной площадке, где стояли гигантский кожаный диван и кресла. Угол занимал рояль, на котором возвышался самый огромный подсвечник, какой я когда-либо видел. Стены были обиты лимонного цвета шелком, белоснежный ковер устилал пол.
— Я оставлю вас на минутку, мне нужно переодеться.
В ожидании Люсии я уселся в кресло подальше от распластавшегося, точно осьминог, громадного дивана и еще раз осмотрелся.
Комната, несмотря на богатое убранство и яркие тона, выглядела печально. В ней чувствовалась затхлость дома, в котором никто не живет.
Появился слуга, толкая перед собой тележку с напитками. Видимо, тщательно проинструктированный, он обратился ко мне с любезной улыбкой:
— Месье предпочитает виски или портвейн?
Я остановился на виски. Если бы подобные порции предлагались клиентам в барах, те бы в скором времени разорились. Феликс наполовину наполнил спиртным высокий стакан, бросил туда кубик льда и протянул мне сифон с газированной водой. Не имея ни малейшего представления о том, как пользоваться сифоном, я решил не рисковать, опасаясь, что своими неумелыми действиями не только испорчу виски, но и залью ковер, и потом никогда не смогу себе этого простить. Слуга мое замешательство истолковал по-своему.
— Месье, может быть, предпочитает пить виски неразбавленным?
— Ну конечно, — обрадовался я подсказке.
Феликс снова улыбнулся, видимо, тем самым выражая восхищение моей храбростью, и оставил меня наедине с одиночеством и безмолвием. Я сделал глоток. По телу тотчас же разлилось благотворное тепло. После второго глотка робость исчезла, уступив место приятному возбуждению. Когда наконец появилась Люсия, одетая в синее атласное кимоно с белой отделкой, я был почти пьян.
— Прошу к столу, Морис.
Лишь с третьей попытки мне удалось оторвать от сиденья мое внезапно налившееся свинцом тело.
Столовая была столь же огромна, как и гостиная, но обставлена с большей изысканностью. Повсюду вдоль стен возвышались диковинные растения, огромное окно, выходившее в сад, наполняло помещение светом.
Мы устроились за столом напротив друг друга. Стол был слишком огромен для двоих и напоминал плот, подобравший нас после кораблекрушения…
— У вас потрясающий дом, — пробормотал я.
— Немного напоминает собор, — вздохнула Люсия. — Увы, я вынуждена жить здесь: положение обязывает. Но у меня есть небольшой домик в Моншове, где я провожу выходные. Там я чувствую себя дома.
Трапезу мы начали со спаржи. Я плохо представлял себе, как ее следовало есть, и решил брать пример с Люсии. Это оказалось несложно, так как женщина расправлялась с деликатесом при помощи пальцев. Во время ужина она заставила меня рассказать все о себе, задавала множество вопросов, Казалось, ей в высшей степени было интересно все, что касалось меня: мое детство, истоки моего призвания. Удовлетворив ее любопытство, я, расхрабрившись, сам атаковал ее вопросами. Мне многое было о ней известно из газет, но хотелось проверить, насколько домыслы журналистов соответствуют действительности. Актриса сообщила, что была замужем за англичанином, с которым развелась, и теперь живет вместе с недавно переехавшей к ней племянницей. Я выразил свое удивление по поводу отсутствия этой племянницы в столь поздний час и узнал, что по вторникам девушка, обладающая незаурядными вокальными данными, берет уроки у выдающейся оперной певицы. Мне стало ясно, почему Люсия, прежде чем пригласить меня на ужин, поинтересовалась, какой сегодня день.
Нашу трапезу неоднократно прерывали телефонные звонки. К телефону подходил дворецкий и всякий раз сообщал звонящим, что мадам ужинает, а затем, просунув голову в дверь, вкрадчивым голосом докладывал, кто звонил. Люсия кивком головы показывала, что приняла информацию к сведению, и возвращалась к прерванной беседе. В конце концов я не выдержал и заметил:
— Слава очень обременительна, не так ли?
— Даже слишком. Бывают моменты, когда мне хочется сменить ремесло, имя, внешность и отправиться жить в какой-нибудь Богом забытый угол, среди природы, вдали от которой нельзя быть по-настоящему счастливой.
— Вы лукавите. Я убежден, стоит вашему желанию осуществиться, как вы тотчас же заскучаете без Парижа, студий, репетиций, коктейлей, восторженных взглядов…
— Возможно, вы и правы, — легко согласилась она. — Я так люблю все это…
— Когда выпадает счастье жить неординарно, разве можно об этом жалеть?
Она печально улыбнулась и призналась:
— Конечно же, мои сетования не вполне искренни. — И тут же встала, оставив недоеденным свой десерт. Я с сожалением вынужден был последовать ее примеру, хотя в жизни своей не ел ничего подобного.
— А знаете, что мы сейчас будем делать?
— Нет.
— Пошли…
Она протянула мне руку и повела за собой в будуар, небольшую комнату, располагавшуюся особняком от других. Казалось, мы пересекли границу и вступили в другой мир. Модерн уступил место Людовику XV. Все вокруг дышало спокойствием и умиротворенностью.
— Здесь нам будет удобнее, — заявила актриса. — Эта комната выглядит уютнее, не так ли?
— Именно это я собирался сказать, но вы опередили меня.
Люсия взяла рукопись, лежавшую на комоде из розового дерева.
— Каждый вечер я учу сцены, которые мне предстоит играть на следующий день. Обычно мне помогает моя племянница, произнося реплики партнеров. Надеюсь, вы не откажетесь ее заменить?
Она нашла нужные страницы, затем усадила меня рядом с собой на кровать, чтобы я мог следить за текстом. Предполагалось разучить слегка завуалированную сцену любви. Героиня Люсии находилась на балу, и, естественно, наступил момент, когда ей захотелось подышать свежим воздухом на террасе. Некоторое время спустя за ней устремился искавший ее расположения поклонник и тут же начал молоть всякий вздор про прелести летней ночи и очарование безмолвия. Все это показалось мне вопиющей дешевкой. Люсия дважды прочитала текст, спотыкаясь на каждом слове, точно школьница, едва выучившаяся читать. Затем она встала и, шагая по комнате, пересказала всю сцену наизусть. Я был потрясен ее памятью. Актриса улыбнулась:
— Это азы ремесла. Необходимо как можно быстрее освободиться от текста, чтобы начать его играть.
Она щелкнула пальцами.
— Итак, вы готовы? Начинаем!
Первой была моя реплика. Нечто вроде: «Прошу меня извинить за то, что я помешал вашему уединению», на что Люсия отвечала: «Я знала, что вы придете». Затем должно повиснуть тягостное молчание, которое при монтаже заполнят тихой музыкой. После этого мой персонаж разражался длинной тирадой, в которой выражал свою радость по поводу свидания наедине. Прослушав мой монолог, Люсия не стала говорить свой текст, а, улыбнувшись, произнесла:
— A y вас неплохо получается, Морис!
Я менее всего ожидал услышать в свой адрес комплимент после того, как отбубнил свои реплики.
— Вы смеетесь надо мной!
— Вовсе нет. Повторите-ка еще раз, и вы убедитесь, что мои слова справедливы. Только не торопитесь, хорошенько дышите, проговаривая каждую фразу.
На этот раз я выложился на полную катушку.
— Не то! — отрезала актриса. — Расслабьтесь. Не надо переигрывать. Представьте, что вы просто интересуетесь, люблю ли я клубнику. Вы ведь не станете задавать подобный вопрос с пафосом? Герой всего лишь флиртует.
— Не согласен, — возразил я. — Герои очень напряжен. Ведь, говоря о пустяках, он пытается достичь своих целей, использовать свой шанс. Вполне естественно, что ему трудно скрывать нервозность.
— Это было бы естественно в жизни. Но кинематограф — это искусство иллюзии. Перед камерой приходится все делать наоборот, помните об этом и не забывайте, что объектив искажает пропорции. Мельчайшее движение ваших губ или бровей приобретает огромную значимость. Вы меня поняли?
— Понял.
— Тогда продолжим.
Я начал было вновь произносить свои реплики, но остановился…
— Вы репетируете со мной, но, увы, не я стану играть эту роль.
— Ну и что? Мне нравится наша работа. И потом… возможно, в скором времени вам придется сыграть множество подобных ролей.
— Если бы только ваши слова оказались правдой!
Мы начали сначала. Было безумно интересно. Никогда еще я не получал подобного удовольствия от игры и мечтал лишь о том, чтобы этот урок актерского мастерства никогда не кончался. Через час можно было кричать «мотор!». Люсия была абсолютно готова к съемкам.
— Ну, все, довольно! — заявила актриса, отбирая у меня рукопись и швыряя ее на пол. Она выглядела усталой. Взгляд ее ничего не выражал и казался пустым.
— Вас утомил сегодняшний нескончаемый день, мадам. Я… я должен оставить вас.
— Да, мне необходимо отдохнуть, — прошептала она. — Какое все-таки это чудо — наше ремесло!
— О да!
Я поднялся и произнес со вздохом:
— Благодарю вас. Сегодня вы подарили мне самый прекрасный вечер в моей жизни.
Люсия, полулежа на кровати, не сводила с меня слегка затуманенных глаз.
— Это правда, Морис?
— Да, это правда.
— Подойдите ко мне.
Я подошел к кровати. Ее глаза вновь наполнились светом.
— Ну же, ближе. Вы что, боитесь?
Мое сердце бешено заколотилось. Оно билось так сильно, что я почувствовал невыносимое жжение в груди. Ее рука вцепилась в меня и заставила присесть с ней рядом.
— Поцелуйте меня, — последовал приказ.
Мне стало по-настоящему страшно, когда прямо перед собой я увидел загримированное усталое лицо, резко очерченные складки у рта, бегущие от глаз лучики морщин. Люсия была на тридцать лет старше меня. Все мое существо противилось прикосновению к ней, отталкивало ее. Огромное восхищение, которое я испытывал, моментально сменилось непреодолимым отвращением. Я видел лишь стареющую даму, годившуюся мне в матери. Люсия была слишком проницательной, чтобы не догадаться, что со мной происходит. Удивительно, но, вместо того чтобы успокоиться, она распалилась еще больше. Крепко обхватив мой затылок, актриса привлекла меня к себе и жадным ртом впилась в мои губы, которые я изо всех сил сжал, не решаясь ее оттолкнуть. Она внезапно ослабила объятия и резко отодвинулась. В ее глазах горела тихая ярость, от которой мне стало не по себе.
— Кретин, — почти нежно вымолвила она.
Я поднялся и, пятясь, добрался до двери. Стоя в дверном проеме, я не решался переступить порог, завороженный ее удивительным взглядом.
— Ступай прочь, малыш, — сказала она равнодушно, устраиваясь поудобнее на кровати.
Я тихо прикрыл за собой дверь.
Феликс проводил меня до ворот. На бульваре я полной грудью вдохнул влажный ночной воздух. Взвинченный, с напряженными до предела нервами, я плохо осознавал происшедшее. В голове стоял шум. Как после длительного бега, ноги мои дрожали, и я с трудом переставлял их. Внезапно неподалеку остановился ярко-красный спортивный автомобиль, из которого вышла миловидная блондинка в великолепно сшитом синем костюме, подчеркивавшем ее стройную фигуру. Девушке было не больше восемнадцати. Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не понимая, что я мог делать в это время возле ее дома. От этого взгляда мне стало не по себе, и я поспешно заковылял по направлению к ближайшей станции метро.
Всю ночь я прокручивал в памяти подробности прошедшего вечера, с ужасом понимая, что нанес Люсии Меррер тягчайшее оскорбление. Тысячи мужчин отдали бы все на свете за возможность заключить ее в свои объятия, а я, несчастный идиот, отринул королевский подарок, который она собиралась мне преподнести… Было ясно, что происшествие обязательно отразится на моей карьере: Люсия не преминет отомстить. Теперь все двери захлопнутся перед моим носом. Мучительные раздумья окончательно доконали меня, и на рассвете я наконец забылся тяжелым сном.
К полудню открыв глаза, я не почувствовал облегчения. Напротив, моя тревога еще больше усилилась. Окружающий мир виделся мрачным и враждебным. Согласно рабочему плану, мне предстояло сниматься лишь на следующий день. Мысль о встрече с Люсией на съемочной площадке наполнила меня ужасом. Мне казалось, что пережить этого я не смогу, я был готов немедленно собрать чемодан и отправиться домой, чтобы навсегда забыть о ремесле актера.
Доев остатки рыбных консервов с размоченным хлебом, я вышел из дома. Лишь Париж, его низкий теплый голос, его все понимающие улицы могли помочь мне взять себя в руки.
Я прошел по аллее Люксембургского сада. Приятно пахло зеленью. В грустном небе из-за облаков изредка выглядывало солнце. На бульваре Сен-Мишель с озабоченными лицами прогуливались мои ровесники студенты, беседуя на научные темы. Внезапно нос к носу я столкнулся с Люсией. В фривольной позе, с сигаретой в зубах, она смотрела мне прямо в глаза. Разрисованный картон афиши, висевшей на фронтоне кинотеатра, казалось, шевелился. Неожиданно я почувствовал страстное желание увидеть ее в движении, услышать ее голос. Я уже видел этот фильм, выпущенный четыре года назад, но мне был безразличен его сюжет. Купив в кассе билет, я вошел в зал в тот момент, когда погас свет и сеанс начался.
Люсия играла роль шпионки. Ее жертвой стал немецкий дипломат, которого она окрутила в турецком посольстве. В фильме было множество весьма пикантных сцен, во время которых шелковый пеньюар актрисы ненароком распахивался, позволяя видеть восхитительные длинные ноги, девичью талию, прелестную, соблазнительную грудь, которая ничем не была обязана силикону. Обычно меня не слишком трогали экранные любовные страсти. Но на этот раз произошел любопытный феномен. Вчерашняя сцена в доме Люсии словно перенеслась на экран. Реальность и кино в моем сознании перемешались, и я стал наяву ощущать себя героем фильма, добивающимся любви прекрасной женщины. Во мне проснулось сильное желание, какого я никогда еще не испытывал. Мысль об упущенном шансе жгла меня огнем, принося невыносимые страдания. Вцепившись в подлокотники кресла, я тщетно пытался унять дрожь во всем теле. Торжествующий образ недоступной красавицы лишь усиливал танталовы муки.
Не дожидаясь окончания фильма, я бросился прочь из кинотеатра, надеясь, что свежий воздух и бульварный шум прогонят наваждение, однако мои надежды не оправдались, желание добиться любви Люсии приобрело почти маниакальный характер.
Заметив медленно едущее вдоль тротуара такси, я сделал ему знак остановиться.
— Сколько стоит доехать до Жуэнвиля?
— Около пятисот франков.
У меня оставалась тысячная купюра, и я без колебаний сел в машину.
— На киностудию Сен-Морис, пожалуйста, и побыстрее…
Я плохо себе представлял, что скажу Люсии, но желание немедленно увидеть ее, вдохнуть аромат ее духов было сильнее меня. Автомобиль пересек мост Дю Палэ и поехал вдоль набережной. Вся дорога заняла не более двадцати минут. Я расплатился с таксистом и бегом устремился к дверям студии, возле которых столкнулся с молодым охранником, приветливо мне улыбнувшимся.
— Где сейчас снимают «Белокурое приключение»? — заорал я.
— Загляните на съемочную площадку Б.
Я прибежал в павильон, когда съемка была в разгаре. Пришлось ждать под дверью. Наконец свет, запрещающий вход посторонним, погас, и дверь приоткрылась.
— Люсия Меррер занята в этой сцене?
— Нет, только что снимали прибытие президента.
Чертыхнувшись, что напрасно потерял время, я рванул по коридору, вдоль которого располагались актерские уборные. Уборная Люсии, естественно, самая просторная, находилась в конце коридора, около гримерной. Увидев в двери ключ, я набрал в легкие воздуха и постучал.
— В чем дело?
Вместо ответа я распахнул дверь.
Люсия сидела перед зеркалом в своем знаменитом прозрачном пеньюаре. Над ее грудью колдовал гример, нанося макияж в расчете на вечернее платье с глубоким декольте, лежащее на диване. Заметив меня в зеркале, актриса, виртуозно изобразив стыдливость, запахнула пеньюар на груди.
— Ну и манеры! — возмущенно воскликнула она.
— Я стучал…
— Но вам никто не разрешал входить!
— Прошу прощения, но мне необходимо с вами поговорить.
— Я занята, мне некогда с вами…
— Я подожду!
Резко развернувшись, она задела руку гримера, который от неожиданности выронил свою кисточку.
— Послушайте, Морис, вы что, выпили?!
— Ни капли, даже кофе со сливками не пил.
— Приходите после съемок.
— Мне необходимо поговорить с вами немедленно!
— Это невозможно! Убирайтесь!
От ее слов я похолодел и окончательно утратил над собой контроль.
— Если вы меня сейчас прогоните, я брошусь под первую попавшуюся машину!
Я был уверен, что сделаю это, если женщина не внемлет моим просьбам. Люсия смущенно хмыкнула.
— Какой упрямец! Оставьте нас ненадолго, Иван, — обратилась она к гримеру.
Этот огромного роста гомик с посеребренной головой и светлыми глазами, немного поколебавшись, все же решил выполнить ее просьбу, испепелив меня на прощание взглядом. Как только за ним захлопнулась дверь, я закрыл ее на задвижку. Непреодолимое желание совершенно лишило меня сил, ноги, ставшие ватными, подкашивались.
— Итак, я вас слушаю!
Я медленно приблизился к туалетному столику. Люсия беспокойным взглядом следила за мной, не понимая, что я собираюсь предпринять. Я наклонился и неуклюже прилепился ртом к ее накрашенным губам. Женщина отпрянула.
— Ну нет, только не это!
Лишь на секунду я заколебался, но быстро понял, что если отступлю, то навсегда останусь в ее глазах посмешищем. Люсия привстала, пытаясь меня оттолкнуть. Преодолевая головокружение, я бросился на нее и потащил к дивану, мало заботясь о лежащем там платье. Актриса яростно отбивалась, рыча, как тигрица. Схватив ее за волосы, я впился в распахнутый для крика рот. На секунду мне показалось, что я целую мертвеца, но это лишь усилило мою страсть. Я наконец добрался до источника и стал утолять восхитительную жажду любви и все никак не мог ее утолить…
Когда мы поднялись с дивана, я не решался взглянуть на Люсию, снедаемый стыдом. Мне показалась неприличной ее манера заниматься любовью, в которой было что-то звериное. Но, увидев ее отражение в зеркале, я устыдился самого себя. Женщина выглядела ужасно. Хуже того, она была отталкивающе безобразна. Размазанный в результате моей яростной атаки грим превратил ее прекрасное лицо в размалеванную маску индейца, разрушив всю гармонию и очарование. Слипшиеся от пота волосы делали ее похожей на героев гротескных карикатур Домье. Если бы какому-нибудь фотографу посчастливилось щелкнуть знаменитость в этот момент, он мог бы смело оставить все заботы о хлебе насущном: этот снимок обеспечил бы ему безбедное существование на всю оставшуюся жизнь.
Взглянув на себя в зеркало, Люсия иронично заметила:
— Ты неплохо потрудился, мой мальчик.
Вооружившись жидкостью для снятия макияжа и салфеткой, она начала приводить себя в порядок, убирая уродующие ее остатки грима. Освобожденное от косметики лицо стало выглядеть, как ни удивительно, значительно моложе.
— Иди ко мне, малыш.
Я приблизился к ее креслу и опустился на колени. Женщина прижала мою голову к своей колышущейся от тяжелого дыхания груди и нежным жестом пригладила мои мокрые волосы.
— Я знала, что ты придешь и все случится именно так. Вчера я тебя напугала, не так ли?.. Но ты думал обо мне всю ночь… и затем… — Она не договорила, прильнув к моим губам.
Был вызван гример. Зайдя в уборную, Иван тотчас же заметил скомканное платье, лежащее на растерзанном диване, мой помятый вид и полное отсутствие следов своей работы на лице актрисы, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он молча принялся восстанавливать Люсии грим и прическу, приказав костюмерше вновь хорошенько погладить платье.
Я был готов провалиться от стыда сквозь землю. У Ивана были все основания считать меня альфонсом при стареющей даме. Очень скоро такого же мнения обо мне, с легкой руки гримера, будут все работники студии, так как в киношной среде слухи и сплетни распространяются со скоростью молнии, распускаясь при свете прожекторов пышным цветом. Забившись в угол, я мечтал лишь о том, чтобы все забыли о моем присутствии. Люсия тем временем была подготовлена к съемкам и, прежде чем покинуть уборную, категоричным тоном бросила мне:
— Жди меня здесь!
Я не стал перечить. Как только все ушли, я растянулся на диване и почти мгновенно уснул.
Меня разбудил легкий шум. Открыв глаза, я обнаружил ту самую блондинку, которую встретил накануне у дома Люсии. Она застыла в дверях, с любопытством уставившись на меня. Черное платье и белое пальто подчеркивали белокурость ее волос. Тонкое лицо аристократки, на котором сияли голубые задумчивые глаза, было прекрасно. Девушка производила впечатление хрупкого неземного создания.
Заметив, что я проснулся, она переступила порог и прикрыла за собой дверь. Сонный, с всклокоченными волосами, я с трудом поднялся с дивана, искренне желая оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.
— Кто вы? — спросила девушка.
— Морис Теланк.
— А что вы делаете в уборной моей тети?
— Гм, я… я ее жду.
— Ей известно, что вы здесь?
— Она сама велела мне…
Девушка была явно озадачена. Судя по всему, несмотря на юный возраст, ей были присущи серьезность и рассудительность.
Племянница Люсии расположилась в единственном кресле. Я, не желая больше подходить к дивану, со смущенным видом прислонился к стене.
— Удивительно, — проронила девушка. — Тетя никогда не говорила мне о вас…
— Мы знакомы всего несколько дней.
— Вы актер?
— Да.
— Играете с тетей в одном фильме?
— Да.
— Какую роль?
— О, совсем крошечную.
Закинув ногу ка ногу, она без стеснения рассматривала меня. В свою очередь, я исподтишка любовался ее прелестным лицом и безукоризненной фигурой.
— Невероятно, но мне кажется, я вас где-то уже видела… Вы много снимались?
— Нет.
— Подождите, я, кажется, вспомнила. Это было вчера, возле нашего дома. Вы выходили от нас, не так ли?
— Да.
Видимо, проклятая краска вновь стала подбираться к моему лицу, так как девушка неожиданно нахмурилась.
— Люсия ничего не сказала мне о вашем визите. Интересно, почему?
— Видимо, это событие не слишком много значило для нее.
Впервые за время нашего разговора я увидел улыбку девушки, сделавшую ее, как ни странно, еще печальнее. Я почувствовал, что мне следует во что бы то ни стало поддерживать разговор, чтобы не выглядеть в ее глазах идиотом.
— Вы поете?
— О, Люсия вам об этом рассказала?
— Да. У вас, кажется, замечательный голос?
Выразительно пожав плечами, племянница Люсии дала мне понять, что отнюдь не считает свои певческие данные выдающимися.
— Мой замечательный голос — тетина выдумка. Она настаивает, чтобы я стала артисткой. Поскольку я, как выяснилось, абсолютно не владею актерской речью, Люсия сделала ставку на мой голос. Между нами говоря, никогда не пошла бы в оперу, даже в качестве зрительницы. Терпеть не могу этой скучищи.
Моя новая знакомая была не лишена здравого смысла. Я расхохотался.
— Вас зовут Мов?
— Еще одна выдумка Люсии. Мое настоящее имя — Клер… Тетя обожает переделывать на свой лад окружающих ее людей, вы тоже скоро с этим столкнетесь. Ока уникальное создание!
В этот момент вошла Люсия. С ее лба струился пот. Увидев нас вдвоем, актриса вздрогнула от неожиданности и нахмурилась.
— Что ты здесь делаешь, Мов?
— Ты же видишь: болтаю с Морисом.
— Зачем ты явилась сюда? Ты же ненавидишь студийную обстановку!
— Мне стало без тебя скучно.
Люсия уселась перед туалетным столиком и с раздраженным видом стала протирать свое лицо губкой.
— А ты ничего не рассказывала мне об этом парне, — заметила Мов, словно меня не было рядом.
— Я как раз собиралась это сделать…
— Неужели?
Я переводил взгляд с одной женщины на другую, смутно ощущая возникшее между ними соперничество.
— Представь себе. Я только что приняла очень важное решение, касающееся Мориса.
Мов бросила на меня полный осуждения взгляд, видимо, упрекая за то, что во время нашей беседы я не ввел ее в курс дела относительно упомянутого «важного решения». Для меня же сообщение Люсии было не меньшим откровением, и это не могло не отразиться на моем лице. Возникла напряженная пауза.
— Вот как? — наконец выдавила из себя Мов.
— В скором времени я буду сама снимать фильм, — заявила Люсия. — Ты знаешь, что эта идея давно не дает мне покоя.
— Что же, ты наконец решилась?
— Решилась. Я откажусь от роли в спектакле, который готовится к началу сезона, чтобы в сентябре и октябре заняться съемками.
— Ты уже нашла интересный сюжет?
— Нет, но я нашла исполнителя главной роли.
Девушка, кивком головы указав на меня, поинтересовалась:
— Уж не он ли?
— Он самый.
Мне казалось, что все происходит во сне. Новость была слишком фантастична, чтобы не обернуться забавной шуткой. Мов заерзала в кресле, встала и сняла пальто. Оставшись в черном платье, она походила на воспитанницу приюта, хрупкую и тонкую, но уже с весьма соблазнительными формами.
— Ну, что же, браво, — бросила мне девушка. — В каком же амплуа вы намерены выступить?
Я не знал, что ответить, в отчаянии ища поддержки у Люсии. Та ободряюще улыбнулась и сказала:
— Постараюсь откопать сценарий «Великого Мона». Ты не находишь, что Морис очень похож на героя Алена Фурнье?
— Пожалуй, — согласилась Мов.
— Мне бы хотелось сделать чистый и свежий фильм, где будет много натурных съемок.
— Неплохо задумано…
Мов задумчиво прошлась по комнате. Затем, подхватив свое пальто, перебросила его через плечо.
— Я убегаю. Не буду вам мешать, — сказала она со вздохом.
— Ты меня не дождешься?
— Нет. Мне надо упражняться на фортепиано.
— Коль скоро ты идешь домой, не сочти за труд передать Феликсу, чтобы он приготовил голубую комнату.
— Для Мориса?
— Да… Нам предстоит много работы, так что будет удобнее, если он поживет с нами.
Прежде чем уйти, Мов одарила меня долгим прощальным взглядом, от которого я покраснел, как рак.
— Ну, что же, до скорой встречи, Морис…
В ее голосе я уловил едва скрываемое презрение. Как только в коридоре затих стук ее каблучков, Люсия заперла дверь и, раскрыв объятия, направилась ко мне.
Я был в ужасе. Актриса решала мою судьбу, не считая нужным узнать мое мнение. Я был игрушкой в ее руках, это пугало и пьянило.
— Ну, что скажешь, малыш?
— Я ничего не понимаю.
— Все, что я ей сказала, — чистая правда. Эта идея мне пришла в голову сегодня, во время съемок. Я всерьез займусь твоей карьерой, дорогой, и сделаю из тебя великого артиста.
— О, Люсия…
— Вот увидишь, а пока я хотела бы с тобой не расставаться…
Едва закончив последнюю фразу, женщина заключила меня в объятия и стала призывно покусывать мое ухо. Я закрыл глаза.
Вечером после съемок мы отправились за моим чемоданом. Я не хотел, чтобы Люсия поднималась в мою убогую каморку, тем более что мне было запрещено пользоваться лифтом. Однако упрямая актриса настояла на своем.
Некоторое время она не решалась войти, с порога рассматривая почти монашескую келью, в которую через пыльные форточки едва пробивался свет. Обстановка явно спартанская: кровать, стенной шкаф белого цвета, газовая плитка и единственный стул. Из обычных удобств был лишь маленький рукомойник.
— Ну вот, видите, — пробормотал я. — Полное убожество!
Мне было стыдно за царивший в комнате беспорядок: неубранную кровать, где простыни не менялись уже месяц, стол, на котором банка из-под сардин и пустая молочная бутылка соседствовали с зубной щеткой.
Люсия наконец переступила порог и, обернувшись ко мне, улыбнулась:
— Здесь просто замечательно, Морис!
— Вы смеетесь надо мной!
— Вам трудно понять, насколько ваше жилище выглядит трогательно, наивно, чистосердечно.:. Здесь все дышит присутствием молодого человека…
Я растерялся. Ее слова казались искренними, но растроганность, по-моему, шла от снобизма. Я при всем желании не мог понять, какую прелесть можно было найти в этом душном, пропитанном затхлостью клоповнике.
Люсия подошла к кровати, над которой висела пришпиленная кнопками к стене фотография моей матери.
— Это твоя мать?
— Да.
— Давно был сделан снимок?
— В прошлом году.
— Боже мои, как же молодо она выглядит!
Я подошел ближе. Рядом с улыбающейся мамой сидела наша старая овчарка Вилли. Позади них, на заднем плане, виднелась соседская изгородь, через которую свисали кусты роз. Действительно, мама выглядела очень молодо, гораздо моложе Люсии.
— Ну что же, давай собирать вещи!
Я вытащил из-под кровати потрепанный картонный чемодан, жалкий вид которого не могли скрасить разноцветные гостиничные этикетки, привезенные с Кубы одним моим приятелем. С помощью Люсии я сложил в него мой второй костюм и нижнее белье. Сняв со стены фотографию мамы, я засунул ее в книгу пьес Жана Ануя.
— Ну вот и все, — выдохнул я.
Держа чемодан в руках, я с тайным волнением в последний раз обвел глазами пристанище, в котором пережил свои первые парижские надежды и разочарования. Люсия вдруг уселась на кровать.
— Морис, я бы хотела принадлежать тебе именно здесь.
— Здесь? — как идиот, переспросил я.
— Да. Иди ко мне.
Пришлось подчиниться. Все повторилось сначала, но на этот раз с большим искусством, чем днем. Актриса взяла инициативу в свои руки. Она занималась любовью с той же самоотдачей, с какой играла на сцене, вкладывая в это всю свою душу, всю свою веру… Бедное убранство комнаты, жалобный скрип пружинного матраца усиливали ее возбуждение.
Некоторое время спустя, когда я в изнеможении вытянулся рядом с ней, она прошептала мне на ухо:
— Сохрани за собой эту комнату, Морис. Мы будем часто сюда приходить, хорошо?
Я пообещал.
Феликс, исполненный достоинства, взял из моих рук чемодан. Его презрение выразилось лишь в том, что, относя чемодан в мою комнату, он старался держать его подальше от себя. Люсия потащила меня в гостиную, где прилежно разучивала гаммы ее племянница. Девушка не стала прерывать своих упражнений, сделав вид, что не заметила нашего появления. Я остро ощущал ее недовольство. Было совершенно очевидно, что мое вторжение в жизнь этого дома ей неприятно. Мне предстояло проявить много терпения и уступчивости, чтобы завоевать ее расположение.
— Мов! — позвала Люсия.
Упрямица нехотя убрала коты и с грохотом, прозвучавшим как выстрел, захлопнула крышку рояля. Люсия пронзила ее потемневшими от гнева глазами.
— Мов, не могла бы ты показать Морису его комнату?
— Для этого есть Феликс.
— Покажи Морису комнату и позаботься о том, чтобы у него было все необходимое!
Девушка, крутанувшись разок на вертящемся стуле, резко встала.
— Очень хорошо. Прошу вас, месье.
Люсия жестом велела мне следовать за своей племянницей. Миновав прихожую, мы поднялись по внутренней лестнице на второй этаж. Моя комната располагалась прямо над спальней хозяйки дома. Выбор для меня именно этой комнаты был не случаен, о чем красноречиво говорила пожарная лестница, ведущая из моего окна прямо на балкон актрисы. Окна обеих комнат выходили в тенистый сад, так что ночью я без шума мог пробраться к Люсии, без риска быть замеченным с улицы.
Мое новое жилище, выдержанное в голубых тонах, не имело ничего общего с прежней обителью. Помимо удобной мебели, радио и телевизора, оно включало туалетную комнату, облицованную голубым кафелем.
— Вы удовлетворены, месье? — издевательским тоном спросила Мов.
С того момента, как мы покинули гостиную, она заговорила впервые. Мой нелепый чемодан, поставленный на изысканный стол, выглядел посреди всей этой роскоши, словно ящик с мусором. Я разозлился и решил дать Мов отпор.
— Я полагаю, вы не одобряете мое появление в этом доме. В таком случае думаю, мне лучше будет уйти.
Девушка пожала плечами.
— Тетя желает видеть вас здесь. Что же, теперь в доме будет на одного актера больше. Это обещает много забавного…
Я схватил свой чемодан.
— Очень хорошо, я сматываюсь отсюда.
Но Мов преградила мне путь.
— Не будьте кретином. Вы прекрасно знаете, что, если уйдете, Люсия мне этого не простит. Она ужасна в гневе. Клянусь, она может перейти все границы.
Девушка неожиданно улыбнулась.
— И потом, не стоит драматизировать ситуацию. Мне, в сущности, совершенно наплевать на то, что вы будете здесь жить. Какая, в конце концов, разница, вы или кто-нибудь другой?
Окончательно сбив меня с толку, она ушла, а я принялся в ожидании ужина распаковывать свои пожитки.
За столом Люсия оживленно рассказывала нам о своем проекте. Казалось, она твердо решила его осуществить и подарить мне шанс. Актриса уже успела заинтересовать фильмом одного из продюсеров, и теперь ей предстояло найти хорошего сценариста, способного написать подходящую историю. Люсия хотела иметь готовый сценарий к концу съемок, чтобы немедленно приступить к новой работе. Во время летних каникул можно было бы осуществить весь подготовительный этап и в сентябре начать снимать.
Я по-прежнему считал ее планы фантастичными. Слишком уж стремительно развивались события. Наверняка этот проект — очередной каприз избалованной знаменитости. Она забросит его, как только возникнут первые трудности, а я несолоно хлебавши вернусь к ничтожной роли статиста. Пока же идея будущего фильма захватила Люсию целиком. Эта женщина обладала невероятным напором, для нее не существовало преград. Она умела желать и знала, как добиться осуществления своих желаний.
К концу ужина я был окончательно оглушен всем сказанным. Мов лишь слушала, кивала головой и изредка, когда Люсия призывала ее в свидетели, вставляла меткие, дельные замечания. Она вышла из-за стола раньше нас. В ее пожелании приятного вечера прозвучал вызов.
После ее ухода повисло странное молчание. Люсия протянула руку. Прикосновение ее холодных сухих пальцев к моей руке было неприятным.
— Ты кажешься встревоженным, — шепотом проронила она.
— Мне действительно тревожно.
— В чем дело? Тебя беспокоит будущая роль в фильме?
— Нет, меня беспокоит Мов. По-моему, она меня не переносит.
— Какая чепуха. Она ревнива, как и все девчонки ее возраста. Если бы я завела собаку, она испытывала бы те же эмоции. Это пройдет. Все дело в привычке, — беспечно объяснила Люсия и, понизив голос, добавила: — Сегодня ночью запри свою дверь и по пожарной лестнице спускайся ко мне в спальню.
Я был готов ответить отказом. Мысль о том, что мне вновь придется оказаться в комнате, где накануне я вел себя как идиот, внушала отвращение.
— Договорились?
— Договорились.
— Будь осторожен, смотри не упади!
Почему в этот момент я подумал, что Люсия играет свою очередную роль, что она постоянно играет какую-нибудь роль? Великая актриса навсегда утратила ощущение границы между киностудией и повседневной жизнью и превратилась в стареющую Джульетту, которой вечно суждено искать Ромео, способного бросить ей ответную реплику.
Через час, переодетый в пижаму, я был на балконе ее спальни. Люсия оставила раскрытым окно, и в полумраке комнаты я заметил ее силуэт.
— Оставайся на месте! — послышался шепот.
Решив, что до нее долетел подозрительный шум, я замер. Через мгновение актриса стояла рядом со мной.
— Боже мой, как же ты прекрасен! Мне захотелось посмотреть на тебя при свете луны. Ты восхитительное создание!
Я пожал плечами.
— Даже если вы действительно так считаете, не стоит мне об этом говорить.
— Это еще почему?
— Меня это смущает!
— Да он стыдлив, как девственница! — воскликнула она низким, полным страсти голосом. — Дорогой мой, я от тебя в восторге!
Полагая, что женщина ждет от меня новых ласк, я осторожно взял ее за талию. Однако Люсия сбросила мою руку.
— Нет. Не нужно. В эту ночь я бы хотела видеть тебя просто лежащим рядом. И только. Это тебя не огорчает?
Честно говоря, я и не надеялся на такой подарок судьбы…
Я плашмя плюхнулся на кровать. Люсия устроилась чуть выше, обхватив полусогнутой рукой мою голову.
— У твоих волос запах как у маленького мальчика. Это божественно, Морис! Я чувствую на своей коже твое дыхание. — Свободной рукой она взъерошила мои волосы.
— Послушай, ответь мне, только если это «да»: ты любишь меня?
— Да.
Мне было стыдно. Разумеется, я ее не любил. Напротив, я начинал ее ненавидеть. Меня тошнило от исходящего от нее тепла самки, ее актерских кривляний. Я бы предпочел сделать все по-быстрому и отправиться спать…
В конце концов я заснул. Она, впрочем, тоже. Незаметно прекратился поток ее нежностей, дыхание сделалось ровным. Почти одновременно мы погрузились в вязкое беспамятство…
Я открыл глаза и зябко поежился. Из окна тянуло прохладой раннего утра. Я сел на кровати и бросил взгляд на спавшую рядом женщину. Зрелище ошеломило меня своей беспощадностью. Люсия спала с открытым ртом. Она не храпела, но ее тяжелое, с надрывом дыхание сопровождалось столь мучительными, жалобными вздохами, словно душа расставалась с телом. Я со страхом смотрел на вспухшие, выпуклые, как у жабы, веки, исчерченные морщинами виски. Вблизи ясно просматривалась седина у корней волос. Ужаснее всего выглядела безвольно отвисшая нижняя губа. Люсия казалась мне чудовищем, от которого, словно под действием таинственных чар, я не мог отвести глаз, упиваясь отвратительным зрелищем, как будто оценивая пределы своего отвращения.
Наконец я очнулся. Стараясь не шуметь, я выбрался через окно на лестницу и поднялся к себе. Там я плотно прикрыл окно, задернул шторы и на цыпочках добрался до кровати, встретившей меня прохладными чистыми простынями. И на этом спасибо!
Я долго не мог снова заснуть, на сей раз наслаждаясь сладостью комфорта и благополучия. Впервые со дня приезда в Париж у меня исчезли тревога и неуверенность в будущем. Даже если я был мимолетным капризом Люсии, общение с ней должно было пойти мне на пользу. Великая актриса обучит меня секретам ремесла, которое я избрал и ради которого родился, как я считал.
В уютной постели время летело незаметно. Я чуть было вновь не погрузился в сон, когда в дверь постучали. Решив, что это Феликс принес завтрак, я отправился открывать. За дверью стояла Мов.
На ней были голубые джинсы и красный свитер с высоким воротом. Недлинные волосы она собрала в хвост на затылке.
— Добрый день, Мов, — сказал я, пытаясь сообразить, что ей надо. Мои часы, лежавшие на ночном столике, остановились, так как я забыл завести их накануне, и теперь я плохо себе представлял, в какое время суток проснулся. Мов захлопнула дверь и уселась на пуф.
— Ложитесь, а то простудитесь.
Я вернулся в постель.
— Как спали?
— Отлично.
— Охотно верю. Вчера вечером я почти десять минут барабанила в вашу дверь, но вы не откликнулись.
Говоря эти слова, девушка не сводила с меня испытующих глаза. Я отвел взгляд.
— Я… я очень устал., и тут же заснул, как только лег.
— Все понятно.
Она прошла к окну и раздвинула шторы.
— Смотрите, какое солнышко! Скоро девять часов!
На дворе торжествовала весна. Комната мгновенно наполнилась солнечным светом. Мов распахнула окно и, глубоко вдыхая воздух, проделала несколько гимнастических упражнений. Затем она облокотилась о подоконник и, глядя в сад, сказала:
— Надеюсь, вы заметили, что у вас под окном есть пожарная лестница. В случае какой-нибудь катастрофы вы первым сможете выбраться из дома.
Резко развернувшись, Мов легкой походкой направилась к моей кровати.
— Если вам вздумается потренироваться, позаботьтесь о том, чтобы не побеспокоить тетушку, ведь ее комната находится как раз под вами, договорились?
На сей раз она явно переборщила со своими намеками. С трудом проглотив слюну, я промолвил:
— В такие игры я не играю, Мов…
— Очень хорошо. Мое дело вас предупредить, не так ли?
И она упорхнула, наградив меня напоследок взглядом, в который постаралась вложить как можно больше язвительности.
— Нет, только завтра.
— Вам придется отказаться от съемки.
— То есть как?
— С сегодняшнего дня начинается ваша рекламная кампания. Очень сложно будет кричать об открытии нового таланта, если вы тем временем продолжите играть роль типа «кушать подано».
Чтобы уберечь свой макияж, Люсия едва прикасалась к еде, но в кофе она себе не отказала, оставив на чашке неприятные на вид следы помады.
— Я уже позвонила Блонвалю, пресс-секретарю фильма, он лучший специалист в городе и будет заниматься вами…
Я слушал, не проронив ни звука. В это утро меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Казалось, события разворачиваются вокруг кого-то другого. Я допил свой кофе.
— Послушайте, мадам…
Мов оторвала глаза от тарелки, заинтригованная торжественностью моего тона.
— Да, Морис?
— Очень любезно с вашей стороны оказать мне это высокое доверие, но…
— Что такое?
— Вам не приходило в голову, что я могу оказаться неспособным сыграть главную роль?
На мгновение в глазах Люсии мелькнуло раздражение. Она очень не любила, когда ее планы ставили под сомнение.
— Я слышала, как вы произносили слова роли. Ваши способности безграничны, поверьте мне, я знаю в этом толк.
Мов не выдержала:
— Не терзайте себя понапрасну, Морис. Моя тетя может создать актера из ничего.
Маховик был запущен. У продюсера в одной из папок обнаружился подходящий сюжет, соответствующий замыслу Люсии. Один большой специалист по инсценировкам под руководством моей покровительницы быстро подготовил нужный сценарий. Короче, меня понесло течением. Естественно, никто из участвующих в создании фильма не строил иллюзий на мой счет. По их мнению, я был всего лишь любовником звезды, ради которого совершается безумство, причем весьма дорогостоящее, ибо Люсия вложила в эту авантюру немало денег. Но надо честно сказать, актриса развернула свою кипучую деятельность не только ради меня. Она действительно давно мечтала о собственной постановке, ведь это амбициозная мечта любого актера, хорош он или плох. Мне не очень ясны истоки этой пагубной страсти, заставляющей их стремиться перейти по другую сторону камеры. То, что я был никому не известен, Люсию вполне устраивало. Для дебюта ей был необходим преданный и послушный мальчик. Участие в ее фильме любого мало-мальски известного актера вряд ли прошло бы бесконфликтно.
Энтузиазмом совместной работы наши любовные отношения были отодвинуты на задний план. Иногда я спускался к ней в спальню по пожарной лестнице, но и в постели мы продолжали говорить о работе. Если же у Люсии появлялась потребность в отдыхе, она предпочитала отправиться со мной на мою прежнюю квартиру. В ее жизни было слишком много роскоши, атласа, духов, кожи, а убожество унылой комнаты с жалкой железной кроватью успокаивало ее взвинченные нервы, и она, теряя меру, с восторгом и жадностью, отбросив все мещанские условности, занималась любовью на грязных простынях.
Я делал все, чтобы ее удовлетворить, но мое отвращение с каждым днем росло. Чтобы преодолеть его, я прибегал к помощи воображения, представляя, что держу в объятиях не потрепанную временем актрису, а одну из восхитительных героинь, созданных силой ее таланта.
Да, я занимался любовью с призраками, одаривая своими ласками то чувственную шпионку, то высокомерную светскую даму, то загадочную преступницу, в зависимости от настроения или фантазии.
Люсия совсем потеряла голову от любви. Я чувствовал, что она полностью отдалась страсти, которую ко мне питала. Временами эта страсть наполняла ее поразительным величием. Ее восторженные взгляды, нежные прикосновения, ласковые улыбки не могли не трогать моего смущенного сердца.
Чем прочнее я обосновывался в доме на бульваре Ланн, тем больше к нему охладевала Мов. Нередкими стали случаи, когда она пропадала по нескольку дней, заявляясь поздно ночью и исчезая вновь. Мы почти никогда больше не собирались все вместе за столом. Люсию, казалось, это мало волновало. Она спустя рукава играла свою роль тетки, посвятив себя мне и нашему фильму. На остальное ей было наплевать.
У меня появились шикарные костюмы, смокинг, тонкое нижнее белье, дорогая обувь. Повсюду сопровождая Люсию, я встречал много разных знаменитостей, которые были вынуждены изображать ко мне интерес. Надо признаться, эти выходы в свет были для меня не слишком приятны. Я, несмотря ни на что, стыдился своего положения альфонса. Взгляды молодых женщин, которые я частенько ловил на себе, вносили в душу тоску: что думают обо мне эти красотки? Наверняка презирают за то, что я продал свои юношеские пылкие страсти за материальное благополучие. Роль послушной собачонки стала меня утомлять.
Четкость и слаженность работы технической команды превзошла все ожидания — уже к июлю все было полностью подготовлено к съемкам. Я только сейчас заметил, что до сих пор не рассказал о его сюжете, а он заслуживает интереса. Итак, это история юноши, который, вернувшись из интерната, узнает, что у матери появился любовник. Новость делает бедного парня глубоко несчастным; он страдает от своего презрения к матери, которую совсем недавно боготворил, он горячо любит отца и не хочет, чтобы тот узнал правду. Оберегая покой близкого человека, мой герой делает все возможное и невозможное, чтобы «тайное не стало явным», но мать от любви все больше теряет голову, совершая одну неосторожность за другой. В конце концов юноша ее убивает, уберегая таким образом отца от страшного открытия. От подобного пересказа может сложиться впечатление, что фильм представляет собой банальную мелодраму, но это не так. Прелесть фильма в другом, в его атмосфере. В нем есть немногословные сцены, насыщенные напряженными паузами, выразительными взглядами, и роль юноши в нем поистине на вес золота. Тысячи актеров согласились бы сделать все что угодно, лишь бы ее заполучить. «Все что угодно» пришлось делать мне.
Роль преступной матери продюсер предложил сыграть Люсии. Поначалу она отказывалась, объясняя, что не хотела бы переходить к возрастным ролям, чтобы не разочаровывать своих зрителей. Однако продюсер был неумолим. Не разделяя ее абсолютной веры в меня, он желал уменьшить финансовый риск, введя в картину известное имя. В конце концов Люсия сдалась. Появился скандальный штрих, на котором ловкий пресс-секретарь построил рекламу. Разве не забавно увидеть великую актрису, впервые исполняющую роль матери в фильме, где в роли сына выступает ее собственный любовник?
На следующий день, после того как Люсия приняла предложение продюсера, ко мне в комнату зашла Мов. Как и в то первое утро, на ней были джинсы и красный свитер. Мне бросилось в глаза ее осунувшееся лицо, черные круги под глазами. Я очень обрадовался ее приходу и понял, что немного скучал без нее, сам того не осознавая.
— Привет, — обронила она, прикрывая за собой дверь. — Не помешаю?
— Наоборот. Очень рад вас видеть, Мов. Где вы пропадали?
Не удостоив меня ответом, Мов уселась верхом на стул, затем, вытянув из моей пачки «Кэмела» сигарету, закурила.
— Вот это да, оказывается, вы курите? Никогда раньше не замечал!
— Я лишь недавно начала.
— И вам нравится?
— Нет. Но надо вести себя как все.
Я вскочил с кровати и бросился к девушке. Коснувшись ладонью подбородка Мов, я попытался рассмотреть ее лицо.
— Что вам надо? — запротестовала она, отталкивая меня.
— Мов, да вы больны!
— Вот еще глупости!
— Но я отлично вижу, вы бледны, и эти круги под глазами… — Я попытался взять ее за руку, чтобы прощупать пульс, но она не позволила мне.
— Часто вам приходится изображать из себя доктора?
— Вам необходимо проконсультироваться…
— Вы действуете мне на нервы, Морис! Какое вам дело до моего здоровья! Кстати сказать, я отлично себя чувствую. Просто слегка перебрала…
— Перебрали? Вы?!
— А что такого? Да, я ходила на вечеринки, пила, курила, меня обхаживали разные идиоты, я целыми ночами не спала…
— Мов!
— Не надо делать возмущенные глаза! В конце концов, вы мне не отец… — внезапно она усмехнулась, — …а всего лишь дядя!
Ее слова ударили меня, как хлыстом.
— Что вы сказали?
— Правду… Ее бывает нелегко высказать, но еще тяжелее носить в себе. Я пыталась, сколько могла, сдержаться, но мое терпение лопнуло, Морис!
Ее тон ужаснул меня. Она говорила мертвым голосом, хотя каждое ее слово казалось тщательно продуманным.
— Что это на вас нашло?
— Люсия будет играть в фильме мать, не правда ли? Я прочитала об этом в газете.
— Да, ну и что?
— Я считаю это насмешкой, хуже того — непристойностью!
— Не стоит усугублять, Мов!
— Никаких «не стоит усугублять»! Если Люсия забыла о своем достоинстве, потеряла стыд, мы должны ей помочь. Вот и все. Вы хоть на мгновение можете себе представить, как эта женщина будет играть падшую мать человека, который известен всему городу как ее дружок?
Слова Мов оглушили меня, но я понимал, что отрицать бесполезно. Вместе с тем необходимо было хоть что-то говорить. Это был тот случай, когда отрицание очевидного является составной частью умения жить.
— Это постыдно, Мов!
— Я просто в восторге от точности вашего определения. Это действительно постыдно, и необходимо как можно быстрее это пресечь.
— Что вы себе вообразили?
— Не стоит изображать святого. Я знаю все, Морис, я несколько ночей провела в саду, наблюдая за вашими акробатическими трюками на пожарной лестнице. Вы удовлетворены?
Я опустил голову, сгорая от стыда.
— Вот почему я не хочу, чтобы она играла эту роль…
Наступило напряженное молчание. Мне хотелось, чтобы Мов поскорее ушла, но она не торопилась. От окурка первой сигареты девушка прикурила новую.
— Мов, я хотел бы вам все объяснить…
Девушка молчала, всем своим видом показывая, что объяснения не имеют смысла.
— Ваша тетя — актриса, которой свойственны причуды. Все великие актеры таковы, они не похожи на обычных людей. В том, что на нее произвела впечатление моя молодость и она позволила себе увлечься, нет ничего удивительного и тем более постыдного. Вам бы следовало это понимать. Я вовсе не собираюсь пытаться обелить себя в ваших глазах. Это невозможно. Вы правы, Мов, я всего лишь мелкий карьерист, не захотевший упускать выпавший ка мою долю шанс… Но даже если я и не люблю вашу тетю, то восхищение, которое я испытываю по отношению к ее таланту, с лихвой компенсирует любовь…
Мов решительно поднялась со стула.
— Я явилась сюда не для того, чтобы присутствовать на вашем сеансе самоанализа, Морис. Я лишь хотела предупредить: если Люсия возьмется играть эту роль, я уйду из дома. Она меня больше не увидит… Вот и все.
— Послушайте, какого черты вы прицепились к обычной работе? Ваша тетка — актриса, ее профессия состоит в том, чтобы играть самые разные роли! Ее жизнь не изменится от того, сыграет она в фильме роль моей матери или нет!
— В данном случае очень даже изменится. И вы это понимаете не хуже меня. Весь расчет Блонваля построен на пикантности ситуации. Он рекламирует свой фильм, раздувая скандал…
Мов нервно передернула головой.
— Какое отвращение у меня вызывают люди!
С этими словами она покинула мою комнату, оставив дверь открытой.
Утро я провел очень скверно. Мы завтракали с Люсией вдвоем. На вопрос, где Мов, Феликс сообщил, что мадмуазель укатила на своем авто. Я решил, что представился удобный случай рассказать Люсии о беседе с ее племянницей. Люсия задумчиво слушала. Когда я закончил, она тихо сказала:
— Значит, без пересудов не обошлось?
— Как видите!
— Ну что же, тем лучше. Ну и дьявол этот Блонваль! А я еще рекомендовала тебе его как лучшего в своей профессии!
Реакция Люсии поразила меня. Я ожидал потоков слез, биения в грудь, отказа от роли. Актриса была невозмутима как никогда.
— Люсия, мне кажется, ваша племянница жестоко страдает от возникшей ситуации…
Не говоря ни слова, актриса обняла меня за шею и принялась, по своему обыкновению, покусывать за ухо. Я решительно отстранился.
— Необходимо что-то делать…
Ее взгляд стал пристальным, почти недобрым.
— Мов — всего лишь наглая соплячка, не имеющая ни малейшего права меня судить. Я запрещаю ей совать свой нос как в мою работу, так и в мою личную жизнь…
— Но она сказала, что покинет вас, если…
— Отлично! Пусть убирается! Я никогда не позволю, чтобы семнадцатилетняя девчонка учила меня жить.
Все мои доводы были бесполезны. Люсия со знанием дела, в стиле американского кино, поцеловала меня в губы. Как ни старался я подавить тошноту, воскресив в памяти один из образов ее героинь, ласка была невыносима.
Я пытался осторожно высвободиться.
— Да, кстати, мне сказали, что сегодня будет готов окончательный вариант текста.
Услышав о работе, она понемногу успокоилась.
— Тебе необходимо браться за дело немедленно, Морис. Ты должен выучить свой текст за неделю. Мы не будем работать от эпизода к эпизоду, как другие. Когда я в первый раз скажу «мотор» — все должны будут знать свои роли целиком, и каждый вечер после съемок я буду объяснять мизансцену на следующий день…
Люсия раскраснелась от возбуждения. Эта женщина жила только для самой себя. Ее искусство было от нее неотделимо.
Мы еще довольно долго говорили о нашем фильме, но, рассуждая о репликах и мизансценах, я видел перед глазами убитое горем лицо Мов, ее сигарету, которую она неумело курила, кашляя и плача от едкого дыма.
В этот вечер Люсия собиралась взять меня на генеральный прогон, но, обеспокоенный отсутствием Мов, я попросил у нее разрешения остаться дома, наврав, что мне не терпится прочитать только что полученный сценарий. Актриса, приняв эти слова за чистую монету, восхитилась моим прилежанием и позволила мне не сопровождать ее.
— Как хочешь, мой дорогой муженек!
Меня бесило подобное обращение, слыша которое я всякий раз вздрагивал, как от удара. Люсии это было прекрасно известно, но она при каждом удобном случае обращалась ко мне именно так, причем прилюдно, словно ей доставляло удовольствие меня злить. Ее бесстыдство удивляло меня. Можно было подумать, что она специально выставляет напоказ наши отношения, делая их достоянием общественности. Видимо, женщина гордилась тем, что у нее восемнадцатилетний любовник, словно это значило больше, чем ее актерские достижения.
Когда актриса ушла, я действительно взялся за сценарий, но полностью сосредоточиться на чтении был не в состоянии, так как прислушивался к малейшему шуму, надеясь, что это наконец возвратилась Мов. Утренняя сцена потрясла меня, и весь день я не мог избавиться от ощущения тревоги.
До сего времени между мной и Мов существовало негласное соглашение о невмешательстве в личную жизнь друг друга. Не испытывая взаимной приязни, мы тем не менее вполне уживались, не выходя за рамки приличия. Свое презрение на мой счет племянница Люсии позволяла себе выражать лишь ироничными взглядами и изредка — двусмысленными замечаниями.
Около десяти часов вечера, когда я дочитывал последнюю часть сценария, вдруг зазвонил телефон. Внутренний голос подсказал мне, что это Мов. Феликс подтвердил мое предчувствие, сообщив, что Мов хочет со мной поговорить.
У девушки был странный хриплый голос, гораздо ниже обычного. Она спотыкалась на каждой фразе. Казалось, ей требовались невероятные усилия, чтобы выстроить слова в нужном порядке.
— Это вы, Дон Жуан?
— Мов, да вы пьяны!
— А кто нынче не пьян, благочестивый друг мой?
— Но это же стыдно!
— Только не нужно проповедей, приберегите их лучше для себя…
Я не знал, что ей на это возразить. Мов хрипло засмеялась.
— Скажите-ка, Морис, вы разговаривали со старухой?
Я даже подскочил от возмущения.
— Прошу вас, Мов, говорить о вашей тете уважительно!
В трубке послышался громкий хохот.
— Вы сами ее боготворите, от меня требуете, чтобы я ее уважала, это уж слишком! Признайтесь, Дон Жуан, вы проповедуете культ стариков?..
— Люсия далеко не старуха, и вам это отлично известно.
— Ну конечно, это свежая розочка из сельского палисадника! Лучше скажите, вам удалось ее переубедить?
— Я говорил с ней на эту тему.
— И какова реакция?
— Гм…
— Она ответила вам отказом. Ей наплевать, что я страдаю от ее капризов. Она…
Мне показалось, что я услышал приглушенные всхлипы, и заорал:
— Алло!
Мов не отвечала.
— Мов! Алло! Ответьте мне, я вас умоляю.
Легкий вздох подтвердил, что она все еще у телефона.
— Где вы находитесь?
— В кафе на Сен-Жермен-де-Пре.
— Одна?
— Нет, с приятелями.
— Как называется это кафе?
— «Под хмельком».
— Я сейчас за вами приеду!
— Это невозможно!
— Почему?
— Потому что, во-первых, я не желаю отсюда уходить, во-вторых, это закрытый клуб, вас сюда не пропустят.
Она неожиданно повесила трубку. Я секунду подождал и сделал то же самое. От телефона я отошел с твердым намерением привезти Мов домой любой ценой. Быстро оделся и вышел из дома. Поблизости не было стоянки такси, и мне пришлось довольно долго идти пешком, прежде чем удалось остановить машину. Ночь была тяжелой и мрачной, небо затянули грязные облака. Шофер не знал, где находится нужный мне клуб, и мы долго колесили по кварталу Сен-Жермен, пока не наткнулись на старого усатого полицейского, который дал нам необходимую информацию. По его презрительному тону я понял, что посетители этого клуба не пользуются у него большим уважением.
«Под хмельком» располагалось в подвале огромного здания, какие можно встретить только в Париже. Автомобиль Мов был припаркован неподалеку. На ветру развевалась задвинутая за щетки квитанция о штрафе за неправильную парковку.
Я расплатился с таксистом и направился к низкой двери, из-за которой доносилась громкая музыка. Спустившись по ступенькам вниз, я натолкнулся на какого-то господина в смокинге, скучавшего за столом из белого крашеного дерева, видимо, швейцара. Напротив его наблюдательного пункта была железная дверь. Я направился прямиком к этой двери, не обращая внимания на стража, но тот, очевидно, решил не упускать случая слегка развлечься.
— Месье, прошу вас.
Я решил сделать вид, что не слышу, но избежать нового знакомства оказалось невозможно. Дверь не имела ручки с наружной стороны. Она была снабжена электронным замком и открывалась лишь по команде злорадно ухмыляющегося человека в смокинге. Пришлось прибегнуть к его помощи.
— Итак, — с озабоченным видом произнес он, разглаживая лацканы своего парадного одеяния, — что вам угодно?
— Не будете ли вы так любезны пропустить меня внутрь?
— Вы член клуба?
— Нет, но я согласен заплатить, сколько необходимо, если вы на этом настаиваете.
— Все не так просто. Вы должны представить две рекомендации.
— Я смогу их получить, если только попаду внутрь.
Чувствовалось, что охранник упивается своей властью.
Его бледное лицо полуночника с совиными глазами заметно оживилось.
— Вся загвоздка в том, молодой человек, что я не могу пропустить вас внутрь, коль скоро вы не являетесь членом клуба. Получается порочный круг!
Я яростно забарабанил в дверь. Мысль о том, что Мов была совсем рядом, а я не мог до нее добраться, привела меня в страшное бешенство.
— Порочный круг — это ваша грязная забегаловка. Я приехал, чтобы разыскать девушку, которую сюда затащили. Я заберу ее, и мы тут же уберемся, понятно вам?
Он пожал плечами.
— Можете убираться уже сейчас. Мне не нравятся ловкачи вроде вам! От них одни проблемы.
Я подбежал к нему и, схватив за лацканы, которые он с такой нежностью и старательностью только что разглаживал, рявкнул прямо в лицо:
— Девушке, о которой идет речь, всего семнадцать, следовательно, она несовершеннолетняя. Она только что звонила мне, и я понял, что она вдребезги пьяна. Добавлю, что это племянница Люсии Меррер, знаменитой актрисы. Если вы немедленно не откроете мне дверь, я позову легавых, и вам долго придется выбираться из дерьма. Уж об этом я позабочусь!
По тому, как забегали глаза охранника, я понял, что попал в точку, основательно напугав его. Несколько раз нервно поведя шеей, поправляя воротник, он неуверенно нажал на кнопку позади себя, и дверь раскрылась.
Невообразимый грохот оглушил меня. Усилители работали на полную мощность, обрушивая на головы посетителей рев негритянского джаза, который смешивался с несущимися со всех сторон воплями и смехом. Меня как будто окатило волной безудержного и неуправляемого ярмарочного гулянья. Небольшой зал с низким сводчатым потолком был освещен только свечами. Спустившись еще на несколько ступеней вниз, я попытался в беснующейся в полумраке толпе разглядеть Мов, но как ни напрягал глаза, из-за густой пелены дыма сделать это было невозможно. Тогда я стал переходить от столика к столику, заглядывая в пьяные лица. Меня толкали танцующие пары, тянули за рукав какие-то женщины. Я медленно продвигался по залу, одуревший от шума, жары и запаха зверинца, которым был пропитан этот темный подвал. Боже праведный! Человечество переживало полный упадок, коль скоро находились желающие проводить время в подобных местах!
Наконец в глубине зала я заметил Мов. Она сидела в компании двух вызывающе одетых девиц и трех парней в джинсах и водолазках. Окружение Мов усердно вносило свою лепту во всеобщий гвалт. Один из парней, зажав коленями ноги Мов, хохотал, как идиот. Племянница Люсии, казалось, не разделяла всеобщей эйфории. Она молча потягивала виски из высокого стакана. Я подошел к их столу.
— Мов!
Все разом утихли и удивленно взглянули на меня. Мов тоже повернула голову в мою сторону.
— Ба, да это же Дон Жуан! Как вам удалось войти?
— Кто это? — поинтересовался один из ее приятелей.
— Постельный друг моей тетки!
Решив, что это шутка, молодые люди дружно расхохотались. Приятель Мов весьма радушно предложил:
— Располагайтесь, старина!
Это был высокий тип с коротко остриженными волосами и близоруким взглядом.
— Мов, уйдемте отсюда, прошу вас! — умолял я, пытаясь придать своему голосу твердость.
Она покачала головой.
— Ни за что! Мой маленький Морис! Мне здесь очень весело.
Я чувствовал себя идиотом.
— Мне очень жаль вас, Мов, если вам нравится подобное заведение…
— Я знаю, что вы лично предпочитаете спальни пожилых дам…
Я дал ей пощечину с такой силой, что она выронила стакан. Ее дружок с угрожающим видом попытался подняться, но ему мешал стол, так что я без труда, слегка толкнув, усадил его на прежнее место. Происшествие осталось незамеченным в дьявольской вакханалии. Мов взирала на меня злым и внимательным взглядом. Я, как ребенку, протянул ей руку.
— Ну-ка, быстро пойдем отсюда! Зачем устраивать скандалы?
— Это вы у нас непревзойденный мастер устраивать скандалы, — начала было ехидничать Мов, но я оборвал ее:
— Поговорим об этом после. А сейчас я умоляю тебя уйти со мной.
— А я вас умоляю оставить меня в покое, провинциальный Дон Жуан!
И вновь раздался взрыв хохота. Близорукий стал подбивать своих друзей:
— А этот тип не умеет себя вести. Надо бы выйти и поучить его хорошим манерам.
Но остальные были не настолько разогреты, чтобы затевать ссору. К тому же они чувствовали, что едва держатся на ногах. Тем не менее отказать себе в удовольствии покуражиться надо мной на глазах у девушек было выше их сил.
— Ну-ка, — заявил один из них, — вали отсюда к своей старой б…, а нас оставь в покое, мы тебя не звали.
Я схватил его за ворот водолазки.
— Оставьте меня, — завопил парень, что я и сделал, сопроводив это действие небольшим ударом, от которого тот перелетел через свой табурет. Надо сказать, что я довольно силен, возможно, потому, что все свободное время посвящал спорту.
Внезапно я получил страшный удар в лицо: приятель Мов запустил в меня тяжелой пепельницей. Вид крови, хлынувшей из разбитых губ на рубашку, мигом привел компанию в чувство. Они смотрели на меня со смущенным видом. Нападавший примирительно сказал:
— Послушайте, вы сами нарывались. Садитесь, старина, давайте выпьем. Что будете: джин-тоник или виски?
Я не реагировал на него, обращаясь только к Мов.
— Мов, вы по-прежнему отказываетесь пойти со мной?
Она поднялась. Я посторонился, пропуская ее вперед.
Компания молча следила за нами.
Служитель у входа выпученными от изумления глазами уставился на мое окровавленное лицо, но вопросы задавать не отважился. Я уселся в красный автомобиль Мов. Девушка вытащила из-под щетки квитанцию и выбросила ее. Затем села за руль. Она не сразу нашла ключи от машины. Пока она рылась в сумочке, я достал носовой платок и стал прикладывать его к кровоточащим губам, которые неимоверно раздулись. Во рту я ощущал противный вкус крови.
Наконец ключи были найдены. Машина тронулась. Мы молча ехали по набережной до Трокадеро. Но, вместо того чтобы пересечь мост, Мов вдруг притормозила перед Эйфелевой башней и повернула ко мне свое бледное лицо.
— Морис, я очень сожалею…
Я взглянул на нее и распухшими губами как можно беспечнее произнес:
— Я сам во всем виноват. Если бы не влез в вашу жизнь, вам не пришлось бы искать сомнительных развлечений.
Она осторожно взяла мою голову в свои ладони и заглянула мне в лицо. В ее голубых глазах стояли слезы. В неожиданном порыве она прижалась губами к моему окровавленному рту. Это даже нельзя было назвать поцелуем. Это было одновременно больше и меньше, чем обычная любовная ласка. На мгновение мы замерли. Когда Мов отодвинулась от меня, ее губы тоже были красными от крови. Это производило странное впечатление.
Я ничего не сказал, испытывая и счастье, и печаль.
Мов повернула ключ зажигания. Мотор негромко заурчал.
— Морис, я хотела бы вам сказать одну вещь.
— Говорите!
— Но это секрет!
— Тогда не говорите…
Можно было и не изображать из себя джентльмена. Ей слишком хотелось выговориться…
— Морис! Люсия мне не тетя: она моя мать!
На мгновение я закрыл глаза. Как бы я хотел потерять слух до того, как она произнесла эти слова!..
— Знаете, почему меня так убила новость о том, что она собирается играть роль вашей матери? Желая остаться в глазах окружающих вечно молодой, Люсия держала меня в отдалении. Едва ли десятку человек в Париже известно, кто я на самом деле. Я воспитывалась в роскошных заведениях, но годами не видела собственной матери. В конце концов несколько месяцев назад я почувствовала, что больше не могу так жить, и написала ей письмо, где, напоминая о своем существовании, просила разрешения быть с ней рядом. Она согласилась меня забрать, поставив это отвратительное условие. Я вынуждена была превратиться из дочери в племянницу, чтобы не мешать ее карьере. Она так боялась роли матери! И вот неожиданно ради вас…
Мов резко нажала на тормоз и уронила голову на лежащие на руле руки.
Ей необходимо было выплакаться, но слезы иссякли. Я положил руку на ее затылок.
— Мов… Думаю, мне надо сматывать удочки. Зачем я буду вам мешать…
Машина стояла на месте с включенным двигателем. Девушка подняла голову. Ее лицо было восковым.
— К чему вам уезжать, Морис? Это ничего не изменит! Она такова по своей сути! И если разобраться, вы тоже оказались ее жертвой.
— Если разобраться, то да, — повторил я, потрясенный этим замечанием.
— К тому же я считаю, что вы шикарный парень. В своем роде…
— Да, Мов, в своем роде…
Наконец мы двинулись дальше и за всю дорогу больше не проронили ни слова. Нам просто больше не о чем было говорить.
Я проснулся довольно поздно. Когда я открыл глаза, комната была залита солнечным светом. Золотые блики, играющие на стенах, вызвали в памяти образ Мов и странный поцелуй, который она мне подарила. Все утро мысли о нем неотвязно преследовали меня, словно старая печаль, которая приходит, когда ее совсем не ждешь. Вчера я открыл для себя эту хрупкую девочку-подростка. Мне стали понятны ее странности, истоки ее горя. Люсия по отношению к ней вела себя просто отвратительно. Долгие годы Мов мечтала о встрече с матерью. В своих мыслях она наделила ее всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, но реальность разрушила все ее надежды, и девочка скоро поняла, что вместо жаркой и нежной материнской любви ей уготован эгоизм и экстравагантность избалованной актрисы. Люсия отказалась от нее, вычеркнула из памяти, поместив в самый дальний угол своего бытия, как убирают устаревшую фамильную мебель, которой стыдятся, так как ока не соответствует роскоши современного жилища.
Я был погружен в эти мысли, когда в дверь постучали. Это оказался Феликс.
Во всем Париже не найти было второго такого слуги, преданного хозяйке до мозга костей. К своим обязанностям этот человек относился как к священнодействию. Актриса была для него идолом, которому он поклонялся. Кто знает, возможно, Феликс был тайно влюблен в нее? Ведь у Люсии, как у любой другой звезды ее величины, имелись толпы фанатичных поклонников, готовых целовать землю, по которой она прошла.
— Вас просит мадам. Она у себя.
Феликс был чопорен и церемонен со мной до крайности. Видимо, подобным образом он выражал свое осуждение и зависть.
Люсия подарила мне роскошный халат из синего велюра, в котором я походил на колдуна. Наспех умывшись, накинул свое сказочное одеяние и отправился к своей патронессе, на этот раз не прибегая к помощи пожарной лестницы.
Люсия и до того не вызывала у меня особо нежных чувств. Теперь я в полном смысле слова ее ненавидел. Мысль о том, что мне предстоит оказывать ей знаки внимания и демонстрировать любовь, наводила тоску.
Актриса, судя по всему, основательно подготовилась к нашей встрече. Я впервые видел ее в невообразимом китайском одеянии, делавшем ее похожей на куклу из ярмарочного тира. Волосы она украсила огромным бантом из розового бархата. Будь моя воля, я издал бы специальный указ, запрещающий носить розовое женщинам старше двадцати. На Люсии, как мне кажется, розовый бант выглядел неприлично.
— Добрый день, муженек!
Я до боли сжал кулаки, стараясь не сорваться, и направился к кровати, на которой она полулежала, изучая сценарий. Люсия протянула мне губы для поцелуя, но, заметив мой разбитый рот, вскрикнула:
— Морис! Что с тобой случилось?
— Я вчера поцеловался с дверью. Направляясь спать, я не заметил в темноте, что она прикрыта.
— Но это же ужасно! Надо показаться врачу.
— Да бросьте вы! Через два дня все пройдет.
Люсия обняла мою голову. Широкий рукав ее нелепого наряда отвернулся, и я щекой почувствовал прикосновение мягкого тела.
— Мой муженек очень храбрый… — просюсюкала Люсия.
По моему телу пробежал электрический ток. Недобрый знак. Я спрашивал себя, сколько еще смогу выдержать это издевательство.
— Ты прочитал сценарий Морена, дорогой?
— Да.
— Ну и что ты по этому поводу думаешь? Неплохо, правда?
Мне оставалось только согласиться. Впрочем, насколько я мог понять после поверхностного чтения, работа действительно была стоящая.
— Отлично, вы правы.
— Единственное замечание, которое я бы сделала Морену, касается образа матери.
Естественно, Люсию интересовала только ее собственная персона. Актриса стала излагать свою концепцию роли, которая, судя по обдуманным словам, вполне оформилась в ее голове.
— Видишь ли, в сценарии мать представлена как чувственная, легкомысленная, циничная женщина, думающая только о своем любовнике и совершенно забросившая ребенка. Но такого просто не может быть! Жене позволительно забыть своего мужа, даже возненавидеть его… Но она всегда остается матерью!
— Ты со мной не согласен?
Я пристально посмотрел ей в глаза.
— Разумеется, согласен, Люсия. Мать всегда остается матерью.
Люсия как ни в чем не бывало продолжила:
— Хорошо. Я рада, что ты разделяешь мое мнение… Надо будет попросить Морена добавить несколько сцен с участием матери и сына. Персонажи говорят точным, но сухим языком. В их отношениях должно быть больше тепла, не так ли?
— Так.
— Мне кажется, ты меня почти не слушаешь! О чем ты думаешь?
Ей следовало бы спросить: о ком. Я думал о Мов. Мне хотелось ее увидеть, обнять. В этом желании не было ничего сексуального. Просто мне хотелось излить на нее переполнявшую меня нежность.
— Извините, из-за ушиба я плохо спал.
— Морис…
Я покраснел, почувствовав по серьезности ее тона, что сейчас мне будет задан вопрос, который поставит меня в затруднительное положение.
Вопрос был задан, но, слава Богу, о другом.
— Морис, почему ты не говоришь мне «ты»?
Я слегка смешался. Не мог же я сказать, что никогда не обращался таким образом к женщине, которая старше меня на тридцать с лишним лет.
— Я… слишком восхищаюсь вами, Люсия. Нельзя же говорить «ты» божеству!
Люсия была явно польщена.
— Дурачок, — кокетливо сказала она и поцеловала меня.
Она была в отличном настроении, целиком захваченная фильмом. На кровати валялись листки, на которых она расписывала свои будущие мизансцены.
— Ах, я тебе еще не сказала! — вдруг воскликнула она. — У меня родилась идея. Я хочу, чтобы твоя одежда в фильме выглядела поэтично, поэтому решила заказать костюмы не портному, а настоящему кутюрье.
— А я не буду выглядеть гомиком? — испугался я.
— Какие глупости! Твой герой — подросток, а в этом возрасте еще отсутствует половая принадлежность. Доверься мне.
— Я вам доверяю.
На этом мы расстались, и я поспешил к Мов.
Девушка слушала какую-то модерновую музыку. Она еще больше осунулась и напоминала больного птенца.
— Можно?
— Зачем спрашивать?
Мов выключила проигрыватель, и сразу же в комнате повисло неловкое молчание. Я закрыл за собой дверь и уселся на кровать.
— Я только что разговаривал с вашей матерью, — пробормотал я, тщетно пытаясь не отводить взгляда от грустных голубых глаз.
— Вот как?
— Мов, я ее ненавижу. Я чувствую, что не смогу больше играть грязную роль, которую она мне навязала. Пусть фильм пропадает пропадом, я хочу уехать.
— Пусть и я пропаду пропадом, — добавила Мов.
— Почему вы так говорите?
— Потому что это правда, Морис. У меня ведь больше никого нет, кроме вас. Глупо, но это так…
Я нервно наматывал на палец край покрывала ее кровати, судорожно обдумывая ситуацию.
— А если нам сбежать из этой мышеловки?
Девушка вздрогнула. Затем внимательно посмотрела на меня. Легкая улыбка появилась на ее бескровных губах.
— Спасибо за это предложение, Морис. К сожалению, оно неосуществимо.
— Почему?
— Потому, что мы несовершеннолетние. Люсия никогда не простит нам подобной шутки. Она обязательно нас разыщет, и тогда прощай ваша карьера и моя свобода!
— Видимо, вы правы. В любом случае вам не стоит рассчитывать на то, что Люсия откажется от своей роли.
Мов ухмыльнулась. От этого ее лицо сделалось еще более жалким.
— Ничего не поделаешь. Постарайтесь, по крайней мере, хорошо сыграть свою роль, Морис.
— Я постараюсь.
В течение всего нашего разговора меня не покидало желание заключить ее в свои объятия и убаюкать, как ребенка. Я подошел к креслу, на котором она сидела, и потянулся к ней. Мов, решив, что я собираюсь ее поцеловать, отшатнулась, выставив вперед руку, словно защищаясь.
— Ах, только не это! — закричала она. — Я согласна оставаться за кулисами жизни моей матери, но мне не хотелось бы утешений ее любовника.
Слова Мов причинили мне страшную боль. Она это заметила и прижалась ко мне.
— Я прошу прощения, Морис. Простите меня.
И я таки получил возможность побаюкать ее, как мечтал.
— Все будет хорошо, — шептал я ей на ухо, касаясь губами волос на висках. — Все будет хорошо, Мов.
— Так мне и надо…
Девушка плакала у меня на груди, а я с горечью думал о том, как это грустно, когда в восемнадцать лет человеку становится не мила жизнь.
Работа над фильмом началась во второй понедельник июля на киностудии Бийянкур. До этого времени в доме на бульваре Ланн ничего примечательного не произошло. Мов, казалось, смирилась со своей судьбой, прекратила ночные похождения и большую часть времени проводила за пианино. Мы часто вели разговоры наедине, должен признаться, довольно нежные. Лицемеры назвали бы наши отношения «усложненной дружбой». Иногда в порыве чувств я целовал Мов, с радостью ощущая, что благодаря ей ко мне возвращается юношеская неловкость.
Люсия с головой ушла в работу, избавив меня от необходимости ублажать ее в постели. Мы совсем перестали посещать мою комнатушку для прислуги. Я также забыл о ночном предназначении пожарной лестницы.
Жизнь стала вполне сносной.
Я никогда не смогу высказать те чувства, которые испытал, впервые ступив на съемочную площадку в качестве одного из главных действующих лиц. Как по мановению волшебной палочки в одночасье я перестал быть бессловесной вешалкой для костюма, затерянной в толпе себе подобных, и переместился в самый центр внимания всех этих киношников, которые, правда, не слишком в меня верили, о чем красноречиво свидетельствовали их взгляды.
Первая сцена, по счастью, была немой. Одетый в домашнюю куртку «отец» сидел перед телевизором, в то время как моя «мать» целовалась с любовником в соседней комнате. Я же должен был проследить, чтобы отец оставался в счастливом неведении. Для этого мне приходилось, сидя у него за спиной около двери, ведущей в комнату, где находилась мать, украдкой подглядывать в замочную скважину. Люсия самым подробным образом изложила мне свое понимание состояния души моего героя. Однако когда наступил момент съемок, ослепляющий свет прожекторов уничтожил все мои актерские способности. Ноги перестали меня слушаться, а наставления Люсии вылетели из головы.
— Ты готов? — спросила Люсия.
Я безнадежно просипел «да» — и все пришло в движение.
Снималась сцена, в которой действующие лица не говорили, но звуки присутствовали: ор телевизора, скрип стула подо мной. Поэтому требовалось участие звукооператора, который металлическим, отсутствующим голосом начал отдавать команды. За ним последовал приказ Люсии: «Объявляй!» Огромный жирный тип, щелкнув трещоткой, выкрикнул: «„Добыча“, сто девяносто, дубль первый», после чего наступило гробовое молчание. Земля буквально поплыла у меня из-под ног. Голова налилась свинцом, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Я едва различал перед собой затылок актера, игравшего моего отца, и бледное пятно экрана телевизора.
— Ну же, — нетерпеливо воскликнула Люсия.
Я принялся раскачиваться на стуле, но делал это отнюдь не так, как было предусмотрено, чего Люсия, естественно, не могла не заметить.
— Стоп! — закричала она, внезапно появившись невесть откуда и буравя меня глазами. Я умирал от жары и от страха.
— Морис, не то!..
— А?
— Ты раскачиваешься на стуле, словно маленький мальчик, безумно скучающий в гостях, где собрались одни взрослые! Действуй мягче, ведь ты прекрасно осознаешь всю серьезность возникшей ситуации и то, что лишь ты можешь не дать ей перерасти в катастрофу! Понятно? Тогда еще раз! Мотор!
Люсия сравнила меня с маленьким мальчиком. Собственно, я и был им, растерявшимся ребенком, перед которым поставлена задача, рассчитанная на взрослого, зрелого человека.
— Тишина! Идет съемка!
— Объявляй!
— «Добыча», сто девяносто, дубль второй!
— Готов?
— Поехали!
Все эти приказы, возгласы потеряли для меня всякое значение. Я вновь принялся за свое раскачивание… Люсия велела мне медленно сосчитать до пяти, а затем направляться к замочной скважине. Я сосчитал до трех и засомневался, действительно ли до пяти необходимо было считать. Решил начать сначала и дошел-таки до пяти…
— Стоп!
Я боялся пошевелиться. Поймав на себе насмешливый взгляд звукооператора, я понял, насколько нелепо выгляжу.
— Морис, ты поднялся со стула с опозданием!
— Извините меня.
— Тебе было сказано сосчитать до пяти, ведь это не так уж сложно!
Еще как сложно! Все оказалось ужасно сложным — говорить, делать, даже думать под безжалостным оком камеры.
«Может быть, я просто-напросто не актер», — внезапно пришла в голову мысль. Но ведь на репетициях все более или менее получалось. Люсия была довольна… Что же происходит теперь?
— Ты слышишь меня, Морис?
Разумеется, я ее слышал, но как будто через толстую стеклянную перегородку.
— Еще раз!
Вновь зазвучали те же команды. «Мотор! Тихо! Идет съемка!» Пугающая какофония звуков, внезапно изменившая течение моей жизни. Подошел гример, чтобы вытереть пот с моего лица и поправить грим.
— Расслабься, Морис!
Интересно, как она себе это представляет?
— Готов? Поехали!
Я начал медленно, очень медленно раскачиваться и считать: один… два… три… четыре, сам себя уговаривая: все это ерунда, не имеющая никакого значения. Даже если будет полный провал, в один прекрасный день ты об этом забудешь, а в другой прекрасный день ты вообще покинешь этот мир. Все наши действия — это всего лишь гонимая ветром пыль… пять! Я встал, направился к двери, бросив украдкой взгляд на отца, затем нагнулся и заглянул в замочную скважину…
— Стоп!
Опять что-то не так. Меня уже тошнило. Люсия была вне себя от бешенства.
— Ты смотришь в замочную скважину, как сексуальный маньяк, подглядывающий за женщиной в душе. Где же твое беспокойство? Надо показать его! В конце концов, за дверью не служанке задрали юбку, а твоей матери, а твой отец может в любой момент это обнаружить!
Мы начали все сначала. Как только я убедил себя, что мне глубоко наплевать на карьеру, съемочную группу, Люсию и сам фильм, все получилось. Пережив высшую степень страха, я вдруг обрел внутреннюю свободу.
— Как с вашей точки зрения? — обратилась Люсия к оператору.
— Превосходно.
— Отлично. Готовьте следующую сцену. Морис, можно тебя на минутку?
Я проследовал за Люсией в ее уборную. Мне казалось, что в груди у меня образовалась огромная дыра, а сам я был слаб и неуверен в себе, как после тяжелой болезни. Люсия заперла дверь.
— Сядь!
Я уселся в плюшевое кресло.
— Что происходит, Морис?
— Что вы имеете в виду?
— Ты играешь ужасно, малыш! Мне неприятно тебе это говорить, но когда минута съемок стоит пять тысяч, лицемерить не приходится.
Люсия при этом ходила вокруг меня кругами. От ее мелькания моя голова закружилась. Наконец она, немного успокоившись, остановилась прямо передо мной.
— За что ты меня так наказываешь, Морис? Ведь все шло отлично на репетициях. Ничто не мешает тебе нормально играть и перед камерой. Ты хоть представляешь, какой поднимется шум, если придется искать тебе замену?
Я ожидал, что она заговорит о моей испорченной карьере, но, как выяснилось, Люсию волновал лишь ее собственный имидж.
— Я же стану всеобщим посмешищем! — прохныкала она.
Как ни странно, после ее слов я сразу же почувствовал облегчение. Все встало на свои места. Речь шла об уязвленном самолюбии, не более того.
— Но у меня же мандраж, Люсия, неужели вы не понимаете?
— Откуда у тебя может быть мандраж, если в этой сцене даже не нужно ничего говорить? А как бы ты почувствовал себя на театральных подмостках?!
— Намного лучше. Я изначально выходил бы на сцену с сознанием того, что буду выдавать конечный вариант, который нельзя будет исправить. На съемочной площадке мне больше всего мешает мысль о том, что в любой момент можно прерваться и начать сначала, что все поправимо… У меня даже нет времени побороть мой мандраж, ведь едва я начинаю делать что-то не то, съемку останавливают. На сцене же все постепенно приходит в норму.
Мои аргументы сразили ее.
— Я понимаю тебя, дорогой мой муженек. Но как же тебе помочь?
— Вместо того чтобы давать указания, лучше покажите, что я должен делать. Перед каждой сценой сыграйте за меня. А у меня хватит воображения, чтобы представить, как должен буду выглядеть я.
Люсия задумалась.
— Ну что ж, давай попробуем.
Мое предложение оказалось гениальным. Все пошло как по маслу.
Актерский талант Люсии не имел себе равных. Она была непревзойденным интерпретатором абсолютно любой роли, даже роли подростка.
В следующей сцене меня должны были снимать со спины. О какой игре тут можно, казалось бы, говорить? Люсия же и здесь смогла изобрести столько актерских наворотов, что я был просто потрясен. Это и безвольно повисшая рука, по которой периодически пробегала судорога, это и голова, которая втягивалась в плечи, словно боялась звука телевизора. Я по-настоящему понял чувства моего героя, находящегося между двух огней, его ужас перед малейшей искрой, способной испепелить счастье любимого отца, когда Люсия поднялась со стула и направилась к двери. Она являла собой само напряжение и предчувствие беды.
— Спасибо, Люсия. Я все понял.
Мой страх испарился. Гений и темперамент Люсии работали за меня. Сцена была снята с первого раза. Еще один дубль сделали для страховки.
— Прекрасно! — одобрила Люсия. — Ты ухватил правильную интонацию, малыш.
На этот раз звукооператор не косил на меня ехидным глазом.
Так мы и работали. Изобретенная система действовала безотказно. Люсия придумывала роль и играла, а я, оказавшись способным имитатором, повторял ее жесты, мимику, движение. Подлинным исполнителем, несомненно, была она. То, что я делал, относилось к истинному искусству так же, как и любимые детьми альбомы для раскрашивания.
За первую неделю съемок Люсия превратилась для меня в божество, наделенное всеми возможными добродетелями. Я старательно копировал ее игру, радуясь, что мне выпало счастье оказаться инструментом в ее умелых руках. Совместная работа продемонстрировала неограниченные возможности ее таланта гораздо полнее, чем все виденные мною фильмы. Люсия работала скрупулезно и собранно, как акробат, выполняющий опасный номер. Команда Люсии, покоренная авторитетом и убежденностью знаменитой женщины, сумевшей с лихвой доказать справедливость своей громкой славы, трудилась с четкостью хорошо отлаженного механизма.
Вечером, после очередного съемочного дня мы шли в монтажную и просматривали материал, отснятый накануне. Мне безумно нравилось глядеть на себя со стороны. Технический персонал поздравлял меня и осыпал хвалебными эпитетами, называя потрясающим, восхитительным, необыкновенным, сенсационным. Я тоже был весьма доволен своей работой, хотя не стал бы злоупотреблять превосходной степенью, прекрасно сознавая настоящую причину своего успеха.
Однажды вечером, возвращаясь домой на ее огромной американской машине, я не удержался от выражения восторгов и оптимистических прогнозов, касающихся фильма.
— Успокойся, — охладила мой пыл Люсия. — Не торопись ликовать. Отдельные кадры — это еще далеко не фильм. Из красивых кирпичиков вовсе не обязательно получается красивый дом, многое зависит от монтажа, от ритма. Тебя восхищают все эти картинки, взятые в отдельности, но ты можешь быть жестоко разочарован, когда они сольются в единое целое, приобретут иное звучание, иное значение.
Доводы Люсии не отрезвили меня. Я верил в победу, я чуял ее, как собака чует дичь. Она была совсем близко, стоило только протянуть руку.
Люсию испугали мои восторги и радужные надежды, о которых в актерской среде не принято говорить вслух, боясь сглазить. В кино существует так называемая «проклятая полоса», когда начинают преследовать неудачи, словно объединились все злые силы. Сначала один из актеров забывает свой текст. Он постоянно спотыкается на одной и той же реплике. Когда же, в несколько заходов, ему наконец удается преодолеть это неожиданное препятствие, в самый ответственный момент заканчивается пленка и необходимо перезаряжать камеру. Возможна и поломка звукозаписывающего устройства. Приходится все начинать сначала, и тогда память изменяет другому актеру, нервы которого натянуты до предела.
Такая проклятая полоса началась и у нас на девятый день работы над фильмом. Снимали сцену, в которой я в завуалированной форме пытался урезонить свою непутевую мамашу. Сцену требовалось сыграть очень деликатно, на полутонах. Сын, наставляющий на путь истинный собственную мать, само по себе явление чрезвычайное по драматизму, глубина и сила которого должны ощущаться зрителем во всей их полноте, хотя он и не выплескивается наружу.
Я начал вести свою роль в несколько форсированном тоне. Шесть раз подряд Люсия заставляла меня повторять все сначала, а потом у нее самой случился провал в памяти. Она должна была произнести следующую реплику:
— Ты говоришь не все, что думаешь, малыш. Хорошо, но тогда, по крайней мере, думай, что говоришь!
Было похоже на внутренний диалог. Люсия очень любила подобные вещи. Увлекшись, она запуталась во всех этих «ты думаешь» и «ты говоришь», в результате из реплики получилась абракадабра. Люсия особенно нервничала в этот день, так как на съемочной площадке собралось немало посторонних: журналисты, Мов. Это я настоял на ее приходе. Ведь девушка до сих пор еще ни разу не была на съемках нашего фильма.
В этот день мы побили все рекорды, двадцать семь раз переигрывая одну и ту же сцену. Участники съемки едва не выли.
Когда наконец прозвучала команда «снято», Люсия велела мне отправиться к ней в уборную и дожидаться ее там. По пути я зашел в бар, так как умирал от жажды, где выпил залпом три стакана сока.
Когда я вошел в уборную, разъяренная Люсия металась по комнате, как зверь в клетке. Мов забралась с ногами на диван.
— Наконец-то! Я думала, что не дождусь тебя!
— Извините меня, но я очень хотел пить и зашел в бар.
Люсия театральным жестом воздела руки к небу.
— Ах, бедняжку мучила жажда!
Вдруг, схватив меня за лацканы пиджака и хорошенько встряхнув, она завопила:
— Кретин! Ты думаешь, я не хочу пить?! Негодяй, безмозглый самец, ты хоть представляешь себе, что такое работа?!
Этот неожиданный выпад разозлил меня.
— Послушайте, Люсия, я считаю, у меня есть право выпить воды после съемочного дня!
— Нет у тебя никаких прав! Ты не догадываешься, кому мы обязаны сегодняшним кошмаром? Тебе! Ты был ни на что не годен! И приходилось без конца начинать все сначала!
— Да, из-за меня пришлось сделать шесть дублей. Но смею вам напомнить, что дублей было сегодня двадцать семь, и двадцать одним из них мы обязаны вам! — выпалил я и испугался, увидев ее мгновенно побелевшее лицо с раздувающимися ноздрями и пустотой в глазах, какая бывала у нее после секса.
— Морис, — зловещим шепотом произнесла Люсия. — Ты жалкий подонок, и тебе прекрасно известно, что сбилась я сегодня исключительно из-за тебя. Невозможно играть с партнером, который не имеет ни малейшего представления об актерском ремесле. Знаешь, что я тебе скажу? Ты не просто плох, ты вообще никакой! Можно считать, что тебя просто нет!
Я сжал кулаки.
— Вы слишком начитались критических статей, Люсия. Вы говорите их словами!
Люсия указала мне на дверь.
— Убирайся!
Выходя, я не стал хлопать дверью, как обычно делают в подобных случаях, а осторожно прикрыл ее за собой. Я был на удивление спокоен. Впервые в жизни ощущал себя свободным от каких бы то ни было обязательств.
Я отправился в свою уборную, снял грим, переоделся, затем вышел из студии и на углу моста стал ждать автобуса.
Мне хотелось оказаться среди людей, и я долго бродил по кварталу Сен-Мишель, вдыхая дурманящий воздух бульвара.
Поднимаясь вверх к Люксембургскому саду, я заходил выпить виски в каждое кафе, которое попадалось мне на пути. Когда наконец я добрался до своей комнаты на улице Обсерватуар, то был вдребезги пьян, сохраняя при этом ясность сознания, колыхавшегося во мне, словно пламя на ветру. Не раздеваясь, я растянулся на кровати, подложив руки под голову, и мгновенно погрузился в небытие.
Сквозь тяжесть сна я почувствовал, что меня трясут, и догадался, что в комнате кто-то есть. Но я был не в силах открыть глаза. Внутренний голос подсказывал мне, что пробуждение чревато для меня огромными страданиями. В голове стоял невыносимый гул. Стиснув зубы, я тем не менее сделал над собой усилие и, как в тумане, едва различил озабоченное лицо Люсии. Ее внимательный взгляд заставил меня напрячься и слегка приподняться на локте. Все стремительно закружилось: комната, Люсия, ее стальной взгляд. Я прикрыл глаза рукой.
— Ты напился? — спросила она. Голос актрисы прозвучал слишком реалистично для моего коматозного состояния.
— Да…
От усилия, затраченного на произнесение этого короткого слова, меня чуть не вывернуло наизнанку.
— Разве так себя ведут, Морис? Как ты посмел покинуть площадку в самый разгар работы?
Она вновь стала меня трясти. Я рухнул лицом в подушку. Присев на корточки, Люсия принялась кричать мне прямо в ухо. Мой мозг, фиксируя все ее интонации, превратился в табло магнитофона, на котором световой индикатор колеблется в зависимости от частоты звука.
— В нашем ремесле нет места для обидчивых. По твоей вине мы потеряли три часа съемочного времени, а это — целое состояние. Ты меня слышишь?
Я попытался возразить и выдавил из себя:
— Вы меня прогнали!
— Если ты будешь так реагировать на все перепады моего настроения, тебя ждет незавидное будущее. Следовало бы послать тебя ко всем чертям!
— Можете так и сделать.
Люсия рывком оторвала мою голову от подушки и отвесила размашистую пощечину. Женщина оказалась гораздо сильнее, чем я предполагал. От удара в моей голове что-то оборвалось… Боль спустилась до самых потрохов… Пошатываясь, я побрел к раковине. Люсия, проникнувшись жалостью, поддерживала мне голову.
На бульвар Ланн было доставлено лишь подобие человека. Люсии пришлось позвать Феликса, чтобы он помог мне добраться до кровати. Дальнейшие заботы обо мне взяла на себя Мов. Девушка заставила меня выпить множество разных снадобий, чтобы укротить рвоту, и затем в течение нескольких часов держать на голове пузырь со льдом.
На следующее утро будильник прозвенел очень рано. Я с опаской открыл глаза, но почувствовал лишь легкую головную боль и бездонную пустоту в животе, словно мои внутренности выскребли зазубренным ножом. Против всяких ожиданий, других проявлений похмелья не наблюдалось. Я чувствовал себя довольно сносно, смог сесть на кровати и осмотреться. Ощущение комфорта и защищенности придало мне сил и вернуло желание работать. Меня смущал методичный легкий шум, неизвестно откуда доносившийся. Спустив ноги с кровати, я вдруг обнаружил Мов, которая спала, укрывшись покрывалом, прямо на ковре, как собачонка. Девушка открыла глаза и улыбнулась:
— Как вы себя чувствуете?
Вместо ответа я опустился около нее на колени, едва сдерживая слезы. Ее преданность тронула меня до глубины души, в которой зазвучала тихая нежная музыка.
— Мов, — пролепетал я. — Ты меня любишь?
Она закрыла глаза. Ее белокурые волосы освещали лицо, словно лучи солнца.
— Ты прекрасно это знаешь.
Я поднялся. Да, я это знал. Знал, не думая об этом, старался не думать.
Это создавало серьезную проблему.
— Если бы она хотя бы не была твоей матерью!
Мов поняла мой намек.
— Но она моя мать, Морис.
— Увы…
Я отправился в ванную. Ледяной душ окончательно отрезвил меня. Вернувшись в комнату, я обнаружил Мов на прежнем месте. От ее вида у меня сжалось сердце. Девушка казалась всеми покинутой и бесконечно хрупкой… Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться.
— Но что можно сделать, как ты думаешь?
— Ничего!
— Я тоже люблю тебя…
— Не стоит об этом говорить.
— Нет, Мов, стоит. Необходимо назвать вещи своими именами, чтобы стало ясно их истинное значение. Наши отношения с Люсией не могут служить препятствием. В конце концов, я не любил ее ни единой секунды. Ничто не может нам помешать, как только закончатся съемки, смыться отсюда, не спрашивая ее согласия!
— Я тебе уже говорила, она обязательно отомстит.
— Каким образом? Начнет качать свои материнские права, от которых сама же отказалась?
Мов пожала плечами.
— Есть еще одна вещь.
— Какая?
— А ты не догадываешься?
Мы сами не заметили, как перешли на «ты». То, что произошло, было абсолютно невинным. Пересечение границы тоже может оказаться невинным делом, даже если этот факт имеет решающее значение.
О моей выходке никто не вспоминал. Люсия вела себя внешне так, словно ничего не произошло. Но я чувствовал, что ее отношение ко мне изменилось. Она обращалась со мной, как с собакой, которую дрессируют. Мне приходилось выносить сухой высокомерный тон, бесконечные придирки, как будто она била меня линейкой, наставляя на путь истинный. Я превратился в мальчика для битья. Никогда, даже будучи статистом, я не испытывал подобного унижения.
Работа над фильмом, проходившая в последние дни в атмосфере зверинца, завершилась. Во мне практически отпала нужда. Люсия вплотную занялась монтажом и микшированием «Добычи». Она заказала очень модному композитору весьма специфическую музыку, которая должна была создавать контраст с немногословным действием. По мнению Люсии, лучше всего для этого подходили ударные и трубы, звучащие в синкопическом ритме.
Наступившее затишье стало для меня настоящими каникулами, которые я проводил в обществе Мов. Теплые деньки близились к концу. Стоял сентябрь, и в изумрудной листве уже мелькала желтая гниль осени. В воздухе как будто чувствовался последний зов умирающей природы.
Наша невинная юность завершалась на берегах Сены, где до сих пор бродят тени Мопассана и Золя… Мы катались на лодке или гуляли по осеннему лесу. Говорили мало, в основном о пустяках. Не было нужды выражать нашу любовь словами или действиями. Я почти никогда не целовал Мов, а если это случалось, то ограничивался лишь легким, целомудренным прикосновением к ее щеке. У меня недоставало смелости говорить с ней о будущем… Я боялся говорить с ней и о прошлом. Мы словно были заключены в скобки, и наша любовь оставалась без движения, как водяная лилия на поверхности болота.
Но однажды вечером, возвращаясь домой, я все-таки решился.
— Мов, теперь я абсолютно уверен, что хочу, чтобы ты была моей женой.
— Я тоже, Морис.
— Мы созданы друг для друга.
— Я это знаю.
— Рядом с тобой я чувствую себя совершенно счастливым.
— Я тоже.
— Если нас разлучат, я… я умру!
— Я умру вместе с тобой, Морис!
— Итак, пора сказать об этом Люсии!
Она задумалась. Я в напряжении смотрел на ее прекрасные, с тонкими длинными пальцами руки пианистки, сжимавшие руль.
— Да, ты прав, пора.
— Когда?
— По возвращении.
Всю дорогу мы не проронили ни звука: принятое решение ужасало своей неотвратимостью, но никто из нас не мог бы признаться в этом. Мне даже кажется, что мы оба тайно надеялись, что Люсии не окажется дома. Но наши надежды не оправдались.
Феликс предупредил нас, что «мадам» работает в своем кабинете и просила ее не беспокоить. Решив, что этот запрет на нас не распространяется, мы направились в небольшую комнату, служившую ей кабинетом. Его стены были сплошь увешаны фотографиями знаменитых людей с лестными посвящениями мадам Меррер. Люсия едва обратила внимание на наше появление. Она установила у себя кинопроектор и была погружена в просмотр киноленты. Рядом со столом стояли корзины, куда складывалась просмотренная пленка. Совсем как в настоящей лаборатории. Кабинет освещался одной маленькой лампочкой, висевшей в противоположном углу от двери. Люсия водрузила на нос большие квадратные очки в золотой оправе, делавшие ее похожей на американскую учительницу, Заметив нас, она поспешила снять их и выключила аппарат.
— А, это вы, дети! А я гадала, куда это вы запропастились…
Естественно, ничего подобного она не думала, так как голова ее целиком была занята фильмом.
— Мы ездили на прогулку за город.
— Что вы говорите! — восторженным тоном воскликнула актриса. По всему было видно, что ей глубоко наплевать, вернулись мы из пригорода или из Гватемалы. Таким же восторженным тоном она позвала меня:
— Иди-ка сюда, Морис, — она встала, чтобы уступить мне место перед стеклянным экраном размером с почтовую открытку. — Посмотри-ка эпизод с убийством.
Актриса включила аппарат. Звук был отвратительным, но сама сцена оказалась настолько захватывающей, что мне перестали мешать даже микроскопические размеры экрана.
Героиня Люсии находилась в огромной гостиной. Каминный огонь отбрасывал танцующие блики на потолок. Люсия прошла к камину. Я располагался в кресле, где просидел весь вечер. Она не заметила меня. Я медленно поднялся с перекошенным от напряжения лицом, достал револьвер из кармана и направил ей в затылок. Мы оба были показаны анфас: она очень крупным планом, я — несколько сзади, с наставленным на женщину оружием. Зритель мог видеть одновременно наши лица и следить за их выражением. Несколько секунд длился момент высшего напряжения. Эту сцену можно было считать несомненной режиссерской удачей Люсии. План, который дорогого стоит, как говорят киношники.
Глядя на экран, я забыл, что это всего лишь фильм, выдранная история, которая закончится, как только в зале зажжется свет. Мои чувства были настолько созвучны происходившему на экране, что я на мгновение решил, что галлюцинирую. Едва эпизод закончился, Люсия включила свет.
— Фантастика, не правда ли?
— Да.
— Ты ведь видел мое лицо, когда я почувствовала твое присутствие и поняла, что…
Разумеется, я не видел ее лица, я смотрел только на свое собственное, ведь мы, актеры, ужасные эгоцентристы. Нас интересует лишь собственная игра и то место, которое мы занимаем на экране.
— Да, вы просто уникальны, Люсия.
— Ты тоже ничего, мой мальчик. Думаю, у нас будет прекрасный показ. В «Колизее-Мориво», например. Мы отлично находим общий язык с публикой, посещающей эти залы…
Мов кашлянула. Фильм перестал для меня существовать. Я вспомнил, что мы пришли вовсе не для того, чтобы смаковать гениальные куски из нашего творения.
— Люсия, мы должны вам что-то сказать.
Она с изумлением поочередно бросила на нас взгляд, переспросив:
— Вы?
— Да, Мов и я.
Чтобы скрыть удивление, граничащее с беспокойством, актриса использовала свой излюбленный прием: хохотнула, изображая наигранную веселость.
— Хорошо. Я… слушаю вас.
Я бросил отчаянный взгляд на Мов. Мне казалось, что будет лучше, если она возьмет инициативу в свои руки, так как ее положение было прочнее со всех точек зрения.
— Мама…
Люсию передернуло. Она нахмурилась и открыла было негодующе рот, но, увидев мое решительное лицо, поняла, что я знаю истину, и решила промолчать.
— Мама, Морис и я любим друг друга и пришли просить у тебя разрешения на нашу женитьбу.
Ух, слава Богу, дело было сделано! Мов говорила степенно, не отводя глаз, вместе с тем без излишней бравады, то есть именно так, как должна была говорить послушная дочь в менее сложной ситуации. Я боялся, что Люсия закатит одну из своих коронных истерик, которые она разыгрывала как пьесу из трех актов. Но она ограничилась своим излюбленным смешком.
— Вам, жениться? Но, дети мои, вы бредите! В вашем возрасте!
— В конце года мне исполнится восемнадцать, мама!
Упоминание о возрасте Мов ранило самолюбие Люсии.
— Я знаю, Мов…
— Все, что я могу в этой жизни, — это попытаться сделать счастливым мужчину.
Люсия покачала головой, затем посмотрела на меня. В ее глазах я не прочел ничего, кроме материнской заботы, и решил, что мы выиграли. Признаюсь, я был уверен, что в это мгновение Люсия перечеркнула наше совместное прошлое. Во всяком случае, я очень на это надеялся.
— А ты, Морис, что об этом думаешь?
— Я люблю Мов, Люсия, и искренне верю, что мы будем счастливы!
Люсия махнула рукой, словно отгоняя мух…
— Ну что ж, увидим. Нет необходимости в спешке, вы согласны со мной?
Мов обняла мать за плечи и, глядя ей прямо в глаза, прошептала:
— Действительно, мама, нет никакой необходимости торопиться. Главное, у нас есть твое согласие…
Сделав над собой видимое усилие, Мов сухо поцеловала Люсию в лоб и вышла. Я знал, что она это сделала нарочно, чтобы дать нам возможность объясниться наедине. Но она ошиблась. Люсия вновь нацепила свои очки.
— Морис, — тихо сказала она. — Я думаю, о таких серьезных вещах нужно говорить на свежую голову в спокойном месте. Жди меня в твоей комнате на улице Обсерватуар.
— В моей комнате?
— Да. Там мы сможем спокойно все обсудить. Отправляйся туда немедленно. Мне нужно кое-что доделать, и я к тебе присоединюсь.
Я взял такси до бульвара Монпарнас и уехал, не повидав Мов.
От этого внезапно назначенного мне свидания я не ждал ничего хорошего. Чем больше я об этом думал, тем больше меня смущало олимпийское спокойствие Люсии. Она восприняла новость не вздрогнув. Я не мог не восхищаться ее самообладанием, но оно казалось мне неестественным, я всерьез опасался последующего взрыва.
Люсия приехала через несколько минут после меня, одетая кое-как, даже не найдя нужным поправить макияж, и показалась мне усталой и постаревшей. С бьющимся сердцем я открыл дверь, заслышав ее шаги на лестнице, слегка посторонился, пропуская ее в комнату, и стал украдкой наблюдать за ней.
Актриса ласково улыбнулась.
— О, как же это все-таки высоко, — выдохнула она и в изнеможении рухнула на кровать. Грудь Люсии учащенно вздымалась.
Прислонившись спиной к двери, я настороженно смотрел на нее, не представляя, какую тактику ведения боя она изберет. Переведя дыхание, Люсия сладострастно потянулась.
— Слушай, муженек, давненько мы не были здесь вдвоем, не правда ли?
Я ничего не ответил.
— Только здесь я понимаю, как мне не доставало этого убежища в последние дни. Вот уж действительно: работаешь, работаешь и забываешь об истинных радостях этого мира…
Она привычно протянула мне руки.
— Иди ко мне, муженек!
Перед моими глазами возникла виденная час назад сцена из фильма. Как бы я хотел иметь сейчас револьвер и осторожно приставит его к затылку Люсии. С каким наслаждением я бы нажал курок… Вид живой актрисы сделался для меня невыносим.
— Ну иди же скорее ко мне. Можно подумать, что ты до сих пор девственник!
— Я попросил бы вас!..
— Ну не смотри на меня такими противными глазами, муженек!
— Я запрещаю вам называть меня подобным образом! Это выглядит смешно!
— О, да он строит из себя злюку! Иди ко мне!
Я приблизился к кровати, ведомый таинственной силой, действие которой должна испытывать на себе птичка, загипнотизированная гадюкой. Люсия схватила меня за руку и заставила сесть на кровать.
— Скажи-ка Морис, ты и ее любовник тоже?
Я подскочил.
— Вы с ума сошли!
— Почему? Это было бы естественно, коль скоро вы любите друг друга, разве не так?
В моей голове вновь раздался треск кинопроектора. Я увидел на маленьком экране Люсию крупным планом. В ее глазах как бы застыло все прошлое, и себя, приближающегося к ней с револьвером в руках… Я вспомнил, как во время съемок этой сцены Люсия подробно объяснила мне необходимость убийства для избавления от невыносимой реальности.
Я закрыл глаза.
— Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?
Я приподнял веки и произнес:
— Люсия, мне кажется, я испытываю желание вас убить…
Она расхохоталась.
— Это естественно, дорогой, все молодые люди обязательно испытывают желание кого-нибудь убить, пусть даже самих себя. Подобное состояние не раз было описано в разных ученых книжках, ему даже дано название «боль от жизни».
Женщина откинула непокорную прядь с моего лба.
— Я люблю тебя таким. Ты сейчас на грани жизни и смерти. Но ты увидишь, что это пройдет. Очень скоро ты станешь скучным импозантным господином, полным забот и важных дел. Ты превратишься в земного, хуже того, в приземленного человека. Твои ноги нальются свинцом, а пальцы покроются грязным налетом от денег. А сейчас, пока этого не случилось, о, как же ты мне нравишься, муженек!
Она приподнялась, чтобы поцеловать меня. Тошнота подступила к моему горлу, и я неожиданно изо всей силы ударил ее кулаком по лицу, не заботясь о том, куда попаду. Голова актрисы запрокинулась, на скуле отчетливо отпечатался беловатый след от моего удара, но она даже не поднесла к этому месту руку. С полными слез глазами женщина прошептала:
— Поцелуй меня, мой дорогой, поцелуй меня, умоляю. Мне так необходимо напиться молодости с твоих губ…
Люсия вновь на моих глазах превратилась в столь ненавистную мне сучку в период течки. Я бросился прочь от кровати.
— Нет, Люсия, все кончено между нами. Я не могу больше. Поймите же наконец, что по возрасту вы годитесь мне в матери, почти что в бабушки!
— Заткнись!
— Вы старуха, Люсия. Во сне вы похожи на труп! Мне страшно! Страшно! Страшно!
Я зажал рукой рот, чтобы подавить крик, рвущийся из груди, но мне не удалось его удержать, и я завыл в полный голос, во всю силу своих легких, глядя на изможденное существо, корчащееся на кровати. И вновь проклятая сцена из фильма поплыла перед глазами… Пляшущие языки пламени, их отражение на потолке. Мы снимали не настоящий огонь, а ленты красной материи, прикрепленные к деревянной палке, которой ассистент манипулировал перед камерой. В кадре получилось настоящее пламя, оно усугубляло зловещую атмосферу.
Когда в фильме я выстрелил, Люсия долю секунды оставалась неподвижной. Затем ее рот открылся, как в ту ночь, кода я видел ее спящей, и вновь она стала похожей на труп еще до того, как рухнула на паркет.
У меня перехватило дыхание, и я замолчал. Люсия опустилась рядом с кроватью на колени, прямо напротив меня. Она расстегнула платье и спустила его вниз. Затем она сняла бюстгальтер, чулки, трусы, обнажив свое неправдоподобно молодое тело. Ее черные глаза пылали, скула, по которой прошелся мой кулак, сделалась багрово-красной…
— Я хочу, чтобы ты мной немедленно овладел, Морис! — уцепилась она за меня жадными руками.
Я больше не мог бороться. У меня пропало желание бороться. Я вновь был побежден ее колдовскими чарами.
Затем… она уснула. Я поднялся и сел на единственный стул, находившийся в комнате. Сколько времени я просидел так, глядя на спящую женщину неверящими глазами, точно сказать не смогу. Ее дыхание парализовало меня. Я прислушивался к нему, надеясь, что оно постепенно угаснет. Мне казалось, что это я ее усыпил, и представлял себе, как ее сон постепенно переходит, в смерть. Я мучительно желал ускорить ее конец, но не знал как. Я знал, что с исчезновением Люсии удушающее меня пространство расширится, станет бесконечным, и мы с Мов обретем целый мир, чтобы любить друг друга.
Я не мог оторвать глаз от лица-маски актрисы, одновременно уродливого и восхитительного, мечтая навсегда сделать неподвижной эту податливую субстанцию, которая долгие годы выражала людские радости и горести, реализуясь в тысячах обликов и тысячах душ. Только после смерти Люсия обретет свое настоящее лицо. Но как осуществить этот акт освобождения, не прибегая к Богом проклятым методам?
Я огляделся. В голове замелькали жуткие картины. Каждый из окружавших меня предметов, стоило мне взглянуть на него, утрачивал свое истинное значение, чтобы превратиться в орудие убийства. В конце концов мой взгляд упал на плоскую обшарпанную газовую плитку, стоявшую на полке, как невиданное чудище с огромными черными глазами.
Я поднялся. Стараясь действовать бесшумно, я взял кастрюльку, которую использовал для приготовления кофе, налил воды и поставил на одну из конфорок. Не зажигая спички, я включил газ и, даже не бросив прощальный взгляд на Люсию, покинул комнату.
А впрочем, если все обернется в худшую сторону, пусть будет так. Я был готов к самому страшному. Важно было лишь одно — Люсии больше нет и не будет. Я стану свободным. Мне надоело быть марионеткой, которую, в зависимости от настроения, заставляют или играть комедию, или заниматься любовью. У меня не хватало сил для сопротивления. Ну что же, недостаток воли, следовательно, необходимо было восполнить другими средствами, теми, которые помогут воздвигнуть непреодолимый барьер между прошлым и будущим.
Мне страшно хотелось напиться, но я благоразумно решил этого не делать, вспомнив о прошлом похмелье. После долгих колебаний я все-таки решился пойти в кино, где показывали какой-то вестерн, красочный щит с рекламой которого привлек мое внимание. Отсидев сеанс, я увидел лишь череду пестрых картинок, никоим образом не связанных между собой.
Из-за отвратительного дубляжа казалось, что актеры объясняются на каком-то непонятном диалекте. Между восклицаниями шерифа, рыданиями героини, звоном бубенцов дилижанса мне чудилось зловещее шипение газа, заполняющее пространство комнаты на улице Обсерватуар.
Я считал секунды… Досчитался до такого числа, которое не мог и выговорить, остановился и спросил себя: «А теперь? Все кончено?» Я вместе с Люсией переживал ее бессознательную агонию. В мыслях своих я давал ей еще несколько мгновений побыть на этом свете и вновь принимался считать: один… два… три… А сейчас она уже мертва?
Наконец, экран заполнили готические буквы: «The End». Музыка зазвучала громче. Зрители стали с шумом подниматься со своих мест. Машинально я последовал их примеру. Выходя вместе со всеми на центральную аллею, я внезапно представил себя участником похоронной процессии.
Хоронили Люсию.
На бульваре Ланн я вернулся на автобусе, всю дорогу простояв на задней площадке и подставив лицо дующему в окошко пьянящему ветру.
Как обычно, дверь мне открыл Феликс. Он ревностно выполнял свои обязанности, и не ложился до тех пор, пока все обитатели дома не расходились по своим комнатам.
— Мадам ждет вас у себя, — сообщил он. — Она настоятельно просила, чтобы вы зашли к ней, как только вернетесь.
Я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. В голове стало абсолютно пусто. Поймав на себе удивленный взгляд Феликса, я прохрипел:
— Мадам?
— Да…
Я бегом бросился в комнату Люсии. Она, по своему обыкновению, возлежала в картинной позе на кровати. На мой взгляд, в жизни она играла больше, чем на сцене или съемочной площадке.
Глаза актрисы ликующе сияли. Она казалась чрезвычайно довольной и удовлетворенной.
— Заходи, мой дорогой убийца!
Я сделал несколько шагов по толстому ковру.
— Не нужно смотреть на меня с таким ужасом, Морис. Ты видишь не призрак, а живую женщину.
Люсия поднялась, чтобы налить себе выпить. На комоде в стиле Людовика XV постоянно стоял поднос с ликерами. Актриса некоторое время согревала стакан в ладонях, затем посмотрела на меня сквозь налитую в него зеленую жидкость.
— Ты меня еще плохо знаешь, муженек! Я бодрствую, когда все считают, что я сплю. Я выгляжу озабоченной, но в голове у меня в это время гуляет ветер. Я едва сдерживаю смех, а кажусь вне себя от гнева. — Я покорно уселся на неустойчивый стул: очередной театральный номер начался. — Представь себе, я прекрасно видела твою мизансцену с газом. Более того, я ничего не предприняла, чтобы избежать страшной участи, которую ты мне уготовил. Даже после твоего ухода! У меня хватило сил принять эту смерть. По правде говоря, о подобном конце актриса может только мечтать. Умереть от руки молодого любовника, согласись, гораздо приятнее, чем загнуться, пусть двадцатью годами позже, от рака.
Подобные рассуждения испугали меня. Похоже, ради рекламы Люсия была способна и полюбить, и пожертвовать своей жизнью.
— Видишь ли, я прожила жизнь, согретая лучами славы, и ни в коем случае не хочу допустить прозаического конца. Но судьба капризна, муженек.
Я окончательно убедился, что она продолжала называть меня так специально, чтобы позлить.
— Представь себе, что в твоей комнате перекрыли газ. Глупо получилось, не правда ли?
Я улыбнулся.
— Надеюсь, ты сообщила об этом в полицию? Неплохая получилась бы реклама для тебя и твоего фильма: партнер Люсии Меррер покушается на ее жизнь.
Люсия, на мгновение увлеченная этой идеей, задумалась.
— Да, конечно. Только ведь ты, скорее всего, будешь все отрицать?
— Еще как! Я во всеуслышание объявлю тебя лгуньей и выжившей из ума старухой!
Заглянув в ее потемневшие от бешенства глаза, я почувствовал горьковатый привкус риска. Мне доставляло патологическое наслаждение вызывать ее гнев с помощью булавочных уколов.
— В таком случае забудем об этом.
— Благодарю тебя за очередной подарок…
Люсия вздрогнула.
— Морис, ты ничего не замечаешь?
— А что такое?
— Ты все время говоришь мне «ты».
Действительно, я «тыкал», не замечая этого. Немного подумав, я сказал:
— Просто сегодня я тебя презираю, Люсия. Все дело в том, что ты всего лишь отражение своих персонажей. Ты фальшива, как само кино. Ты не способна забыться, превратиться в обычную, реальную женщину. Ты вообще похожа на свои афиши. Твое размалеванное лицо — не более чем рисунок. Когда ты снимаешь макияж, ты как будто сама себя стираешь ластиком.
Люсия слушала меня, отпивая из стакана маленькими глотками.
— Твоя личная жизнь — не более чем отблеск жизни театральной. Все твои слова или действия взяты из какого-нибудь спектакля или кинофильма.
Допив ликер, Люсия внезапно запустила пустым стаканом в старинное венецианское зеркало, украшавшее ее туалетный столик.
Я захохотал.
— Ну вот и доказательство! Тебе вздумалось изобразить из себя русскую княжну, бьющую дорогие зеркала!
Женщина взяла себя в руки и грустно взглянула на меня. Ее внезапная смиренность несколько обескуражила меня.
— Неужели ты до такой степени меня ненавидишь?
— Да, Люсия, я тебя ненавижу.
— Но почему? Ведь я делала тебе только добро!
— Чересчур много добра. Признательность имеет свои границы, выйдя за которые она превращается в ненависть. Я связан твоими широкими жестами, словно ребенок пеленками. Они душат меня.
— Хочешь, я скажу тебе одну вещь, муженек?
— Валяй!
— Я люблю тебя! И любовь моя стала еще сильнее после того, как ты попытался меня убить. Теперь ты будешь рядом со мной, точно заряженный револьвер, который направлен мне прямо в висок. Интересно, ты ощущаешь всю сладостность подобной ситуации?
— Ты обманываешь сама себя, Люсия. Я слишком тебя презираю, чтобы вновь покушаться на твою жизнь. Мне достаточно просто уехать, чтобы навсегда избавиться от тебя. Я моментально тебя забуду, едва выйду за порог твоего дома.
Актриса в ярости принялась хлестать меня по щекам, вкладывая в пощечины всю свою силу. От ее весьма чувствительных ударов моя голова болталась из стороны в сторону, а на глазах выступили слезы. Наконец она в изнеможении опустила руки и сказала:
— Ты останешься со мной, Морис! Ты останешься здесь и в один прекрасный день меня убьешь! Ты слышишь меня? Здесь решения принимаю я! Я, запомни это, сопляк! И я буду спать с тобой, когда захочу!
Я попятился к двери. В ярости она выглядела естественней и человечней, чем обычно. Она была прекрасна!
— Я ухожу, Люсия. Все кончено!
Женщина подбежала к туалетному столику. Из центрального ящичка она достала миниатюрный револьвер, отделанный перламутром.
— Если ты меня покинешь, — угрожающим голосом произнесла она, — я пойду на отчаянный шаг, произойдет несчастье!
— Неужели?
— Можешь мне поверить. Я еще не знаю, что я предприму, но без последствий твой отъезд не останется!
Моя голова горела, как факел. Щеки, нос, уши — все полыхало. Я не отрываясь смотрел на револьвер. Никелированный ствол блестел при свете лампы. Поистине достойное Люсии оружие. Дамское оружие! Нет, скорее бутафорское.
Все же круглое дуло, устремленное на меня, действовало пугающе. Я понимал, что в этой схватке долго не продержусь. В конечном счете я был всего лишь большим ребенком, мужские роли мне были пока не под силу. Возможно, я никогда не смогу их играть. Люсия раньше меня догадалась о моем поражении.
— Так-то оно лучше, Морис! Ты слишком слаб, чтобы артачиться. Все, что ты можешь сделать, — это в крайнем случае убить меня. Не забывай об этом!
Я попытался хотя бы внешне защитить свое достоинство.
— Вы не должны обманывать себя, Люсия, — сказал я, вновь начав «выкать». — Не стоит заблуждаться. Если я и останусь, то не ради вас, а ради Мов, которой очень, представьте себе, дорожу.
Люсия театральным жестом нацелила на меня револьвер, демонстративно положив указательный палец на курок. В любой момент мог раздастся выстрел, и я, невольно поддаваясь инстинкту самосохранения, втянул голову в плечи.
— Тебя привлекает в ней молодость и свежесть, муженек, но не стоит заблуждаться на сей счет. Ты думаешь, что любишь ее, но на самом деле очарован мною.
Перед направленным на меня дулом я не рискнул возмутиться.
— Мов — девчушка, лишенная Божьей искры. К старости она поглупеет и скрючится в три погибели. Она хороша лишь для того, чтобы воспитывать детишек да петь в семейном кругу подобных ей мещан.
— Как вы можете так отзываться о собственной дочери?!
— То, что она моя дочь, не мешает мне давать ей трезвую оценку. Я умею смотреть на людей со стороны.
— Я женюсь на Мов, хотите вы этого или нет.
— Не женишься, Морис.
— Если вы не дадите нам своего согласия, я повсюду расскажу, что Мов ваша дочь.
Люсия, усмехнувшись, направилась к телефону и набрала номер, не выпуская револьвера. Когда сняли трубку, она сказала:
— Алло, Роберт? — Так звали ее пресс-секретаря. — Говорит Люсия. Я хочу, чтобы вы подготовили большое интервью в серьезной газете. В этом интервью я сообщу о том, что девочка, живущая со мной, которую все принимают за мою племянницу, на самом деле — моя дочь. Подумайте, как лучше преподнести эту новость. Теперь, когда я стала играть роли матерей, подобное сообщение будет уместным. Может быть, следует сказать, что я держала дочь вдали от моей профессиональной жизни, чтобы оградить ее мечтательную натуру от тлетворного влияния нашей среды… естественно, заботясь о ее благе… Словом, вам понятна интонация? Материнская душа, раздираемая тревогами и волнениями за судьбу дочери, и так далее. Я могу на вас рассчитывать? Завтра утром пришлите фотографа, чтобы он снял нашу семейную идиллию. О’кей? Спокойной ночи, Роберт.
Люсия повесила трубку.
— Вот и все, а теперь беги в постель, проказник, и будь умником, от этого ты только выиграешь!
Я был уже у двери, когда она меня окликнула.
— Посмотри!
Люсия показала мне револьвер, ствол которого блестел в розовом свете опаловой лампы.
— Посмотри, куда я его кладу. Он заряжен и снят с предохранителя. Когда ты решишь меня убить, нужно будет лишь достать его из этого ящичка…
На следующее утро лицо мое все еще горело от пощечин Люсии. Умываясь, я с ужасом смотрел в зеркало на свою физиономию, разукрашенную разноцветными, от розового до фиолетового, синяками. Мне было бы лучше не показываться на люди. Я ополоснул лицо под струей холодной воды, однако это мало что изменило. Люсия вдобавок ко всему расцарапала мне нос, который теперь казался облезлым, как от солнечного ожога.
С наступлением нового дня ненависть к ней проснулась во мне с новой яростной силой. Теперь я понимал, что эта женщина, как паук, заманила меня в свою паутину. Я мог надеяться лишь на то, что ее интерес ко мне ослабнет или исчезнет вовсе. Бросают только те игрушки, которые больше не забавляют.
Я попытался замаскировать свои «боевые раны» с помощью пудры, но добился результата прямо противоположного. Махнув рукой на свой внешний вид, я направился в столовую.
В столовой я застал Мов и Люсию, которые заканчивали завтракать под фотовспышками. В соответствии со вчерашней договоренностью с ними работал фотограф, запечатлевая для истории картины частной жизни великой актрисы. Люсия сидела в пеньюаре, надев который любая другая женщина была бы привлечена к суду за оскорбление общественной нравственности. Мов же, наоборот, путем некоторых ухищрений придали вид маленькой девочки. Люсия наверняка жалела, что ей не удалось заплести дочери косички.
Мое появление прервало процесс увековечения этой семейной идиллии.
— Морис! — вскричала великая актриса. Насколько она была великой, у меня было достаточно времени и возможностей убедиться. — Ты не очень огорчишься, если мы попросим тебя выпить твой кофе за журнальным столиком?
Расстроенная Мов помахала мне рукой.
— Это скоро закончится, — сказала она. — Неожиданная идея мамы. Меня вытащили прямо из постели ради этих съемок с утра пораньше.
Тем не менее Мов не могла скрыть своего явного удовлетворения, разумеется, не от щелкания фотоаппарата, а от официального признания Люсией своего материнства.
— Не беспокойтесь, пожалуйста, я ведь знаю, в чем дело, — заявил я, выходя из столовой.
В этот момент Мов увидела мое изуродованное лицо.
— Морис, что с тобой случилось? Кто тебя так обработал?
Люсия посматривала на меня улыбаясь. Фотограф, молодой, но уже плешивый парень в велюровом пиджаке, терпеливо ожидал завершения переговоров.
— Кто тебя избил? — настаивала девушка.
— Одна старая больная шлюха, — выпалил я на ходу. Закрывая за собой дверь, я успел-таки со злорадством заметить, как с лица Люсии медленно сползла насмешливая улыбка.
Некоторое время спустя они обе явились за мной на кухню. Я заканчивал завтракать, беседуя о погоде с Арманом, шофером Люсии. Он был мужем консьержки из соседнего дома и не входил в число постоянных слуг. К его услугам прибегали в том случае, когда у актрисы пропадало желание управлять своей огромной хромированной машиной.
— Ступайте готовить машину, — бросила женщина шоферу.
— Она готова, мадам.
— В таком случае спускайтесь и ждите меня внизу.
Шофер ушел, слегка раздосадованный, так как не привык, чтобы им командовали, сам он не считал себя слугой.
Пока я допивал свой кофе, Люсия пустилась в объяснения.
— Извини за то, что тебе пришлось завтракать в одиночестве. Но ты сам понимаешь, что тебе ни к чему фигурировать на наших семейных фотографиях, которые к тому же предназначены для газет.
—
— Морис, не стоит, — взмолилась Мов.
Чтобы не расстраивать ее, я замолчал. Люсия же лишь пробормотала:
— Молодой человек сегодня встал не с той ноги.
Бросив на нас нерешительный взгляд, актриса собралась уходить, напомнив на прощание о большой международной премьере, которая состоится сегодня вечером.
Кинематограф — это искусство иллюзий и превосходных степеней. Все премьеры обязательно «большие», даже если это фильмы третьего сорта. Ну а премьеры действительно премьерных фильмов непременно должны иметь вселенские масштабы…
Вечер обещал быть «веселеньким», то есть тем, что я называю «вечер рукопожатий», где соберется «весь Париж» в соответствующих туалетах, с журналистами, дежурными улыбками, лицемерными поцелуями, которые будут специально затягивать или повторять для фотографов.
— Послушайте, неужели вы считаете, что с такой рожей я могу заявиться на подобный вечер?
Люсия подошла ко мне и, приподняв указательным пальцем подбородок, принялась внимательно изучать мою побитую физиономию.
— Но это же очень здорово, — в конце концов заявила она. — Ты сведешь с ума фоторепортеров. Надо будет им сказать, что ты явился прямо с репетиции драки из следующего фильма. Я тебе подыграю.
Похоже, она не отдавала себе отчета в том, что говорит, или просто сошла с ума. Уходя, Люсия продолжала радостно бормотать:
— Это просто замечательно! Это так эпатирует!
Наконец мы остались с Мов наедине. С того момента, как мы расстались накануне, произошло немало событий. Мов принялась покрывать мое лицо нежными легкими поцелуями.
— Это она тебя так разукрасила?
— Да.
— За что?
— Я наговорил ей много неприятный вещей, это ее взбесило.
— Из-за чего это произошло? Из-за… из-за нас?
— Да.
— Она не хочет, чтобы мы поженились?
— Не хочет.
— Странно. Сегодня утром она мне сказала: «Коль скоро ты собираешься замуж, необходимо вернуть тебе твой статус… У меня нет желания сопровождать в мэрию фальшивую племянницу, я отправлюсь туда с моей настоящей дочерью».
Я пожал плечами.
— Все это вранье, Мов. А ты, разумеется, приняла ее слова за чистую монету, бросилась в ее объятия, стала осыпать поцелуями, благодарить, не так ли? Ну что за чудовищная женщина! Она согласилась на это признание, чтобы опередить меня, поскольку я пригрозил ей, что расскажу всем правду, если она попытается помешать нашим планам.
Мов побледнела. Я прижал ее к своей груди.
— Прости меня за прямолинейность, но я больше не могу все это выносить. Чтобы жить с Люсией, надо быть таким же сумасшедшим, как и она.
Вечерний просмотр — ах, простите, большая международная премьера — оказался триумфом в полном смысле этого слова. Мне никогда еще не доводилось видеть, чтобы какому-нибудь фильму устраивали подобную овацию. Я уже присутствовал на закрытых показах «Добычи», и у меня сложилось впечатление, что фильм достаточно хорош. Но, наблюдая за реакцией зала, лишь теперь я понял, что мы сделали действительно стоящую картину.
Я был героем вечера. Именитые продюсеры стремились заполучить на меня эксклюзивные права. Известные режиссеры говорили о своем желании работать со мной. Я был объявлен «величайшим открытием сезона». От вспышек фотокамер у меня разболелись глаза…
Меня осыпали комплиментами, донимали вопросами. Мне жали руку, целовали, куда-то приглашали.
Казалось, я попал внутрь какого-то механизма, зубчатые шестеренки которого перемалывали меня, не причиняя боли. Я отчаянно цеплялся за нежный синеокий взгляд Мов, то терял его из виду, уносимый людским водоворотом, то вновь обретал: пылкий, полный любви и такой преданности, что я просто млел от счастья.
Когда мы перешли в соседний бар, где нас ждал праздничный коктейль, публики заметно поубавилось, остались лишь сливки кино да журналисты, которые стали расспрашивать нас с Люсией более въедливо. Актриса сообщила о том, что счастлива была встретить в моем лице истинное актерское чудо.
В какой-то момент радостное возбуждение улеглось, и наступило временное затишье. Репортер из «Синемонда» задал мне вопрос о ближайших планах. Я собирался было ответить, что ничего не знаю, что все зависит от Люсии, но внезапно мне в голову пришла дьявольская идея.
— Я собираюсь жениться, — объявил я.
Мои слова произвели эффект бомбы. Все присутствующие знали или догадывались о моей связи с Люсией. Учитывая разницу в возрасте, никто не решился прямо задать вопрос о моей избраннице. Тем более что после фильма общественное сознание воспринимало нас как мать и сына.
— Я женюсь на Мов Меррер, — четко выговаривая каждое слово, произнес я и, подойдя к Мов, обнял ее за плечи. Тотчас же защелкали фотоаппараты, освещая ослепительными вспышками бар. Я поискал глазами Люсию, чтобы увидеть ее реакцию на мой вызов, но она исчезла.
По пути домой в машине, мчащейся на огромной скорости, Мов поделилась со мной своей тревогой:
— Мне страшно, Морис…
— Чего ты боишься?
— Я боюсь, что она выкинет какую-нибудь глупость.
Я тотчас же подумал о миниатюрном револьвере, лежащем в ящике туалетного столика. Я тоже испытывал страх, вспоминая Люсию, которая, поигрывая оружием, говорила: «Я способна на отчаянный шаг, не знаю только какой». Она могла бы вместо столь желанной для нее роли жертвы с не меньшим успехом исполнить роль убийцы в порыве уязвленной гордости.
— Тебе не следовало бы делать это заявление.
— Но я хотел поставить твою мать перед свершившимся фактом!
— Я не уверена, что с ней можно обращаться подобным образом.
— Посмотрим.
Мов остановила машину около ограды. Прежде чем выйти, я взял девушку за руку.
— Ты уверена, что любишь меня, Мов?
— Я уверена, Морис, только…
— Что «только»?
— Только я не слишком уверена, что ты отвечаешь мне взаимностью. Знаешь, что мне иногда приходит в голову?
Да, я знал, но захотел, чтобы она сама об этом сказала.
— Я спрашиваю себя, не возникла ли твоя любовь ко мне в противовес любви к ней?
— Не говори глупостей.
— Это не ответ, Морис!
— Боже мой, неужели я стал бы публично объявлять о нашей помолвке, если бы не был уверен в своем чувстве?
Мов поцеловала меня, и мы направились к дому.
— Полагаю, вы вместе подготовили этот маленький бунт?
— Нет, Люсия, — пробормотал я. — Мов ничего подобного не ожидала, как, впрочем, до последней секунды не ожидал и я. Просто я поддался порыву, вот и все.
— Ну что же, я, в отличие от вас, не собираюсь поддаваться порывам, а предлагаю вашему вниманию хорошо обдуманное решение, — сказала она с вялой улыбкой и вновь надела очки. — Раз вы любите друг друга, дети мои, то убирайтесь отсюда!
Мы с Мов переглянулись.
— Собирайте чемоданы и проваливайте. Мов! Поскольку ты несовершеннолетняя, тебе придется потерпеть меня в качестве опекуна. Поэтому жить вы будете в моем доме в Моншове, я уступаю его вам.
Мы не могли сдвинуться с места от изумления. Я пытался в горящих гневом глазах Люсии прочесть, серьезно ли все это говорилось или было очередной игрой.
— Мов, вот чек на три тысячи франков, на первое время вам хватит. Ну а теперь чтоб духу вашего здесь не было, вы меня слышите?!
Мы по-прежнему не шевелились, с трудом веря собственным ушам.
— Спешите предаться любви, дети мои, но помните, для того чтобы пожениться, вам необходимо дождаться совершеннолетия Мов, потому что я никогда не дам своего согласия. Никогда!
Мов покачала головой.
— Я бы никому не пожелала иметь такую мать, — вздохнула она. — Несчастная!
Люсия, не обращая внимания на слова дочери, подошла к ней и протянула чек. Мов взяла его и тотчас же разорвала на мелкие кусочки.
— Мы будем жить в твоем доме. Ведь в противном случае ты можешь упечь нас в тюрьму. Но оставь себе свои деньги. Обойдемся без твоих подачек!
И, хлопнув дверью, Мов выбежала из комнаты. Я было последовал за ней, но в это время Люсия схватила бронзовый бюст, изображавший ее собственную персону, и изо всех сил метнула его мне в голову.
— Убирайся, подонок!
Удар пришелся прямо в висок. В глазах потемнело, и я рухнул на ковер, непроизвольно пытаясь смягчить свое падение, прежде чем сознание покинуло меня.
Когда вскоре я открыл глаза, то сквозь розовый туман увидел стоявшую передо мной на коленях Люсию. Из ее глаз мне на щеки капали слезы.
— Мальчик мой, — рыдала актриса. — Почему ты это сделал? Ведь я так тебя люблю, так люблю!
У меня от боли раскалывалась голова, но я нашел в себе силы подняться. Комната завертелась перед глазами. Но внезапно окружающие меня предметы, включая Люсию, замерли, как на фотографии, утратив объем и признаки жизни.
— Мы уезжаем, Люсия!
Она осталась стоять на коленях, не сводя с меня наполненных слезами глаз. Все ее существо выражало отчаянный призыв, на который я не мог ответить.
— Прощайте, Люсия, да поможет вам Бог стать добрее!
Когда я подходил к своей комнате, Мов уже направлялась с чемоданом к выходу.
— Поторопись! — умоляющим голосом попросила она.
В Моншове мы приехали посреди ночи. Одноэтажный домик оказался прелестно перестроенной бывшей фермой. В нем имелись гостиная и две спальни. Все комнаты были меблированы в английском стиле.
Дом встретил нас холодом. Мов поспешила зажечь газовый обогреватель, а затем отправилась стелить постели, в то время как я пытался растопить огромный камин, расположенный в гостиной. Нам не удалось своим присутствием оживить это помещение. Поэтому вся надежда была на каминный огонь. Два наших чемодана, одиноко стоявших посреди гостиной, придавали ей драматичный и безнадежный вид.
При иных обстоятельствах дом показался бы мне восхитительным, словно созданным для успокоения, забвения и, в конечном счете, исцеления. Но в эту ночь я ощущал себя в нем никому не нужным ребенком. На лице Мов были отражены те же чувства тоски и тревоги. Мы были двумя потерянными детьми.
Я сидел у камина, глядя на языки пламени. Мов устроилась рядом, осторожно взяв в ладони мою голову. Огромный кровоподтек на виске со слипшимися от крови волосами делал меня похожим на подстреленного зайца.
— Боже мой, — воскликнула девушка, — это тоже ее работа?
— Да, как раз перед нашим отъездом.
— Мы правильно сделали, что убежали, Морис. Рано или поздно она бы тебя убила. Надо чем-нибудь обработать рану.
— Брось. Она уже подсохла, пройдет само.
Внезапно из глаз Мов медленно потекли слезы. Она долго плакала у меня на груди. Я, сколько мог, сдерживался, но печаль и отчаяние оказались столь велики, что я в конце концов тоже расплакался.
Мов прижалась ко мне своим теплым, как у птенца, телом. Проведя рукой по ее бедрам и груди, я почувствовал, что ее бьет дрожь. Мне показалось, что девушка теряет над собой контроль, готовая отдаться страсти. Я и хотел этого, и страшился, сам не знаю почему. Внезапно она отпрянула, оттолкнув мою чересчур осмелевшую руку.
— Умоляю тебя, не надо меня трогать! — прошептала Мов.
Я неуклюже потребовал объяснений. Девушка помолчала, видимо, собираясь с духом. Затем, поцеловав меня, прошептала:
— Я люблю тебя всем сердцем, и тем не менее твои ласки вызывают у меня отвращение, которое я не в силах побороть. Это сильнее меня, ты понимаешь?
Я изо всех сил сжал зубы, чтобы сдержать вопль отчаяния. Я понимал ее очень хорошо. Что-то неведомое было сильнее ее, сильнее меня. Ни я, ни она ничего не могли с этим поделать. Это зависело не от нас, а от Люсии.
На следующий день поднялся страшный, невиданный для этих мест ветер. Установленный на крыше дома старенький флюгер, едва выдерживая ураганный напор, жалобно постанывал.
Я облокотился о подушку и стал наблюдать за спящей Мов. Со скрытым беспокойством мой взгляд скользил по ее нежному лицу, боясь обнаружить в нем сходство с Люсией. Хвала небесам, между матерью и дочерью не было ничего общего. Мов являла собой олицетворение чистоты и невинности. Неожиданно она открыла глаза и, увидев меня, улыбнулась.
— Я видела тебя во сне, Морис. В твоем фильме…
Я нахмурился, вспомнив, что мне тоже снился эпизод из фильма, тот самый, где я убиваю Люсию. Не желая обсуждать это странное совпадение, я спросил:
— Какие у нас планы на сегодня?
— Сначала мы оденемся и отправимся завтракать в деревню, затем накупим газет и почитаем отклики на твой фильм.
Удивительно, но в мире по-прежнему существовали и моя карьера, и газеты.
— Кстати, а у тебя есть деньги? — спросила Мов.
Я поднялся и заглянул в свой роскошный бумажник из крокодиловой кожи, подаренный Люсией. Там я обнаружил сорок франков. Немного мелочи я наскреб по карманам. У Мов не оказалось ни гроша. Для подъемных, честно говоря, маловато, но пару дней продержаться можно.
— Я должен найти работу, — заявил я.
Мов засмеялась.
— Почему ты смеешься? Ты считаешь меня ни на что не годным?
— А что ты собираешься делать?
— Не знаю… Может, удастся устроиться секретарем в какую-нибудь контору.
— Ты мечтаешь о карьере бумагомарателя, в то время как три самых известных продюсера предлагали тебе кучи денег вчера вечером.
Вы, скорее всего, не поверите, но клянусь, у меня напрочь вылетело из головы вчерашнее торжество. Я ни разу не вспомнил о нем, так как решил, что в кино для меня все закончилось, как и в отношениях с Люсией.
— Ты считаешь, что со мной подпишут контракт без твоей матери?
— Увидим. В любом случае, надо попробовать. Мы немедленно едем в «Синемажик». Я постараюсь по телефону договориться, чтобы нас принял Мованн.
Люсия очень высоко отзывалась об этом человеке.
Я не разделял оптимизма Мов, но газеты подтвердили ее правоту. Критики единодушно превозносили меня до небес. В статьях ведущих газет под заголовками «Париж открывает для себя великого актера», «Триумф вчерашнего неизвестного», «Во французском кино появилась еще одна звезда» меня ставили в один ряд с крупнейшими актерами прошлого и современности. Самых высоких оценок удостоились точность моего исполнения, правдивость, самообладание, полное патетики лицо. О режиссерском дебюте Люсии, напротив, критики отзывались весьма сдержанно, видимо, не желая ей прощать смены амплуа. Париж не любит знаменитостей, изменяющих своему делу, которое принесло им известность. Фильм был признан неплохим, но не без режиссерских промахов. Так, некоторые сцены им показались по-ребячески наивными, другие слишком надуманными или чересчур прямолинейными и т. п. Один из критиков даже назван фильм «опусом скучающей от безделья дамы». Некоторые в азарте критиканства осмелились покуситься даже на неподражаемую игру актрисы, обвиняя ее в чрезмерном кокетстве.
Я слишком хорошо знал Люсию, чтобы рассчитывать на то, что она оставит мой триумф без последствий. Эта женщина дала мне все: славу, талант, свой гений, свои деньги, вопреки своей воле, дочь… или, скорее, я все у нее отнял.
Я закончил чтение статьей, где сообщалось о моей предстоящей женитьбе, и спросил у Мов:
— Что ты об этом скажешь?
— Она должна быть вне себя от ярости. Но в любом случае ты добился настоящей славы!
— Это слава, взятая напрокат, Мов. Она целиком и полностью является ее заслугой. Они вопиюще несправедливы по отношению к твоей матери.
Мов, лучше меня знающая нравы мира кино, философски пожала плечами.
— Ситуация весьма типична для этих кругов. Они создают кумиров, печатая их имена огромными буквами на первых страницах газет, а спустя некоторое время уничтожают их на последней странице. Париж, как ты уже успел заметить, любит новых звезд, но он не выносит тех, кто задерживается надолго.
— Может быть, стоит ей позвонить?
— Как хочешь. Я, во всяком случае, не горю желанием с ней разговаривать.
Я позвонил в дом на бульваре Ланн из маленького кафе, куда мы зашли позавтракать. Трубку взял Феликс. Узнав мой голос, он тотчас же оставил куртуазный тон и заговорил с высокомерной неприязнью. Феликс, повторяю, был предан Люсии до самозабвения, для него недруги хозяйки становились его личными врагами.
— Позовите к телефону мадам, Феликс.
— Я не уверен, что она дома.
— Оставьте ваши дешевые уловки для ее ухажеров и немедленно передайте ей трубку!
Он сухо пообещал справиться. Некоторое время в трубке было тихо. Наконец послышался голос Феликса. Звучавшее в нем злорадство ничего хорошего не предвещало.
— Мадам не желает с вами говорить. Более того, она уполномочила меня сообщить, что не желает больше знать ни вас, ни мадмуазель, и предупредила, чтобы вы не пытались искать с ней встреч, ни лично, ни по телефону.
Взорвавшись, я обозвал его несчастным идиотом и повесил трубку. За наш столик я вернулся багровый от ярости.
— Она не захотела с тобой разговаривать? — спросила Мов.
— Именно.
— Я так и знала, но твой звонок тем не менее доставил ей несомненное удовольствие.
— Ты думаешь?
— Я в этом уверена. Она, скорее всего, вообразила, что мы впали в отчаяние, и теперь набивает себе цену…
Говоря это, Мов легонько гладила мой синяк на виске.
— Надо постараться ее забыть. Вот увидишь, мы сумеем излечиться от нее. Вот увидишь, когда-нибудь наступит день, и…
Она внезапно замолчала, словно испугавшись чего-то.
— И?..
— И я стану по-настоящему твоей.
Я схватил Мов за плечи и изо всех сил прижал к себе, словно защищая от всех жизненных невзгод. Если бы я мог навечно сохранить ее такой юной и свежей!..
— Ты любишь меня, Морис?
— То, что я испытываю к тебе, сильнее обычной любви, Мов. Я боготворю тебя…
Мов, сразу поскучнев, покачала головой.
— Боготворишь, но не любишь. Именно так я и думала. Я чувствовала это…
Чтобы заставить ее замолчать, я прижался ртом к ее губам, ко где-то в глубине души шевельнулась мысль о том, что она, скорее всего, права.
Мованн, продюсер, был крепким сорокалетним мужчиной с тронутыми сединой волосами и великосветскими манерами. Сразу было видно, что бизнес — его стихия, в которой он чувствовал себя как рыба в воде.
Пригласив в свой кабинет, меблированный в стиле ампир, он усадил нас в кресла, а сам устроился за столом, уставленным телефонными аппаратами. Продюсер был явно рад нашему визиту. Его самолюбию льстило, что выбор новоявленной звезды пал на него.
Мованн положил руку поверх огромной стопы газет.
— Эти месье своими комплиментами могут вас испортить, — улыбаясь, произнес он.
— Да уж…
— Заметьте, я полностью разделяю их похвальные отзывы.
— Вы очень любезны…
Продюсер смотрел на нас с умилением, как на детишек, явно не по возрасту обремененных славой.
— Зато они по-свински обошлись с госпожой Меррер, — заметил он.
— Я тоже так считаю, — горячо подхватил я. — Успех фильма — целиком ее заслуга. Если мне что-то и удалось сделать, то лишь благодаря Люсии, ее дельным советам, ее опыту.
Я чувствовал, что Мованн хотел, но не решался задать какой-то вопрос. Тонкое чутье психолога подсказывало ему, что явились мы неспроста. Наш визит выпадал из привычных рамок. Как правило, если актера, добившегося признания, заинтересовало какое-то предложение, он прежде всего присылает своего импресарио для обсуждения условий.
— Люсия Меррер знает, что вы здесь?
Мы с Мов переглянулись.
— Нет, — ответила девушка. — У нас произошла ссора, и теперь мы живем в ее загородном доме в Моншове.
— Значит, поссорились? Однако вчера…
— Это семейные дела, — оборвала его Мов с чисто женской авторитарностью.
Мованн чувствовал, что ступает на скользкую дорожку.
— Итак, мое предложение вас заинтересовало, месье Теланк?
— Да, мне бы хотелось сделать что-нибудь значительное. Говорят, вам можно довериться с закрытыми глазами, потому что у вас развито чувство прекрасного и вы честный человек.
— Не доверяйте слухам. Это плохо во всех отношениях, — произнес он, едва сдерживая улыбку, и поспешил вернуться в столь любезную его сердцу стихию бизнеса.
— С кем вы сейчас? — живо спросил продюсер.
— С Мов Меррер.
Мованн расхохотался и уточнил не без легкого раздражения:
— Я хотел бы знать, кто ваш импресарио, — Бернем, Симура?
— У меня нет импресарио…
На лице продюсера мелькнуло удивление, но он быстро овладел собой и бесстрастным тоном продолжал:
— Следовательно, вы сами будете вести свои дела?
— Да.
— Сколько же вы хотите?
Я беспомощно посмотрел на Мов. Нам и в голову не приходило, что переговоры могут принять подобный оборот.
В конце концов Мованну стало нас просто-напросто жалко. В его холодных глазах мелькнул дружелюбный огонек. Мов, как можно небрежнее пожав плечами, сказала:
— Месье Мованн, вчера в восемь часов никто не дал бы за Мориса и трех франков, но к десяти часам он стоил тех денег, которые готов был выложить самый щедрый из продюсеров.
Я мысленно поблагодарил Мов за помощь. В некотором смысле ей было с кого брать пример. Хватка Люсии, видимо, перешла к ней по наследству.
Мованн с задумчивым видом помассировал себе щеки, затем достал из ящика стола коробку с египетскими сигаретами и, закурив, снял трубку зазвонившего телефона. Звонок был из Рима. Более десяти минут, казалось, совершенно забыв о нашем присутствии, продюсер обсуждал сложные и малопонятные мне вопросы, связанные с совместным франко-итальянским производством какого-то фильма. Во время его переговоров я бросал тревожные взгляды на Мов, Она выглядела абсолютно спокойной и уверенной в себе. Еле заметным движением ресниц дёвушка дала мне понять, что не стоит волноваться.
Наконец Мованн повесил трубку.
— Извините меня… Итак, на чем мы остановились?
Прикрыв глаза рукой, он сам себе ответил:
— Ах да, я собираюсь вам сделать следующее предложение. Если сценарий вас устроит, мы подпишем контракт на три миллиона, а затем за десять миллионов вы отдадите мне права на следующий фильм. Согласны?
Я не верил своим ушам. Три миллиона! Сумасшедшие деньги! Неужели я, девятнадцатилетний балбес, стою таких денег?!
Мованн по-своему истолковал мое замешательство.
— Дорогой Теланк, вы должны знать, что второй фильм всегда является огромным испытанием для актера. Он или закрепляет достигнутый в первом фильме успех, или его уничтожает. Третьего не дано. Таким образом, мы с вами как будто бросаем монетку, не зная, что выпадет: орел или решка.
— А вы уже знаете, о чем будет фильм? — вмешалась Мов.
Вместо ответа Мованн нажал на кнопку. Тотчас же вошла секретарша, по виду трудолюбивая старая дева.
— Мадмуазель Анн-Мари, у вас есть экземпляр сценария «Лошади спят стоя»?
— Да, месье.
— Принесите-ка его сюда.
Секретарша столь же стремительно исчезла.
— Сценарий уже готов, — заявил Мованн. — Он сделан по роману одного американца. Потрясающая вещица о проблеме наследственности. Отец одного парня был казнен за убийство. У парня разыгралось воображение, и он решил, что к нему от отца перешла склонность к убийству, и он в конце концов совершает подобное преступление, и затем только узнает, что его отец был невиновен. Очень увлекательно, вы согласны?
Он говорил с такой убежденностью, что я сразу же пришел от этой истории в восторг.
— Очень хорошо, я согласен…
Мованн удивился.
— Но вы сначала прочтите сценарий!
— В этом нет необходимости. Мне очень понравился сюжет, к тому же я полностью доверяю вашему вкусу.
Моя позиция постоянно ставила опытного киношника в тупик. Он привык иметь дело с финансовыми магнатами, кинозубрами, хитроумными импресарио и осторожными прокатчиками. Но никогда ему не доводилось говорить о столь серьезных вещах с двумя несведущими детьми. Я чувствовал, что он предпочел бы иметь дело с каким-нибудь дельцом-пронырой. Общение с нами приводило его в глубокое уныние, которое можно было прочесть на его выразительном лице.
— В таким случае я подготовлю контракт на тех условиях, о которых я вам только что сказал. Вы не могли бы зайти ко мне… — он принялся листать свой блокнот, — …скажем, в конце недели, если вас устроит?
— Да, конечно, только…
— Вы предпочитаете более поздний срок?
Мне было глубоко наплевать на контракт. Все, о чем я мечтал, — это немедленно получить деньги.
Вновь вмешалась Мов:
— Скажите, месье Мованн, а нельзя ли нам сегодня получить аванс?
— Вы испытываете затруднения в деньгах? — осторожно поинтересовался продюсер.
— Дело в том, что мы не хотим одалживаться у моей матери.
— Ах, вот в чем дело…
Как только появилась секретарша со сценарием, Мованн велел ей подготовить чек на пять тысяч франков в счет контракта.
— Не кроссируйте его, пожалуйста, — попросила Мов. — У нас нет счета в банке.
Мованн поднялся и, обойдя свой стол с шеренгой телефонов, остановился передо мной.
— Мой дорогой Теланк, вы самая странная звезда из всех, кого мне доводилось знать. Не в моих правилах вмешиваться в личную жизнь нанятых мной актеров, но я позволю себе выразить сожаление по поводу вашей… гм… ссоры с Люсией Меррер. Именно теперь у вас появится в ней особенно острая нужда.
Мы оба, Мов и я, залились краской. Чувствуя, что вторгся в запретную область, продюсер поспешно сменил тему:
— Коль скоро мы пришли к соглашению, позвольте вам сообщить, что съемки начнутся весьма скоро. На эту роль планировался Алекс Дидье, но он все еще не закончил работу в фильме Лоран-Дома. Мы до сих пор не подписали с ним контракт, так как задержка составляет уже двенадцать дней.
Мованн положил руку мне на плечо.
—
Столь известное имя меня оглушило.
— Анри-Жорж!.. — зачарованно пролепетал я.
— Надеюсь, вы удовлетворены? Ну и отлично! Должен вам сказать, мой мальчик, вы явно родились под счастливой звездой!
От Мованна мы вышли, держась за руки. Мов несла сценарий, а я — чек. Оказавшись на улице, я спиной почувствовал чей-то взгляд и поднял голову. Высоко наверху, в окне, я увидел Мованна. Смущенный, я сделал жалкий жест рукой, на который тот не счел нужным ответить.
До начала съемок Анри-Жорж несколько раз приезжал к нам в Моншове. Это был низенький подвижный человечек, не способный ни минуты усидеть на месте. Казалось, он был постоянно чем-то озабочен. Эти визиты были похожи на снятие мерки портным. Мы вместе прочитали сценарий. Режиссер самым подробным образом объяснил мне суть моего героя и заверил, что я как нельзя лучше подхожу для этой роли.
В течение двух недель подготовительного периода мы ничего не слышали о Люсии. Я предпринял еще одну попытку ей дозвониться, но бдительность Феликса лишала меня всякого шанса. Видимо, актриса действительно вычеркнула нас из своей жизни. По правде говоря, я был бы этому только рад. Я ощущал себя в положении шантажируемого, который вздрагивает от каждого звонка в дверь. Думаю, именно этот страх толкал меня установить контакт с Люсией. Даже самый слабый человек предпочитает сделать шаг навстречу опасности, чем сидеть и дожидаться, когда грянет гром.
С Мов мы жили довольно странной жизнью, как два холостяка, ведущие общее хозяйство. Наша любовь окончательно стала чисто духовной. Мы даже перестали целоваться, хотя и продолжали спать в одной кровати, тесно прижавшись друг к другу, как два измученных страданиями беженца. В Париж за все это время мы ездили только три раза: для подписания контракта, на примерку костюмов и на фотопробы.
Я страшно боялся начала съемок, так как прекрасно понимал, что до сих пор все шло хорошо исключительно благодаря Люсии. Теперь же мне придется рассчитывать только на себя. В голове моей неотвязно крутились слова Мованна: «Именно теперь у вас появится в ней особенно острая нужда».
Мов легонько шлепнула меня по спине.
— Не смей так шутить, Морис.
— Какие уж тут шутки? Неужели это не написано у меня на физиономии?
Разумеется, Мов видела следы паники на моем лице — их не мог скрыть даже толстый слой грима, но не пожелала проявлять сочувствия.
— Ну и что? Это нормально. Как только ты услышишь команду «мотор», все пройдет. Тебе это отлично известно.
На меня навалилось чудовищное ощущение одиночества. Со мной его разделяла лишь тоска, которая своей когтистой лапой скребла мои внутренности.
В дверь постучал второй ассистент. Я был уже знаком с этим рыжим парнем в очках, так как мы вместе работали в том самом фильме, на съемках которого судьба свела меня с Люсией.
— Съемка начинается, месье Теланк.
— Иду!
Мов пошла со мной. Как преданная супруга, она прихватила с собой салфетку, чтобы вытирать мне пот со лба, а также бутылку виски.
— Выпей глоток перед началом. Это поможет тебе…
Как режиссер Анри-Жорж отличался исключительной четкостью. Он всегда самым тщательным образом готовил свои мизансцены, чтобы не терять попусту времени во время съемок. Когда я появился в павильоне, освещение было уже отработано на моем дублере, расположение участников съемок, их перемещения по площадке помечены мелом на полу. В фильмах Анри-Жоржа актеры чувствовали себя как в хорошо пригнанных платьях.
Предстояло снять сцену, где я в пижаме сижу в своей комнате. Приходит сосед, чтобы сообщить о намеченной на завтра казни моего отца. Он не знает, как передать эту страшную новость. Интуиция подсказывает мне, что случилось какое-то несчастье, и я выхватываю торчащую из его кармана газету.
Анри-Жорж подробно разъяснил мне, что я должен делать в начале сцены: я лежу плашмя на кровати, уткнувшись лицом в подушку. В дверь стучат. Я кричу: «Войдите!» — и вижу соседа. Некоторое время я никак не реагирую, затем замечаю его растерянную физиономию и догадываюсь о том, что случилось какое-то несчастье. Медленно встаю на колени и спрашиваю, не сводя с него глаз: «Что случилось?» Он, не отвечая, плюхается на стул. Я, спрыгнув с кровати, бросаюсь к окну и задергиваю занавески.
— Вы все поняли?
— Да, месье Анри-Жорж.
— Первое: ваши мечтания прерваны внезапным вторжением. Второе: вы чуете неладное. Третье: из боязни услышать самое страшное вы не решаетесь задать вопрос. Все на месте?
Я тайком наложил на себя крестное знамение. Мов заметила мое движение и дала понять, что душой она со мной. Никогда еще девушка не казалась мне такой хрупкой и беззащитной. Скромно сидящая в своем углу, она была далеко-далеко, словно я смотрел на нее в перевернутый бинокль.
Я занял свое место. Свет прожекторов пригвоздил меня к кровати. Ослепленный, я едва видел дверь, в которую должен был постучать сосед.
— Тихо! Идет съемка!
— Объявляй!
— «Лошади», двадцать шесть, дубль первый!
Хлопок.
— Начинайте!
Анри-Жорж прокричал последнюю команду таким тоном, каким дрессированной собаке приказывают прыгать через горящий обруч.
Я неподвижно лежал на кровати, прикрыв глаза. Раздался стук в дверь. Немного подождав, я издал сдавленно: «Войдите». Появился сосед. Эту роль исполнял Франсуа Матье, артист из «Комеди Франсэз». Довольно невзрачный на вид, он потрясающе владел актерским ремеслом, играл каждую букву произносимого текста.
— Привет!
Я, не мигая, следил за его приближением, пока у меня не закололо в глазах. Затем встал на четвереньки.
— Стоп!
С самого начала съемки я опасался этого момента, даже хотел сказать режиссеру: «Плохо ли, хорошо ли я буду играть, не останавливайте съемку. Дайте мне пообвыкнуть. Я ведь вовсе не самоуверенная звезда, а всего лишь перепуганный насмерть паренек». И вот теперь роковое слово прозвучало, знаменуя собой начало моего конца. Пока я так думал, Анри-Жорж склонился надо мной с недовольным видом.
— Нет, нет и нет!
— Что-то не так? — пролепетал я.
— Вы встаете на колени с таким видом, словно собираетесь трахнуть девчонку. Вам необходимо сыграть следующее: вы предавались мечтам, вам помешали, вы чувствуете неладное. Ощущаете тревогу, то есть постепенно превращаетесь в существо, которым полностью овладел страх. Дикий зверек, которого вспугнули. Понятно?
— Да.
— Начинаем сначала. Готовы?
Мы повторяли эту сцену восемь раз, но нужного результата так и не добились. Я совсем перестал играть. Голова наполнилась густым туманом, и из нее напрочь улетучились все указания Анри-Жоржа, касающиеся моего героя. Я уже абсолютно не представлял себе, для чего нахожусь в этой комнате, с какой целью явился ко мне Франсуа Матье. После восьмого дубля Анри-Жорж уже не кричал. Мертвенно-бледный, он холодно смотрел на меня неподвижными и круглыми, как пуговицы, глазами.
— Ступайте к себе в уборную, Теланк. Я к вам сейчас приду.
В панике я совершенно забыл о Мов и был удивлен, обнаружив ее плачущей в моей уборной. Увидев меня, она вскочила на ноги.
— Получилось?
— Нет, Мов. Я совершенно не могу играть…
— Я это поняла. Какой ужас, Морис. Ты ни на что не способен без нее.
Эта мысль была для Мов особенно невыносима. Я прислонился спиной к холодной стене и почувствовал облегчение. Вскоре, в сопровождении Мованна, явился Анри-Жорж. Они, судя по всему, уже успели обменяться мнениями по поводу меня. Оба выглядели расстроенными. Первым с унылым видом заговорил Мованн:
— В чем дело, Теланк?
— Я не знаю, месье Мованн… На съемочной площадке на меня нападает коматозное состояние, с которым я не в силах справиться.
— Откуда оно берется, это коматозное состояние? — заорал Анри-Жорж. — Вы можете объяснить?! Вы способны играть или нет?! Если нет, то какого хрена вы делаете в павильоне, мой мальчик?
Режиссер был в крайнем раздражении. Мованн даже не пытался заставить его взять себя в руки.
— Кто снимался в «Добыче», вы или ваш брат-близнец, отвечайте!
В этот момент в разговор вступила Мов. Оторвав руки от лица, она произнесла:
— Это она!
Все посмотрели на девушку. Мованн и Анри-Жорж одновременно догадались, что она имела в виду. Продюсер обратился ко мне:
— Эта правда, Теланк?
— Да, месье. Люсия Меррер умела заставить меня играть, так как она мне предварительно показывала, что я должен делать. Это великая актриса. А я лишь имитировал ее игру. Я просто попугай, без нее я не в состоянии сделать ни единого движения…
— Этого не может быть, — вновь заорал режиссер. — Если у человека есть способности имитатора, он способен и играть.
— Видимо, на практике это не всегда так. Замените меня, умоляю вас. Я вам немедленно верну аванс, месье Мованн.
Продюсер затряс головой:
— Это не выход. Вся моя реклама и продажа за рубеж построена на вашем имени!
— Плевать я хотел на его имя! — завопил Анри-Жорж. — Мне нужен настоящий актер, пусть даже его внешние данные не вполне подходят. А с таким тупицей и бездарем я не смогу сделать нормальный фильм!
— Успокойтесь, Анри-Жорж.
Режиссер не пожелал слушать никаких доводов и, взбешенный, ушел, хлопнув изо всех сил дверью. Мы еще долго слышали его нелестные возгласы по поводу меня в коридоре.
Некоторое время все молчали. Внезапно Мованн направился к двери и подозвал бутафора.
— Вызовите сюда Берже!
Берже был пресс-секретарем фильма. Я никогда еще не встречал более пронырливого и надоедливого парня, чем этот кудрявый ловкач. Если его выгоняли из дома, он, нимало не заботясь о своем достоинстве, устраивался на коврике перед дверью и затем время от времени заглядывал внутрь, чтобы осведомиться, не появилась ли в нем нужда.
Не успели мы сказать друг другу и двух слов, как в дверь просунулась каракулевая голова Берже.
— Вы хотели меня видеть, месье Мованн?
— Да. Я хочу поручить вам весьма деликатную миссию.
— Очень хорошо. Всегда готов. Как камикадзе.
Никто не отреагировал на его неуклюжую остроту.
— Отправляйтесь за Люсией Меррер. Говорите ей все что угодно, можете даже выкрасть ее, но любой ценой она должна быть здесь. Вы поняли?
— Хорошо, патрон!
Дверь захлопнулась. Я избегал встречаться глазами с Мов. В сердце у меня зародилась еще не осознанная надежда.
Я услышал ее шаги в коридоре. Эти шаги я мог бы узнать среди тысяч других. Сердце в груди бешено заколотилось, дав мне понять, насколько сильно я люблю и ненавижу эту женщину.
Несколько мгновений спустя она предстала перед нами, красивая, — впрочем, что я говорю, — восхитительная и такая спокойная, аристократичная, уверенная в себе. Две недели Люсия ждала этого момента, никогда не теряя уверенности в том, что настанет день — и к ней прибегут, умоляя спасти от катастрофы.
Бросив сумочку на туалетный столик, Люсия обменялась рукопожатиями с Мованном и долгим взглядом посмотрела на нас с Мов.
— Привет, молодежь! Что случилось?
Я не шевельнулся. Мов опустила глаза и принялась внимательно изучать носки своих туфель.
— Объясните же ей, наконец, ситуацию! — не выдержав, взорвался Мованн.
В первый раз в своей жизни он потерял над собой контроль, видимо, в полной мере ощущая все напряжение момента.
— Люсия, — пробормотал я, — дело в том, что я не могу играть без вашей помощи. Я не в состоянии сделать перед камерой ни единого жеста, если предварительно не видел его в вашем исполнении. Лучше всего мне просто отказаться от роли, но месье Мованн против…
Продюсер, заложив руки за спину, мерил шагами комнату. Одна из стальных подковок на его туфлях была плохо закреплена и при каждом шаге позвякивала, действуя мне на нервы. Люсия закурила.
— Очень печально, мой мальчик, — сказала она со вздохом, выпуская колечки дыма, — но ты, надеюсь, понимаешь, что я не буду постоянно играть твои роли.
Вмешался Мованн:
— Люсия! Мы сделали с вами четыре картины и всегда отлично ладили между собой. Теперь вы должны вызволить меня из этой переделки. Это моя личная просьба. Уже полным ходом идет рекламная кампания, построенная на имени этого малолетнего кретина, и если придется его заменить, произойдет настоящая катастрофа.
— Очень сожалею…
— Но Люсия!
Она покачала головой.
— Мой собственный фильм показал, что «трансплантация» таланта недорого стоит. Критики весьма доходчиво мне это объяснили, облив помоями. Больше я в такие игры играть не хочу. Моя карьера близится к финалу, и было бы неприятно напоследок вляпаться в очередную историю.
— В нашем случае, — вскричал Мованн, — вы абсолютно кичем не рискуете. Ваше имя даже не будет фигурировать в титрах. И при этом вам будет выплачен ваш обычный гонорар!
Люсия задумалась.
— Вы даже на это готовы?
— А что мне остается делать? Из двух зол я выбираю меньшее, — произнес Мованн и направился к двери, сказав на прощание: — Я хочу переговорить с Анри-Жоржем, а вы попробуйте пока договориться между собой. И не забудьте, что от ссоры никогда не бывает прибытка.
Как только Мованн скрылся за дверью, с лица Люсии словно упала маска. Уголки ее губ опустились, а в глазах загорелся тот безжалостный огонь, который всегда вызывал у меня трепет.
— Ну что, голубки?
Мов решила дать отпор.
— Все ясно, мама, ты победила, ты торжествуешь. Мы согласны, но избавь нас от твоего сарказма. Надо играть честно!
Люсия ударила дочь. Это даже не было пощечиной, так, легкий шлепок, но его сила тысячекратно возрастала в сочетании со взглядом, которым Люсия сопроводила свой жест.
— Мне не нужны твои никчемную советы, Мов. Как бы мы ни относились друг к другу, я остаюсь твоей матерью со всеми вытекающими отсюда последствиями и правами, которыми я не премину воспользоваться.
В этот момент взгляд Люсии упал на мою несчастную физиономию, и она разразилась презрительным смехом.
— Посмотри-ка на мордашку нашего муженька. Его можно брать голыми руками!
Актриса взъерошила мои волосы.
— Ну, ты, утопающий! Не горюй, я, так и быть, выужу тебя из воды!
Не веря своему счастью, я закрыл глаза.
— Но при одном условии, — выдержав паузу, продолжила Люсия.
Мы замерли, понимая, что актриса наверняка дорого запросит.
— Мов быстренько уберется в Англию. Я считаю, ей необходимо продолжить образование… Каникулы закончились. Пора за работу, дети мои, за работу!
У меня перехватило дыхание. Люсия, по своему обыкновению, подняла мне голову, взяв за подбородок, и заглянула в глаза.
— Солнце мое, тебе решать. Ты все-таки какой-никакой мужчина. Или ты остаешься с Мов и отправляешься мести улицы, или ты остаешься звездой!
Мов тоже подошла ко мне.
— Да, Морис, ты должен принять решение! — прошептала она.
В этот момент они обе слились для меня в одно целое, и я уже не мог решить, кого из них я люблю, а кого ненавижу.
—
Неужели я произнес эти слова?!
Никогда, наверное, я не смогу забыть сгорбленную спину Мов и ее разом потускневшие волосы, когда она молча направилась к двери.
— Мов, нет! Мов, не уходи!
Но она не обернулась на мой зов. Я остался один с Люсией. Мне хотелось плакать. Еще немного, и я бросился бы догонять девушку, но Люсии было достаточно щелкнуть пальцами, чтобы подчинить меня своей воле.
— Подай-ка мне сценарий, Морис!
Толстая тетрадь лежала рядом с ней, Люсия легко могла ее достать, стоило только протянуть руку, но актриса предпочла, чтобы это сделал я, тем самым признавая ее господство и свой окончательный выбор.
— Какую сцену вы снимаете?
Я показал ей номер плана. Она стала внимательно читать левую колонку, держа перед глазами очки. Я тем временем украдкой бросал взгляды на дверь, надеясь, что Мов вернется.
Но она не вернулась.
Прежде чем отправиться на съемочную площадку, Люсия еще раз повторила мне слова Мованна:
— От этого фильма зависит твоя карьера. Если ты не превзойдешь сам себя, не докажешь, что можешь сыграть лучше, чем в «Добыче», тебе как актеру придет конец, и никакая Люсия Меррер не сможет тебе помочь. Помни об этом…
Шатаясь, я брел по коридорам, заставленным декорациями. На съемочную площадку в сопровождении своей укротительницы возвращался не кто иной, как жалкий трус, полностью подчинившийся чужой воле и счастливый от этого.
Знающий себе цену, авторитарный Анри-Жорж, узнав, что я буду играть под руководством Люсии, пришел в негодование и стал настаивать на моей замене. Но Мованну удалось его переубедить, заверив, что подобный вариант никоим образом не умалит ни его прерогатив, ни морального удовлетворения, которое он, возможно, получит от работы над фильмом.
Мы принялись за дело. У меня исчезли все проблемы, зато Люсия оказалась в тяжелом положении. Я всего лишь имитировал ее игру, ей же приходилось вести бесконечные споры с постановщиком, которому не нравился создаваемый ею образ. Он видел моего героя иначе. В концепции Люсии, по его мнению, я выглядел слишком женственным. Актриса яростно отстаивала свое видение моего персонажа, который представлялся ей слабым человеком, порабощенным идефикс. Бесконечные споры заканчивались, как правило, победой Люсии благодаря ее спокойному упрямству. Я не думаю, что где-нибудь еще могли снимать фильм в подобных условиях. И весь этот кошмар длился целых восемь недель!
Я вновь занял свое место в доме на бульваре Ланн, обретя конуру и сахарную косточку… Вновь протоптал дорожку в спальню Люсии, где мы встречались довольно часто. После этого меня тошнило, я долго стоял под душем, словно пытался смыть грязь, хотя настоящим пятном на моей совести была вовсе не эта животная связь, а то, что я совершил по отношению к Мов. Я знал, что она уехала в Англию, как и было условлено. Она не писала. Я тоже не испытывал ни малейшего желания писать ей. Между нами все было кончено, и я мечтал лишь поскорее ее забыть, так как с этой девушкой был связан самый бесчестный поступок в моей жизни.
После сцены, происшедшей в уборной, во мне сломался какой-то стержень. Я не жил, а вел растительное существование, словно избалованная домашняя зверюшка, и при этом тайно рассчитывал, что наступит когда-нибудь день и я стану настоящим мужчиной, смирившись с участью подлеца. Для этого не так много было нужно: следовало освободиться от предрассудков и юношеских мечтаний и решительным шагом направиться дорогой, по которой идти запрещается.
Работа над фильмом, с избытком сопровождаемая криками, спорами, пустыми угрозами, в конце концов, завершилась. Анри-Жорж в необычайно короткие сроки подготовил стандартную копию. Ему предстояло отправиться на съемки нового фильма на другой конец земного шара. Естественно, он хотел, чтобы премьера «Лошадей» состоялась до его отъезда.
Просмотр был назначен на одну из сред. Дни, отделявшие меня от этого вечера, я прожил в состоянии полнейшей апатии. Ничего хорошего я не ждал, так как был убежден, что с ролью не справился и дело закончится полным провалом. Назавтра после премьеры дюжина газет разнесет меня в пух и прах, и я пополню собой ряды неудачников, пасущихся возле кафе на Елисейских Полях, рассказывая о своих сногсшибательных проектах другим таким же неудачникам.
Когда в день премьеры Люсия вошла в мою комнату, я надевал смокинг. Мне никак не удавалось застегнуть пуговицы на брюках, настолько сильно дрожали мои пальцы. Глядя на меня, она покачала головой.
— Нет, Морис, оставайся дома…
Я не понял и с ужасом посмотрел на актрису.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, что будет лучше, если ты останешься дома. Никто ведь не знает, что может произойти на этом вечере, где решается твоя судьба.
— Но если я не пойду туда, скажут, что я струсил.
— Если будет провал, то все будут заняты тем, чтобы расписать этот провал как можно подробнее и живописнее. Если же все кончится благополучно, твое отсутствие отнесут за счет чрезмерной скромности. Можешь мне поверить, я знаю эту публику.
— Я сделаю так, как вы советуете, Люсия.
Успокоившись, я убрал смокинг в шкаф. Меня вполне устраивала перспектива провести вечер дома. Ведь никто не мог поручиться, что я не рухну в обморок посреди зала «Колизей».
— Когда ты вернешься, Люсия?
— Скоро, обещаю. Только, прошу, не отвечай на телефонные звонки. Люди так недоброжелательны…
— Я буду смотреть телевизор.
— Отлично. Можешь выпить стаканчик, это придаст тебе сил и бодрости. Кстати, телевизор тебе лучше смотреть в моей комнате. Там ты будешь чувствовать себя уютнее, чем в большом зале. Я часа через три буду дома.
Люсия уехала. Я видел, как она садилась в автомобиль, за рулем которого был шофер. Она надела белое платье с точно выверенным декольте. На шее сверкало бриллиантовое колье.
Я попробовал смотреть телевизор, но ничего интересного не нашел ни по одной из программ. Репортажу с неведомого мне суперсовременного завода я предпочел убаюкивающую тишину уютной комнаты.
Не снимая обуви, я улегся на кровать поверх покрывала. Прямо передо мной в рамке висела фотография из «Добычи», на которой был запечатлен тот самый момент, когда я убиваю «свою мать».
Почему, черт побери, эта психопатка Люсия выбрала именно эту сцену? Неужели она считает ее ключевой?
Я незаметно погрузился в сон. Мне снилась Мов, бегущая по бескрайнему пшеничному полю. Ее золотистые, под цвет колосьев, волосы развевались на ветру. Огромное солнце клонилось к горизонту, временами приобретая очертания кинопрожектора.
Меня разбудил скрип двери. Открыв глаза, я увидел около кровати Люсию в белоснежном платье. Несколько мгновений я не мог сообразить, откуда она взялась, затем память ко мне вернулась. Она выглядела радостной и возбужденной. Я вскочил.
— Неужели все хорошо, Люсия?
Женщина захохотала.
— Ну конечно. Как я и предполагала, мой дорогой!
— Не может быть!
Я запрыгал от радости, теряя голову. Новость об успехе моментально опьянила меня. Я почувствовал себя счастливым и могущественным.
— Дорогая Люсия, благодарю вас, благодарю…
Она спокойно выждала, пока схлынет первая волна моего восторга, и ровным голосом произнесла:
— Необходимо сделать небольшое уточнение, Морис. Я рассчитывала на провал, и мои расчеты полностью оправдались.
У меня перехватило дыхание. Кровь прилила к голове и застучала в висках. В мозгу беспорядочно заметались обрывки мыслей.
— Что вы сказали?
— Провал, муженек, сокрушительный провал!
Люсия вновь засмеялась.
— Ах, какое у тебя идиотское лицо! Такое лицо стоит восьми недель работы! Теперь мне не жалко потраченного на тебя времени.
— Люсия, я ничего не понимаю! — в ужасе закричал я. — Объясни, что все это значит?!
— Собственно, объяснять тут нечего. Тебе прекрасно известно, что мы постоянно спорили с Анри-Жоржем по поводу твоей роли. Мне удалось настоять на своем, и результат просто ошеломляющий! Если бы ты видел, как зрительный зал покатывался от хохота в самых драматичных местах! Я сумела сделать из тебя полного придурка. Ты смешон до гротеска. Твои слезы похожи на хныканья уличной девки. Теперь тебе лучше не показываться на улице!
Люсия стояла подбоченясь, как рыночная торговка. Вечернее платье особенно подчеркивало ее вульгарную позу.
— Ха-ха, жалкий кретин, несчастный идиот! Здорово я тебя поимела! Как я с тобой разделалась!
— Люсия, я не могу в это поверить! Ты не способна на такую низость!
— Завтра из газет ты узнаешь, на что я способна!
— Но это чудовищно!
— Неужели ты полагал, что твоя подлость по отношению ко мне останется безнаказанной, что я прощу тебе все твои гнусности?! И ради такого ничтожества эта дура Мов пожертвовала собой, а теперь льет слезы в туманном Лондоне по поводу своих разбитых надежд!
Я уже не улавливал смысла произносимых ею слов. Мне было больно и плохо от одного вида ее горящих ненавистью глаз, от звуков чудовищного смеха.
Люсия направилась к туалетному столику, вытащила из ящика револьвер и швырнула его передо мной на кровать.
— Ну же, идиот! Покажи, на что ты способен! Теперь твоя очередь мстить!
Я смотрел на оружие, лежавшее на покрывале, которое еще хранило форму моего тела, не решаясь взять его в руки.
— Боишься… как всегда, боишься! Эх ты, безвольная тряпка!
Мой взгляд внезапно упал на фотографию, о которой я уже говорил. Я тотчас же вспомнил, как легко было положить указательный палец на холодный выступ гашетки, какое потрясающее ощущение я испытал, когда направил револьвер в затылок Люсии и выстрелил.
Актриса больше не смеялась. Она молча повернулась ко мне спиной и оказалась прямо перед зеркалом, восстановив, таким образом, мизансцену фильма. Как загипнотизированный, я взял револьвер и сделал несколько шагов по направлению к ней. Внезапно пришло состояние полнейшего спокойствия.
Наши взгляды встретились в зеркале. На переднем плане было ее лицо с прекрасными живыми глазами, передернутое судорогой от осознания близящегося конца, чуть поодаль нарушающая гармонию физиономия страшилища, каким меня, вероятно, завтра преподнесут газеты. Я поднял револьвер… В этот момент зазвонил телефон, уничтожив все зловещее очарование этой сцены. Я чуть было не бросил оружие и не пустился наутек, но понял, что пути назад для меня уже нет. Я приставил ствол револьвера к затылку Люсии… закрыл глаза и нажал на курок.
В фильме пистолет был гораздо тяжелее. Я отчетливо помню, что после выстрела он едва не выпал из моей судорожно сжатой руки. На сей же раз оружие едва дернулось.
Люсия покачнулась и рухнула вперед, прямо на туалетный столик, словно получила не пулю, а удар кулаком, лишивший ее равновесия. Раздался звон разбитого стекла, после чего все стихло.
Телефон продолжал трезвонить. Этот звон был единственным признаком жизни вокруг меня.
— Да.
— Она вам сказала?
— Да.
Энергия, сквозившая из трубки, придала мне сил, и я осмелился взглянуть на Люсию. Актриса лежала в странной позе, распластанная среди осколков стекла, и казалась совсем крошечной в своем залитом кровью белом платье…
Мованн продолжал что-то говорить, но, видимо, почувствовав, что я его не слушаю, закричал:
— Алло! Алло! Морис! Вы у телефона?
— Да.
— Тогда жду вас у «Максима». Поторопитесь, мы будем обмывать ваш триумф!
— Что вы сказали?
— Что слышали: триумф! О, мой дорогой, я еще не видел ничего подобного!
Уже не слушая восторженных воплей продюсера, я медленно повесил трубку. Только теперь я взглянул на лицо Люсии. Ее глаза были наполовину прикрыты. Казалось, она продолжает смеяться своим беспощадным смехом торжествующего таланта, тем самым смехом, который она, видимо, желала сохранить для вечности.
Все персонажи этой книги, а также имена, которые они носят, вымышлены. Всякое сходство с реальными лицами случайно.
Надо вдоволь натерпеться перед телефонной будкой, занятой женщиной, чтобы по-настоящему понять, до какой степени болтлив прекрасный пол.
Вот уже добрых десять минут я ждал своей очереди в этом провинциальном почтовом отделении под сочувствующим взглядом телефонистки, когда, наконец, дама окончила свою болтовню.
Поскольку телефонная кабина была с непрозрачными стеклами, я мог составить представление о ней только по ее голосу. И, не знаю почему, я ожидал, что оттуда выйдет маленькая нескладная толстушка. Но, когда она появилась, я понял, насколько нелепо представлять себе человека по его голосу.
В действительности это была женщина лет тридцати, стройная блондинка с голубыми, чуть навыкате глазами.
Живи она в Париже, она обладала бы тем, чего ей так не хватало, — чувством элегантности. Надетая на ней белая блузка, а особенно черный, английского покроя костюм, сшитый какой-нибудь старой портнихой, скрадывали в ее фигуре восемь десятых ее эффектности. Надо любить женщин так, как я, чтобы видеть, что эта под плохо сшитой одеждой имела талию с кольцо от салфетки и великолепные формы.
Я смотрел, как она удалялась, когда раздался ликующий голос телефонистки: — «Ваш Париж»…
«Мой Париж» в данном случае — это надтреснутый голос моего друга Фаржо, сопровождаемый непереносимым шорохом и треском. От телефонистки он уже знал, что это я.
— Привет, Блэз! Я ждал твоего звонка. Ну, что?
Я ответил не сразу. В кабине витал необычный запах духов, странно взволновавший меня. Я вдыхал его, прикрыв глаза. Он напоминал мне что-то неопределенно-хрупкое… Что-то туманное, из прошлого, которое не повторится никогда, что-то, от чего хотелось плакать…
Голос Фаржо трещал, как пончик в кипящем масле.
— Ну, что, отвечай! Алло! Я тебя спрашиваю…
— Нет, старина, дело не выгорело. Место уже занято.
Его удрученное молчание свидетельствовало об участии в моей судьбе. Фаржо был молодчина… Он мне ссудил денег на дорогу, сообщив об этой вакансии.
— Что ты хочешь, — утешил я его, — я же из тех парней, которые всегда опаздывают к раздаче…
Он обругал меня:
— С такими рассуждениями ты никогда ничего не добьешься, Блэз! У тебя психология побежденного. Чем больше пинков получаешь ты от жизни, тем ты довольнее. Мазохист, вот ты кто…
Я подождал, пока этот импульсивный тип выскажет все накипевшее.
— Ты считаешь, что это самый подходящий момент для психоанализа, старина?
Это заставило его сменить тон:
— Ты когда возвращаешься?
— Как можно раньше. Эта местность похожа на болото…
— У тебя еда-то есть?
— Не беспокойся, у моего желудка появились скрытые резервы.
— Ладно, я жду тебя сегодня вечером, к ужину. Не вешай нос, Блэз! Ты слышал о законе Азаиса?
— Да, это когда пополам наслаждений и неприятностей. Если это верно, так же как то, что мне тридцать лет, это значит, что я имею шанс дожить до шестидесяти.
После этого я повесил трубку, так как в ней раздался зуммер, извещавший об окончании заказанных трех минут.
Повернувшись, чтобы выйти из кабины, я почувствовал что-то под ногами. Это был бумажник из крокодиловой кожи. Я поднял его, говоря себе, что в нем может быть все, кроме денег. Судьба уже подбрасывала мне под ноги бумажники в те минуты жизни, когда найти их составляло особое удовольствие, но до сих пор все они содержали только какую-нибудь религиозную дребедень, пуговицы от штанов или ничего не стоящие иностранные марки.
Тем не менее прежде чем выйти, я сунул его в карман и пошел к телефонистке оплачивать заказ, прикидывая в уме содержимое моей находки.
Я быстро вышел с почты. Вокзал был недалеко. Поскольку он мне и был нужен, я направился прямо туда быстрым шагом. Я умышленно оттягивал удовольствие от того момента, когда обследую свою находку, давая себе несколько минут надежды. На вокзале, вместо того, чтобы купить билет, я поспешил к туалетам.
Я лихорадочно открыл бумажник и первое, что там увидел, была пачка из восьми банкнот по тысяче франков, сложенная вчетверо.
«Ну, малыш Блэз, — подумал я, — вот тебе маленькое утешение».
Я продолжил исследование. Из других отделений я вытащил удостоверение личности на имя Жермены Кастэн, куда была вклеена фотография той блондинки. На ней она была более молодой и менее красивой, чем нынче. Я смотрел на нее, плененный печальным взглядом женщины.
Кроме того, я нашел в кармашке для билетов крошечную фотографию мужчины моего возраста с крупными чертами лица. Вот и все, что было в бумажнике. Я уже хотел выбросить его в унитаз, взяв, конечно же, деньги, но вспомнил большие грустные глаза женщины…
В своей жизни я не всегда был честен, и угрызения совести никогда не мешали мне спать, однако я всегда считал себя галантным.
Я вышел, уборщик подметал пол в туалете. Я обратился к нему:
— Скажите-ка, вы знаете даму по имени Жермена Кастэн?
— На Верхней улице?
Действительно, этот адрес был на удостоверении. Я легко кивнул.
Опершись на свою метлу, уборщик ждал продолжения. Он явно скучал.
— Она… она живет одна? — спросил я после краткого колебания.
Этот вопрос его, казалось, удивил.
— Да нет — обронил он таким тоном, будто в чем-то меня упрекал. — Она замужем за похоронным бюро.
— За кем? — спросил я оторопело.
— За похоронным… Ну, за Кастэном, его директором. Вы не знаете Кастэна? Грязный тип, тот еще…
Он уронил это «еще», явно намекая на что-то. Я понял, что для этого работяги мир был полон «грязных типов».
— А как пройти на Верхнюю улицу?
— Перейдите привокзальную площадь, дальше направо по главной улице. И по ней до тех пор, пока она не пойдет в гору. Там она уже называется Верхней.
Я поблагодарил его и пошел, чувствуя за спиной подозрительный взгляд.
Когда на каучуковой фабрике мне ответили, что место, на которое я рассчитывал, уже занято, моей первой реакцией было чувство огромного облегчения. Провинция меня не манит, а угнетает.
Шагая по улочкам города, я чувствовал, будто опускаюсь в туннель, и мысль о том, что придется жить здесь, приводила меня в ужас. И только потом, оставшись без средств, без будущего, я по-настоящему пожалел о том, что появился здесь слишком поздно.
Я смаковал свою горечь, идя неспешным шагом к Верхней улице. Какой черт подтолкнул меня возвратить этот бумажник? Восемь тысяч франков были для меня удачной находкой, и в то же время они не должны подорвать бюджет этой скверно одетой дамочки. Но напрасно я рассуждал, я и сам не мог понять свое поведение. Счастливый случай соблаговолил дать мне возможность продержаться несколько дней, а я отбрасываю эту счастливую находку. И все это только для того, чтобы удивить ту женщину в скверном черном костюме? Или же…
Через некоторое время главная улица круто полезла вверх, и эмалированные дощечки на стенах известили меня, что я уже на Верхней улице.
Я увидел маленький магазинчик, дверь которого украшал, если можно так выразиться, погребальный венок, выкрашенный тусклой зеленью. Белые буквы гласили: «Похоронное бюро».
Я в нерешительности остановился… Было еще время развернуться и спокойно уйти к своему поезду.
В это время я заметил сквозь стекло выглядывающего, как из засады, невысокого мужчину, какого-то грязного и желтого, который смотрел на прохожих, как на оживших покойников, что, наверное, так и было.
«Муж», — подумал я.
Он походил на старую больную крысу. С таким сожителем той блондинке навряд ли было очень уж весело…
В мужчине было что-то злое. Это, как я сейчас понимаю, все и решило. Возможность щелкнуть по этому утиному носу, проникнуть в это логово и увидеть там милую, покорившуюся судьбе женщину стоила восьми тысяч франков.
Переходя улицу, я вспомнил о фотографии из бумажника и сказал себе, что блондинке навряд ли захочется, чтобы муж ее оттуда выудил. Я вытащил фотографию и сунул себе в карман. Потом я направился к двери, оттеснив желтого человечка внутрь магазина. Там было еще более тягостно, чем снаружи: тесно, темно, мрачно и веяло смертью. На стенах висели ленты с надписями, стояло несколько гробов, распятия из металла с бисером, мраморные надгробия и искусственные цветы. Все это странно напоминало ярмарочный тир. Я остановился, разглядывая желтого человечка. У него были седые, гладко зачесанные волосы, утиный нос с красным кончиком и быстрые глазки. Его тонкие губы сложились в гримасу, наподобие доброжелательной улыбки.
— Месье?
— Я могу поговорить с мадам Жерменой Кастэн?
Это его ошеломило. По всей вероятности, никто никогда не приходил к его жене. Я подумал, что он потребует у меня объяснений, но он спохватился и пошел к маленькой двери.
Когда он ее открыл, запах жареного мяса защекотал мне нос.
— Жермена! На секунду!
По его голосу я почувствовал, что он не очень-то нежен со своей женой. С бьющимся сердцем — Бог знает почему! — я уставился на дверь…
Она сменила свой черный костюм на набивную юбку, которая ей шла гораздо больше. Поверх был повязан маленький голубой передник размером с два носовых платка. В таком виде я находил ее в сто раз красивее.
— Этот господин хотел бы поговорить с тобой! — проворчал Кастэн.
Женщина покраснела и пугливо взглянула на меня. Я догадался, что моя персона чем-то смущала ее, и ей не удавалось определить, кто я.
— Я нашел ваш бумажник, — пробормотал я, вытаскивая его из кармана.
Она слегка побледнела.
— Боже мой! Так, значит, я его потеряла…
Торговец гробами злобно вмешался:
— Решительно, ты никогда не изменишься, бедная моя Жермена!
Он становился красноречивым…
— Как отблагодарить вас, месье? Там были деньги? — Да.
Он буквально вырвал бумажник из рук своей жены. Та побледнела еще больше. Я подумал, что я верно поступил, вытащив оттуда фото толстомордого парня. Пока что ему было лучше находиться в моем кармане, чем в бумажнике мадам Кастэн. И действительно, могильщик обыскал весь бумажник из крокодиловой кожи.
— Восемь тысяч франков, — вздохнул он. — Ну, что же, можно сказать, что вы честный человек, месье.
Этот крик, идущий из самого сердца, рассмешил меня.
— Ты могла бы поблагодарить месье! — воскликнул Кастэн.
— Спасибо, — пробормотала женщина.
Похоже, она была близка к обмороку.
— Право же, не за что, это так естественно…
— Где вы его нашли? — поинтересовался муж. Голос его был полон подозрения. Жена бросила на меня отчаянный взгляд.
«Ясно, — подумал я, — ты не хочешь, чтобы я рассказывал о телефонной кабинке, милашка».
Тотчас же я мысленно связал маленькую фотографию и телефонный звонок.
— Я не смогу вам объяснить, — ответил я, — я не знаю города. И дополнил эти слова неопределенным жестом: — Там, на улице…
Я никогда не забуду полный признательности взгляд, которым она меня наградила. Я возродил в ней вкус к жизни…
Кастэн стал настойчиво предлагать мне аперитив. Я не заставил себя долго уговаривать. Давненько я не совал свой нос в стакан со спиртным и здорово нуждался в этом.
Из магазина мы прошли узким, освещенным тусклой лампочкой коридором в столовую, такую убогую, хоть вой!
— Садитесь, прошу вас!
Вначале мне захотелось убраться отсюда. Эта столовая походила на могилу. Она была длинная, узкая. И свет проникал только через форточку, выходящую во двор. Мебель была не лучше и не хуже той, что обычно встречается в домах мелких провинциальных лавочников. Но в этих стенах, оклеенных желтоватой, цвета неизлечимой болезни бумагой, каждый предмет казался каким-то элементом похоронных украшений. Как, черт подери, женщина могла жить здесь!
Кастэн усадил меня и налил стаканчик какой-то желтушной жидкости, которую он мне представил под претенциозным названием «домашний аперитив». Это было горько и сладко одновременно, я никогда не глотал такой ужасной микстуры.
В душе я ругал себя за свою честность, а эта кладбищенская крыса славила меня за этот поступок.
— Так вы не здешний?
— Нет. Из Парижа…
— Вы работаете?
— Я хотел бы. Поэтому я и приехал в ваш город. Друг сообщил мне, что каучуковая фабрика искала коммивояжера. Я раньше уже работал в химической промышленности.
В его голосе слышался интерес, когда он спросил меня:
— Одним словом, вы сейчас без работы?
— Одним словом, да. Два года назад я оставил работу в Париже и связался с одним мошенником, который собирался организовать предприятие в Марокко. Туда ушли и те небольшие сбережения, что были у меня. Два года я томился в маленьком бюро в Касабланке. Там была жуткая жара, и я никогда не видел у нас никого, даже своего компаньона.
Я вернулся в прошлом месяце. Хотел найти работу там, но в ту пору французу в Марокко устроиться было непросто. Короче, я снова во Франции, без единого сантима, без работы. Это совсем не смешно.
— Вы женаты?
— По счастью, нет.
Это я сказал от чистого сердца, при этом живо повернулся к молодой женщине, неподвижно стоявшей у косяка двери.
— Я хочу сказать, по счастью для женщины, которая могла бы за меня выйти.
Она улыбнулась мне. Это было первый раз, и мне показалось, что луч света осветил комнату.
— Здесь у вас с работой не вышло? — спросил могильщик.
— Меня опередили.
— А вам хотелось бы работать в наших местах?
— Все равно где. Ну а здесь… Местность мне нравится. Я и сам из провинции.
Это, конечно же, было «липой», я это сказал только затем, чтобы понравиться им.
Он схватил свою проклятую бутылку с домашним аперитивом.
— Еще слезинку?
Поистине у него был профессиональный жаргон.
— Нет, право, вообще-то я не пью.
Он одобрительно поморгал.
— Вы правы. Мой папаша был алкоголиком, а за разбитые горшки платит Ашилл Кастэн. — И добавил с гордостью: — Ашилл — это я.
Наступило время прощания. Жена вернулась к плите.
— Ну, что ж, месье Кастэн, рад был познакомиться…
— Еще раз спасибо.
Мы пожали руки перед тем, как выйти за порог магазина. Его рука была сухой и холодной. Он не отпустил меня. Его пальцы были, как когти хищной птицы.
— Скажите-ка, месье…
Я вспомнил, что еще не представился.
— Блэз Деланж.
Я ожидал продолжения, но он, казалось, колебался. В его быстрых маленьких глазках читалось раздумье, что для него было непривычным.
— Вы хотите что-то сказать?
Он внимательно оглядел меня с ног до головы без всякого стеснения. Я едва сдержался, чтобы не послать его.
— А если я сделаю вам одно предложение?
— Мне?
— Вас это удивляет?
— Господи, это зависит от того, о чем пойдет речь.
Блондинка вернулась из кухни, где она добавляла воду в телячье жаркое.
— Вы уходите? — спросила она.
В ее голосе был немой укор, а большие голубые глаза казались еще более встревоженными.
— Мне надо на поезд и…
Но муж прервал меня:
— Ты знаешь, о чем я подумал, Жермена?
На самом деле он обращался ко мне, просто разговаривать с женой было для него проще. Гробовщик прочистил горло.
— Мне нужен помощник, чтобы заменять меня, так как мое здоровье оставляет желать лучшего. Поскольку месье ищет работу… Мне кажется, что…
Клянусь, я чуть не расхохотался. Это было самое необычное предложение, какое мне когда-либо делали. Я — могильщик… Я представил себя в треуголке, в туфлях с пряжками, с черной накидкой на плечах, идущим впереди похоронной процессии. Нет, это уж слишком похоже на фарс. Однако я удержался от смеха.
— Заменять вас в чем? — спросил я. — Я совершенно не знаю вашу профессию, месье Кастэн, кроме того, это не слишком веселое занятие.
— Вы ошибаетесь, оно не хуже других.
Ну вот, я его завел. Как и все люди, страдающие желудком, он был крайне чувствителен.
— Я этого не отрицаю, однако считаю, что оно требует некоторых… э-э-э… качеств, которыми я не обладаю.
— Но которые вы сможете приобрести. Конечно, речь не идет о том, чтобы вы организовывали похороны, но наше ремесло включает в себя и другие стороны, которые меня утомляют. Наша работа, видите ли, начинается с каталога… А вы, месье Деланж, боитесь мертвых?
— Страх — это не то слово. Я… Они у меня вызывают робость.
— От этой робости легко избавиться, поверьте мне. Вначале и я был, как вы… А потом привык.
Кастэн пожал плечами.
— Я знаю, профаны городят всякое о нашей профессии. Им трудно представить, что это нормальная работа. Однако я могу вас уверить, что хлеб могильщиков имеет тот же вкус, что и хлеб людей других профессий.
В это время в магазине зазвонил телефон, и он вышел. Оставшись наедине с женщиной, я вытащил из кармана фотографию и незаметно протянул ей.
— Возьмите.
Она сунула ее за вырез блузки и прошептала:
— Спасибо.
Некоторое время мы смотрели друг на друга, Жермена была из тех женщин, которых хочется видеть немного несчастными, чтобы иметь возможность их утешить.
Раздался щелчок, извещавший о конце телефонного разговора.
— Оставайтесь, — выдохнула она.
Произнесла ли она на самом деле это слово, я не знаю. Теперь я спрашиваю себя, а не почудилось ли мне?
Кастэн вернулся с удовлетворенным видом.
— Звонили по поводу клиента, — ликующе сказал он. — Безработица нам не угрожает. Конечно, пенициллин и сульфамиды у нас кое-что отнимают, но… Что вы решили?
Я чувствовал на себе взгляд его жены, не осмеливаясь посмотреть на нее.
— Можно попробовать, — вздохнул я.
Конечно, златые горы он не предлагал: двадцать тысяч франков в месяц, обед в полдень и небольшой процент с дел.
Кастэн уверял меня, что таким образом я смогу улучшить свое положение. С учетом обедов это давало заработок около пятидесяти тысяч франков.
Могильщик сказал, что с таким доходом в их городке я буду жить как принц. Он знает небольшой отель, где я смогу устроиться за сносную плату. Короче, он нахваливал мою новую жизнь тем больше, чем больше я сомневался.
— И потом, — заключил он, — в конце концов, если дело не пойдет, мы всегда сможем расстаться, не так ли?
Я согласился.
— Хорошо, вы едете в Париж за вашим чемоданом и возвращаетесь?
— Не беда, у меня есть товарищ, который сможет выслать мои вещи. Если вы позволите, я ему позвоню.
— Звоните сейчас же.
Кастэн был мил. Его жена поставила еще один прибор, пока мы ждали звонка. От вкусного запаха мяса меня аж мутило: я ел от случая к случаю, и настоящая еда искушала меня.
Меня соединили с Фаржо, и в двух словах я объяснил ему, что нашел подходящее дельце.
— В какой области? — встревожился он.
— Похоронное дело.
— Нет, серьезно…
— Серьезно. Я буду продавать гробы, старина. Ты даже не знаешь, как это здорово.
Разговаривая, я разглядывал «образцы», развешанные по стенам этого зловещего магазина. Он мне пообещал, что перешлет в этот же день мой чемодан.
Застолье было сердечным. Кастэн явно разволновался из-за моего присутствия.
— Кстати, вы умеете водить машину?
— Да, а что?
— Я подумываю о фургоне. Конечно, для самих похорон у меня кое-что есть, но не постоянно. Кроме того, возможны и другие перевозки: забрать из морга, перевезти…
Жермена Кастэн взглядом подбадривала меня. Она понимала, насколько этот разговор мне кажется варварским, и старалась смягчить его, как могла. А могла она многое… Я думаю, женщина поняла, что я согласился только из-за нее. В определенном смысле это и облегчало наши отношения, и чертовски усложняло их!
Но желанный разговор в этот день не состоялся. После обеда Кастэн потащил меня в привокзальную гостиницу, где, ссылаясь на свою дружбу с управляющим, он добился комнаты с видом на улицу за непомерную, на мой взгляд, цену.
Затем мы пошли к клиентам, звонившим утром. Это были по здешним меркам богатые люди, у них была лесопилка. Утром скончался их дед. Прежде чем переступить порог, мой «патрон» преподал мне курс практической психологии.
— Видите, Деланж, — сказал он мне, — здесь не на что рассчитывать. Увидите, это будет предпоследний класс и нищенский гроб.
— Почему вы так думаете?
— Потому что речь идет о дедушке. Вот уже десять лет, как они кормили его с ложечки и трижды в день меняли постельное белье. Если бы они могли, то выбросили бы покойника на помойку.
Он крутанул древнюю бронзовую вертушку звонка, и старая сморщенная служанка открыла нам дверь, фальшиво хныча. Она отвела нас в комнату умершего, где семья показывала покойника соседям и в двадцатый раз рассказывала о его смерти.
Сын усопшего, здоровый краснорожий детина с белыми волосами, увлек нас в столовую, он выставил три стакана на стол и вытащил старую бутылку бургундского. Пока хозяин дома искал штопор, Кастэн шепнул мне:
— Эти мерзавцы меня убивают своей выпивкой. И отказаться невозможно, это их раздражает.
— Перейдем к жестокой необходимости, — протяжно завел он.
Его постная мина вызывала у меня смех. Он заметил это и бросил яростный взгляд, затем извлек из портфеля папочку с рисунком, в которой были фотографии гробов, распятий, катафалков и других похоронных безделушек.
— Что вы выберете, месье Ришар?
Краснорожий толстяк покачал головой.
— Самое необходимое, — заявил он без обиняков. — Вы знали моего отца? Вкусы у него были простые.
Снова красноречивый взгляд Кастэна… В его глазах читалось: «Я же вам говорил…»
Я разозлился:
— Месье Ришар, — бросился я в атаку, — это как раз по вашей части… У вас есть доски, и будет достаточно сбить из них гроб. Мы же хотим помочь вам воздать последние почести вашему отцу и доказать вашим близким, что для вас он не просто надоевший старикашка!
У Кастэна перехватило дыхание. Его глазенки увеличились так, что я смог в них увидеть себя, как в дьявольском зеркале. Его правый ботинок безуспешно шаркал по полу, нащупывая мой левый, который я благоразумно сунул под ножку стула. Наш клиент выглядел как побитая собака.
— Конечно, — пробормотал он, — конечно, и я тоже говорю…
Я был в ударе, почувствовав своеобразный юмор в этом необычном ремесле.
— Ну, конечно, месье Ришар, вы говорите «самое необходимое»! Надеюсь, я вас не оскорблю, посчитав, что в этой ситуации вы исходите из соображений экономии и вы, надеюсь, не думаете, что кто-то намерен воспользоваться вашим горем. Однако посмотрим правде в глаза. Вы потеряли того, кому обязаны всем. Что подумают люди, если они увидят, что вы его хороните как попало? Вы же знаете их! Всегда готовы посплетничать, оплевать любого. Они скажут, что вы неблагодарны, или, что еще хуже для вашего дела, что у вас нет денег, чтобы выглядеть прилично.
Была задета его гордость.
— Вы правы, — заявил он. Затем обратился к Кастэну: — Он верно говорит. Мне нравятся красноречивые люди. Это ваш служащий?
— Да, — кивнул Кастэн, — он из Парижа.
Ему оставалось лишь вытащить свой каталог и сообщить цены. Торговец досками созрел. Я думаю, имей мы в нашем каталоге гроб из чистого золота, мы бы продали и его.
Выйдя на улицу, Кастэн долго не мог вымолвить ни слова. Раздраженный молчанием, я сам вызвал его на разговор:
— Ну, патрон, что вы скажете о таком начале?
Он остановился, пожал плечами и пробормотал:
— Ваши методы несколько резковаты. Но результат сногсшибательный!
— А разве это не самое главное?
— Действительно. Но другие могли бы возмутиться.
— Ну и что? Экая важность, если вы не боитесь конкуренции. Нет, месье Кастэн, клиенты любят, когда их подталкивают. Большинство людей не могут сами решиться, вот они и признательны вам, что вы делаете это за них.
Но я его не убедил до конца. Он угрюмо молчал до самого дома.
Жермена оставалась в магазине, что-то подсчитывая за стойкой. Когда она меня увидела, ее глаза просияли.
— Он великолепен! — заявил Кастэн, вешая свою шляпу с краями, загнутыми наподобие ручек гроба. — Ты знаешь толстого Ришара с лесопилки? Скуповат, не правда ли? Так вот, он его обработал в мгновение ока.
Я не ожидал такого взрыва энтузиазма.
— Оставайтесь обедать, — предложил мой хозяин.
Я старался не смотреть на его жену.
— Нет. Как договорились — только в полдень. Кроме того, я очень устал и собираюсь пораньше лечь.
Он не настаивал.
— Как хотите. Не желаете ли аванс в счет вашей зарплаты?
— Не сейчас, мы еще поговорим об этом.
— Согласен.
Я откланялся со смутным чувством вины перед женщиной. Мне казалось, что я оставляю ее среди заброшенного кладбища.
Столовая привокзальной гостиницы была неплохой, в ней витал дух детства. Это приятно контрастировало с атмосферой в магазине Кастэна. Я заказал себе домашний ужик, оказавшись за столом в компании с каким-то клерком и учителем.
Мне захотелось посидеть в одиночестве где-нибудь в тенистом уголке. Идти спать было еще рано. Я решил сходить на вокзал, чтобы купить сигарет и какие-нибудь журналы.
Стояла прекрасная весенняя ночь, с незнакомыми звездами и запахами, доносимыми слабым ветерком. С порога гостиницы я жадно вдыхал этот воздух. Ночь вливала в меня силы.
Из темноты раздался чей-то голос, звавший меня:
— Месье Блэз!
Я повернулся направо и за грудой ящиков разглядел чей-то силуэт и светлое пятно лица. Голос повторил:
— Месье Блэз…
Я направился в темноту и узнал Жермену Кастэн. Она неподвижно стояла возле гостиницы, под окном столовой. На плечи она набросила старое пальто, ее волосы были в беспорядке. Подойдя ближе, я увидел, что она плачет.
— Мадам Кастэн, — пробормотал я, — что произошло?
Вместо ответа она отошла в сторону, где росли платаны, кустарник, стояла трансформаторная будка.
За ней мы и остановились. Сердце мое забилось, мне захотелось взять ее на руки.
— Почему вы плачете?
— Я не плачу.
— Плачете.
Она провела пальцем по щеке.
— Извините, что я позвала вас по имени, я просто не помню, как ваша фамилия.
— Напротив, мне это приятно. Ответьте же, почему вы плачете?
— Потому что он меня побил.
Я не верил своим ушам.
— Он вас бьет?
— Да, и часто.
Я был в смятении. Конечно, я предполагал, что жизнь с Кастэном не сулила ничего хорошего его жене, но предположить, что он еще и бьет ее…
Я сжал кулаки.
— Грязный тип! Осмелиться поднять руку на вас… Почему он вас бьет?
Лицо ее сделалось серьезным, задумчивым. Она взяла себя в руки.
— Потому что… — выговорила она наконец, — потому что от этого ему легче, я думаю, слабые мстят за свою слабость тем, кто еще слабее, чем они сами.
Я задал ей вопрос, который терзал меня, и я не осмеливался спросить ее прямо:
— Почему, черт возьми, вы вышли замуж за этого типа? Он вам подходит, как перья кролику!
По насыпи тихо прошел поезд, астматично попыхивая. Его красные отблески осветили лицо Жермены, и я увидел, что ее взгляд стал злым.
— Почему девушки выходят замуж за стариков? В какой-то книге есть ответ. Я была молода, любила парня моего возраста. Забеременела от него. Его семья воспротивилась нашему браку, и его послали куда-то за границу. В ту пору Кастэн и подцепил меня. Он воспользовался случаем, чтобы уговорить мою мать. Она была бедная, вдовая, в отчаянии от моей ошибки. Мать так настаивала, что я согласилась. Но только не надо доверять людям, идущим на жертвы, это худшие на земле негодяи.
В ее устах слово «негодяи» приняло какое-то очень емкое значение. Оно выражало всю ее горечь и отчаяние…
Я прикоснулся рукой к ее плечу. Она резким движением высвободилась.
Чтобы скрыть свое смущение, я спросил:
— И тогда?
— Тогда ничего… Он начал с того, что отвел меня к подпольной акушерке, специализировавшейся… на преждевременных родах. Ребенка у меня не стало. Кастэн выиграл на всех досках… Он относился ко мне, как к собаке. Теперь под настроение он выдумывает любой повод, чтобы меня поколотить.
Да, поэзией в этой истории и не пахло.
Некоторое время мы молчали. Прошел еще один поезд, свет из его окон выхватывал из темноты прекрасное, грустное лицо мадам Кастэн.
— Почему вы его не бросите?
Она повернула голову. Ее волосы коснулись моего лица, и я снова удержался, чтобы не прижать ее к себе.
— Видите ли, месье Блэз…
— Вы можете называть меня просто Блэз.
— Это не принято.
— О’кей, не будем больше об этом, все ясно… Вы остались, потому что боитесь, вас устраивает ваша унылая, растительная жизнь, разве не так?
Я говорил жестко. Она отодвинулась.
— Почему вы такой злой?
— Я не злой. Мне хочется, чтобы мы имели чувство достоинства. Я считаю отвратительным, что вы позволяете себя бить!
Я подумал, что она убежит, однако женщина даже не пошевелилась. Я продолжил:
— Впрочем, как я предполагаю, вы отомстили, не так ли?
— Что вы хотите сказать?
— Я подумал о фотографии в вашем бумажнике, о телефонном разговоре, именно на почте я вас и увидел…
— Да, я знаю.
— Бели бы я вовремя не включил свои мозги, я дал бы вашему могильщику все основания для хорошей вздрючки. Не так ли?
— Действительно. Вы… вы очень умны, Блэз. Ваша деликатность…
— О, не обольщайтесь насчет моей деликатности. Ответьте лучше, у вас есть любовник? Женщина, которая идет звонить на почту, когда у нее дома есть телефон, не хочет, чтобы ее услышали…
— Вы правы, у меня есть любовник! — сказала Жермена дрожащим голосом.
— Я не упрекаю вас. Я вас полностью оправдываю.
— Спасибо! — сказала она иронично.
— Кто этот счастливый избранник?
Верите или нет, но я ревновал ее. Да, я ревновал эту женщину, которую полдня назад еще не знал.
— Все тот же, — ответила она.
Я не сразу понял.
— Все тот же… Отец моего неродившегося ребенка.
Утихнувший гнев вновь поднялся во мне.
— Когда я говорил об отсутствии достоинства, я и не думал, что у вас его вообще нет. Итак, этот тип вас бросил, он позволил вам выйти замуж за это ничтожество, он оставил вас гнить среди ваших венков, и эта свинья продолжает пользоваться вами!
— Замолчите!
На одном дыхании она продолжала:
— Вы не можете понять! Он болен… У него с детства припадки эпилепсии.
Я замолчал. Ситуация выглядела по-другому.
— Вы любовница эпилептика?
— Ну и что? Он такой же человек, как все другие, разве нет?
Она почти прокричала это рвущимся голосом. Я кивнул.
— Согласен, этот человек не хуже других. Человек, имеющий право на счастье, у него есть смягчающие обстоятельства. Но человечество ничтожно, Жермена. Нормальному мужчине досадно, когда красивая девушка отдается больному!
Теперь я говорил себе, что папаша Кастэн, должно быть, не так уж и не прав, избавившись от ребенка. В глубине души я находил ему оправдание.
Жермена продолжала что-то говорить. Я заставил себя прислушаться к ее словам.
— Он красив, я всегда его любила. Он пытался объяснить мне, что ему крупно не повезло, но мне было наплевать. Когда мне случилось присутствовать при одном из его припадков, я не испугалась. Только вот его семья распорядилась по-своему. Во время обострений ему делали успокаивающие уколы и притупили в нем волю. Ему рассказали, что я вышла замуж за очень богатого старика, ведь Кастэн богат. Морис продолжил лечение в Швейцарии. Прошли годы… Умер его отец, и он вернулся. Несколько месяцев назад я его увидела… Мы бросились друг другу в объятия… Все началось сначала.
Она умолкла. Мне было неприятно узнать все это. Я говорил себе, что завтра же смоюсь в Париж, чувствуя, что не смогу больше оставаться здесь.
— Скажите-ка, поскольку уж он вернулся, этот ваш Казанова, вы не могли бы скрыться с ним вместе?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он разорен. Его отец умер в долгах. Морис поселился в комнате служанки, под крышей. Он фотограф, живет плохо. Я… я ему помогаю.
Вот это мило! Мадам пользуется кассой похоронного бюро, чтобы подкармливать своего кавалера! Мне это не понравилось. Все трое — Морис, Жермена и Ашилл — казались мне сборищем трусов и гнусных подлецов. Да, здесь явно не хватало кислорода.
Мне стукнуло в голову:
— А почему, собственно, вы рассказываете мне все это?
— Ну, я…
— Давайте выкладывайте.
— Когда муж меня ударил, я сказала, что с меня хватит. Я убежала, чтобы… напугать его. Я так поступила впервые. Надеюсь, это его успокоит. Но я вернусь…
— А почему вы осмелились именно сегодня?
— Из-за вас. С тех пор как вы здесь, я чувствую себя более сильной. Мне кажется, что вы мой друг.
— Согласен, я ваш друг.
— Тогда я попрошу вас о другой услуге.
— Валяйте.
— Это трудно сказать…
— После ваших признаний, есть ли что-то еще, что было бы трудно мне объяснить, малышка?
— Это так. Ну так вот, завтра в Пон-де-Лэр базарный день.
— Где это?
— Пон-де-Лэр — большой поселок, недалеко отсюда. По четвергам я беру грузовик и еду за продуктами на неделю, потому что там они дешевле. Морис живет в Пон-де-Лэре.
— Ясно… Значит, вы кувыркаетесь с ним по четвергам?
Даже не слова, а мой иронический тон заставил женщину вздрогнуть.
Она повернулась и быстро скрылась в сумерках. Мгновение я ошарашенно стоял, потом бросился за ней, схватил ее за руку.
— Эй, подождите, Жермена! Когда от мужчины требуют дружбы, следует привыкнуть к его резкости. Это и отличает дружбу от любви. Если любовь — это пух, то дружба как грубое перо.
Она остановилась.
— Да, вы правы. Извините меня, нервы шалят…
— Да, и у меня не меньше.
Это ее удивило. Она посмотрела на меня.
— Почему?
— Я не знаю, заметили ли вы, но я серьезно влюбился в вас. Я тоже доверю вам кое-что, раскроюсь. Если бы я не увидел вас на почте, плакали бы ваши восемь тысяч.
Признание ее шокировало.
— Это — истинная правда, вот и все. Что я должен сделать?
— Наш спор с Ашиллом произошел из-за рынка. Он мне заявил, что смешно ехать в Пон-де-Лэр из-за ничтожной экономии. Я думаю, он о чем-то догадывается. Я стала настаивать, тогда он разозлился. Он помешает мне туда поехать.
— Так вы хотите, чтобы туда поехал я и все объяснил Морису?
— Вы догадались. Вам это не по душе?
— Не очень… Только вот подумали ли вы, что у меня есть шеф?
— Это неважно. Завтра утром вы скажете ему, что ваш чемодан не прибыл и вы должны ехать за ним в Париж. Держите, в этом конверте деньги. Возьмите себе на расходы, а остальное отдайте…
— Договорились. Где живет ваш красавчик?
— Его фамилия Тюилье, адрес: улица Мориса Лезера, 3, в Пон-де-Лэре. Вы запомните?
— Навеки. Можете рассчитывать на меня.
— Хорошо, я возвращаюсь.
— Вас проводить?
— Лучше не надо.
— Как знаете.
Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь уйти.
— Вы хотите что-то еще?
— Нет, объясните ему, что… как только я смогу… Я завтра позвоню ему.
Я покачал головой.
— О чем вы подумали?
— Я думаю, что ему чертовски повезло.
Она протянула мне руку.
— Спасибо. Спокойной ночи.
Когда Жермена ушла, у меня испортилось настроение.
Свет в отеле потух, горела только одна лампочка. Я вернулся в свою комнату. Она была маленькой, розовой, чистой и пахла поездом. Я разделся и скользнул под одеяло. Но уснул не сразу. В моей комнате все сотрясалось, когда проходил очередной поезд.
Я попытался представить сонных людей в мчащихся ночных поездах, но все они были для меня без лица и души.
На следующий день у Кастэнов ничто не говорило о вчерашней ссоре. Жермена делала уборку в столовой стиля рококо, а Ашилл готовился к похоронам папаши Ришара.
Я сказал хозяину, что мой друг не смог проникнуть в мою комнату, так как у него не было ключа, и мне надо съездить в Париж за своими вещами. Кастэн не возражал и только попросил управиться побыстрее, потому что я ему понадоблюсь завтра.
Я совершенно спокойно сел в автобус, идущий в Пон-де-Лэр.
Этот городок в точности походил на тот, из которого я только что уехал. Такая же вокзальная площадь, с такой же гостиницей, та же самая главная улица, такие же дряхлые лавчонки и такие же безмятежные люди.
Я спросил, где находится улица Мориса Лесера. И какой-то мальчуган отвел меня туда. Это была узенькая улочка с мигающим на перекрестке светофором. Я пошел по округлым камням мостовой в поисках дома номер 3.
Это был особняк с массивной дверью, наподобие тюремной. Я позвонил. Мне открыла какая-то дама. Когда я сказал, что желал бы видеть господина Мориса Тюилье, она ответила хриплым голосом, что мне надо пройти через вестибюль и подняться по лестнице. Комната парня находилась над вестибюлем, в котором, наверное, можно было бы ставить автомашины. По всей вероятности, владельцы особняка скупые или не очень состоятельные люди: чтобы добыть денег, они отдавали его внаем.
Лестница постанывала под моими шагами. Железные перила болтались и не смогли бы устоять перед напором какого-нибудь пьянчуги. Узкие ступени вели на площадку, куда выходило несколько дверей. Поднявшись, я позвал:
— Месье Тюилье!
Первая дверь открылась настежь и передо мной появился ОН… Морис был гораздо красивее, чем на фотографии. И пожалуй, красивее меня! Высокий, атлетически сложенный, в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и кедах. У него были темные горячечные глаза, пепельные, коротко остриженные волосы и окаймлявшие его рот две глубокие морщины. Тюилье стоял передо мной, как готовая укусить собака.
— Это вы меня звали?
— Да.
— Что вы хотите?
— Если вы позволите войти, мне будет удобнее объяснить вам.
Я подумал, что парень сбросит меня с лестницы, но он согласился.
— Хорошо, входите. Вы знаете, это не дворец…
— Мне все равно.
Это его успокоило. Он улыбнулся:
— Я вас никогда не видел.
— Я тоже, но всему есть начало, не так ли?
— Кто вы?
— Сотрудник Ашилла Кастэна, вы знаете его?
Морис насторожился. Его верхняя губа зло дернулась, и он снова стал похож на злую собаку.
Жилье было под стать хозяину. Волосяной матрас, лежавший прямо на полу, был накрыт большой квадратной кашемировой шалью. Красивый стол, комод в стиле Людовика XIV, несколько стульев и туалетный столик со сложенными на нем фотоматериалами. Стены были увешаны фотографиями. Свет в комнату проникал только через застекленную дверь. Здесь было сумрачно, и это особенно подходило фотографу.
Тюилье разглядывал меня, уперев руки в бока. Глаза у него были с красными прожилками.
— Сотрудник Ашилла Кастэна, иначе говоря — помощник могильщика… И вместо того, чтобы закапывать жмуриков, вы шпионите за мной?
Я удержался от желания врезать по его милой мордашке.
— Если и шпионю, то по просьбе мадам Кастэн…
Я вытащил конверт, который передала мне Жермена, и бросил на стол.
— Ее муженек помешал ей приехать сегодня к вам заняться любовью. Я надеюсь, вы извините ее.
В глазах парня я прочитал глубокую тоску. Должно быть, он ждал ее, поэтому и встретил меня так резко. Морис заикнулся:
— А? Как это?
— Я же говорю вам, вчера в их доме была баталия по поводу Пон-де-Лэра. Кастэн не хочет, чтобы его жена сюда ездила, может быть, ему кто-то нашептал… У нее не было другого способа, чтобы вас предупредить, усекаете?
Тюилье уставился на конверт:
— А это что такое?
Он знал, это было видно по его взгляду, но хотел удостовериться, знаю ли я.
Этот тип мне не нравился. Может быть, он и был болен, во всяком случае, я убедился, что с ним что-то не так… Жермена, как влюбленная женщина, хотела видеть в нем только самое лучшее, что ждут от мужчины, пусть даже на самом деле он был полным ничтожеством.
— Это, — игриво обронил я, — ваше содержание на неделю.
Он вздернулся, рассчитывая напугать меня. Но я был наготове. Если он сделает хоть какой-нибудь враждебный жест, я первый врежу ему по башке!
— Я говорю, это вам на пропитание. Ну, вроде поминального пирожка. Налог, взятый вашей мадам с покойничков Кастэна.
Он взял конверт, открыл его и вытащил четыре тысячи франков. Гримаса отвращения изогнула его подвижную верхнюю губу.
— Не густо, а? Вам бы лучше обслуживать какую-нибудь богатую вдовушку на Лазурном берегу… Жермена старается, как может, но с ее жадиной-могильщиком далеко не уедешь.
— Убирайтесь! — заорал Тюилье.
— С удовольствием!
Я уже вышел на лестницу, когда он меня окликнул:
— Эй!
Я повернулся.
— Вы мне или вашей собаке?
— Послушайте-ка…
Я заколебался, но все же вернулся в комнату. Там плавал неприятный запах гипосульфита. Вначале я не уловил его.
— Что?
— Вы давно работаете у Кастэна? Она мне ничего о вас не рассказывала.
— Со вчерашнего дня.
Он решил, что я смеюсь.
— Со вчерашнего?
— Да. Вас поражает, что Жермена уже доверяет мне свои альковные тайны? Моя физиономия внушает доверие женщинам, но я этим не злоупотребляю.
— Ваши шпильки меня не колют.
— Я в этом не сомневаюсь. У парней вашего пошиба толстая шкура.
— Вы закончите, наконец? Разве я вас оскорбляю?
— Доверенных лиц своих любовниц не оскорбляют.
Тюилье побледнел от гнева.
— Мне плевать на то, что вы обо мне думаете, я на вас…
И тогда я сделал пару шагов вперед и влепил ему оплеуху. Он поднял руку к левой щеке, вмиг покрасневшей. После этого нам уже больше нечего было сказать друг другу. Я ушел. Но, когда я проходил по вестибюлю, то услышал ужасный шум из его комнаты. Появилась та дама, что открывала мне дверь. Она прислушалась.
— У него опять припадок, — вздохнула она, — они у него все чаще и чаще. Я советовала ему сходить к врачу, но он сказал, что я лгунья, и послал меня подальше. Ну а потом он ничего не помнит…
Женщина ушла к себе, пожав плечами.
Я же, прыгая через ступеньки, взлетел по лестнице и застыл в дверях. По правде говоря, зрелище было малоприятным.
Морис изогнулся на полу, дергаясь, как одержимый. Его глаза закатились. На губах появилась пена. Он царапал пол скрюченными пальцами, не издавая ни звука.
Однако я не чувствовал никакой жалости.
«И этого типа она любит!» — подумал я.
Я перешагнул через Мориса и подошел к столику с фотопринадлежностями. У меня родилась коварная мысль. На мраморной столешнице перед ванночками с химикалиями лежал фотоаппарат «Роллейфлекс» со вспышкой. Через окуляр я посмотрел, есть ли пленка. При нажатии на кнопку спуска в окошечке зажглась цифра «4».
Я установил выдержку, включил батарейку вспышки и трижды заснял парня в конвульсиях.
Если он обзывал свою домохозяйку лгуньей, когда она говорила о его припадках, то он получит хорошее доказательство ее искренности.
Я положил аппарат на столик. Тюилье стало получше. Он уже не дергал ногами и молча лежал на полу. Слюна застыла в уголках его губ. Из носа текло, лицо было запачкано пылью.
Я тронул его носком ботинка:
— Ну что, Дон Жуан, как дела?
Я чувствовал себя жестоким. Он невидяще взглянул на меня. Я обошел его, как кучу вонючего мусора, и пошел вдохнуть сладковатый воздух провинции. Честное слово, я в нем здорово нуждался!
Чтобы придать своему отсутствию более правдоподобный вид, я не мог вернуться к Кастэнам раньше намеченного времени. Я проболтался в Пон-де-Лэре весь день, пообедал в сельской харчевне на берегу канала, читал газеты, которые меня совсем не интересовали. Жермена возложила на меня грязную работенку, и я на нее был в обиде. Меня забавляла мысль о том, какую рожу скорчит Тюилье, когда проявит свои фотографии. Увидев их, он не поверит своим глазам. Это будет хорошей встряской для него. Меня удивляла собственная жестокость, ведь я был добрым парнем.
Но из-за Жермены я закусил удила: я не мог допустить es связи с Морисом.
Этот пустой день казался мне бесконечным, и я был по-настоящему счастлив вернуться в свою обитель. Привокзальная гостиница показалась мне тихой пристанью. У меня больше не было желания бросить все: ситуация становилась пикантной.
Назавтра с раннего утра я пошел за своими чемоданами на вокзал. Они прибыли накануне. Затем я сменил одежду, потому что мое белье начинало пованивать. В костюме цвета морской волны, в белоснежной сорочке с черным галстуком я заявился к Кастэнам.
Магазин еще был закрыт, и я постучал в деревянные ставни. Легкий на ногу Ашилл, одетый в куртку из легкой бумазеи, в роскошных тапочках, отороченных мехом, появился в дверях.
— Вы? — воскликнул он.
— Надеюсь, не слишком рано?
— Не беда! Выпьете кофе со мной?
Я вошел в этот отвратительный магазинчик, где пахло смертью. Мы прошли в столовую. Жермена расставляла посуду для завтрака. Ее волосы были завязаны лентой, на ней был просторный красный пеньюар. Я уставился на нее, и горячая волна обожгла мне тело. Она тоже посмотрела на меня.
— Удачно съездили? — спросил Кастэн.
— Прекрасно, да и быстро.
Он противно хихикнул:
— Вы не знаете?
— Что?
Немного стесняясь, он жеманно выдавил:
— Я вбил себе в голову, что вы не вернетесь.
— С чего вы взяли?
— Так уж… Мне показалось, что работа вам не понравилась. Конечно, на первый взгляд она не очень… Но вы увидите, к этому быстро привыкаешь. Когда занимаешься делом добросовестно, его начинаешь любить.
Кастэн меня умилял. Я чувствовал, что нужен ему. Я производил на него впечатление своими манерами и прекрасно сидящим костюмом.
— Ну, вот он, я… Готов к чему угодно. Кстати, есть новопреставившиеся на нашей родине?
— Да, жена мясника. Мы сейчас проведем опыт.
— Какой опыт?
— Вы пойдете туда один. Кроме того, я с утра занят Ришаром.
Он повернулся к Жермене:
— Сделай милость, оденься. Я ухожу через десять минут и не хочу, чтобы тебя видели в магазине в красном пеньюаре.
Она кивнула:
— Хорошо, я сейчас оденусь.
— Деланж, вы не могли бы подождать, пока моя жена будет готова? На письменном столе я оставил вам адрес мясника, это в ста метрах отсюда.
Он проглотил свой кофе, пока я спокойно намазывал маслом гренки. Я таял от мысли, что останусь один с Жерменой, чего я никак не ожидал. Она тоже казалась довольной, но по другим причинам. Женщина рассчитывала, что я дам ей детальный отчет о своей «командировке». Хотя ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я видел по дрожанию ее пальцев, что она сгорала от нетерпения. Я избегал ее взгляда, пока Кастэн готовился к работе.
Когда он вышел из своей комнаты, облаченный в черную форму, с нахлобученной треуголкой, я покатился со смеху. Он походил на какого-то персонажа Уолта Диснея. Ряженый гном…
— Вы смеетесь надо мной?
— Мне смешно видеть вас таким вырядившимся. Вы себя не находите, как это сказать, забавным, что ли?
— Вовсе нет.
— Что за маскарад эти похороны. Они стирают всю серьезность самой смерти. Мне кажется, что во всех странах люди только из чувства самозащиты превратили эту церемонию в спектакль. Они придают слишком большое значение театральности.
Моя язвительность шокировала супругов. Они с тревогой переглянулись.
— Да вы анархист! — взревел Кастэн.
— Я объективен. Не будете же вы утверждать, что верите в эту смешную помпезность, которую вы называете похоронами? Посмотритесь-ка в зеркало! Вы нарядились, как на маскарад!
Он пожал плечами:
— Ох уж эти парижане…
Надо было его успокоить!
— Во всяком случае, не буду подшучивать над клиентами. Кстати, этот мясник, он из каких?
— О, этот из богатеньких!
— Значит, побольше шума?
— Если вы сможете победить его прижимистость, то да. Я оставлю вам наши расценки, просмотрите их, прежде чем туда отправляться.
С этим хозяин и ушел.
Он явно мне доверял, оставляя наедине с полуодетой женой. В душе Кастэн был простым человеком. Я доказал ему свою честность, и он полностью уверовал в меня.
Когда дверь магазина закрылась, Жермена пошла проверить, далеко ли ушел ее муж. Потом она вернулась в столовую. Я заканчивал завтрак. Вытерев губы, я поднялся.
— Невтерпеж?
— Я не смогла вчера ему позвонить.
— А когда Кастэн уходит?
— Когда он уходит, я остаюсь в магазине и не могу сходить на почту.
— Но у вас же здесь телефон.
— Это так, но на междугородные переговоры приходят счета, а муж их проверяет.
— Ясненько…
— Ну, так что там?
Ее нетерпение меня раздражало.
— А ничего! Видел я эту пташку. Он был недоволен. Я его сильно разочаровал. Ведь он готовился к любовной встрече. И деньжат он ждал побольше. Четыре тысячи монет, это похоже на чаевые, вы не находите?
Я думал, что Жермена сконфузится, но она принялась оправдываться:
— Я не могла больше, вы это ему объяснили?
Это было уже слишком.
— Скажите-ка, мадам Кастэн, вы, случаем, не дура? Я вас сразу предупреждаю: меня интересуют красивые женщины, но только если они не полные дуры!
Она была шокирована.
— Вы отдаете себе отчет, что в вашем возрасте вы играете роль сумасшедшей старухи? По традиции, женщины, содержащие хахалей, должны быть дамами богатыми, старыми и праздными. Или шлюхами… Вы, однако, не подходите ни под одну из этих категорий.
Жермена была слишком оскорблена, чтобы ответить.
— Вчера, по вашей милости, я провел день самым дурацким образом. Как только подумаю, какую роль вы во всем этом играете, меня душит злоба. Хотите правду? Так вот, ваш могильщик сто раз прав, когда колошматит вас, вы из тех девок, которых надо обтесывать!
— Убирайтесь! — закричала женщина, показывая на дверь. Должно быть, подобное она видела в каком-то скверном кино.
— Если я уйду, вы же первая об этом пожалеете. Вам ведь нужен порученец, крошка! Поверьте, вам не стоит меня гнать.
Я взял ее за плечи и встряхнул:
— Вы меня слышите, идиотка вы этакая? Хватит! Шикарный у вас фраер, ничего не скажешь. Видел я его в припадке…
— У него был припадок?
— Да еще какой! Но успокойтесь, он из него выкарабкался.
Жермена побледнела. Лицо у нее стало каким-то отупевшим. Наконец она подняла на меня свои большие голубые глаза, так меня трогавшие.
— За что вы его ненавидите?
Я пожал плечами:
— Можно ли ненавидеть то, что презираешь?
— Вы сильный человек?
— Я самый обыкновенный. А эта сволочь Морис — вообще никто. И я его считаю ничтожеством!
— Вы его презираете потому, что он болен!
— Боже мой, вот уж нет. Но я не понимаю его подлого и трусливого поведения. Себя он считает личностью, надеясь вас обдурить и поживиться за счет бедняги Кастэна. До этого он обрюхатил вас и бросил, обрадованный тем, что папочка с мамочкой его прикрыли. И, несмотря на все это, теперь он пользуется вашей любовью и кошельком! Слушайте-ка, Жермена, я больше не хочу слышать об этом мерзавце! И случись мне еще раз его увидеть, я расквашу ему морду, ясно?
— Не бойтесь, я не попрошу вас больше ни о чем! И запрещаю вам о нем говорить!
У нее был вид глубоко оскорбленной дамы. Я подтолкнул ее к зеркалу, висевшему над буфетом.
— Взгляните-ка на себя, Жермена! Вы же красивы! Вам не хватает только хорошей прически у приличного парикмахера, чтобы выглядеть потрясающе. А вы, вместо того чтобы пользоваться вашей молодостью и красотой, гниете в этой крысиной норе. Вы чахнете в этом магазине, в этом мертвом городе. Ваше сокровенное желание — урвать на котлетах сотню франков, чтобы эта… задница могла прозябать. Вот это мне больше всего неприятно. И очень скоро ваше тело станет таким же, как ваша жизнь, и тогда вы никому не будете интересны.
Я отпустил ее и пошел в магазин почитать похоронные расценки. Фотографии гробов навевали скуку… И это дерьмо я должен буду кому-то навязывать…
Что-то заставило меня насторожиться. Легкий шум доносился из спальни. Звук приглушенных рыданий. Я поднялся и, поколебавшись, пошел туда. Жермена лежала на кровати и плакала, спрятав лицо.
В своем горе она была прекрасна. Пеньюар сбился, когда она упала на кровать, и обнажил великолепную ногу и крепкое бедро. Мне казалось, я чувствовал его тепло и бархатистость. Всколыхнувшаяся жалость толкнула меня к ней. Это было уже серьезно: я ее любил. И я хотел ее…
Я встал на колени и погладил ее пепельные волосы. Она дернулась и сбросила мою руку.
— Оставьте меня!
— Жермена, я знаю, что огорчил вас, но так было надо. Я должен был открыть вам глаза. И я должен вам сказать: я люблю вас. Со мной это не впервые, конечно, но так сильно никогда… И никогда так быстро… Для вас я готов на все.
Глупо это говорить, но это сильнее меня, я не могу сдержаться.
Женщина не шевелилась. Я наклонился и поцеловал ее припухшие от слез губы. Она не оттолкнула меня, но и не ответила на мой поцелуй.
Я вышел из комнаты, унося на губах вкус ее печали. После этого я пошел продавать мяснику уютненький гроб, обитый шелком.
Два дня прошли без происшествий. Я втягивался в мой новый быт, продавая всякую похоронную дребедень, даже помогал укладывать умерших в гроб и сопровождал их в церковь в старом катафалке папаши Кастэна. Я убеждал себя, что эта работа не для меня и я не должен расслабляться от провинциальной жизни. Но прожитые годы были нелегки, и мне было приятно плыть в томительной легкости весенних дней.
Провинция как опиум. Воздух здесь сладок, и жизнь не так суматошна, как в Париже. Она медлительна, тяжеловесна и более значительна.
Могильщик был доволен мной. Я продавал все по первому классу.
Да, это были два дня пустых, и легких. Обедал в столовой шефа. Жермена хорошо готовила, и мне доставляло удовольствие поглощать ее блюда и смотреть на нее.
С тех пор как я поцеловал ее, она почти не разговаривала со мной. Я видел, что женщина раздосадована происшедшей между нами сценой. Ее гордость бунтовала, и ее терзали угрызения совести из-за Мориса.
Что касается Кастэна, он все больше лез мне в душу, бурно и красноречиво суля златые горы. Если верить ему, то я и был зачат и рожден на свет, чтобы продавать гробы. В общем-то он был неплохой парень. У него был скверный характер, как у всех желудочников, и он презирал свою жену, на которой женился при таких особых обстоятельствах. Но жить с ним было можно, мне во всяком случае.
Но на третий день разразилась драма. Мы только что отвезли очередного покойника в часовню для отпевания и возвращались в магазин. Кастэн рассказывал мне о своей военной службе, что, кажется, умиляло его. Мимо прошел единственный в городишке продавец газет. Кастэн купил вечернюю газету, выходившую трижды в неделю. Как и все обитатели маленьких городков, он был очень привязан к своей газете. Он остановился, чтобы прочитать заголовки на первой странице. Я воспользовался этим, чтобы прикурить сигарету. Выдохнув голубоватый клуб дыма, я заметил сквозь него, как Кастэн побледнел. Он стоял молчаливый, неподвижный, с приоткрытым от удивления ртом.
— Что-то случилось? — обеспокоился я.
Он не ответил. Мне показалось даже, что мой вопрос до него не дошел. Кастэн пошел, как-то спотыкаясь. Я еще раньше заметил, что, когда он расстроен, у него появляется нервный тик, который сотрясает его голову, как у игрушек на шарнирах. Сейчас это выглядело ужасно, как будто он кивал кому-то.
Я захотел посмотреть первую страницу газеты, которая так взволновала могильщика, но он зажал ее в руке. Мне оставалось только идти за ним, точнее, почти бежать.
Наконец, Верхняя улица, магазин. Кастэн ворвался в дом и срывающимся голосом позвал:
— Жермена!
В этот вечер, я хорошо это запомнил, она впервые надела голубое платье с серыми и желтыми цветочками, но такое же унылое, как и остальные.
— А, вот и вы, — сказала женщина.
Но вскоре улыбка исчезла с ее лица.
— Теперь я знаю, почему ты так любила ездить в Пон-де-Лэр!
Страх вспыхнул в глазах Жермены, она тотчас же выдала себя, попятившись назад.
— Значит, — настаивал Кастэн, — он снова появился?
— Но…
Он хлестнул жену по щеке. Я подскочил и схватил его за руку.
— Ну нет, — воскликнул я, — только не это.
Кастэн вырвался, не обратив, казалось, внимания на меня, и потряс газетой.
— Ты ездила туда на рынок, чтобы навестить его? Признавайся!
Жермена не ответила, но ее молчание стоило любых слов.
— Сволочь! Сука! Шлюха!
Я чувствовал, что вот-вот сорвусь от гнева, однако говорил себе, что обманутый муж все же имеет право на подобную реакцию. Я сжимал кулаки, успокаивая себя. Одно меня удивляло: как эта местная газетенка могла узнать об этой ситуации?
— Признавайся! — надрывался могильщик. — Признавайся же, дрянь, что ты ездила к нему, к этому проходимцу. Признавайся, или хуже будет.
Признание готово было сорваться с губ его жены. Сжигаемый каким-то мазохистским жаром, он ждал этого признания, от которого ему будет хуже, которое поразит его прямо в сердце, уязвит его гордость…
— Ты должна в этом сознаться, говори! Ты должна признать, что опять спала с ним. Я хочу, чтобы ты сказала это…
Потрясенная, потерянная от страха женщина кивнула. Она, казалось, находилась в какой-то прострации, близкой к обмороку.
— Да, Ашилл, я виделась с ним…
У него вырвался короткий стон, а руки безвольно упали.
— Так это правда? — пробормотал он.
Жермена снова кивнула, ощущая опасность, витавшую вокруг нее.
Смятая газета упала из рук Кастэна. Он нагнулся с усталым вздохом и, подняв ее с натугой, будто она весила десятки килограммов, развернул.
— Ладно, — пробормотал он неожиданно тихо, — ладно уж, смотри: он умер!
Я был ошарашен, уж поверьте мне. Новость так долбанула меня по чердаку, что мои мысли забегали одна за другой, как лошади в манеже.
— Умер? — выдохнула Жермена.
Кастэну хотелось заорать, но крик застрял у него в глотке. Он хрипло выдавил:
— Да, умер! Он покончил с собой, слышишь? Ты ему осточертела… Он убрался. На этот раз навсегда! Ты его никогда не увидишь! Никогда! Ах, как это здорово, как хорошо!
Мне показалось, что он сошел с ума… Жермена взяла у него из рук газету, он не пытался ей помешать… Я подошел к женщине и прочитал на первом странице:
«В Пон-де-Лэре отчаявшийся человек покончил счеты с жизнью. Молодой фотограф, принадлежавший к одному из старинных семейств нашего края, Морис Тюилье, был обнаружен домовладелицей сегодня утром в луже крови; несчастный, страдавший неизлечимой болезнью, принял смерть, перерезав себе вены на запястьях. Возле тела нашли обрывки фотографий, возможно, бедняга перед смертью уничтожил какие-то документы».
Последний абзац обдал меня холодом. Получалось, что я убил человека. Конечно же, это я толкнул Тюилье на самоубийство, нажав на кнопку его фотоаппарата. Я понимал, что произошло. Когда он проявил пленку, которую я нащелкал, к нему опять вернулась болезнь. Обескураженный, разочарованный правдой, которая ему открылась, он предпочел покончить с жизнью раз и навсегда. Это смелость слабаков. Когда они получают от жизни достаточно пощечин, они уходят. Морис ушел потому, что понял: в этом мире ему нет места. И я раскрыл ему эту грязную истину.
Гордиться мне было нечем. И тем не менее такой исход показался мне нормальным. Мы живем в жестоком мире, где тряпкам, вроде Мориса, нет места.
На Кастэна было жалко смотреть. Его подергивающиеся, как у разъяренной собаки, губы обнажали зубы. Жермена дрожала. По ее щекам сбегали крупные слезы… Установившаяся тишина была непереносима. Мне хотелось сказать что-нибудь, чтобы ее нарушить, но на ум ничего не шло. В голове была пустота.
Первым опомнился Кастэн. Он поднял глаза на жену и двинулся к ней, расставив руки.
Он хлестал ее по щекам, осыпал ударами, бил ногами… Как будто сошел с ума. Когда я решил вмешаться, лицо Жермены было в крови. Я схватил Кастэна за руку и резко ткнул его в скулу. Он отшатнулся и, пьяный от ярости, с мертвенным взглядом, прорычал:
— За что?
Но получив серию прямых ударов, упал.
— Я не могу переносить, когда бьют женщину, Кастэн. Какой бы ни была ее вина, вы не имеете права ее бить. Это недостойно мужчины.
Он поднялся на колени. Скула его набухла, а левый глаз вздулся, как воздушный шарик.
— Что вы вмешиваетесь? — проскрежетал могильщик. — Убирайтесь отсюда! Я не хочу больше вас видеть… Исчезните… Слышите меня?
Он открыл бумажник, вытащил оттуда купюру в пять тысяч франков и швырнул ее мне в лицо.
— Сейчас же убирайтесь! Сейчас же, или я вызову полицию…
Я отшвырнул деньги.
— Согласен, месье Катафалк, с меня хватит… Достаточно я на вас нагляделся, на вас и на ваших жмуриков.
Я повернулся к Жермене:
— Вы, конечно, останетесь с этим индюком?
Она указала на дверь:
— Уходите, так будет лучше. Вас это не касается, он прав.
Боже мой, как эта маленькая провинциалочка могла быть жестокой!
Я пожал плечами. На душе было скверно… Скверно от тоски и жалости.
— Паршиво все же быть мужчиной, — вздохнул я. И ушел.
Ночь почти наступила. Люди спешили по домам, о чем-то болтая. Если что и есть в провинции, так это неспешная жизнь.
Я направился к привокзальной гостинице с горящей головой и гудящими от ударов кулаками.
Поднявшись в свою комнату, чтобы собрать чемодан, я подумал о деньгах. У меня оставалось менее пятисот монет, этого не хватало даже на оплату гостиницы и обратный билет. Надо было звонить моему другу Фаржо, чтобы расколоть его на десять тысяч франков. И даже если он вышлет их телеграфом, получу я их не раньше послезавтра. Вздыхая, я растянулся на кровати, ожидая прихода сна.
В сумерках я видел лицо Тюилье, покрытое пеной. В памяти оживали его глаза, его вздернутая губа…
Для него все было кончено. Он, наконец, понял, что выбыл из игры. Я ему почти завидовал.
Потом я подумал о Жермене, которая останется со своим маленьким ненавистным могильщиком. Для нее это был конец… Больше никакой романтики, никаких мечтаний, все рассыпалось в прах. В конце концов она сама этого захотела. На что мне оставалось надеяться?
Не стоит пытаться менять судьбу других людей. Каждый тащится со своей ношей по проторенной дороге.
— А, наплевать! — вздохнул я.
Кастэн будет продолжать ее бить. И даже чаще, потому что теперь на это у него есть все права.
Она все так же будет страдать и терпеть… Будет чахнуть и умирать, как растение с подрубленными корнями.
Это было печально, но что я мог сделать? Жермена мне сама сказала, что все это меня не касается. Это было чужое грязное белье.
Сквозь занавески я заметил слабый свет газового светильника на площади. В ночной тьме его зеленоватое пламя трепетало, как крылья бабочки.
В мою дверь тихо постучали. Мне казалось, что я вижу какой-то неприятный и тяжелый сон. Я приподнялся…
— Входите!
Я ожидал увидеть служанку отеля, собирающую постояльцев на ужин. Но вместо нее вошел Кастэн.
На скуле у него был наклеен пластырь, а глаз едва открывался.
Он был серьезный, торжественный и какой-то сконфуженный. Темнота сбивала его с толку. Я же видел его прекрасно, благодаря свету, шедшему из коридора.
— Выключатель слева, — уведомил я.
Он включил свет, потом закрыл дверь и улыбнулся мне.
— Что вам здесь надо? — грубо спросил я.
— Вы отличный парень, Деланж…
— Чепуха, оставьте меня в покое!
— Я знаю, что говорю. Вы отличный парень, и я нисколько не сержусь на вас за тот урок, что вы мне преподали. Но, Боже, как вы больно бьете!
Что ему надо от меня? Его здоровый глаз хитро поблескивал.
— Спасибо, что отпустили мне грехи, теперь нам не о чем больше говорить!
Кастэн бесцеремонно уселся на край кровати.
— Есть о чем… Мне много чего надо вам сказать. Вы видели неприятную, тягостную сцену…
— Скажите лучше, отвратительную, мне больше по душе точные названия!
— Да, отвратительную. Но надо знать, что за всем этим кроется…
Я уселся на постели, спиной упершись в подушку.
— Не нужно откровений, Кастэн!
— И все же я хочу вам сказать, что если мое поведение и трудно извинить, то, по крайней мере, его легко объяснить…
— Тогда валяйте, это облегчит вашу совесть!
— Не злитесь, послушайте меня!
Ему необходимо было выговориться, как путнику в Сахаре напиться воды. Окажу эту услугу. В конце концов, он был довольно любезен со мной, и я дал ему возможность излить душу. Да и, естественно, я имел право услышать ту историю, что рассказывала Жермена, в его изложении. Себе он приготовил недурную роль. Он был человек большого сердца… Влюбленный, полный самоотверженности, провидец, тот, кто раздвигает ветви, облегчая путь другим…
Из всего этого следовало одно: он любил свою жену и поэтому имел право на мою симпатию, как, впрочем, и на мою ревность.
Когда Кастэн закончил ворошить грязное белье, установилась долгая тишина.
— Вот, — вздохнул он, видя, что я не пытаюсь его прервать, — что вы думаете о моей ситуации?
— Я думаю, что ситуация у вас та же самая, что и у вашей жены. Вы травите себя из-за пустяка… Сколько вам лет, Кастэн?
— Пятьдесят два.
— А ей?
— Двадцать восемь…
— Вы можете посчитать и убедитесь, что могли бы быть ее отцом, вместо того чтобы все обострять, лучше быть на высоте своего жизненного опыта…
— Но я люблю ее!
— Вот именно! Рассмотрим факты: вашу жену еще девушкой соблазнил ровесник. Это нормально, не так ли?
— Да.
— Отлично. Вы проявили великодушие, женившись на ней, но вам-то это, по крайней мере, позволило подцепить девушку, которую, если рассудить, вы никогда бы не заполучили… Вы же, вместо того чтобы холить и лелеять ее, относились к ней как к служанке, и после всего этого удивляетесь, узнав, что она опять вернулась к ошибкам своей юности? Старина, если хотите знать мое мнение, то вы получили то, что заслужили!
— Вот как?
— Сейчас, на вашем месте, я бы воспользовался этой историей, чтобы начать все по-другому. Я бы ласкал ее, стал бы ей другом, вы понимаете, что я хочу сказать?
— Да, понимаю.
— Тем лучше! Время лечит, она забудет эту отвратительную историю. То, что жена осталась с вами, несмотря на возвращение того парня, доказывает, что она к вам привязалась.
В его единственном глазу блеснула надежда.
— Вы так считаете?
— Подумайте сами.
— Да, это верно…
— Ну, так и поступайте соответственно и не наседайте на нее.
Он протянул мне свою желтую лоснящуюся ручонку.
— Спасибо, Деланж!
— Не за что, у меня сегодня приемный день…
— И конечно, о нашей ссоре забыто, не так ли? Вы вернетесь к нам?
— Никогда в жизни!
— Да, да, вернетесь!
— Нет! Здесь я не в своей тарелке. Мне нужна более активная жизнь… Я люблю путешествовать, я люблю Париж… Я…
Я никогда не забуду его опечаленного вида.
— Деланж, вы не должны так поступать… Я не могу внезапно остаться один на один с Жерменой. Вылечите нас!
Это меня тронуло. Да и, впрочем, мне самому надо было снова увидеть ее…
— Договорились…
В течение двух или трех дней жизнь в похоронном бюро приятной я бы не назвал. Мне казалось, что я живу в склепе. Мои хозяева говорили только о самом насущном и избегали смотреть друг на друга. У Жермены был вид побитой собаки. Она, как тень, таскалась из кухни в столовую и, когда наши взгляды встречались, сразу же отворачивалась.
Я чувствовал, что такое состояние долго продолжаться не может. Было отчего сойти с ума. Я продолжал посещать семьи в трауре и нахваливать им товар. Жизнь медленно тянулась. Меня уже узнавали в городе. Женщины прятали от меня глаза, мужчины сразу же предлагали выпить.
Однажды вечером, когда я уходил из магазина, Кастэн сказал мне:
— Я вас немного провожу, подышу свежим воздухом.
Некоторое время мы шли молча, потом он начал:
— Ну, что вы об этом скажете?
Я шмыгнул носом.
— Что тут сказать…
— Да уж… А ведь я делаю все, что могу. Я с ней разговариваю вежливо. Я даже сказал, что прощаю ее…
— А она?
— Как и не слышала! Она издевается надо мной.
— Это у нее пройдет.
— Вы уверены? Я уже заболеваю от этого…
Я посмотрел на патрона. И верно, выглядел он неважно. Кожа была желтее, чем обычно, и под глазами серые круги. Его грызла болезнь. Я готов был спорить, что у него рак или еще какая-нибудь гадость.
— Плохо выглядите, месье Кастэн. Надо бы обратиться к врачу…
Это его поразило. Он ощупал костлявой ручонкой свое лицо, точно слепой. Казалось, он с трудом узнает себя.
— Да, мой желудок не в порядке. Я уже несколько лет болею. А в последнее время я здорово попортил себе кровь… Хорошо, завтра схожу!
Назавтра хозяин отправился к врачу. Лекарем у него был старикашка, вонявший дохлой крысой, я теперь знал его в лицо. Ему было, по крайней мере, восемьдесят лет, и через его руки прошли все, кто родился в этих краях. Спрашивается, чего он ждет, не уступает свой кабинет кому-нибудь помоложе? Ему доверяли все вокруг. Он все еще лечил ангины лимонным соком и плевриты — горчичниками. Но, как ни странно, умирали здесь не чаще, чем в других местах.
Мы с Жерменой сидели за столом и, не глядя друг на друга, молча грызли редиску, когда Кастэн вернулся от врача, чем-то озабоченный.
— Ну что? — бросил я.
Должно быть, он не говорил жене, что собирается к врачу, так как она была удивлена, когда он сказал:
— Буалье обеспокоен. Он советует мне ехать в Париж, в клинику.
— Значит, надо ехать…
Это пугало Кастэна. Он боялся, что узнает худшее.
— На следующей неделе…
— А чего ждать?
— Нет, на следующей неделе.
Мы сели за стол. Он печально выпил свою микстуру. Жерменой снова овладела апатия. Чем больше я на нее смотрел, тем больше желал ее. Моя любовь походила на горящие угли, когда любой ветерок может превратить их в пылающий костер. Глядя на них обоих, я понял, что Кастэн был лишним, и если он исчезнет, то никого не останется между ею и мной.
Она не любила меня, слишком потрясенная своим недавним горем, но именно это и возбуждало больше всего. Я хотел завоевать ее. Желтушный цвет лица Кастэна позволял на многое надеяться… Напрасно я гнал эту ужасную мысль, она без конца возвращалась. Если у него рак, то он скоро может сковырнуться… И я… Нет, это было слишком уж мерзко…
— Надо ехать туда тотчас же, месье Кастэн… Завтра же. Каждый упущенный час…
— Да, завтра, решено, Блэз! Завтра же. Надо с этим покончить…
На следующее утро, когда я толкнулся в двери магазина, хозяина уже не было. На письменном столе лежала записка: «Блэз, я последовал вашему совету. Сегодня ничего особенного не предвидится. До вечера.
Мысль, что я останусь в квартире один с Жерменой, волновала меня. Я прошел в столовую. Женщины там не было. Я услышал, что она возится в спальне, и постучал в дверь. Не получив ответа, я вошел.
Жермена в том же отвратительном черном костюме и белой блузке укладывала вещи в потрепанный картонный чемодан. Я подошел к ней.
— Что вы делаете, Жермена?
— Вы же видите…
— Вы уходите?
— Да.
— Куда?
— Не знаю, меня это меньше всего заботит.
— Почему вы уходите?
— А почему пленники перепиливают решетки тюрьмы?
— Вас больше ничто не удерживает здесь?
— Больше ничто…
Она произнесла эти слова срывающимся голосом, и слезы брызнули из ее прекрасных глаз.
— Вы воспользовались тем, что главного тюремщика нет и можно удрать?
— А вам-то что?
— Вы забыли одно, Жермена…
Она удивленно посмотрела на меня. Потом, под моим выразительным взглядом, кивнула:
— Да, это так, вы в меня влюблены!
— Не влюблен, я люблю вас, есть разница…
— Ну и что из того, если я вас не люблю!
— Спасибо за откровенность!
— Вы считаете, что мне лучше было бы солгать?
— Конечно, нет.
— Ну и что дальше?
— Дальше ничего… Кроме того, что я вас не отпущу.
— В самом деле?
— В самом деле. Это было бы безумием. Я не могу не вмешаться.
Она вызывающе разглядывала меня.
— Бывают моменты, когда злятся даже сенбернары…
— Мне жаль, что вы сердитесь, но вы не уйдете.
— Объяснитесь, наконец, что вам надо? И не отделывайтесь лицемерными отговорками.
— Жермена, повторяю, я люблю вас и остался здесь только из-за вас. Я не позволю вам убежать, вот и все, коротко и ясно… И больше не возвращаемся к этому.
Она пожала плечами и вновь взялась за чемодан. Я почувствовал себя идиотом. Если она упрется в своем желании уйти, не буду же я ее связывать в ожидании Кастэна. Я никогда еще не находился в столь нелепом положении.
Жермена продолжала укладывать свое белье. Кружева, белый шелк комбинаций… Мои щеки запылали.
Когда чемодан был собран, она закрыла крышку и заперла оба замка. Потом сняла с вешалки пальто, набросила его на плечи и взяла свой багаж. Все было готово. Наступил роковой момент.
Я запер дверь комнаты на ключ.
— Не надо глупостей, Жермена, вы не выйдете отсюда.
Женщина посмотрела мне прямо в глаза.
По ее напряженному взгляду я понял, что она настроена очень решительно.
— Отпустите меня, или я позову на помощь…
— Вы не выйдете…
Она протянула руку к замку. Я встал перед ней.
— Не будьте смешной, Жермена, не заставляйте меня применять силу.
— Отойдите. Или я позову на помощь, предупреждаю вас в последний раз.
Женщина покраснела. Неожиданно она, бросив чемодан, рванулась к окну. Я перепрыгнул через кровать и перехватил ее за талию, когда она уже взялась за оконную ручку. Женщина отбивалась, брыкалась, кричала. Но я и не подумал ее отпускать. Ее трепещущее тело разжигало меня. Извиваясь, мы споткнулись и упали на кровать.
Неожиданно поцеловав ее так быстро и резко, что она не успела отвернуться, я разбил себе губу о ее зубы и почувствовал во рту вкус крови. Она хотела крикнуть, рот ее открылся, и я опять впился в него… Дальнейшее я не очень хорошо помню, но внезапно она перестала биться. Она лежала неподвижно на покрывале. Яростными и точными движениями я порвал в клочья ее черный костюм… Комната была полна лохмотьев; мы собирали их, ни слова не говоря, после того как я овладел ею.
Мы долго молчали, охваченные безмерным, внезапно свалившимся на нас счастьем. Мы были как в дурмане. Обстоятельства сделали нас любовниками, и, откровенно говоря, мы к этому не были готовы.
Я смотрел на женщину с беспокойством. Она лежала на кровати, руки за голову, уставив опустошенные глаза в потолок.
— Жермена…
Она слабо шевельнулась.
— Ты сердишься на меня?
Почему двум существам, которые только что стали любовниками, так необходимо сразу же переходить на «ты»? Это одно из многих таинств любви.
— Скажи, любовь моя, ты сердишься на меня?
— Почему я должна на тебя сердиться?
— Ну… Когда женщина не любит мужчину и взята им силой, мне кажется, что ее безразличие превращается в ненависть…
— У меня нет ненависти к тебе, Блэз… Возможно, я даже люблю тебя…. Да, это так и есть. Ты мне понравился, и сейчас я считаю, что люблю тебя. Только это совсем не похоже на то… то, что я об этом знаю. Это совершенно другое, ты не поймешь!
Я и не пытался понять. Ее слова приносили мне счастье, новое, более яркое, чем раньше.
— Хорошо, не говори больше ничего, Жермена. Зачем уточнять? Главное, что мы счастливы друг с другом и больше не хотим расстаться, не так ли?
— Я не знаю…
— А я знаю!
День был спокойным и тихим. Мы начинали все снова и снова… И с каждым разом исчезала наша скованность.
Когда Кастэн вечером вернулся из Парижа, наши опустошенные лица могли бы привлечь его внимание, не будь он так счастлив.
— У меня ничего серьезного! — восторженно заявил он, переступая порог магазина. — Начинающаяся язва и печень не в порядке, вот и все.
Он настоял на том, чтобы я ужинал у них. Весь вечер он нам рассказывал о своих анализах с такой клинической точностью, что это действовало мне на нервы.
Признаться ему? Я был жестоко разочарован. Моя решимость укрепилась еще больше: Жермена будет только моей! Если у этого печального человека появится будущее, мы уедем.
— Одно плохо: я каждую неделю должен буду ездить в Париж продолжать лечение. Но я рассчитываю на вас, Блэз!
Я постарался заглушить иронию, звучавшую в моем ответе:
— Можете положиться на меня, месье Кастэн!
Два дня я не находил случая побыть с Жерменой вдвоем. Возродившаяся страсть томила меня. Когда я видел женщину, снующую по квартире, я едва сдерживался, чтобы не схватить ее в свои объятия. Если бы могильщик вмешался, я бы разбил графин о его голову!
Наконец, через день после своей поездки в Париж он отлучился по службе, и мы смогли опять отдаться друг другу. Едва тщедушный силуэт Кастэна, как никогда забавный в своей униформе, завернул за угол улицы, я запер лавчонку и заявился в спальню к Жермене. Мы не обменялись ни единым словом, дрожа от нетерпения. Это были самые торопливые и самые жаркие из наших объятий…
Затем я вернулся в магазин и стал ждать ее. Она пришла, непреодолимо влекомая той тягой, которую мы испытывали друг к другу.
— Жермена, когда мы уедем?
Она вздрогнула.
— Уедем?
— Ты считаешь, что мы все время будем любить друг друга втихомолку, за его спиной?
— Я не хочу уезжать, Блэз.
Я яростно стукнул кулаком по столу.
— Черт побери, вот оно, женское непостоянство! Два дня назад я должен был чуть не силой удерживать тебя, чтобы ты не уехала, а сейчас ты отказываешься!
— Потому что два дня назад я уезжала одна…
— А ну-ка, объясни мне, я не понимаю этих тонкостей!
— Я тоже не очень их понимаю, но они есть, эти тонкости, я это чувствую. В тот день я уезжала к своим воспоминаниям, к прошлому. А если я уеду сейчас, то буду выглядеть как шлюха, сбежавшая с работником своего мужа.
— Тебя беспокоит мнение людей?
— Нет, мое собственное.
Я чувствовал ее непоколебимость и не настаивал, но глубокая печаль стерла во мне все радости жизни…
С тех пор как он почувствовал возможность прожить сто лет, Кастэн стал слишком самоуверенным и начал забывать о своих добрых намерениях. Однажды утром я заметил, что у Жермены пылает щека. Я догадался, что ее муженек отвесил ей пощечину. Взгляд женщины горел ненавистью.
Кастэн смущенно насвистывал. Я подумал, что он боится меня, опасаясь, как бы я опять не вмешался и не задал ему новую взбучку. Потому-то он и велел мне быстро идти к новому клиенту.
Я сжал зубы и повиновался, стараясь избежать скандала. Я не мог рисковать и потерять Жермену: это могло кончиться тем, что он бы меня выгнал, а она отказалась бы уйти со мной.
Я сгреб портфель с каталогами и отправился по указанному адресу. Покойник, к которому я направился, был богатым торговцем. Он умер после короткой болезни, как раз перед тем как развестись, чтобы начать «новую жизнь».
Его вдова, бабенка лет сорока, экстравагантно одетая, была иностранкой, кажется, румынкой, и говорила с акцентом, из-за которого перед нею закрылось немало дверей в городе.
Она приняла меня в вычурном черном платье с оборками, уместном, скорее, для вечера в «Максиме», чем для траура. В энергичных выражениях она пояснила, что Господь покарал ее ветреного муженька, что существует высшая справедливость, в которую она всегда свято верила, и заявила, что я должен сотворить почившему «оригинальные» похороны, именно так она и выразилась.
Вдовушка колебалась между совсем простым гробом, который понесут на своих плечах мужчины, и огромным катафалком на пушечном лафете. Использовав всю свою дипломатию, я наставил ее на путь разума и навязал ей помпезную службу с органом, хоровой мессой и катафалком, освещенным свечами.
Мадам Креман, так звали мою клиентку, настояла, чтобы тело положили в гроб как можно быстрее и увезли в церковь. Она считала, что от этого в доме беспорядок.
На следующее утро Кастэн попросил меня помочь уложить в гроб тело торговца, так как его служащий, специализирующийся на этом, был занят.
Мы отправились в дом умершего в фургоне, загруженном шикарным гробом. Там нас поджидал комиссар полиции. Наше появление вырвало его из лап вцепившейся в него экстравагантной дамочки. Мы попросили у нее разрешения приступить к работе и скрылись в комнате.
Поставив гроб на пол, мы подошли к ложу. Кастэн чертыхнулся и отвел меня в сторону.
— Вы сделали глупость, дорогой мой Деланж.
— Глупость?
— Да. Вы разве не видите, что этот гроб слишком велик для Кремана? В него можно сложить двоих.
Мы положили тело в гроб, закрепили винтами крышку и отвезли усопшего в церковь, попрощавшись с комиссаром.
Месса только что кончилась, и церковь была пуста. Погода в этот день стояла грозовая. Небо нависало над городом набухшими серыми тучами. В церкви, и особенно в часовне, где проводились отпевания, царил полумрак, как под водой. Разложенные кругом цветы источали дурманящий запах.
Кастэн суетливо уложил клиента в часовне, словно заботливый хозяин постоялого двора.
— О чем вы думаете? — вдруг спросил он меня. Его тоненькие хмурые бровки сошлись в горизонтальную полоску.
Я не ответил ему. Да и мог ли я это сделать? Думал-то я о его замечании по поводу слишком большого размера гроба.
«Туда можно положить двоих…»
Руки в боки, могильщик злобно разглядывал меня, недовольный непонятно почему. А я измерял его взглядом… Он еще меньше, чем покойник…
Тишина в церкви давила на нас.
— Что с вами? — пробормотал Кастэн.
Мне хотелось завыть от этой мерзкой морды, от его голоса, от его жалкой агрессивности.
Я слегка отступил в сторону, потом, прежде чем он смог предугадать мой жест, я обрушил на него мощный крюк в подбородок. От беззвучно опрокинулся в цветы. Досталось ему крепко. Взгляд его блуждал. Я схватил черное покрывало, сложенное в восемь раз, приготовленное для накидывания на гроб, бросил ему на голову и навалился сверху. Держал я его, казалось, бесконечно. Если бы кто-нибудь вошел, я был бы захвачен врасплох, как крыса… Чем можно было бы объяснить мое поведение? Но церковь была пуста.
Кастэн слабо дергал руками, потом пальцы его разжались, и он перестал шевелиться, я почувствовал, как его тело поникло под покрывалом. Я опустился на колени, открыл его лицо и понял, что он мертв… Странное чувство освобождения наполнило мне грудь. Я был спокоен, как будто отдохнул.
Труп я протащил под козлы и накрыл его тяжелым черным покрывалом. Вдохнул сладковатый запах цветов.
Безмятежным шагом я пошел к фургону, стоявшему возле паперти, за отверткой. Спрятав ее под пиджаком, я вернулся в часовню.
Остальное плохо запомнилось. Я только помню, что отвинтил винты с крышки гроба, снял саван с «клиента», засунул Кастэна в гроб и вновь закрыл крышку. Видя, что она плохо соединяется с гробом, Я на миг почувствовал страшную панику. Не хочу вдаваться в погребальные тонкости, скажу только, что оба трупа я положил лицом друг к другу. Затем я сделал так, как будто передо мной был набитый чемодан: просто сел на крышку. Винты точно вошли в гнезда. Я завинтил их до конца, со всех сил налегая на рычаг отвертки. Установив крышку, я почувствовал себя счастливым. Она навсегда захлопнулась на прошлом…
На прошлом Жермены, по крайней мере… А это единственное, что меня интересовало.
Когда я вышел из церкви, вокруг не было ни души. Я сел за руль фургона и тронулся.
Теперь дело было сделано, да еще как сделано! Бог свидетель, я даже не мог предположить такого. Совершая это убийство в церкви, я, казалось, подчинялся какому-то странному позыву. В этом деле все сыграло свою роль: полумрак, одуряющий запах цветов, враждебное и подозрительное поведение Кастэна. Он все еще стоял у меня перед глазами на своих петушиных ножонках, спрашивая, о чем это я думаю… Его слова у Креманов подспудно вызвали непоправимое…
Я только что совершил превосходное убийство, причем не особенно стараясь. Но жизнь продолжалась, и исчезновение Кастэна не могло пройти незамеченным.
Ведя фургончик по узким улочкам города, я прорабатывал план дальнейших действий. Я вспомнил, что мой «патрон» собирался поездом в одиннадцать тридцать ехать в Париж. После обеда ему и в самом деле был назначен прием у врача, который должен был заняться его язвой желудка.
Я остановил машину перед магазином и вышел из кабины. Решено: Жермене ни слова. Именно перед ней мне и предстояло главным образом ломать комедию.
Я отправился на кухню мыть руки. Она чистила овощи к обеду.
— Уф, ну и грязная работенка, — сказал я ей, — так опостылело таскать покойников… Ашилл не вернулся?
— А разве он не с тобой?
— Нет, он сказал мне, что встретил знакомого, который на машине едет в Париж, и решил воспользоваться случаем. Я думал, что он заходил переодеться.
— Он не приходил.
— Ну, ладно.
На сегодня все было кончено. Мы поели и сразу же ушли в спальню. Я не знаю, что тогда чувствовала Жермена, думала ли она еще о Морисе Тюилье? Страдала ли из-за его драматического ухода из жизни? Мучило ли ее прошлое? Я задавал себе столько беспокойных вопросов, не решаясь, однако, спросить об этом у нее. Во всяком случае, она отдавалась мне с большим воодушевлением… Каждое из наших объятий было еще жарче предыдущих. Эта женщина, похоже, никогда не знала мужчин, способных дать ей всю полноту плотских радостей.
После обеда я занялся похоронами Кремана и обговорил все детали траурной церемонии, назначенной на завтра. А вечером, как обычно, ушел в свою гостиницу.
Сразу после ужина я лег в постель и попытался читать какую-то книгу, но понял, что читаю уже одиннадцатый раз первую фразу, не понимая смысла прочитанного…
Довольно быстро я уснул, не выключив лампы. Но ночью ее раздражающий свет вырвал меня из сна. Меня сковал глухой ужас. Я выпил немного воды из крана, у нее был вкус ржавчины. Моя одежда, сложенная на стуле, воняла мертвечиной. Я был глубоко подавлен. За несколько дней я оказался виновным в смерти двух человек, и все из-за любви. Я стал убийцей и безропотно это признал.
Постоянно общаясь с мертвецами, я понял, что они не так уж и отвратительны. Они просто изменили свое состояние, вот и все. И Кастэн тоже изменил свое состояние.
Я выключил свет, и чернота ночи схватила меня за горло. Но глаза быстро привыкли, и темнота стала не столь беспросветной. Прямоугольник оконной рамы с молочным пятном занавески и отдаленный свет газового фонаря… Светлая полоска под дверью… Неясные отблески в зеркале на туалетном столике, все это было хоть каким-то светом, успокаивало, придавало уверенности. Надо пользоваться светом, он ведь принадлежит только живым…
Сказать, что на следующий день Жермена не находила места от беспокойства, было бы преувеличением. Она была, скорее, удивлена: впервые Кастэн не ночевал дома. Она допускала, что он пропустил последний поезд, но была удивлена, что он не позвонил ей.
Мы обсудили возможность несчастного случая. Это ни в коей мере не взволновало ее. Она достаточно ненавидела своего мужа, чтобы принять весть о его смерти.
— Может быть, позвонить на вокзал? — подсказал я.
Самое смешное, что я и сам вступил в свою игру. У меня и в самом деле было ощущение, что Кастэн уехал, а я его жду!
Я позвонил на вокзал справиться, когда прибывает ближайший поезд из Парижа. Мне сказали, что один пришел только что, а следующий будет во второй половине дня. Я спросил, не видели ли на вокзале месье Кастэна. Мне ответили, что не видели. И если бы мне сказали обратное, я бы тоже поверил…
Жермена была в недоумении:
— Что все это значит, Блэз?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Мне кажется, что если бы с ним что-то случилось, то тебя бы уже предупредили. У него, конечно, были с собой документы?
— А если он упал с поезда?
— Но ведь он поехал со своим другом.
— Не знаю, кто мог его уговорить. Он так труслив и боится поездок на машине.
Женщина пожала плечами.
— Посмотрим. Жаль только, что в магазине никого не останется.
— Почему?
— Потому что я иду на похороны Кремана.
Я не смог удержать крик:
— Ты?
— Да, он был лучшим другом моего отца, раньше я дружила с его дочерью.
Она ушла переодеться. За это время я позвонил тем, кто должен был нести тело, и растолковал, что надо делать, ведь патрона не будет. Я был в смятении. Это могло помешать мне в проведении похорон. Я не имел никаких навыков в этом и ничего не соображал в церемонии.
Я сел в похоронный фургон и поехал в гостиницу сменить свой костюм. С белой рубашкой и черным галстуком он так шел мне…
Я снова, как заново, вижу себя и Жермену в молчаливой толпе провожающих. Я шел сбоку колонны, этакая овчарка, сопровождающая свое стадо. Чувствовал себя я несколько стесненно, и это слегка уменьшило мой страх.
Жермена находилась среди женщин. На ней было фиолетовое платье и черный плащ, особенно оттенявший ее светлые волосы и матовый цвет лица. Я любил ее силуэт, изгибы ее тела. Ее великолепные длинные ноги. Потом, когда все кончится, я ее одену, как манекенщицу, научу подкрашиваться.
Она же, задумчиво шагая в этой толчее, и не подозревала, что провожает бренное тело своего мужа. Об этом знал только я…
Когда поднимали гроб, один из носильщиков шепнул мне на ухо:
— Этот тип весит как добрая корова.
Я вздрогнул и пробормотал в ответ:
— Это, пожалуй, от свинцовой прокладки в середине гроба. Идея его женушки…
Как мне хотелось, чтобы все скорее закончилось! Во время церковной службы, казавшейся бесконечной, я проклинал себя за то, что так много насоветовал мадам Креман. Да и дорога на кладбище мне показалась ужасно длинной.
Двое в одном гробу! Я представил себе двух мертвецов, навеки упакованных в этой деревянной коробке. Они прожили свою жизнь по-разному, с разными надеждами, и это различие судеб объединило их навеки в одной могиле…
Наконец мы достигли кладбища. Носильщики поставили гроб на землю. Возле зияющей ямы склепа ждали кладбищенские землекопы. Бесконечная череда прощающихся… Затем родственники выстроились у входа на кладбище для рукопожатий. Это была тяжкая обязанность, которая никогда не выпадет на долю Жермены.
Вскоре возле склепа остались только я и землекопы. Они протащили веревки под гроб и опустили его в яму, где уже лежали два других гроба.
Я молча произнес молитву за упокой души Кастэна. И за себя тоже…
Отныне у Жермены не было никого, кроме меня. Весь мир принадлежал нам. Когда я уходил с кладбища, солнце показало свой бледный лик сквозь тучи. Я увидел в этом обещание и, — кто знает, — может быть, отпущение грехов…
Этим же вечером Жермена по моему настоянию заявила комиссару полиции об исчезновении мужа. И только на следующий день городок забурлил от этой новости.
В захолустье сплетни разносятся быстро, и через несколько часов вся округа узнала, что их могильщик исчез. В магазине было полно народу, пришедшего разузнать новости. Каждый выдавал версии, одна нелепее другой. Жермена, как и все, терялась в догадках.
— Я почти уверена, что у него не было любовницы, — делилась она со мной, — и даже если бы у него и была какая-нибудь связь, он бы никогда не ушел! Он скорее бы меня выгнал; его предприятие — это вся его жизнь!
Я попытался дать объяснение.
— Последние дни, как мне кажется, у него были большие затруднения из-за тебя… Представь, что у него наступила депрессия.
— Покончил с собой, он? Ты шутишь? Ты не помнишь его радость, когда парижские медики объявили, что у него нет ничего серьезного?
Полиция взялась за дело. Уже знакомый мне комиссар обзванивал парижские больницы, морги, службу розыска пропавших, сыскные конторы…
Неделя выдалась очень бурной. К нам приходил инспектор полиции, задавал кучу вопросов. Неловко я выдумал эту историю поездки в Париж с неким другом. Полиция перевернула все вокруг, чтобы узнать, кто ездил в тот день в столицу. Оптового торговца свининой, знакомого Кастэна, допрашивали несколько часов кряду по одной только причине, что он в то утро ездил в Париж.
В Париже нашли врача, который, конечно же, заявил, что больной в тот день к нему не приезжал. У него спросили, действительно ли болезнь, которой страдал его пациент, была не так серьезна, и он ответил, что Кастэн должен был приехать именно для того, чтобы провести более тщательные исследования. Каждый день масса людей во Франции исчезает, и полиция сунула дело в долгий ящик.
Перед нами стояла проблема: что делать с магазином? Мы, детально обсудив ситуацию, решили поставить все по-другому. В конце концов, Кастэн мог еще объявиться, по крайней мере, люди могли так думать, а Жермена не была готова продолжить дело своего мужа.
Все склонялись к тому, что это было самоубийство. Люди считали, что Кастэн, чувствуя себя больным и замечая, что я наставляю ему рога с его женой, — а для местных кумушек в этом не было никаких сомнений, — покончил с собой. Прочесали речку, окрестные леса, просмотрели колодцы, болота, заброшенные ямы. И каждый ждал, что тело пропавшего найдется.
Все это действовало мне на нервы. Мы жили в каком-то странном оцепенении, опошлявшем нашу любовь. Представьте себе, мы не осмеливались отдаться любви из-за этого дамоклова меча. Каждый раз, слыша звук открываемой двери магазина, Жермена бледнела, как воск, и закрывала глаза. Меня подмывало рассказать ей всю правду, но, зная ее прямолинейность, я не мог не понимать, что, имей я несчастье признаться ей в своем преступлении, она навсегда от меня откажется.
Однажды вечером, уже собираясь в гостиницу, я сел на край стола.
— Послушай, Жермена, хватит с меня такой жизни!
— У меня она не веселее…
— Ну так хватит глупить, уедем. Ты найдешь управляющего, и мы начнем настоящую жизнь.
— Но…
— Не спорь, прошу тебя. Просто пораскинь мозгами. И, как добрые люди говорят, посмотри правде в лицо. Одно из двух: или Кастэн умер, или же нет. Если он мертв, ты вольна действовать, как тебе заблагорассудится, плевать на пересуды.
Я умолк. Трудно было это сказать, не дрогнув.
— Если он жив…
Она взглянула на меня, в ее глазах был какой-то мерцающий свет. Да, это был взгляд, за которым скрывалось недоговоренное.
— Если он жив… — подбодрила она.
— Если он жив, Жермена, значит, он тебя бросил и ты свободна, понимаешь? В любом случае ты в выигрыше.
— Что ты предлагаешь?
Я вытер лоб тыльной стороной ладони, думая, что он вспотел, но он был, как лед. Она уступала, я выигрывал.
Вы считаете, что я все выдумал на ходу? Я же не спал почти ни одной ночи, а бессонница, как вы знаете, так распаляет воображение…
— Ты сейчас скажешь, что не сможешь одна заняться предприятием, так?
— Да.
— Ты найдешь управляющего.
— А потом?
— Когда ты его найдешь, я уеду отсюда и помашу ручкой, ясно?
— А потом?
Она чуть не подпрыгивала от нетерпения.
— Через три дня ты приедешь ко мне в Париж.
Но мещанка в ней все же взяла верх.
— Но что я скажу людям?
Я взорвался:
— Ты их пошлешь подальше! Придумай им какую-нибудь историю, если ты так уж дорожишь их мнением. Что ты так цепляешься за их пересуды? Если твое положение здесь дороже моей любви, скажи это сразу же, чтобы я знал, что мне ждать…
— Не злись, Блэз…
Она раздумывала.
— А если… если муж все-таки вернется?
— Пошлешь ему цветную открытку! Выбор за тобой. Разве он не покинул супружеское гнездо?
— Конечно…
— А в отношении предприятия: подпиши бумагу тому парню, который тебя заменит, о временной передаче дел. Тогда в случае появления Кастэна этот временно управляющий должен будет уйти.
— Как хочешь, Блэз…
— Ну что, Жермена, решено?
— Решено, Блэз!
— Ты приедешь ко мне?
— Да.
— Клянешься?
— Клянусь.
— Не пожалеешь?
— Не пожалею!
— Скажи-ка…
— Что, дорогой?
— А тот…
— Ты же знаешь…
— Морис?
— Да.
— Давай не будем о нем…
— Только раз. Скажи мне, ты его еще любишь?
Она потрясла головой. Я так ждал этого.
— Ты всегда будешь меня любить, Жермена?
— Мне так нужна твоя любовь, Блэз, что «всегда» — слишком мало!
Все произошло, как я хотел, и тремя неделями позже мы с Жерменой жили вместе в Париже.
Я снял маленькую, меблированную квартирку на Монмартре, на улице Коленкур. Окна выходили на бульвар, и мы могли вдыхать этот странный весенний запах акаций.
Те несколько дней, что я ждал свою любовницу, были заняты поиском денег. Любовь — штука прекрасная, но чтобы ею наслаждаться вдоволь, надо преодолеть материальные заботы… Короче, у меня не было ни денег, ни малейшей идеи, как их добыть.
Когда я встречал Жермену на вокзале, в кошельке у меня, надо признать, было не густо: несколько тысяч франков. Но что ждало меня потом — неизвестно, да еще и с женщиной.
Она была очарована Парижем. Когда я увидел ее в толпе на перроне шумного вокзала, сердце мое бешено застучало.
Я задыхался от счастья. Она шла ко мне, улыбаясь, с чемоданом в руке, сияющая, изменившаяся. Я взял ее вещи и поцеловал. Мы не находили слов от радости. Ярко блестело солнце, и воздух был так чист, так легко дышалось.
Наша квартира состояла из комнаты, небольшой кухоньки и ванной. Все окрашено в соломенно-желтый цвет. С современной мебелью. В комнате были большие окна. Это резко контрастировало с той крысиной норой, где Жермена прожила так долго…
— Тебе нравится?
— Это великолепно, сказочно, дорогой!
Она нахмурила брови.
— Скажи мне, это, должно быть, безумно дорого?
— Это мои заботы!
— Ну уж нет… Я же знаю, что ты не богат. Подожди-ка…
Она открыла свой чемодан и вытащила оттуда небольшую коробку от бисквитов, закрытую пластмассовой крышкой.
— Держи.
— Что ЭТО?
— Посмотри.
Я открыл коробку. Она была полна золотых луидоров. Там их было столько, что даже не верилось.
— Это кубышка Кастэна, — объяснила Жермена. — Я ее нашла в погребе при уборке.
Она посерьезнела.
— Тогда я поняла окончательно, что он умер.
— Почему?
— Он любил золото и никогда бы не бросил такую кучу денег. Знаешь, сколько их там?
— Нет.
— Пятьсот сорок. Это сколько будет?
Я быстренько прикинул.
— Около двух миллионов.
— Так мы богаты!
— Ты так считаешь?
— Конечно же. Даже если он и вернется, он не может подать на меня в суд: кража у супруга не считается кражей.
Я подумал о Тюилье. Я осыпал его упреками. От моего презрения он умер, а я оказался таким же, как он. Меня будет содержать женщина. Мне захотелось отказаться от этого клада, но он принес нам достаток, в котором так нуждалась наша любовь.
Надо признать, что это был один из лучших периодов моей жизни. Я открывал Жермене Париж. Я одел ее так, как давно мечтал. Она стала элегантной женщиной. Я водил ее в лучшие парикмахерские Елисейских полей, в большие рестораны, театры, на бега. Мы взяли напрокат небольшой автомобиль и объезжали окрестности — Версаль, Рамбуйе, Монфор-ля-Мори, Фонтенбло.
Это было как сказочное свадебное путешествие.
Какое счастье для мужчины полностью посвятить себя любимой женщине. Она стала единственным моим занятием, моей единственной заботой.
Полностью отдавшись новой жизни, я больше не думал о своем поступке. Отныне Кастэн был далеко. Земля поглотила его. Он уходил из нашей памяти. Я знал, что по прошествии нескольких лет его признали бы умершим, и Жермена унаследовала все его состояние. Мы занялись бы каким-нибудь спокойным делом и жили счастливо, своими трудами.
Однажды утром, когда мы были еще в постели, Как обычно, до обеда, раздался настойчивый звонок, заставивший нас вздрогнуть. Я накинул халат и пошел открывать. У меня будто бомба внутри взорвалась. На пороге стоял комиссар полиции, который присутствовал, когда мы укладывали в гроб Кремана. Он улыбался сердечно и несколько смущенно. Это был старый простецкий полицейский, дослуживающий в провинции свой последний год до пенсии. На нем был отпечаток унылой жизни, проведенной за работой, где никогда не было никакой тайны.
Он ждал, держа шляпу в руках. Это был коренастый мужчина с плотным венчиком кудрявых седых волос вокруг лысины. У него были светлые глаза и золотозубая улыбка.
— Добрый день, месье Деланж, я вам не помешал?
Для того чтобы покачать головой, мне пришлось взять себя в руки.
— Вовсе нет.
— Я хотел бы видеть мадам Кастэн, она здесь живет?
— Но… да.
Я отодвинулся, чтобы пропустить его, помешать ему я не мог.
Он вошел в квартиру. Жермена еще лежала на диване. На ней была ночная рубашка из тюля, сквозь которую проглядывала грудь.
Комиссар поприветствовал ее без малейшего смущения, словно он пришел с визитом в шикарный светский салон.
— Извините, что вторгся к вам в такую рань.
Я уловил иронию в его словах: на самом деле часы пробили десять.
— Есть новости? — спросила Жермена.
Взбудораженная, она сидела на диване, нимало не заботясь о том, что ее грудь почти обнажена.
— Может быть…
По счастью, полицейский не смотрел на меня. Он увидел бы, как перекосилось мое лицо. Машинально я глянул в зеркало — за один миг я постарел на десять лет.
Полицейский объяснил:
— Нам сообщили из Нанта об одном мужчине, похожем на вашего мужа. Это больной амнезией, найденный в поезде. Он сейчас в психиатрической больнице, и я думаю, что было бы неплохо, если бы вы…
Я вздохнул спокойнее.
— Прекрасно, месье комиссар, после обеда мы поедем в Нант.
Он повернулся ко мне:
— Да, желательно бы… Хотя я лично не считаю, что речь идет о Кастэне.
— Почему? — спросила Жермена.
Он покачал головой и почесал свой голый череп.
— По моему мнению, мадам Кастэн, ваш муж мертв. Простите, что причиняю вам боль…
Опять эта скрытая ирония, так действующая мне на нервы.
Он поднялся.
— Ну, вот и все, мне надо возвращаться. Вообще-то я в Париже по одному неприятному делу.
Он добродушно смотрел на нее.
— Неприятное дело? — пробормотал я.
— Дело по отравлению всегда не очень приятно.
Жермена промурлыкала:
— Отравление?
— Да, так предполагают. Еще ничего не доказано, надо эксгумировать труп, провести анализы, выяснить кое-что у фармацевтов. Хлопот полно. Ну, я заболтался…
Полицейский направился к двери.
— До скорого!
Во мне звенела струна, которая, казалось, вот-вот лопнет.
— Скажите-ка, комиссар, что это за дело об отравлении?
— Пока что только одни пересуды да сплетни.
— И конечно, это произошло в вашем округе?
— Конечно!
Он колебался. Наконец, понизив голос, словно боясь, что его подслушивают, проговорил:
— Хочу вам сказать, речь идет о Кремане!
— Вы же знаете, что он был на грани развода со своей женой. Окружающие считают, что… Но я вам повторяю, это еще надо доказать.
Невзирая на то, что он был с непокрытой головой, комиссар поднял палец к виску чисто полицейским жестом.
— Привет, и извините меня еще раз. Если тот тип из Нанта все же окажется Кастэном, позвоните мне.
— Договорились…
Мне опять захотелось раскрыть всю правду Жермене, и опять я удержался по тем же причинам.
Этот визит полицейского мне показался необычным.
— Ты чем-то озабочен? — спросила Жермена. — Ты считаешь, что тот человек в Нанте…
— Я ничего не знаю.
Она вскочила на диван и обвила мою шею своими прекрасными руками.
— Ну и что, дорогой мой? Даже если это и Кастэн, ты же знаешь, что я уже переступила черту и никогда не вернусь к нему.
Она тряхнула головой.
— Интересно, что мог подумать комиссар, видя нас вместе?
Я тоже подумал об этом, но без всякого страха.
— Ты молодая женщина, я молодой мужчина, а Кастэн был старой больной крысой. Из этих трех фактов вывод напрашивался сам собой.
Я пошел в душевую. Настроение из-за визита испортилось. Холодный душ немного остудил меня. Со стекающими по телу струйками я встал перед зеркалом и долго разглядывал свою рожу, рожу убийцы.
Глядя на себя с недовольным видом, я вполголоса завел:
— Ну, малыш Блэз, вот ты и влип. Тут одно из двух: или полицейский выдумал эту историю с отравлением, потому что заподозрил что-то неладное и захотел увидеть твою реакцию, или же мамашу Креман серьезно подозревают в отравлении своего муженька, и тогда эксгумации не избежать. Как ни крути, ты проиграл.
— Ты что-то говоришь? — крикнула Жермена.
— Нет.
— Мне показалось…
Я был без сил, хотя только что проснулся. Я чувствовал, что свобода моя иллюзорна. Вокруг меня сжимались стены, они раздавят меня…
Если бы, по крайней мере, я мог оценить ситуацию на свежую голову. Но нет, я должен продолжать валять дурака, разыгрывать комедию перед Жерменой. Для начала нам надо было поехать в Нант посмотреть на человека, который не мог быть Кастэном.
Движимый желанием исповедаться, я побежал в соседнюю комнату.
— Жермена!
Она была голенькой и занималась гимнастикой. Это было роскошное зрелище.
— Да, дорогой!
Я подошел к ней и обнял ее гибкую талию.
— Нет, ничего.
Мы приехали на вокзал Монпарнас. В зале ожидания я остановился с сильным желанием уехать. Но вовсе не в Нант.
— Послушай, Жермена, не стоит мне ехать с тобой.
Она не сразу поняла.
— Это еще почему?
— Ты должна явиться одна. Не можешь же ты опознавать человека, который, возможно, окажется твоим мужем, в компании с любовником.
— Хорошо, в больницу я пойду одна, но это не мешает тебе проводить меня до Нанта.
— Дорогая, это выше моих сил, клянусь тебе. Я так боюсь, что это будет он.
— Это не он.
Она казалась такой уверенной в себе.
— Кто знает…
В результате она согласилась С моими аргументами.
Через три часа я остановился перед моей старой привокзальной гостиницей. Я понял, что для того, чтобы полностью понять ситуацию, мне надо удостовериться в точности того, что мне наговорил комиссар.
Действительно ли были слухи о так называемом отравлении старого Кремана? Если нет, то я должен быть настороже, так как это говорило о том, что полиция взяла меня на мушку. Я должен все предпринять для того, чтобы его эксгумация не стала для меня роковой.
Пока я ехал во взятой напрокат машине, прокрутил в голове множество вариантов, которые могли бы вытащить меня из этого дерьма. Я дорожил своим счастьем, оплаченным такой высокой ценой, и был готов на все, чтобы его сохранить.
Прибыв в этот город, где произошло главное событие моей жизни, я почувствовал, как на меня нахлынула прежняя тоска. Он показался мне еще меньше, чем раньше, еще невзрачнее.
Машину я оставил возле трансформаторной будки у гостиницы и поднялся на веранду. Служанка любезно поприветствовала меня.
— Что, опять в старые стены, месье Деланж?
— На несколько часов. Надо утрясти кое-какие дела.
Подлетел предупрежденный управляющий:
— Какой приятный сюрприз. Выпивка за мной, месье Деланж!
— Спасибо, в долгу не останусь.
Он прямо дрожал от любопытства:
— Что-нибудь новенькое по… тому делу?
— Нет, ничего!
— Вам что-нибудь известно о мадам Кастэн?
Его наивность была настолько наиграна, что он потупил глаза. Я похлопал управляющего по плечу:
— Не притворяйтесь, старина, вы же прекрасно знаете, что мы с ней живем вместе.
— Да, поговаривали…
— Говорят много и даже слишком.
— Я тоже так думаю. Вы счастливы?
— Очень! Женщина в двадцать восемь лет и мужчина в пятьдесят четыре навряд ли хорошая пара.
— Это уж точно!
— Мы нравимся друг другу и доказали это, вот и все.
Он кивнул:
— И вы правы.
— Однако мы не убивали Кастэна и не уничтожали его тело в негашеной извести…
Он покраснел.
— Никто этого и не говорит.
— Но все так думают.
— А, люди, вы же их знаете.
— Я знаю.
— Сейчас у них другое на языках…
Ну вот мы и подошли… Я вздохнул. В душе я предпочел бы, чтобы комиссар не солгал.
— Другое?
— Да, судачат насчет Кремана, вы помните того торговца недвижимостью?
— И что же?
— Считают, что он умер слишком быстро и как-то подозрительно. Злые языки уверяют, что к этому приложила руку его женушка.
— Что же, яд?
— Да.
— А что думает врач, вскрывавший его?
— Это доктор Буалье-то, спятивший старикашка? Конечно, он утверждает, что это идиотизм, что Креман скончался от перитонита. Посмотрим…
— А полиция?
— Я думаю, комиссару придется еще повозиться. Он ездил в Париж совещаться со своим начальством. Ясно, что если слухи подтвердятся, то будут делать вскрытие трупа. Да тут еще и служанка Креманов утверждает, что хозяйка посылала ее купить Порошок от колорадского жука! Хотя у них сад с галереей и гравий.
Теперь я узнал то, что хотел. Я был рад, что приехал сюда. Я знал, что мне предстоит сделать. Вот только — как?
Несколько часов напряженных размышлений привели меня к выводу, что имеется только одна возможность обеспечить свою безопасность. Для этого совершенно необходимо было вытащить труп Кастэна из гроба и как-нибудь избавиться от него. Интересная работенка! На первый взгляд она казалась почти невыполнимой. У меня не было навыков гробокопателя, и, даже если бы я нанялся опять в похоронное бюро, меня наверняка бы спросили, чего ради я разрываю склеп Кремана, когда полиция только еще собирается это сделать. Да, трудное дельце…
Я сел в машину и направился к кладбищу. Оно находилось за городом. С фасада его ограничивала автострада, с задней части — стена химического завода и с боков — пустырь, куда потом оно будет расширяться.
Вокруг не было сторожей. Ближайший дом находился в двухстах метрах отсюда, возле автострады.
То, что я затеял, было дьявольски рискованно, но выбора у меня не было. Если я не вытащу тело Кастэна, эксгумация докажет мою вину, так как поместить его в гроб мог только я.
Подумать только, в этой местности за год бывает больше сотни умерших естественной смертью, а меня угораздило наткнуться на единственного подозрительного. Не перст ли это судьбы? Одно убийство влечет за собой другое…
Я вернулся в город. В лавке на окраине я купил зубило, молоток, цементную замазку и большую отвертку.
Затем я вернулся в гостиницу. Там я крепко подзакусил и попрощался с управляющим, сообщив, что возвращаюсь в Париж. На самом деле я скрылся в глухом уголке за городом, ожидая наступления ночи.
Работая у Кастэна, я привык к мертвецам, но сердце мое билось сильнее обычного, когда в девять часов вечера я перелезал через ограду.
По счастью, если можно так выразиться, семейный склеп Креманов находился на другом краю кладбища, то есть далеко от дороги, возле пустыря. Я быстро добрался до него.
В темноте склеп выделялся белым пятном. Чтобы не дрогнуть в этой давящей душу обстановке, да еще и взяться за ту работу, что я надумал выполнить, надо было иметь крепкие нервы.
Тишину нарушали только резкие вскрики ночных птиц да отдаленные звуки клаксонов. Сырой воздух слипался в гортани… У него был привкус гари. На кладбище отвратительно воняло гниющей травой и мокрой землей. Это был запах самой смерти.
Я фыркнул. Поддаваться страху сейчас было совсем не время. А слово это лезло мне в голову, острое и леденящее, — страх. Мерзкий страх, делающий ноги ватными, сжимающий горло и сжигающий грудь.
Я встал на колени перед плитой склепа. Взяв зубило, я обмотал его своим шелковым галстуком, чтобы заглушить звуки ударов. Я никогда прежде не занимался такой работой, поэтому действовал довольно неуклюже. Несколько раз я, промахнувшись, ударял молотком по плите, и она зловеще гудела в ночи. Время от времени я переставал стучать, чтобы навострить уши, но каждый раз мне на лицо, как мокрое белье, падало холодное молчание ночи.
Пот тек по лбу и по спине, осколки цемента секли лицо. Первыми же ударами я разбил себе указательный палец на левой руке, и пульсирующая боль раздирала мне все предплечье. Хорошо ли, плохо ли, но с верхней стороны мне удалось отделить плиту от склепа. Оставались боковые части. Я с трудом разогнулся: от сидения на корточках у меня затекли ноги и спина.
Кругом царила тишина. Она, казалось, должна была бы успокоить меня, но почему-то, наоборот, сулила мне плохое…
«А если комиссар устроил мне ловушку?» — подумал я.
Что будет, если внезапно звук свистка разорвет эту тишину и на стенах ограды появятся тени? Меня схватят, бросят в тюрьму. Заставят признаться. Я предстану перед судом присяжных. А потом…
Я резко выдохнул воздух, чтобы продуть уши. Я улавливал все: невнятный шум, идущий от насекомых или грызунов… Я находился на поле смерти. Везде вокруг меня были трупы…
«Блэз, — сказал я себе, — ты мужчина. Надо идти до конца, до конца!»
И я снова взялся за работу. Галстук давно уже порвался, и молоток звенел о зубило. Мне потребовалось около двух часов, чтобы отделить цементный блок от основания.
Порыв гнилого, отвратительного, сладковатого воздуха заставил меня отпрянуть. Теперь оставалось выполнить самую противную и тяжкую часть задуманного.
Я заставил себя проскользнуть в отверстие. Склеп был глубок. Краешком ступни я нащупал точку опоры. Мне показалось, что я стою на чем-то твердом. Но это оказалась ручка гроба. Она сломалась под моим весом, и я упал на дно склепа. Пронзительная боль раздирала мою лодыжку. Боже мой, ну и шлепнулся же я!
Надо было держаться любой ценой. Я не имел права ослабеть…
Гроб с останками двух «жертв» находился на уровне моей груди. Это усложняло работу, к тому же я должен был действовать на ощупь, потому что мой фонарик разбился.
По счастью, винты имели выступы, что облегчало мою задачу. Я вытащил их один за другим, заботливо пряча в карман, чтобы не потерять, и приподнял крышку. Вырвавшийся оттуда запах был непереносим, но теперь меня охватила тихая радость.
Я твердил себе: «До конца, Блэз, иди до конца. Сейчас ты платишь за свое преступление. За все надо платить. Это твое покаяние…»
Я содрал саван и нащупал что-то твердое и холодное. Упершись в стену склепа, я приподнял труп, тот подался и увлек меня за собой. Мы упали друг на друга в зловонную воду на дне склепа. Мертвец давил на меня. От отвращения я не мог пошевелиться. В тот момент я удивился, как мой разум смог выдержать это.
Я столкнул его в сторону. Раздалось хлюпанье. Я поднялся, установил крышку гроба, вставил на место винты и взялся за отвертку. Она несколько раз выпадала у меня из рук, и мне приходилось подолгу шарить в воде. Наконец, с этим было покончено.
Я вытер мокрые руки о сухую часть рубашки и нащупал в кармане спички. Я вовсе не стремился «полюбоваться» склепом, но это было просто необходимо, потому что я боялся, что уронил здесь что-нибудь из своих вещей. Я чиркнул спичкой. Слабый огонек высветил потрясающую картину: стоящие друг на друге гробы, лежащий в воде на боку труп. От всего этого голова шла кругом. Использовав три спички, я успел осмотреться: нет, я ничего не потерял, ничего, что разоблачило бы меня.
Боль в лодыжке понемногу успокаивалась. Я ухватил Кастэна за одежду. По счастью, он был легким, и мне не составило большого труда вытолкнуть его из ямы. Труднее было выбраться самому: из-за лодыжки, на которую я боялся опереться.
Однако мне все-таки это удалось, и влажный сладковатый воздух кладбища показался мне упоительным по сравнению с миазмами могильной ямы.
Я задвинул камень склепа на место, чтобы закрыть отверстие, потом как попало замазал его вокруг. Конечно, это был не цемент, но меня мало беспокоило, что кто-то заметит, что захоронение вскрывалось. Полицию вряд ли заинтересуют такие мелочи.
Теперь, когда с этой частью дела было покончено, я дрожал от нетерпения. Скорей бы утащить этот труп подальше, бросить его в какую-нибудь яму! На день исчезновения Кастэна у меня было алиби, следователям пришлось бы пот потеть, чтобы доказать мою вину.
Я собрал инструменты, затолкал их за пояс и, преодолевая отвращение, схватил Кастэна за талию. Я держал его, прижав к себе, откинув голову и стараясь не дышать… Я шел, спотыкаясь и сдерживая стон при каждом шаге, натыкаясь на могилы, скользя по мокрой кладбищенской глине.
Мертвый Кастэн весил не более пятидесяти килограммов, но мне пришлось несладко, пока я тащил его. Добравшись до края кладбища, я прислонил его в стене и приподнял. Он упал по другую сторону стены, и глухой шум от его падения заставил меня замереть от страха.
Затем я сам перелез через стену. Моя лодыжка, должно быть, распухла, и навряд ли я смог бы двигаться в течение нескольких дней, но сейчас это было не важно.
Свою машину я оставил под стеной. Чтобы уложить в нее труп, потребовались новые усилия.
Я сел за руль. По счастью, я повредил левую ногу. Если бы это была правая, я не смог бы тронуться…
Надо признаться, что за рулем машины, рядом с этим странным компаньоном, я гордился собой. То, что я сделал, было подвигом, мало кто из мужчин способен на такое.
Я проехал несколько десятков километров, вдыхая свежий воздух, врывающийся через опущенное стекло. Дорога бежала передо мной, белея в свете фар. Ехал я медленно, боясь аварии.
Миновав несколько деревушек, я заглушил мотор. Надо было избавиться от трупа. Часы показывали два часа ночи. Я хотел вернуться в Париж до рассвета, чтобы привести себя в порядок. Я был грязный, мокрый, окровавленный.
Я вышел из машины и осмотрелся. Что делать с этим разлагающимся мертвецом?
Внезапно у меня мелькнула идея. Я опять тронулся и, свернув с автострады налево, поехал проселком. Мое чувство ориентировки подсказывало, что он выходит к железной дороге на Париж.
Действительно, через четыре километра я увидел железнодорожную насыпь и металлический мост. Я свернул на обочину и остановился. Дорога пересекала болотистую долину, поэтому ее и приподняли. Под насыпью рос тростник.
Я вытащил Кастэна из автомобиля и, взвалив его на спину, двинулся к насыпи по болоту. Кое-как я прошел несколько сот метров. Почва становилась все более зыбкой, и я проваливался почти до колен.
Бросив труп у насыпи, я оттащил его за ноги кверху, чтобы создать видимость несчастного случая. Потом вернулся к машине.
Я чувствовал себя совершенно измотанным.
В пять часов утра я остановился перед домом. По счастью, дверь открывалась автоматически, и не было необходимости будить консьержку.
Постанывая, я поднялся пешком на пятый этаж, вошел к себе и сразу же направился в ванную комнату.
Какое счастье — сбросить одежду и погрузиться в горячую ванну! Моя лодыжка распухла. Она продолжала сильно болеть, но в воде боль понемногу успокоилась. Я яростно намыливался, словно хотел содрать с себя кожу… Затем я облился одеколоном. Это было так здорово — чувствовать себя в безопасности.
Я выиграл эту партию. Никогда никто не узнает, что Кастэн целый месяц провел в гробу одного из своих клиентов.
Я сунул белье в мешок, а костюм повесил возле батареи отопления. Он жалко выглядел, покрытый грязью, порванный.
Затем я взял бутылку и, подпрыгивая на одной ноге, добрался до постели. Проглотив пол-литра рома, я уснул.
Меня разбудил звонок. Я посмотрел на часы: было одиннадцать. Голова кружилась и гудела, как пасхальные колокола. Когда звонок раздался вновь, я надел халат и пошел открывать.
За дверью стояла Жермена. У нее было посеревшее осунувшееся лицо.
— Ты еще спишь? — удивилась она.
— Да, представь себе, вчера, возвращаясь с вокзала, я оступился и подвернул стопу.
Я показал свою ногу. Лодыжка распухла еще больше, чем утром. И стала багрово-фиолетовой. Жермена испугалась.
— Надо вызвать врача.
Я вспомнил, что забыл спросить ее о результатах поездки в Нант.
— Ну, что?
— Представь себе, мужчина, которого мне показали, на пятнадцать лет моложе Ашилла!
Она довела меня до дивана и пошла к консьержке вызывать доктора.
Когда она вернулась, я протянул к ней руки.
— Мы еще не поцеловались, Жермена!
— Действительно… Но, про правде говоря, я об этом не подумала. Эта поездка показалась мне такой долгой…
Как и я предполагал, у меня оказался вывих. Мне предстояло лежать в постели больше недели, лодыжку перебинтовали. Эта неделя затворничества показалась мне слишком короткой. Жермена была прекрасной сиделкой, внимательной и доброй. В ее компании время летело незаметно.
Мы строили планы на будущее: решили покинуть Париж и заняться торговлей в каком-нибудь городке на Лазурном берегу. Жермена хотела приобрести книжную лавку. Она любила читать книги, и этот бизнес казался ей поистине аристократическим. Я разделял ее взгляды, видя себя в шикарном магазине среди разноцветной продукции… Но прежде надо было, чтобы останки бедняги Кастэна обнаружили и опознали. После этого мы будем полностью свободны…
Мое желание вскоре осуществилось. На следующей неделе мы получили повестку, приглашающую нас в жандармерию Ноффле.
Я вспомнил, что видел дорожный указатель с названием этого города.
— Ты думаешь, его нашли? — спросила она меня.
— Возможно…
— Что мы должны делать?
— Ехать туда!
И мы поехали.
Для поездки в Ноффле я взял автомобиль другой марки, потому что боялся, что кто-нибудь мог запомнить машину, на которой я ехал ночью. Надо было соблюдать осторожность, ведь самые хитроумные комбинации могут лопнуть из-за самых незначительных деталей.
В три часа пополудни мы позвонили у ограды сельского домика, над которым развевался трехцветный флаг. С порога какой-то жандарм без кепи пригласил нас войти. Это был здоровый детина с лысеющей головой и носом картошкой, его круглые неподвижные глаза напоминали утиные.
— В чем дело?
Я протянул ему повестку. Он кивнул, вышел из комнаты и позвал бригадира.
Вернувшись, жандарм предложил нам два пыльных стула.
— Мы хотели бы знать… — начал было я.
Он жестом прервал меня, уставился на Жермену и, ожидая появления своего начальства, принялся скручивать сигаретку с помощью какой-то машинки.
Бригадир был молод, с тонким и чистым лицом.
— Мадам, месье…
Он поправил свое кепи, делавшее его похожим на новобранца.
— Вы мадам Кастэн?
Жермена слегка кивнула. Она как-то сжалась, став внимательной и собранной.
Бригадир разглядывал ее. Она так нравилась ему, что он и не думал скрывать свое восхищение.
— Вы кашли его? — спросил я.
— Да.
— Он… мертв?
Парень следил за реакцией Жермены, боясь, что она упадет в обморок. Но она оставалась неподвижной, подняв подбородок и недоверчиво глядя на жандарма.
— Где? — продолжал я.
— В болоте возле железной дороги. Должно быть, он упал с поезда и его тело было наполовину скрыто зарослями.
Ну, наконец-то, с этим покончено… Мы не знали, о чем говорить. Мне кажется, что фараоны были смущены еще больше нашего.
— Когда это обнаружилось? — спросила Жермена.
— Вчера утром. Железнодорожник проверял пути и заметил его. Как только мы установили его личность, мы тотчас же уведомили полицию вашего округа. Комиссар дал нам ваш адрес, попросив вызвать вас и месье. Вы родственник?
Я покраснел.
— Не совсем… Я был служащим у Кастэна.
Бригадир насторожился, вероятно, поняв, что наши отношения с Жерменой были далеки от законных.
— Его, должно быть, сбросили с поезда? — поинтересовалась Жермена.
— Следствие определит. Во всяком случае, у него ничего не взяли. Я нашел у него документы, деньги, около двадцати тысяч франков. И его часы.
— А следы ранений? — спросил я.
— Нет, за исключением небольшой ссадины на подбородке, вероятно, от падения. Я попросил бы вас опознать труп…
Жермена побледнела.
— Я… — пробормотала она побелевшими губами.
— Вы боитесь не совладать с собой, мадам? — спросил бригадир.
Она заколебалась.
— Нет.
— Тогда прошу вас следовать за мной.
Останки Кастэна лежали на тележке. Старый брезент закрывал тело. Бригадир снял его, поглядывая на нас. Жермена не осмеливалась взглянуть. Она, казалось, не верила в происходившее. Наконец, она рискнула бросить быстрый взгляд на то, что было когда-то ее мужем. Я стоял рядом, готовый поддержать ее.
— Это ужасно, — выдохнула она.
При свете дня труп Кастэна уже не пугал меня. Он вызывал лишь жалость, как и все прочие наши клиенты: самый обычный мертвец, грязный и смердящий. Кастэн и живой-то был заморышем, а смерть не придала ему величия…
— Идем, — прошептал я, беря Жермену за руку, — зачем разглядывать «это»?
— «Это» — мертвый человек, — проворчал бригадир, закрывая тело брезентом.
Когда мы вернулись в приемную, перед зданием с шумом затормозила черная машина, набитая какими-то типами. Среди них я узнал комиссара, навещавшего нас в Париже. Его сопровождали еще двое. Он подошел к нам с озабоченным видом.
— Мадам Кастэн, примите мои соболезнования.
— Благодарю вас…
После этого он представил нам своих спутников:
— Старший инспектор Шарвье и инспектор Удэ!
У старшего было покрытое веснушками лицо, стального цвета глаза и самая глубокая ямочка на подбородке, какие мне только приходилось видеть. Комиссар, должно быть, рассказал ему о нас, поэтому он обратился ко мне так, будто знал тысячу лет:
— Что вы об этом скажете?
— Что я могу сказать? В некотором смысле, это облегчение.
— Для кого?
— Для мадам Кастэн прежде всего и для меня. Не очень-то приятно чувствовать, что пропавший так и не найден…
Шарвье фамильярно взял меня под руку, как это делают итальянцы, прогуливаясь вечерами.
— Скажите-ка, вы живете с этой дамочкой, насколько можно судить?
— Да, вас это шокирует?
— Меня нет, я видал и не такое. Но это доказывает, что у вас… ну, симпатия друг к другу. Ну а поскольку я полицейский, то я спрашиваю себя, не проявилась ли эта симпатия раньше. Улавливаете мою мысль?
— Превосходно. Вы считаете, что если мы любим друг друга, то могли помочь Кастэну исчезнуть?
— В целом, да. В полиции, знаете ли, мышление извращенное.
Он был спокоен, но его серые глаза приводили меня в замешательство.
— Вы не ответили на мой вопрос: были ли вы любовником Жермены Кастэн до исчезновения ее мужа?
— Было такое… Но мне и в голову не приходило сунуть его под поезд из-за этого…
— Нет?
— Нет!
— Однако рогатый муж — помеха.
— Только не он.
— Почему же?
— Потому что, пока он был жив, мы с Жерменой не собирались жить вместе.
— Однако чувство переходит в такое желание…
— Вы не знаете Жермену. Она из разборчивых женщин…
— Все имеет свои границы, не так ли?
— Если ее плоть и слаба, то характер — отнюдь… Только после исчезновения Кастэна она согласилась уехать со мной. Скажем так: я воспользовался ее растерянностью.
Инспектор неожиданно оставил меня и, не сказав ни слова Жермене, куда-то исчез. Комиссар полиции последовал за ним, но вскоре вернулся.
— Ну вот, — вздохнул он, — мертвые никогда подолгу не прячутся.
Жермена выглядела подавленно после того, как увидела останки своего мужа.
— Вот одна из ваших раскрытых тайн, месье комиссар…
Он нахмурил брови.
— Одна из моих тайн?
— Бог мой, да я о том случае отравления. Что вы нам рассказывали, помните?
Полицейский пожал плечами.
— О, это дело прояснилось через три дня.
— Вот как?
— Да, очная ставка между служанкой Креманов и аптекарем, у которого она брала, как утверждала, порошок от колорадского жука, все разъяснила. На самом деле, мадам Креман заказывала ДДТ. Более того, врач подтвердил свои выводы о естественной причине смерти Кремана.
Я был готов заплакать. Я подвергался огромному риску, я трясся от страха всю ночь, я спускался в могилу, возился с трупами, чуть не сломал ногу, я… Но, по крайней мере, Жермена отныне была вдовой. Мы попользуемся наследством папаши Кастэна и поженимся… Одним словом, я не потерял впустую время.
Появился старший инспектор Шарвье. Мы все трое смотрели на него.
— Странно, — пробормотал он, — у него не было с собой билета. Хотя, насколько я могу судить о нем по рассказам, он не был склонен к опрометчивым поступкам.
— Может быть, он его потерял при падении? — предположил я.
— Мы прочешем место происшествия. Странно также, что его никто не видел на вокзале. И потом, не мог ли он приехать в Париж в компании с кем-нибудь из своих знакомых?
— Он мне это говорил…
Вмешался комиссар.
— Он вам говорил об этом друге до или после нашей встречи в доме Креманов?
— После.
— Когда?
Я поразмыслил над ответом. Как бы не попасться…
— Мы поехали в церковь. Пока я устанавливал катафалк, Кастэн вышел к фургону за черной обивкой. Задержался… Потом он мне сказал, что встретил друга, который возьмет его в Париж…
— А потом? — настаивал Шарвье.
— Потом ничего. Он пожал мне руку и ушел.
— А вы?
— Что я?
— Что вы делали?
— Я разложил цветы, затем пошел в магазин, мадам Кастэн вам это подтвердит.
— А после обеда?
— Я занимался счетами.
— Не выезжая из города?
— Я не покидал города до самого отъезда в Париж десятью днями позже.
Инспектор сделал знак своему коллеге, который что-то писал.
— Запиши-ка адрес этих людей!
Тот записал сведения под мою Диктовку.
Когда он закончил, я спросил:
— А сейчас какая у нас программа?
Шарвье пожал плечами:
— Ничего особенного. Готовьте похороны. Они могут быть сразу после вскрытия.
Это слово несколько встревожило меня, но я обладал хорошей выдержкой. В конце концов, вскрытие не могло выявить ничего нового. Я убил Кастэна, задушив его толстым сукном. А ведь смерть от удушья — это естественная смерть. Или, скорее, естественная смерть, фатально следующая за удушением.
Мне нечего было бояться. НЕЧЕГО!
Легавые ничего не добьются. Меня спасало то, что все дело прошло в два этапа. Во-первых, убийство с исчезновением трупа. Затем, обнаружение тела далеко от города, но у меня безупречное алиби.
Эти господа будут вынуждены вынести заключение о несчастном случае, при наличии железнодорожного билета или без него. Не будут же они держать нераскрытое дело из-за такой мелочи.
Я все больше и больше жалел, что выдумал этого друга. Фальшивая нота резала мне слух… Да какая разница, все, может быть, еще уладится. Я протянул руку Жермене. Мы вышли, чувствуя затылками нацеленные на нас глаза полицейских.
Пока искали Кастэна, газеты, в основном местные, сообщали об этом, но осторожно, с недомолвками. Это могло быть банальной историей бегства мужа, и читатели могли осудить журналистов за то, что они пригвоздили его к позорному столбу.
На следующий день после обнаружения тела пресса хором затрубила о «смерти на железной дороге». Ну прямо название детективного романа.
Все журналисты крутились вокруг того факта, что при трупе не было билета, хотя никто его не грабил. Упомянули также, что полиция назначила вскрытие, ждали результатов… Это могло бы вызвать у меня тревогу, но воскресные газеты меня успокоили. Одна из них напечатала интервью с судебным медиком. Этот ученый человек, еще не приступив к работе, уже дал понять, что, по его мнению, здесь нет ничего подозрительного.
В общем, я мог считать, что мне пока везет. И совсем оптимистом я почувствовал себя, прочитав заявление одного из служащих вокзала Аустерлиц, который якобы видел Кастэна в день его исчезновения, бегущего к отходящему поезду.
Я не знаю, откуда этот тип мог все это выудить! Во всяком случае, он уверял, что узнал этого мертвого «с железной дороги» по опубликованным фотографиям. Может быть, он спутал? Или просто-напросто захотел вызвать к себе интерес? Мир полон людишек, стремящихся выделиться, сделаться заметными любым способом!
Если верить этому заявлению прессы, то можно было сделать следующий вывод: Кастэн прибыл в Париж в автомобиле с неким другом, который по каким-то причинам не хочет объявляться; в столице Кастэн почему-то отказался от визита к своему врачу. Вечером он собирался вернуться домой, но на вокзал прибыл в последнюю минуту и не успел купить билет. Он побежал вдогонку за отходящим поездом, рассчитывая оплатить проезд контролеру. Но Кастэн, скупость которого была общеизвестна, решил до самого конца ехать на дармовщинку. Чтобы не попасть на глаза контролерам, он устроился на вагонных ступеньках, потерял равновесие, сорвался и погиб.
Кроме заявления вокзального служащего, было еще одно, которое подтверждало эту версию: труп лежал с левой стороны дороги, а поезда ходят по левой стороне. Значит, он упал по дороге не в Париж, а оттуда.
Я был окончательно спасен.
Жермена после опознания тела очень изменилась. Она больше не выходила из нашей квартиры, и я сам ходил за покупками. Все дни она проводила лежа на диване в своей полупрозрачной ночной рубашке, но резко отталкивала меня, когда
Я и не пытался бороться с ее подавленностью, вызванной перенесенным потрясением. Я думал, что, когда Кастэна похоронят, все встанет на свое место. Перед нами откроется будущее. И я понимал ее поведение. Ее терзали угрызения совести. Теперь, когда смерть Ашилла была установлена, женщина осуждала свое легкомыслие. Ей было стыдно, что она так быстро покинула супружеское жилище, чтобы уехать к любовнику. Население городка должно было смотреть на нее как на неблагодарную шлюху, а у Жермены было обостренное чувство собственного достоинства, поэтому она не могла не страдать от этого всеобщего осуждения.
Вечером после нашей поездки в Ноффле она написала своему нотариусу поручение о похоронах и о продаже предприятия.
— Я больше никогда не вернусь туда! — заявила она мне.
— Но на похороны…
— Похоронят без меня!
Я знал, что она упряма, поэтому и не настаивал. Она была права! Не стоило усложнять себе жизнь условностями. Надо было выждать, вот я и ждал.
Кастэне! От этого мерзавца она имела больше таски, чем ласки.
Мое терпение было на исходе.
— Жермена, ты можешь объяснить мне, что с тобой? Она подняла на меня свои голубые глаза, полные удивления.
— Что со мной?
— Не притворяйся наивной, с того самого дня ты как будто не здесь! Ты горюешь?
Она помотала головой:
— О нет!
— Ты чувствуешь какую-то вину?
Невероятно, но она, казалось, не поняла вопроса.
— Вину? В чем?
— Я не знаю… В том, что пришла сюда, зная, что он умер.
Жермена пожала плечами.
— Да нет, Блэз, я с этим примирилась уже давно…
— Тогда что?
Лицо ее омрачилось. Она стала такой, какой я ее увидел когда-то на почте. У нее был отсутствующий взгляд.
— Это другое, Блэз…
— Другое? Но что, дорогая?
— Я хочу задать тебе вопрос.
— Слушаю тебя.
— Поклянись мне, что ты ответишь искренне.
Я почувствовал, что меня затрясло, стало холодно, как в ту ночь в склепе Креманов.
— Что за церемонии… Слушай, Жермена…
— Поклянись!
Я пробормотал охрипшим голосом:
— Я клянусь тебе…
Она собралась, подыскивая точные слова.
— Блэз, где ты его держал все это время?
Я закрыл глаза, на несколько секунд все во мне замерло.
— Что ты говоришь?!
Я проорал эти слова, пытаясь скрыть охватившую меня панику.
— Послушай, Блэз. Когда мне показали тело Ашилла… Ты знаешь, что я заметила сразу же? Его одежда была покрыта слоем красной глины, как и у тебя, когда я вернулась из Нанта.
Я не нашелся, что ответить. Ее проницательность наполняла меня ужасом.
— Я сразу же поняла, — вздохнула Жермена, что ты его убил, Блэз. Я не знаю, как и когда. Вот уже три дня я думаю об этом, но не могу понять. Я никак не могу понять, где же был тайник? Потому что ты прятал его тело до той ночи… Не так ли?
Вначале я попытался все отрицать.
— Ты с ума сошла, Жермена! Совсем спятила! Что ты выдумала с этой глиной?
— Ты мне клялся, что ответишь…
— Но я тебе отвечаю, Жермена… Я тебе отвечаю: нет! У тебя голова пошла кругом!
— Ты поклялся, что ответишь искренне!
— О Боже, я тебе говорю…
Она махнула рукой.
— Хорошо, не кричи… Должно быть, я ошиблась.
— Ты ошиблась, дорогая!
Она опустила голову. Я приподнял ее за подбородок.
— Надо мне верить, Жермена! Если ты не будешь мне верить, наша любовь пропадет!
— Я тебе верю!
По-дурацки я попросил ее в свою очередь:
— Поклянись!
Она колебалась. Я был готов рассердиться, когда в нашу дверь позвонили.
Так не звонила ни консьержка, ни наши поставщики. Жермена пошла открывать. Я слышал, что она поздоровалась с кем-то, потом в комнате появились Шарвье и младший инспектор. У старшего на глазу был никак не украшавший его ячмень. На нем был зеленый, гестаповского покроя плащ, в руках он держал фетровую шляпу. Приперся он именно тогда, когда я прекрасно обошелся бы без него.
— Здравствуйте, инспектор, чем обязан?
Он улыбнулся и показал на кипу газет.
— Скапливаются?
— Это у вас надо спрашивать…
Шарвье наклонил голову, но не спускал с меня глаз. Несмотря на громадный ячмень, он вовсе не был смешон.
— О, если вы у меня об этом спросите, я вам отвечу, что все усложняется.
Я глянул на Жермену. Усевшись на диван и сцепив руки на коленях, она внимательно слушала.
— Усложняется?.. — как эхо повторил я.
— Скорее, да…
Никому не пожелаю пережить ту тишину, что установилась после этого. Я прямо заорал от нетерпения:
— Ну, рожайте же! Что вы играете? Хотите напугать нас?
Неожиданно Шарвье хлестнул меня по щеке.
Жермена вскрикнула, вскочила, потом опять села. Моя щека горела. Я подумал, что в такие моменты выглядеть достойно невозможно. Шарвье же ни в коей мере не выглядел смущенным из-за своей выходки.
— Я играю в угадайку, чтобы узнать, во что это вы с Кастэном сыграли, — сказал он.
Второй инспектор закудахтал. Он посчитал это гениальной шуткой, что еще больше подняло в его глазах авторитет старшего.
— Что с Кастэном?
— Вам это чуть позже разъяснят, одевайтесь оба!
— Вы нас арестовываете?
— Это не совсем то слово, но в общем… — он зло ухмыльнулся, — вроде того.
— Мадам тоже?
— Мадам Кастэн тоже. У вас ведь не только общие радости?
— У вас есть ордер?
— Нет, это простая формальность, бумажки подмахивает следователь. Я пошлю инспектора и, если понадобится, он принесет.
— Скажите, по крайней мере, за что?
— А вы не знаете?
— Да нет, я…
— Хватит, поговорим об этом у меня. Мне хотелось бы подержать вас врозь.
— Послушай, Блэз, делай, что тебе говорят…
Мы молча собрались.
Нас как-то незаметно разделили. Мы шли бок о бок в сопровождении двух полицейских. Помощник главного толкнул обитую кожей дверь, мы посторонились, чтобы пропустить Жермену. Он проследовал за ней. Дверь захлопнулась. Шарвье тронул меня за руку, и мы прошли в другой кабинет.
— Садитесь, Деланж!
Я понемногу терял уверенность. Я понимал теперь, почему обвиняемые так легко раскалываются. Едва я переступил порог этого кабинета, как у меня появилось чувство вины.
— Вам нечего мне сказать по поводу смерти Кастэна?
— Что бы вы хотели услышать?
— Кто его отравил, например?
Мне показалось, что я плохо его расслышал.
— Кто его…
— Да, отравил. Заключение токсикологов однозначно: отравление раствором мышьяка. Патологоанатом заметил кое-какие следы, сделали анализ волос, количество обнаруженного яда не оставляет сомнений.
Полицейский объяснил мне это любезно, как другу.
— Отравление установлено, осталось уточнить, кто подложил яд в еду Кастэна.
Я ничего не ответил, я не понимал… Кастэн отравлен… Это какой-то идиотизм. Я-то знал, как он был убит… Яд! Ну и ну!
— Что вы на это скажете?
Он тянул время, эта полицейская свинья. Он был самоуверен. Идиот, поверил экспертам… А те везде видят яды.
— Вы обедали у Кастэнов?
— Что же спрашивать, если вы знаете?
Он, должно быть, привык к таким грубостям, и это его не обескуражило.
— Неужели у меня такая рожа, что я мог бы подсыпать яд в чей-нибудь стакан, инспектор?
— Я знаю, что мужчины к такого рода средствам не прибегают. Поэтому я считаю, что в этом виновата его жена… при вашем соучастии.
— Это не так, Жермена невиновна!
— И все же кто-то из вас…
— Если бы вы знали мадам Кастэн, эта мысль не пришла бы вам в голову.
— Как раз это я и хочу от вас узнать. Я допрошу ее после. Женщины более жестоки, чем мужчины.
Он поднялся и заходил по кабинету.
— Она его отравила, я чувствую это!
— Нет!
— Заткнитесь, не мешайте мне говорить. Кастэн умер от отравления. Вы прятали труп…
— Я не разрешаю вам так со мной говорить, ваше обвинение оскорбительно!
— Ха! Угомонитесь, старина! В этом кабинете многим не нравилось то, что им говорили, они тоже возмущались, вроде вас, а теперь шьют тапочки в тюряге.
— Мы не отравляли Кастэна, я даю вам…
— Ваше честное слово? Остается узнать, чего стоит ваша честь, Деланж. Я знаю, что говорю. У жены появилась мысль о яде, она его подсыпала. Муж умер, а вы спрятали труп, чтобы избежать вскрытия.
— Вы думаете, что несете?
— А что?
— Ну ладно, допустим, что я спрятал труп, чтобы избежать вскрытия. Неужели я его прятал бы под железнодорожной насыпью, чтобы любой железнодорожник его обнаружил?
— Не сразу!
Я вздрогнул. Казалось, что он знает куда больше, несмотря на его основную ошибку.
— Как это, не сразу?
— Труп был туда перетащен. Его одежда измазана землей, отличающейся от той, что под насыпью.
Я должен был подумать об этом… Если уж и Жермена заметила эту деталь, то она не могла ускользнуть от полиции. Надо было отбиваться. Тишина становилась угнетающей.
— По-вашему, я нашел такой хороший тайник, что полиция не смогла найти тело, а после того как поиски были закончены, вытащил труп, чтобы вы его нашли?
— Да.
— А я-то всегда думал, что полиция опирается на логику, даже когда ошибается.
— Я и опираюсь на логику, Деланж. Должно пройти семь лет, прежде чем Кастэн будет объявлен без вести пропавшим и наследники смогут вступить в свои права.
— Только-то и всего?
— Да. Вы не могли не знать этого. Вы не захотели ждать целых семь лет, чтобы поживиться деньжатами папаши Кастэна, а? Тогда-то вы и извлекли мертвеца оттуда, где вы его прятали, и подбросили его под насыпь, чтобы создать видимость, что он разбил себе нос, упав с поезда.
— Великолепно, вам бы романы писать…
— Может быть, на пенсии…
— Однако же, я читал сообщение служащего Аустерлицкого вокзала…
— Этого пьянчуги? Чтобы сесть на поезд, надо, по крайней мере, купить билет на перрон. Как вы объясните, что Кастэн успел взять этот билет и не успел купить билет на поезд?.
— Мне нечего объяснять. Вы меня обвиняете, я защищаюсь. Я не отравлял Кастэна и не был сообщником в его отравлении. Более того, он не был отравлен.
— А что же?
— А ничего… Или отпускайте меня, или арестовывайте; я вам больше ничего не скажу. Я все отрицаю, вот и все. Ясно?
Вместо ответа он снял трубку внутреннего телефона и сказал:
— Соедините меня с судьей Саливо… Господин судья Саливо? Это старший инспектор Шарвье. Мне нужно два ордера на арест той четы по делу Кастэна.
Чета по делу Кастэна? Меня это поразило даже больше, чем его просьба.
Я понимал, что скрывалось за этой просьбой.
— Это юридическая ошибка, — заявил я тусклым голосом.
— Да нет же, Деланж. Я знаю, что вы оба виноваты. Я старая лиса и не могу ошибаться.
— Вы нас обвиняете только на основании вашего предчувствия?
— Нет, на основании интуиции и кое-каких доказательств.
Инспектор позвонил, вошли полицейские. Он молча показал на меня. Легавые подали мне знак встать. Я понял, что протестовать бесполезно, они были сильнее.
И впервые с тех пор как я стал взрослым, мне захотелось заплакать.
Почти с нежностью я подумал об оставшихся снаружи улицах, отныне предназначенных для свободных людей.
Ничто так не заставляет задуматься о зыбкости жизни в целом и счастья человека в частности, как первая ночь в тюрьме. Счастье! Возможно ли оно?
Всю ночь я не сомкнул глаз. Больше всего угнетало меня не то, что я оказался в камере, а отравление Кастэна.
Я-то строил свою защиту совсем на другом, а мне подсунули неожиданный вопрос, к которому я не был готов по той простой причине, что ничего об этом не знал.
Часами, вытянувшись в одежде на узкой кровати, я обдумывал эту проблему. Я знал, что полиция ошибается. Я не отравлял Кастэна. А думать, что в этом виновата Жермена, значило плохо ее знать. И тем не менее в теле был яд! Должно же быть какое-то объяснение?
Может быть, ошибся кто-то в аптеке, где он покупал свои лекарства? Такие случаи бывают… Я терялся в догадках. Но внезапно я все понял. Это же было так очевидно… Я знал, кто отравил Кастэна. Виновного звали Креман, и он умер раньше своей жертвы! Злые слухи по поводу вдовы Кремана были обоснованны. Эта экстравагантная румынка отравила своего мужа, как утверждала людская молва.
Я читал сообщения о делах такого рода. Из них я узнал, что мышьяк — это яд, который может перейти от отравленного на другой объект. В выкопанных трупах находили яд только потому, что его содержала земля. Чем больше я раздумывал об этом, тем больше проникался уверенностью, что мышьяк, найденный в теле Кастэна, попал к нему от мертвого торговца.
Никакого сомнения: Креман был отравлен. Потом, когда оба мертвеца находились вместе, часть яда перешла в Кастэна…
Я открыл чудовищную жестокость случайности. С момента, когда я увидел Жермену на почте, выходящей из телефонной кабины, случай швырнул меня в свои зловещие шестерни. Мне долгое время казалось, что я сам распоряжаюсь своей судьбой, а на деле — я оказался всего лишь ее жалким рабом.
Внезапно на меня напал страх перед правосудием. Но не людским правосудием, нет, с этим мы сладим… Но другим правосудием, более беспощадным. Более неизбежным… Божественным…
«На этот раз тебе не выкарабкаться, — говорил я себе, — на этот раз ты в лапах у Шарвье, а он пойдет до конца, потому что уже слишком далеко зашел, чтобы остановиться… По древней пословице: „Ищите, кому это выгодно“ — он начнет давить на нас с Жерменой».
Я думал и о ней. Мысль о том, что в этот самый момент она всматривается в сумрак камеры, была непереносимой. Любовь моя… Ей не везло с мужчинами. Она была зачата и рождена на свет, чтобы стать кроткой супругой, а стала женой больного, умалишенного и убийцы…
Если я отверчусь, то мишенью для полицейских станет она. Инспектор заявил: «Яд — это оружие женщин». Нет, я не хотел… не хотел… Жермене не везло в жизни, у нее было слишком много разочарований и унижений. Она имела право на спокойствие и счастье…
— Как дела, Деланж?
— Плохо!
— Бессонная ночь?
— Да уж…
— Вы подумали над моими вчерашними вопросами?
Почему он был так самоуверен? Мне казалось, что он не испытывал ни малейшего сомнения в результатах своего расследования. Этот дьявол неплохо знал своих современников. Меня охватила спокойная печаль.
— Я подумал, месье инспектор.
— Что же?
— Вам не трудно позвать секретаря? Все долго и сложно… А у меня нет желания рассказывать одно и то же несколько раз.
Радостный свет загорелся в его глазах. Он что-то крикнул, и появившийся толстяк сел за машинку. У этого типа был тройной подбородок, на пальце печатка, похожая на епископскую корону.
— Мы слушаем вас, Деланж.
Я еще сомневался. У меня была возможность выбраться. Я закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Когда начинаешь, надо быть уверенным в своем решении… Шарвье, скрестив руки на столе, молчал. Открыв глаза, я увидел, что он смотрит в окно на деревья вдоль тротуара.
Он, наверно, думал то же, что и я. Я прочистил горло, скрестил ноги, чтобы создать видимость расслабленности.
Затем я начал:
— Так вот, инспектор…
Более сердечным он не стал. Все тот же легавый. Он меня отправил в камеру, где я провел несколько дней.
Время тянулось бесконечно. Мне не удалось добиться своего. Никогда больше я не обрету ни свободы, ни любви женщины. Меня будут судить. Может быть, отрубят голову… Но я не верил в это, потому что у нас, во Франции, присяжные заседатели чувствительны к любви.
Мне потребовалось время, чтобы понять, что в какой-то ничтожный миг я перешел из счастливого мира к самой черной безнадежности и отчаянию. Но мне потребовалось еще больше времени, чтобы смириться с этим.
Когда, наконец, я появился в кабинете Шарвье, там была Жермена и инспекторы. Я был поражен темным цветом ее лица и потерянным взглядом. Я улыбнулся ей.
— Здравствуй, Жермена…
Она слабо кивнула в ответ.
— Садитесь, — сказал главный инспектор.
Перед Шарвье лежала стопка бумаг.
— Деланж, мы произвели эксгумацию Кремана. Говорю вам сразу же: придуманная вами версия не пройдет: он умер естественной смертью. Ни малейших следов яда… Так утверждают эксперты. За столь короткое время мышьяк не мог попасть в желудок Кастэна!
Инспектор не блефовал. Это подтверждало подробное, подписанное и заверенное заключение.
Я посмотрел на Жермену. Ее лицо так много выражало… Это она его отравила… Я вспомнил о жалобах могильщика на боль в желудке, о его позывах к рвоте, желтый цвет его лица, его слабость… Неделями она отравляла его. Это был ее ответ на его мелочность и побои.
Шарвье смотрел на нас.
— Я собрал вас обоих с намерением установить истину. Истину! Слышите меня? Кто из вас двоих скормил эту гадость Кастэну? Давайте-ка, детки, время настало!
Я поднялся. Сидеть больше было невмоготу.
— А, ладно, что уж… Да, это я, инспектор! Я один. Таким образом я хотел его уничтожить. А потом, когда я узнал, что он едет в Париж лечиться, я испугался, что врачи доберутся до истины. Тогда я ускорил события и воспользовался представившейся возможностью.
Я не смотрел ни на кого. В таких условиях врать нелегко.
Раздался подозрительный голос Шарвье:
— А зачем тогда вы выдумали эту историю с мышьяком в склепе?
— Я надеялся, что мне поверят… Потому что отравление, которое я совершил, предполагает умысел, не так ли? И мне казалось, что на присяжных это произведет плохое впечатление.
— Мадам Кастэн была вашей сообщницей?
Я пожал плечами:
— Вы думаете, что для того, чтобы бросить щепотку порошка в стакан, нужно несколько человек?
— Она была в курсе ваших действий?
— Абсолютно нет.
— Мадам Кастэн, вы были в курсе этого отравления?
— Нет.
— А того, что было дальше?
— Тоже нет.
Я взглянул на Жермену:
— Если бы она узнала об этом, она ни на минуту не осталась бы со мной. Не так ли, дорогая?
Ее глаза были такими нежными, какими я никогда их не видел. Я понимал, что она принимает мою жертву. И не из эгоизма, но как почесть, которую я воздавал нашей любви. Она чувствовала, что, спасая ее, спасаю в себе что-то более ценное, чем жизнь и свобода.
— Нет, — прошептала она, — я бы не осталась с тобой, Блэз…
Еще одним взглядом я поблагодарил ее за то, что она приняла мой дар. После этого я сел, уставший, как человек, проделавший тяжелую работу.
Когда я повернулся, чтобы взглянуть на Жермену еще раз, ее уже не было…
Ее увели, совсем одну, в жизнь!
Чемпион мира по боксу в тяжелом весе в 1919–1926 гг., затем владелец ресторана на Бродвее.
Китайский квартал
Симон Франсуа Мишель (1895—! 975) — французский актер, швейцарец по происхождению, имел свою школу актерского мастерства.
«Великий Мон» — роман Алена Фернье, в котором описывается эволюция душевного состояния человека под влиянием реальности и грез.