Мне хотелось бы поблагодарить:

Когда мне было двенадцать, я упала и сломала руку. Это случилось в день выборов в 1929 году. Мы сидели на стене, окружавшей избирательный пункт. Стена была футов шесть, и если сидеть, свесив ноги по разные стороны, то это совсем не опасно. Но я перекинула ногу, чтобы поглядеть на тех, кто голосовал за консерваторов. Папа говорил — по ним это сразу видно. Джимми подтолкнул меня локтем, и мы запели:

Я стала болтать ногами в такт мелодии и тут же оказалась на земле. И руку собой придавила, когда падала. Джимми попробовал перевязать её желтым муслиновым флагом, которым мы размахивали, но я закричала, а он заплакал от страха. Мне было так больно, что казалось: если встану, рука останется на земле.

А на следующий день, когда стало известно, что победили лейбористы, отец так напился, что не мог открыть ворота.

— Пойду помогу ему, — вызвался Джимми.

— Ну уж нет, — остановила его мама. — Пусть там ночует.

С забинтованной рукой я лежала на диване и смотрела, как папа пытается попасть домой. Наконец он упал, и мама не пошла за ним.

Вообще-то он никогда не пил.

У него были другие недостатки.

На следующий день казалось, что все в порядке. Даже через дверь своей комнаты мне было слышно, как мама отчитывает бабушку. Она старается не раздражаться, но в последнее время у нее все на свете вызывает только раздражение.

— Идем, тебе надо помыться.

— Не могу. У меня болит рука.

— Ничего у тебя не болит. Ты опять сочиняешь. Идем.

В нашем доме теряется все: ключи, слуховые аппараты, мы сами. Сегодня с утра был скандал из-за сосисок. Мама сварила для бабушки две сосиски и оставила их на тарелке остывать. Тут в дверь постучал мойщик окон, мама пошла открывать, а когда вернулась, сосиски исчезли.

— Куда ты их дела? — спросила она бабушку, пока сдержанно.

— Я их не трогала.

— Тогда кто же их взял?

— Собака.

— Бабушка, у нас нет собаки. Где они? Скажи мне, я не буду тебя ругать. Ты их съела?

— Видимо, да. Верно, я их съела вчера на обед.

— Как ты могла вчера съесть сосиски, которые я только что сварила? Боже мой, это невыносимо!

Мама устало провела рукой по лицу и вздохнула. Она постоянно так делает.

— Господи, было бы из-за чего кричать! Какая сердитая женщина. Прямо как моя дочь Карен. Та тоже вечно сердится из-за всяких пустяков.

— Я и есть твоя дочь Карен.

— Гм…

А на следующий день я нашла сосиски в хлебнице. Каждая была завернута в целлофановый пакет.

Но не одна бабушка вносит в нашу жизнь хаос.

Меня зовут Шарлотта, мне семнадцать, и бывают дни, когда это все, что я о себе знаю. «Будь собой», — постоянно говорят мне старшие. Ага! Собой! Как будто это так просто! Иногда я отвечаю на вопросы тестов в «Мост!» и «Син найнтин»: «Ты кошка, которая гуляет сама по себе, или забитая мышка?», «Насколько ты соблазнительна», как определить, что ты за человек по твоему любимому цвету, любимой геометрической фигуре, часу рождения.

Я:

а) верю в эту чушь?

б) отношусь к ней с должным презрением?

Зависит от настроения.

Бабушке временами кажется, что я — это она сама в детстве.

— Бедная девочка! — говорит она, доставая очередную ириску. — Отец бил ее чуть не до смерти. А потом сбежал, а матери пришлось пойти в прачки. Бедный ребенок. Возьми конфетку.

Моя мама от всего этого лезет на стенку. Она не любит, когда жалость тратят попусту, особенно на меня. Потому что, по ее мнению, я живу на всем готовом и у меня нет никаких проблем.

— У тебя есть возможности, которых у меня не было, — говорит она мне. — Главное — получить образование. Много тебе сегодня задали?

На Рождество она подарила мне ежедневник, а я его потеряла, и пока еще у меня не хватило смелости ей сказать.

— Ты должна добиться успеха в жизни. И смотри не повторяй моей ошибки.

Я — следствие этой ошибки («Я в шестнадцать лет стала матерью, а к двадцати одному развелась!»), а потому довольно забавно, что я же должна исправить ее, искупив вину матери, доказав, что ее жизнь не прошла бессмысленно. Мои успехи станут ее успехами, и все будут говорить: «Твоя мать — мудрая женщина. Она всем пожертвовала ради тебя».

По крайней мере, мама на это надеется.

Но, по правде говоря, у меня сейчас не все так гладко, как она думает.

Вчера бабушка увидела, как мы с Полом Бентамом занимаемся любовью, и ни слова не сказала. Даже калоприемник не мешает ей перемещаться по дому с удивительной скоростью. Колостомию[1] ей сделали тысячу лет назад, еще до моего рождения, чтобы остановить развитие рака.

— ДАЖЕ КОРОЛЕВЕ-МАТЕРИ ДЕЛАЛИ ТАКУЮ ОПЕРАЦИЮ! — проорал бабушке врач.

— Надо же! Шикарно, — оценила она. — Кстати, Айви Седдон говорила, что и Клиффу Ричарду приделали такую штуку, и ничего — скачет по сцене.

Я боялась, что бабушка пожалуется на меня маме вечером, когда мы усядемся смотреть «Улицу Коронации». Она вдруг сказала:

— Совсем молоденькая ведь еще была. Сама не понимала, что делает. Я ей сказала: не бойся, я тебе помогу, сама буду нянчиться.

Мама в этот момент вошла в комнату. Она принесла бабушке чашку чая. Блюдце звякнуло, чай пролился на скатерть. Мама пристально посмотрела на меня.

Ради бога, бабуленька, не говори ничего, или мне конец! («Сегодня женщине тридцати трех лет вынесли официальное обвинение в убийстве несовершеннолетней дочери. По свидетельству полиции, девочка была забита до смерти тупым предметом, предположительно — ежедневником. Соседи показали, что поздно вечером слышали крики…»)

У меня до сих пор все болит. Честно говоря, я не думала, что будет так больно. Я знала, что должна быть кровь — где-то читала, как в древности вывешивали за окна простыни, чтобы все желающие могли удостовериться: невеста была девственницей. Я вытерлась старой футболкой, а потом ее застирала. Маме скажу, если спросит, что у меня шла кровь из носа.

Я не шлюха. Просто здесь совершенно нечем заняться. Бэнк Топ можно обойти за пятнадцать минут. Это маленький, сонный городишко, расползшийся по склонам холма. С верхней точки открывается изумительный вид на промышленные пейзажи графства Ланкашир: заводы, склады, бесконечные ряды одинаковых домов из красного кирпича, а на горизонте — бледная серо-зеленая полоска пустошей. На юге высится телебашня, возле которой, как говорят, пятьдесят лет назад сел немецкий самолет. На севере — еле различимая на фоне неба Блэкпульская башня. Я провела немало часов, пытаясь разглядеть огни города[2], но отсюда слишком далеко.

В Бэнк Топе три типа домов. Во-первых, викторианские — в центре города, во-вторых, современные коробки с гаражами и одинаковыми газонами на окраинах. Жители этих новых престижных районов не разговаривают друг с другом, хотя, я уверена, через картонные стены слышат все, что делают соседи. Фундаменты чистеньких домиков постепенно проседают, потому что под ними заброшенные шахты — последняя закрылась сорок лет назад. И при взгляде на них приходит в голову, что Бэнк Топ буквально погружается в забвение.

А есть еще муниципальная застройка тридцатых годов: дома на две семьи, вокруг которых бегают бродячие собаки и бесстыдно гадят на тротуарах. Вот тут мы и живем. Мы купили дом во время экономического подъема в 1984 году (он же «год разводов»), и моя мать на радостях заменила старую парадную дверь на новую — в георгианском стиле, а в окна вставила витражные стекла. Окно моей комнаты — совсем крошечной — выходит на автостоянку возле «Клуба рабочих», и, скажу я вам, чего там только не происходит по субботам ближе к ночи.

В центре Бэнк Топа есть церковь, местный клуб, несколько никому не нужных магазинов, газетный киоск, прачечная и супермаркет «Spar». Довершают великолепие два паба — почти напротив друг друга. Разница в том, что один — для стариков и семей из новых районов (тут проводятся викторины и подают пиццу с курицей), в другой же лучше вообще не соваться. Оба они мне не нравятся.

Расслабляться я езжу в Уиган. Сажусь на автобус на остановке, воняющей мочой. На ржавом железе написано: «Иди ты…», что я обычно и делаю.

Я чувствую, что в нашем городишке мне не место. Но где мне место? Может быть, на другой планете?

Честное слово, Билл был совсем не глупым. Не знаю, что он во мне нашел. В детстве его часто отпускали домой из школы пораньше, потому что он уже сделал все задания. Учитель говорил: «Хескет! Неси сюда тетрадку. Смотри у меня, если еще не все задачи решил». Он подходил с тетрадкой, а там все уже сделано, и правильно. Вот его и отпускали домой в полтретьего вместо четырех. Ему бы продолжать учиться с такими-то способностями. Но в тринадцать лет ему пришлось пойти работать. Также как и мне.

Вот он и пошел в шахту, как его отец. А шахту он терпеть не мог. И отдыхать почти не отдыхал. По вечерам фасовал крупы в бакалейной лавке Боба Мосса и развозил заказы на тележке. А потом у него начался туберкулез. Его отправили в кооперативный санаторий в Блэкпуле. Там он и встретил свою невесту. Ее звали Элис Фиттон. Хорошая девушка. Дом у них был на дороге в Чорли. Она так плакала, когда он бросил ее ради меня. Всем ее было жалко, а мне нет. Я получила то, чего хотела. Я видела, как намучилась моя мать, и знала, что хорошего мужчину упускать нельзя.

Мы поженились, а он устроился на бумажную фабрику Кукса и начал играть на альтгорне в духовом оркестре Бэнк Топа. Он не раз говорил, что их оркестр — лучший среди любительских оркестров второго класса. Репетировали каждый божий день в сарае за кузницей и выплачивали по пенни в неделю в фонд оркестра. Как-то они даже заняли первое место, когда играли в Саутпорте в «Винтер-Гардене» перед четырьмя тысячами зрителей. Это была их первая награда. Дирижер их, мистер Платт, чуть не плакал от счастья. В Бэнк Топ они вернулись уже за полночь, но он заставил их играть «Semper Fidelis» Сузы[6], когда они шли по главной улице. «Может, лучше не надо. Всех же перебудим», — сказал ему Билл. «Верно, — согласился мистер Платт. — Тогда придется снять ботинки и носки, чтобы не шуметь».

В конце концов пришлось ему бросить играть, туберкулез взял свое. К тому же он курил с тринадцати лет. Из-за своих легких он и на войну не попал. Его оставили тут, сделали санитаром ополчения. С тех еще пор у нас по всему дому валялись бинты. Так он и умер от туберкулеза. А ведь ему было всего шестьдесят три года. Мы с ним сорок два года прожили в браке. И это был очень счастливый брак, очень. Если бы не одно «но»…

Где искать ответы на вопросы, когда тебе семнадцать? Обычно в таком возрасте кидаешься к тем, кто делает вид, что все знает: к родителям, учителям, авторам статей, обещающим решить все ваши проблемы за двадцать минут. Моя мама считает, что, поскольку она не смогла нормально устроить свою жизнь, она знает, как устроить мою (ну и где здесь логика?). Только она не понимает, что я похожа на нее не больше, чем она на мою бабушку, — то есть вообще не похожа. Если посмотреть на нас обеих, так можно заподозрить, что меня удочерили. Иногда я думаю: хорошо бы, кабы так. По крайней мере, это бы многое объясняло.

Отца у меня, естественно, нет. В смысле, он есть, и я знаю, где он живет — совсем даже недалеко от нас, но, если я попытаюсь с ним посоветоваться относительно моей личной жизни, он упадет в обморок. Это не его сфера. И вообще мне кажется, он меня побаивается.

Большинство учителей желают тебе добра, только они считают, что самое главное — это хорошо сдать выпускные экзамены. Как будто на листке с результатами будет снизу приписано, как дальше пойдет твоя жизнь. «Отлично, отлично, хорошо, хорошо, курс бухгалтерского дела в университете в Бристоле, стремительная карьера в „Туш Росс“, в двадцать шесть замуж, славный домик в Суррее, к тридцати — двое здоровых детишек (советуем имена Аннабель и Макс)».

Думаю, большинство девочек на моем месте посоветовались бы с подругами, но у меня нет подруг — только знакомые, те, с кем я провожу время, но не беседую по душам. Почему? Даже не знаю, где искать ответ: в географии или психологии? Джон Донн писал: «Нет человека, который был бы как остров», — но он-то не жил в Бэнк Топе. Везет же некоторым!

Отчасти дело в том, что городишко у нас такой мелкий. В Бэнк Топе нет даже ни одного моего бывшего одноклассника. Все, с кем я училась в начальной школе, пошли дальше, в общеобразовательную. Они посмеивались надо мной еще тогда, когда узнали, что я собираюсь в классическую. И теперь я их иногда вижу, но никто не хочет общаться с таким общепризнанным снобом, как я. А почти все, кто ходит в классическую школу, живут в другой стороне от Болтона (и, надо сказать, дома там значительно лучше). Я не умею водить машину, потому что нет денег на курсы. Отец торжественно обещался меня научить, но я знаю, что никогда этого не дождусь. Так вот, водить я не умею, а автобусы ходят только до пол-одиннадцатого. Мама не станет меня возить, потому что не хочет оставлять бабушку одну: вдруг с ней что-нибудь случится. Вот так оно и получается, что друзей у меня нет. И до сих пор меня это не волновало.

Не поймите меня неправильно: я не бука какая-нибудь. Я не сижу в сторонке на переменах, я езжу в город развлекаться (и возвращаюсь рано). Просто, в отличие от большинства девочек, у меня никогда не было желания делиться своими секретами. Мне никогда не хотелось бегать по школе от одной подружки к другой и перешептываться по углам. Но может быть, я была бы такой, даже если бы жила в большом городе. В начальной школе я тоже не так много общалась. В обед мне больше нравилось помогать библиотекарше миссис Эйнкаф, чем играть с другими детьми на площадке. «Ты живешь в своем собственном мире!» — как-то сказала мне мать во время страшного скандала, как всегда разразившегося из-за пустяка. Неприятно, конечно, но должна признать: она права.

Так куда же я отправилась за ответами на свои вопросы? Сюда, в этот обычный современный дом на две семьи на окраине Болтона — села на автобус и довольно быстро доехала. За стеклянной дверью, с витражными вставками в форме тюльпанов, нарисовался чей-то силуэт.

— Погоди минутку, сейчас, а то кошка выбежит. — Дверь приоткрылась, в щель протиснулось пухлое женское лицо. — Давай… вот черт! — Между моих ног проскользнула серая тень и скрылась. — Ладно, черт с ней. Заходи.

Я прошла в холл: изукрашенные стены, муслиновые занавеси, церковные свечи, статуэтки — как будто творение сумасшедшего дизайнера из передачи о ремонте.

— Привет, я Джеки. А ты, наверное, Шарлотта? Вот и славненько. Проходи. Осторожно, не разбей мои магические кристаллы.

Мы пересекли комнату, я шла осторожно, стараясь не разбить свисающие отовсюду штуковины. Они были черно-красными и пахли пачули. На стенах висели портреты Джеки, оставшиеся с тех времен, когда она была моложе (и тоньше), дипломы в рамочках и плакат с единорогом, встающим на дыбы под радугой. Стол был застелен алой скатертью из синели, на углу его стояла курильница. Джеки зажгла ароматическую палочку.

— Садись. Для начала посмотрим, что написано у тебя на ладони.

Мы сели к столу, она взяла меня за руку. Мне стало не по себе, я вздрогнула и еле сдержалась, чтобы не выдернуть руку.

— Расслабься, — промурлыкала она, осторожно пробегая пальцами по моей ладони.

«Бред какой-то, — подумала я. — И что я тут делаю?» Светлая крашеная голова Джеки склонилась над моей рукой, и я увидела черные корни волос. Ногти у нее были ухоженные, аккуратно накрашенные, а толстенькие пальцы унизаны кольцами.

— Могу поспорить, ты сейчас думаешь, что ты тут делаешь? — спросила она, не поднимая головы.

Черт. Черт. Черт.

— Нет, что вы! — Я почувствовала, что краснею. — Мне посоветовали к вам обратиться. Вы сказали одной девочке из моей школы, чтобы она не волновалась раньше времени, когда у нее ушел отец, и он в самом деле вернулся через две недели. На нее это произвело огромное впечатление. Она всем рассказывала.

— Верно. — Она поерзала, откинулась на спинку стула и поглядела мне в глаза. — Многие боятся ходить к гадалкам.

— Э-э… да, честно говоря… я даже не знаю… А нужно, чтобы я верила? Ну, там, не помешает, если я не совсем в это верю?..

— Нет, — решительно ответила она. — Итак, Шарлотта, что ты хочешь узнать?

— Я… гм… ну, трудно объяснить. Я хотела узнать, что мне делать со своей жизнью. Я хочу, чтобы кто-нибудь объяснил мне, как выбраться из Бэнк Топа — это такая дыра! — и указал, где я буду счастлива. Может, мне надо сделать что-то определенное? Мне нужно знать, куда идти. Нужно знать, как все изменить. — Она слушала очень внимательно, и это раздражало, потому что я не привыкла, чтобы меня слушали. — Просто мне казалось, что я уже изменила свою жизнь, но все осталось как прежде… Я очень плохо объяснила?

Она нахмурилась и снова склонилась к моей ладони, я глядела на ее густо накрашенные веки и ресницы. Затем, не отрывая взгляда от моей ладони, она заговорила — быстро и уверенно:

— Ты — независимый человек. Твоя жизнь — постоянные конфликты с окружающими. В трудные минуты тебе кажется, что тебя никто не понимает.

«Добро пожаловать в мир типичного подростка!» — подумала я.

— Для тебя открыто множество дорог. И ты не знаешь, какую выбрать. Впереди тебя ждут тяжелые времена, но к концу года все уладится.

Видимо, к тому времени я сдам экзамены и поступлю в университет.

— Следующие двенадцать месяцев ты должна особенно внимательно следить за своим здоровьем.

— Мама все время ругается, что я не ем фрукты, — попыталась пошутить я. Но она даже не улыбнулась.

— В личной жизни будет много сложностей. У тебя очень мягкое сердце, но ты пытаешься это скрыть. Но в конце концов ты найдешь свою любовь.

Что ж, ничего другого я и не ожидала услышать. Не скажет же она: «Ты сойдешься с одноногим карликом из Адлингтона, и он будет каждый день тебя избивать». У меня на лице уже появилась циничная улыбка, но тут Джеки резко вздохнула и прошептала:

— За тобой кто-то присматривает с того света. Он сейчас здесь.

Слабый печальный вскрик, будто детский.

Я похолодела.

— Боже мой! — Я в ужасе обернулась. — Мертвец?

На стекле двери во внутренний дворик было только мое отражение. Снаружи мяукала серая кошка — просилась домой.

— Маленький мальчик.

Она явно ждала, что я скажу. Но я только пожала плечами.

— Лет восемь или девять на вид. Одет как в начале века. Матерчатая кепка, короткие штанишки, большие тяжелые ботинки. Не хочет сказать, как его зовут. Стесняется. Но он протягивает тебе незабудки.

Пустыми глазами Джеки смотрела в какую-то точку у меня за плечом. Мне стало страшно.

— Я не знаю никаких мертвых детей. Боже мой, это все так странно.

— Он очень холодный. Он говорит, что ты счастливый человек. Говорит, что ты должна добиться в жизни всего, чего можешь.

Я нервно засмеялась.

— Он, наверно, сговорился с моей мамой.

Джеки возмущенно на меня посмотрела и отпустила мою руку.

— Вот, исчез, — произнесла она таким тоном, как будто я была в этом виновата.

— Ну и хорошо.

— Но он всегда рядом.

— Ради бога, не говорите так, я спать не буду.

— Он — друг.

— Ага.

Она встала и резким движением задернула шторы. Я видела, что она мной недовольна, и слабо улыбалась в темноте. Джеки зажгла свечи и достала колоду Таро.

— Ну что, продолжаем? — Она пристально смотрела на меня, заглядывая прямо в душу. Мне казалось, что я снова попала в первый класс.

— Да, конечно. Простите.

Ладно, надо узнать все, раз уж заплатила.

— Тогда выбери карту.

Я не знала, что делать.

Подойти к нему первой? Или это будет выглядеть жалко? И он станет всем рассказывать, как его достала эта маньячка, не способная понять, что ее бросили? Ведь он меня бросил, так? Или это я его бросила? А может, никто никого не бросал?

А что, если я все неправильно поняла, и он сейчас сидит дома в полном одиночестве, и глубокая депрессия не позволяет ему набрать мой номер? Когда я немного успокоилась и злость прошла, я решила, что мы помиримся. Несколько дней пообижаемся, а потом падем друг другу в объятия. Может быть даже он скажет какие-нибудь волшебные слова, и образ извивающейся, стонущей Джанет Пайпер навсегда исчезнет из моей памяти.

Но это две недели назад. Ну ПОЧЕМУ он не звонит? Хотя бы для того, чтобы сказать, что все кончено. По-моему, если вы были так близки, ты имеешь право знать, вместе вы или уже все. С его стороны это элементарно невежливо. И вообще дело не только в том, что задета моя гордость. Все-таки он лишил меня девственности. Или лучше об этом уже не вспоминать?

Пол Бентам — тупая скотина. Как и все мужики.

В конце концов я решила сама зайти к Полу.

Дома и по пути к нему я мысленно повторяла то, что ему скажу. Надо хорошенько все продумать: интонацию, жесты, выражение лица. «Я просто пришла узнать…» — говорила я своему отражению в зеркале, то складывая руки на груди, то снова их опуская: трудно решить, как лучше.

Подобрать одежду тоже было нелегко. Не хотелось одеваться слишком вычурно, а то подумает, что я стараюсь ради него и надеюсь, что он меня пожалеет, — это как-то глупо. С другой стороны, нельзя же прийти совсем грязной страшилкой: окажется еще, что он как раз хотел ко мне вернуться, но передумал, когда увидел такой ужас. Но честное слово, больше всего боюсь, что он подумает, я по нему сохну. В итоге было решено просто вымыть голову и надеть джинсы — нормальные, но не самые новые.

«Думаю, так нам обоим будет лучше», — сообщила я своему другу — соседскому псу. Он лениво махнул хвостом и ухмыльнулся. Я подошла к дому Пола и позвонила. Меня всю трясло. «Бентам Пол совсем больной и не дружит с головой», — крутилось в моей не совсем здоровой голове, и это не добавляло радости. Во рту появился неприятный металлический привкус.

Я услышала, как по дому разнесся звук звонка, но открывать никто не торопился. Довольно долго подождав, я — с некоторым облегчением — решила, что дома никого нет, и уже собралась уходить, как дверь открылась.

— Извини, крошка, я был в туалете.

Мистер Бентам стоял босиком и голый по пояс.

Ему самому, так же как и мне, стало неловко. Я старалась не смотреть на его твердые розовые соски и спускающуюся в штаны полоску курчавых волос. Лицо у него лоснилось, надо лбом залысины. Видно, что когда-то он, как и Пол, был симпатичным, но с возрастом красота как-то вылиняла. Мне тут же вспомнился мой отец: примерно такого же возраста — под сорок, — но подтянутый, черты лица четкие, никаких залысин, а с недавнего времени еще и усы отпустил. Терпеть не могу, когда пожилые люди перестают за собой следить.

Мистер Бентам с минуту меня разглядывал, потом сказал:

— Его нет. Кажется, в Болтон поехал. Вернется к обеду. Передать ему, что ты заходила?

— Да. — Сердце у меня упало. Придется снова пройти через все эти мучения. — То есть нет, не надо. Лучше, можно я оставлю ему записку? Я быстро, — с вежливой улыбкой попросила я.

— Конечно, крошка. Проходи. — Вслед за ним я прошла по коридору на кухню. — Чаю хочешь? Только что налил.

На кухне был полный беспорядок. На столе мне удалось разглядеть блюдечко с заветренным маслом, бутылку соевого соуса с открытой крышкой, всю в коричневых подтеках, и пакет с нарезанным хлебом. На раковину можно было и не смотреть: и так ясно, в каком она состоянии. Даже если там нет горы грязной посуды, представляю, какой толстенный жирный налет на ней самой. У моей матери, конечно, есть свои недостатки, но, слава богу, за чистотой она более или менее следит. Трое мужчин под одной крышей — это, видимо, еще хуже, чем три женщины.

— Нет, спасибо.

Мистер Бентам перехватил мой взгляд.

— Я работаю посменно, — пояснил он. — А! Тебе же нужна бумага!

Мы прошли назад в коридор к столику с телефоном. На обоях над ним был светлый прямоугольник, вверху торчал гвоздик. «Тут висела их свадебная фотография», — сообщил мне Пол, когда я первый раз пришла к нему домой. «На ее место можно было повесить что-нибудь другое», — заметила я. Пол только пожал плечами.

— Скажешь, когда закончишь, ладно? А он в магазин пошел. За каким-то фильмом, кажется. — Мистер Бентам покачал головой. — Он со мной не очень-то делится. Так что я в его делах плохо понимаю. Что поделаешь, мальчишки… — Он почесал шею и уставился в пол.

— Спасибо. — Я взяла блокнот и ручку. — Я мигом.

Мистер Бентам побрел в гостиную. Вскоре оттуда донесся шум телевизора. Он смотрел «Трибуну»[12].

На создание этого шедевра литературы у меня ушло целых десять минут. Чем дольше я стояла, тем больше мне казалось, что вот-вот из гостиной вылезет мистер Бентам проверить, чем это я так долго занимаюсь: не роюсь ли в его кошельке? И что, если вдруг придет Пол и застанет меня врасплох? Я чуть не до потолка подпрыгнула, когда в щель для писем неожиданно пролез конверт из Королевского института слепых. Мне вспомнилось, как Пол орал: «Лови!» — и я снова сбилась с мысли. Наконец записка была готова.

— Оставить в коридоре? — прокричала я в гостиную.

В коридор вышел мистер Бентам.

— Нет, давай мне. Мы все записки прикрепляем на доску в кухне. Вот сюда.

— А… Понятно.

Я сначала удивилась, что у них есть специальная доска для записок, но когда увидела ее клетчатую сатиновую рамочку, то стало ясно: это всего лишь одна из тех вещей, которые миссис Бентам не забрала при разводе. Записку он пришпилил кнопкой между меню из дешевого ресторанчика и — о господи! — другой запиской, тоже адресованной Полу и написанной совершенно детским почерком: «Позвони Крисси насчет вечера субботы!»

Может быть, Крисси — это мальчик. А может, девочка, но просто знакомая. Рано впадать в панику.

Мне не терпелось поскорее добраться до дома и перечитать письмо повнимательнее, потому что я все еще не решила, что делать. Но если отправляешься с бабусей по магазинам, приходится смириться с тем, что она не успокоится, пока не поговорит с каждым встречным. Поход домой из мясного магазина занимает у нас с ней сорок пять минут вместо положенных десяти, и все это время в уголке полиэтиленового пакета собирается кровь с отбивных. У почты встретили Крошку Джима в кепке и шарфе. Поговорили об операции, которую перенесла Рини Мэтер. («Когда ее выносили санитары, она была вся белая — вот как этот конверт. Сам видел, честное слово!») Затем он рассказал нам обо всех своих болячках. (С чего он решил, что мне интересно знать про его простатит? Зато бабуся слушала с большим любопытством.)

Потом у библиотеки мы застряли с Мусорщиком — местным нищим, получившим это прозвище оттого, что все время роется на городской свалке. Он крутился на месте, выманивал у прохожих мелочь и постоянно сплевывал.

— Как жизнь? — спросила бабуся самым радостным тоном.

Я никогда не могла разобрать, что говорит Мусорщик, поэтому оставила их беседовать, а сама пошла проверить, не появился ли новый роман Мэри Уэсли. Не появился. Когда я вернулась, Мусорщик с громким лаем ползал на карачках, а бабуся покатывалась со смеху. Черт знает что все это должно было значить. Я не стала спрашивать и поспешно оттащила от него бабку.

— Такой юморист, — сказала бабуся, промокая глаза платочком.

— Юморист, ага! Старый мерзкий извращенец, — пробормотала я, но она как раз решила высморкаться и меня не услышала.

Мы уже вышли на финишную прямую, но тут нам попался мистер Роуланд — новый викарий. Не знаю почему, но при встрече со священниками мне всегда становится стыдно, а потом становится стыдно за то, что мне стало стыдно. Да, знаю: я не хожу в церковь, но, с другой стороны, я и особо не грешу. Ну, по крайней мере, не то чтобы мои грехи были заметны на фоне мирового зла.

— Как приятно вас видеть! — закричал он через дорогу таким тоном, будто и в самом деле обрадовался. Бабуся расплылась в улыбке, а священник подбежал к нам и принялся расписывать, как трудно привыкать к службе в новом месте. Потом рассказал о больной коленке миссис Роуланд. Еще в молодости, во время игры в хоккей, она расшибла колено, но потом вроде все прошло. А недавно полезла на стремянку снять паутину с потолка и упала. Вот теперь все время болит. Бабуся качала головой, ахала, а я прислонилась к стене и тупо уставилась в пространство. Фонарные столбы были украшены кашпо с цветами. Долго они тут не провисят.

В конце концов священник вспомнил, что ему пора бежать, и убежал. Откуда у него столько энергии? От Бога, наверное. Бабуся с умилением посмотрела ему вслед.

— Вот ведь хороший человек. Не то что мистер Шэнкланд! То с гитарой, то с бубном! Черт знает что. Неудивительно, что он долго не продержался. Выдумал же хлопать в церкви! Кажется, он потом уехал куда-то за границу?

— В Суррей. Мама, мистер Шэнкланд уехал, чтобы основать харизматическую группу в Фарнеме. Ты сама мне об этом говорила.

— Никогда я такого не говорила. Ты уверена, что он отправился в Суррей? Кто же тогда уехал в Японию?

— Откуда я знаю? — Я втащила ее на ступеньку перед входом, потом завела в дом и закрыла дверь. У меня было такое чувство, будто я только что пробежала марафонскую дистанцию. — Я поставлю чайник. Давай сюда пальто.

Я вытащила письмо из ящика стола и понесла его на кухню — перечитать, пока закипает чайник.

Кое-что в этом письме меня озадачило. Какие последствия? И кто эти «другие граждане», имеющие отношение к моим поискам настоящей матери? Запрос в комитет по усыновлению ничего не дал. Единственное, что они смогли сообщить, — «ваша регистрационная карточка находится в секции 1», а это значит, что в секции два они ничего про меня не нашли. Но Джесси Пилкингтон, скорее всего, понятия не имела, что существуют регистрационные книги. И откуда ей было об этом знать? Ей пообещали, что никто ничего не узнает. Она отдала им меня — и все. В самом деле, я свалюсь как снег на голову. Стоп, главное — слишком много не думать. Если все время просчитывать мельчайшие последствия всего, что собираешься сделать, то, во-первых, ничего не сделаешь, во-вторых, окончательно двинешься. Лучше тогда вообще накрыться одеялом и уползти далеко-далеко.

Я засунула письмо в поваренную книгу и убрала ее в шкаф.

— Филлис Хитон сделали гистерэктомию, я тебе говорила? — Бабуся игралась с кусочком тоста, оставшегося с завтрака. Одному Богу известно, где она его нашла.

— Мама, ты перепутала. Ей делали гастроскопию.

— Бедняжка, никак не может с этим смириться, — продолжала бабуся, будто не слышала меня. — Уверяет, что ничего такого ей не делали. Да, некоторые считают это позором. Человек не ведает, что его ждет, — философски заметила она и вгрызлась в тост, как голодный пес.

И тут я посмотрела на амариллис.

— Мама, что с цветком?

Длинный зеленый стебель, а там, где раньше красовались два красных граммофончика, пустота. Сам же горшок стоял не посередине подоконника, а спрятался за штору. Нетрудно догадаться, кто это сделал. Я перегнулась через стол и вытащила цветок на середину.

— Мам! Мама, посмотри мне в глаза. Куда делись цветы? Что с ними случилось?

Бабка неловко хихикнула:

— Я задергивала шторы… Видать, зацепила. Они и отвалились. Ничего страшного, выправится.

— Как это он «выправится», если ты оторвала все бутоны? Нет, ну вообще уже! Невозможно придать этому дому человеческий вид! То ты, то Шарлотта со своими журналами и шмотьем по всему полу. Сколько ни просишь класть на место — все без толку! И ты туда же! Какого хрена я читаю долбаный «Дом и сад», если ты ломаешь мои цветы и прячешь куски тостов по всему дому?

Бабуся виновато уставилась на диван.

— Господи! Только не говори, что ты опять все вымазала маслом! — Я принялась отшвыривать диванные подушки одну за другой в поисках запрятанного тоста, но нашла совсем не тост, а цветочки амариллиса: сплюснутые, похожие на сдувшиеся воздушные шарики, изорванные, у основания перевязанные скотчем. Не в силах сказать ни слова, я предъявила их бабусе.

— Мы все поправим, — сказала она не слишком уверенным тоном. — Приклеим на место, и дело с концом.

— Нет, мама. Ничего уже поправить нельзя. — Лепестки отвалились, я сжала их между ладонями, радуясь приятному холодку, радуясь тому, как цветочки превращаются в ничто. На руках остались красные пятна, как стигматы. Бабуся в ужасе на меня смотрела. Я глянула туда, где было спрятано письмо. — Не все на свете можно исправить.

В этом доме никакой личной жизни! Моя мама, видимо, мне назло повесила телефон на стене в коридоре — таком узком, что два средней полноты человека едва разойдутся. Поскольку тут нет места даже для стула — не говоря уже о креслах, о которых она мечтает, просматривая каталоги, — мне приходится сидеть на ступеньках. Холод тут собачий, не понимаю, зачем нам вообще холодильник. Можно смело хранить молоко на коврике у двери. Пластинка, прикрывающая щель для писем, разболталась и хлопает от малейшего ветерка. Мамуся никак не соберется ее починить (все ждет мужчину ее мечты, который придет и все сделает; ага, мечтать не вредно). Кроме того, из коридора слышно все, что говорят в гостиной, и наоборот. Короче, приятного мало. Все! Надоело: на день рождения обязательно выпрошу сотовый.

Можно было бы, конечно, позвонить из телефона-автомата. Но с моим везением либо у меня не окажется достаточно мелочи, либо монетки застрянут, и даже если с деньгами все будет в порядке, рядом с будкой обязательно встанет какой-нибудь придурок и будет подслушивать. И вообще, не хочется изливать душу в вонючей железной коробке.

Набирая номер, я слышала, как мама опять ругается на бабушку — из-за какого-то дурацкого цветка. Можно подумать, все мы помрем без ее цветов. Я стянула с крючка бабушкин шарф и обмотала его вокруг шеи. Шарф пахнет духами «L'Aiment» от Coty.

Брынь. Брррынь. Щелк.

Пол. Алло!

Я. Привет.

Пол. Э… Привет.

Я. Это я, Шарлотта, я тут…

Пол. А, да… Шарлотта…

Я. Да…

Пол. Я собирался тебе позвонить.

Я. Нашел, что хотел?

Пол. Чего?

Я. Фильм. Твой отец сказал, что ты поехал в Болтон.

Пол. А, да. Верно. Купил «Гордость Англии» — двадцатка лучших голов за последние десять лет. Комментирует Дэвид Бэкхем. Я еще не смотрел.

Я. Звучит заманчиво. Слушай, когда посмотришь, дашь мне?

Пол. Ха! Это тебе не девчачий фильм о — о чем там они бывают? — о косметике!

Я. Да ладно тебе. Кстати, не хочешь встретиться как-нибудь? Если только…

Пол. Ну, как-нибудь, конечно. Короче, я тебе позвоню… договоримся. Может, на следующей неделе. Если время будет. Идет?

Я. Ладно. Отлично. А-а…

Пол. Я позвоню.

Я. Пол!

Пол. Чего?

Я. Крисси — это кто?

Пауза, щелчок, гудки.

Открылась дверь в гостиную. Вышла бабушка. Все платье у нее в крошках.

— Филлис Хитон сделали гистерэктомию, — грустно проговорила она и опустилась рядом со мной на ступеньку.

Я сняла шарф и набросила его на плечи нам обеим. Хотелось плакать.

— Не все на свете можно исправить, — прошептала она.

— Я бы на твоем месте ни за что не стала с этим связываться, — сказала Сильвия, поворачиваясь вправо-влево на крутящемся стуле.

Есть у нее такая привычка. Когда-нибудь она так закрутится, что улетит в космос. Я сидела в учительской, вырезала из бумаги нарциссы — надо тридцать штук. Шестой класс смотрит по телевизору научно-популярную программу, и в кабинете так темно, что они все равно не заметят, на месте я или ушла. Сильвия, как ни странно, страшно мне обрадовалась.

— Что, если им нужен твой костный мозг?

— Что?

Сильвия посмотрела на меня как на умалишенную.

— Ты что, новости не смотришь? Если вдруг обнаруживаются родственники, о которых ты и не подозревала, им всегда нужен твой костный мозг, или почка, или еще что. И тебя же будут считать негодяйкой, если не согласишься. И об этом говорят не только по телевизору. На прошлой неделе я читала в «Уиминс Оун» про одну женщину. Она понятия не имела, что у нее есть брат-близнец, и тут он пришел к ней и потребовал ее почку. Нет, слишком большой риск. Я бы на твоем месте, Карен, ни за что в это не впутывалась.

«Спасибо, Сильвия, — подумала я. — Беседы с тобой просто драгоценны. Ты помогла мне принять решение. Я найду свою настоящую мать во что бы то ни стало».

И тут в кабинет вошел директор — принес Сильвии письмо отпечатать. Секретарша сделала стойку, как собака, почуявшая дичь.

— Мистер Фэрброзер, как вы думаете, — начала она, не обращая внимания на мое недовольство, — стоит Карен попробовать разыскать своих настоящих родителей?

Надо отдать ему должное: мистер Фэрброзер даже глазом не моргнул. Видимо, он уже привык к выходкам Сильвии: он-то с ней общается все время, тогда как мы только на переменах.

— Мне кажется, я не имею права вмешиваться в чужие дела, — сказал он, кладя письмо на стол. — Не могли бы вы послать это после занятий родителям Гэвина Кроссли? Надо с ними поговорить. Дарилу Макинсону пришлось накладывать швы. — Он обратился ко мне: — Да, это очень серьезно. Никому не пожелаешь оказаться перед таким выбором.

Он улыбнулся и вышел.

— Бедняжка! — объявила Сильвия, как только дверь за директором закрылась.

Это она вздыхает потому, что ему сорок — может, даже пятьдесят, — и он все еще не женат, всю жизнь жил с родителями, пока они не умерли, и теперь так и живет один в огромном доме на Каслтон-роуд — ходит, наверно, по пустым комнатам. Почему, спрашивается, он не купит маленький домик? А еще, может быть, он гей, только не сознает этого, а ведь в наши дни никто не видит в этом ничего страшного. И лысеет уже, несчастный. Рассуждения Сильвии о нашем директоре я слышала бессчетное количество раз. На самом деле он неплохой человек и хороший начальник. Ему, должно быть, трудно: все-таки женский коллектив — очуметь можно. Он всегда с пониманием относится, когда мне из-за бабуси приходится взять отгул. На Рождество он покупает всем нам подарки: недорогие, конечно, но главное — не подарок, а внимание. В прошлом году он подарил всем кактусы. Сильвии — маленький и толстенький, весь в длинных колючках. А мне — высокий и какой-то волосатый, в пушинках, похожих на бешеных пауков. Кактусы мне не нравятся, они считаются слишком заурядными. В «Инспекторе Морсе»[13] вы никогда не увидите кактусы на окошках. Я поставила подарок мистера Фэрброзера на кухонный подоконник за глиняный горшок с чесноком. Выкинуть не решилась: это было бы невежливо.

Вот-вот должен был прозвонить звонок на перемену, и Сильвия пошла в туалет подкрасить губы и поправить нижнюю юбку, а я, взяв свои нарциссы, отправилась в класс. Я свернула за угол, и тут бумажные цветочки посыпались на пол. Еще минута — и их затопчут вылетающие из кабинетов десятилетние дети. Поэтому я положила остатки на столик и стала ползать по полу, собирая бумажки.

— Давайте помогу. — Надо мной стоял мистер Фэрброзер, держа под мышкой планшетку с прикрепленными к ней накладными на новые шкафы. Он наклонился и поднял одинокий нарцисс, прилипший к серому пластику пола. — Тяжелая у вас работа. Кстати, извините за то, что произошло в кабинете.

Видимо, на моем лице не было написано никакого понимания.

— Сильвия, — прошептал он. — Временами она несколько перебарщивает в своем стремлении… э-э-э… помочь.

— Ну, вы не виноваты. Не за что извиняться.

— Во всяком случае, хочу, чтобы вы знали: я никому не скажу. — Он передал мне нарцисс. — И если вам захочется поговорить… с кем-нибудь, кто может посмотреть на дело объективно… Я представляю, как вам сейчас сложно, тем более что ваша мать в таком состоянии… В общем, по воскресеньям я всегда обедаю в «Перьях», это там, где собираются «Бродяги Форгейта». Довольно уютное местечко, не знаю, были ли вы там когда-нибудь. Там даже нет музыкального автомата — это такая редкость в наши дни.

Я неопределенно улыбнулась и не успела еще ничего ответить, как за нашими спинами раздался стук каблучков. Свежевыкрашенное лицо Сильвии светилось радостью: очевидно, ей есть что сообщить.

— В женском туалете закончились бумажные полотенца! — объявила она, как только поравнялась с нами.

Мистер Фэрброзер махнул мне рукой и скрылся в своем кабинете.

— По-моему, он забывает о том, что директор должен соблюдать дистанцию.

Мой отец любит говорить, что «беда не приходит одна», хотя он не такой пессимист, как моя мама. Она говорит: это потому, что он в жизни ничего не упустил. Отец стажировался в «Бритиш аэроспейс». И когда она забеременела, не бросил учиться, закончил курс и получил там работу. Он и сейчас там. Несмотря на его безалаберное отношение к работе, выстоял даже сокращение штатов. «Он считает такую работу ниже своего достоинства», — говорит моя мама, и мы все прекрасно знаем, кто ему это вдолбил. Рабочий, «синий воротничок»? Не-ет. Она мечтала выйти замуж за настоящего специалиста: юриста или врача — образованного человека.

Так вот, насчет «бед» он не прав. На той же самой неделе один молодой человек предложил мне с ним встречаться.

Я сидела в читальном зале для старшеклассников — я здесь часто бываю, мне тут нравится. Пахнет политурой для мебели, плетеный стул под тобой поскрипывает, когда ты отклоняешься назад и, упершись спинкой в батарею, грызешь ручку и думаешь. В ясные дни пылинки танцуют в солнечных лучах, как разрозненные мысли. Тишина завораживает. У нас дома никогда не бывает так спокойно.

И мама не подкопается — я занимаюсь. В этом году я должна сдать четыре экзамена, потому что хочу поступить в университет и уехать от нее. Не знаю, удастся ли мне набрать нужное количество баллов, но попытка не пытка. На той неделе меня ждала еще одна контрольная, и вдобавок надо было написать сочинение. Почему бы учителям не научиться уже договариваться, чтобы детям не приходилось писать двадцать контрольных в один день?

В общем, я сидела с Китсом, комментариями Броди и блокнотом и только начала делать заметки, как перед моим носом оказалась несанкционированная чашка горячего шоколада.

— В библиотеку КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещается проносить еду и напитки, — весело сообщил Дэниел Гейл. — Не бойся, библиотекарша вышла. Они с мистером Стивенсом ругаются из-за бюджета. Еще не скоро закончат. Приятного аппетита. — Он достал «Кит-кат», разломил его и протянул половину мне. — На, угощайся.

Краем глаза я заметила, как на нас удивленно пялятся две девицы из одиннадцатого класса.

— Это еще зачем?

Он провел рукой по своим жестким волосам, поправил очки и сказал:

— Мне показалось, тебе нужна помощь.

— Какая еще помощь?

— Скорая. Шоколадная.

— Знаете, юноша, мама всегда учила меня не брать ничего у незнакомцев. — Я с удовольствием откусила «Кит-кат» и почувствовала себя значительно бодрее. — Спасибо.

— Моя старшая сестра считает шоколад лучшим лекарством. В нем содержатся железо и антиоксиданты, он укрепляет иммунную систему и стенки сосудов, сокращая риск инсульта. Нет, в самом деле. Его бы надо хранить в аптечке. И самое главное — шоколад поднимает настроение благодаря действию всеми любимого медиатора нервных импульсов — та-дам! — серотонина.

Одиннадцатиклассницы заговорщически склонились друг к другу и перешептывались. Какие же дети эти взрослые девочки!

— Та-ак. Значит, я похожа на человека в депрессии?

Он изобразил смущение.

— Я случайно услышал, как Джулия говорила Ане, что ты поссорилась со своим парнем. И — хотя я, конечно, пожалею, что так сказал, — он не страдает изысканным вкусом. — Дэниел сел напротив меня. — Одевается как идиот.

Я даже растерялась. Он ведь никогда не видел Пола!

— Дурацкие кожаные штаны. От них же зуд начинается. Как говорят. Я, конечно, таких никогда не носил.

— А! Все понятно. Это же был… — Я остановилась. Если я ему объясню, что это не тот, он подумает, что я просто шлюха. Вот черт! Ну почему ко мне липнут всякие уроды? И вообще, что он лезет со своими замечаниями? — Это не твое дело, — отрезала я и запихала в рот остатки «Кит-кат».

Вид у него стал несчастный.

— Верно. Забудь о том, что я сказал. Молчу. Кстати, ты знаешь, что ацтеки использовали какао-бобы вместо денег? — Он сделал глоток горячего шоколада. Затем поставил чашку прямо на мои записи и улыбнулся. В глазах его светилась надежда. Я нахмурилась. Он взял обертку от «Кит-кат», ловко сложил из нее четырехугольную звездочку, надел ее на палец и принялся крутить. Звездочка соскочила и укатилась. У него на пальце осталась красная полоска. Он взял мою ручку и принялся быстро ею щелкать.

— Ладно, раз я сам все испортил, все-таки доведу дело до конца. — Он уставился мне в глаза. — Я хотел предложить: давай встречаться.

Мне показалось, что он эти слова просто прокричал. Эхо отразилось от потолка, в зале вдруг наступила тишина, как всегда бывает в самый неподходящий момент.

Я была страшно удивлена. Дело не только в том, что он какой-то чудной и мелет сущую ерунду. Просто у нас в школе давно все решили, что девушки его не интересуют. Компьютеры — может быть, люди — маловероятно. За полтора семестра он ни одну девушку не пригласил на свидание, не заигрывал на вечеринках, и вообще, казалось, противоположный пол не замечал. Джулия предположила, что он из какой-нибудь секты. Рядом с ним становилось неловко, как будто вокруг него было какое-то особое поле. Во всяком случае, он не был похож ни на кого в нашем классе.

— Черт, черт, черт. Я все сделал не так, да? Надо было сказать: «У меня есть два билета на концерт» или «Хочешь, сходим в кафе?». — Он отбросил ручку и сердито смял обертку от шоколада. — А ты бы сказала: «Прости, не смогу. Я как раз в тот день буду купать собачку», — и мне осталось бы только уползти в уголок и тихо там умереть. Как я и собираюсь сделать.

Он покраснел и встал — ножки стула с грохотом проехались по паркету. Девочки из одиннадцатого класса отложили ручки и приготовились наблюдать за спектаклем.

— Непонятно, на что я вообще надеялся. Извини. Счастливо, — пробормотал он и вышел. Двойные двери еще долго раскачивались после его ухода.

Я легла на стол, уперлась лбом в деревянную столешницу. Просто великолепно! Только этого мне не хватало: стать виновницей чужого несчастья.

В перерыв я видела его в комнате отдыха. Он сидел с двумя ботанами (предметы: математика; еще математика; математика в квадрате; самая, блин, математическая математика). Один высокий, другой низенький, оба плохо подстрижены, ужасно одеты, выглядят лет на сорок каждый. Дэниел в хорошо скроенном костюме и дорогих туфлях казался рядом с ними просто денди. Судя по всему, денег у них в семействе хватает.

Ботаны играли в шахматы, а Дэниел делал вид, что с головой ушел в комиксы. Он казался ужасно несчастным. Я придвинула стул поближе к Джулии и громко рассмеялась над какой-то шуткой Ани. И тут меня осенило — так, что даже волосы дыбом встали: он такой же, как я.

В школе мне вообще-то было неплохо. А вот Джимми школу терпеть не мог. Только надо было выходить, как он уже в туалете сидит. И вылезет не раньше девяти, когда раздастся гудок с фабрики. Конечно, в те времена такие штучки не проходили: если опоздаешь на пять минут, будут бить по рукам. Но хуже всего он себя вел по понедельникам, когда знал, что все утро они будут проходить Ветхий Завет. Бытие, Исход, Левит, Числа. Он говорил: у него отшибает память. Дома все помнил. Первая и Вторая книги пророка Самуила, Первая и Вторая книги Царств. Через стену туалета было слышно, как он распевает их названия. Но как только он садился на деревянную скамью вместе с другими учениками, все у него из головы вылетало. И Джимми снова наказывали.

Однажды был такой случай. Старшие мальчики — высокие, некоторым лет по четырнадцать было — напали на директора, мистера Эвиса. Он был плохой человек, так что рано или поздно это должно было случиться. Бил детей ни за что, унижал их, лишь бы показать, кто главный. На его уроках дети от страха вообще ничего не запоминали. Так вот шестеро подтащили его к окну, открыли раму, схватили за ноги и вытолкнули наружу. На его счастье, внизу были рабочие, они и побежали на крики. Но дети быстро директора втащили, а сами расселись по местам. Так что, когда появились рабочие, только по красному лицу мистера Эвиса, да еще по тому, что у него лопнула подтяжка, можно было догадаться: что-то не так. Самому ему стыдно было признаться — его бы вся деревня засмеяла, а мы сами тоже ничего рассказывать не собирались. Мистер Эвис взял палку, которой бил детей, положил ее на стол и сказал, что пойдет домой. Вроде как ему нехорошо стало. В тот же день он уволился. Кажется, в конце концов, он уехал преподавать в Литам.

Но на фабрике не легче. Там тоже били, и по ногам тоже — ну, в нашем положении наказаний все равно не избежать. В тринадцать лет я пошла на ткацкую фабрику. Выбора особо не было. Либо это, либо в прачки, либо в шахту Броу. И там, как ни крути, ты все равно будешь виноват. Я должна была до прихода рабочих убирать под четырьмя станками. Мне накидывали лишние шесть пенсов на «непредвиденные траты», так они это называли. Но за это надо было приходить еще раньше, в любую погоду туда тащиться. К тебе приставляют женщину, которая обучает, как присучивать нить, и если будешь копаться, получишь палкой по ногам. Рабочим ведь платили за то, сколько они выпустят полотна, и конечно, им не хотелось тратить время на таких, как я. И каждое утро у ворот уже поджидал хозяин. Опоздание — штраф, а это хуже, чем любая палка.

Вот говорят: «старые добрые времена», но они не были добрые, совсем нет.

Мне кажется, проблемы — как матрешки. Всегда есть что-то еще хуже. Тебе кажется, что пятно на одежде или плохая оценка — это катастрофа, но если сгорит твой дом, ты поймешь, что пятно — ерунда, но даже пожар покажется мелочью по сравнению с раком. Думаю, единственная катастрофа, которая круче любой другой, — это атомная война. Так что все относительно.

В четверг вечером, отчаянно пытаясь найти свое сочинение по Китсу, я недоумевала, как вообще могла беспокоиться из-за этого чудика Дэниела Гейла. Я оставила сочинение на столе в синей папке. Собиралась сдать его в пятницу, чтобы высвободить время на выходные для спешной подготовки к экзамену. Но сочинение исчезло. Я перерыла весь рюкзак, пересмотрела все книжки и тетрадки. Заглянула под кровать. Я поискала среди журналов, одежды и даже обуви. Потом снова: рюкзак, учебники, тетрадки, под кроватью. Затем на первом этаже: среди маминых журналов, в ящиках стола, на полочке для писем, под диваном, под стульями, в шкафах с посудой, в комодах, в хлебнице, в помойном ведре, в мусорном баке (тут, правда, невнимательно — темно и воняет), под сушилкой, в шкафчике в ванной, на бачке в туалете. В таком маленьком доме, как у нас, немного мест, куда что-то можно спрятать. И тут я серьезно испугалась.

— Мама! Мам! Ма-ма! — Я взлетела по лестнице и ворвалась к ней в комнату.

— Боже мой, Шарлотта! В этом доме никакой личной жизни! — Она быстро захлопнула дверцу гардероба с зеркалом на ней. Я мельком заметила, что на ней черная мини-юбка и ослепительно белая блузка, как у официантки. Она сушила волосы в безнадежной попытке придать им такой вид, будто их развевает ветер. — Неужели нельзя постучать, прежде чем войти? — Она сердито натянула поверх блузки старый серый свитер; юбка почти совсем под ним скрылась. Мама перехватила мой взгляд. — Мне всего тридцать три! Посмотри на Мадонну!

— Завтра тридцать четыре. И при чем тут Мадонна? Слушай, мама, я в шоке! Ты не брала у меня со стола синюю папку?

Тут она почувствовала, в каком я состоянии.

— Подожди минутку, — бросила она, надевая колготки.

Мы обе понимали, что виновата бабуся.

— Дай я с ней поговорю, ты сейчас не в том состоянии… — Она вошла в бабушкину комнату. Мне были слышны приглушенные голоса. «Господи! Пусть она вспомнит, куда его дела!» — молила я, кусая ноготь на большом пальце. Мама вышла с мрачным лицом.

— Боже мой! Мама, я полдня писала это сочинение! У меня даже черновика не осталось! Попробуй ее еще допросить.

До нас доносилось бабусино пение. Ясно: от нее сейчас ничего не добьешься.

— Я знаю, где оно! — Мама просияла. Тут я заметила, что у нее накрашены губы.

— И где?

— В коробке.

Она снова исчезла в бабушкиной комнате. Я услышала, как мама открывает шкаф, потом шорох передвигаемой обуви, потом щелчок — она открыла крышку большой жестянки из-под печенья, в которой бабуся на случай войны хранит мясные консервы и фасоль в банках. Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу, потом заглянула в комнату. Бабушка лежала на кровати и смотрела в потолок.

Наконец мама отодвинула жестянку и сказала:

— Нет, тут нет. Придется поискать внизу.

— Господи! Ну почему мне приходится жить в такой дыре! — взорвалась я. — Ничего нельзя оставить, кто-нибудь обязательно придет и все испортит. Не могу больше жить в этом доме! Как только сдам экзамены, которые я теперь скорее всего завалю, ноги моей больше здесь не будет. Черт! Что я в школе скажу? Мое сочинение съела бабушка?! — Я чуть не плакала. — Я не могу сесть и написать его заново. Я устала! И когда мне готовиться к экзамену? Я его провалю, потому что у меня нет времени и на подготовку, и на сочинение! Какого черта я вообще так старалась?

— Не переживай ты так. Успокойся. Мы еще раз все перероем, и я напишу тебе записку. — Она пошла на первый этаж.

— Записку? — перегнувшись через перила, закричала я ей вслед. — Ты знаешь, сколько мне лет? Я не маленькая и никого мои оправдания не интересуют. Не нужна им твоя записка!

— Так ты хочешь, чтобы я тебе помогала, или нет? — спросила она, обернувшись.

— Черт! — Я бросилась в свою комнату и хлопнула дверью. Со стола посыпались бумаги — все не те. Мне стало себя жалко. Я рухнула на кровать и стала думать: «Ну почему никому, кроме меня, не приходится все время сталкиваться с таким вредительством? Почему я не родилась в другой семье?»

Стоп. Я ведь и должна была родиться в другой семье.

Нет, лучше об этом не думать. Слишком сложно представить, насколько другой могла бы быть моя жизнь. Проблема только в том, что невозможно о чем-то не думать. Пытаясь подавить какую-то мысль, ты уже вызываешь ее к жизни. Вот попробуйте не думать о белом медведе. Видите?

Позже — часа в два ночи — я прокралась в бабушкину комнату. Без вставных челюстей она выглядела ужасно. Голова закинута, из горла доносятся булькающие звуки. Вблизи под редкими волосами просматривалась розовая кожа. «Когда-нибудь она умрет, — подумала я. — Будет лежать точно так же, как сейчас, только не дыша. И уже холодная». Я взяла ее сухонькую ручку, любя ее и ненавидя.

— Я здесь, в этом доме, в этой жизни, благодаря тебе, — сказала я ей. Она не шелохнулась.

Перед сном я вспомнила про подарок маме. «Прекрасное жилище: как придать стильный вид типовому дому». Она постоянно старается превратить наш муниципальный дом в роскошный особняк, откреститься от своего происхождения. Я решила, что надо запаковать книжку. Пошла вниз за скотчем. Включила свет и увидела на столе листки в линейку, исписанные моим почерком. У меня бешено забилось сердце. Но оказалось: это было не само сочинение, а черновик. На первой странице красовалось пятно от соуса. Было видно, что мама пыталась его оттереть. Должно быть, когда я ушла спать, она перерыла весь мусорный ящик. Я быстро упаковала книжку и оставила подарок на столе.

Удивительные создания — дети. Ради Шарлотты я готова, ни секунды не раздумывая, броситься под поезд, но чаще всего мне хочется двинуть ей по башке чем-нибудь тяжелым. Интересно: это у всех матерей так?

Когда мне принесли ее и я взяла свою девочку на руки, мне казалось, я умру от счастья. Каждый раз, когда я катила по улице колясочку, миссис Мосс, стоявшая у ворот своего дома, говорила: «Это чья такая девочка? Откуда это она такая хорошенькая?» И я говорила: «Моя!» Миссис Мосс качала головой: «Дети не принадлежат нам». А я глядела на маленькие пальчики, торчащие из-под вязанного крючком одеяльца. «Нет, она моя. Моя. Моя!»

— Просто не хватает секса. Именно из-за этого люди среднего возраста часто ведут себя агрессивно, — рассказывал мне Дэниел Гейл. Я высморкалась в его большой носовой платок. — Так оно и есть. Всем тем, кто пишет в «Пойнтс оф Вью», возмущаясь тем, что все вокруг говорят «звонит», и строчат бесконечные жалобы на соседей, вырастивших слишком высокие живые изгороди, тем психам, которые готовы голос сорвать, лишь бы довести официантку до слез, — им всем просто не хватает секса. Их можно только пожалеть. Я все к тому, что миссис Стоукс весит чуть не центнер, у нее растут усы. Нам известно, что есть где-то и мистер Стоукс, но, могу поспорить, он нечасто выполняет свой супружеский долг. Именно поэтому она стала такой стервой. И ты тут совершенно ни при чем.

Он стоял возле моего стула, боясь опереться на его спинку и, видимо, не желая сесть напротив меня. Мы были в читальном зале. Он пошел сюда за мной, когда увидел, как я выбежала из кабинета этой жирной коровы Стоукс.

— Но я всегда ей все сдавала вовремя. Ни разу не задерживала! — Я все еще плакала от досады. — А она сказала: «Извини, Шарлотта, но ты сегодня пятая, кто просит разрешить сдать позже. Я не могу сделать для тебя исключение. В понедельник в девять — я жду». В итоге из-за чьей-то лени пострадала я! — Я опустила голову на стол. — А я безумно устала. Постоянно хочу спать.

Я так рассердилась на нее, что сперва мне не было стыдно ему жаловаться. Вот он все и узнал: и про бабусю, и про сочинение. Но теперь, когда я выговорилась, мне хотелось, чтобы он ушел.

— На. — Я подняла голову и протянула ему носовой платок; тушь скорее всего потекла, надо срочно бежать к зеркалу.

— Можешь оставить себе.

— Нет-нет.

— У тебя тут… — Он указал на щеку. — Хочешь, я… — Он обмотал платок вокруг пальца и приготовился вытереть мне лицо, совсем как мамаши вытирают своих замурзанных детишек.

— Нет! Спасибо. Не надо. Мне все равно нужно умыться.

— Хорошо.

— Я уже пришла в себя. Не такая беда, чтобы не справиться с помощью куклы-вуду и иголки. — Я слабо улыбнулась.

— Верно.

Он переступил с ноги на ногу.

— Ну тогда пока.

— Пока.

— Да! Спасибо! — крикнула я ему вслед. Он не обернулся.

Но в понедельник (сочинение я уже сдала, а до экзамена еще было время) он снова меня нашел.

— Просидела тут все выходные? Извини, дурацкая шутка. Я на секундочку. — Он кивнул на мой открытый учебник. — Я тут подумал, может, тебе пригодится такая вещь…

Он поставил на стол пакет. Я заглянула в него и чуть ручку не проглотила от удивления.

— Боже мой! Дэниел, это же ноутбук! Я не могу его взять!

Руки у него дрожали. Он несколько раз нервно провел по волосам.

— Нет, это всего лишь усовершенствованная пишущая машинка! Уже тысячу лет у нас. Отец все равно выкидывать собирался. Ну, по крайней мере, забросить на чердак. У него теперь есть нормальный компьютер и этот ему не нужен. Можешь взять — насовсем или насколько хочешь. Вдруг понадобится.

— Зачем?

— Ты можешь сохранять свои сочинения. И тогда, даже если потеряешь один экземпляр, у тебя всегда останется копия. Очень удобно. Я тебе и инструкцию положил, а еще отформатировал пару дискет, так что все готово к работе. Главное, не выдергивай провод во время работы, а то все пропадет. И лучше почаще сохраняйся, — быстро говорил он. — Да, вот еще… — Он достал из пакета картонную коробочку, показал ее мне и тут же кинул назад. — Это таблетки железа. Может быть, ты так устаешь оттого, что у тебя анемия. Моя сестра их принимала, еще когда не сбежала с бродячим цирком. Она когда-то изучала медицину в Бирмингеме. То есть она, конечно, не эти самые таблетки принимала — не буду же я тебя травить лекарствами, у которых срок годности вышел сто лет назад. — Он нервно хихикнул. — В общем, попробуй их попить, если хочешь.

Все это время он стоял, вцепившись в спинку стула. И тут наконец отпустил ее и пошел к дверям.

«Очуметь! — подумала я. — Надо хоть спасибо сказать».

Я взяла пакет и побежала за ним. Скрип, скрип, — заскрипел паркет. Все взгляды обратились на меня.

Я догнала его в коридоре.

— Да, понимаю. Ты не хочешь от меня ничего, даже это. Можешь не объяснять. — Он вздохнул и собрался было взять пакет, но я сказала:

— Нет, нет. Все отлично. Передай огромное спасибо своему отцу. И… если хочешь, если ты в субботу вечером свободен… В три часа я обычно пью кофе в «Тигги». Знаешь, где это? Так что…

— Там и увидимся. — Он весь просиял и бегом бросился по коридору.

И тут я пожалела, что пригласила его. Скорее всего, он меня неправильно понял.

Я сидела в своей комнате часа два и с удовольствием не вылезала бы оттуда до конца жизни, но захотелось в туалет и пришлось идти вниз.

Стол был накрыт, ужинали. Телевизор работал. Рядом с мельницей для перца лежала аккуратная стопка дисков.

— Ловят на свалках чаек и продают их как кур, — сообщила бабушка.

— Чарлз Дарвин! — закричала мама. Ее сейчас ничто не интересовало, кроме «Дуэли университетов»[14]. — «Волшебная флейта!»

Я прошла мимо них в ванную. Бабуся опять выложила на бачок все мыло для гостей — она все время так делает. Обычно я убираю мыло на место, чтобы избежать лишнего скандала, но на этот раз от запаха лаванды мне стало как-то нехорошо.

Я уперлась лбом в холодный край раковины. Месячные все еще не пошли.

Наконец я собралась с силами. Приготовилась предстать перед инквизицией.

— Нет, ты скажи! — Бабушка гоняла по тарелке куриную ногу и картинно передергивалась. — Ты мне скажи, где ты видела курицу с четырьмя ногами? Четырьмя!

— Это из упаковки. — Все мамино внимание сосредоточилось на Джереми Паксмане. — Там еще было три крыла.

— О господи!

— Шарлотта, твой кусок в холодильнике, — сказала она, еле оторвавшись от экрана. — Ты ударилась? Что у тебя на лбу?

В зеркале над камином я увидела свое лицо с красной отметиной поперек лба. От раковины. Вот черт.

— Ничего! — сердито ответила я и плюхнулась в кресло.

Стала ждать.

«Холодный дом». А. Милн. Разложение монастырей.

— Это тот мальчик, с которым ты встречалась перед Рождеством? — решилась наконец мама.

«Ха! Ничего ты, мама, не знаешь! Даже не представляешь, как долго мы встречались! Не видишь, что происходит прямо у тебя под носом! Да тебя бы инфаркт хватил, если бы ты замечала хоть половину того, что тут творится! А знаешь, почему я тебе ничего не рассказываю? Потому что ты тут же вообразишь самое жуткое, что может случиться!

Хотя на этот раз ты оказалась права — но не в том дело! И вообще, чего ты вмешиваешься в мою жизнь? Я уже взрослая. Устрой свою личную жизнь и перестань вмешиваться в мою!»

Я сказала:

— Да.

— Я так понимаю… вы поссорились?

Мне хотелось повалить ее на пол и долго бить головой о ее драгоценный мраморный камин.

— А тебе как кажется? — Я подтянула колени к животу, под свитер, и вытащила руки из рукавов, ждала, когда она скажет: «Убери ноги со стула», но она промолчала. Я аж задыхалась от ненависти к ней.

— Эти французы едят лягушачьи лапки, — сообщила бабуся, указывая вилкой на экран. — Вот уроды!

— Он не француз, я тебе уже говорила. Это же он ведет «Вечерние новости».

— Все равно француз. Посмотри на его нос.

Сколько мне еще жить в этом дурдоме? Пока сама не сойду с ума?

Когда зазвонил телефон, я была в своей комнате — снова примеряла одежду.

Я размышляла о том, что не так уж плохо выгляжу для своего возраста. По крайней мере, когда по телевизору показывают обычных женщин, многие выглядят гораздо хуже. Вены у меня не просвечивают, не то что у некоторых — просто географическая карта. И зубы все свои. Надо смотреть правде в глаза. И во всяком случае, я уверена, с парой миллионов в банке и личным тренером можно выглядеть как Дженнифер Анистон. Я не толстая… ну, не настолько толстая, чтобы меня такой называли. Сорок восьмой размер — это еще не толстая. Я втянула живот, повернулась туда-сюда. Вот так очень даже ничего. Если бы я могла простоять в такой позе до конца жизни, меня бы считали худенькой. Я одарила сама себя ослепительной улыбкой и изогнула брови. Потом наклонила голову и изобразила томный взгляд — неплохо. Если бы я выпустила свой альбом, то именно в такой позе и сфотографировалась бы для обложки.

Я взбила волосы (они у меня по плечи, обесцвеченные — правда, уже чуть-чуть отросли и у корней темные) и накрасила губы блестящей помадой. «Вот видишь, — сказала я сама себе, — если бы у тебя было время за собой ухаживать, ты могла бы выглядеть вполне прилично». Но разве это возможно с моей мамой и Шарлоттой? Иногда мне кажется, что они просто сговорились! Только я достану пену для бритья, как тут же что-то случается и приходится срочно бежать им на помощь, а пена возвращается в шкаф. Слава богу, что есть на свете непрозрачные колготки!

Шарлотту бы инфаркт хватил, узнай она, сколько я трачу на каталоги. К счастью, их покупаешь в рассрочку. Ну и что, что мне никогда больше не будет тридцать, зато у меня красивые ноги. На кровати лежали новые вещи. Правда, чтобы так одеться, надо будет побрить ноги. Видели бы вы лицо Шарлотты, когда она меня в этом увидела. Конечно, удивилась, что ее мать может иногда прилично выглядеть. Будет знать, как врываться без стука.

У самой одни секреты! Есть ведь девочки, которые разговаривают по душам со своими матерями — я такое видела в «Триша»[15], — но Шарлотта просто устрица какая-то. Никогда не поймешь, о чем она думает. Хотя, если уж быть честной до конца, то не особенно и хочется это знать. И в любом случае, ее мысли не стоят того, чтобы устраивать очередной скандал. Она готова сожрать всех с потрохами только за то, что у нее решили спросить, чем ей намазать тост. Что же будет, если начать выпытывать про личную жизнь?

В нашем доме вообще все время по минному полю ходишь.

А этот мальчик — красивый, но наглый — мне не слишком нравится. Кажется, его зовут Пол и он тоже учился в начальной школе Святой Марии. Я его видела всего два раза и то не успела с ним тремя словами переброситься, как она потащила его к себе. И что я могла ему сообщить? «Руки прочь от моей дочери, пока она не получит образование!» За такое она бы мне спасибо не сказала.

Мне хотелось ее утешить: «Подумаешь, без него тебе будет только лучше», — но из моих уст это бы прозвучало лицемерно. Господи! Мы на пороге третьего тысячелетия, а женщина все еще не человек, если рядом с ней нет мужчины. По крайней мере, так показывает мой опыт.

В общем, телефон зазвонил как раз тогда, когда я мерила «наряд для воскресного ужина в неформальной обстановке с мистером Фэрброзером». Шарлотта трубку не возьмет, потому что слишком расстроилась, а бабуся — потому что все равно по телефону ничего не слышит. Он звонил, а я все пыталась справиться с верхней пуговицей блузки. «Достали!» — рявкнула я своему отражению. Соблазнительная девица исчезла. Лицо стало резким и злым, а волосы наэлектризовались.

— Телефон! — закричала бабуся снизу.

Я сдалась. Надела тапочки и побежала по лестнице. Звонила какая-то дама из отделения социальной службы в Болтоне.

— Мы хотели кое-что уточнить. Вы, видимо, не заметили одну страницу в заявке и не заполнили ее. У вас есть карточка социального страхования?

Я достала ее из ящика комода (бабка проводила меня невидящим взором) и вернулась к телефону.

— Я-то думала, вы мне скажете, что отыскали мою настоящую мать, — сказала я, зная, что это глупо. Я ведь всего неделю назад заполнила заявку.

Дамочка коротко хихикнула.

— Мы должны сначала получить все ваши данные и вынести решение. Затем вам назначат встречу с нашим консультантом. Иначе нельзя.

— И сколько это займет?

— Мы вам позвоним в течение двух-трех месяцев. Если же нет, позвоните нам сами.

— Через два-три месяца?

— Таков порядок.

— А быстрее никак?

— Мы сейчас очень загружены.

«А кто не загружен?» — чуть было не ответила я.

Только я повесила трубку, как в коридоре появилась бабуся. Она уже пришла в себя. Оглядела меня С головы до ног.

— У-у. Просто кукла! Ну-ка повернись. Прекрасно выглядишь, когда захочешь. И почему ты никогда не носишь платья? — Она задумчиво погладила рукав. — Тебе бы сюда хорошие туфли. Только у тебя как-то голова не в порядке.

— Кто бы говорил! Если у кого-то в этом доме голова и не в порядке — так только у тебя. Так, я сейчас пойду наверх, переоденусь. А ты смотри телевизор и не трогай чайник, пока я не вернусь.

Чудо! Настоящее чудо! Вернее, даже два чуда, только одно совсем пустяковое. Страшная участь меня миновала. Жизнь началась заново. Можно открыть шампанское. Можно глубоко вздохнуть.

Нас собрали в зале в честь окончания семестра. Сначала была проповедь, какой-то бред о том, что в аду приходится есть шестифутовыми палочками — откуда они только берут такую чушь? Потом объявили результаты футбольных и хоккейных матчей, потом вышла какая-то девочка из седьмого класса, получившая медаль за соблюдение правил дорожного движения. Наконец началась напутственная молитва. Директор сложил ручки (каждый раз, когда он так делает, мне хочется треснуть его по голове), склонил голову, представив на всеобщее обозрение свою сальную макушку, и начал:

— Господи, ты ведаешь, как мне трудно сейчас…

И я молилась: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы я не была беременна! Пожалуйста! Обещаю быть очень хорошей и с мамой, и с бабушкой. Обещаю изо всех сил готовиться к экзаменам. Обещаю никогда больше ни с кем не спать, по крайней мере до двадцати пяти лет, и даже тогда только с презервативом, противозачаточными и колпачком! Господи, ну пожалуйста! Аминь».

Кто-то ткнул меня в бок.

— Что, уснула? Глухая тетеря! — прошептала мне Джулия. Я подняла голову и увидела, что наш класс гуськом идет к двери. А там, где должна быть я, — пусто. Я бросилась за ними, чувствуя, как весь одиннадцатый класс смотрит на меня и хихикает.

— Чего с тобой случилось? — спросила Джулия, когда мы вышли.

— Ничего. Мне… надо кое-куда.

— Ты что, не поедешь в город с Аней и близняшками?

— Нет, надо бежать домой. Извини.

Да, автобус уже ждет, но мне надо проверить, не начались ли месячные.

В кабинке было тесно, и со щеколдой пришлось повоевать. С закрытыми глазами я стянула трусы, потом глянула. Кровь. КРОВЬ. Слава богу! Ноги у меня подкашивались. Я опустилась на край унитаза. И все смотрела. Крови совсем чуть-чуть — но какая разница? Все равно замечательно. Просто чудесно! Я слышала, как хлопает дверь, девчонки приходят и уходят, шум сливаемой воды, потом все стихло. Я опоздала на автобус, но мне было все равно. Поеду на следующем. Я теперь могу хоть лететь домой!

Да, и еще одно чудо — такое, совсем маленькое, но все равно приятное, одной проблемой меньше. Я все боялась попасться на глаза Дэниелу Гейлу: придется что-то придумывать, объяснять, почему я не пришла. В понедельник его не было, и я начала волноваться: вдруг он бросился с моста или еще что-нибудь с собой сделал. С моим везением это запросто! Я весь день ждала, что вот-вот дверь откроется, с каменным лицом войдет руководитель шестых классов и спросит: не знает ли кто-нибудь, почему он наложил на себя руки? Во вторник я его видела — он был бледным, но совершенно точно живым. Он все пытался поймать мой взгляд, но я упорно смотрела в пол. К выходу я понеслась просто пулей, но он догнал меня у двери, положил руку на плечо. Молча, с самым серьезным выражением лица. «Ну все, начинается», — подумала я, стиснув зубы.

— Прости меня, мне ужасно стыдно… — начал он.

У меня отвалилась челюсть.

— Что?

— Ну, я про субботу… Надеюсь, ты не очень долго меня ждала. Знаю, ты на меня злишься, потому что так не делают. Ты, наверно, подумала, что я некультурный нахал…

— Нет-нет, что ты…

Толпа вынесла нас в коридор. Мимо нас протиснулся кто-то с большой папкой для рисунков. Раздался звонок. Пока он не утих, мы вынуждены были молча строить друг другу рожи.

— В общем, я сейчас все объясню очень кратко. — Он отбросил со лба прядь волос и моргнул. — Я хотел тебе позвонить, но в телефонном справочнике знаешь сколько Куперов, к тому же моя мама весь вечер висела на телефоне. Дело в том, что в пятницу вечером мы узнали, что умер мой дедушка. Он жил в Гилфорде. Мама хотела, чтобы мы сразу же отправились туда, но папа уговорил ее поехать в субботу утром.

— Ох, боже мой! Какой ужас.

— Э-э-э. Да. Спасибо. Ну, это бывает. Он был хороший. Только очень старый. Мама, конечно, в шоке, и бабушка тоже. Так что, можешь представить, как у нас прошли выходные. Мотались туда и обратно… Но мне, правда, очень стыдно, что я тебя так подвел.

Я еле-еле сохраняла печальное выражение лица.

— Ладно, забудь. Ничего. Нет, честно, ничего страшного. Тебе, должно быть, было нелегко.

Я положила руку ему на плечо (он удивленно посмотрел на нее) и тут же отдернула.

— Просто я так ждал субботы.

— Не горюй, как-нибудь в другой раз.

— В эти выходные мы опять туда поедем. В пятницу похороны.

— Ну, как-нибудь встретимся. Я по субботам почти всегда в городе.

В коридоре вдруг стало подозрительно тихо.

— Может, тогда через субботу?

— Идет. Слушай, пора идти, уже двадцать пять минут. Даже в последний день занятий миссис Стоукс убьет за опоздание. Она все записывает, а потом заносит в табель.

— А мне пора бы на физику в противоположный конец здания, так что я вообще раньше половины туда не попаду. Честно говоря, туда и ходить-то не стоит. — Он наморщил лоб. — Может, прогуляем в честь окончания семестра?

— Чего-о-о? — Дэниел всегда был даже более законопослушным, чем я.

— Я же не предлагаю вообще уйти. Можно просто посидеть в комнате отдыха, выпить кофе. Маленькая шалость. Мне ничего не будет. Скажу, что на меня навалилось горе. А миссис Стоукс с милым видом объясню, что это я не пустил тебя на урок и заставил себя утешать. Тебе ничего не будет, потому что ты такая примерная девочка. А меня считают психом, так что побоятся связываться: вдруг со мной случится припадок.

Я засмеялась. Потом отвернулась. Стало неловко.

— Прости. Нельзя, конечно, так шутить про смерть дедушки. На самом деле мне и правда жаль, что он умер. Он был хороший, и мне будет его не хватать. Просто дома все такие мрачные — невыносимо. Ужасно, когда родители не сдерживают свои чувства.

Я подумала о нашем доме, где чувства так и бурлили. Тут я заметила, что стою разинув рот, и поспешно его закрыла.

— Ну так как? — Он склонил голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Ты умеешь удивить, да?

— Надеюсь. — Он развернулся и направился к двери. — Идешь?

— Нет. Может, ты гений. А мне надо вести себя хорошо, особенно после сочинения, чтобы получить приличную оценку. Сегодня она объявит результаты работ за семестр — я не могу не пойти. Такая вот я примерная.

Я улыбнулась. Он улыбнулся мне в ответ.

— Приятно тебе попить кофе! И если ты не против, я все-таки свалю все на тебя, когда буду объяснять, почему опоздала.

— Приготовлюсь изображать безутешную скорбь во время обеда.

Так он и сделал. А потом у меня начались месячные. Христос воскресе!

Началось воскресенье не очень хорошо. Выпив пару глотков джина для храбрости и надев новое платье, я стояла перед зеркалом, решая, какие сережки надеть. Внизу бабуся распевала «Расскажи-ка мне повесть древнюю, как мир» — видимо, именно это пели сегодня с утра в церкви. Через дверь в комнату Шарлотты доносились ее вопли, похожие на мяуканье кошки, когда ее мучают, — значит, моя дочь слушает плеер. А я? «Сегодня, Матфей, я буду…» Я подышала на зеркало, подождала, пока налет рассеется, и сказала: «Селин Дион!» (Радостные крики, аплодисменты, восхищение и т. п.) Я надула губки и глубоко вздохнула. Должна признать, я сегодня удачно накрасилась.

«Подумай, дитя, для тебя самого…»

Из кухни донесся вой пожарной сигнализации.

— Елкин кот! — сказала я Селин Дион в зеркале и бросилась вниз по лестнице.

Бабуся уже поджидала меня.

— Карен! Тостер загорелся! Что делать?

Я оттолкнула ее и побежала на кухню. Из тостера поднимались клубы черного дыма. И тут же рядом со мной снова появилась бабка. С виноватым видом она сказала:

— Я хотела приготовить обед…

— Не могла подождать две минуты? Я бы все приготовила! — рявкнула я, и она ретировалась в гостиную.

Я выдернула вилку из розетки и набросила на тостер полотенце. Дым начал рассеиваться. Открыв заднюю дверь, я осторожно взяла прихватками тостер, выставила его за порог и решила немного понаблюдать: не загорится ли снова. Через полминуты появилась Шарлотта — пришла на запах паленого.

— Чем это так воняет? — спросила она и тут же заметила крошки на полу и тостер, накрытый полотенцем. — А, понятно. Бабушка опять намазала хлеб сыром, прежде чем запихать его в тостер. Я ее на прошлой неделе за тем же застукала. Видимо, опять намазала сыр слоем в палец толщиной, вот тостер и закоротило. — Она состроила жалостливую физиономию. — Бедная бабушка. Она ведь не виновата, она же не понимает, что делает. Ты знаешь, что она теперь сидит на диване и плачет?

Я промолчала, еле сдерживаясь, чтобы не предать дочь мучительной смерти через тыканье вилкой. Что это на нее напало? Такая чертовски разумная вдруг стала — и, как всегда, чертовски не вовремя. Раздался звонок в дверь.

— Это Айви. Я открою. Кстати, мам, что это за дурацкие сережки?

«Все к лучшему». Может быть, это верно, раз так говорят по телевизору. Только скажите, какая политическая партия в состоянии решить мои проблемы? Если бы я знала, что кто-то это может, я бы прибежала в избирательный пункт к семи утра. Но всем ведь наплевать на простых людей, запертых в четырех стенах среди сумасшедших.

Мы платим гигантские налоги, и куда они, спрашивается, уходят? Какие-то дотации дурацкой Лондонской опере! Я бы проголосовала хоть за психа ненормального, если бы меня волновала вся их идиотская политика, только мне на нее элементарно не хватает сил. Здорово, конечно, что они собираются развозить всех по избирательным участкам, но что-то я не слышала, чтобы кто-нибудь из них предложил очистить бабусе калоприемник, пока я реализую свои демократические права.

Попробовали бы политики пожить так, как мы.

— А ты сделай тест, — предложил Дэниел.

Из-за слез я толком не могла его разглядеть. Мы сидели в итальянском кафе «Тигги» за пластиковым столиком с мокрыми пятнами от стаканов. Я не собиралась ему рассказывать, но голова была занята только этим, и ни для чего другого места уже не оставалось. Вдобавок мне почему-то показалось, что он что-нибудь придумает. Он похож на человека, который всегда найдет выход.

— Не могу.

— Можешь. Слушай, вдруг это ложная тревога. Я хочу сказать, ты не выглядишь беременной, если тебя это утешит. И сколько уже, как ты думаешь?

— Три с половиной месяца, если не ошибаюсь. — Я печально чертила ложечкой полосы в сахаре. — Господи! Этого просто не может быть! Только не со мной. С кем угодно — только не со мной.

— Может быть, ты просто съела слишком много яиц на Пасху. А может, у тебя гормональный фон нарушился. Не начали расти волосы на подбородке?

— Дэниел, ради бога! Нашел над чем шутить!

Он повесил голову:

— Прости.

— Обещай никому не говорить. Не вынесу, если девчонки об этом узнают.

— Да ты что! — Он, кажется, обиделся всерьез. — Неужели ты могла подумать, что я кому-то расскажу? К тому же мне и некому рассказывать.

Слушай, прости за такой вопрос, но… у тебя перестали идти месячные?

— Дэниел! Ну это уже слишком!

— Да, но это важно. Шарлотта, даже мне, мужчине, видна тут некоторая взаимосвязь…

— Ну… и да, и нет. Нет, я не могу все объяснить, придется вдаваться в такие подробности… В общем, я не могу с тобой это обсуждать. Это неприлично.

Он пожал плечами:

— В нашей семье естественные процессы не считаются неприличными. Мой отец — врач. Мы не стесняемся говорить на такие темы. Родители таскали меня на нудистский пляж в Греции год за годом, пока во мне, как говорит моя мать, не «пробудилось влечение».

— Наверно, дело в том, что вы принадлежите к среднему классу. В нашей семье неприличным считается абсолютно все. Мы почти и не разговариваем, потому что безопасных тем не остается. То есть бабуся, конечно, говорит все, что ей вздумается, но это не имеет значения, ведь она несет полную чушь. — Я вдруг вспомнила, почему я здесь, и опять пришла в ужас. — Боже мой, Дэниел, что же мне делать?

— Посиди здесь, — велел он. — Не вздумай никуда уйти, — и вышел из кафе.

Я стала глядеть в окно. Мимо проходили беззаботные, счастливые люди. В каждом из них я видела насмешку над собой. Вот, весело хихикая, прошли две девочки-подростка с идеально плоскими животами. Прошла стильно одетая деловая дама: у нее-то в жизни явно все идет как положено. Прошла — о ужас! — беременная женщина с ребенком на руках. Выражение лица усталое. Она заслонила глаза от солнца и стала вглядываться в окна кафе. Я не отрываясь на нее смотрела. Наверно, больно, когда тебя раздувает до таких размеров? И что делается с кожей? Вдруг она просто лопнет, как шкурка у помидора? Как с нее штаны не сваливаются? И как она ходит в туалет — ей же, должно быть, не видно, куда она писает?

— Хватит на нее пялиться, — сказал уже вернувшийся Дэниел. Он положил на стол пакет из аптеки и подтолкнул его ко мне. Я в ужасе уставилась на него. Потом быстро огляделась по сторонам: не видит ли кто.

— Это то, что я думаю?

— Угу. Так, беги в туалет, там все сделаешь, потом пойдешь со мной.

— Куда?

— Делай, что тебе говорят. Живо.

Он потащил меня к туалетам.

Закрыв за собой дверь кабинки, я открыла пакет, достала оттуда коробочку. В ней оказалась белая палочка. Я ее внимательно разглядела, сняла колпачок и стала читать инструкцию. Так, значит, надо просто пописать на нее. Две минуты спустя все было готово — вот как просто.

Я вышла. Дэниел меня уже поджидал.

— Ну как?

— Я еще не смотрела.

— Вот и молодец!

Он схватил меня за руку и потащил на улицу.

— Мы куда? — прокричала я, огибая прохожих.

— Потом узнаешь!

Мы бежали очень долго. Стэндишгейт — Маркет-стрит — Парсон-уок — Меснес-парк-терис. Наконец примчались к самому парку.

— Быстрее! — Он влетел через ворота и плюхнулся на траву.

Я рухнула как подкошенная. Тяжело дыша, перевернулась на спину.

— Не мокро? — спросил он, трогая траву.

— Очень мокро, но мне все равно. — Я все еще не могла отдышаться. — Зачем мы так бежали?

Он присел на корточки рядом со мной:

— Доставай тест. Ну же!

Я села, вытащила коробочку из кармана куртки. Открыла ее.

— Я знаю, как оно должно быть. Прочитала в инструкции. Если одна полоска — все нормально… О господи! Дэниел! Боже мой, нет. Не-е-ет!

Он наклонился и посмотрел на две голубые полоски. Мир вокруг нас замер. Казалось, вселенная рушится и никогда уже все не будет так, как раньше.

Дэниел был потрясен.

— Шарлотта, прости меня. Я был уверен, что ничего не будет. Я так думал.

«Не трогай меня!» — подумала я, но он и не собирался. Стиснув зубы, он смотрел на макушки деревьев. Явно не зная, что сказать. Вот было бы хорошо: щелкнуть пальцами — и он исчезнет!

Не знаю, сколько мы так просидели на мокрой траве. Ничего конкретного я не думала, просто прислушивалась к своим ощущениям — казалось, что сердце сжала чья-то рука и оно вот-вот лопнет. Я глядела, как солнце то прячется за облака, то снова показывается — но не греет. Я вся промерзла.

— У тебя зубы стучат, — заметил Дэниел, вынырнув из своих мыслей. — Надо идти.

«Я тебя ненавижу, — думала я. — Если бы не ты, я бы еще ничего не знала. Это ты виноват, умник очкастый!» Мне казалось, что небо вот-вот рухнет, а если не рухнет, то, по крайней мере, из него появится огромный указательный палец и громовой голос объявит: «Это могло произойти С ТОБОЙ — и ПРОИЗОШЛО!» Почему вокруг все, как обычно: дамочка прогуливает эрдельтерьера, ребенок катается на велосипеде? Неужели они не видят, что жизнь кончена? Это же НЕЧЕСТНО!

«Но все-таки, — подумала я. — Может, ничего и нет. В инструкции было написано, что достоверность 98 %. А это значит, что каждые два теста из ста показывают неправильно. Скажем, за неделю они продали по всей стране пятьсот тестов, выходит, сейчас десять английских женщин нервничают зря. Может, я — одна из них. В конце концов, у меня же были месячные, так? Значит, есть шанс, что все нормально». Как только приду домой, выкраду у мамы ее мочегонные. Может, удастся избавиться от этого распухшего живота. Потому что, в конце концов, я — это я, и я — не могу быть беременна. Несколько успокоившись, я принялась рыться в карманах в поисках инструкции.

— Мне кажется, — осторожно начал Дэниел, — тебе надо сходить к врачу. И поскорее, потому что если ты захочешь… — Он на секунду замолчал.

И тут на меня что-то нашло.

— А ТЫ-то тут при чем? — Я толкнула его, он чуть не упал. Очки полетели на траву. От этого он показался таким жалким, что я его еще больше возненавидела. — Это МОЕ тело! И МОЕ дело! Ты ни фига НИ В ЧЕМ не понимаешь. И вообще, вообще… — я бессмысленно махала руками, — не лезь в МОИ мысли!

Дэниел вытирал очки рукавом, а я встала, схватив пластиковую палочку с двумя роковыми полосками.

— И ТЫ тоже иди к черту! — сказала я палочке, воткнула ее, как колышек для палатки, и вогнала ногой в землю. Потом развернулась и направилась к выходу из парка. У меня перед носом проехал малыш на велосипеде.

— Почему ты на меня-то злишься? — закричал мне вслед Дэниел и тихо добавил: — Ты же не от меня беременна.

Я бросилась бежать.

Прошлой ночью мне опять снились поезда. Детали меняются, но смысл остается: мне нужно куда-то добраться (хотя, куда именно, каждый раз толком не известно), но никак не удается. Все время что-то не так: то я сажусь не на тот поезд, то он никуда не едет — так и стоит на станции, то превращается в тележку. Иногда он вообще не приезжает. Я просыпаюсь в ужасе.

Нетрудно расшифровать основные символы — любой психолог-шарлатан мог бы это сделать. Меня мучает только один вопрос: если мне когда-нибудь удастся привести в порядок свою жизнь, я доеду куда надо или просто сны прекратятся?

Временами, когда я еще лежу в постели, мое сердце сжимается от острого чувства потери чего-то. Неизвестно чего.

В понедельник я пришла в школу в 9.10, на двадцать минут раньше, чем положено: мне хотелось все сделать так, чтоб никто не увидел. В коридорах стояла неприятная тишина. Все были в зале. Кроме Сильвии, естественно. Утренней молитве она предпочитает возможность повисеть на телефоне. Я прокралась мимо секретариата, свернула за угол, пробежала по длинному коридору. Мне навстречу несся утренний гимн:

Дети пели с северным акцентом. Я заглянула в зал. Верно: мистер Фэрброзер стоит на сцене. Перед ним сборник гимнов, у его ног стоит мегафон и столбик, какими огораживают места ДТП. Мистер Фэрброзер любит наглядные пособия. «Что услышу — забуду, что увижу — запомню», — часто повторяет он. Значит, у меня есть минут пять. Я побежала назад к приемной. Вытянула из-за угла: чисто — и бросилась в кабинет мистера Фэрброзера.

Там я положила дождевик на стул: тут он его точно заметит. Подумала, не написать ли записку. Но что тут напишешь? «Простите, что вчера заблевала ваши ботинки?» Я огляделась. Полки с книгами и папками, доска объявлений с прикрепленными к ней напоминаниями и детскими рисунками. В дальнем углу огромный аммонитянин, надувной молоток, игрушечная обезьянка, клетка для хомячка, маска черта (как видите, я не соврала: он любит наглядные пособия), у другой стены ящик с конфискованными футбольными мячами, игрушечное ружье, стреляющее пробками, игрушечные ножи и т. п. На столе директора стояла свадебная фотография его родителей и разные кошмарные безделушки, подаренные ему детьми за долгие годы. Сразу видно, что это кабинет доброго человека. Господи! Ну почему я все испортила?

Ладно, пора. Я прислушалась, потом медленно открыла дверь.

— Все в порядке? — раздался голос Сильвии. Я чуть не подскочила. Она стояла в коридоре с чашкой кофе в руках (на краю чашки — следы помады), поджидала меня. — Он в зале. Но ты ведь и сама это знала.

Можно было бы все ей рассказать. Можно было бы отвести ее в учительскую, запереть дверь и поведать ей печальную историю — вот бы обрадовалась! Можно было бы взять с нее обещание никому не говорить (маловероятно, что она его сдержит, но все-таки). Но я не стала.

— Я проверяла полочку с забытыми и потерянными вещами, — объяснила я. Она так старательно на меня пялилась, что мне показалось, брови у нее вот-вот окажутся на макушке. «Да отцепись ты, пронырливая Сука»(— едва не сказала я. Но не сказала же.

Утро тянулось бесконечно долго. В десять я сидела со спецклассом, помогала им выполнять задания на измерение площади. Каждый обвел карандашом свою руку. Сравнили, убедились, что моя больше. Я мучительно высчитывала в квадратных сантиметрах впечатления от этого воскресенья.

— А сколько вам лет, мисс? — спросил Дейл. Они все время так делают: пытаются отвлечь посторонними разговорами.

— Спрашивать у женщины про возраст невежливо, — тут же охотно подключилась Лиза.

— Лет двадцать пять? — не унимался Дейл. У него было длинное лицо, массивная челюсть. Он все время грыз карандаши.

— Что ты, — я улыбнулась, — гораздо больше.

— Пятьдесят? — высказала свое предположение Лиза. — Вы выглядите точно так же, как моя бабушка, а ей только что исполнилось пятьдесят.

— А когда у вас день рождения, мисс? — спросил Дейл, выплевывая на парту щепки от карандаша.

— У меня на следующей неделе, — вдруг проснулся Филипп. — Мне подарят «Ферби»[17].

— Молчи, жирный, — бросил ему Дейл. — Толстая девчонка!

Занятия шли. Меня попросили помочь сделать модели из бумаги для занятий по правилам дорожного движения. На цветной бумаге проступало то разочарованное лицо мистера Фэрброзера, то хитрая физиономия Сильвии. Каждый щелчок степлера звучал как выстрел. Казалось, я вгоняю скрепки себе в виски. Наконец я не выдержала и попросилась у Полин за парацетамолом.

— Иди посиди в учительской, — сказала она. — Осталось всего десять минут, я тут сама закончу.

Должно быть, вид у меня был совсем неважный.

Охраняет парацетамол Сильвия, но, по счастью, — ура! — ее не было. Я открыла ключом шкафчик, взяла несколько таблеток и запила холодной водой. Потом я пошла в учительскую. Из-за приоткрытой двери услышала: «…своими глазами видела, как они обнимались на стоянке перед „Перьями“…» Я резко изменила курс и направилась в другую сторону. Мне навстречу шел мистер Фэрброзер.

— Спасибо за… э-э-э… дождевик… — сказал он.

— Да ладно. Вам спасибо.

У меня не хватало смелости посмотреть ему в глаза. «Иди, куда шел», — мысленно приказала я. Он удалился. Я вышла во двор и с удовольствием вдохнула свежий воздух. Мне было жарко, щеки горели. Может, это начинается климакс? Надеюсь.

Прозвенел звонок, во двор высыпали дети. Бредя по грязи, я пересекла площадку и устроилась на низкой каменной ограде. Хотелось кофе.

— Эй, мисс! — Передо мной вырос Дейл. Губы у него были в красных крошках — значит, сегодня он пожирает красный карандаш. — Я вам нарисовал открытку. На день рождения. Вы ее спрячьте, а когда наступит ваш день рождения, достанете.

Он протянул мне сложенный листок бумаги, расчерченный на квадраты сантиметр на сантиметр, с двумя нарисованными карандашом фигурками. Одна из них, кажется, лежала в луже крови.

— Это был негодяй, — пояснил Дейл. — А этот — Страж Могил: он должен спасти мир.

Он раскинул руки и замахал ими, как крыльями.

— Летать, наверное, здорово, вот бы научиться, — сказала я и развернула открытку: «Лучшей учитильнице. Всиво самово-самово!»

Несмотря на то что в наше время нельзя прикасаться к ученикам, я его обняла. Под мягкими лучами солнца мир, кажется, постепенно выныривал из мрака безумия.

— Ты поднял мне настроение, — сказала я. Он сделал шаг назад. — Нет, в самом деле. Ты сам не понимаешь, как ты мне помог. Ты дал мне силы идти вперед навстречу новым неприятностям. Ты показал мне лучик света в мрачном туннеле жизни. Дейл, ты супермен в своей собственной галактике.

— Да ладно вам, мисс.

Я подождала неделю и еще раз сделала тест.

Опять две полосы. Все. Я перебрала свой гардероб.

Теперь я могу носить только свободные свитера, длинные юбки и легинсы. Если раздеться и посмотреть в зеркало, не остается никаких сомнений. Все тело начало меняться. Оно больше мне не принадлежало.

Теперь оно принадлежит тому существу внутри меня.

В школе я старалась не попадаться на глаза Дэниелу, так же как и всем остальным. Большую часть времени я проводила в библиотеке, сидя над раскрытой книгой и глядя в окно. Как я могу болтать о мальчиках, похудении и чужих ссорах?

И даже с умниками я не смогу побеседовать о Тони Блэре и его «Новой Британии», потому что от одного слова «лейбористы» мне становится плохо[18]. Их проблемы меня не занимали. Казалось, меня отделяет от окружающих толстое стекло. Еще в парке я поняла, что с этого момента ничто не будет таким, как раньше, но только через несколько дней я осознала, до какой степени. Нет, дальше своей беременности я даже не заглядывала. Но и тут хватало трудностей. Самая главная задача — сделать все возможное, чтобы этого не было видно. Кроме того, надо морально подготовиться к шумихе, которая начнется, когда все узнают, включая мою мать, у которой, наверное, будет нервный срыв. Где-то вдали маячили роды. Известно, что рожать больно, а я плохо переношу боль. Но что потом? Естественно, появится ребенок, но это уже у меня в голове не укладывалось. Я и ребенок!

Это в том случае, если я не решусь сделать аборт. Но, как справедливо заметил Дэниел (чтоб его!), если я хочу избавиться от ребенка, то надо пошевеливаться. А ведь я толком и не знаю, как именно делают аборт. Одна девочка мне как-то сказала, что зародыш «высасывают». Если подумать, звучит это не так уж страшно, но даже я, эдакая дурында, могу сообразить, что кратким визитом в больницу дело не обойдется.

Больше всего меня беспокоили пальчики на ногах. В десятом классе нам показывали учебный фильм про беременность. Там был зародыш, покачивающийся в матке. Он сосал большой палец, пинался тощими ножками с крошечными пальчиками. Потом голос за кадром проговорил: «Попробуйте угадать, сколько этому ребенку?» Учительница нажала на паузу, мы стали высказывать свои догадки. Большинство сошлось на том, что ему месяцев пять. Она снова включила фильм, и оказалось, ему четырнадцать недель. «Видите, как уже бьется сердце, — продолжал голос. — Сердцебиение начинает прослушиваться на шестой неделе развития». Просто чудо. Просто кошмар.

Так что же сделала бы на моем месте взрослая и умная женщина? Она бы взвесила все варианты: загубленная жизнь или… опять же загубленная жизнь — и приняла бы решение. Она бы сообщила своей матери, сходила к врачу, нашла бы хорошую акушерку. Она бы не стала прятать голову в песок. Она бы стала действовать.

Но я впала в ступор. Потому что все еще не могла в это поверить. У меня в голове не укладывалось, что все это происходит со мной. Я спрягала мысль о беременности в самый дальний ящичек у себя в мозгу. Как-нибудь все само разрешится. Непременно.

Обходя играющих детей, он пересек асфальтированный двор и подошел ко мне.

— Возьмите, — сказал он. — Без сахара.

Я взяла кружку, от которой шел ароматный пар.

Я смотрела в землю. Он разглядывал облака.

— Не переживайте из-за того, что случилось в воскресенье. С кем не бывает. Я как-то съел сосиску, видимо подпорченную, и было страшное отравление. — Он кивнул на мои голые руки. Пальто висело в учительской. — Не простудитесь?

И он отошел. На него тут же налетел малыш из первого класса, вцепился в его штанину и стал что-то объяснять, показывая на футбольное поле. Мистер Фэрброзер наклонился, чтобы лучше его слышать, — просто кадр из «До свиданья, мистер Чипе»[19], с той только разницей, что директор был больше похож на Сида Литтла, чем на Роберта Доната.

Дождавшись, пока они разберутся, я пошла назад в школу.

Мы с Дэниелом разговаривали в моей комнате. То есть на самом деле его там не было, но я представила, что он здесь, чтобы разумно с кем-то все обсудить.

— Знаю, что ты хочешь увидеться с Полом. Я только спрашиваю: думала ли ты почему? — Дэниел пристроился на пуфике, упершись подбородком в колени. Я сидела за столом, рисовала квадраты и облачка на форзаце «Чувства и чувствительности»[20].

— Он имеет право знать, — мрачно ответила я. Желание увидеть Пола мучило меня, как зубная боль. Мне даже на месте не сиделось. Никак не могла успокоиться. Сегодня — воскресенье, и от этого только хуже. Почему-то по воскресеньям всегда одолевает какое-то беспокойство, даже в дни ярмарки, даже тогда, когда магазины работают допоздна. Мама ушла в строительный магазин за полистиролом, бабушка внизу играла в домино с Айви. Я ходила из угла в угол до тех пор, пока не начала валиться с ног. Я совсем вымоталась из-за того, что никак не могла ни на что решиться. Мне казалось, я сойду с ума. Именно поэтому я и вызвала дух Дэниела.

— Рано или поздно он все равно узнает. Скоро все станет заметно. Если, конечно, ты не…

— Ага, верно. — Я начала сердиться. — И без тебя знаю.

— И что он, по-твоему, на это скажет?

Я не была готова ответить на такой вопрос, даже заданный себе самой. Попробуем по-другому.

— В идеальном мире, — воображаемый Дэниел поправил очки, — что бы он сказал?

Вот так-то лучше.

— Он бы полностью меня поддержал — это во-первых. Он бы сказал: «Чарли, я всегда буду рядом. Делай так, как тебе хочется».

— И чего же тебе хочется?

— Мне хочется… Больше всего мне хочется, чтобы я не была беременна! Это во-первых! — Я почти кричала.

Дэниел глубоко вздохнул:

— Хватит, Чарли. Пора серьезно подумать. Ты хочешь сделать аборт?

— Я… — Краем глаза я вдруг заметила, что ручка поворачивается и дверь медленно открывается. Сердце у меня ушло в пятки. В комнату вошла бабушка.

— Айви печет кексы. Ты будешь?

— Фу… бабушка! Слава богу, что это ты. Я уж думала — мама.

Бабуся бессмысленно улыбалась.

— Кексы, — повторила она.

— Нет, спасибо. Попозже. Я не хочу есть.

— Странно. Не хочешь есть? А я так проголодалась, что могу съесть даже лягушку с маслом. — Она захихикала и вышла, прикрыв за собой дверь. Я прислушалась: щелчок — дверь закрылась плотно — можно возвращаться к разговору с Дэниелом.

— Так ты хочешь сделать аборт?

— Посмотрим, что он скажет. Если бы он пошел в больницу вместе со мной, если бы он вел себя как положено, проводил домой, выслушал меня, если бы он ни разу больше не упомянул Джанет Пайпер и Крисси…

— Если бы да кабы…

— Ха! — Я дематериализовала его и принялась усердно рисовать взрывающиеся бомбы и длинные молнии.

Неожиданно — я их специально не вызывала — появились Джулия и Аня. Уселись на кровать.

— По-моему, это самое страшное, что может произойти, — заметила Аня.

— Точно. Даже рак, даже автокатастрофа, в которой разом погибнут и отец, и мать…

— Даже если кто-то плеснет тебе в лицо кислотой и ты навсегда останешься уродом. Будешь ходить со стеклянным глазом, и все такое…

— Даже если ты вдруг станешь паралитиком…

— Это все равно лучше!

— Беременность — это просто ужасно. Вся жизнь псу под хвост. Только подумай, что скажет твоя мама?

Обе состроили страшные рожи, а Джулия вдобавок схватила себя за горло и страшно захрипела.

— Нет, по-моему, это самый страшный кошмар. А ты как считаешь?

— Я? Конечно, так же. Боже мой! Просто ужас! Нет ничего ужаснее.

— Я только не понимаю, — продолжала Джулия, наматывая на палец прядь волос, — как ее угораздило? Считается ведь такой умной. Получила пять на экзамене по истории, а ведь сама говорила, что обязательно провалит.

— Вот-вот. И кстати, я даже не знала, что у нее есть парень. Она такая молчунья, никогда ничего не рассказывает. Честно говоря, я считала, что она еще девственница.

— Как говорится, в тихом омуте… — Джулия тихонько хихикнула. Аня рассмеялась. Вслед за ней и Джулия залилась истерическим смехом. — Ой, хватит. Стой, нехорошо смеяться над бедной Шарлотточкой!

— Ой-ой-ой, бедная наша старушка Шарлотточка!

Я пошла на свидание с приятелем брата Полин. Они, то есть приятель и брат, вместе занимаются тейквондо. «Он очень интересный человек», — сказала она. «Ясно, значит, страшный как черт», — подумала я. Но все оказалось еще хуже, чем я могла вообразить. Когда я зашла в «Клуб рабочих» и увидела его у стойки бара, вспомнилась старая шутка: «Не вставайте, не вставайте… Ах, вы уже стоите?!» Он едва доставал мне до носа. Нет, конечно, маленький рост — не самое страшное, но он вдобавок был похож на Кена Додда[21], а говорил как Рой «Чабби» Браун[22]. Я еле вынесла пятнадцать минут его сальных шуток, а потом он заявил:

— Я знаю, как себя вести с женщиной: сначала сиськи, потом письки, — и дико заржал.

— Козел, — прошипела я, хватая свою сумочку.

— Эй, да ладно. Я знаю: вам, телкам, это нравится! — Он улыбнулся во весь рот.

— Что-то мне кажется, что ты вообще девственник, — ядовито заметила я. Он заткнулся.

— У него брат-близнец на искусственной почке, надо относиться к нему снисходительно, — сообщила мне Полин на следующий день.

Я бросила на нее мрачный взгляд:

— С какой стати? А кто будет относиться снисходительно ко мне?

Она отвернулась и стала пересчитывать накладные на компьютеры из «Теско». Дура!

— Так ты здесь!

Дэниел сидел за столиком у окна в «Тигги» с самым обеспокоенным видом.

— А ты думала, что не приду?

— Ну… мало ли… В общем, у меня были сомнения.

Я села рядом с ним. Мой живот уже почти высовывался из-за стола.

— Не знаю даже, как попросить прощения. Я вела себя безобразно.

— Нет, что ты! Ну да, есть немножко.

Мы нервно засмеялись.

— Прости.

— Это гормоны. Дело слишком серьезное, чтобы ссориться. — Он провел рукой по волосам, встревоженно нахмурился. — Так, значит, ты серьезно решилась?

— Да, — тихо сказала я. — Из меня мать, как из коровы балерина. И вообще, если все взвесить, я испорчу жизнь маме, и самой мне придется забыть об университете и годы, долгие годы сидеть дома! Ужас! И я точно знаю, что из меня получится ужасная мать, не подхожу я для воспитания детей. Я была такой дурой. Надо сначала в своей жизни разобраться. Просто отец ребенка…

Голос у меня дрогнул, на глаза навернулись слезы.

— Тсс, не говори ничего, я все понял.

Огромный, безобразно жирный повар с подносом, уставленным грязными чашками, протиснулся мимо нашего столика. Фартук чуть не лопался на его брюхе. «Эй, не разбрасывай тут свои волосы, у нас уборщиц мало!» — рявкнул он на старушку в углу. Все посмотрели на него. Когда повар повернулся спиной, старушка показала ему средний палец и тут же принялась запихивать в сумочку пакетики с солью и перцем.

— Вот глядя на него, точно можно подумать, что он ждет ребенка! Ты по сравнению с ним просто нимфа. В общем, я сейчас принесу тебе молочный коктейль, а ты просмотри пока вот это, — сказал он и достал из кармана джинсов какие-то сложенные листочки.

Пока он расплачивался, я просмотрела то, что он нашел в Интернете. «По закону, аборт разрешается делать до двадцать четвертой недели. Предварительный медицинский осмотр обязателен, кроме того, мы можем предоставить вам психологическую помощь». Гм. Кажется, это неплохая мысль. Не хочу лишних проблем, хватит с меня тех, что есть. Да, но вдруг они станут меня отговаривать? А я уже решила и все равно не передумаю. И черт с ними, с пальчиками!

— Банановый, — объявил Дэниел, ставя на стол высокий бокал. — Шоколадный закончился. Пей, тебе нужен кальций. Для зубов. Ты же не хочешь, ко всем прочим неприятностям, еще и без зубов остаться?

Я выдавила из себя улыбку.

«Если срок меньше девятнадцати недель, то процедура осуществляется за один день. Если больше, необходимо провести день в стационаре».

За один день!

«В большинстве случаев аборт — достаточно безопасная процедура».

Пальчики.

— Какой у тебя срок? — мягко спросил Дэниел.

Я задумалась, подсчитала.

— Я точно помню. Выходит, восемнадцать недель. Значит, вовремя. Поеду туда с утра и вернусь к вечеру. А маме скажу, что ездила в Манчестер за покупками.

Можно притвориться, что простыла и еще день-два отлежаться дома. Наверно, это все не так уж и страшно.

Но на лице у Дэниела было по-прежнему написано беспокойство.

— Наверно, так и есть. Только, ты знаешь, что они как-то странно считают срок?

— Как это? — Сердце у меня упало.

— Не знаю, отец что-то говорил… Вроде как срок считается не от даты… э-э-э… оплодотворения, — он опустил глаза, — а от последних месячных. Поэтому…

— Как это?

— Поэтому получается, что в первые две недели беременности ты на самом деле еще не была беременна. Вот.

— Нет, ты что-то напутал. Что за бред? В жизни о таком не слышала.

— Тогда забудь. Я, наверное, недопонял.

И тут меня осенило, что он, наверное, прав.

— Если считать так, как ты говоришь, то получается, что у меня уже двадцать недель! — Я закрыла лицо руками. Как все запутано.

Жирный повар опять вышел из-за стойки и начал орать на двух мальчишек, которые дышали на стекло и рисовали на нем члены.

— Если ваше хозяйство так выглядит, вам к врачу надо! — заорал он. — Я позвоню директору вашей школы. Эй, в какой школе вы учитесь, когда не прогуливаете занятия?

— Бежим, а то и правда настучит! — заорал один из мальчишек, и они бросились к выходу, случайно толкнув столик, подвернувшийся на пути. Описав широкую дугу, на пол плюхнулась бутылка с кетчупом. Я глядела, как медленно вытекает красная густая масса. Завораживает.

Может, я иногда и делаю глупости, но не совсем же я тупая. Не случайно же установлен предел в девятнадцать недель. Значит, потом делать аборт более рискованно.

Помню, как у меня резался зуб мудрости. Меня все время рвало и щеки раздуло, как у хомяка. До сих пор съеживаюсь при одном воспоминании.

Интересно, они под общим наркозом делают аборт? Лучше, конечно, если делают и ты всего этого не видишь. А что, если нет? Что, если это очень-очень больно? И я увижу зародыша, которого из меня вытащат, и до конца жизни это зрелище будет меня преследовать?

— Ты не знаешь, что они конкретно делают? — мужественно спросила я.

— Нет. Там про это ничего не было. Только то, что я распечатал.

Врет или нет? Я долго смотрела ему в глаза, но он не отводил взгляда. Вдруг меня охватила паника. Она подступила неожиданно, как тошнота, и застала меня врасплох. «Только не я! Не может быть, чтобы это все происходило со мной! Я не могу! Не выдержу! Должен же быть какой-то выход!»

Надо взять себя в руки. На курсах «Как справиться со злостью» маму научили дыхательным упражнениям. Она их всегда делает, когда мы ругаемся. Но она не знает, что я их тоже делаю. Вдох через нос — досчитать до пяти — выдох через рот. Я должна — вдох — перестать психовать — выдох — и посмотреть — вдох — правде в глаза — выдох. Нет никакого другого выхода. Вдох. Все было бы хорошо, если бы я не впала в такой ступор.

— Ты можешь сказать маме, — продолжал Дэниел, — что останешься у подруги…

— Хотя никогда раньше не оставалась.

— Слушай меня, Шарлотта, и все будет в порядке. Скажи ей, что это особенный случай — совершеннолетие или еще что-нибудь…

— Мне придется прогулять школу. Потребуют записку.

— Через неделю каникулы.

— А что, если она позвонит этой подруге?

— Возьми с собой сотовый.

— У меня нет сотового!

— Господи, ну возьми мой! — в отчаянии вскричал Дэниел. — Скажешь, что тебе его дала подруга, чтобы мама всегда могла тебе позвонить, даже если ты будешь поздно возвращаться. А домашний — придумай. Если будет пытаться звонить туда, скажешь потом, что, видимо, ошиблась в какой-то цифре.

В очередной раз я посмотрела на него с уважением.

— Ничего себе! Да ты здорово умеешь врать.

— Признак высокого IQ. Так что, решено? — спросил он, наклонив голову и подняв брови.

Я закрыла глаза и еще раз сделала глубокий вдох.

— Ты просто… Боже мой, не знаю даже, что сказать.

— Подумаешь. Я всего лишь снабдил тебя нужной информацией. — Он допил свой капуччино и откинулся на спинку стула.

— Ну тогда… кажется, проблема решена.

Медленно успокаиваясь, я стала перечитывать листочки. Кажется, все может кончиться удачно.

Невоспитанные мальчишки стояли снаружи перед кафе и тщательно выводили на запотевшем стекле: «ЖИРНАЯ СКОТИНА».

И тут я заметила то, что в первый раз проглядела.

«Чтобы узнать расценки, вернитесь на главную страницу».

— Стоп. Дэниел, это что, частная клиника?

Кивнул.

— Тогда я не могу себе это позволить. Сколько это стоит?

— Фунтов пятьсот-шестьсот.

Соломинка выпала у меня из пальцев.

— Шутишь?

— Да это не проблема…

— Извини, но для меня это очень даже проблема!

— Да послушай ты меня! Я хотел сказать, что дедушка оставил мне пару-тройку тысяч, лежат в банке никому не нужные…

— С ума сошел? Нет. Я не возьму у тебя денег. Ни за что. Серьезно говорю.

Он протянул мне руку, но я ему не ответила.

— Шарлотта, другого выхода нет. Если хочешь, ты можешь вернуть их мне, когда возьмешь студенческий заем или еще когда-нибудь.

— А что государственные больницы?

— Можешь сама проверить и убедиться, что бесполезно. Но, честно говоря, ты немного поздно спохватилась.

Мне хотелось, чтобы кто-то все за меня решил. Я так устала.

— Тогда запишешь меня?

— Позвоню им, как только приду домой.

В конце концов, правильно он говорит: другого выхода нет.

Сейчас я расскажу, как рухнул мой мир.

Я отправилась на поиски кружек. Открыв шкафчик на кухне, я увидела, что там стоят только бабусина фарфоровая чашка с розочками и подставка под яйцо с изображенной на ней Блэкпульской башней. Феноменально, если учесть, что у нас в доме двадцать кружек.

Я знала, где их искать, поэтому взлетела по лестнице и постучала к Шарлотте. Никакого ответа. Я уже несколько недель ее толком не видела. Она хватала бутерброд или йогурт и исчезала у себя в комнате. Она говорила, что готовится к экзаменам, но я подумала, что она переживает из-за того мальчика, и решила оставить ее в покое.

Постояла, прислушалась — тишина. Не слышала, чтобы она выходила, но, видимо, ее все-таки нет в комнате. (Замечу сразу, что я обычно не врывалась к ней. Хотя бы потому, что боялась увидеть то, чего мне не хочется видеть, — как оказалось, не зря. Ну почему я все время права?)

Я медленно открыла дверь, вдохнула спертый воздух, типичный для комнаты, где живет подросток, и осмотрелась. Всюду кружки — грязные, естественно. Свитер валяется на полу. А Шарлотта, Шарлотта сидит на кровати, прислонившись к спинке. В ушах наушники от плеера, на коленях — книжка.

На коленях?

Под тонкой футболкой ясно прорисовывался живот. Книжка лежала на нем, как на подушке, которую подкладывают старикам, чтоб им было удобнее есть. Она подняла голову, уставилась на меня. Выражение глаз у нее было такое же, как у меня восемнадцать лет назад.

Боковым зрением я заметила какое-то движение и чуть не подпрыгнула от испуга. Я была уверена, что заперла дверь, но вот она стоит — вылитый Носферату с химзавивкой! — и пальцем указывает на мой живот. Божемойбожемойбожемой! Сбылся самый страшный сон моей жизни! Паника охватила меня и… через пять секунд отхлынула. На ее место пришло что-то другое. Что-то новое.

Музыка затихла, и у меня в голове послышался голос. Он говорил: «Не дергайся. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось. Что она тебе сделает? Разве что накричит. Но ты к этому давно привыкла. Это тебе как с гуся вода. Не забывай: вы теперь равны — по крайней мере в данной ситуации. Поговорите как женщина с женщиной. Она не может обвинить тебя ни в чем, в чем бы сама не была виновата. Успокойся и говори первое, что придет тебе в голову».

Восемнадцать лет назад я сидела за столом вся в слезах, а рядом стояла на коленях бабуся. Она пыталась взять меня за руку, но я не давалась. Она повторяла: «Все будет хорошо, я о тебе позабочусь». А я ей кричала: «Господи, ну КАК такое могло случиться?» Она была напугана — я ее затерроризировала с тех пор, как отец умер, — напугана, но в то же время очень уверена. Очень.

Я была готова. Все, что я говорила дальше, казалось, говорю не я.

— ДУРА!

Шарлотта вытащила наушники. Лицо у нее было странным. По крайней мере стыд на нем точно не был написан.

— Господи, только не начинай…

— Что значит «не начинай»? Я не могу поверить своим глазам! — Я в ярости указала на ее живот. — Моя дочь оказалась такой дурой, такой… такой… распущенной дурой!

Она отложила книгу и распрямилась — как будто специально, чтоб покрасоваться.

— Как ты? Точно такой же, как ты, мама. Забыла?

Сидит спокойная, как черт знает что! Мне хотелось ее придушить голыми руками.

— Нет, не забыла! В том-то и дело. Я стольким для тебя пожертвовала, и что теперь? Такой плевок в душу! — Я стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Я думала, ты научишься на моих ошибках! Я думала — Господь свидетель! — что если я хоть чему-то научила свою дочь, так это как не испортить себе жизнь…

— Так, как ты ее испортила?

— Вот именно!

Она смотрела на меня с такой злобой, как будто это я перед ней провинилась.

— То есть ты жалеешь, что я родилась? Разве не это ты мне пытаешься объяснить все семнадцать лет моей жизни?

Скольким я пожертвовала, и все напрасно…

— Я этого не говорила.

— Говорила. Значит, мы обе хороши, так?

Ее вопрос повис в звонкой тишине.

Вдруг Шарлотта швырнула свою книжку в стену, сбив со стола стакан с ручками. Они рассыпались по столу. В ту же секунду в комнату вошла бабуся. Глаза от ужаса огромные. Она протиснулась мимо меня и подошла к кровати.

— Ну что ты, девочка моя? — Она обняла Шарлотту за плечи.

Тут я вообще озверела. Кого тут надо жалеть?

— УЙДИ от нее! — Обе вздрогнули, но остались сидеть. — Это все ТЫ! — закричала я бабке. — Это ТЫ виновата! Если бы не ты, мы бы не сидели в таком… Выметайся отсюда, дай нам поговорить!

Они еще ближе придвинулись друг к другу. Бабка наклонилась и положила руку на ее живот.

— Не говори глупости, Карен, — пробормотала бабуся.

Я еле сдержалась — так хотелось ее ударить.

— Глупости? Кто у нас вечно говорит глупости? Здравомыслящая ты наша! Целыми днями только и пакостит, а я хожу и за ней убираю. Удивительно, как я еще не рехнулась!

— Ты уверена, что нет? И во всяком случае бабушка тут ни при чем. Она не виновата.

Челка у нее скрывала пол-лица, но даже так было видно, что она не сдастся.

— Да? Ни при чем? Тогда я тебе кое-что скажу, о чем ты не догадываешься.

— Карен, — слабо запротестовала бабка.

Я на нее даже не взглянула.

— Во-первых, это она отговорила меня от аборта. «Не торопись, — сказала она мне. — Рожай спокойно, а потом, если решишь, что ребенок тебе не нужен, отдашь. Многие женщины будут счастливы взять его себе». И конечно, она знала, что, когда ты родишься, я уже не смогу тебя отдать. Она обещала за тобой присматривать…

— И присматривала!

— Иногда. Вообще не в этом дело. Она заставила меня передумать! Она испортила мою жизнь! А ведь я собиралась многого добиться…

— Мам, смени пластинку, — ядовито сказала Шарлотта. — Мы все знаем, что ты сама все испортила. Никто тебя не заставлял. Тут даже отца винить нельзя.

— Много ты понимаешь. Тебе еще даже нет восемнадцати. Доживешь до моих лет, тогда поймешь, что жизнь прошла и уже ничего не исправить. Вот тогда и посмотрим, как ты заговоришь о навязанных тебе решениях.

Правильно в литературе пишут: действительно бывает, что красный туман застилает глаза. Только еще в ушах шумит. И сердце бьется сильно-сильно, толкая по всему организму волны бурлящей крови. Я шагнула вперед, пошатнувшись, и указала на бабку.

— И вообще она мне не настоящая мать.

Бабуся уткнулась Шарлотте в плечо. Я думала, такая новость ее повергнет в шок, но она осталась совершенно равнодушной.

— Ты слышала, что я сказала? Меня удочерили. Она — не моя мать.

— Ну и что. Какая разница, если она тебя вырастила? Тебе не кажется, что она и должна считаться твоей матерью? — Она часто дышала и цеплялась за бабусю; та закрыла глаза. — По крайней мере, ты была ей нужна, чего я не могу сказать о себе и своей матери. По-моему, ты слишком удобно устроилась. А теперь не могла бы ты выйти из моей комнаты? Мне надо следить за давлением.

К моему удивлению, мама вышла. В какой-то момент мне уже показалось, что она меня ударит. Либо что удар хватит ее. Она вся покраснела, и глаза стали просто безумными. Правда, у меня у самой бешено колотилось сердце и в горле пересохло.

Мы с бабушкой чуть отодвинулись друг от друга. Она достала из рукава платочек, вытерла глаза, потом высморкалась. Принялась копаться в карманах кофты.

— Хочешь леденец? — Она протянула его мне на дрожащей ладони. — Не бери в голову. На самом деле она тебя любит. Поэтому и не отдала тебя.

Трясущимися руками бабушка развернула конфету.

— Мне все равно, — сказала я, потому что в ту минуту мне было действительно все равно. Внутри у меня все переворачивалось, но голова была ясная. Я радостно схватила леденец.

— Господи, бабушка! Поверить не могу, что высказала ей наконец все, что хотела. Это, оказывается, так здорово! Как это я? В меня как будто демон вселился.

Она повернулась ко мне, пошамкала липкими губами. Вдруг у нее выскочила нижняя челюсть, она поправила ее указательным пальцем, сказала:

— Пардон, — и мы обе нервно рассмеялись.

Дверь распахнулась. В комнату опять влетела мама.

— Как вы можете смеяться? — закричала она. Мама держала перед собой фотографию в рамочке, которая всегда стояла у нее на трюмо. Я в Моркомбе лежу в грязи в соломенной шляпке и белых трусах, ветер сдувает волосы на лицо. — Гляди! Тебе тогда было пять лет, и только посмотри на это! Воплощение невинности! А в итоге оказалось, что ты с годами только поглупела. Сколько раз я тебя предупреждала?!

Мы с бабушкой смотрели, как она кинула фотографию на стол. Ручки полетели во все стороны, а у глиняного слоника, которого я лепила в седьмом классе, отвалился хобот.

— Мама! Ты разбила моего слоника.

— Ты сделаешь аборт.

Я могла бы сказать: «Да, сделаю. Через два дня. Можешь пойти со мной, порадоваться». Но тут случилось два события одновременно. Бабушка со свистом втянула воздух и положила руку мне на живот. И ребенок пошевелился.

Как я теперь поняла, он и до этого шевелился. Я и раньше чувствовала в животе легкое подрагивание, как будто защемило нерв. Только не понимала, что это.

— Ты сделаешь аборт, — повторила мама.

Если бы она попросила, если бы села и обняла меня, как бабушка, если бы мы не наговорили друг другу гадостей пять минут назад… Но самое важное в жизни всегда зависит от мелочей.

— Нет, мама. (Шевелится, шевелится.) Я буду рожать.

Бабушка крепче меня обняла.

— Не говори ерунды. Ты не сможешь его воспитать, — зло сказала она.

Если бы я уже не приняла решение, то в этот момент обязательно бы сдалась.

— Смогу, и получше, чем ты. По крайней мере, я не буду прививать ему чувство вины. (Шевелится. Шевелится.) Я не буду переваливать на него ответственность за собственные ошибки. Восемнадцать лет назад ты хотела от меня избавиться. Ну и пусть. Но я не сделаю со своим ребенком то, что ты сделала со мной. Бедняжка! Он заслуживает лучшей жизни, чем была у меня.

Могут ли зародыши аплодировать? Мне показалось, что изнутри, откуда-то слева, послышались хлопки. Бедный ребенок, наверное, очумел от такого количества адреналина.

Мамино лицо опять стало пурпурным, ноги у нее задрожали.

— Ты еще передумаешь. Или я с тобой до конца жизни не буду разговаривать.

— Дети — не самое страшное, — заметила бабушка. — Дети — они хорошие.

— Катитесь вы обе! — ответила мама.

Дети — не самое страшное. Видит Бог, есть вещи намного хуже.

В прежние времена все пили и постоянно драки устраивали. Дети бежали через поле и кричали: «Гарри Картер опять дерется», и мы все отправлялись посмотреть. Он все время пил и до женщин большой охотник был, хотя и женатый. Его ребятишки проталкивались сквозь толпу и просили его: «Папа, перестань драться!» — но ему все было нипочем. Он все время приставал к жене Герберта Харрисона, а она жаловалась мужу. Это для них как игра получалась. Им только предлог нужен был. Как-то я стояла в толпе, смотрела, как они дерутся. А рядом был доктор Липтрот. Меня-то он не видел, дракой увлекся. Наконец Герберт Харрисон уложил-таки Гарри Картера и ушел. А Гарри встал, потер подбородок и двинул к нам. Я отскочила, а доктор Липтрот положил ему руку на плечо и сказал: «Вот, будет тебе урок. В следующий раз в драку не полезешь». Гарри задумался, посмотрел на доктора, а потом так его ударил, что два зуба выбил.

Но пили не только мужчины. У моей бабушки Флорри был огромный дубовый комод с большим черным пятном наверху. Однажды она увидела, как мы с Джимми играем со спичками во дворе, и притащила нас к этому комоду. «Знаете, откуда это пятно?» — спросила она. Я покачала головой. Мне было лет семь, бабушка тогда была еще крепкая, и разозлить ее было легко. «Соседка опрокинула масляную лампу и загорелась, — объяснила она нам. — Пьяная была в стельку, выбежала из дома и прибежала сюда. Она оперлась рукой об этот комод — с тех пор и осталось пятно. — Она наклонилась к самым нашим лицам и сказала: — Так что подумайте, играть ли со спичками». — «Она умерла?» — спросил Джимми. «Конечно, умерла», — ответила бабушка и оттаскала нас за уши.

Хотя я сама этого и не видела, но с тех пор мне долгое время каждую ночь снилось, как горящая женщина вбегает в дом и кладет руку на комод. Джимми не признавался, но я знаю: ему это снилось тоже.

В те дни много пили. Мой дед, как говорила мама, тоже все время был навеселе. Он выливал пиво на стол и лакал его, как собака. Ужас. А когда у него не было денег, становился возле паба и ждал, когда его кто-нибудь угостит. Стыда у него не было. Когда мама была маленькой, он часто посылал ее за пивом в «Карету и лошадей», если сам уже не мог дойти.

Приятели смеялись над ним, звали чудиком, но Флорри его называла совсем по-другому. На его похоронах, когда все уже немного выпили, кто-то из его дружков запел:

Мама сказала, что это отвратительно и что все они одним миром мазаны.

И потом долго еще двое его дружков-шахтеров рассказывали про него разные истории. Например, как он отправился в кино посмотреть на Чарли Чаплина. Не прошло и часа, как он вернулся в паб. «Ты чего, Питер? Кино не понравилось?» — спросили они. «Да они что-то свет выключили, я и пошел домой». Вот они смеялись.

— Э-э-э, — говорил другой, — это что! Вот мы как-то поехали в Саутпорт на концерт. Один парень вышел и спел «Крошку Дэнни», да так хорошо, что все закричали: «Браво! Бис!» А тут Питер как заорет: «К черту Браву, к черту Биса! Пусть лучше этот еще споет!»

Рассказывали еще, как Питер Марш вышел с избирательного участка ужасно довольный собой. Он решил: «Не буду голосовать за этого типа» — и поставил огромный крест напротив его фамилии. Был ли он сумасшедшим или это от алкоголизма — не знаю. Да и всем было наплевать, потому что он ведь был такой чудик!

Флорри, правда, было не до смеха. Она двадцать два года с ним мучилась: деньги он пропивал, на ее мертворожденных детей ему было наплевать. Второй раз она замуж не вышла. Видимо, устала от мужчин. Так и жила со своей дочерью Полли, а потом и я родилась. И тогда уже мы все трое зависели от моего отца и его выходок.

Было время, когда Джимми ненавидел отца. Его бесило, что тот то живет с нами, то где-то еще. Джимми сердился на него за то, что тот не женился на нашей матери. «Он вас любит по-своему, — говорила мать. — Он дал вам свое имя». «От этого только хуже!» — кричал Джимми. Она молчала, потому что возразить было нечего. Думаю, ей казалось, что это она виновата, что не смогла его удержать.

Когда Джимми подрос, он стал бродить по полям, много играл у канала. Бродил и бродил, будто искал что-то. Выполнял разные мелкие поручения, и ему давали деньги. Он часто ходил к миссис Крукс в Хэйфилд-Хаус. Она сама овдовела, а детей никогда не было. «Буду платить тебе как слуге», — сказала она. И платила. А потом однажды Джимми должен был быть в школе, но Гарри Поксон сказал, что видел его у канала — он водил палкой по воде. «Смотри не свались», — сказал Гарри. Он был последним, кто видел Джимми в живых. Пять дней прочесывали канал с багром, прежде чем нашли наконец тело под мостом в Эмбли. Миссис Крукс послала на его похороны букетик незабудок, а школьники пропели «Есть друг у всех малышей»., Ему было всего десять.

Три часа ночи. Кто-то стоит на пороге моей комнаты.

— Не могу уснуть. Ребенок пинается.

— Шарлотта, иди спи, — полусонно пробормотала я.

Но это была не Шарлотта, а бабуся.

Всю ночь мне снилось, что я тону. Когда я проснулась, перед глазами все еще стояла картинка: ребенок лежит под водой на спине и не двигается, а я знаю, непонятно откуда, что в его смерти виновата я.

Я сбросила с себя остатки сна и вдруг подумала, что он в эту самую минуту плавает внутри меня, волосики на его большой голове развеваются… А потом все это как выльется…

У меня не было сил идти в школу. До одиннадцати пролежала, глядя в потолок.

— Скажу, что заболела, — пояснила я, когда наконец спустилась к маме на кухню.

— Говори что хочешь.

Я вышла из дома. Браун-Мосс-роуд — Ганнер-лейн — Уиган-роуд. Буду идти, идти, пока не дойду до края земли и не упаду.

У гостиницы «Кок» свернула направо и пошла в сторону Эмбли мимо площадок для гольфа, мимо Хэйфилд-Хаус, отгороженного от дороги рядом деревьев. Я шла, сама не зная куда. Мне было все равно. Над головой кричали грачи, в пыли на обочине купались воробьи. В теплом воздухе разливался густой запах бузины и шиповника.

Я спустилась на набережную и пошла вдоль канала. Мимо медленно проплыл дом-баржа. Вокруг двери — орнамент из зубцов и переплетенных роз, на крыше флюгер в форме терьера. Хозяйка дома, женщина средних лет, улыбнулась мне и кивнула. Кстати, хорошая мысль — жить на воде. Можно спуститься по Манчестерскому каналу и начать новую жизнь. Передо мной с писком пробежал черный дрозд. Ребенок пошевелился.

«Ну ты и дуреха! — сказала я сама себе. — Вот именно потому у тебя столько проблем, что ты как раз и начинаешь новую жизнь!»

Я вдруг поняла, что страшно хочу пить. Рядом как раз был паб «Удочки и сети». Порывшись в карманах, я набрала мелочью три фунта тридцать центов. Поднялась наверх по осыпающимся каменным ступеням, осторожно перешла дорогу.

После яркого солнца мне показалось, что в пабе совсем темно. Пришлось подождать, пока глаза привыкнут. Я много раз видела это место из окна автобуса, но еще ни разу тут не была. Судя по всему, это типичный сельский паб, славящийся своими воскресными обедами и разливным пивом. Прищурившись, я разглядела, что за стойкой кто-то есть. Лысый толстяк. Натирает стаканы и подпевает Брюсу Спрингстину, поющему из музыкального автомата «Born in the USA». На рубашке расплываются темные пятна от пота.

— У вас есть телефон? — спросила я от двери.

Он указал в угол возле женского туалета и продолжил строить из себя известного певца.

Я сняла трубку, посмотрела на часы и набрала номер сотового Дэниела.

«Господи, пусть он у него будет включен!» Щелчок.

— Слушаю.

— Дэниел! Это я! Алло… Что там за вытье?

— Подожди секундочку, отойду туда, где потише. Вот, так-то лучше. Тут в комнате отдыха устроили караоке. Самое то — после утренней физики слушать, как какой-то шизик из десятого класса воображает себя Ноэлем Галлахером. Ты как? Я заметил, что тебя сегодня не было…

— Со мной все в порядке. Просто не было настроения идти в школу. Слушай, у тебя сегодня окна есть?

— В смысле, «часы для самостоятельной подготовки»? Да, один официальный и еще один дополнительно, потому что миссис Чисналл дала нам задание и уехала на конференцию. Ты же не предлагаешь прогулять?

— Предлагаю. Ты можешь совсем уйти?

— Что, прямо сейчас?

— Да, если можно. У меня еще одна проблема, надо обсудить. Прости, что отрываю.

— Не вопрос. Уже еду. Ты дома?

— Нет. Ты знаешь «Удочки и сети»?

— В Эмбли? Мы там три недели назад отмечали мамин день рождения. Хорошие пироги и ужасный музыкальный автомат. В общем, приеду… минут через двадцать. Только не делай глупостей, — предупредил он и повесил трубку.

Я взяла два маленьких стакана сидра и стала ждать.

Села за деревянный стол на улице. Блестящие на солнце машины проносились по каменному мостику через канал. По берегам густо росли деревья, склоняя к самой воде ветки с зелеными плодами. Оставляя за собой расходящуюся клином рябь и нарушая четкое отражение неба, плыли два лебедя. Жаль, что у меня нет с собой фотоаппарата. Такая идиллия. Похоже на картинку на жестянке от сладостей, в которой бабушка держит пуговицы.

«Обязательно сюда вернусь, — пообещала я себе, — сфотографирую это место. Можно даже его нарисовать и подарить бабушке. Ей понравится».

Наконец я увидела сверкающий красный «форд» Дэниела — ему родители подарили, когда он получил права. Съехал с моста и свернул на стоянку за пабом. Не прошло и полминуты, как, щурясь от солнца, появился Дэниел. «Неужели он ничего не может сделать со своими волосами?» — подумала я и тут же решила, что слишком к нему придираюсь.

— Там, внутри, какой-то тип проходит кастинг для передачи «Звезды о себе», — заметил он, перекидывая через скамейку свои длинные ноги и аккуратно пристраивая рядом с собой куртку.

— Видела уже. «Звезды не в себе» — вот как это должно называться. Если они хотят выдать его за Брюса Спрингстина, то придется затянуть его в корсет. И еще мешок на голову надеть. На. — Я пододвинула к нему стакан.

— Ваше здоровье! — весело сказал он и отхлебнул. — Так что у тебя случилось? Опять передумала?

— Нет, что ты. Я уже решила рожать.

— Слава богу! А то я уже отменил запись, когда ты позвонила. И если смотреть правде в глаза, то, скорее всего, было уже поздно.

— Знаю. Но я уже все решила.

— Отлично. Гляди, что я тебе принес.

Он вытащил из кармана куртки банан.

— Ты что, помешался на фруктах? Я сегодня уже съела два яблока. Ты становишься фруктовым террористом.

— Нет, его не надо есть. То есть можешь и съесть, конечно. Но я его принес не для того. Это твой ребенок.

Мы уставились на банан на столе. В коричневых пятнышках, у хвостика след от ногтя.

— Чего?!

— Нет, я не к тому, что у тебя родится банан. Просто твой ребенок сейчас такого вот размера. Я это в Интернете вычитал.

— Боже мой, правда? — Я погладила липкую кожицу, потом приложила его к животу. Как странно…

— Кстати, по тебе все еще не очень заметно, что ты беременна, — сказал Дэниел, глядя на мой живот. — Можно подумать, что немного поправилась, и все. Я бы не догадался.

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Я подумала, что уже нет смысла скрываться, надо сказать в школе. И мне страшно. Не знаю, как это сделать. Можно, конечно, просто прийти в футболке без всякого свитера — всем сразу же станет ясно. Они, наверно, считают меня сумасшедшей, потому что я все еще хожу в зимней одежде. Я на грани теплового удара, но приходится изображать, что меня знобит. Можно еще поговорить с Джулией, она с удовольствием возьмется всех поставить в известность. Останется только дождаться, когда дойдет до учителей. Представляю, как миссис Левер заглядывает в класс и, поджав губы, вежливо просит меня пройти к директору. А вокруг все шепчутся и перемигиваются. А может, пойти сразу к директору или к кому-то из учителей — пусть сами решают, что со мной делать? Соберут совещание, а я буду ходить под дверью и ждать приговора. Один вариант хуже другого! — Я схватилась за голову. — Дэниел, что же мне делать? Ну как, как выдержать, когда все от меня отвернутся?

— Ты выдержишь, — уверенно сказал он.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, глядя на него сквозь пальцы.

— Потому что… — У него вдруг задрожали руки. — Гм… Так. Ты когда-нибудь курила?

— Нет. Ни разу не пробовала.

— Почему?

Я опустила руки и задумалась.

— Ну, потому что, взвесив все за и против, я пришла к выводу, что оно того не стоит. Запах изо рта, бессмысленные расходы, вред для здоровья, негодование родителей, выглядишь как проститутки ка — это минусы. А плюсы? Похудеешь на пару фунтов и появится еще что-то общее с остальными. Но при чем тут курение?

Он широко улыбнулся и хлопнул ладонью по столу.

— Тебе не приходило в голову, что мало кто рассуждает так же. Ты — необычная.

— Я?

— Ты и сама это знаешь. Большинство людей готовы на все, лишь бы стать такими, как все. А тебе наплевать на мнение окружающих.

Я удивленно его разглядывала.

— Хочешь, честно скажу, что я думаю? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Давай.

«Интересно, что же такое он сейчас скажет?» — подумала я.

— Мне кажется, что ты скрытная.

На секунду я рассердилась, но потом рассмеялась:

— Продолжай.

— Ты очень самодостаточная.

— Да нет, мне кажется… Ну, иногда да.

— Ладно тебе. Ты и сама знаешь, что это так. У тебя есть друзья, но тебе все равно, общаться с ними или сидеть одной.

— Неправда! Ты уже совсем из меня буку сделал! Ну, честно, Дэниел, я обычный подросток, если не считать того, что беременна.

— Да нет, я не о том. Просто ты не боишься плыть против течения. Ты личность. Именно поэтому… — Он замолчал и некоторое время смотрел на канал. — В общем, я не говорю, что тебе будет легко, но ты из тех редких людей, кто может с этим справиться.

Да, умеет он поднять мне настроение.

— А ведь ты прав.

— Спасибо. Тебе что-нибудь принести?

— Газировки, если можно. Надо же заботиться о здоровье бананенка. Не буду его травить.

Когда он вернулся, я сказала:

— Только я сомневаюсь, что смогу оставаться такой же самодостаточной, когда появится ребенок.

— Мне тоже так кажется. Имена уже придумала? Кстати, ты с ним не разговариваешь? Говорят, он тебя слышит.

— Да ну? Господи, как все это странно. — Я поглядела на свой живот, погладила его. — Если родится девочка, то будет Чикита, а если мальчик — то Файфе. Ну, как тебе? — Нет ответа. — Видимо, маленький пришел в ужас от таких имен. Знаешь, Дэниел, не могу даже сказать, до какой степени я рада, что есть с кем поговорить. Мама на меня даже не смотрит. Каникулы прошли просто ужасно. Кстати сказать, я довольно много готовилась к экзаменам… Так, значит, думаешь, надо сказать кому-то из учителей?

— Да, найди кого-нибудь понимающего. Например, миссис Стоукс.

— Ха! Нет, я лучше исповедаюсь миссис Карлайл. Она была моей руководительницей в десятом и одиннадцатом классах. Говорят, она в молодости хипповала, так что, наверно, ее моя проблема не слишком шокирует. И она всегда писала мне самые хорошие отзывы.

— Тогда, может быть, она и с твоей мамой поговорит, — предложил Дэниел.

Он, видимо, думает, что моя мама разумный человек, которого можно в чем-то убедить.

— Не-е, это уже фантастика. Давай не будем торопиться и заглядывать в будущее. Да, Чикита?

— Значит, в школу во вторник?

— Нет, завтра мне к врачу, так что до среды. Не дай бог, мне не разрешат сдавать экзамены.

— Тогда буду держать наготове шоколад и пачку носовых платков.

— Я все дапортил, — сказал отец, прижимая к носу платок. — Прости бедя, Чарли.

Мама усадила его на диван, заставила откинуться на спинку и приложить платок. В школе она привыкла иметь дело с разбитыми носами.

— Не сглатывай, — приказала мама. — А то будет тошнить. Сплевывай лучше сюда, если хочешь. — Она подставила ему стеклянную миску.

— Ну зачем ты туда пошел?! Поверить не могу! Почему ты со мной не посоветовался? Как он себя вел? Он вышел из себя?

С одной стороны, это ужасно, что отец так неудачно влез в мою жизнь после того, как столько лет отсиживался в сторонке. Но с другой, я была ему благодарна: хоть кто-то решил надавать Полу по роже. Только, кажется, в результате сам схлопотал. Судя по его виду, Пол так и не получил того, что ему причиталось.

— Вышел из себя? Да од озверел, гогда уздал, гдо я дагой. Я ему все высказал. Нечего уходить от ответстведдости. «Будь мужчиной! — сказал я ему. — Дадо отвечать за свои поступки».

— А потом он тебя ударил? — спросила мама. Я знала, о чем она думает. Потому что сама думала о том же. Каким жалким он кажется — запрокинул голову, прижимает к носу платок, весь окровавленный, пуговица на рубашке оторвалась. Бедный папа. Побит семнадцатилетним мальчишкой!

Из его отрывочных и малопонятных высказываний мы наконец собрали полную картину того, что произошло. Правда, страшно даже подумать, до какой степени он ее, скорее всего, подретушировал.

Он пришел вечером, рассчитывая, что Пол точно будет в это время дома (а его отца не будет — додумала я). Какой-то «мальчонка» открыл дверь, позвал Пола. Тот, ничего не подозревая, спустился. Отец стал ему излагать суть дела. Беседа быстро переросла в ругань. Пол для начала заявил, что ребенок не от него, а потом — что раз я против его воли решила оставить ребенка, то к нему, к Полу, никаких претензий быть не может. (Тут я попыталась вмешаться в папин рассказ, но мама меня остановила.) В общем, поорали они друг на друга, наконец Пол развернулся и пошел наверх. Но тут мой отец совсем взбесился, бросился за ним, схватил его за ноги и дернул. Пол грохнулся лицом на ступеньки («Ну у него завтра и фингал будет!») и принялся брыкаться, да так и двинул ногой отцу в нос («Надо ж было так подвернуться»). И тут на лестницу вышел, вынимая затычки из ушей, заспанный мистер Бентам («Правда, как увидел меня, тоже разозлился»). Подбежал к Полу, поднял его, быстро проверил, все ли кости целы, и прислонил к перилам. А тем временем отец вопил, какой Пол мерзавец. Несмотря на протесты Пола, отец довел до сведения мистера Бентама суть дела. Тот уже замахнулся, но, увидев пылающие гневом голубые глаза и окровавленное лицо, передумал. (Вот тут, пожалуй, отец не соврал: мистер Бентам не из драчливых.) Затем он указал отцу на дверь, добавив, что если мы хотим предъявить к ним какие-то претензии, то должны хотя бы определить группу крови ребенка. «И определим, не волнуйтесь. Да мы на вас еще полицию натравим. Так что получше спрячьте вашего сына!» — закричал мой отец и вышел, хлопнув дверью.

— Все ясно, лишь шум и ярость — и ни капли смысла[24], — пробормотала я.

Мама ущипнула меня за ухо:

— Что это еще за новости? Могла бы хоть спасибо сказать. Отец ради тебя вон как пострадал. Пусть даже и зазря.

Отец бросил на нас несчастный взгляд, и мне тут же стало стыдно. Хорошая дочь подняла бы задницу с дивана, подошла к отцу и обняла его. Но, конечно, в нашей семье такое немыслимо, поэтому я только улыбнулась.

— Ладно, все равно спасибо. Нос сильно болит?

Он рискнул убрать платок.

— Я пытался помочь.

— Знаю. А он настоящая сволочь.

— Ну, должен сказать, не знаю, что ты в нем нашла. Мне показалось, он самовлюбленный маленький подлец.

Ребенок резко меня толкнул.

«Бедняжка, — подумала я. — Это ведь мы о твоем отце так говорим. Ну и наследственность у тебя!»

— Не обидитесь, если я пойду наверх, прилягу?

Мама с папой покачали головами, и я поднялась к себе. В соседней комнате храпела и что-то бормотала во сне бабушка. Я опустилась на кровать. Ребенок все пинался.

День начался как обычно. Бабуся вошла в мою комнату и объявила, что уже утро. Моя мать — ранняя пташка. Я сменила ей калоприемник, потом она пошла вниз мыться. Тем временем я надела брюки и рубашку. Затем она пошла в свою комнату одеваться, а я отправилась готовить завтрак. За долгие годы мы выработали эту четкую последовательность движений — как в балете. И только Шарлотта временами ее нарушает: вдруг встанет слишком рано и запрется в ванной делать прическу перед походом в школу.

Но в то утро я уже доела бутерброд, а бабуся все еще не спустилась, поэтому я поднялась к ней узнать, в чем дело. Она сидела на кровати и недовольно смотрела на стул.

— Ты чего? — спросила я. — Твои тосты остывают.

— Я это не надену. — Она указала на платье, висящее на спинке стула.

— Почему?

— Оно не красное.

— Боже мой, мама. Это очень красивое платье. В прошлое воскресенье ты в нем была.

Она молча уставилась на меня.

— Вот что я тебе скажу: давай-ка ты наденешь поверх него свою миленькую бордовую кофточку. Бордовый — это почти красный.

Тишина.

— Ты же не можешь пойти в церковь в ночной рубашке. Мод и Айви вот-вот появятся. Давай не будем заставлять их ждать. — Я открыла дверцу шкафа и стала просматривать бабусины вещи. — Погоди-ка, а как тебе вот это? — Я достала серое платье с красными цветами по подолу. — Гляди, какое милое.

— Оно не красное.

Взяв себя в руки, я повесила серое платье на место и вышла. Надо посмотреть в корзине для грязного белья. Может, удастся привести в порядок ее красный шерстяной костюм, если хорошенько его встряхнуть и полить освежителем для белья? Покопалась, нашла. На груди — огромное пятно от супа. Я швырнула костюм в корзину и задумалась. У меня есть четыре варианта. Можно прямо сейчас броситься с лестницы — пусть им всем будет стыдно. Можно разрыдаться, но на мои слезы всем наплевать. Можно вернуться в бабусину комнату и отвесить ей пощечину — да, знаю, что это отвратительно, что я должна заботиться о ней, что она не виновата и т. д. и т. п., — только временами она меня настолько выводит, что приходится отходить в сторонку и считать до десяти. И наконец, последний, в данных обстоятельствах самый разумный вариант — сбежать.

Я вернулась в ее комнату, достала все новые калоприемники и выставила их на тумбочку. Затем, взяв из ее шкатулки маникюрные ножницы, прорезала дырку в каждой упаковке.

— Я достаточно старая, чтобы делать, как я хочу, — вдруг сердито сообщила она.

— Нет, мама, ты не достаточно старая — ты слишком старая. В этом-то все и дело.

Я достала с ее шкафа чемодан и унесла его к себе. «Мы уедем далеко-далеко…» — в ритме моего дыхания крутилась у меня в голове дурацкая бабусина песенка. Я положила в чемодан самый лучший костюм, туфли-лодочки, две пары брюк, несколько подходящих по цвету блузок, трусы, набор для душа, косметику и плойку. «На машине так легко, так легко…» Проходя мимо маминой комнаты, я заметила, что она, закрыв глаза, лежит на кровати. Я спустилась в ванную, положила в чемодан несессер, в коридоре проверила сумочку и телефонную книжку («А за нами полицейский отряд, их сирены так гудят, так гудят…»). Я написала Шарлотте записку («Уехала на несколько дней к друзьям. Вечером еще позвоню. Если что, обращайся к отцу или в Общество помощи престарелым»). Знаю, что ответственные люди так не делают. Представляю выражение лица Шарлотты, когда она, наконец встав, впустит Мод и Айви и они все вместе обнаружат записку. Что ж, придется им без меня обойтись.

Я так сильно хлопнула дверцей своего «шевроле-метро», что она чуть не отвалилась. Поставила кассету с Мадонной, включила звук на полную мощность. Все дорогу до Манчестера под «Rescue Me», «Secret» и «Bad Girl» я убеждала себя, что заслужила отдых.

Как раз когда я въехала на полупустую стоянку, кассета закончилась, магнитола переключилась на радио, и диктор сообщил, что умерла принцесса Диана.

Несколько минут я не выходила из машины, сидела и слушала. Автокатастрофа, Франция, раннее утро, на высокой скорости… «А теперь мы готовы принимать ваши звонки, — продолжал он. — Позвоните и расскажите, что вы почувствовали, узнав об этой ужасной трагедии. Так, у нас на проводе Джемма из Рэдклифа. Здравствуйте, Джемма». Дрожащим голосом заговорила Джемма: «В это просто невозможно поверить, она была еще совсем молодой…» Я выключила радио и вылезла из машины.

Я направилась к вокзалу. Мимо киосков с газетами, пестревшими драматическими заголовками, мимо огромного сердца, нарисованного углем на стене, с надписью внутри: «Покойся с миром, Диана». Невероятно. Я на автопилоте купила билет и вышла на платформу, где уже собралась небольшая группа оживленно беседовавших людей. Женщина лет пятидесяти со строгим лицом, к пальто прикреплена жуткая брошка в форме лапы с когтями. Ужасно худой парень, мерзнущий в одной рубашке. Девушка в индийских шальварах и куртке, держащая за руку маленькую девочку. В другой день каждый стоял бы отдельно. Но сегодня все было совсем иначе.

— В туннеле! — воскликнула женщина с брошкой. — Ужасно!

— Бедные мальчики, — пробормотала молодая мамаша, качая головой. Ее дочка разглядывала голубей, сидящих на балках под крышей.

Тощий парень сжал кулаки.

— Чертовы журналисты! Тюрьма по ним плачет. И главное — вообще не раскаиваются!

Тут он заметил, что я гляжу на «Обсервер» в его руках и без единого слова протянул мне газету. Я взяла ее, поглядела фотографии, прочитала статью. Так, значит, это правда.

Подошел поезд до Лондона.

Я устроилась в уголке и стала думать о Диане. И о себе. Прекрасно помню их свадьбу, как все радовались. Столько счастья, надежд. И на этом фоне — моя сломанная жизнь. Ее улыбка и платье как у принцессы в сказке. Помню этот дух единения. Вся страна собралась у телевизоров, чтобы увидеть знаменитый поцелуй на балконе. Я вырезала статью из «Радио таймс» и некоторое время даже стриглась так, как она. Диана казалась мне волшебным созданием, абсолютно счастливым. А потом оказалось, что она страдала так же, как и все мы. Я видела по телевизору, как она плачет, рассказывая о своей несчастной жизни. Мне было за нее стыдно. А теперь она мертва. Ужасающее доказательство того, что деньги, положение, красота, безупречный вкус — все это ничто перед лицом судьбы.

Мне было грустно, я чувствовала себя виноватой. Если у нее не получилось устроить свою жизнь, то у нас тем более никаких шансов. И тут вдруг мне так явственно вспомнились все мои ошибки, все мои недостатки, что невольно брызнули слезы. Пришлось отвернуться к окну. Проносящиеся поля расплывались в глазах. «Я же ее не знаю, — подумала я, — так почему же я плачу?»

Удивительный день. Мамы нет. На кухне отец выкладывает в холодильник замороженные полуфабрикаты и бабушкины любимые консервы, а по всем телеканалам, куда ни переключись, рассказывают о смерти Дианы.

— Конечно, нехорошо так говорить, но я не понимаю, с чего все эти женщины рыдают? — пробормотала я. — Можно подумать, она была лучшим другом сотен тысяч людей. Такое ощущение, что они все притворяются.

— Я купил шесть пицц, потому что их продавали со скидкой, — сказал отец. Было видно, что он недоволен. — Надо же создать людям столько проблем! Завтра мне надо на работу. Я и так уже столько раз отпрашивался, что заработал выговор. Но Айви Седдон обещала договориться с остальными членами клуба для тех, кому за семьдесят, — будут по очереди за ней присматривать. А еще я позвонил в общество помощи престарелым — каждое утро на час будет приходить сиделка. Завтра тут будет миссис Кроутер. Кроме того, есть горничная. В общем, тут будет проходной двор. Но одну тебя не оставят. Я к тебе буду приходить каждый день после ужина. Во всяком случае, вряд ли твоей матери не будет долго. Вернется через день-два.

— Знаешь, папа, мне все равно. — В некотором смысле даже приятно остаться без нее. — Она уже так делала. Помнишь, когда она обнаружила у себя в груди уплотнение и устроила себе затяжной уикэнд во Флитвуде?

— Ага. И в итоге ничего страшного у нее не нашли. Как ты думаешь, она правда поехала к друзьям?

— Вряд ли. У нее нет друзей.

— Может, у нее появился мужчина?

— Нет.

— Ну, мало ли…

— Она закатывала мне такие скандалы из-за ребенка! Заставляла меня сделать аборт.

Отец сосредоточенно складывал продукты в холодильник.

— Она хотела как лучше. О тебе заботилась. Чтоб ты получила образование…

— Я ее никогда не прощу.

В кухню вошла бабушка.

— Куда подевалась наша Карен?

Мы с отцом переглянулись.

— Ей нужно было ненадолго уехать. Хотите чаю? — спросил отец и принялся набирать воду в чайник.

— Мне пора менять калоприемник, — вздохнула она.

— Это к ней, — ткнул пальцем в меня отец.

Как только я очутилась в Лондоне, то первым делом нашла салон сотовой связи. Пришлось раскошелиться, но в итоге я получила телефон Nokia, зарядное устройство и двадцать фунтов на счет.

— Там у батареи еще осталось одно деление, — сообщил мне изящно одетый продавец.

— Неужели? — Я хотела пошутить, но он уже занялся своими делами.

Я отошла на газон, подальше от снующих туда-сюда людей, и прочитала инструкцию. Теперь надо позвонить.

Мне не повезло. Трубку снял Стив. Первые полминуты он не давал мне вставить ни слова, только от души поливал меня. Наконец мне удалось заставить его записать мой номер телефона и даже зачитать то, что получилось. Он не тупой, просто невнимательный. Я поинтересовалась, как там Шарлотта и бабушка, и получила очередную порцию оскорблений. Фоном послышался голос Шарлотты. Она просила дать ей поговорить со мной. Я знала, что если поговорю с ней, то сдамся. Тут же куплю билет на поезд и помчусь домой. Поэтому я сказала:

— Передай ей, что я через день-два вернусь. Батарея разряжается. И мне пора. Пока.

Я нажала на красную кнопочку и на полчаса выключила телефон. Надо собраться с мыслями, иначе ничего не получится.

Я вернулась в здание вокзала, купила карту. Спустилась в метро. Триста лет стояла перед схемой, пытаясь понять, как мне добраться куда надо. Меня постоянно толкали, недовольно фыркали: что, мол, встала поперек дороги? Я водила пальцем по карте. Северная линия, Кингз-кросс, пересадка на Пиккадилли. Это все понятно. Но в какой я зоне и за сколько надо покупать билет? За билетами была огромная очередь. Под возмущенное бормотание женщины за моей спиной я полчаса разбиралась с автоматом. Наконец нажала на нужную кнопку. Мне на ладонь выехал кусочек картона.

Так. Теперь на какой эскалатор? Я стояла как скала посреди бурной речки. Какой-то мужчина восточного вида с чемоданом в руке наступил мне на ногу. Я сказала: «Извините», но он, даже не обернувшись, исчез в толпе.

Я решилась и поехала вниз. Над головой проплывали рекламные плакаты: театры, музеи. Эскалатор привез меня в туннель, пахнущий жженой резиной. Интересно, мне на платформу № 1 или 2? Откуда, черт возьми, мне знать? Сверилась с записной книжкой, выбрала нужный туннель и наконец вышла на платформу. Народу тьма-тьмущая. Вид у всех усталый. Почти тут же раздался страшный грохот, к станции подлетел поезд, остановился. Двери с шипением открылись, я вежливо отступила, но толпа тут же внесла меня в вагон.

Последний раз я была в Лондоне, когда еще училась в школе и нас всех повезли к Букингемскому дворцу в честь серебряной свадьбы королевы и герцога Эдинбургского. Нам велели надеть школьную форму и прикрепить к ней памятные значки, потому что, как объяснила наша классная, королеве не понравятся наши джинсы и кроссовки. Пока мы стояли у дворца, кто-то сказал, что королева сейчас там, потому что флаг поднят, а значит, она, может быть, поглядит из окна и нас увидит.

Я вышла на Кингз-Кросс и в переходе увидела девочку-подростка с ребенком на руках. Я подумала о Шарлотте и достала кошелек. На верхней губе у девочки были болячки, но глаза — хорошие. Интересно, ее-то мать где?

— Как его зовут? — спросила я, улыбаясь сопливому малышу, глядевшему на меня круглыми глазами.

— Элли, — ответила девушка и бережно убрала в карман купюру.

Всю дорогу до Арнос-Гроув я думала о ней.

Наконец я поднялась по ступенькам и вышла на солнце. Я чувствовала себя совершенно разбитой. Достала карту, сверилась. И пошла к Хеммингтон-Гроув, где жила миссис Мэри Биэти.

Менять калоприемник оказалось не так уж и сложно (в конце концов, скоро мне придется менять подгузники — надо учиться). Сперва мне становилось страшно от одной мысли об этом, а теперь — просто грустно. Бабушка покорно лежит на кровати, под ней подстелено полотенце, платье поднято, колготки спущены. Между ног жиденькие седые волосики, кожа на животе дряблая. Разлепляешь липкую ленту, бросаешь грязный калоприемник в пакет. Вытираешь гигиенической салфеткой странно чистую попу Сдираешь бумажку с липкой полоски на новом калоприемнике, надеваешь его на бабушку. Мама обычно, на всякий случай, обвязывает ее лентой. Если на коже покраснение, надо намазать кремом — только очень осторожно, чтобы не попал под липкую ленту, иначе тут же отклеится, и это катастрофа. Бабушка все это время лежит и смотрит в потолок стеклянными глазами. Но в ту минуту, как опускаешь ей платье, она будто оживает. Вот и все. Ничего особенно страшного.

Я несла пакет в помойное ведро, когда в дверь позвонили. Отец был прав: просто проходной двор! Я думала, что это пришла очередная старушка из клуба для тех, кому за семьдесят, но это был Дэниел. Он принес детскую колыбельку.

— Пациентка моего отца просила отдать кому-нибудь эту штуку. Придется, правда, найти к ней новый матрас, но зато к ней есть подставка — получится нормальная кроватка, и видишь, даже кружева по краям.

— Чудесно! — Я взяла у него колыбельку и положила ее на диван, а он пошел к машине доставать, что еще привез.

Бабушка и Мод пришли поглядеть.

— Какая прелесть! — восхитилась бабушка.

— Да-а, уж лучше, чем ящик комода, — заметила Мод, заглядывая в колыбельку, — в котором я спала в младенчестве.

— Тогда всех детей в комоды клали, — объявила бабушка. — Ну какая же все-таки славная вещь.

— А куда вы ее поставите?

Бабушка пожала плечами.

— В моей комнате. Так будет удобнее, — пояснила я. — Легче вставать к нему по ночам.

Я глянула в окно. Дэниел с кучей хлопкового с вышивкой белья и стопкой книжек в руках пытался открыть калитку.

— Погодите, — бросила я старушкам.

Я прошла по дорожке, открыла щеколду.

— Проходи, бестолочь. Дай хотя бы часть книжек донесу.

— Их просила передать миссис Карлайл. Советовала почитать в каникулы. Много не бери, только эти сверху.

— Ох, надо же ей позвонить! Я вообще-то собиралась… — Я запнулась, вскрикнула и уронила книги на дорожку.

— Что с тобой? — встревожился Дэниел, бросил вещи обратно в машину и обнял меня за плечи.

— Идем в дом, Дэн. В дом, скорее.

Он отвел меня внутрь, я села на диван и перевела дыхание.

— Что случилось, Шарлотта? Тебе больно?

Бабушка и Мод тут же засуетились.

— Сделать ей чаю? — спросила Мод.

— Да, если не трудно. Спасибо. — Дэниел опустился рядом со мной. — Шарлотта, что с тобой?

Я застонала:

— Там Пол. Он шел по той стороне улицы с пакетом из «Спара», ты его не видел. Зато он видел меня.

Господи, какое унижение! Он уставился на меня, а потом нарочно отвернулся и так и смотрел в сторону, пока не скрылся за углом. Видно было, что он бы с радостью бросился бежать. Сволочь!

— Пол?

— Да.

— Грязная скотина! Тьфу! — сказала бабушка. — Бог его накажет.

— Знаешь, я не очень умею драться, но, если хочешь, я пойду и набью ему морду, — предложил Дэниел. — Скажи только, где он живет.

Даже в такую минуту я не могла не улыбнуться, когда представила эту картину. «Простите, — скажет Дэниел. — Ничего, если я дам вам в зубы?» А потом Пол сделает из него отбивную.

— Нет, не надо. Отец уже пытался. Старый дурак.

Дэниел облегченно вздохнул. Мод принесла чай.

— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Может, позвать врача?

— Нет, спасибо. Мне правда нормально. Просто противно. — Я глотнула чаю. — Спасибо, миссис Экерсли. Пожалуй, я прилягу.

— Вот и хорошо. Вытягивай ноги. — Дэниел встал, освобождая место. — Мне все равно надо идти.

— Не уходи, пожалуйста, — попросила я. — Давай лучше поднимемся в мою комнату, поговорим.

Мод бросила на меня удивленный взгляд. Я чуть не сказала ей:

— Господи, неужели вы думаете, что в моем положении можно еще забеременеть?

— В больницу позвонить или сначала твоему отцу? — спросил Дэниел.

Я боролась с банным полотенцем, которое он мне принес, пытаясь вытереться.

— Да не знаю я, боже мой! — огрызнулась я. Мне было очень страшно.

— Ладно, тогда я позвоню в больницу, а ты пока ляг и постарайся расслабиться.

Я вытянулась на диване и стала внушать ребенку, чтобы он еще потерпел и не задохнулся там.

— На тумбочке моя карточка от акушера-гинеколога. Она им может понадобиться.

— Хорошо.

Дэниел вышел в коридор. Я стала молиться.

Вернулся он с совершенно довольным видом.

— Врачи приедут через десять минут. Итак, что ты должна взять с собой?

— Наверху спортивная сумка. Подожди, я с тобой. — Я начала медленно вставать.

— Нет, оставайся лучше в горизонтальном положении. Я все сам соберу.

— Там к ручке прикреплена бумажка, на ней написано, что еще надо! — закричала я ему вслед. — Не забудь мой плеер! И главное — не разбуди бабушку. Только ее сейчас не хватало!

Полежав секунд десять, я все-таки встала.

— Потерпи, крошка-банан, потерпи, — прошептала я. Зажимая между ног полотенце, я прошла к телефону и набрала номер отца. Слава богу, он дома.

— Слушаю, — ответил он с набитым ртом.

— Папа, ты можешь приехать прямо сейчас? Мне надо в больницу.

— Шарлотта? С тобой все в порядке? Что случилось?

— Кажется, роды начались.

Судя по его кряхтению, он подавился и закашлялся.

— Ты же должна была рожать в октябре!

Я заплакала.

— Сейчас приеду. Черт бы побрал твою мать, — сказал он и повесил трубку.

На лестнице показался Дэниел.

— Ну-ка ложись! — прошипел он.

Я хотела, чтобы Дэниел поехал со мной.

— Шарлотта, это неразумно. Я подожду твоего отца, а потом приеду к тебе в больницу. Иначе моя машина останется здесь, а я окажусь без средства передвижения и не смогу даже уехать оттуда.

И тут я зарыдала, не обращая внимания на то, что мы стояли посреди дороги и изо всех окон поглядывали соседи.

— Пожалуйста, не бросай меня. Я не могу одна, мне так страшно! — Я отчаянно вцепилась в его руку.

— У твоего отца есть ключ?

— Да, — ответила я, шмыгнув носом.

— Ну и ладно тогда. Идем.

Он ловко запрыгнул в заднюю дверцу «скорой».

— Я присоединю эти датчики к твоему животу, чтобы мы могли следить за сердцебиением ребенка, — сообщила мне акушерка-ирландка. — Не двигайся. Схватки начались?

По коридорам больницы меня везли в кресле-коляске. Мне это показалось довольно забавным: они что, думают: ребенок вывалится, если я сама пойду? Везли быстро, рядом рысил Дэниел. А теперь он стоял в ногах кровати. Мне не хотелось упускать его из виду. Мама уже ехала. Он позвонил ей из вестибюля больницы. Она сказала, что раньше, чем через пять часов, не доберется.

Я не знала, начались у меня схватки или нет.

— Там как будто что-то подрагивает, довольно регулярно, но это совсем не больно.

Она кивнула и указала на длинный лист бумаги, свешивающийся, как язык, из-под экрана.

— Тут мы сможем увидеть, когда начнутся схватки, — объяснила она.

По середине бумажки бежала извилистая черная полоса.

— Похоже на детектор лжи, — пошутил Дэниел.

Тук-тук-тук, — стучало сердце моего ребенка.

Акушерка вышла.

Дэниел ухмыльнулся:

— Твоя мама подумала, что я Пол.

— И что же ты ей сказал?

— Что я совершенно точно не он. Тогда она, по-моему, решила, что я врач.

— Это из-за твоего произношения. Она обожает правильную речь, как у ведущих Би-би-си.

— Знаешь, я могу притащить сюда телефон, если хочешь с ней поговорить. Судя по голосу, она, кажется, действительно волнуется. Сказала, что, если бы знала, никуда бы не уехала. Но она думала, что первый ребенок обычно появляется позже. — Он порылся в карманах джинсов. — Вот, у меня есть фунт мелочью.

— Не надо, — упрямо сказала я, и он не стал меня уговаривать.

Через десять минут пришел врач, чтобы сделать внутренний осмотр.

— Я подожду снаружи, — бросил Дэниел и исчез. Бедняга, ведь он совершенный паинька!

— Я доктор Батьяни, — с улыбкой объявил человек в белом халате. — Постараюсь сделать так, чтобы было не больно. А теперь согни ноги, щиколотки держи вместе и разведи колени.

Около минуты он что-то там делал, а я смотрела на вентиляционные отдушины на потолке. Надо сказать, было довольно больно.

— Раскрытие всего два сантиметра, — сказал он и накрыл меня простыней. — Но, судя по показателям, у тебя начались умеренные схватки. Несмотря на то что роды преждевременные, мы не будем их останавливать, иначе есть риск попадания инфекции. Вколем тебе прогестерон, чтобы помочь ребенку дышать.

Мое сердце сжалось от ужаса.

— Мой ребенок может не выжить?

— И ты, и твой ребенок в надежных руках, — успокоил он и вышел.

Примерно полчаса спустя начались настоящие схватки.

— Знаешь, это не так уж больно, — сообщила я Дэниелу, зачитывавшему мне вопросы из кроссворда в «Таймс». — Пока что мне кажется, роды — довольно скучная вещь.

— Я бы на твоем месте не жаловался, — пробормотал он, задумчиво грызя ручку. — Когда по телевизору показывают, как женщины рожают, это всегда выглядит пугающе. Они так жутко вцепляются в кресло и вопят, просто надрываются. Может, у тебя высокий порог чувствительности? Растение семейства бобовых, шесть букв.

Спустя еще час вернулась акушерка. Меня страшно тошнило. Дэниел снова сбежал, когда меня начало рвать в железный лоток.

— Теперь мне и правда больно. Нельзя ли какое-нибудь обезболивающее?

— Ничего, все хорошо. Уже шесть сантиметров.

Она указала на схему на стене, на которой были изображены концентрические круги. Самый большой — размером с целую чертову тарелку! Нет, я никогда не дойду до десяти, это совершенно ясно. Они что, думают, я резиновая?

— А-а-а-ааа-ААААА-аааааа! — взвыла я, накрытая очередной волной боли. Господи, как хорошо-то, когда она отступает. Но тут, как в центре циклона: понятно, что передышка — только временная.

— Можно дать тебе кислород и веселящий газ, но боль все равно придется потерпеть.

Она была такая радостная, деловая. Я ее ненавидела.

— Как это — потерпеть?

Совсем, что ли, идиоты? Не могу я терпеть!

— Делай частые и неглубокие вдохи. Как только подходят схватки — глубокий вдох и медленный выдох. Мычи, если от этого будет легче.

— А как же обезболивающие? Я хочу обезболивающие.

— Петидин тебе нельзя, потому что ты собралась рожать чуть-чуть рановато. Петидин влияет на ребенка, а он нам нужен крепкий и бодренький. Я дам тебе веселящий газ.

— Сделайте местную анестезию. В моем плане родов записано, что мне можно местную анестезию-у-у-у-ууу-УУУУУУУ-у-уууу!.. Господи. Не могу больше. Не могу.

Она сжала мою руку.

— Можешь. Все идет хорошо.

Подлая врунья.

— Анестезию!

— Анестезиолог сейчас занят. Как только освободится, я его позову, — поспешно сказала она.

На мои крики прибежал Дэниел.

— Шарлотта, что происходит?

— На фига надо было писать план родов, если всем на него на фиг наплевать?! — во весь голос завопила я. Пусть слышит эта лживая тварь. Из-за стены доносились еще чьи-то крики.

— Я где-то читал, что в средние века женщины жевали ивовые веточки. В них содержится натуральный аспирин. Прости. Уже заткнулся.

Влажной тряпочкой он вытер мне лоб и шею. Выражение его лица — глаза выпучены, губы сжаты — показалось мне страшно забавным. Треска пытается улыбнуться — вот как это называется. Если бы не было так больно, я бы расхохоталась.

Акушерка миссис Счастье вкатила тележку с баллоном веселящего газа и вручила мне маску.

— Вдыхай сразу же, когда почувствуешь, что подступает боль.

Я сделала глубокий вдох и чуть не потеряла сознание. Тут же снова нахлынула боль.

— Помогает? — беспокоился Дэниел, пытаясь прочитать надписи на баллоне.

— Какого черта?! Конечно нет! — ответила я, когда перестала вопить.

* * *

Поезд казался мне тюрьмой. Наедине со своими мыслями. Жуткие воспоминания накладываются одно на другое. Но сильнее всего — страх. Без просвета. Куда бы я ни смотрела, везде безобразные картины.

Казалось, они отпечатались на сетчатке, как зеленые пятна, когда долго смотришь на лампочку. Вместо равнодушных лиц в вагоне и сельского пейзажа за окном я видела эпизоды из прошлого и иногда будущего. Когда мы подъезжали к Манчестеру, уже темнело. Мое бледное, испуганное лицо смотрело на меня из стекла.

* * *

— Я хочу встать! — кричала я.

— Нельзя, нам надо, чтобы датчики были прикреплены к твоему животу. Лучше старайся правильно дышать. Уже немножко осталось. — Акушерка глянула на часы и что-то записала.

— Можно хотя бы футболку снять?

К этому времени футболка, которую я принесла с собой, вся перекрутилась. Господи, почему тут такая долбаная жарища?

— Э-э… — Краем глаза я видела Дэниела. — Слушай, Шарлотта, может, я пойду? Приехал мой отец, он отвезет меня к твоему дому, чтобы я смог забрать машину. Но если хочешь, я останусь. Потому что я всегда буду с тобой, если я тебе нужен.

Он взял меня за руку, и тут снова подступили схватки.

— Шарлотта? Шарлотта!

— Все в порядке, — ответила я, переводя дыхание. — Ладно, иди.

Мне надо сосредоточиться. Вот теперь я поняла, почему животные уползают рожать куда-нибудь в кусты. Его беспокойство, его забота, его дурацкая мокрая тряпка — вся эта суета мне только мешала.

— Ты точно хочешь, чтобы я ушел?

Я закрыла глаза. Может, подумает, что я потеряла сознание.

— Я бы посоветовала вам уйти, — прошептала акушерка. — Лучше приходите завтра с большим букетом цветов. — Она подмигнула.

— Он не оте-е-е-е-ееец! — простонала я. Но даже это не стерло с ее лица улыбочку.

— Тогда пока, — пробормотал он и слабо махнул.

Когда он ушел, стало легче.

* * *

Над головой замерцало табло:

Поезд до Болтона отправлением в десять часов пять минут… задерживается на тридцать пять минут. Приносим извинения за доставленные неудобства.

— Мне НАДО к моей ДОЧЕРИ! — закричала я.

От железной крыши отразилось легкое эхо.

Никто из людей, стоящих на платформе, не повернулся. В наши дни хватает психов.

* * *

— Шарлотта, слушай внимательно и делай как я говорю. — Голос доносился как будто сквозь толщу воды. — Шарлотта, уже показывается головка ребенка. У него чудесные черные волосики. Тужься как можно сильнее. Поняла? Упрись подбородком в грудь, вот так, и старайся его вытолкнуть.

Я не могла ничего ответить, но постаралась сделать, как она говорила. Нет слов, чтобы описать, что я испытывала. Мне казалось, я превратилась в гору напряженных мышц, в сплошную боль, я совершенно потеряла контроль над собой.

— Дыши чаще, тужься.

Я тужилась как могла, но сил оставалось все меньше.

— Не могу, — простонала я.

— Можешь. Давай постарайся. Ты же хочешь, чтобы ребенок вылез?

Ну что за дурацкий вопрос!

Я тужилась так, что, казалось, глаза вылезут из орбит, но толку никакого. Подумала обо всех рожавших женщинах в истории человечества. Ну почему никто не говорит, как это на самом деле больно? Интересно, они все так мучились? А ведь у некоторых женщин не по одному ребенку. У почтальонши миссис Шэнклэнд — семеро. Это значит, она семь раз вынесла такое?

— Шарлотта. — Это был уже мужской голос. — Это доктор Батьяни. Ну, как ты тут? — У него хватило ума не ждать ответа. — Я тебя осмотрел и пришел к выводу, что придется сделать надрез.

Он не сказал, где именно, но я и так знала. Нам про это рассказывали на предродовых занятиях, и тогда я подумала: «Ни за что не позволю делать себе разрезы. Ни за что!»

— Не бойся. — Он сверился с какими-то бумажками. — Мы сделаем местную анестезию.

«Ага! Теперь, значит, вы можете сделать чертову анестезию!»

— Эхххррррээээ, — выдавила я. Он решил, что я хотела сказать «да». Возможно, так оно и было. Мне уже так хотелось поскорее родить, что даже если бы доктору пришло в голову воспользоваться паяльником, я бы согласилась.

Дальше я не очень внимательно следила затем, что происходит вокруг, потому что ждала, когда сделают надрез.

— Тут к тебе пришли, — сообщил голос с ирландским акцентом. — Идите сюда, можете взять ее за руку.

Меня накрыла волна боли, я снова принялась тужиться.

— Умница, Шарлотта. Все идет хорошо, головка уже почти снаружи.

Кто-то плакал, прижавшись к моей щеке, и, когда я открыла глаза, я увидела, что это мама, моя мама, и она сжимала мою руку. Вылезла голова, а потом, как пробка из бутылки, выскочил ребенок — весь липкий и скользкий. Я рыдала, тяжело дыша. Мама выглядела так, как будто ломилась сквозь колючий кустарник; по щекам ее текли слезы.

Я прижалась к ней. Акушерка осматривала ребенка.

— Время рождения — двадцать три сорок два, — услышала я.

Когда ребенка положили на холодные весы, он закричал.

— Благослови его Бог, — выдохнула мама. — Платка нет. — Она вытерла глаза рукавом плаща, оставляя на бежевой ткани черные пятна туши.

Акушерка принесла мне ребенка. Я прижала его к груди. Он вертелся, несколько раз икнул.

— Мальчик. Два килограмма пятьсот пятьдесят граммов, — просияла она.

— Мальчик? Я думала, будет девочка.

Я с удивлением его разглядывала. Слипшиеся черные волосики, припухшие недовольные глазки. Получилось. Это мой ребенок.

На секунду наступила тишина. Мне казалось, протрубят фанфары, грянет салют, но слышно было только, как акушерка убирает инструменты. Ко мне наклонился доктор Батьяни и взял ребенка своими большими коричневыми руками.

— Мы еще не закончили его осматривать, — пояснил он и отнес ребенка к столу в дальнем углу палаты.

Мама обняла меня, поцеловала в макушку. Появилась медсестра. Стала вытирать меня.

— Сейчас уберем плаценту, и все, — объявила она жизнерадостным тоном, — можно сказать, закончили.

Мама с акушеркой привели меня в порядок, достали из сумки ночную рубашку, переодели меня и причесали.

— А теперь вы можете дать мне моего ребенка? — спросила я, все еще не в силах поверить, что я стала матерью.

— Мы ненадолго его заберем, надо дать ему кислород, — ответил доктор Батьяни. — Чтобы ему лучше дышалось.

Мы с мамой в ужасе переглянулись.

— Он может умереть?

Доктор покачал головой:

— Для тридцати четырех недель он довольно крепкий малыш. Но будет лучше, если в первую ночь мы поможем ему дышать. Вы уже выбрали ему имя? Я спрашиваю, потому что мне надо знать, что написать на бирке.

— Не выбрала. — На секунду я подумала, не назвать ли его в самом деле Файфсом. — О боже, мама, я не придумала ему имя.

— Не переживайте. Можно пока написать ваше имя. Ей нужно хорошенько отдохнуть, — обратился доктор к моей маме. — Но вы можете еще немножко побыть с ней.

От усталости у меня подрагивало все тело. Я закрыла глаза, прижалась к маме, хотя не делала этого с детства.

— Мам, я так рада, что ты приехала.

Она склонилась надо мной, поглаживая мою руку.

— Мы с отцом хотели поздравить тебя, — объявил материализовавшийся из ниоткуда Дэниел.

— У меня начались галлюцинации? — совершенно обоснованно удивилась я.

Он засмеялся.

Из-за его плеча выглядывал мистер Гейл. Мама оглядела их с ног до головы.

— Я думала, ты уже уехал.

— Папа разрешил остаться до полуночи, ты успела как раз вовремя.

— Я тоже, — пробормотала мама.

* * *

Часто ли родители просят прощения? (Увы, для начала большинство из них вообще не слушают своих детей, а потому даже не понимают, что они делают что-то не так.) Когда человек взваливает на себя груз ответственности за свое чадо — а это очень тяжелый груз, весит не меньше тонны, — ему начинает казаться, что он большой и умный. А происходит это так: вы только что вышли из супермаркета, и ваш малыш громко вопит — оказывается, он углядел на полке что-то совершенно ему не подходящее, например коробочку с мятной помадкой, и очень хочет, чтобы ее купили. Само собой, в таких случаях вы должны настоять на своем. Вы должны казаться уверенной в себе, иначе вдруг какой-нибудь проходящий мимо покупатель заметит вашу слабость и неуверенность и доложит кому следует, что вы не годитесь в матери, что вы только притворяетесь. Тогда у вас заберут ребенка, и ваша жизнь рухнет.

А еще надо, чтобы ребенок понял, что вы всегда знаете, как лучше, — ведь считается, что дети любят, когда есть жесткие рамки, и все такое. Но, честно говоря, мне кажется, дети не верят, что мы знаем, как лучше. Они понимают, что мы просто навязываем им свою точку зрения, пользуясь тем, что мы больше, можем ударить посильнее и накричать, а это не имеет никакого отношения к тому, знаем мы, как лучше, или нет. Но вы-то изо всех сил стараетесь быть хорошей матерью, и вот вы уже уверены — о чем бы ни зашла речь, вы всегда правы, а ребенок, если он не согласен с вами, само собой, не прав. Так коробочка с мятной помадкой становится символом твоего исключительного права на понимание мироустройства. И это продолжается до самой смерти. Поэтому и встречаются семидесятилетние старики и старушки, которых постоянно отчитывают их девяностолетние родители за то, что они сорят деньгами, редко приходят в гости, содержат дом в недостаточной чистоте и так далее.

У Ларкина есть даже целое стихотворение о том, как мама с папой достают свое чадо; заметьте, что в нем не говорится: «А потом, когда вы вырастете, они признают свои ошибки и от чистого сердца извинятся за содеянное, когда вы вместе будете попивать вино на изумрудной лужайке».

Но я нарушу эту традицию. Я извинюсь перед Шарлоттой, и пусть небеса разверзнутся, а земля уйдет под воду.

— Кажется, про нас забыли, — пробормотала она, положив голову мне на плечо. — Только что вроде суетились вокруг, а теперь… Ну и ладно. Побудем немного вдвоем, только ты и я. Я нормально выгляжу?

— Ты только что родила ребенка, поэтому без разницы, как ты выглядишь. А тот, с взъерошенными волосами, — это твой новый парень?

— Нет. Это мой друг… из школы.

— Друг, который приехал сюда вместе с тобой и сидел рядом, держа тебя за руку? Да такому другу орден причитается!

Я поерзала на кровати и посмотрела на ее влажные волосы и красные глаза. Шарлотта казалась сейчас маленькой девочкой, как будто ей только что приснился кошмар и она прибежала ко мне, чтоб я ее утешила, — так бывало не раз после того, как от нас ушел Стив.

— Шарлотта…

Она широко зевнула:

— Что, мама?

— Прости меня.

Она посмотрела на меня своими голубыми глазами и нахмурилась:

— За что? Ты ведь все равно приехала, поздновато, но все-таки… Я в порядке. Кстати, врачи сказали, что действие веселящего газа и кислорода быстро пройдет, но, думаю, это не так. Мне кажется, я сейчас могу взлететь под потолок. — Шарлотта уставилась на грязную плитку так, будто красивее ее она никогда ничего не видела.

— Да нет, я прошу прощения не из-за того, что уехала. Хотя мне и правда не следовало этого делать…

— А где ты была?

— В Лайм-Риджисе, — назвала я первый городок, который мне пришел в голову, вероятно, потому, что на прошлой неделе в «Гранаде» показывали «Любовницу французского лейтенанта»[33].

— Откопала какой-нибудь скелет?

— В смысле?

— Я имела в виду ископаемые. Аммониты или еще что. Да ладно, это я так, чепуху болтаю, ты не слушай. — Она снова закрыла глаза.

— А, понятно. Просто там спокойно. А мне нужно было подумать. Но все равно не следовало уезжать, не предупредив заранее. Это нечестно. Иногда мне кажется, что я живу, руководствуясь справочником «Как стать плохой матерью». А временами мне даже кажется, будто я сама могла бы написать такой справочник.

— Ох, мама, есть матери гораздо хуже тебя.

Мне вспомнилось, как передо мной захлопывается дверь, и еще представилась хрупкая фигурка в углу — маленькая женщина, которую некому защитить. По щекам снова побежали слезы.

— Прости меня за то, что я тебе наговорила, когда узнала, что ты беременна, — сказала я, шмыгая носом. — Мне так хотелось, чтобы у тебя все было хорошо.

— Я знаю, мама. Давай больше никогда не будем ругаться. Ненавижу, когда мы ругаемся. Воздух прямо искрить начинает. И бабушка этого тоже не любит. — Шарлотта потянулась и попыталась перевернуться на бок. — Знаешь, когда я была маленькой, то часто ревновала тебя к бабушке, потому что ты проводила с ней все свободное время. Как-то раз ты мне сказала: «Любовь — не пирог, ее нельзя разделить на кусочки». А я ответила: «Да, но время можно. А часы даже похожи на пирог». Помнишь?

— Нет. — Боже мой, я это совсем не так поняла. — Прости меня, прости за то, что не уделяла тебе внимания.

— Нет, ты тут ни при чем, это просто я была эгоистичным подростком. Ты хотела как лучше. Теперь-то я это понимаю. Теперь я многое понимаю. И я очень люблю бабушку. — Шарлотта вздохнула и надолго замолчала.

Я подумала, что она заснула, и решила потихоньку встать и выключить свет.

— Расскажи мне, как у тебя родилась я. Почему-то я об этом никогда не спрашивала, — сказала вдруг Шарлотта.

Я снова облокотилась на спинку кровати.

— О, это я отлично помню. Тот день был, наверно, самым лучшим и самым худшим в моей жизни. Роды длились двадцать семь часов, пришлось использовать щипцы — вот почему у тебя на левой скуле отметина. Акушерка была совершенно ужасная. Когда я ей пожаловалась, она только пожала плечами: «Надо было раньше думать». Так и сказала. Сейчас на таких акушерок можно хотя бы пожаловаться главврачу. Стив не поехал со мной в роддом — сказал, что не в силах смотреть, как я мучаюсь. Жалкое оправдание. А бабушка вся извелась, потому что ужасно боялась потерять и меня, и тебя — ведь у нее не так давно умер муж. К тому времени, как ты все-таки родилась, бабуся уже все глаза выплакала. Она первой взяла тебя на руки — может, даже она сама и перерезала пуповину, надо будет спросить ее об этом. Подержала тебя и передала мне. Все медсестры говорили о твоих голубых глазках. А ты посмотрела на меня таким пронзительным взглядом, будто хотела сказать: «Ты — моя. Даже не думай отдавать меня в приют». И мое сердце оттаяло. Впервые за девять месяцев я поняла: ты — пусть еще маленький, но все-таки настоящий живой человек.

Я глянула на дочь, гордая моей речью, но Шарлотта уже заснула, сунув большой палец в рот.

* * *

Я проснулась с колотящимся сердцем, когда мимо палаты провезли тележку с завтраком. И тут же подумала: «Наверно, мой ребенок умер ночью, и врачи не решаются сообщить мне об этом». Я нажала на звонок, и юная медсестра тут же впорхнула в палату с какими-то листками в руках.

— Как мой малыш?

— Он отлично выспался. Сегодня мы переведем вас в общую палату. Но сначала можете принять душ, привести себя в порядок. Вы наверняка чувствуете себя уставшей, но это пройдет. А сейчас мне нужно вас осмотреть.

Она измерила мне температуру и давление, а я тем временем пыталась свыкнуться с мыслью о том, что у меня родился ребенок, что я стала матерью. Это наверняка какая-то ошибка. У меня не может быть ребенка, это нереально.

В общей палате было много вполне реальных женщин, у каждой рядом с кроватью стоял прозрачный пластиковый ящик с ребенком. Вот они-то наверняка чувствуют себя вполне уютно в роли матери. Возле моей кровати не было ребенка.

Я лежала, чувствуя себя самой большой в мире мошенницей. Женщина напротив достала своего малыша из ящика, запустила руку под ночную рубашку, вытащила грудь, приложила к ней ребенка и стала просматривать какой-то журнал, листая страницы свободной рукой. Меня удивило, с какой уверенностью она все это проделывает. Справа девушка примерно моего возраста меняла ребенку подгузник так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Я попыталась заглянуть ей через плечо. Этот процесс показался мне невероятно сложным — ко всем прочим трудностям ребенок извивался, как змея. Закончив с подгузником, девушка стала надевать на малыша распашонку. Осторожно согнув крохотные ручки, она просунула свои пальцы в рукава, чтобы вытащить из них маленькие кулачки. В конце концов она подняла ребенка, поддерживая рукой головку, и позвала медсестру. Та принесла ей бутылочку, и малыш принялся пить, закрыв глазки. Я никогда не смогу все это проделать! Наверняка уроню его или сломаю ему руку. Лучше сразу сообщить персоналу, что я не гожусь в матери.

И тут медсестра привезла мне моего сынишку.

— А вот и мы, — сказала она, остановившись у моей кровати и нажав тормоз. — Это твоя мама. — Маленький сверток в тележке ничего не ответил. — Он еще спит. — Медсестра наклонилась над пластиковым ящиком и легонько дотронулась до головки малыша. — Какие у нас волосики!

— А это нормально, что он столько спит? — Я почувствовала, что снова начала паниковать.

— Конечно, нормально. Роды — дело тяжелое, и не только для мамы. Он сам проснется, когда будет нужно. Господи, да ты еще будешь молиться, чтобы он поскорее заснул!

Я наклонилась и посмотрела на его сморщенное личико. Малыш лежал совсем неподвижно. Я пригляделась, пытаясь определить, дышит ли он, но под пеленкой было не разобрать. Осторожно спустив ноги на пол — ой-ой-ой, — я начала разворачивать малыша. Наконец показалось его тельце. Дышит. Слава богу! Я снова забралась в постель и стала наблюдать за тем, как его грудь медленно поднимается и опускается. Мне казалось, что, если я отведу взгляд, он перестанет дышать.

Проснулся он аж после обеда. К тому времени я была уже окончательно уверена, что мой сын помрет с голоду.

— Пожалуйста, помогите мне его накормить, — жалобно попросила я медсестру.

Только я достала свою грудь, как пришла мама..

— О господи, надеюсь, ты одна? Не хватало еще, чтобы папа увидел меня в таком виде или Дэниел!

Мама закатила глаза и задернула занавеску вокруг кровати.

— Как дела?

— Кажется, я никак не могу заставить его как следует открыть ротик. — Я посмотрела на крохотную головку, которая слепо тыкалась в мою грудь. — Видишь, он не может понять, как это делается. Я думала, это инстинкт.

Медсестра помогла малышу найти грудь и подложила мне под локоть еще одну подушку.

— Погладьте его по щеке, тогда он откроет ротик.

Она взяла мою грудь и сунула сосок в рот ребенку. Я вздрогнула, потому что не привыкла, чтобы мою грудь трогал кто-то посторонний, и уж тем более женщина.

— Мне это не нравится. Какое-то странное ощущение.

Малыш потянул за сосок, выпустил его изо рта и завопил так громко и пронзительно, что чуть не оглушил меня.

— Думаю, тебе это не удастся, Шарлотта, это не так-то просто. Может, лучше кормить его из бутылочки? — предложила мама.

Я раздраженно посмотрела на нее:

— Дай мне еще один шанс. Я в первый раз пытаюсь его кормить. И потом, ты сама меня как вскормила?

Похоже, мама смутилась.

— Ну, ты-то сосала грудь до трех месяцев.

Я нахмурилась:

— Вот и он будет. Ну же, малыш! Давай! — Я приложила его к своей груди и снова почувствовала, как он прикасается губами к моей коже.

— Погодите-ка, — сказала медсестра.

Она чуть повернула его голову и, осторожно взяв меня за плечо, наклонила вперед. Он извернулся у меня на руках, присосался и тут же успокоился.

— Вот так, теперь все в порядке. — Она отступила на шаг и окинула нас оценивающим взглядом. — Только убедитесь, что он глотает. Вам надо будет всегда следить за этим. Конечно, это непросто, придется привыкать, но пугаться не стоит. Если еще понадоблюсь, позовите.

Мама подмигнула ей, и я поняла, что мне придется ее звать. Ну и ладно.

Малыш сосал грудь, а я неподвижно сидела на кровати, как королева, как мумия.

— Ну, — нарушила я тишину, воцарившуюся в палате. — Жеребята ведь как-то справляются. И поросята. И мышата тоже.

— И козлята, и телята.

— И щенята, и котята.

И мы обе расхохотались.

* * *

Тогда впервые за девять месяцев я поняла, что ты — пусть еще маленький, но все-таки настоящий, живой человек, и хотя твои голубые глаза были отцовскими, выражение у них — мое. Упрямство. Может, именно поэтому мы так часто ругались — ведь мы так похожи. Уже тогда я знала, что с тобой будет много проблем, но это ничего не могло изменить — ведь я поняла, что очень тебя люблю.

* * *

К младенцу Иисусу пришли трое волхвов, к моему сыну пришли мой папа, Дэниел и бабушка.

Папа оказался первым. Он ворвался в палату так, будто собирался брать ее штурмом.

— Что это с тобой? — спросила я, улыбаясь.

— Ненавижу больницы! Брррр. От этого запаха у меня мурашки по спине бегут.

Он сел на стул у кровати, но все еще держался очень напряженно, будто на него в любую секунду мог напасть неизвестный враг.

— Ну, как у нас дела? А, вот и он. Отличный пацан, правда? Просто классный. Молодчина.

— А сам-то ты как? Научился менять бабушке калоприемник?

Отец широко улыбнулся:

— Я позвонил в Общество помощи престарелым и слезно попросил кого-нибудь прислать, сказал, что позарез надо. Умолял их отправить ко мне хорошенькую молодую медсестру, по возможности блондинку.

— И как, прислали?

— Ага. Его звали Саймон.

Я захихикала:

— Так тебе и надо.

— Наверное. Да, чуть не забыл, я тут книжку тебе принес. Ты ведь без них никуда, верно? — Он вытащил из-под стула пакет и достал из него книгу издательства «Penguin». — Вот, держи. Я посмотрел на обложку и решил — самое то для Шарлотты. Я ее взял у одного парня с работы, у него в фургоне таких навалом.

Я взяла ее в руки.

— «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[34], — прочитала я. — Боже мой! Папа, ты настоящее сокровище! — Я крепко его обняла.

— А что такое? Ты же такую еще не читала? Понятия не имею, о чем она, но мне показалось, такая тебе должна понравиться.

Я уткнулась ему в плечо, чтобы заглушить смех.

Он скоро ушел, но прежде подарил мне еще кое-что.

— Наклонись-ка, я скажу тебе такое, за что ты будешь благодарить меня следующие пару недель. Лучшего совета тебе никто не даст. Ну же, давай, будет лучше, если я шепну тебе на ушко.

Сгорая от любопытства, я наклонилась к нему.

— Когда твой сынишка станет вопить, ты наверняка сразу помчишься к нему. Что ж, так и надо, наверное. Но будет и так, что ты не сможешь его успокоить, а он будет вопить и вопить без остановки, так громко и пронзительно, что захочется выкинуть его в окошко, лишь бы перестал орать. Ну вот, в таких случаях просто смени ему подгузник, попробуй дать бутылочку, проследи, чтобы он отрыгнул, а потом оставь его в покое. Выйди из комнаты, закрой дверь, спустись вниз и попей чайку в свое удовольствие. Не бойся. Никто не станет вызывать полицию. Небеса не разверзнутся, и Господь не покарает тебя за это. Отдохни минут пять, соберись с силами, а потом возвращайся к своему малышу. И тогда, если тебе очень повезет, ты увидишь, что твой маленький жулик спит сном праведника.

— Спасибо, папа.

— Да не за что.

Потом с огромным букетом цветов и книжкой Мириам Стоппард[35] по уходу за ребенком пришел Дэниел.

— Не знаю, есть у тебя такая или нет, но отец говорит, что это серьезный труд. — Он бросил книгу на койку и сел на стул. — Ты отлично выглядишь, если учесть, что тебе пришлось перенести.

— Да ладно. Я выгляжу просто ужасно. И чувствую себя так же. Как будто меня грузовик переехал. Зато с ним вроде бы все в порядке. — Я кивнула на ребенка.

Дэниел приподнялся и поглядел на моего сына.

— Худенький, правда? Отец говорит, что он просто не успел набрать вес, но для его возраста это нормально. — Он осторожно ткнул пальцем ребенка. Тот не пошевелился. — Уже выучился каким-нибудь трюкам?

— Нет. Обидно, правда? А, нет, есть один трюк. Называется «черные какашки».

— Какая прелесть! — Он снова опустился на стул. — Уже придумала, как его назвать?

— Нет еще. Хочу посоветоваться с мамой. Может, она подскажет, какие имена были у моих дедушек-прадедушек. — Я глянула на ребенка, и меня опять, как электрический разряд, пронзило чувство нереальности происходящего. — Так странно, что он у меня есть.

— Еще бы. — Дэниел снял очки и стал протирать их краем футболки. — Прости, что я так себя повел в самом конце.

Я страшно удивилась.

— Ты что? Ты держался молодцом! И вообще без тебя я бы не выдержала первые часы.

— Ну да… вот только когда начались схватки, я не знал, что делать. Это ужасно — видеть, как ты мучаешься, и ничего не мочь сделать. Вдобавок, как я теперь понял, мне надо было повесить на шею плакат: «Я НЕ ОТЕЦ». Пару раз вышло очень неловко. Одна медсестра, например, спросила меня… — Он коротко хихикнул. — Нет, давай лучше в другой раз расскажу. Кстати, ты в итоге слушала ту кассету, которую для тебя записала Джулия?

— А, нет. Я совсем про нее забыла. Честно говоря, когда ко мне присоединили все эти провода, мне уже было не до плеера.

— Зато ты можешь послушать ее теперь. Вдруг она действительно поможет тебе расслабиться, отдохнуть?

— Хорошая мысль, — согласилась я.

Но когда Дэниел начал рыться в моем чемодане, я поняла, что с наушниками я не буду слышать ребенка. Не скоро же мне удастся походить с плеером.

Вечером пришла бабушка. Нарядная, как будто собралась в церковь, — в красном костюме, с бусами из жемчуга. Было видно: мама сделала все возможное, чтобы она выглядела прилично.

— Где наш малыш? — дрожащим голосом проговорила бабушка. Мама подвела ее к кроватке, она уставилась на ребенка в полном умилении. — У-у-у, ты мой сладкий. Ну, прямо как наш Джимми, такой же славненький. Разве не красавец? Как только люди могут причинять вред таким ангелочкам? Шарлотта, милая, он у тебя просто прелесть!

Она поцеловала меня. Я почувствовала запах ее духов. Мама пододвинула ей стул поудобнее, усадила. Бабушка не отрываясь глядела на ребенка.

— Дети — самое главное в этом мире. Да у него просто копна волос! Почти такой же красавец, как наш Джимми.

— Кто такой Джимми? — прошептала я маме. — И вообще мой ребенок самый-самый красивый!

— Конечно, — тихо ответила она. — Подожди, не говори пока ничего.

Я глядела, как мама смотрит на бабушку, и вдруг поняла, что теперь она стала относиться к ней как-то добрее. Трудно точно выразить, но раздражение исчезло. Хотя, может быть, мне показалось: все-таки гормоны бушуют.

— Можно, я возьму его на руки? — спросила бабуся, вся сияя от счастья.

Я посмотрела на маму.

— Думаешь, можно?

— Она не сделает ему ничего плохого. И я его придержу. Пусть подержит. Для нее это так важно.

Мама взяла ребенка и осторожно положила его бабушке на колени. Та придержала его голову рукой. Он проснулся, заморгал голубыми глазками. Бабушка замерла. Казалось, она старается не дышать.

— Ну как, все еще не придумала имя? — поинтересовалась мама.

— Нет. Я все думаю, на кого он больше похож, и… тут же впадаю в тоску. Ведь он не похож на Пола, правда?

— Если ты помнишь, я видела его всего два раза, и то почти год назад. Но даже если он будет похож на Пола, это еще ничего не значит. Главное не гены, а воспитание. Я в этом абсолютно уверена. — На ее лице появилось какое-то странное выражение.

— Наверное. Но раз ты точно это знаешь, тогда сообщи об этом ученым, чтоб они не тратили зря время. Во всяком случае, я молю Бога, чтобы он не был таким, как Пол. Надеюсь, мой сын не вырастет таким подлецом.

— Мы его воспитаем, — пообещала мама. — Он будет знать, что такое хорошо и что такое плохо.

— А если начнет путать, мы его отшлепаем.

— Ни за что, — тут же возразила мама. — Мы найдем другие методы воспитания. Детей бить нельзя.

На секунду я лишилась дара речи.

— Черт побери, мама! — закричала я. — Когда я была маленькая, ты, кажется, придерживалась другого мнения. Меня-то ты шлепала только так! Один раз даже в обувном магазине…

— Знаю, знаю. Прости меня.

Мне показалось, что она вот-вот заплачет, и я не стала развивать эту тему. Странно, я думала, гормоны бушуют только у меня. Может, это заразно?

Бабушка запела малышу:

Мне не нужно золота — Есть твои волосики; Мне не нужно жемчуга — Зубки есть твои; Глазки, как алмазики, Прямо в душу просятся. Ах, зачем мне золото, Если есть они!

— Какая чудесная песенка! Бабушка, ты просто умница. Правда, волосики у него совсем не золотые…

— Зубов у него тоже нет. Но думаю, ему все равно понравилось.

— Как мы его назовем, ба?

— Э-э… скоро у тебя вырастут зубки, — проворковала бабушка, обращаясь к малышу. — Скоро вырастут. Прекрасные зубки.

Она качала головой, а ребенок смотрел на нее своими круглыми непонимающими глазами.

Мама достала из сумки ежедневник с золотым обрезом.

— Я тут выписала кое-какие имена наших родственников. — Она полистала страницы, пока не нашла закладку. — А, вот. Ну, во-первых, Билл… Уильям, если хочешь. Бабуся будет в восторге, если ты его так назовешь. — Она улыбнулась бабушке, но та не заметила: все ее внимание было поглощено ребенком. — Есть еще Гарольд, можно звать его Гарри. Так звали бабушкиного отца. И Джимми, конечно же. Это ее брат.

— Я и не знала, что у нее был брат.

— Он рано умер. Кажется, попал под трамваи. Или это был ее отец? Я что-то путаю. У нашей бабуси была нелегкая жизнь. Ее мать умерла, когда бабусе было тридцать, а отец — когда она была еще подростком.

— Прямо как и твой отец…

— Да. Он бы полюбил нашего малыша.

Она перевела взгляд с головы бабуси, где под редкими седыми волосами просвечивала розовая кожа, на покрытую черными волосиками голову моего сына с темными пятнами. У бабушки кожа была бледной, тонкой, с мелкими коричневыми пятнышками.

Мама вздохнула и тут же широко зевнула.

— Извини, я смертельно устала.

— Ты?

— Ладно, ладно. Я помню, каково это. — Она снова заглянула в ежедневник. — Да, есть еще Питер. Так звали ее дедушку или прапрадедушку.

Я поправила лямочку бюстгальтера и поморщилась.

— Семьи — они прямо как айсберги. Столько всего в глубине.

— Только айсберги не скрывают так много тайн, — заметила мама, закрывая ежедневник.

* * *

Мое самое ранее воспоминание — как я сижу у камина, гляжу на красные отсветы углей и качаю колыбельку с Джимми. А бабушка Марш поет ему:

Мы рады тебе, Бонни Брид, Бонни Брид, Хотя и пришел ты незваным…

Она всегда звала его Бонни Брид. Он был настоящим ангелочком. Но я не завидовала. Мне только хотелось, чтоб он вырос поскорее и мы смогли играть вместе. В восемь лет он уже плевался лучше всех мальчишек с нашей улицы. Сам выпивал заранее лимонаду, а других угощал арахисом. Надо плеваться, а у них у всех рты и пересохли. Он так во всех играх побеждал. А если мне было грустно, он пел мне «Пощекочи меня, Тимоти, пощекочи», пока я не начинала смеяться. Он всегда умел развеселить. Однажды мы играли в пиратов, залезли под стол, он дернул ножку и она отломалась. Маме я сказала, что это я сделала, хотя и разбилась ее любимая чашка. Я должна была лучше за ним присматривать. Если бы в тот день у канала я была с ним…

* * *

Краем глаза я заметила, что что-то не так.

— Ба?

Бабушка медленно сползала со стула, ребенок покатился с ее колен. У меня замерло сердце, но мама успела его поймать. Из угла рта у бабушки потянулась нитка слюны — прямо на ее бордовый жакет.

Мама положила ребенка на место и бросилась к бабушке.

— Шарлотта, скорее! — закричала мама. — Нажми на кнопку, вызови медсестру. — Я отреагировала не сразу, как завороженная глядя на бабушку, которая сдувалась как проколотый воздушный шарик. — Живее! У нее, должно быть, удар!

Говорят про туннель со светом в конце. Но я оказалась на берегу реки в Эмбли. А рядом со мной был Джимми.

— Как жизнь? — спросил он, широко улыбаясь.

— Хорошо выглядишь, учитывая, что ты… — начала я, но он только рассмеялся и взял меня под руку.

Он потянул меня в сторону моста. Погода чудесная, в воде отражаются берега. Так тихо. Вскоре я увидела на той стороне людей. Они расположились там на пикник. Расстелили на земле одеяло, поставили бутылки вина и корзину, доверху набитую пирогами, булочками и разными вкусностями. Вокруг возились малыши. Одни лежали и болтали ножками, другие хлопали ладошками по траве, агукали. И, что странно, никто на них не прикрикивал. Один из малышей даже подобрался к корзинке, стащил пирожок и стал его грызть — видимо, зубик резался. Одна девочка в летнем платье и кофточке лежала на траве и выдувала мыльные пузыри с помощью проволочки, скрученной в колечко. Джимми крепче сжал мою руку, а я пожала его. «Я умираю, — подумала я. — Как это прекрасно».

— Гляди. — Джимми махнул туда, где под деревьями сидели бабушка Марш с бабушкой Фентон. Бабушка Марш держала моток красной пряжи, а бабушка Фентон сматывала ее в клубок. Они болтали, и так оживленно, что даже не заметили меня. Джимми ткнул меня пальцем под ребра и скорчил рожу. Я обняла его.

— Ты совсем не изменился.

Он пожал плечами. Я хотела спросить про маму и папу, но что-то подсказывало мне, что еще рано.

До нас донесся звук альтгорна, и я поняла, что это Билл. Он стоял у воды, почти не двигаясь. Не помахал мне, не перестал играть. Но я знала: он для меня играет. «Странник в раю». Музыка летела над рекой. Казалось, каждая нотка — это свет, это слово, которое он говорит мне. И такая любовь разлита в воздухе, что даже голова кружится. Тут никто никуда не торопится. Он подождет меня.

Мы почти дошли до моста.

— Идем, — сказал Джимми. — Уже недалеко.

Он тянул меня за руку. Глаза у него сияли. Мне захотелось побежать со всех ног. У меня вдруг появилось столько сил, что казалось, я могу перепрыгнуть через канал. Я уже коснулась кладки моста, но тут начала сгущаться темнота. Все стало разваливаться. У меня перед глазами появилась точка света. Она все увеличивалась, приближалась. Все быстрее и быстрее.

— МИССИС ХЕСКЕТ! Нэнси! Вы меня слышите?

Не мешайте мне. Как больно глазам. Я умираю.

Я много часов просидела в больничном коридоре. Можно было бы уже поселиться здесь — столько времени я в нем провела. Сначала я сидела с Шарлоттой, пока она рожала, на этаж выше, в другом крыле, а теперь вот сижу здесь и жду, умрет ли моя мать. Скорбь и радость так близко друг от друга. Налево, вверх по лестнице, через двойные двери.

Надо мной жужжит лампа дневного света. Глаза жжет оттого, что я давно не высыпалась. Даже когда мне удалось заснуть на пару часов, мне опять приснились эти ужасные поезда, только на этот раз я отлично знала, куда еду, — я пыталась вернуться домой. И вернулась бы, если бы эта чертова станция не превратилась в рынок в Чорли.

Мне приходилось часто моргать, чтобы отражения в оконном стекле перестали дрожать. Когда мимо проезжала тележка, мне казалось, что резиновые колеса едут прямо по моему сердцу и что в ней везут жалкие остатки моего воспаленного мозга. Я представила Эмму в больнице, как над ее телом в синяках склоняются медсестры, как они ощупывают ее переломанные кости. Почему никто ничего не сделал? Почему Джесси так поступила? Каждый раз, думая об этом, я никак не могла понять, как такое могло случиться. Мне представлялось ее лицо, ожесточенное, суровое, выглядывающее из-за приоткрытой двери. В ее глазах застыл страх, а не злость; она испугалась меня. Она всегда будет убегать от прошлого, и не будет ей покоя. Что ж, она это заслужила.

Интересно, а тот негодяй — мучился ли он перед смертью? Надеюсь, что да. Надеюсь, он долго мучился, а потом отправился прямо в ад. Теперь я поняла, зачем обычные люди нанимают убийц. Когда сталкиваешься с такой мерзостью, остается только одно: раз и навсегда стереть ее с лица земли.

Чаще всего люди стараются не думать о плохом, но иногда подобные мысли все-таки приходят в голову и от них невозможно избавиться. В таком месте, как это, в месте, где время приобретает особый смысл, у вас просто нет выбора. Каждый раз, придя в больницу, начинаешь осознавать, что любая секунда может оказаться для кого-то последней, а для кого-то — первой, чьи-то души вырываются на свет из темноты, а чьи-то — уходят в нее. Ведь говорят, что за каждым человеком стоит десять духов, так? А как же насчет духов тех, кто еще не родился, духов детей? Если бы они знали, через что им предстоит пройти, многие ли решились бы родиться? Перед моими глазами одна за другой проплывали жуткие картины. Репортажи с места военных действий, принцесса Диана в хосписе с маленьким лысым мальчиком, плакаты Национального общества защиты детей от жестокого обращения, даже эта глупая реклама вакцинации, в которой малыш катится к краю утеса. Гроб отца. И наконец, толпа скорбящих перед Букингемским дворцом.

Больничные часы продолжали отмерять время, унося все новые и новые жизни, а мертвые выстраивались в очередь, ожидая, когда кто-нибудь помянет их. Я все ждала. Мне очень хотелось обнять Эмму и все уладить; вот же она, совсем рядом, я чувствовала, что она где-то поблизости. А за Эммой столпились другие дети, те, которые плачут по ночам от страха, боли или одиночества. Они подходили все ближе и ближе, окружая меня, протягивая ко мне свои маленькие ручонки. Мне казалось, я вот-вот закричу…

— Можно с вами поговорить? — обратилась ко мне врач, молодая индианка, очень красивая, нос с легкой горбинкой.

Я тупо посмотрела на нее и с трудом поднялась на ноги. Сумочка слетела у меня с плеча и упала на пол, но у меня не было сил нагибаться за ней. Мы стояли и смотрели друг на друга, я старалась определить по выражению ее лица, какие новости меня ожидают. К ее щеке прилипла ресница, на лоб упала прядь волос. Интересно, ходила ли она когда-нибудь с красной точкой на лбу? Все это пронеслось в моей голове за какую-то долю секунды. «Пожалуйста, — мысленно молила я, — посмотрите мне в глаза, ведь если вы этого не сделаете, я пойму, что случилось что-то ужасное».

Бабушку поместили в отдельную палату. Можно ли это считать плохим знаком? Разумеется, к ней были прикреплены разные провода, трубки, датчики.

— Врачи смогут определить, насколько поврежден ее мозг, только после того, как ей станет немного лучше, — сообщила мама. — Но, может быть, она нас слышит: врачи уверяют, что слух пропадает последним из всех пяти чувств. Так что следи за своими словами. Без вставных челюстей она выглядит мрачновато.

Я и забыла, что бабушка такая сухонькая. Казалось, под покрывалом совсем ничего нет. Руки на покрывале тощие, как куриные лапки.

— Мама?

Она цыкнула на меня и подтолкнула вперед.

— Давай-ка сначала позаботимся о его высочестве. — Мама поставила на стул сиденье из машины, в котором красовался мой сын — малыш был весь раскрасневшийся с дороги, — и пододвинула стул для меня. Потом она тоже села и стала распаковывать подарки, которые прислали друзья и знакомые бабушки.

— Я подумала, что надо рассказать ей о подарках. Даже несмотря на то что она не может их увидеть, но вдруг все-таки меня услышит. Ей будет очень приятно, что столько людей помнят о ней.

Мама! — Она подалась вперед и повысила голос. — Мама, здесь Шарлотта с малышом, они приехали тебя навестить. А я принесла подарки и открытки. В церкви все время справляются о тебе. К тому же, наверное, за тебя уже много раз молились. Викарий передает тебе огромный привет. — Мама покопалась в пакете. — У меня тут столько всего. Хочешь, выложу подарки на кровать? Нет, лучше не надо, а то еще запутаются во всех этих трубках. Ладно. Айви передала тебе бумажные платочки с ароматом лимона, думаю, они тебе пригодятся. — Она положила их на прикроватный столик. — А Мод велела передать тебе пачку «Woman’s Weeklies» и туалетную воду. Миссис Уотерс из библиотеки прислала тебе большую коробку мятных леденцов, вот она, а Рини передала баночку крема для рук с запахом жимолости. Хочешь, я намажу?

Бабушка молчала. Это было ужасно. Но мама продолжала весело болтать с ней:

— А еще тут много открыток, сейчас прочитаю. Ой, тут еще бутылка витаминизированного напитка от Дебби и коробочка мятных ирисок «Uncle Joe’s Mintballs» от Нины из булочной…

Я нервно хихикнула.

— Ты что?

— Извини. Это из-за названия. Мне всегда смешно, когда я его слышу[36].

— Что слышишь? Ириски «Uncle Joe’s Mintballs»?

— Да. — Я пыталась подавить смех, но, с другой стороны, понимала, что если перестану смеяться, то тут же заплачу.

Мама поморщилась. Думаю, она тоже была готова расплакаться.

— А знаешь стишок про эти ириски?

— Нет.

Мама сказала, понизив голос:

Мы уставились друг на друга и вдруг расхохотались. Я смеялась так, что у меня заболели ребра, мы все смеялись и смеялись, мама покраснела, я стала икать. Вдруг мама уронила на пол коробку с ирисками, она покатилась по полу к двери, стало еще смешнее, мой малыш проснулся, мама попыталась взять его на руки, но не смогла справиться с ремнями, и нам опять стало смешно.

И тут бабушка открыла глаза и сказала:

— Слепит.

Я крепко зажмурилась. Если не открою глаза, то, может быть, еще смогу вернуться. Я все еще чувствовала ладонью теплый камень. У Джимми в челке застряли семена одуванчика. Мне захотелось смахнуть их, снова прикоснуться к его пушистым волосам. Но между нами выросла какая-то темная стена, и я поняла, что его уже нет рядом. И Билла нет, никого нет. Я так и не села в лодку. Безобразие!

— Проснись, бабушка. Тебе предстоит дать имя моему сынишке. Мы все ждем, когда ты его назовешь. Нельзя ведь всю жизнь называть его Крошкой-бананом — в школе станут дразнить.

Я растирала ее маленькие холодные пальчики, мама пошла за медсестрой. У бабушки дрогнули веки, у меня пересохло во рту.

— Бабушка? Бабушка!

Она глубоко вздохнула, но не шевельнулась. «Если она сейчас умрет, все решат, что это я виновата», — подумала я.

— Ну же, — прошептала я.

Вдруг малыш дважды чихнул, и я заметила, что бабушка немного изогнулась. Наклонившись к ней, я увидела, как ресницы затрепетали, и из одного глаза выкатилась огромная слеза. На секунду застыла, а потом растеклась по морщинкам на щеках у бабули. Бабушка поджала губы, и я поняла, что она пытается что-то сказать. Складки вокруг рта стали еще глубже.

— Что, бабушка? Что?

Она часто дышала, но не произносила ни звука. Я отпустила ее руку и побежала за мамой.

Мне хотелось сказать: «Пожалуйста, позвольте мне вернуться». Дайте мне что-нибудь, быстрее, пока я еще не забыла, как туда попасть. Если бы только можно было спокойно заснуть, если бы выключили этот слепящий глаза свет. Я изо всех сил пыталась заговорить, но не могла вымолвить ни слова.

— Что она пытается сказать? — спросила меня мама, пока медсестра измеряла ей пульс.

— Не знаю. Зубов-то нет…

Медсестра подключила какие-то аппараты и присоединила к бабушке новые трубки, потом открыла больничную карту и записала что-то. Бабушка пару раз фыркнула и застонала. Медсестра отложила карту и наклонилась к бабуле, приложив ухо к ее губам. Нахмурилась. Мы ждали. Медсестра выпрямилась.

— Похоже, она выиграла какую-то поездку. На двоих. Схожу за врачом.

Я хотела сказать совсем не то.

В этот день мы решили дать имя моему сыну, а еще это был бабушкин день рождения. Медсестры стояли у ее кровати и хлопали, а я сфотографировала бабусю одноразовым фотоаппаратом. Бабушка сидела в новом халате, а на коленях у нее красовался торт. В объектив попала ходильная рама, но, чтобы ее убрать с фотографии, мне пришлось бы отрезать бабушке руку. Я так ей об этом и сообщила.

— Ну так и отрезала бы, какой от нее толк, — отозвалась она. — Знаешь, почему люди хлопают, когда какой-нибудь старик или старуха говорят, сколько им лет? Потому что все удивляются, что они еще не померли.

— Кажется, инсульт не сказался на речи, — пробормотал папа.

— Да. Честно говоря, ей крупно повезло. Если, конечно, можно так сказать о человеке, который теперь не сможет нормально ходить и которого до конца жизни придется кормить с ложечки. Ей ужасно надоело все время лежать, она очень расстраивается из-за этого. Бабушка ведь всегда была такой подвижной. Много ли ты знаешь старушек, которые в восемьдесят один год могут нагнуться, не сгибая коленей, и достать до земли?

— Ну, знаешь, она ведь такая маленькая. Ей до земли ближе.

— Перестань. Думаю, ей правда очень плохо.

Кажется, папа немного обиделся. Откровенно говоря, он никогда не знал, что делать в таких случаях. И пришел-то только потому, что мама уговорила — может быть, это бабушкин последний день рождения, а ведь папа ей всегда нравился.

— Что же будет с ней после того, как ее выпишут из больницы? У Карен теперь и так забот полон рот — ты, да еще твой малыш, не хватало только сухоньких больных пенсионерок под боком. Как же быть?

— Как хорошо, что у нее случился инсульт именно здесь, — громко сказала Айви, схватив папу за руку, и кивнула бабушке. — Я говорю, как хорошо, что ты оказалась именно здесь. У тебя в палате столько цветов.

— Кровавых бинтов. — Бабушка сделала гримасу и показала на вазу с красными и белыми гвоздиками. — От них в жизни одни проблемы. Я уже сказала медсестрам, но они не хотят вынести их.

— Давай сделаем общий снимок, с Уильямом, тобой, мной и бабушкой на кровати, — сказала мама. — Стив, — она вручила ему фотоаппарат, — будь добр. — Мы с мамой уселись на кровать по обе стороны от бабушки, а толстого карапуза Уилла посадили к ней на колени. — Ну, мы готовы.

— Отлично. Улыбочку! Сейчас вылетит большая-пребольшая птичка!

— Плохой выйдет снимок, — сказала бабуся, закрыв глаза.

В другое время я бы обязательно стала волноваться из-за того, что бабуся такая молчаливая и мрачная, но что делать — меня явно не хватает на нее. В нашем доме полная неразбериха, и я разрываюсь на тысячу частей. Мне хочется наконец-то стать Хорошей Матерью, так что приходится справляться с самыми трудными проблемами самой. Кажется, будто наш дом постоянно сотрясают мощнейшие взрывы. Слава богу, она пока еще в больнице, но я езжу к ней почти каждый день. Шарлотта постоянно гоняет меня вверх-вниз по лестнице. Иногда мне кажется, будто я — свихнувшийся робот.

— Мама, мама, я все еще не влезаю в старые джинсы!

— Ты ведь полтора месяца назад родила. Потерпи, скоро влезешь. Перестань плакать. Лучше спускайся ко мне, попьем чаю.

— Мама, мама, у него пуповина отпала!

— Так и надо. Теперь вытирай ему животик поосторожней и старайся не задевать пупочек, когда будешь менять ему подгузник.

— Мама, мама, у него какашки слишком густые!

— Ничего страшного. Шарлотта, перестань волноваться из-за всякой мелочи!

— Мама, мама! Мама! Я забыла, как его купать!

— Шарлотта, Христа ради, это же просто! Возьми его и выкупай. Не бойся, у него не отвалится голова! Дай мне спокойно посмотреть новости, всего пять минут, это все, что мне нужно!

И так далее и тому подобное.

Поверить не могу, глядя, как же Шарлотта изменилась. Раньше она была такой чертовски независимой, а теперь ходит за мной хвостом. Хотя, если честно, мне это даже нравится. Нравится подсказывать ей, нравится, что она меня слушает. Она ловит каждое мое слово и постоянно просит рассказать о том, как она себя вела и что делала, когда сама была еще младенцем. Мы никогда еще столько не болтали друг с другом. Когда малыш впервые заболел, на Шарлотту было страшно смотреть. Она казалась такой беспомощной. Уилл подцепил желтуху. Я сказала ей, что это часто бывает у детей и что с ее сыном ничего не случится, но она все ныла и ныла — боялась, что он превратится в банан. Я уже начала подумывать, что у нее что-то не то с психикой. Но Шарлотта все же выкарабкалась из депрессии, и уже через два дня мы весело шутили по поводу ее изрядно увеличившейся груди. «Гляди, мама, — сказала она, прижав к своей внушительной груди один из старых бюстгальтеров, — такое впечатление, что его сшили для маленькой феи». Ну и смеялись мы в тот вечер! Честно говоря, она неплохо справляется. Конечно, мы будем еще ругаться — хотя бы по привычке, но мне кажется, будто теперь, когда Шарлотта родила ребенка, судьба подарила мне еще один шанс стать хорошей матерью.

Все вокруг считают, что я вполне справляюсь, но это не так.

У женщин много секретов. Теперь я понимаю почему. После родов кажется, будто все тело вывернули наизнанку, повесили сушиться на солнышке и забыли его там на неделю. Если бы остальные узнали, каково это — рожать, думаю, ни одна женщина не решилась бы забеременеть. Уж я-то точно не стану рожать по второму разу, ни за что, нет, Уиллу придется привыкнуть к тому, что у него не будет ни братика, ни сестренки. Боже мой, я уж и не говорю про сами-знаете-что — там дело обстоит еще хуже. Я до сих пор чувствую этот жуткий шов. Врач сказал, он со временем рассосется, но я не уверена. В ванне я иногда прикасаюсь к себе и чувствую, что это тело больше мне не принадлежит.

Грудь явно не моя. Теперь она превратилась в два мягких, мясистых мешочка с молоком. Если Уилл не хочет есть, у меня страшно печет в груди, приходится идти в ванную и сцеживать молоко в раковину, как будто я дойная корова. Молоко брызжет тонкой струйкой, это так странно.

И ребенок тоже очень странный. У него такие трогательные, вечно согнутые ножки и большой животик, и он часто не сводит с меня глаз, смотрит так пристально, будто читает мои мысли. Искренне надеюсь, что это не так. Писюлька у него ужасно смешная и похожа на носик чайника. Когда вытираешь его после того, как он покакал, как-то не верится, что однажды эта крошечная штучка превратится в настоящий большой член с выпуклыми венами и курчавыми волосами вокруг. Мама говорит, что он — просто ангел по сравнению со мной, просыпается всего раза два за ночь и тут же снова засыпает, когда его покормят, но мне страшно тяжело просыпаться посреди ночи и бежать к нему. Как людям удается подолгу не спать? Иногда я лежу без сна в темноте, все жду, когда он начнет плакать, и вот мне начинает казаться, что он просто читает мои мысли и потому просыпается.

Однажды — я об этом никому не рассказывала — он громко плакал в своей кроватке, а было полчетвертого утра. У него пучило животик, но я этого не знала. Мне тогда казалось, он нарочно кричит, чтобы меня позлить. Я взяла его на руки, а он продолжал вопить как резаный, и я сама задрожала от неудержимого желания встряхнуть его хорошенько. «Встряхнуть как следует, чтобы замолчал», — подумала я. И вдруг вспомнила папин совет. Но когда я положила его назад в кроватку, он сам громко отрыгнул и тут же перестал плакать. Все же я спустилась на кухню и налила себе чаю.

Он — чудесный малыш. Я зову его Уилл, мама — Уильям, для бабули он Билл, а иногда вдруг какой-то «Бонни Брид». Папа называет его «маленький гений». Теперь я легко могу поменять подгузник. Я пою ему песни группы «Оазис». Он набирает в весе, а сегодня, кажется, впервые улыбнулся. По крайней мере, так сказала мама.

Но я все равно не настоящая мать. Даю ему грудь, смотрю на его хрупкую головку и думаю: «А ведь я еще не люблю тебя». Нет, я ни за что не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, если надо, голыми руками задушу огромного тигра. И все-таки внутри меня есть пустота, в которой, я подозреваю, должно обитать нечто большее, чем то, что я к тебе испытываю. Ведь ребенок должен не просто нравиться, верно?

Что же я наделала?

В доме полно открыток, а входная дверь просто не закрывается — к нам постоянно приходят разные люди и приносят подарки для малыша. Мистер Фэрброзер прислал книгу с колыбельными всех стран света, сестра Дебби принесла полную сумку детских вещей, от трех до шести месяцев — ее детям они больше не нужны. Все мамины подруги из клуба для тех, кому за семьдесят, подарили что-нибудь Уильяму — вязаные кофточки, плюшевых мишек, все в таком духе. Миссис Катехи из «Спара» вручила нам альбом «Первый год жизни вашего малыша»; Полин пришла с сумкой подарков от персонала и детей, кое-кто из родителей присоединился. Конечно, большинство подаренных вещей — не новые, но Уильям не станет жаловаться, верно?

Шарлотта даже поинтересовалась, почему это все так добры к нам.

— Я не знаю и половины этих людей. С чего они покупают мне подарки?

Я как раз писала благодарственные письма, но тут отложила ручку и посмотрела на дочь.

— А знаешь, как это ни странно, я в твоем возрасте тоже удивлялась этому, но теперь я все отлично понимаю. Видишь ли, ребенок — это чистый холст, он еще не успел наделать всяких глупостей. Люди хотят прикоснуться к этой чистоте и отпраздновать его рождение, пока он еще не подрос. Новая, без единого пятнышка жизнь очаровывает всех и притягивает к себе. Она дает надежду на то, что, быть может, ребенок не повторит наших ошибок и проживет свою жизнь так, как надо.

Шарлотта хихикнула:

— Да ладно, мама, детей любят просто потому, что они хорошенькие.

Голенький Уильям лежал на коврике для пеленания, пихался пухлыми ножками. Вдруг фыркнул, а потом чихнул.

— Может, и так. Я просто высказала свое мнение. И вообще давай-ка надевай скорее подгузник, пока он не описался. Кстати, как я выяснила, мальчики писаются дольше.

— Да уж, он как фонтан. — Шарлотта встала на колени (здорово она с ним управляется) и стала надевать на него подгузник. — Ну ладно, я понимаю, почему все так добры к нему — кому бы такой малыш не понравился? Но я думала, что некоторые из тех, кто принес или прислал подарки, будут смотреть на меня косо: мол, не замужем и уже с ребенком. По крайней мере, те, что постарше.

— Девочка моя, да на свете нет, наверное, такой женщины, которая бы не подумала: «Мало ли что бывает на свете. На все воля Господа». Особенно из тех, кто постарше. Когда они были молодыми, не забеременеть было не так-то просто.

Шарлотта застегнула последнюю кнопку на костюмчике Уильяма.

— Мама, ты только представь: Айви Седдон… и Мод Экерсли… лежат на спине на траве…

— Дамочка, прекратите немедленно, и что у вас только на уме! Сегодня мне еще предстоит везти их обеих в больницу. Наверно, эти гормоны ударили тебе в голову. Господи, ну и картинка!

— Но они ведь тоже когда-то были молодыми. Наверное, за ними тоже ухаживали мальчики и…

Я сунула последнюю открытку в конверт.

— Сомневаюсь. Секс был придуман в шестидесятые годы, ты не знала? А до этого все вели себя прилично.

— Да ну? Правда, что ли?

— А ты как думаешь?

Когда мама спросила, что я хочу на день рождения, я ответила: «Спать». Так оно и было. Больше всего на свете мне хотелось хоть на пару часов спокойно отключиться. Не нужны мне ни подарки, ни сам праздник. Я думала, она в негодовании закатит глаза и предложит мне в подарок золотой медальон. Но она сказала:

— Тогда сцеди молоко.

Утром в день моего восемнадцатилетия, когда я спала, прилетели феи и унесли Уилла. Я продрыхла до обеда, проснулась, перевернулась на другой бок и снова заснула. Тут мне приснился странный сон. Я была в лондонском метро, а рядом — гном с черной бородой. Он смотрел на меня и облизывался. Я хотела отойти от него подальше, но в вагоне было слишком много народу, мне не удавалось протиснуться сквозь толпу. А потом он протянул ко мне руку и принялся сжимать мою грудь. Сильнее и сильнее. Мне стало дико больно. Я проснулась.

Оказалось, я лежу в луже собственного молока. Оно протекло через бюстгальтер, через футболку, намочило простыню. Грудь была просто каменной. Было такое чувство, будто она не сплющится, даже если я лягу на нее.

— Черт. — Я встала с кровати. Вышла на лестницу, моргнула, привыкая к свету, спустилась вниз. Надо как можно скорее дать ребенку грудь, чтобы не взорваться.

— Мам! — закричала я. — Где Уилл? Мне нужно его покормить. У меня грудь как камень! Я вся в молоке!

Я открыла дверь в гостиную и сквозь остатки сна увидела Дэниела, Джулию, Аню, маму, Айви и Мод, кажется, маминого босса, Дебби, пану, плакат, воздушные шарики, сосиски на тарелке.

— С днем рождения, — пробормотал Дэниел.

Я бросилась к себе, заперла дверь. Не прошло и десяти секунд, как постучал Дэниел.

— Шарлотта, открой. Прости меня, то есть нас, пусти меня.

— Уходи! — закричала я. — Позови маму!

Мама пришла, неся на руках Уилла.

— Держи. — Она передала его мне, и малыш тут же стал искать грудь. — Сейчас придешь в себя. — Уилл принялся жадно сосать. — Вот как он скучал по своей мамочке! Правда, крошка? Вообще-то он все утро вел себя просто прекрасно, — быстро добавила она. — Ну что, теперь легче? Прости меня, я правда…

— Что — правда?! Только представь, каково это: оказаться в мокрой насквозь футболке перед толпой народа. Причем без макияжа, лохматой, неумытой! Как бы тебе такое понравилось? Господи, мама, как ты могла так меня подставить?

— Мы хотели сделать тебе сюрприз.

— И сделали! Хватит улыбаться. Тут нет ничего смешного. Боже всемогущий! Ну почему ты не поднялась и не предупредила? Я чуть не умерла от стыда! До конца жизни не выйду из своей комнаты. Может, в итоге у меня разовьется агорафобия, и это ты будешь виновата!

Мама похлопала меня по коленке.

— Да ладно тебе. Все через пять минут забудут. И я поднималась к тебе каждые пятнадцать минут. Хотела предупредить, что пришел Дэниел, чтобы ты успела накрасить губы. Но последний раз, когда я заглядывала, ты спала, как ребенок. Мне было жалко тебя будить. А потом Мод спросила, как готовить говядину, и я не успела к тебе подняться. И вообще мы тебя даже разглядеть не успели. Слушай, ну хватит, никто даже внимания не обратил. Честно.

— Зато я обратила.

— Шарлотта, я так старалась, чтобы сделать тебе приятное. Ну, не сердись на меня. — Я вдруг заметила, что у мамы измотанный вид. — Я тоже устаю. Думаешь, легко было все утро и присматривать за ребенком, и готовить праздничный обед? Но мне так хотелось, чтобы все прошло хорошо. Ведь тебе исполняется восемнадцать. Это особенный день. Ладно, верну подарок в магазин. Ты его не заслуживаешь.

— А что за подарок?

— Спустишься вниз — сама увидишь.

Уилл положил ладошку на мою грудь, растопырил пальчики. Я поднесла к ней руку, он ухватил меня за большой палец. Волосы у него были по-прежнему черные и густые, хотя Мод говорила, что они должны выпасть.

— Ах ты обезьянка, — сказала я ему. — Тебе-то наплевать, как я выгляжу. Тебя это не волнует. А, ладно. Спущусь.

— Тут не из-за чего расстраиваться! Честное слово! Люди просто пришли поздравить тебя с днем рождения. Хватит вредничать.

Она забрала у меня отбивающегося Уилла. А я принялась искать чистую одежду.

— Я не виновата, что так срываюсь. Ты же знаешь, это гормоны.

— Ну нет. Хватит уже. Нельзя же теперь до конца жизни все валить на гормоны. Так, я принесла тебе зубную щетку и поставила в бабушкиной комнате кувшин с водой и тазик, чтобы ты могла привести себя в порядок, не спускаясь вниз и не проходя мимо гостиной.

— Я распоследняя дуреха, да?

— Временами.

— Ну почему мы не можем сделать ванную и на втором этаже тоже, как у всех нормальных людей?

— Как только выиграем в лотерею, так сразу все и будет. Хватит болтать.

Пожалуй, лучший подарок мне все-таки сделал Дэниел, хотя и мама тоже умудрилась меня удивить.

Она вкатила его в комнату на тележке.

— Мы решили, что хватит дарить тебе все для ребенка. Пора подарить и что-нибудь лично для тебя.

— Чтобы тебе легче было учиться, — робко добавил папа.

— Штука хорошая, — сказал Дэниел, протягивая мне ножницы, чтобы разрезать упаковку. — Хотя когда-нибудь, конечно, ты захочешь его апгрейдить.

Так, еще не раскрыв коробку, я узнала, что это компьютер.

— Господи, как же вы…

— Папа дал денег, и бабушка тоже. Мы не хотим, чтобы ты забрасывала учебу.

Я потрясенно разглядывала коробки.

— Но вы же уже подарили мне переносное сиденье для ребенка. Я этого не заслуживаю.

— Заслуживаешь, — хором ответили папа с Дэниелом.

— Не заслуживаешь, — сказала мама.

— Но куда я его поставлю? — Я представила компьютер в своей комнате: крошечный письменный стол и свободного места меньше двух квадратных метров.

— Можно убрать из угла сервант. Потом решим, — сказала мама и вышла. Вернулась с мешком для мусора. — Помогите мне убрать сюда пенопласт, а то я его еще год буду из всех углов выскребать.

— Люди, а когда мы будем есть торт? — спросил отец.

— Так значит, я могу теперь вернуться? Стив натянул джинсы и застегнул их на своей тонкой талии.

— Куда вернуться? Ты не видел мои колготки?

— Вот же они, на торшере. — Он кинул их мне. — Вернуться в лоно семьи.

Я запустила руки в колготки, чтобы вывернуть их.

— Да ладно тебе. Ты, кажется, не в Австралии живешь. Нравится мне это или нет, ты и так член нашей семьи — ты папа Шарлотты и сейчас ты ей нужен как никогда.

— Я тут вот что подумал. — Он присел на край кровати. — Мы ведь можем все начать заново, правда? Нет, не бойся, я не стану переезжать к вам, но мы ведь могли бы иногда встречаться в каком-нибудь пабе. Так, выпить, поболтать….

Я наконец нашла свои туфли, надела их и посмотрела на него.

— Нет, Стив, у нас ничего не выйдет. Это слишком трудно.

— Трудно? Со мной? Да я самый простои парень из всех, что у тебя были. Со мной не может быть трудно, верно? Ну же, признай это.

Я вздохнула:

— Я не это имела в виду. Ответ отрицательный.

— У-у, какая! А я приготовил тебе такой классный подарок на Рождество.

— Подкуп здесь не поможет. Мы уже тринадцать лет не дарим друг другу подарков на Рождество. Я не хочу начинать все сначала. — Я взяла его грязную расческу и попыталась пригладить себе волосы, не касаясь зубчиков. — Давай остановимся, пока не поздно. Заходи к нам, если хочешь, но не надо больше этих глупостей.

Он приблизил свое лицо к моему и улыбнулся:

— А по-моему, нам обоим это понравилось, разве нет?

Сначала мы решили пойти в «Бишоп-Хаус», который располагался на краю городка. Было жутко холодно, небо было похоже на кальку, колеса детской коляски скользили по асфальту. Начинало смеркаться, хотя вечер еще не наступил. Раньше «Бишоп-Хаус» был для меня всего лишь большим викторианским особняком, спрятавшимся за высокими каштанами, мимо которого проезжаешь на автобусе по пути в Болтон, но теперь он превратился в дом, куда может переехать моя бабушка.

— Видишь ли, Шарлотта, — сказала мама за завтраком, — я не уверена, что смогу обеспечить ей должный уход. Она сейчас в ужасном состоянии и уже никогда не поправится. Так говорят врачи. За ней должны теперь следить медсестры двадцать четыре часа в сутки.

Я уставилась в окно и задумалась. Мимо проехал автобус, я вспомнила, как мы с бабушкой ездили в Уиган — мы всегда сидели на втором этаже, — вспомнила, как мы вместе выбирали наполнители к сэндвичам в супермаркете «Вулворт». Мне нравилось ходить с бабушкой по магазинам, потому что мы никогда не ругались, к тому же я могла купить то, что хочу. Бабушка с удовольствием болтала со мной, я тоже любила с ней разговаривать. Потом, когда я повзрослела, многое изменилось, и я в том числе. Когда я была маленькой, она усердно вырезала для меня красивые картинки из каталогов и помогала печь печенье в виде животных, а потом вдруг у меня не стало хватать на нее времени. Боже мой, ей ведь наверняка было обидно!

— Я могу помочь. Давай как-нибудь уговорим социальные службы установить у нас подъемник для инвалидов, о котором постоянно болтает Гора Герд. А еще есть специальные ванны для тех, кому трудно передвигаться. Я видела рекламу, когда смотрела «Обратный отсчет». Если мы будем ухаживать за ней вместе…

Мама покачала головой:

— У тебя и так забот хватает. Дай бог, чтобы ты не забывала по утрам мыть подмышки и не надевала свитер наизнанку. Ты просто не понимаешь, какой уход ей требуется, я и сама сначала не поняла. Ты представляешь себе бабушку такой, какой она была раньше. Но теперь это совершенно другой человек. — Мама говорила очень медленно и как будто заученно. Ясно было, что она долго перебирала все «за» и «против».

— Мама, мне кажется, будто она уже умерла. Это ужасно!

— Не надо думать об этом, Шарлотта. — Мама быстро помешала кофе, но спорить не стала.

В доме воцарилась мрачная тишина. Уилл серьезно смотрел на нас с коврика перед камином. Я попыталась проглотить кукурузные хлопья, но они застряли у меня в горле. Я-то думала, что теперь, когда бабушка уже перенесла инсульт, опасность миновала, ее выпишут из больницы, она снова вернется домой и все будет по-прежнему. Ведь мы на пороге двадцать первого века, ученые отправляют спутники к Юпитеру и Сатурну, так неужели наша медицина не может сделать так, чтобы она снова начала ходить и самостоятельно есть? Просто невероятно, что бабушка никогда не вернется домой.

— Мы найдем ей чудесный приют с молодыми санитарами, она сможет с ними пофлиртовать. Она всем там понравится. Она будет абсолютно счастлива, когда привыкнет к новому месту.

Именно об этом думала я, когда перед нами распахнулась дверь «Бишоп-Хаус» и нас обдало запахом мочи. Я заметила, что у мамы запачкался левый рукав — видимо, малыша стошнило по пути сюда. Но я поняла, что она сейчас так волнуется, что лучше не говорить ей об этом. Мы вкатили коляску с Уиллом в холл, а молоденькая девушка, впустившая нас в приют, побежала за смотрительницей.

— Ну и жара здесь, — сказала мама, снимая шарф. — Убери с Уильяма лишние одеяльца, не то бедняга просто сварится.

Я занялась малышом. Тут из общей гостиной, в которой, вероятно, стоял телевизор, вышел маленький старичок и неровной походкой направился к нам. Подойдя к маме, он сурово посмотрел на нее и резко сказал:

— Мне нужно в туалет!

Мама глянула на меня, подняв брови.

— Ладно, сейчас позову медсестру.

— Как вы не понимаете, мне нужно прямо сейчас! — Глаза у него были водянистые и отчаянные; меня начало подташнивать.

— Погоди-ка, мама. — Я положила Уилла в коляску и побежала по коридору, свернула за угол (в одной из комнатушек сидели четыре старушки и играли в карты), вернулась назад, поднялась по лестнице до площадки, но никого из обслуживающего персонала не было видно.

— Сестра! — закричала я.

— Сестра! — весело отозвалась со второго этажа седая старуха в голубом халате. Я побежала вниз, а она помахала мне рукой, перегнувшись через перила.

— Хоть бы колокольчик где-нибудь повесили или приделали звонок, — сердито сказала я, возвращаясь к коляске.

Однако ни мамы, ни старичка в холле не оказалось. Снова вытащив Уилла из коляски, я решила посидеть на лестнице и подождать их. Наконец появилась мама. Она хмуро посмотрела на меня.

— Какой кошмар! Бедный старик.

— Ты что, не проводила…

— Разумеется, я проводила, только сначала мы долго искали этот чертов туалет. Старик расстроился не на шутку. Тебе удалось найти медсестру?

— Нет. И тебе пришлось вытирать ему задницу? — Я не могла поверить. Меня переполняло чувство огромного уважения к ней.

— Нет, только письку, — Мама посмотрела на часы. — Чем она там занимается? Да не смотри ты на меня так, мне иногда приходится делать то же самое в школе, особенно с учениками начальных классов. А если бы это была наша бабушка? Ты ведь хотела бы, чтобы ей помогли?

Я тут же замолчала. Мы подождали еще минут пять, поглядывая на тусклые рождественские гирлянды под потолком. В конце концов к нам вернулась девушка, которая впустила сюда.

— Миссис Стрит приносит свои извинения, она задерживается. — Девушка понизила голос. — Утром скончался один из наших пациентов. Миссис Стрит как раз разговаривает с его дочерью. Но ничего, к тому времени, как она освободится, я успею показать вам наш приют.

Мы пошли вслед за девушкой, которой явно не мешало бы помыть голову. Здесь повсюду царил дух уныния. Двери открывались, как окошки старинного, выцветшего рождественского календаря: сгорбленная старушка сидит на стуле и в полном одиночестве смотрит передачу по каналу для детей; три старухи спят, где пришлось, уронив свои палки на пол; лысый горбатый старичок неотрывно смотрит в окно на сгущающиеся сумерки. Мебель дешевая и уродливая, на полу — жесткие ковровые покрытия, часто в пятнах. В одной из комнат, мимо которых мы проходили, лежала старушка и громко кричала:

— Помогите! Помогите!

— Может, надо зайти к ней? — спросила мама.

Девушка улыбнулась:

— Нет, с ней все в порядке. Это миссис Уоллис. Она все время так кричит. Зайдешь к ней спросить, в чем дело, а она: «А я разве кричала?» Честное слово, с ней все в порядке. — Она закрыла дверь в комнату миссис Уоллис, не обращая никакого внимания на крики. — Здесь им очень хорошо, их кормят, у них свои комнаты, и всегда есть компания. Мы играем в бинго и устраиваем концерты. А на следующей неделе приедут детки из воскресной школы, будут петь в столовой рождественские гимны. Здесь просто чудесно.

Я с удивлением посмотрела на нее, ожидая увидеть насмешку в ее взгляде, но она явно говорила всерьез. Я крепко прижала к себе Уилла, он уткнулся мне в плечо и захныкал.

К тому времени, как нам удалось выбраться наружу, мы обе тряслись от ужаса. В безопасности и свете фонарей мама пришла в себя. Из ее рта вырывались облака пара.

— Мы не повезем ее сюда!

— Слава богу, мама. Здесь отвратительно. Страшно даже представить, что она могла бы жить в таком…

— Верно. А все-таки, я думаю, персонал здесь делает все возможное. Как печально… — Она покачала головой. — А ты здорово села на стульчак! — И мама захихикала.

— Я-то откуда знала, что это стульчак? Я думала, обычный стул. Я очень устала, попробуй-ка, повози эту коляску минут сорок! Я думала, у меня ноги отвалятся.

— Да уж. Если бы в ней еще не спал наш малыш… Эй, не обижайся!

— Ладно, ладно. — Я тоже засмеялась, наверное, нервы сдали. — Мы ведь не повезем сюда бабушку, правда?

— Конечно нет.

— Вот и хорошо. С Рождеством!

— И тебя с Рождеством, дочка. Кстати, ты знаешь, что малыша вырвало прямо тебе на плечо?

Глаза Уилла блестели в глубине коляски.

— Ах ты безобразник! — сказала я ему.

В конце концов я раз и навсегда решила — или по крайней мере так мне тогда казалось, — что бы ни случилось, не стану определять свою мать в приют. Но потом Лео сказал: «А ты была в „Мэйфилде“?» Оказалось, его отец провел там две недели на отдыхе и им обоим там страшно понравилось. «Настоящий отель, причем звезды четыре, не меньше, — сообщил он мне, когда мы сидели в баре „Восьмиугольник“, только что посмотрев пьесу „Визит инспектора“. — Все на высоком уровне, очень светло и хорошо, никакого уныния, хотя многие пациенты прикованы к постели. Конечно, он подальше, чем ты рассчитывала, но ведь у тебя есть машина, дотуда и езды-то минут пятнадцать, не больше.

Я бы на твоем месте обязательно проверил этот приют. Если хочешь, я могу съездить с тобой».

Я последовала его совету, только поехала не с ним, а с Шарлоттой, все-таки это дело семейное.

Приют «Мэйфилд» располагался в современном здании из рыжего кирпича. Напротив оказался супермаркет. В приюте было светло и чисто. До нас донесся легкий запах псины и полироли. «Цветите там, где вы растете» — было написано на гобелене над входной дверью.

— Ой, мама, гляди! — Шарлотта указала на двухметровую клетку с волнистыми попугайчиками, которые быстро скакали с жердочки на жердочку, потому что на клетке вальяжно развалилась большая кошка черепахового окраса и била лапой по прутьям.

— Вообще-то они — лучшие друзья, — сказала смотрительница, опрятная женщина в темно-синем костюме, встретившая нас у входа. — Просто попугайчики любят над ней поиздеваться, но поскольку ее отлично кормят и она чересчур обленилась, то вряд ли станет их обижать, даже если бы и смогла. Правда, мадам? — Кошка повела ухом, но не двинулась с места. — А вот и Берти. — Большой светлый лабрадор подошел к коляске и положил голову на одеяльце Уильяма. — Берти всем нравится. — Смотрительница похлопала пса по спине. — Я уже устала умолять наших гостей, чтобы они не перекармливали его.

Шарлотта погладила Берти, и пес завилял хвостом, да так сильно, что он едва не отвалился.

— Бабушке он обязательно понравится, — тихо сказала мне дочь.

То ли стены здесь были покрашены в более яркие цвета, то ли окна больше, а может, мы просто пришли сюда утром, а не вечером, — как бы то ни было, здесь все было совсем не так, как в «Бишоп-Хаус». Конечно, и тут было много тяжело больных стариков и старушек, но жизнь в этом месте била ключом.

У телевизора старички спорили до крика на тему, до какого возраста можно рожать.

— Нам всем нравится мистер Килрой, да? — сказала смотрительница. — Ну, что у нас сегодня? «Я родила в шестьдесят?» Господи помилуй! Как тебе это, Энид?

— Да она просто сумасшедшая, — возмутилась старушка в розовой кофте. — Родив своего последнего ребеночка, я сказала: «Все! Баста!», а ведь мне было всего двадцать шесть. А сейчас мне бы за собой как-нибудь присмотреть, не то что за ребеночком.

Однако Уильям им ужасно понравился. Энид очень хотелось посадить его к себе на колени.

— Смотри, собачка! Видишь, какая у нас чудесная собачка? Это моя красавица!

Берти подошел к каждому, кто протянул к нему руку, а потом выбежал в холл.

— Отправился поздороваться с другими, — сказала смотрительница. — Он всеобщий любимец. Ну, что вам еще показать?

Мама пожала смотрительнице руку:

— Думаю, мы увидели все, что нас интересовало, правда, Шарлотта? Спасибо за то, что уделили нам время, мы вам очень благодарны. А у вас точно есть еще место?

— Пока да. — Она осторожно прикоснулась к маминой руке. — Знаете, такие решения нелегко принимать, но очень часто оказывается, что так лучше. Подумайте хорошенько и приезжайте ко мне.

Мимо нас стремглав пронесся Берти, за ним гналась какая-то женщина с ходильной рамой.

— Золотце мое, вернись! — кричала она. — Этот чертов пес схватил мою газету, — пожаловалась она, проходя мимо смотрительницы.

— Ничего, Айрин, зато ноги размяла, верно?

Смотрительница открыла нам дверь, мы вышли, но долго еще стояли на крыльце, рассеянно глядя на супермаркет напротив.

— Ну, как тебе? — спросила наконец Шарлотта.

— Мне… кажется, что ей будет здесь неплохо, — сказала я. Мы медленно пошли по дорожке к шоссе, туда, где была припаркована моя машина. — Надеюсь, бабушка согласится.

Уилл первый раз пошел. И тут же упал. Ударился головой о мраморную плиту камина. Сначала мне показалось, что он умер. Меня накрыла волна ужаса. Тогда я и поняла, что люблю его. Просто любовь подкралась незаметно.

Мама вернулась с работы. Рассказала, что мистер Фэрброзер женится. Ну и новости! Вроде какая-то состоятельная женщина под пятьдесят, он познакомился с ней в Италии, похожа на Марию Каллас, хотя на самом деле родом из Олдхэма. Как мама переживет этот страшный удар? Судя по всему, никак. То есть не особо она и переживает. Может, они и правда были просто друзьями. Миссис Фэрброзер выводит маму в свет — научила играть в бридж, приглашает на дегустации вин, отдает ей старые вещи от Жака Верта и дома моды «Aquascutum». Мама все принимает с благодарностью. Они ходят в кино все втроем. Думаю, дальше этого дело не заходит.

Стараясь не шуметь, я открываю заднюю дверь. В университете нам неожиданно дали неделю на самостоятельную подготовку, но я не успела сказать маме. Она меня не ждет. Еще снаружи я услышала голоса.

Дверь туалета нараспашку, мама сидит на унитазе и надувает воздушный шарик. Уилл вылетает на кухню с воплем:

— Мамочка-а-а!

— В этом доме никакой личной жизни! — жалуется мама, и ее голос отражается от кафеля.

Я кладу сумки на холодильник и ложусь на пол. Мой малыш принимается по мне ползать, довольно хихикая. Как приятно возвращаться домой. Но только потому, что я здесь не живу. Может быть, меня назовут плохой матерью, потому что я не все время рядом с ребенком. Но я делаю, что могу. Нельзя требовать невозможного.

Ноябрь. Пятница. Вечером я, как обычно, звоню домой.

— Бабушке трубку дать? — спрашивает мама. — Она сегодня была на похоронах, и я завела ее к нам выпить чаю.

— Давай.

Шорох, какая-то возня, слышно, как кто-то сказал: «Чтоб тебя черти задрали!», потом тяжелое дыхание.

— Алло? Алло?

— Там никого нет, — говорит бабушка маме.

— Да есть. Подожди ты хоть секундочку, ради всего святого! — прикрикивает на нее мама.

— БАБУШКА, ПРИВЕТ!

— Тут у нас темно. А у тебя как?

— ДА. Я ЕЩЕ ТОЛЬКО В ЙОРКЕ.

— У «Клуба рабочих» будут жечь костер. А ты сегодня костер разведешь?

— МЫ ЗАПАСЛИСЬ ФЕЙЕРВЕРКАМИ.

— Да?

— БАБУШКА?

— Проповедь сегодня была — заслушаешься.

— БАБУШКА!

— Что?

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

— Я тебя тоже. Ой, Карен, я вся запуталась в этом проводе.

Колостомия — операция, производящаяся после удаления прямой кишки, когда формируется специальное отверстие (колостома), через которое из организма выводятся каловые массы.

Блэкпул считается вторым крупнейшим центром развлечений Великобритании после Лондона и славится своей иллюминацией. Признано, что она даже лучше, чем в столице.

В оригинале EMERGENCY EXIT и VIRGIN EXIT. Некоторые буквы стираются целиком, некоторые — частично.

«When The Saints Go Marchin’ In» — спиричуэлс, джазовый стандарт, хит Луи Армстронга.

Приблизительно 175 см.

Марш морских пехотинцев, автор — американский композитор Джон Филипп Суза.

Комедийный телесериал.

Слоган передачи («Super. Smashing. Great»).

Беатрис Поттер — известная английская писательница и художница, классик детской литературы.

Джим Боуэн — ведущий упомянутой передачи «В яблочко» («Bullseye»), игрового телешоу.

Имеется в виду знаменитый фильм Франко Дзеффирелли (1977) со звездным англо-итальянским актерским составом, где Иисуса играл Роберт Пауэлл.

Спортивная передача по Би-би-си.

Популярный детективный сериал, экранизация рассказов Колина Декстера (в России был показан в начале 1990-х гг.).

«Дуэль университетов» — популярная телевикторина (ведущий — Джереми Паксман), состязание между командами студентов двух университетов или колледжей.

Ток-шоу по проблемам семьи и брака.

Капитан Оутс — участник экспедиции Роберта Скотта, британского исследователя Антарктики (1912 год, Южный полюс). На обратном пути, когда экспедиция испытывала трудности, Оутс, чтобы не обременять товарищей, сделал вид, что хочет ненадолго выйти из палатки, и ушел замерзать.

Электронная игрушка, разновидность тамагочи.

Слово «labour» обозначает и «партия лейбористов», и «роды».

Музыкальная комедия (1939 год, позже были сделаны два римейка) о школьном учителе, женившемся на молоденькой, хорошенькой коллеге — предмете поклонения учеников. Главную роль сыграл Роберт Донат, ставший после этого фильма даже более популярным, чем Лоуренс Оливье.

Роман Джейн Остин.

Кен Додд — знаменитый британский комик с весьма своеобразной внешностью: в экранизации «Алисы в Стране Чудес» сыграл мистера Крыса.

Рой «Чабби» Браун — актер-комик, специализирующийся на генитальном юморе.

Линда Лусарди — фотомодель, в основном эротического плана, позже актриса и телеведущая.

Цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт 5, сцена 3); полностью звучит как: «Жизнь — это сбивчивый рассказ безумца: лишь шум и ярость — и ни капли смысла».

Доктор Кто — персонаж английского телесериала, супермен, путешественник во времени.

Риталин — психотропный препарат, по воздействию сходный с кокаином и амфетамином. Применяется строго по рецепту врача при расстройствах внимания и упадке жизненных сил.

Образ из «Поэмы о старом моряке» С. Т. Кольриджа. Матрос, убивший альбатроса — птицу, которая сопровождает суда в южных морях и служит хорошим предзнаменованием, — был покаран тем, что выжил в кораблекрушении, в которое был повинен, и обречен вечно бродить по миру с мертвым альбатросом на шее.

Джон Ноукс — телезвезда, ведущий одной из самых известных детских программ.

Баллада американского дуэта «Саймон и Гарфанкел»; исполнялась оркестром Поля Мориа.

Весной 1981 года в лондонском районе Брикстон были серьезные волнения на расовой почве.

Дел Бой (Дерек Эдуард Троттер) — главный герой британского комедийного телесериала «Только дураки и лошади»; родился в Пекхэме.

Ламбет-уок — уличный танец, родившийся в этом районе Лондона (населенном в основном кокни), вдохновленный одноименной песней Ноэля Гая из мюзикла 1937 года «Я и моя девчонка».

Лайм-Риджис — место проживания писателя Джона Фаулза и место действия его романа «Любовница французского лейтенанта»; этот приморский курорт — настоящая Мекка британских палеонтологов, что объясняет последующие слова Шарлотты.

Роман классика английской литературы Томаса Гарди (1840–1928) рассказывает о печальной судьбе девушки, наделенной красотой и тонко чувствующей душой. Проклятие, лежащее на Тэсс, обрекает ее расплачиваться за преступления некогда могущественных предков. Скорее всего, Шарлотта читала этот роман, и его сюжет показался ей забавно ассоциативным с ее собственной историей, что и объясняет ее реакцию на подарок.

Мириам Стоппард — ведущий специалист по беременности и уходу за детьми. Ее книга «Мы ждем ребенка» — самое современное пособие для молодой матери, написанное простым и доступным языком.

«Uncle Joe’s Mintballs» дословно можно перевести, как «Мятные яйца дяди Джо». Это и смешит Шарлотту.

Coper — существительное от глагола to соре — «справляться» (с трудностями и т. п.) (англ.).

Профессор Роберт Уинстон, известный британский специалист-репродуктолог, в частности выступивший с сенсационным заявлением, что мужская беременность возможна.

Знаменитая манекенщица, которая ввела в моду мини-юбку.

Пуансеттия — тропический цветок семейства молочайных. Из-за того, что он зацветает обычно в канун Рождества, его называют еще рождественской (или Вифлеемской) звездой.

Кейт Эди — ведущая корреспондентка Би-би-си, специализируется на военной тематике.