В конце ноября 2006 года состоялось торжественное открытие «Ателье Нины Нестеровой». Темнело рано, и в небе уже светилась новая неоновая вывеска со стилизованным женским силуэтом и красивым вензелем «Н. Н.» Внутри кипела лихорадка последних приготовлений. Охрана впустила в парадные двери высокого худого молодого человека с копной рыжих волос, но в тамбуре ему пришлось еще раз позвонить.

— Юля, открой, пожалуйста! — раздался знакомый женский голос за дверью.

Замок тяжелой двери щелкнул, она медленно, словно нехотя, отворилась.

В открывшемся дверном проеме стояла самая красивая девушка на свете. Его девушка. Он понял это сразу, в первую же секунду, но выговорить ничего не смог. Просто стоял и смотрел на нее. Просто стоял и смотрел.

— Вы к кому? — спросила она странным глуховатым голосом. — Вы кто?

— Я? Я Даня.

Вот и все, что он смог сказать.

Даня Ямпольский родился в 1982 году. Его родители были врачами: отец — хирургом, мать — анестезиологом. Они очень много работали, но весной 1986 года взяли накопившиеся отгулы, чтобы на майские праздники махнуть на машине в Киев, к родителям Анечки, жены Якова Ямпольского. Хотели взять с собой четырехлетнего Даню, своего обожаемого сына, но как раз накануне поездки он простудился и затемпературил. Это, как потом выяснилось, его и спасло. Пришлось оставить его дома в Москве, на попечении дедушки и бабушки с отцовской стороны.

В Киеве Яков и Аня, как и вся страна, прослушали 28 апреля невнятное сообщение диктора о «перебоях» в работе Чернобыльской АЭС. Впрочем, весь город уже гудел слухами. Яков был прекрасным врачом, он все понял правильно и оценил верно. Он забрал Аниных стариков, и они все вместе двинулись на его «жигуленке» в Москву. Чернобыль настиг их весьма своеобразно. Какой-то бедолага-шофер, гнавший груз к месту аварии, заснул за рулем своего «БелАЗа» и вылетел на встречную полосу. При лобовом столкновении в «Жигулях» никто не выжил. Похоронили детей и родителей в одной могиле. А маленький Даня остался сиротой.

Его вырастили московские дедушка и бабушка. Киевских ему так и не суждено было увидеть: они приезжали в Москву только раз, на свадьбу дочери, но это было до его рождения.

С московскими дедушкой и бабушкой Дане повезло. Его дед был известным на всю страну адвокатом и правозащитником, решительным противником смертной казни. Когда судили несчастного шофера, убийцу его сына, Мирон Яковлевич Ямпольский выступил на общественных началах с ходатайством, чтобы его не наказывали. Пламенная речь Мирона Яковлевича возымела действие: отпустить шофера на все четыре стороны суд не мог, но ему дали «ниже низшего предела».

Человеком Мирон Яковлевич был легендарным и пользовался уважением в самых разных кругах. В прокуратуре и в партийных органах его ненавидели, но не считаться с ним не могли. Громкую огласку получило, например, его выступление на процессе «витебского маньяка» Михасевича. Он бросил в лицо судьям и прокурорам, что рядом с Михасевичем на скамье подсудимых должны сидеть те четырнадцать следователей, стараниями которых по его убийствам были арестованы четырнадцать невиновных. Четырнадцать раз они заводили новое дело, не желая признавать, что речь идет о серийном убийце. Они фактически стали соучастниками следующих четырнадцати убийств. По сфабрикованным ими делам нескольких невиновных осудили. Одного из них расстреляли, другой умер, отбывая пожизненный срок, третий ослеп в тюрьме. Остальных еще держали в предварительном заключении и истязали на допросах, выбивая из них признание — «царицу доказательств».

Участь Михасевича Мирон Яковлевич смягчить не смог: все-таки Михасевич изнасиловал и задушил тридцать пять женщин. Его приговорили и расстреляли, хотя Мирон Яковлевич был убежден, что место Михасевича в психушке, а не в камере смертников. Но со следователями, допустившими такой брак в работе, пришлось «разбираться», и это, ясное дело, не прибавило Мирону Яковлевичу популярности в правоохранительных органах.

Зато подзащитные почитали его чуть ли не как святого. Он никому не отказывал в помощи, ему случалось выходить победителем в судебных схватках, защищая невиновных, или — что бывало чаще — добиваясь смягчения приговора виновным, но заслуживающим снисхождения. Его авторитет был непререкаем.

Однажды его квартиру «обнесли», как это называлось на уголовном жаргоне, проще говоря, обокрали. Это было дело рук пары заезжих воришек, позарившихся на богатую обстановку. Мирон Яковлевич обратился за помощью к одному из своих бывших подопечных, который вышел на волю и «завязал», но сохранил связи в уголовной среде. Незадачливых гастролеров обнаружили и заставили вернуть все до последней побрякушки. Мирону Яковлевичу еще пришлось за них заступаться: он согласился взять вещи обратно только при условии, что воровская сходка ничего им не сделает.

Его часто спрашивали, не противно ли ему защищать таких душегубов, как Михасевич, а он отвечал, что любой человек имеет право на защиту и, прежде чем ставить его к стенке, надо еще доказать, что он душегуб.

— Вы и Гитлера пошли бы защищать? — задавали ему «убийственный» вопрос.

— И Гитлера, — соглашался Мирон Яковлевич, но тут же, лукаво подмигивая, добавлял: — Для него это было бы худшим наказанием. Ему пришлось бы терпеть, что его защищает еврей.

Правда, в последние годы, когда появились фашистские молодежные группировки, Мирон Яковлевич часто выступал в суде защитником интересов потерпевших. «Фашисты» его почему-то не приглашали, а он не набивался.

Под стать ему была и его жена Софья Михайловна, врач-психиатр. Эта отважная маленькая женщина поистине творила чудеса. Ей неоднократно удавалось выводить из тяжелого кризиса суицидальных больных. Она не раз рисковала жизнью, сталкиваясь с буйно помешанными, однажды бесстрашно вошла в квартиру, где тяжелый психопат угрожал топором своей жене и детям, и сумела его «уболтать», чтобы он всех отпустил. Она лечила по Фрейду и Юнгу в те времена, когда сами имена великих ученых были под запретом. Она открыто выступала против «карательной психиатрии». Ее изредка приглашали в Институт Сербского, когда надо было установить объективный диагноз. Горе-специалистам, напрочь запутавшимся в противоречащих друг другу «заказных» экспертизах, это было не под силу.

Вот такие дедушка и бабушка вырастили оставшегося сиротой Даню Ямпольского. Он был прекрасно образован и воспитан, при всем своем страстном увлечении компьютерами не стал ни «ботаником», ни занудой, любил музыку, стихи, был центрфорвардом в молодежной футбольной сборной Москвы и играл так, что сам Лужков уговаривал его не уходить. Но он все-таки ушел: компьютеры были для него важнее. Под чутким руководством своего босса Никиты Скалона он записался в секцию карате и стал заниматься в ней регулярно. Никита хотел, чтобы «в случае чего» он умел дать отпор.

Даня вырос веселым и жизнерадостным парнем, смотрел на мир с энтузиазмом, был уверен в своих силах, и смысл слова «скучно» был ему неведом. У него никогда не было проблем с девушками, но до сих пор подружки, такие же веселые и беспечные, как он сам, приходили и уходили, не разбивая ему сердце и не раня свое. Попадались, конечно, и «золотоискательницы», но Даня не совершил ошибки своего друга и начальника Никиты, который женился на лягушке, лишь внешне похожей на царевну. Он был чуток на фальшь и отсеивал таких сразу. Беззаботный секс до поры до времени служил отдушиной, куда уходил избыток его жизненных сил и оптимизма.

Как только Даня, окончив институт, пошел работать на полную ставку, Софья Михайловна настояла, что он должен жить от них отдельно. Она была готова разменять большую адвокатскую квартиру на Сивцевом Вражке, но Даня заявил, что купит себе квартиру сам. Он зарабатывал в «РосИнтеле» пять тысяч долларов в месяц и получал дивиденды с имеющейся у него доли акций компании, а также хоть и небольшой, но все же процент с торговых операций. Увы, он опоздал к распределению квартир в купленном компанией доме в Кривоколенном переулке, но Никита Скалон сказал ему, что еще не вечер, мало ли что на свете бывает, и первая же освободившаяся в доме квартира будет принадлежать ему. А пока Даня взял ссуду в банке и купил себе квартиру в новом доме в Калошином переулке, недалеко от деда и бабушки. К несчастью, за год с небольшим до открытия «Ателье Нины Нестеровой» его дед умер от инфаркта.

После смерти деда Даня старался чаще бывать у бабушки, а она гнала его гулять, сокрушалась, что он слишком мало времени проводит на свежем воздухе, и со свойственным старости самоуничижением говорила: «Иди к своим подружкам. Охота тебе со мной, старухой, время тратить». Даня, смеясь, уверял, что она и есть его самая любимая подружка, возил ее на дачу «дышать свежим воздухом», по магазинам, где она почти ничего себе не покупала, а он готов был скупить ей все, что выставлено, или просто за город покататься на машине. Вот это последнее занятие любили они оба, и особенно осенью: просто катить по загородному шоссе, никуда не спеша, и любоваться красотами природы.

Даня с бабушкой ходил на выставки, на концерты, в книжные магазины, которые она предпочитала любым другим, и ревностно следил за ее здоровьем. При любых обстоятельствах он звонил ей каждый день утром и вечером, а она на его тревожный вопрос: «Как ты, ба?», со смехом отвечала: «Не дождешься».

У нее были свои друзья, подруги, она часто приглашала их к себе, но категорически настаивала, чтобы Даня не приходил. Ей казалось оскорбительным и неприличным заставлять молодого человека сидеть со стариками. Когда друзья спрашивали ее, как там Даня и почему его не видно, она с затаенной гордостью отвечала: «О, у него свидание».

Зато Даня обожал заскочить к ней со своими друзьями, прихватив по дороге «чего-нибудь вкусненького». Все знали и любили его бабушку. В ней не было ни капли старческой болтливости и суетливости. Как и покойный дед, мастер пения под гитару, она была очень артистична, но выступала в «разговорном жанре». За свою долгую жизнь она накопила множество историй и рассказывала их так, что у слушателей дух захватывало. В компании молодежи она запросто становилась «своей».

Так Даня Ямпольский дожил до двадцати четырех лет. Он не помнил родителей и не тосковал по ним. Он оплакивал деда, но понимал, что тот ушел из жизни легко, и за это надо благодарить бога. Он обожал бабушку, а она отличалась отменным здоровьем. У него была любимая работа, за которую хорошо платили, хотя он готов был делать ее бесплатно, своя квартира, отличная машина и много друзей. Жизнь казалась ему похожей на солнечный летний день, которому никогда не придет конец.

В этот вечер он принес Нине Нестеровой компьютерную программу включения световых эффектов для ее первого дефиле. Но когда ему открыла дверь самая красивая девушка на свете, его девушка, у него все вылетело из головы. Он стоял и смотрел на нее, даже не замечая, что у него от восхищения сам собой открылся рот.

— Юля, кто там? — послышался голос Нины, и она сама — маленькая, изящная, с головы до ног затянутая в черное, как все модельеры, — подошла к дверям.

— Тут какой-то парень, — отозвалась Юля, — только он какой-то стукнутый.

Нина мгновенно оценила обстановку.

— Юленька, по-моему, он тобой стукнутый. Это Даня Ямпольский. Здравствуй, Даня.

— Я… а, да. Здравствуй. — Они с Ниной давно уже договорились перейти на «ты». Смешно, она и старше-то его всего на четыре года.

— Даня, очнись. Юлька, брысь отсюда! Что ты мне с парнем сделала?

— Я? — Юля царственно повела плечами. — Ничего.

И она столь же царственно удалилась, а Даня, все с тем же выражением простодушного восторга на лице, двинулся за ней, как ребенок за дудочкой Гаммельнского крысолова.

— Алло! Земля вызывает Ямпольского! — окликнула его Нина, щелкая пальцами в воздухе.

Он не слышал, пришлось ухватить его за рукав.

— Что? А, да.

— Что «да»? Ты программу принес?

— Принес, — кивнул Даня, с трудом возвращаясь на землю.

— «Технический нокаут», так ты это называешь? — спросила Нина. — Загрузить-то сможешь?

Даня почувствовал, что задета его профессиональная гордость. Нина на это и рассчитывала.

— Конечно, смогу, — ответил он.

— Ну идем. Я тебя с ней потом познакомлю, — пообещала Нина. — Только помни, это тот случай, когда говорят: «Хороша Маша, да не наша».

Юля была внучкой фестиваля. Первый московский фестиваль молодежи и студентов ошеломил всю столицу, да и всю страну тоже. Казалось, границы рухнули. Без идеологии не обошлось, но было и подлинное братство, было ощущение свободы, веселья, беспечного, бесшабашного счастья. Все делали друг другу подарки, все готовы были поделиться последним. Габриель Гарсия Маркес с юмором вспоминал, как стоял в вагоне электрички с открытыми окнами и какая-то девушка бросила ему в окно свой велосипед. Неслыханно щедрый подарок — велосипеды в России в 1957 году были редки и дороги, — но она чуть не убила его этим велосипедом. А уж сколько девушек рассталось во время фестиваля со своей девичьей честью, невозможно было подсчитать даже приблизительно.

Но фестиваль мелькнул зарницей, пришло время пожинать плоды. Мать Юли родилась первого мая 1958 года. В тот год в апреле — мае в Москве появилось на свет немало детишек с темной кожей. Их называли детьми Международного фестиваля молодежи и студентов. Чувство самоотверженного братства и всеобщего праздника испарилось. Многие из этих детей оказывались в детских домах: их легкомысленные московские мамаши не желали взваливать на себя такую обузу. Так получилось и с Юлиной мамой. Отца она не знала, матери тоже. До восемнадцати лет она не знала иной жизни, кроме детдомовской. Эта жизнь никому не показалась бы раем, но для темнокожей девочки она обернулась адом кромешным.

Она обманула детдом на целый год: ей было всего семнадцать, когда ее взяли в «Лумумбу». Она не чаяла, что возьмут, но ее взяли. Правда, подоплеку своей удачи она поняла несколько позже. А пока у нее приняли документы, дали место в общежитии… Элла выбрала филологический факультет.

Она впервые оказалась не в огромной общей спальне, а в комнате на четырех человек. Иностранных студентов селили так, чтобы они могли общаться друг с другом только по-русски. Поэтому в соседках у Эллы оказались вьетнамка Суан Мин, кубинка Ампаро Муньес и немка из ГДР Карола Зигель. Им повезло: Элла помогала им готовить задания по русскому. Сама она на подготовительном отделении усиленно занималась английским: именно английский, а не французский оказался самым главным языком в мире.

У Эллы обнаружился настоящий талант к языкам. Через полгода она уже свободно болтала по-английски и читала книжки. Французский тоже не забывала: в университете была прекрасная библиотека, не то что у нее в детдоме. Здесь она прочла основные произведения своего любимого Мопассана: «Жизнь», «Милый друг», «Пьер и Жан»… И рассказы, великое множество рассказов. У нее появился еще один любимый писатель — Диккенс, певец заброшенных детей. Она жалела, что не узнала его раньше, но в детдомовской библиотеке почему-то был только один роман Диккенса, поздний и нехарактерный для него: «Большие ожидания». Здесь же она прочла все: «Домби и сын», «Давида Копперфильда», «Крошку Доррит», «Холодный дом» и, уж конечно, «Оливера Твиста». Ей не понравились только «Записки Пиквикского клуба», но тут все дело было в переводе. Много позднее, прочитав роман в подлиннике, Элла поняла, как была не права.

В институте Элла продолжала учиться как в школе: она все еще рыла свой подкоп. Но перед ней встала проблема дополнительного заработка. Прожить на стипендию было физически невозможно, а кругом столько соблазнов! Иностранные студенты привозили на продажу одежду, обувь, книги, магнитофонные кассеты и даже сами магнитофоны — не такие, как древняя «Яуза» у нее в детдоме, а небольшие, компактные, со встроенным радиоприемником. И приемники эти были с не зажатыми частотами, по ним можно было ловить Би-би-си, «Голос Америки», «Немецкую волну»… Можно было слушать «Битлз», которых она не знала в детдоме.

Но все это стоило безумно дорого. За магнитофон с приемником просили четыреста рублей — месячную зарплату профессора. Элла таких денег никогда и в руках не держала, даже не знала, как они выглядят. Она вообще многого не знала. Человек из детского дома выходит полным неумехой, неприспособленным к жизни. Нет, он умеет, например, по-солдатски заправить койку за три минуты, но понятия не имеет, как заваривать чай. Элле предстояло учиться жить. Но прежде всего ей надо было найти себе заработок, или, как тогда говорили, «халтуру».

Оглядевшись по сторонам, она решила заняться машинописью. Пошла в машбюро и уговорила начальницу отдать ей списанную пишущую машинку «Москва». Это был сомнительный клад. Черный, мрачный, тяжелый, как жернов, агрегат напоминал пыточное устройство и был как будто специально создан во вред человеку. Пальцы застревали в клавишах, половина литер осыпалась, каретку то и дело заедало. Элла нашла в библиотеке телефонный справочник и выискала в нем мастерскую по ремонту пишущих машинок. Оказалось, что это в самом центре, на Пушкинской улице. Она отволокла туда свою «Москву» на себе, хотя у нее буквально руки обрывались. Помощи ждать было неоткуда.

Мастер осмотрел «Москву» и объявил, что это металлолом. Элла принялась его упрашивать хоть что-нибудь сделать. Наварить новые литеры и починить каретку. Он назвал ей такую сумму, что у нее потемнело в глазах.

— Давайте так, — мужественно предложила она, — я дам вам задаток, а когда заработаю, выплачу остальное.

Он ее высмеял, но она проявила упорство. Терять ей было нечего. Она долго уговаривала его, и он наконец сдался. Только сумму увеличил, раз уж она могла заплатить только в рассрочку. Элла радостно согласилась: главное, он ей поверил.

Ремонт занял две недели, потом она так же, надрываясь, притащила проклятую машинку обратно в общежитие. Работа нашлась мгновенно. К ней стали обращаться аспиранты и даже преподаватели университета с просьбой перепечатать реферат, статью, главу монографии. Элла научилась печатать десятью пальцами вслепую. Теперь ей не хватало только времени. Надо было ходить на лекции, делать задания, читать, да и не могла она тарахтеть на машинке за полночь: надо было если не себе, так хоть соседкам дать немного поспать. Она приноровилась ходить к комендантше, та отпирала ей пустующую подсобку, где Элла могла печатать хоть до утра, никому не мешая. Но каждый раз комендантша требовала с нее за это рубль. Элла попыталась договориться за десятку в месяц, но не тут-то было: комендантша свою выгоду хорошо знала. Каждый вечер три напечатанные страницы уходили на оплату ее «услуг».

Даже при таких поборах Элла быстро скопила нужную сумму и отвезла долг мастеру на Пушкинскую.

— Купите себе лучше «Эрику», — посоветовал он. — Этот гроб все равно скоро опять сломается.

— Где же мне взять «Эрику»? — вздохнула Элла. — Их в магазинах не продают.

— А вы, я извиняюсь, где учитесь? — спросил мастер. — В «Лумумбе»? Там у вас не то что «Эрику», звезду с неба достать можно!

Он был прав. Стены общежития пестрели объявлениями «Куплю — продам — меняю». Приходили какие-то молодые люди, не имеющие отношения к УДН, и скупали у студентов «фирму», как тогда говорили, с ударением на последней букве. Элла уже знала, что их называют фарцовщиками и что эти вещи они потом перепродают втридорога.

Первым делом Элла, конечно, обратилась к Кароле Зигель, своей соседке по комнате, но у Каролы машинки не было, а достать ее — да и то вряд ли! — она смогла бы, разве что вернувшись в ГДР. Карола собиралась домой в ГДР только на летние каникулы. Делать было нечего, Элла повесила объявление «Куплю пишущую машинку «Эрика». Это означало, что она опять должна копить деньги.

На объявление откликнулся польский студент Марек Пясецкий, неприятный, наглый парень, имевший репутацию первого фарцовщика УДН. Он окинул Эллу оценивающим взглядом и запросил полторы тысячи рублей.

— Могу скинуть немного, если породнимся, — добавил он, ухмыляясь. — Но только с резинкой.

— Пся крев, — ответила Элла, чувствуя, как в душе поднимается ненависть и к нему, и к себе самой. И почему в любом языке первым делом запоминаются ругательства? — Засунь свою резинку знаешь куда?

— Да я-то знаю, — загоготал он.

— А ко мне близко не подходи, — продолжала Элла. — Я детдомовская, я троих таких, как ты, уже отправила на инвалидность.

Она вновь поехала на Пушкинскую в ремонтную мастерскую и рассказала знакомому мастеру о своих злоключениях. Умолчала только о цене, которую заломил Марек, и о предложенной им скидке.

— У вас же есть связи, — принялась упрашивать она. — Достаньте мне «Эрику»! Ну не могу я больше пальцы ломать на этой «Москве»! И каретка опять заедает.

— А я предупреждал, — отозвался мастер. — Ладно, повезло тебе, есть у меня «Эрика». Восемьсот, — добавил он.

У Эллы было только триста, она попросила, как в прошлый раз, продать ей машинку в рассрочку. Он заупрямился.

— Ну ты сама сообрази: машина уйдет влет. Какой мне смысл ждать, когда я могу взять все деньги сразу?

— Такие деньги мало у кого найдутся сразу, — возразила Элла. — Зато меня вы уже знаете. Я не обману.

— Это ты, девочка, жизни не знаешь! Да у меня ее с руками оторвут!

— Я заплачу тысячу, — сказала Элла в полном отчаянии. Заработать тысячу рублей — это ей надо было полгода трудиться и ни копейки не тратить на себя. И то, если очень повезет. Но не отступать же! — А пока возьмите триста. И давайте машинку.

— Ишь, какая ушлая! — покачал головой мастер. — Ладно, бери. «Москву» свою притарань. Я ее на запчасти разберу.

— В зачет пойдет? — осведомилась Элла, сама удивляясь, откуда у нее взялись такие базарные замашки. Не иначе как школа Марека сказалась.

— Ладно, скину пятьдесят, — согласился мастер.

— Сто, — сказала Элла. — Ее переть сюда — очуметь можно.

— Пятьдесят, — повторил мастер. — Не стоит она стольника.

— За пятьдесят приезжайте к нам на Миклухо-Маклая, — пригласила его Элла, — и тащите ее сами.

— Больно надо, — усмехнулся он. — Сама привезешь. Куда ж ты денешься? Для тебя и полтинник — большие деньги.

Элла ушла из мастерской, унося с собой за удобную ручку веселый рыжий чемоданчик тисненой кожи. Ей казалось, что она купила щенка. Друга на всю жизнь.

Так и вышло. С «Эрикой» она удвоила производительность. Но Элла страшно боялась, что машинку могут украсть, и стала сдавать ее комендантше на хранение. Это стоило ей лишнего рубля в день, да и доверия комендантша не внушала. За стольник она могла соблазниться и отдать машинку кому-нибудь… Словом, новый друг стал для Эллы постоянной головной болью.

Но тревожилась она напрасно. Комендантша хорошо умела считать и понимала, что синица в руках — верные шестьдесят рэ в месяц, как с куста! — лучше одноразового стольника.

«Москву» Элла отвезла в мастерскую, попросив у своей соседки Суан Мин крепкий брезентовый рюкзак, и бдительно проследила, чтобы мастер вычеркнул из ее задолженности полтинник.

Так она думала до того самого дня, когда ее начали вербовать.

Элла окончила первый курс, успешно сдала зимнюю сессию за второй. При изучении африкаанс ей очень помог немецкий: все-таки корни были общие. Она не оставляла занятий испанским и, разумеется, английским, но уже предвкушала, как займется изучением языков группы банту. И вдруг за ней пришла комендантша и объявила, что ее вызывают в деканат. Элла удивилась. На дворе стоял уже февраль, время каникул. Она накинула хорошенькую, хотя и негреющую, синтетическую шубку и отправилась в деканат.

Декан встретил ее загадочными словами «С вами хотят побеседовать», пропустил в кабинет, а сам вышел.

В кабинете были двое. Один представился Иваном Ивановичем, другой — Иваном Петровичем. Элла так и не запомнила, кто из них кто. Начали издалека. Не хочет ли она, как комсомолка, послужить Родине?

— Что это значит? — спросила Элла. — Я хорошо учусь, на собрания хожу, взносы плачу, что от меня еще нужно?

Комсомольская организация в УДН была захудалая: комсомольцев раз-два и обчелся. Эллу такой вариант более чем устраивал. На собраниях она норовила пристроиться в самом дальнем углу с каким-нибудь детективом.

Иван Иваныч с Иван Петровичем объяснили ей, что она может послужить Родине активно, но для этого прежде всего она должна дать подписку о неразглашении их разговора. Элла сказала, что ничего подписывать не будет. Во-первых, никакого разговора еще не было, а во-вторых, они могут поверить ей на слово: она ничего разглашать не станет.

Они стояли на своем: поверить на слово, конечно, можно, но подписка при нарушении влечет за собой определенные последствия, в том числе и уголовные.

— Тогда я тем более ничего подписывать не буду! — заупрямилась Элла.

— Ну хорошо, — уступил один из Иванов, — мы рассчитываем на вашу сознательность. Мы предлагаем вам перейти на спецотделение. Учиться будете здесь же, в «Лумумбе», но подготовка совсем другая, не та, что на общем отделении. Комната своя. И трудоустройство совсем другое, и оклады. Но это вам позже разъяснят.

— Погодите, я еще не дала согласия! — перебила его Элла.

— А чего ждать? — удивился Иваныч-Петрович. — Вы зачисляетесь в штат КГБ, причем прямо сейчас. Стаж начинает течь с этой минуты. А вместе с ним и все блага.

— Время учебы засчитывается в стаж! — встрял второй Иваныч-Петрович.

— Только предупреждаю, — продолжал первый Иваныч-Петрович, будто его и не прерывали, — профсоюза у нас нет, и в течение двадцати пяти лет со дня зачисления вы не имеете права уволиться. Но у нас никто не увольняется. Преимуществ слишком много.

— Спасибо, но я предпочитаю учиться на общем отделении и самостоятельно решать, что мне в жизни делать.

— Вы не понимаете, — второй Иваныч-Петрович наклонился к ней через стол и заглянул в глаза. — Вы что ж думаете, вас «за так» сюда взяли? Это учебное заведение для иностранцев, а вас взяли. Соображаете?

— Мне никто ничего не говорил.

— А вы подумайте, — настойчиво повторил Иваныч-Петрович. — Родителей у вас нет, Родина вас вскормила, вспоила, образование дала, вы обязаны ей послужить.

— Никому я ничем не обязана, — разозлилась Элла. — Родина меня вскормила так, что мне до сих пор кошмары снятся. Я в детдоме чуть с голоду не умерла.

— Страна переживает временные трудности…

— …последние шестьдесят лет, — закончила за него Элла.

В этот год как раз намечалось празднование шестидесятой годовщины Великой Октябрьской, и вся страна уже стояла на ушах по случаю очередного юбилея.

— Откуда у вас такие нездоровые настроения? — осведомился второй Иваныч-Петрович.

— Да все оттуда, из детдома, — ответила Элла. — Между прочим, вы в моем детдоме не продержались бы и часа. Там не любят стукачей.

Агенты переглянулись.

— С таким отношением, — негодующе изрек Иваныч-Петрович первый, — вы можете запросто вылететь из института.

— На каком основании? — спросила Элла. — Я учусь на «отлично», дисциплину не нарушаю.

Ей пришло на ум «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус», но она решила вслух этого не говорить.

— А вы не иностранка! Вам не место в данном учебном заведении! — злорадно выложил свой главный козырь один из Иванычей-Петровичей.

— Как же это мне здесь не место, — удивилась Элла, — когда вы даже предлагаете мне перейти на спецотделение?

Она уже кое-что слышала о спецотделении. Там учились студенты из ближневосточных и некоторых других стран по особой военизированной программе.

— Это совсем другое дело, — буркнул Иваныч-Петрович. — На спецотделении вы могли бы Родине пользу принести.

— Я и здесь могу пользу принести, — отрезала Элла. — А вам я не подхожу. — Ее осенила новая мысль. — Мое отчество вас не смущает?

— Мы наводили справки, — помрачнел агент. — Паспорт вам выдали по личному заявлению. Отца своего вы не знаете. Кто вас надоумил взять такое отчество?

— Никто, — пожала плечами Элла, — я в книжке прочитала.

— В какой книжке? — дружно напряглись оба Иваныча-Петровича.

— Про Пушкина. Его прадед с материнской стороны был Ганнибал. Абрам Петрович. Вот я и подумала…

Они повели себя в точности, как начальник паспортного стола Нечипоренко М. Н.

— Что ж, по-вашему, Пушкин был еврей? — ахнул один из агентов.

— Очень может быть, — невозмутимо подтвердила Элла. — Главное, по материнской линии. В Израиле считается: главное, чтобы мать была еврейка, а кто отец — неважно.

— А у Пушкина мать была еврейка? — упавшим голосом спросил тот же агент.

— Надежда Осиповна? Весьма вероятно. Понимаете, ее дед, Абрам Петрович Ганнибал, был родом из Эфиопии, — принялась объяснять Элла вербовщикам, для которых все, что она им сообщала, являлось новостью. — Там есть семитское племя — талаши. Недавно их с большим скандалом вывозили в Израиль. Нам на политзанятиях рассказывали. Вот я и подумала: может, прадед Пушкина тоже из них? Говорят, многие талаши похожи на Пушкина.

— Все это к делу не относится, — негодующе вмешался второй Иваныч-Петрович. — И вообще все это ваши домыслы. Вы не знаете, кто ваши родители.

— Но ведь и вы этого не знаете, — лукаво улыбнулась Элла. — Вы не можете знать наверняка. Я знаю только одно: я появилась на свет, потому что был фестиваль и потому что не было резины. Это мне в детдоме объяснили. Но для вас я — кадр ненадежный. У вас нет стопроцентной уверенности. Нет и быть не может.

Мужчины обменялись тоскливыми взглядами. Ценный кадр ускользал. Великолепная внешность, недюжинный интеллект, склонность к языкам и поразительная живучесть. Да еще и спортивные достижения. В Комитете госбезопасности чрезвычайно высоко ценились спортивные достижения, а Элла была щедро наделена талантами своей расы, гениально проявившей себя в музыке и спорте.

— Давайте посмотрим на дело с другой стороны, — заговорил один из вербовщиков сдобным голоском. — Вы сами не понимаете, от чего отказываетесь. Профсоюза у нас нет, зато столько льгот, столько возможностей карьерного роста! Вас могут послать на работу за границу! — В его голосе слышался прямо-таки трепет. — Разве вы не хотите поработать за границей?

Элла смерила его взглядом. Ему, как, впрочем, и его товарищу, работа за границей не светила. Самое большее, на что они могли рассчитывать, это военная пенсия, вечный статус носителей государственной тайны, то есть невыездных, ну, может, продуктовый паек к празднику и путевка в санаторий.

— Нет, не хочу, — сказала Элла.

Они опешили. Такой ответ не входил в сценарий. Элле этот сценарий уже начал сильно надоедать.

— Вы читали речь Брежнева на XXV съезде КПСС? — спросила она строго.

На сей раз Иванычи-Петровичи переглянулись с тревогой, напоминавшей скорее панику. А что они могли сказать? «Нет, не читали»?

— Разумеется, — с достоинством процедил один из них.

— В таком случае, — продолжала Элла, наслаждаясь их замешательством, — вы должны помнить, что там сказано: в период развития социализма на его собственной основе управленческие функции усложняются настолько, что ни один человек не может считать себя специалистом по всем вопросам. — Элла свободно несла всю эту ахинею, прекрасно понимая, что опровергнуть ее они не смогут. — Вот и давайте соблюдать разделение труда: я буду специалистом по Южной Африке, а вы занимайтесь своим спецотделением.

Она поднялась из-за стола и направилась к двери.

— Эй, погодите! — спохватились вербовщики. — Вы должны дать подписку о неразглашении!

— Разглашать нечего, — обернулась Элла уже на пороге кабинета. — Давайте договоримся так: вы меня не видели, я вас не слышала.

И она скрылась за дверью.

Элла сдержала слово. На следующий же день пошла в ближайшую юридическую консультацию, и там ей за рубль разъяснили все ее жилищные права, даже помогли составить заявление в Моссовет. Она дождалась приемного дня, поехала и подала заявление вместе со всеми необходимыми документами.

Сотрудники КГБ больше не появлялись, декан ни о чем ее не спрашивал. И все же Элла еще долго вздрагивала от каждого шороха, каждого стука в дверь, каждого незнакомого лица. Она перешла со второго курса на третий, а с третьего на четвертый и только после этого окончательно поверила, что беда миновала.

Она продолжала учиться и работать на разрыв, бегать по театрам, концертам, просмотрам. Кругом было столько всего интересного! Герои «бульдозерной выставки» 1974 года, на которую Элла не попала, потому что была еще в детдоме (в застенке, как она мысленно его называла), начали устраивать вернисажи прямо у себя в квартирах. Потом им разрешили сделать официальную выставку на ВДНХ в павильоне «Пчеловодство». Изредка удавалось попасть на полуподпольный концерт группы «Арсенал» или «Машина времени». Ходили слухи о необыкновенных питерских группах: «Кино», «Аквариум»… Элла побывала в Питере только раз, с институтской экскурсией, и ни о каких рок-группах помышлять не могла.

Для нее и в родной Москве каждая вылазка за пределы университетского городка становилась полным опасностей приключением, к которому она долго морально готовилась. Она привыкла к любопытным, порой бесцеремонным и наглым взглядам, в словесные перепалки не вступала, а если к ней пытались приставать, давала жестокий отпор. Но она не упускала ни единой возможности посмотреть на страну, куда волею судеб забросили ее фестиваль и отсутствие резины. Она съездила на экскурсии в Ростов и Суздаль, в Новгород и Псков, в Нижний и в Загорск, в Ташкент, Самарканд, Бухару и Хиву. Вежливо восхищалась архитектурными красотами и возвращалась в свой университетский городок. Страна не считала ее своей, и она отвечала тем же.

В год московской Олимпиады Элла окончила Университет дружбы народов с красным дипломом и тут же подала заявление в аспирантуру. Заявление у нее приняли. Это был тяжелый год. Советские войска вторглись в Афганистан. Академика Сахарова сослали в Горький. А прямо во время Олимпиады умер Высоцкий. Элла работала переводчиком в пресс-центре Олимпиады, но в тот страшный день заявила секретарю пресс-центра, что идет на похороны. Он пытался ее не пустить.

— Вы не можете вот так все бросить и уйти, — говорил он ей.

— Могу, — отвечала Элла. — Похороны — это уважительная причина.

— Кто он вам? Родственник? — ядовито допытывался секретарь.

— Он всей стране родственник, — заявила Элла. — Вот когда вы умрете, к вам на похороны за отгулы будут ходить, да и то вряд ли. А к нему — добровольно. Заменяйте меня кем хотите, я ухожу.

— Кем же я вас заменю? — горячился секретарь.

— Сами пойдите поработайте, — дерзко бросила ему в лицо Элла.

— Я языков не знаю, — признался он с тяжелым вздохом.

— Тогда зачем же вас взяли на эту работу? — насмешливо спросила Элла. — Вот смотрите: я знаю языки, а вы нет. Почему же вас поставили мной командовать?

И ушла.

Конечно, она опоздала. Стояла на солнцепеке в длиннейшей очереди, но в театр так и не попала: начальство, напуганное размахом всенародной скорби, быстро свернуло церемонию прощания. Вместе со всеми, кому так и не удалось пройти внутрь, Элла передавала букеты. Люди, не сговариваясь, подняли руки, и живая волна цветов поплыла у них над головами. В очереди открыто говорили примерно то же самое, что Элла сказала секретарю пресс-центра: Брежнев завидует. К нему так не придут.

Юламей Королева родилась 7 ноября 1987 года. «Ну и пусть, — подумала Элла. — Нам дела нет до их праздников. У нас теперь будет свой праздник». Юламей родилась прехорошенькой, с тонкой, нежной кожицей чуть темнее кремового цвета и целой копной мелких черных кудряшек. Когда глаза открылись, оказалось, что цвет и разрез она унаследовала от отца. У Эллы сердце сжалось, когда она впервые заглянула в эти зеленые озера. Но характер у Юламей был скорпионистый, точно по знаку Зодиака. Чуть что было не по ней, она начинала заливаться протестующим плачем и иногда ночами держала свою бедную мать на ногах, не давая ей отдохнуть.

Элла сшила из мягкой байки рюкзачок и, как настоящая африканская женщина, целыми днями таскала дочку на себе, прерывая контакт, только когда надо было покормить или сменить подгузник. Поэтому Юламей росла здоровенькой и спокойной, не капризничала по пустякам, разве что когда зубки резались.

Когда окончился декретный отпуск, Элле пришлось взять девочку с собой на работу. Она поехала отвозить заявление, чтобы отпуск ей продлили на год без сохранения содержания. Элла взяла такси, хотя это было дорого: побоялась везти малышку городским транспортом. На кафедре все охали и ахали, восторженно завывали, умилялись и закатывали глаза. Все, в том числе и та самая дама, что жаловалась на отсутствие славянских лиц на базаре. Элле выделили в месткоме «материальную помощь» и собрали кто сколько смог. Она поблагодарила и взяла конверт. Ей не помешали бы любые деньги.

Элла нарочно выбрала такой день, когда — точно знала! — Лещинского на работе не будет. А он пришел. Как нарочно. Он не подходил близко, пока дамы закатывали глаза и кудахтали над юной Юламей, но, когда Элла, оформив отпуск, сказала, что ей нужно позвонить и заказать такси, предложил подвезти ее до дому на своей машине. Она не могла отказаться при всех. Это сразу вызвало бы вопросы. Но когда они вышли к машине, Элла сказала, что все-таки попытается поймать такси.

— Я сказал, отвезу, значит, отвезу, — сухо ответил Лещинский. — Похищать не буду, не бойся. Дай мне хоть взглянуть на девочку.

— Не надо тебе на нее смотреть. Ну как ты не понимаешь?! Ты к ней привяжешься, потом будет еще тяжелее. Честно говоря, я надеялась, что ты меня возненавидишь.

— Просчиталась. Ладно, садись сзади, — тяжело вздохнул он.

Она села. А что еще ей оставалось делать? Лещинский захлопнул дверцу, сам сел за руль и, не трогаясь с места, протянул ей еще один конверт.

— Мне не нужно, — отказалась Элла.

— Не валяй дурака, — поморщился он. — На что ты жить собираешься?

— Не беспокойся, я что-нибудь найду.

— Возьми, не спорь со мной.

— Только в долг.

— Там видно будет.

— Только в долг, — упрямо возразила Элла.

Лещинский молча завел машину и повез ее домой. Остановившись у подъезда, он снова повернулся к ней лицом.

— Элла, на что ты будешь жить?

Это был вопрос совсем не праздный. «Партийные» заказы на перевод иссякли, научные статьи и монографии, подготовленные к печати, пылились на полках за ненадобностью.

— Я что-нибудь найду, — повторила Элла. — Уже нашла. Могу с тобой поделиться, только ты вряд ли захочешь.

— Я ухожу служить в МИД, — сказал Лещинский. — Не волнуйся, я тебе не конкурент. Что ты нашла?

— Золотую жилу.

Элла говорила правду. Научная работа хирела, заказов «из Большого дома» больше не было, зато стали появляться, как грибы после дождя, всяческие СП — совместные предприятия. Элла вычитала в газете рекламу переводческого бюро, позвонила туда, и ее буквально завалили работой. Всем этим СП нужно было переводить на иностранные языки уставы, договоры, техническую документацию. Элла знала все европейские языки, ее услуги были нарасхват. Ее умоляли прийти на переговоры, требовался устный перевод, но от этого она отказывалась. Ей не хотелось оставлять дочку с няней, она никому не доверяла. Ее услуги были востребованы настолько, что, когда она попросила привозить работу и плату домой, ей пошли навстречу. Юламей привыкла к стрекоту машинки и отзывалась на него веселым смехом.

Все это Элла вкратце рассказала Лещинскому. Он выслушал молча, открыл ей дверцу.

— Я все-таки буду тебе звонить иногда.

— Не нужно. И потом, ты же уезжаешь.

— Никуда я пока не уезжаю, просто буду работать в другом месте. Мы постепенно налаживаем отношения с ЮАР. Пока негласные. Если тебе что-то понадобится…

— Говорю же тебе, у меня все есть.

— Нет, не все. Ты же до сих пор печатаешь на машинке, так?

— Так.

— Я привезу тебе компьютер.

— Феликс, я сама себе куплю…

— У меня есть лишний. Зачем тебе тратиться? Я купил себе новый, но прежний в хорошем состоянии. Работай. Это небо и земля. Ты утроишь производительность.

— Хорошо, — покорно согласилась Элла.

— Не бойся, — горько усмехнулся он, словно прочитав ее мысли, — сам я не приду. Пришлю мастера. Он все привезет, установит и подключит.

Элла вышла из машины. Лещинский открыл перед ней дверь подъезда. Она скрылась внутри, не взглянув на него, не сказав ни слова.

Как и ее мать, Юламей рано начала хорошеть и становиться женщиной. Она была выше ростом, тоньше, стройнее, но и у нее к двенадцати-тринадцати годам уже оформилась женственная фигура с маленькими изящными выпуклостями в нужных местах. Она как-то умудрилась миновать стадию подростковой неуклюжести: то ли благодаря природным данным, то ли — гимнастике ушу, которой занималась с раннего детства.

Человеческая природа такова, что все это не могло пройти незамеченным. В глазах мальчишек-акселератов Юламей была лакомым кусочком. К тому же она была «черной»: по их понятиям, всосанным из напоенного фашизмом воздуха, с ней можно было делать все, что угодно. И вины никакой. Ведь у таких, как она, это в крови.

Но Юламей здорово умела драться, и им пришлось придумать, как «обесточить» ее заранее.

Этот учебный день завершался сдвоенным уроком физкультуры. Было тепло, поиграли в баскетбол на свежем воздухе. Урок окончился, мальчики и девочки разошлись по раздевалкам в разных концах физкультурного зала, постепенно все оделись и ушли домой. Только Юламей задержалась в раздевалке: она никак не могла найти одну туфлю. Она была не в тех отношениях с одноклассницами, чтобы спрашивать: «Кто-нибудь видел мою туфлю?» Она выждала и стала искать туфлю, когда все ушли, а она осталась в раздевалке одна. Туфля обнаружилась за батареей. Юламей наклонилась и стала ее вытаскивать.

Она насторожилась, но все-таки слишком поздно. Что-то сильно ударило ее сзади по темени, она на несколько мгновений потеряла сознание, а когда очнулась, на нее уже навалились четверо. Ее держали за руки и за ноги.

— Очухалась? — ухмыльнулась ей в лицо нахальная рожа Тольки Рябова, самого наглого и противного мальчишки в классе. — А то трахать телку в отключке — никакого кайфа.

Юламей попыталась закричать, но ей уже зажимала рот чья-то рука. Другие руки тискали ее тело, разрывали одежду. Держали ее крепко, но она тем не менее начала яростно вырываться.

— Давай, давай, подергайся, веселее будет, — продолжал Толя Рябов. — Чур, я первый!

Он спустил штаны и грубо овладел ею.

— Надо же, целка! Кто бы мог подумать?

— Ты че, недоволен? — спросил Сеня Потапчук, прижимавший к полу ее ноги.

— Да нет, я не жалуюсь. Давно надо было лишить шлюху того, что ей совершенно ни к чему. Ты чего дергаешься-то, дура? — повернулся он к Юламей. — Могла бы спасибо сказать!

Она ухитрилась укусить за руку того, кто зажимал ей рот, — Димку Ермошина. Вцепилась зубами ему в ладонь изо всех сил и не отпускала. Он завопил от боли.

— Не ори, — проворчал Рябов и ударил Юлю по лицу.

— Она мне руку прокусила!

— Держать надо было лучше, — буркнул Рябов и ударил ее еще раз.

Она опять потеряла сознание, а когда очнулась, Рябов уже отвалился, верхом на ней сидел Потапчук. Он был крупнее, грубее. С ней что-то случилось, она больше не могла кричать. Дыхание вырывалось у нее изо рта беспомощным бульканьем. Но она продолжала сопротивляться. Вырвала руку у того, кто держал ее за руки — Витьки Кулакова, — и вцепилась в лицо Потапчуку. Он сломал ей руку. Она слышала, как хрустнула кость. Потом ее ударили ногой — один раз, другой, третий. Один удар пришелся в лицо, глаз взорвался болью и ослеп.

Опять поменялись. Кулаков. Ее стали поражать обмороки, но, приходя в себя, она всякий раз начинала слепо и неистово сопротивляться.

— И чего ты метусишься? — донесся до нее голос. Чей, она уже не разобрала. — Расслабься и получай удовольствие!

Новый голос:

— Я не могу!

Голос Ермошина. Взрыв смеха.

— Давай, давай, старик! Откосить хочешь? Давай, мы тебе дорожку протоптали!

Новое омерзительное прикосновение. Слабое на этот раз. У нее там все уже было одной сплошной пылающей раной, но все-таки она почувствовала. У него не получилось, он беспомощно тыкался в нее, изображая половой акт. Потом он отпрянул, и его вырвало. Друзья смеялись над ним, называли слабаком. Последний удар, и они ушли.

На этот раз Юламей не потеряла сознания. Она только сделала вид, что лишилась чувств. Когда они ушли, она поднялась, и кое-как, сгибаясь в три погибели, натянула разорванное платье на одно плечо. Она сама не знала, как ей удалось добраться до дому. Слава богу, это было близко. На нее глазели прохожие, она никого не замечала. Вползла в подъезд, дотянулась не сломанной рукой до звонка своей квартиры и привалилась к нему всем телом.

К счастью, у Эллы был неприсутственный день. Она открыла дверь, и закричала от ужаса, но тут же зажала себе рот рукой. Она сразу все поняла. Попыталась втащить дочь через порог, но Юламей глухо застонала. Сама не зная как, Элла все-таки сумела завести ее в квартиру. Юля сползла по стене на пол прямо в прихожей, мать принесла и подложила ей под голову диванную подушку, укрыла ее пледом.

Потом она взяла телефон и вызвала «Скорую».

— Изнасилование, — сказала Элла в трубку, сама не узнавая своего голоса. — Девочка, пятнадцать лет. Она избита. Я не знаю, что у нее сломано. Рука — точно. Что-то с глазом. Не знаю. Это моя дочь. Говорить не может. Зовут Юламей Королева. Ю-ла-мей. У нее нет отчества. Да, москвичка, а какое это имеет значение? Да, у нее есть страховка. РОСНО. Нет, я не буду сейчас смотреть номер полиса, мне не до того. Что? Как меня зовут? Королева Элла Абрамовна.

Продиктовав адрес, Элла опять повернулась к Юле. Надо было собрать какие-то вещи, надо было взять деньги, найти страховой полис, но сначала она подошла к дочери и присела на корточки.

— Юленька, ты меня слышишь?

Один зеленый глаз приоткрылся. Элла взяла девочку за руку.

— Юленька, послушай. Можешь сжать мою руку?

Пальцы дочери слабо шевельнулись в ее руке.

— Ты знаешь, кто это сделал? Если да, сожми мне пальцы. Ну хоть шевельни, я почувствую.

Опять она ощутила слабое движение.

«Да».

— Хочешь их наказать?

«Да».

— Сколько их было? Можешь показать?

Она разжала руку и увидела, что Юламей показывает ей четыре пальца.

— Ладно, ни о чем пока не думай, мне надо кое-что собрать.

Но Юля беспокойно зашевелилась, что-то показала рукой. Элла не сразу поняла.

— Ты хочешь что-то написать?

Она снова взяла дочь за руку, и пальцы сказали ей «да».

— Ладно, попробуем.

Элла принесла блокнот, но он оказался слишком мал для нескоординированного, дрожащего движения руки Юламей. Тогда Элла взяла несколько листов писчей бумаги и подложила под них большую книгу. Слепо, словно паучьей лапкой, Юламей вывела на бумаге четыре фамилии. На каждую ей требовался отдельный лист. Она знаком показала, что ей нужна еще бумага, и на пятом листе написала: «Раздевалка физ…» Потом она потеряла сознание.

Элла словно оледенела. Свою страшную вину ей еще предстояло осмыслить. Она не могла нагружать дочку своим покаянием, своими слезами. Двигаясь как автомат, она взяла документы дочери, ее и — на всякий случай — свой страховой полис. Наверно, одежда Юле не понадобится. Элла хотела взять кое-что для себя, она не собиралась расставаться с дочерью ни на минуту, но никак не могла сообразить, что ей нужно. Ничего ей не нужно. Она взяла все деньги, какие были в доме, захватила сберкнижки. Деньги точно понадобятся. Потом она торопливо переоделась, и тут в дверь позвонили.

Приехал пожилой врач — мужчина — и молодая медсестра. Врач осторожно осмотрел Юлю.

— Рука сломана, — объявил он. — Два или три ребра, сейчас трудно сказать. Челюсть вывихнута. Трахея смещена. Глаз очень плох, но ничего конкретного сказать не могу. Наверняка сотрясение мозга. О внутренних разрывах пока судить трудно. Надо везти в Склиф.

— Да, да. Я только хочу позвонить в милицию.

Элла набрала номер районного отделения и попросила опечатать место преступления: женскую раздевалку школьного спортзала. Дежурный долго тянул волынку, говорил, что без санкции старшего он не может, а старшего нет на месте. Врач отнял у Эллы трубку.

— Дежурный? — спросил он. — Как фамилия? Звание? А теперь слушай меня, капитан Колобов. С тобой говорит врач «Скорой помощи» Бубелец Юрий Афанасьевич, полковник медицинской службы. Слушай мою команду: сейчас ты лично побежишь эту раздевалку опечатывать. Дежурство бросишь и побежишь, как наскипидаренный. И старшой твой за тобой вдогонку. А не побежишь — я тебе фуражку на уши натяну. Я тебе ее в жопу затолкаю и из глотки выну, ты понял? Я в Афгане и не такое проделывал, меня до сих пор весь Кабул помнит. Живо давай, чтоб одна нога здесь, другая там. Заявление мы тебе после занесем, у меня тут девчонка пятнадцатилетняя кровью истекает. Что? А не надо тебе ждать, пока из больницы сигнал поступит. Тебе мать позвонила, считай, сигнал уже поступил. Нет, потерпевшая без сознания. Но жить будет, это я тебе обещаю. Дуй давай.

Напоследок врач обложил капитана Колобова таким затейливым матом, что даже Юламей приоткрыла единственный зрячий глаз. Сестра уже ввела ей в вену иглу капельницы, накрыла лицо маской. Врач вызвал из машины шофера, вдвоем они бережно, не касаясь сломанных костей, уложили девочку на носилки, вынесли из дома и загрузили в фургон «Скорой помощи».

— Я поеду с вами, — сказала Элла.

— Само собой.

Врач подсадил ее в фургон. Шофер врубил сирену, и фургон сорвался с места. Добирались долго: в городе были пробки, и никто не хотел уступать дорогу «Скорой». В одном месте пришлось даже проехать по тротуару. Элла не выпускала руку Юламей, и та изредка слабо пожимала ей пальцы.

— Вы… вот что… — сказал по дороге Бубелец Юрий Афанасьевич, полковник медицинской службы. — Вы, как я понимаю, будете в суд подавать, так?

— Так, — ответила Элла, и Юламей шевельнула пальцами у нее в руке.

— Тогда вам нужен адвокат.

— Зачем нам адвокат? Не нас же будут судить!

— Поверьте моему опыту. Я уже не раз в судах показания давал. Нужен представитель интересов потерпевшей. Вот, если хотите, могу рекомендовать.

И Юрий Афанасьевич протянул Элле визитную карточку. Она спрятала ее в сумку, не глядя.

Профессор Самохвалов, глава знаменитой частной клиники, принял ее незамедлительно. Он оказался моложе ее годами и внешне напоминал большого доброго медведя. Просмотрев рентгеновские снимки, профессор покачал головой:

— Скверное дело. Операцию я проведу, но обнадеживать вас понапрасну не хочу. Предупреждаю, операция платная.

— Я понимаю, доктор. Сколько это будет стоить?

— Девятьсот пятьдесят долларов. Учтите, это только первая операция. Потом еще придется возиться с сетчаткой. Потребуется несколько точечных операций, но это уже после, их можно сделать здесь, на нашей базе. Главное, чтобы первичная операция прошла успешно. Будем стараться, — улыбнулся он Элле и, увидев, что она открывает сумку, покачал головой: — Вы прямо здесь собираетесь платить? Идите к администратору, отдайте вот это, — он что-то черкнул на листке бумаги, — вам выпишут квитанцию. Квитанцию обязательно сохраните. Вы ведь отсюда в Склиф поедете?

Элла торопливо кивнула.

— Передайте, что я буду к одиннадцати. Чтобы все было готово. Ну, с богом!

Элла все сделала, как он велел. Ей выписали аккуратную квитанцию и показали, где касса. В кассе она уплатила требуемую сумму в рублях и вышла из клиники, соображая, как ей скорее попасть с Тверской к Институту Склифосовского. Выходило, что лучше всего добраться до Садовой, а там сесть на троллейбус. Элла так и сделала.

Ее опять не пустили к дочери, зато к ней вышла давешняя женщина-врач — Элла уже знала, что ее зовут Марьей Дмитриевной, — и сказала, что вместе с ней пойдет к нотариусу. Она посоветовала обратиться к своему знакомому частному нотариусу на Сретенке. Чуть дороже, зато без очереди. Элла сказала, что ей следует экономить деньги, операция на глазу дорогая, а впереди еще не одна, но Марья Дмитриевна взглянула на нее с изумлением:

— Вы же в суд подаете! Вам возместят. Главное, квитанцию не потеряйте. Все свои расходы документируйте.

Нотариус, тоже женщина, приняла их без очереди, дотошно сравнила два экземпляра заключения и все оформила за полчаса. Они поспешили обратно в больницу. Когда они вернулись, оказалось, что операция на глазу уже идет полным ходом. Марья Дмитриевна ушла к себе. Элле оставалось только молиться. Последние два дня она не вспоминала о Лещинском, хотя до происшествия с Юламей только о нем и думала. А теперь вспомнила и мысленно обратилась к нему: «Почувствуй, что у нас беда. Сделай что-нибудь. Помоги нам». Ей было все равно, кому молиться, лишь бы помогло.

Когда Самохвалов, окруженный толпой ассистентов, вышел из заветных дверей, она сразу поняла, что операция прошла успешно.

— Ну, мамаша, — шутливо обратился он к ней, — глаз я вашей дочке на место вставил. С сетчаткой придется повозиться, но это потом, когда она на ноги встанет. Сама ко мне придет. Стопроцентного зрения не будет, но процентов на шестьдесят, думаю, рассчитывать можно.

Элла хотела что-то сказать, но колени у нее подогнулись, незаметно для себя она оказалась на полу. Сама она ничего не почувствовала, просто вдруг увидела, что все склоняются над ней, тычут в нос нашатырем, что-то говорят… Слух вернулся к ней не сразу.

— … а я ведь вам говорила…

Она не столько расслышала, сколько догадалась, что это Марья Дмитриевна. А может, завуч из школы? Нет, ее тут быть не может, сообразила Элла и попыталась сесть. Ее тут же подхватили несколько пар рук и усадили на банкетку. И почему в больницах такие неудобные банкетки? В голове шумело, мысли никак не желали складываться в нечто связное.

— Я вам говорила, что надо было поесть? — сказала Марья Дмитриевна. — Вот теперь в наказание будете глотать нашу больничную бурду. И укольчик глюкозы, — повернулась она к кому-то.

— Нет, не надо укола, — запротестовала Элла, но ее никто не слушал.

Ее отвели в кабинет, закатали рукав, перетянули руку манжеткой и сделали укол в вену.

— А теперь в буфет, — скомандовала Марья Дмитриевна.

— Дайте мне взглянуть на дочку, и мне сразу станет лучше, — предложила Элла.

— Не думаю, — покачала головой Марья Дмитриевна. — Ее жизнь вне опасности, ей только что сделали успешную операцию… Вы хоть поняли, что вам сказал профессор Самохвалов? Но если вы ее увидите, боюсь, вам опять станет плохо.

— Нет, я в порядке.

— Ну хорошо, пойдемте.

Бесконечными больничными коридорами Марья Дмитриевна отвела Эллу к палате и тихонько приотворила дверь. Она оказалась права. Юламей лежала спеленатая, как мумия, и кровоподтеки у нее на лице казались особенно страшными на фоне белых бинтов. Эллу замутило, она уцепилась за дверной косяк.

— Все, по-моему, с вас хватит. — Марья Дмитриевна крепко ухватила ее под локоть. — Все равно поговорить с ней вы не сможете. — Они двинулись бесконечными больничными коридорами в обратный путь. — А ведь худшее вам еще предстоит. Когда вас будут топтать в суде, — пояснила женщина-врач.

— Я к этому готова, — ответила Элла. — У меня уже была первая стычка сегодня утром. Нет, началось еще вчера вечером. Ничего страшного.

— Считайте, что вы еще ничего не видели, — вздохнула Марья Дмитриевна. — Знали бы вы, сколько мне приходилось наблюдать случаев, когда дело кончалось ничем! Потерпевшие шли на мировую, покупались на деньги, пасовали перед судом, оглаской, а то и угрозами… И вам будут угрожать, готовьтесь. И хорошо еще, если суд будет беспристрастный, а не купленный! Вы ведь можете и проиграть, хотя все вроде бы очевидно! У вас адвокат есть?

— Мне порекомендовали одного, я ему обязательно позвоню, — заверила ее Элла.

— Вот наш буфет, обязательно съешьте что-нибудь. — Марья Дмитриевна ввела Эллу в помещение, и та сразу поняла, что это не общедоступный буфет, а столовая, где питались врачи и медсестры. — Вот, девочки, — обратилась она к присутствующим, — я вам нервную мамашу привела. Покормите ее.

Элла пыталась протестовать, уверяя, что поест в общепите, но сестры обступили ее и потянули к столу.

— Домашнее-то лучше, — сказала одна из них, немолодая, дородная. Элла сразу подумала, что это сестра-хозяйка. — А вы, Марья Дмитриевна, с нами?

— Нет, я смену отдежурила, домой пойду. — Но Марья Дмитриевна все-таки села за стол рядом с Эллой. — Я вам дам знать, когда она очнется. Ей еще долго лежать на внутривенном, у нее челюсть вывихнута и трахея смещена, ни жевать, ни глотать нельзя. Но это все пройдет, вы не волнуйтесь.

— Ей больно? — спросила Элла.

— Ну, сейчас мы ее так укатали, что она ничего не чувствует.

— Она была в сознании до самого конца, пока я везла ее сюда.

— Организм крепкий, — подтвердила Марья Дмитриевна, — прекрасный мышечный тонус. И это очень хорошо. Она поправится. Вы пока занимайтесь своими делами, сходите к адвокату, а как только она в себя придет, мы сразу дадим вам знать.

— Мне хотелось бы быть рядом, когда она придет в себя, — возразила Элла.

— Ну, это как получится. В интенсивную терапию вообще никого не пускают, это я одна такая гнилая либералка. Вы ешьте, а я пойду.

И Марья Дмитриевна ушла.

Элла последовала ее совету. Нет, ела она через силу, механически улыбаясь медсестрам, хотя ее кормили домашними пирожками и котлетами. Но, выйдя из Института Склифосовского, она поехала к себе на кафедру в УДН. Надо было оформить отпуск без сохранения содержания. Элла хотела сказать, что ее дочку сбила машина, но оказалось, что на кафедре все уже в курсе дела. Вездесущая завуч и туда успела позвонить и попросить, чтобы повлияли на строптивую коллегу, уговорили забрать заявление. Вся кафедра гудела, как потревоженный улей.

Поразительна человеческая природа: и те, кто рассуждал об «обезьянах», и та женщина, что рассказывала о славянских яблоках, — решительно все встали на сторону Эллы. Ее убедили не брать отпуск, сказали, что разберут ее лекции и все по очереди за нее отдежурят. Опять собрали ей денег. Все просили передать привет Юленьке, все готовы были, если потребуется, свидетельствовать за нее в суде.

Элла поблагодарила и села звонить адвокату. На визитной карточке, которую дал ей врач «Скорой помощи», было написано: Мирон Яковлевич Ямпольский. Имя показалось Элле знакомым. Известный адвокат. Она набрала номер.

Трубку вынули через три дня, но говорить Юламей все равно не могла: челюсть была стянута скобками. Зато ей разрешили сидеть в постели, капельницу подключали теперь только на время кормления, и она смогла воспользоваться лэптопом, который привез ей Мирон Яковлевич Ямпольский.

— Ну-с, кто тут у нас папаша Нуартье? — шутливо спросил он, входя в палату. — Ты «Графа Монте-Кристо» читала? Ну конечно, читала. Помнишь, там был такой вредный старикашка? Говорить он не мог, только сидел в уголке и подмигивал. Зато он один знал всю правду. Вот и ты у нас поработаешь папашей Нуартье. Идет?

Они с майором Воеводиным провели совместный допрос по всей форме.

Адвоката заинтересовал момент, ускользнувший до поры до времени от следователя: как это получилось, что Юля осталась одна в раздевалке? При помощи лэптопа Юля рассказала им о туфле, засунутой за батарею.

— Туфлю нашли? — спросил адвокат.

— Нашли, — подтвердил следователь. — Юля не успела ее надеть.

— Отпечатки взяли? — продолжал адвокат. — Она же не сама попала за батарею!

— Сговор, — задумчиво проговорил следователь. — Кто-то из девочек был в сговоре. Черт, теперь придется снимать отпечатки у всей женской половины класса! Мне могут не дать ордера.

— И не надо, — сказал адвокат. — Снимите отпечатки с туфли, исключите Юлины, и мы придержим эту информацию до суда. С такой карты надо ходить вовремя!

Мать и дочь смотрели на него как зачарованные. Следователь тоже.

Ее взяли, что называется, с ходу. Она была идеальной моделью: рост, фигура, ноги, грация. Многолетние занятия восточной гимнастикой отточили, огранили ее тело, превратив его в совершенный инструмент, безупречно настроенный, мгновенно повинующийся воле хозяйки. Ее не надо было учить ходить по подиуму: она двигалась так, словно родилась и выросла на нем. Отрешенное выражение презрительной и высокомерной скуки, которое другие манекенщицы вырабатывают длительной тренировкой перед зеркалом, было ее естественным выражением.

В первый же день ее послали на фотосессию, и она прекрасно справилась: никто не сказал бы, что она новичок. Юля вернулась домой и с гордостью объявила матери, что у нее есть работа. Элла пришла в ужас, но виду не подала. Если Юламей предпочитает такую работу, значит, так тому и быть. Она лишь посоветовала дочери быть осторожной.

— Ну конечно, мамочка! Что ж я, не понимаю, что ли!

— Боюсь, что не до конца понимаешь, — вздохнула расстроенная Элла. — Конечно, ты не станешь платить натурой, если тебе предложат. Но тебя могут заманить в западню, об этом ты не думала?

— Думала. — Прекрасное лицо Юламей стало грозным. — Пусть только попробуют. Им не поздоровится.

— Ничего там не ешь и не пей, — продолжала Элла. Ей мерещились тысячи опасностей.

— Ну что ты, мамочка! Это солидное агентство, они работают с Зайцевым и с Юдашкиным. Они не станут рисковать своим именем ради сводничества. Я проверяла.

— И все-таки будь осторожна, — повторила Элла.

— Буду, — пообещала Юламей. — Приходи на меня посмотреть. Как-нибудь в субботу или в воскресенье, когда тебе не надо на работу.

— Мне всегда надо на работу, — грустно вздохнула Элла. — У меня переводы. Я всех своих заказчиков забросила, думала, они от меня отвернутся, ан нет.

— Потому что ты лучшая переводчица на свете! — с гордостью заявила Юламей и тут же нахмурилась: — Я не хочу, чтобы ты так много работала. Теперь я буду деньги зарабатывать. Можешь смело отказаться от половины заказов.

— Не получится. — Элла грустно улыбнулась. — Тут система такая: или берешь, что дают и сколько дают, или не получаешь ничего. Да и не могу я не работать. Привыкла, втянулась. Я, как та старая кляча: если меня выпрячь, я рухну.

И Юламей, как в детстве, обняла ее со словами:

— Мамочка, ты не старая, ты новая!

Элла отвернулась, чтобы дочь не видела ее слез.

Только в одном Юламей пошла навстречу матери: уже после переезда на новую квартиру сдала экстерном школьные экзамены и получила аттестат. Элла все надеялась, что когда-нибудь она одумается и поступит в институт.

Великолепный холл Никиты Скалона преобразился и стал еще краше. Теперь на стенах, оклеенных дорогими, но неброскими обоями, висели картины, в стратегических местах были расставлены кадки и горшки с экзотическими растениями. Сам Никита, например, уверял, что одно название вроде «иланг-иланг» может сбить с ног кого угодно. Но цветы и правда были красивые.

К нему подошел Даня.

— Тебя тоже взнуздали? Я думал, ты будешь в тельнике.

— На себя бы поглядел, — буркнул Никита.

Он был сказочно хорош в смокинге, но считал нужным жаловаться на судьбу.

— Брось, старик, ты просто принц. Вот я точно чувствую себя идиотом, — признался Даня. — Но бабушке понравилось. Я заехал к ней показаться.

— Женщин не поймешь, — вздохнул Никита. — Ладно, наше дело солдатское. Между прочим, тебе очень идет. Ты похож на молодого Джека Николсона из фильма «Сияние». Помнишь, в финале, когда отель принимает его к себе?

— Это когда он уже весь такой мертвенький? — уточнил Даня. — Ну спасибо, старик, умеешь ты утешить!

— Не мертвенький, а вечно живой. Есть разница? Хорошо, ты похож на Роберта Редфорда в фильме «Великий Гэтсби». Доволен?

— Да он там тоже в конце как бы мертвенький…

— Да ну тебя, Данька, на тебя не угодишь! Ты похож на графа Данилу из одноименной оперетты Кальмана «Веселая вдова».

— Легара, — поправил его Даня. — Из одноименной оперетты Легара «Веселая вдова».

— А пес их разберет, — беспечно отмахнулся Никита. — Ну Легара, какая разница? Это там поют:

пропел он.

— Нет, — ответил Даня, — это из «Графа Люксембурга».

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Никита.

— У меня бабушка классическую оперетту любит. Говорит, что оперетта помогает расслабиться.

Но про себя он пропел другое:

«Своей высокой цели со временем добьюсь…»

— А вот и она, — продолжал Никита. — Тигра полосатая.

— Кто?

— А ты погляди.

Даня обернулся к двери. Нина приветствовала Юлю. Юля была в уже знакомом Никите вечернем туалете из полосок черной кожи, непринужденно перемежавшихся со светлыми полосками ее собственной кожи. «Вступительное слово» у Дани было уже готово, и он поспешил к ней.

— Привет.

— Привет.

— Красиво здесь, правда? Я еще ни разу не был, с тех пор как Нина все тут переделала.

— А я была. Я ей помогала. А где Кузя?

— Сослан наверх, надо полагать. Чтоб не путался под ногами. — Тут Даня испугался, что она тоже возьмет и уйдет наверх составить компанию Кузе, и торопливо спросил: — Выпьешь что-нибудь?

— Только без спирта. Я на машине.

— Да я тебя потом сам отвезу!

— Но тогда ты не сможешь выпить! Нет, спасибо, я уж как-нибудь сама доберусь.

Многие обратили внимание на эту высокую красивую девушку, но Даня не отходил от нее ни на шаг. Он проводил ее к бару, за стойкой которого в этот вечер стоял профессиональный бармен, и она заказала себе томатного сока. Даня последовал ее примеру. Он стал рассказывать ей, «кто есть ху», сдабривая свой рассказ корпоративными шутками и анекдотами. Она милостиво слушала, изредка улыбаясь.

Нет, у нее не зачастил пульс. И никакого волшебства она не ощутила, когда он передавал ей бокал и их пальцы соприкоснулись. Юля перечитала множество любовных романов: на фотосессиях между съемками иногда приходилось ждать подолгу. Все эти выдумки про мгновенное волнение, охватывающее героиню при первой встрече с героем, про трепет и магию, возникающую, когда их пальцы соприкасаются, казались ей чушью. Сама она никогда ничего подобного не испытывала. Она не позволяла к себе прикасаться, а если это происходило случайно, просто отодвигалась. Когда же герой очередного любовного романа начинал приставать к героине, а героиня замирала, разрываясь между чувством и долгом, Юля мысленно нашептывала ей: «Ну давай, врежь ему».

Увы, героини романов ее неизбежно разочаровывали. Они дрожали, таяли, у них подгибались колени, словом, они падали в постель по первому требованию. И это неумение дать отпор считалось их главным положительным качеством! Именно это, по мнению авторов, делало их пленительными и неотразимыми. Попробуй такой герой с атлетической фигурой и квадратной челюстью пристать к Юле, он уже летел бы по крутой дуге впереди собственного визга. Атрибутами героя любовного романа почему-то непременно считались атлетическая фигура и квадратная челюсть. И еще черные волосы и глубокие синие глаза. Но с Юлей его роман кончился бы на этом самом месте. Она не понимала, как женщины могут выносить мужчин. У нее даже мелькала догадка, что на самом деле дамские любовные романы сочиняют мужчины под женскими псевдонимами.

Но этот парень был ничего. Он смешил ее и не лез с приставаниями. И у него не было квадратной челюсти. Тем не менее при первой же попытке назначить ей свидание она поставила его на место.

— Чак Берри приезжает! — сказал он. — Хочешь, сходим на концерт?

Юля смерила его взглядом:

— А почему ты приглашаешь меня на негритянскую музыку? Потому что я черная?

Он страшно смутился:

— Чак Берри — это Чак Берри. Он король рока. Его песни даже «Битлз» пели. А ты вовсе не черная.

— Нет? А мне всю жизнь говорили совсем другое.

— Ну мало ли что какой дурак говорит! — расстроился Даня. Вдруг ему в голову пришла идея. — Между прочим, — заметил он, — многие люди часами жарятся на пляже, рискуют подхватить рак, только чтобы кожа у них стала как у тебя… и даже в миллион раз темней!

Эта мысль почему-то раньше не приходила в голову Юле. И все-таки она не сдавалась:

— Если хочешь меня куда-нибудь пригласить, давай лучше сходим на бои без правил.

— Тебе нравятся бои без правил? — растерялся Даня.

— Ага, — злорадно подтвердила Юля. — Обожаю смотреть, как мужики себе остатки мозгов вышибают.

— Ну хорошо, — подавленно согласился он. — Если хочешь, пойдем на бои без правил.

— Да ладно, не боись! — рассмеялась Юля. — Пойдем на Чака Берри.

— Если хочешь посмотреть, как мужики вышибают себе последние мозги, — продолжал окрыленный Даня, — у меня есть классная компьютерная игра. «Анрыл».

— Чего-чего? — не поняла Юля. — Кто чего нарыл?

— Да нет, это сленг такой — «Анрыл». На самом деле игра называется Unreal Tournament. «Запредельный турнир».

— Спасибо, я знаю английский. Думаешь, если я модель, значит, дура безмозглая?

— Ничего такого я не думаю! — Даня мысленно приказал себе не впадать отчаяние. — Просто игра так называется. Будешь сама им мозги вышибать. Я тебе покажу.

— Ладно, там видно будет, — ответила Юля с прохладцей. — И вообще, учти: у меня есть одно условие.

— Какое? — Даня был полон энтузиазма и готов выполнить любое условие.

— Не лезь ко мне с поцелуями, не приставай с расспросами и вообще не возникай.

— Это целых три условия, — заметил он с улыбкой.

Юля уже готова была обидеться.

— Не хочешь, не надо.

— Нет-нет, я согласен, — заторопился Даня.

— И еще одно. — Ее прекрасное, похожее на цветок лицо стало совсем серьезным, даже мрачным. Даже грозным. — Никогда — слышишь? — никогда не подходи ко мне сзади. Я не шучу. Ты понял?

— Понял.

— Ну смотри, я тебя честно предупредила. Так когда там твой Чак Берри? И где он будет выступать?

— Двадцать седьмого в клубе В-1. Я тебе позвоню. Дай мне свой телефон.

Юля раскрыла крохотный ридикюльчик, который все это время носила в руке, хотя, по мнению Дани, это было страшно неудобно, извлекла визитную карточку и вручила ему.

— А сейчас мне пора.

— Ты не останешься ужинать? — разочарованно протянул он.

— Я никогда не ем после семи вечера.

— Ну ладно… Буду знать. — Ему ужасно не хотелось с ней расставаться. — Давай я провожу тебя до дому.

— Говорю же, я на машине.

— Ну не убегай, — умоляюще попросил ее Даня. — Сейчас я подговорю Никиту, мы сыграем и споем.

— Нет, мне пора. У меня режим.

После ее ухода уже сам Никита пришел «подговаривать» Даню сыграть и спеть, но Даня отказался. Настроение у него пропало. Он извинился и, попрощавшись только с хозяйкой дома, уехал.

Даня оказался образцовым ухажером. Он свято соблюдал все условия, не лез с нежностями, смешил ее и делал такие подарки, от которых Юля не могла отказаться. Узнав, что она любит Дженис Джоплин и Джексона Поллока, он скомпоновал несколько аудио-, видеофайлов, где картины Поллока сопровождались песнями Джоплин, и прислал их ей по электронной почте. У нее сразу переполнился почтовый ящик. Тогда он пришел и показал ей, как переводить почтовые приложения в обычные компьютерные папки. Потом объявил, что ее компьютер, вернее, прежний компьютер ее матери, устарел, и приволок ей новый — с мощным процессором, который укомплектовал сам, и с плоским экраном.

Юля приняла подарок как должное. Элла пришла в ужас и хотела заплатить, но Даня слушать ничего не стал. Объяснил ей, как дважды два, что у него на работе такого барахла навалом, девать некуда, что ничего это не стоит, только место занимает. Старый компьютер он отнес в детский дом, над которым шефствовала Никитина фирма.

С замиранием сердца Даня пригласил Юлю к себе домой, почти не сомневаясь, что она откажется. Она согласилась. Никакой опаски у нее не было, она знала, что в случае чего сумеет постоять за себя. Да нет, на самом деле она давно уже убедилась, что Даня ей ничем не угрожает. Нет, если уж совсем начистоту, он, конечно, был опасен, потому что безумно влюблен. Но почему-то с ним ей было не страшно.

Походила по его квартире, осмотрела плазменный экран на стене, фильмотеку, в которой преобладала гангстерская и мафиозная классика…

Ее поразило количество книг, особенно поэзии.

— Неужели ты все это читал?

— Да. Я люблю стихи.

— А сам пишешь?

Опять вопрос был задан с подвохом. Если бы он принял это за приглашение, если бы начал душить ее своими виршами, Юля в ту же минуту «вычеркнула бы его из завещания», как они с Ниной говорили. И опять, не признаваясь в этом даже самой себе, она ждала ответа с трепетом. Но и на этот раз Даня не заметил подвоха.

— Пробовал в отрочестве, но я так люблю хорошие стихи, что не хотелось примешивать к ним свои, плохие. Я почти сразу бросил. До сих пор вспомнить стыдно.

— А какие стихи хорошие?

Он прочел ей «Соловьиный сад» Блока. Юля, конечно, стала капризничать и придираться.

— Специально наизусть учил? — язвительно осведомилась она.

— Нет, просто запомнил. Это легко запоминается. Очень красивые стихи.

— Ну и какой в них смысл? Зачем он ее бросил?

— Потому что вспомнил о своем осле, — терпеливо объяснил Даня.

— Но осел-то оказался чужой! И теперь он ни то ни се: и работу потерял, и девушку, — стояла на своем Юля. — Если ему так дорог его осел, зачем он пошел в соловьиный сад?

— Он влюбился. Об осле забыл. Обо всем на свете забыл. Влюбился, — грустно повторил Даня.

— Так влюбился, что бросил ее ради какого-то дурацкого осла! — буркнула Юля.

— А может, будь он другим, она не отворила бы ему двери, — предположил Даня.

— И в результате все несчастны! — подытожила Юля. — Прочти это моей маме. Она любит безнадежные истории.

— Эту она и без меня знает, я уверен. А ты любишь истории со счастливым концом? — спросил Даня.

— Я в них не верю. — Она бросила на него сумрачный взгляд исподлобья. — Но я просто не понимаю, какой смысл всех делать несчастными, когда автор мог все придумать как-то иначе.

— Э, нет, не скажи. Автор над своим замыслом не властен, — возразил Даня.

— Как это? — удивилась Юля.

— Ну, у плохого автора все получается легко. Нужен счастливый конец? Будет счастливый конец. У плохого автора Вронский женился бы на Анне, и они жили бы счастливо в Италии, а Каренин в Петербурге нянчил бы их детей. А у хорошего писателя герои выходят из-под контроля. Вот Пушкин пишет: «Какую шутку сыграла со мной моя Татьяна! Она — замуж вышла!» Вронский у Толстого вдруг решил стреляться. И ничего авторы с этим поделать не могут. Герой живет по своим законам. В этом и состоит величие Пушкина и Толстого. Да любого талантливого автора. А Блок вообще остро чувствовал трагическую необратимость жизни. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку…

— Я этой дурацкой поговорки вообще никогда не понимала, — перебила его Юля. — Если река, допустим, Днепр или Волга, почему я не могу войти в нее столько раз, сколько захочу?

— Река течет, — объяснил Даня. — Та вода, что окружала тебя секунду назад, уже утекла, с каждой секундой все меняется. Ты не можешь удержать эту воду на месте.

— Ну и что? Все равно это все та же Волга или все тот же Днепр, — упорствовала Юля.

— Река — это символ времени, — возразил Даня. — Время необратимо. Именно об этом говорит Блок. Каждый поступок раз и навсегда меняет все. Герой мог не войти в соловьиный сад, но тогда поэма была бы совсем другой. Он просто ходил бы каждый день мимо этих ворот и тосковал. Кто там? Что там? Но он рискнул и вошел. Не откликнуться на зов своего товарища он тоже не мог. Но обратной дороги нет, он оказался в Лимбе. Это такое преддверие ада, где блуждают неприкаянные души, не принятые ни в ад, ни в рай. Помнишь, как он сам говорит:

— То есть лучше бы он не уклонялся, так? — уточнила Юля. — Занимался бы своей каторжной работой, ломал бы слоистые скалы и таскал их вместе с ослом к железной дороге, так?

— Тут нельзя сказать, что было «лучше». Для Блока существует один закон — красота. Она не нуждается ни в объяснениях, ни в оправданиях.

И Даня процитировал ей стихотворение Давида Самойлова:

— В общем, красота — это страшная сила, — в свою очередь процитировала Юля. — Ладно, прочти еще что-нибудь. Только не такое длинное.

Даня сказал, что прочтет стихи о ее глазах. Стихи ей ужасно понравились, хотя она не подала виду, а одно место прямо потрясло:

— Это в точности про твои глаза, — сказал Даня.

— Это тоже Блок?

— Да. Стихи о Кармен. Была такая певица — Андреева-Дельмас. У Блока был с ней роман. Она пела заглавную партию в «Кармен», и он посвятил ей целый цикл стихов. Там не все равноценно, но это стихотворение — одно из лучших.

Юля еще раз прошлась по трехкомнатной квартире, в которой он жил один. Ее внимание привлек увеличенный черно-белый снимок: мужчина и женщина, молодые, веселые, а с ними маленький мальчик. Семья. То, чего у нее никогда не было. Нет, конечно, у нее была мама, самая лучшая мама на свете, но Юля не представляла себе семьи, где есть отец. Некий смутный образ вдруг замерцал где-то на краю ее сознания: какой-то человек… Они с мамой спорят… Они с мамой никогда не ссорились, а тут вдруг какой-то дядька… «Он мой лучший друг!» «Он мне помогал, когда я с голоду умирала!» «Он наши деньги сохранил!» Мама еще просила запомнить, как его зовут, но Юля не запомнила. Имя у него было уж больно заковыристое. И вообще ей не хотелось делить маму ни с каким «лучшим другом». И чего он вдруг сейчас ей вспомнился, этот «лучший друг»?

— Кто это? — спросила она, прогоняя неприятные мысли.

— Это мои родители. А это я, — сказал Даня. — Они погибли, — ответил он на невысказанный вопрос. — Это последний прижизненный снимок. Я их совсем не помню.

— Прости, — смутилась Юля, — я не знала…

— Все нормально, — успокоил он ее. — Я все-таки вырос и не пропал, как видишь.

— А моя мама выросла в детдоме, — продолжала Юля. — Она совсем не знает своих родителей. Она «дочка фестиваля» — так это называлось.

— А ты, выходит, внучка, — улыбнулся Даня.

— Мне это не нравится, — тут же ощетинилась Юля. — Никакая я не внучка! А что с ними случилось? — Она указала на снимок.

Даня рассказал, как мама с папой поехали в Киев навестить бабушку с дедушкой, как случился Чернобыль, и они, стараясь спастись, попали в аварию.

— То есть это как в «Соловьином саде», — уточнила Юля.

— Да нет, это скорее напоминает «Последний день Помпеи», — мрачно пошутил Даня. — Беги не беги, все равно спасенья нет. Давай лучше не будем об этом. Давай сходим куда-нибудь.

— Давай, — согласилась Юля.

Апрельская погода все тянулась и тянулась без конца. Декабрь кончился, наступил январь. Юля объявила, что Новый год будет встречать дома с мамой. Даня встретил Новый год с бабушкой, они по обычаю поставили на стол граненый стакан с водкой и прикрыли его куском черного хлеба. Потом бабушка сказала, что уже поздно, она хочет спать, а он пусть съездит навестить Юлю.

У Дани уже были припасены подарки. Он позвонил, убедился, что мать с дочерью еще не спят, и поехал. У них была крошечная, красиво наряженная елочка, вся маленькая квартирка благоухала хвоей. Даня выставил на стол три бутылки: «Гран-Марнье», «Куантро» и «Фрамбуаз». Еще он купил какого-то немыслимо дорогого сыра, уже готового и разделанного омара и французских пирожных с настоящим заварным кремом. Сказал, что на Новый год можно. Он подарил Элле Абрамовне великолепное старинное издание «Опасных связей» в сафьяновом переплете с золотым тиснением, а Юле — новый диск собственного изготовления: картины Френсиса Бэкона под гитару Джимми Хендрикса. Подарки понравились обеим. В ту же ночь Даня научил Эллу Абрамовну играть в «Анрыл». Она смеялась, отнекивалась, но Юля с Даней настояли. Ночь прошла весело, телевизор не включали.

Прощаясь под утро, Даня напомнил Юле, что она хотела поводить его машину. Им предстояло десять дней выходных. Почти две недели. Можно поехать за город, сказал он, и там, на свободе, испробовать, на что способен «Порш».

— Только не гоняйте как полоумные, — встревожилась Элла.

— Да ладно, мам, я и попросила-то, только чтоб проверить, даст он порулить или будет зажиматься, — попыталась успокоить ее Юля. — У меня своя машина есть.

— «Порш» — это новая реальность, — провозгласил Даня и тут же великодушно предложил: — Хотите с нами? «Порш» двухместный, но мы можем поехать на двух машинах, а там…

— Нет, спасибо, — засмеялась Элла. — Вы молодые, вы развлекайтесь, а я уже…

— Нет, мамочка, ты новая! — закричала Юля и бросилась ей на шею.

— Вот так всегда. — Элла, улыбаясь, смотрела на Даню поверх бронзовых кудрей дочери. — Простите, Даня, мы вам ничего не подарили…

— Как? А радость общения с вами? Разве этого мало? Лично мне больше ничего не нужно. Но если хотите доставить мне удовольствие, дайте почитать вашу книгу.

— Да я вам подарю! Вот, держите. Унылый профессорский труд. Это неравноценный обмен.

— Ошибаетесь, — с шутливой серьезностью проговорил Даня. — В отличие от «Опасных связей» и омара это сделано собственными руками, точнее, головой. Авторская вещь. Еще бы с автографом…

От его озорной улыбки таяло сердце.

— Я вам надпишу, — сказала Элла.

Юля с Даней договорились встретиться на следующий день, когда выспятся.

Даня последовал совету друзей и стал встречать Юлю на стоянке у клуба «Хрустальный дворец». Она старательно делала вид, что его не замечает. Подходила к своей красной корейской машинке, садилась за руль и уезжала. На самом деле все она, конечно, замечала: «сердитого шмеля» трудно было не заметить, тем более что он ехал за ней до самого дома. Но она не заговаривала с Даней, и он не пытался заговорить.

Промелькнул февраль, и вместе с ним кончилась зима. Уже к середине марта снег совершенно сошел, потеплело, отдельные отчаянные водители начали «переобуваться» в летнюю резину. И в середине марта Даня получил ответ на вопрос: «Сколько же это будет продолжаться?»

Юлино расписание он изучил досконально. У нее было по четыре выступления за вечер, заканчивала она к трем часам ночи. Но в эту ночь она не покинула здание в обычный час. Даня сидел за рулем и нервничал. Ближе к четырем утра служебная дверь распахнулась, и на стоянку выбежала Юля. Он сразу понял: что-то случилось. Она была без пальто, без шапки, в туфельках, хотя по ночам еще сохранялась минусовая температура. Она сразу бросилась к его машине: он всегда парковался так, чтобы видеть служебную дверь.

Даня завел двигатель и вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Нет-нет, садись, я сама! Увези меня отсюда! Скорее! Скорее!

Он покорно сел за руль, а она юркнула на пассажирское сиденье.

— Гони!

Даня бросил машину с места так, что шины заскрежетали, срывая протектор, и пулей вылетел со стоянки. Юлю била крупная дрожь, такая сильная, что клацали зубы. Он испугался, как бы она не прикусила себе язык, но, когда они отъехали довольно далеко от клуба, все-таки сбросил скорость и обнял ее одной рукой.

— Скажи мне, что случилось.

— Прости меня. Прости. Прости. Господи, какая же я дура! Что я наделала!

— Юля, говори толком. Что случилось?

Она заплакала.

Он еще не знал, в чем дело, он с ума сходил от беспокойства, но, боже, какое это было счастье — прижимать ее к себе, плачущую, перепуганную, виноватую! Даня затормозил у какой-то светящейся круглосуточной «стекляшки».

— Нет-нет, не останавливайся, нам надо ехать, скорей, скорей!

— Успокойся. За нами никто не гонится. Я куплю тебе воды.

— Не надо.

— Надо.

Он вышел из машины и через минуту вернулся, на ходу отвинчивая крышечку с бутылки минеральной воды.

— На, глотни и успокойся.

Юля чуть не захлебнулась водой, залила свой свитер. Даня снова тронул машину, на этот раз плавно и неспешно.

— Объясни мне, что случилось.

— Я… — Она опять начала плакать. — Я человека убила.

Он помолчал.

— Прости, ты… уверена? Только не плачь. Успокойся.

— Д-да, кажется, ув-верена. Я не знаю. Отвези меня к маме. Куда ты меня везешь? Я хочу к маме.

— Давай лучше я отвезу тебя к бабушке. К моей бабушке. Юленька, поверь, так будет лучше. Если там что-то случилось, они знают твой домашний адрес.

— А как же мама?

— Я за ней съезжу. Но сначала отвезу тебя к бабушке. Я отвезу тебя к бабушке, — втолковывал он ей, как маленькой, — а потом съезжу за твоей мамой. А хочешь, я за ней кого-нибудь из нашей охраны пошлю?

— Нет! — взвизгнула Юля, еще теснее прижимаясь к нему. — Я их не знаю, и мама не знает. Я только тебя знаю.

— Ну хорошо. Пожалуй, это была неудачная мысль. Я сам за ней съезжу. А теперь постарайся сосредоточиться. Ты уверена, что ты кого-то убила?

— Да. Нет. Я не знаю. Он головой стукнулся.

— Ну, это еще не обязательно…

— Нет, — вздохнула Юля. — У него глаза мертвые стали.

— Остекленели?

— Да.

— Это еще ничего не значит, — решительно заявил Даня, но Юля перебила его:

— Ты не понимаешь. Это он убил Салям.

— Что?! Кого он убил? Нет, погоди, не говори ничего. Сейчас приедем к бабушке, она приведет тебя в чувство…

— А мама?

— Я поеду за ней. Вот отвезу тебя к бабушке и сразу поеду за мамой, — в десятый раз повторил Даня. — Я ей сперва позвоню. Но сначала бабушке. — Он вызвал номер. — Ба? Извини, что разбудил. Ты можешь встать? Кое-что произошло. Я везу Юлю. Она пока побудет у тебя, хорошо? А я съезжу за Эллой Абрамовной. Состояние неважное. Пусть ничего не рассказывает, пока я не вернусь. Мы скоро будем.

Софье Михайловне было не привыкать к экстренным ситуациям. Даня быстро домчал до ее дома по пустынным в ранний утренний час улицам и застал ее уже одетой, бодрой, собранной, готовой действовать.

Она усадила Юлю на диван в своем домашнем кабинете, закутала ее в плед и принесла с кухни нечто дымящееся в толстой керамической кружке. Мысленно Даня порадовался, что на этот раз она дала отставку своим любимым китайским чашкам: Юля могла бы откусить кусок фарфора. Она дрожала так, что ее подбрасывало на диване, как на батуте.

— Что с ней, ба?

— Это называется «потрясающий озноб». В данном случае следствие шока. Ты поезжай, я тут сама справлюсь.

Празднование устроили у Нины и Никиты. В переделанном Ниной холле уже сновали официанты из фирмы обслуживания, разнося красиво приготовленные закуски и бокалы с шампанским. Даже охранникам разрешили принять по чуть-чуть — и отнюдь не шампанского! — для снятия стресса. Все поздравляли и благодарили Вашкевича и Воеводина, а Юлю чествовали как космонавта, вернувшегося на Землю.

Но она была мрачна, подавлена, не захотела ни шампанского, ни «Гран-Марнье», ни «Куантро» и на все вопросы отвечала вымученной улыбкой.

— Она устала, — решила оградить ее Нина. — Не приставайте к ней.

Сама Юля подошла к Никите и тихонько тронула его за локоть. Он обернулся к ней:

— Скажите, а можно…

— Юленька, мы же договорились на «ты»!

— Ну, хорошо, извини. А можно что-то сделать для этой девочки… дочки Головничего?

— Я постараюсь, — озабоченно нахмурился Никита. — Ничего не обещаю, сама понимаешь, что тут можно обещать? Но сделаю все, что в моих силах.

— Я думаю, он нарочно ее не лечил, — со слезами на глазах проговорила Юля.

— Мы ничего не знаем. Отчаиваться не надо, — принялся уговаривать ее Никита, и Даня вдруг возник тут же как из-под земли. — Каждый день появляются новые способы лечения, — продолжал Никита. — Где бы это ни было, хоть в Австралии, мы все испробуем, обещаю.

— Давай поднимемся наверх, — предложила Нина. — Твою маму я уже уложила, она просто с ног падала. — А тебе надо хоть переодеться и накраситься. Я ее попросила, она тебе захватила всю косметику и несколько платьев на выбор. Надо вылезать из этого балахона. Заодно и душ примешь.

— Сходим в баню, заодно и помоемся. Чтоб два раза не бегать, — вставил Даня, изо всех сил старавшийся ее развеселить.

— Вам, молодой человек, наверх ходу нет, — строго осадила его Нина. — Это наши женские секреты, вам этого знать не положено.

— Вот так: ходишь-ходишь в школу — бац! — вторая смена, — пошутил Никита, обняв друга за плечи. — Пошли, граф Данила, я тут кое-что придумал.

— Ты никуда не пойдешь, — нахмурилась Нина. — Ты хозяин дома, занимай гостей.

И она увела Юлю на второй уровень в свою спальню. «Балахоном» она назвала черный двубортный костюм с потайной застежкой, который сшила Юле специально для суда. Когда они вошли в спальню, на туалетном столике уже была расставлена Юлина косметика, а с открытой дверцы шкафа свисали «плечики» с несколькими ее платьями.

— Это мама, — Юля улыбнулась по-настоящему впервые за этот день. — А где она?

— Я ее уложила в гостевой спальне, в том конце коридора. Там ей будет спокойнее. А вот и Кузя! Ты что ж с поста ушел?

Кузя виновато вильнул хвостиком, но ему надо было поприветствовать Юлю.

— Сладкий мой, — сказала она, наклоняясь к нему. — Вот мне ничего сладкого нельзя, а тебя — можно!

Он лизнул ее прямо в нос.

— Хватит нежничать! — скомандовала Нина. — Кузя, марш на пост! Я ему велела маму сторожить, а он… тоже мне сторожевой пес!

Кузя убежал.

— Зря ты его прогнала. Честно говоря, мне только с ним легко общаться.

— Понимаю, но, Юленька, возьми себя в руки. Ты же профессионал! Все эти люди — там, внизу, — ради тебя старались, надо же их поблагодарить. Что ты наденешь? Только не «тигру полосатую», ее все уже видели.

— Что? — не поняла Юля.

— Да это Никита так твое кожаное платье прозвал, и прижилось, — улыбнулась Нина.

Из духа противоречия Юля все равно выбрала полосатое: легкое, практически летнего фасона платье в бело-синюю полоску, с синим отложным воротничком, но, как водится, без спинки, без плеч, без рукавов. Это был ее фирменный стиль.

— Отлично, — одобрила Нина. — Беги в душ, там тебе и халат, и тапочки — все уже приготовлено, а я пока уберу остальное.

Разговор и впрямь выдался трудный. Софья Михайловна стала осторожно расспрашивать Юлю о планах на будущее. Юля тут же ощетинилась.

— Мне ваш внук предложение сделал. А вы не против, что он женится на шиксе?

— Юля! Откуда ты знаешь такие слова?

— Не знаю, — Юля пожала плечами. — Где-то слышала. Так что вы скажете? Как вы к этому относитесь? Может, мне стоит перекреститься в еврейскую веру?

Софья Михайловна покачала головой с тихим смешком:

— В иудейство нельзя креститься. Крест — символ христианства. А перейти в иудейство — это значит принять гиюр. Но я этого не требую, я не религиозна. Разве что вы с Даней собираетесь переселиться в Израиль?

— Он ничего такого не говорил. Да и вряд ли он захочет уехать. Он любит свою работу…

— Ну а ты? — спросила Софья Михайловна. — Что ты любишь?

— Я? Ничего.

— Разве? А как же твоя мама?

— Мама, да, конечно, но у нее теперь отец появился…

— У нее? — удивилась Софья Михайловна.

— Нет, это мой отец. Но она сказала, что она его любит.

— И ты уже в трансе. А разве ты не хочешь его полюбить?

— Я его не знаю, — заупрямилась Юля. — И потом я… не умею любить.

— Вот уж ни за что не поверю! Ты же любишь маму. И Нину. Ну, я надеюсь, и Даню тоже…

— Даня ничего. Нет, он клевый. Нет, я не то говорю… извините.

— Не извиняйся. Говори что хочешь. Я понимаю, тебе трудно говорить о любви.

— Я даже ему еще не сказала! — На глазах у Юли появились слезы. — Он имеет право первым услышать.

— Это бесспорно, — согласилась Софья Михайловна. — Но тебе трудно сказать, да?

— Я не знаю, как это делается. Чувствую себя полной дурой.

— А почему, Юля? — допытывалась Софья Михайловна. — Тебе кажется в глубине души, что это неправда?

Юля покосилась на нее с опаской.

— Откуда вы знаете?

— Работа у меня такая. Значит, на самом деле ты его не любишь?

— Я не знаю! Мне кажется, все это полная туфта… извините. Я имею в виду слова.

— То есть ты отделяешь чувства от их внешних проявлений. Чувства надо скрывать… на всякий случай.

— Нет, не так, — с тоской проговорила Юламей. — По-моему, нет на свете вообще никаких чувств!

— Правда? Но ты же любишь свою маму!

— Ну, мама — это совсем другое…

— А Даня? — настойчиво продолжала Софья Михайловна.

Юля не нашлась с ответом.

— А Нина Нестерова? Ведь ты так привязана к ней.

Юля, глядевшая в окно, повернулась к старой женщине:

— Только Нина и мама. Больше у меня никогда никого не было.

— Позволь с тобой не согласиться, — мягко возразила Софья Михайловна. — Ты опять забываешь Даню. И потом, у тебя была еще Салям…

— Салям — это не то. Нет, она была ничего, но она глупенькая. Так глупо погибнуть! Я пыталась ее отговорить. Она не послушалась.

— Если хорошенько подумаешь, в твоей жизни было немало хороших людей. Не нужно всех обожать. Главное — не отгораживаться. А ты отгораживаешься. Чуть что — сразу выставляешь колючки, как ежик.

Юламей вспомнила анкилозавра и улыбнулась.

— В общем, вы мне советуете сказать спасибо за то, что у меня есть, и не рассчитывать на большее.

— Ничего подобного, — нахмурилась Софья Михайловна. — Я тебе советую прежде всего отбросить прошлое, не цепляться за него. И немного больше открытости, немного больше легкости в отношениях с людьми. Не надо считать всех мужчин негодяями. Это удел старых дев.

— Почему старых дев? — заинтересовалась Юля.

— Потому что им очень хотелось выйти замуж, но их никто не брал, и они возненавидели предмет своего вожделения. Это называется фрустрацией.

— Но я вовсе не рвусь замуж!

— Ну, значит, останешься старой девой, — усмехнулась Софья Михайловна. — И все будут думать, что ты ненавидишь мужчин, потому что тебя никто замуж не взял.

— Ну и пусть думают что хотят, мне все равно. Вот вы говорите, не надо считать всех мужчин негодяями, — со сдержанной страстью заговорила Юля, — а я… Я бы их всех передавила!

— Всех? — переспросила Софья Михайловна с лукавой улыбкой. — И Даню? И моего покойного мужа?

— Нет, Мирон Яковлевич был классный.

— А Вашкевич?

— Вашкевич тоже.

— А Никита?

— Да, конечно. Просто супер.

— А Геннадий Борисович Рымарев? Вот ты о нем не подумала. Он по своим убеждениям — реакционер. Его послушать — уши вянут. Но он неподкупно честен, он никогда пальцем не тронул бы женщину или ребенка и другим не позволил бы. Он абсолютно порядочный, бесстрашный и благородный человек. Это он со своими бойцами очищал для тебя улицу перед судом, чтоб на тебя не бросился никто из этих бесноватых кликуш, которые там собрались. Но ты заметила кликуш и не обратила внимания на Рымарева.

— Ну, ему Никита приказал, — принялась оправдываться Юля.

— Ничего Никита ему не приказывал. Там был Воеводин — кстати, вот еще один отличный мужик! — и он хотел вызвать ОМОН. А Рымарев сказал: «Мы сами справимся». Это вовсе не входило в его обязанности. И поверь мне, если бы он просто шел по улице и увидел, как к тебе кто-то пристает, он бы всех расшвырял, как котят, ни о чем не спрашивая.

— Я и сама могу всех расшвырять, как котят! — запальчиво выкрикнула Юля, но под насмешливым взглядом Софьи Михайловны смолкла. — Выходит, я ни черта не понимаю в людях, — закончила она упавшим голосом.

— Выходит, так.

— И что же мне делать?

— Перестать жить прошлым, — живо ответила Софья Михайловна.

— Легко сказать! А я не могу, понимаете, не могу! Мне кошмары снятся! И даже днем… не хочу думать, а думаю.

— Юля, это лечится.

— Как? Таблетки принимать? Транквилизаторы? Антидепрессанты? Может, гипноз, гипноз, хвать тебя за нос? Ой, извините, это я не вам.

— Ничего, я не обижаюсь. А ответ на все твои вопросы — нет. Тебе просто нужно усвоить, что жить надо сейчас. Как? А на это есть еще одно правило Глеба Жеглова: надо составить план и следовать ему.

— Какой план? — ошеломленно заморгала Юля.

— Давай чайку попьем, — предложила Софья Михайловна. — Пошли на кухню.

Юля покорно пошла за ней на кухню. Она уже была в этой квартире, ночевала здесь в ту роковую ночь, но ничего не запомнила и теперь новыми глазами оглядывала драгоценную мебель красного дерева и карельской березы, картины в тяжелых рамах, бесконечные книги, заполнявшие все свободное пространство от пола до потолка. Квартира была большая, но уютная, и почему-то сразу чувствовалось, что здесь живут хорошие люди.

В просторной кухне Софья Михайловна проворно включила чайник, выставила на стол тончайшие китайские чашки и, обернувшись к Юле, спросила:

— Тебе какого чаю — черного или зеленого?

— Мне лучше зеленого, если есть.

— Конечно, есть! Ну и я с тобой за компанию. Сладостей не предлагаю, но, может, хоть гренки?

— Хорошо, — согласилась Юля. — Какой план? — повторила она, когда они сели за стол.

— Прежде всего надо перестать эксплуатировать свою молодость. Ты прекрасная манекенщица, но это дело временное. Эпизод со стриптизом замнем для ясности. Это вообще не профессия.

— А как же Вашкевич говорил… — вскинулась Юля.

— Вашкевич говорил совсем о другом. Он сказал — и доказал! — что выступать в кабаре с раздеванием — не значит быть шлюхой. В этом я с ним согласна. Но это временная, можно сказать сезонная, работа. Прошла юность — и что ты дальше будешь делать? Поэтому первый пункт твоего плана: найти себе работу, не так плотно связанную с возрастом.

Юля совсем поникла.

— Мне Галынин предлагал работать инструктором по аэробике у него в театре, а я ему нахамила.

— Что ты ему сказала?

— Уже не помню. Что пока не решила, чем буду заниматься. В этом роде.

— Ну, это еще не самое страшное хамство. Позвони и скажи, что ты согласна. Прекрасная работа, необременительная, как раз то, что ты умеешь делать. Да еще в театре! Это же так интересно! Будешь бесплатно ходить на все постановки. Он замечательный режиссер. Мы с Мирон Яковлевичем, пока он был жив, и с Даней не пропустили ни одного спектакля.

— Думаете, он меня возьмет?

— Он же сам предложил! Давай позвони Нине, она тебе даст его телефон.

— А что еще? — спросила Юля, оттягивая время. — Вы сказали, надо составить план.

Софья Михайловна задумалась.

— Я тоже могла бы предложить тебе работу. Это не помешает тебе работать у Галынина. Это заняло бы всего час или два в неделю.

— Что за работа?

— Почти то же самое, — начала объяснять Софья Михайловна. — Уроки гимнастики, но с упором на приемы самообороны. Я веду занятия в убежище для женщин, пострадавших от жестокости. Там есть и изнасилованные, но в основном — женщины, которых избивают мужья. По всему цивилизованному миру таких приютов полно, а у нас — единицы. Как тебе такой план?

— Я не буду принимать участия в сеансах, где все по очереди встают и говорят: «Я — жертва насилия», — отрезала Юля.

— А тебя никто и не приглашает. Я говорю об уроках самообороны. Сможешь?

— Наверно, — неуверенно проговорила Юля. — Это что, будет считаться как терапия?

Софья Михайловна взглянула на нее сурово.

— Тебе полезно убедиться, что есть на свете женщины гораздо несчастнее тебя, и попытаться им помочь. Наш приют называется «Не верь, не бойся, не прощай».

— Мне нравится! — просияла Юля, а Софья Михайловна со вздохом подумала, какой же она еще ребенок.

— Я тебе адрес запишу, — сказала она. — Позвони Галынину, договорись, потом в зависимости от этого согласуем расписание. Предупреждаю: в приюте работа бесплатная.

Юля уже снова нахмурилась.

— В суде была женщина, вдова Головничего. Он ее страшно избивал. А она его покрывала. Обвиняла меня, говорила, что от меня бы не убыло, могла бы и потерпеть. Ей было совершенно все равно, что муж хотел изменить ей со мной, что он много раз ей изменял с другими женщинами. Что он над ней измывался. Как такое может быть?

— Это колоссальная проблема, — признала Софья Михайловна. — В «женском вопросе» наши стандарты, можно сказать, ниже уровня моря. Женщины себя не ценят. Ладно бы мужчины их не уважали, они сами себя не уважают! Мне приходится выслушивать столько душераздирающих историй! Спрашиваю: «Зачем вы все это терпите?» Ответ стандартный: «А куда ж денешься?», «Какай-никакой, а муж» и так далее.

— Почему же они все-таки к вам обращаются? — спросила Юля. — Эта Мирослава, жена Головничего, ни за что не обратилась бы.

— Большинство «ломается» на детях, — ответила Софья Михайловна. — Себя им не жалко, а вот детей жалко. Меня другое поражает: все эти женщины — не от сохи. В школе учились, на выборы ходили, о Конституции что-то такое слыхали, телевизор смотрят. Но все это проходит мимо них, они к себе никак не применяют разговоры о правах человека, о личной неприкосновенности. Смотришь им в глаза и видишь пропасть. Им и в голову не приходит, что все это и про них тоже писано.

— А как в других странах? — Юле становилось все интереснее и интереснее.

— Представь себе, то же самое! Я просто поражаюсь. С одной стороны, довели свою эмансипацию до того, что если пропустить их вперед в дверях, они это воспринимают как личное оскорбление. В суд готовы иск подавать! А с другой — миллионы женщин в Англии, в Италии, в США страдают от побоев и не решаются пожаловаться в полицию или обратиться в центр помощи, хотя там, в отличие от нас, этих центров — пруд пруди!

— Но все-таки, почему так происходит? — допытывалась Юля.

— Я много об этом думала, — вздохнула Софья Михайловна. — Приходится признать, что мужики, даже самые тупые, подходят к делу довольно тонко. Ну, начнем с того, что женщин статистически больше. Многие боятся одиночества, хватаются за любое предложение. У мужчины вырабатывается устойчивое убеждение, что «он ее осчастливил».

Юля фыркнула.

— Ну, не все же у нас такие мужеедки, как ты! И «Я ее осчастливил» — это только начало. Подрыв самоуважения у женщины начинается не с битья. Начинается обычно с оскорблений. «Я тебе говорил, но разве ты с твоими куриными мозгами можешь что-нибудь запомнить?», «Тебя никто не спрашивает», «Твое дело молчать и слушать», «Не суйся, твое мнение никому не интересно», «Неужели ты думаешь, что такую идиотку, как ты, могли повысить в должности?» Я упрощаю и огрубляю, — пояснила Софья Михайловна, — но схема примерно такая. Потом разговор на повышенных тонах, стук кулаком по столу, ну а потом уже и рукоприкладство. К этому времени ее самооценка уже подорвана.

— Я не такая, — сказала Юля.

— Нет, ты не такая, и этому можно только радоваться. Но, если будешь у меня работать, не вздумай учить их уму-разуму. Твое дело — самооборона.

— Что ж я, по-вашему, дура, что ли? — обиделась Юля. — У меня нет привычки лезть людям в душу.

— Вот и хорошо. Пойми, в отличие от тебя большинство женщин любят секс и нуждаются в нем. По статистике, в восьмидесяти процентах случаев вслед за побоями наступает сексуальный контакт. Женщины начинают воспринимать его как награду: побил, зато потом полюбил. Это еще один фактор, заставляющий их терпеть.

— Это что, как собака Павлова? — презрительно спросила Юля.

— Не надо их презирать, — нахмурилась Софья Михайловна. — Представь себе, женщинам трудно жить без секса. Они тоскуют, чувствуют себя неполноценными, даже болеют. Старайся их принимать такими, как есть. Главное, мне нравится, что ты заинтересовалась. Следующий пункт плана: Даня.

— Он меня ждет, — сказала Юля. — Я ему с дороги позвонила.

— Вот и прекрасно. Позвонишь Галынину — свяжись со мной.

— Хорошо. — Юля встала. — Спасибо вам за все. Давайте я посуду вымою.

— Беги, я сама вымою. И не благодари меня. Я в этом деле лицо заинтересованное.

— Вы правда не против, что мы встречаемся?

— Вот глупенькая, — покачала головой Софья Михайловна. — Я люблю Даню. Его счастье для меня — все. Если ты можешь сделать его счастливым…

— В том-то все и дело, что я не знаю! — Опять на глазах у Юли выступили слезы.

— Не спеши. Время у вас есть.

Они попрощались, и Юля ушла.

Даня не просто ждал ее: он ждал ее во дворе бабушкиного дома. Этого она не ожидала.

— Давно ты тут сидишь?

— С тех пор, как ты позвонила. Ну, как тебе «третья степень»?

Он обнял ее, и Юля вдруг поняла, что уже начинает к этому привыкать: не шарахается, не замирает, не пытается его оттолкнуть.

— Ничего страшного, — сказала она, — все нормально. Мне надо Нине позвонить.

— Пошли ко мне, — предложил Даня. — От меня позвонишь.

Они сели в ее машину и переместились с Сивцева Вражка в Калошин переулок. Поднялись на девятый этаж. Даня снова обнял Юлю.

— Погоди, дурной, говорю же, мне надо Нине позвонить.

— Успеешь.

— Твоя бабушка говорит, что надо составить план и неукоснительно ему следовать.

— Что-то слышится родное, — с улыбкой кивнул Даня. — Ладно, звони.

Юля позвонила Нине и попросила номер Галынина.

— Могу соединить в режиме конференции, — предложила Нина.

Соблазн был велик, но Юля отказалась.

— Нет, я должна сама. Это моя новая трудотерапия.

— Ну, как скажешь. — Нина переслала ей номер эсэмэской, и Юля тут же ввела его в память своего сотового.

Звонить было страшно. «Может, сейчас стирать придется», — подумала она.

— Ну? Ты чего? — ласково спросил Даня.

— Мне страшно, — призналась Юля. — Он мне работу предложил, а я его отшила, как последняя дура. Вдруг он теперь меня пошлет куда подальше?

— Не пошлет. А пошлет, так сам будет последний дурак. Звони.

Юля позвонила и, заикаясь от волнения, сказала, что, если предложение еще в силе, она согласна.

— Отлично, — раздался в трубке сильный, мужественный голос Галынина. — Когда вы сможете прийти? Сегодня суббота и уже поздно… Давайте завтра.

— Завтра же воскресенье, — робко напомнила Юля.

— Театры работают по воскресеньям, — ответил Галынин. — Это для вас проблема?

— Вовсе нет, — поспешно заверила режиссера Юля. — Я привыкла работать в любые дни… — Тут она густо покраснела, вспомнив свое последнее место работы.

Галынин этого не увидел, зато Даня увидел. Он крепко обнял ее, поцеловал свободную от телефона щеку. Юля рассеянно отмахнулась, но он не внял.

— Вот и хорошо, — говорил тем временем Галынин. — Приходите к двенадцати.

Выяснив, что она на машине, он подробно рассказал ей, как проехать к служебному входу в театр, где запарковаться, добавил, что вахтер будет предупрежден, главное, чтоб не забыла паспорт.

— Я всегда ношу его с собой, — сказала Юля.

— Прекрасно. Жду вас завтра в двенадцать.

Юля отключила связь. Надо было позвонить маме, но сидевшее в ней злое начало подтолкнуло ее этого не делать. К тому же Даня не давал ей покоя, глубоко внутри у нее уже мчались, нагоняя друг друга, опаздывающие поезда, и она отложила телефон.

Дане хотелось не спешить, у него был составлен свой план, как заставить ее полюбить свое тело, но Юля смешала все его планы, и, примерно в то самое время, когда и ее родители, они с Даней тоже занялись сексом. Только это был секс юных — жадный, голодный, нетерпеливый. Поезда сталкивались, внутри царила паника, но это была веселая паника. Когда пыль наконец осела и их тела всплыли на поверхность, Даня спросил, прижимаясь к ней:

— Опять сбежишь?

— Нет, — тихо ответила Юля. — Сама не понимаю, что на меня тогда нашло.

— Давай не будем об этом.

— Нет, давай будем. — Юля приподнялась на локте. — Я злая, понимаешь? Мне хотелось сделать тебе больно.

— Тебе хотелось сделать себе больно, — сказал Даня. — И ты не злая, ты… вреднючая.

Он проговорил это с такой нежностью, что у нее все растаяло внутри. А Даня начал ее целовать — неторопливо, подробно, не упуская ни одного кусочка подсвеченной солнцем изнутри кожи. На этой коже не осталось шрамов, все они были спрятаны глубоко внутри. Ему хотелось проникнуть внутрь, туда, где солнце, и туда, где притаилась черная тень. Но когда он коснулся губами того места, где можно было войти в нее, проникнуть внутрь, она взвилась, как подхлестнутая крапивой.

— Ты что делаешь?

— Глупенькая, — принялся успокаивать ее Даня, — ты что, книжек не читаешь, телевизор не смотришь? Это не стыдно. Я хочу, чтоб тебе было хорошо. Ну, не бойся. Тебе понравится, вот увидишь.

Но Юля никак не могла расслабиться. Ее тело напряглось, она была похожа на закрученную до отказа пружину, готовую вот-вот развернуться и выстрелить в любую сторону. Однако и Даня был упорен.

— Ну, хорошо, а так? Так можно? — Он подтянулся повыше и начал ласкать ее пальцами. — Я ведь уже был там. И все было ничего.

Его искусные пальцы ловко и незаметно делали свое дело. Наконец тугая пружина ослабла, а внутри вновь тронулись спешащие навстречу счастливому крушению поезда. Юля нетерпеливо задвигалась вместе с ним. Он снова прижался к ней губами, а она уже не могла ни бояться, ни сопротивляться, она только торопила вместе с ним желанную развязку.

В ту самую секунду, когда последовал взрыв, зазвонил ее брошенный на столе мобильник. Ни один из них был не в состоянии оторваться от другого и что-то предпринять, поэтому телефончик десяток раз сыграл веселое «рондо алла турка» Моцарта и затих.

— Надо встать. Надо же встать, — томным, совершенно обессиленным голосом протянула Юля, не двигаясь с места. — Я знаю, это мама звонила. Надо было ей позвонить.

— А что ж ты не позвонила? — столь же лениво и томно откликнулся Даня.

— Дура потому что. Я на нее разозлилась.

— Разозлилась? Ты? На свою маму? — Даня приподнялся на локте. — А что случилось?

— Понимаешь, у меня отец объявился. Двадцать лет его не было, а тут вдруг — на тебе! И она говорит, что любит его. Что он хороший.

Даня вскочил, как подброшенный пружиной.

— Раз она так говорит, значит, так и есть. Вставай давай. Ты что, ревнуешь?

— Да, наверно. Глупо, да?

— Это не глупо, это… — У Дани слов не нашлось. Он силой стащил ее с постели и подтолкнул к знакомому снимку: мужчина одной рукой обнимает женщину, а другой держит на сгибе локтя маленького мальчика. — Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Помнишь?

Юля чуть отстранилась и перевела взгляд со снимка на его лицо. Он был страшно зол! Она ни разу не видела его таким. Он был просто вне себя от ярости!

Даня тоже повернулся к ней лицом.

— Я его совершенно не помню. Много раз пытался вспомнить… ну хотя бы этот снимок. Где это было? Когда? Что я чувствовал? У меня ничего не получалось. Все, что я знаю, я знаю от деда и бабушки. Они мне рассказывали, какой он был хороший. Какая мама была хорошая. Я верил, но я не мог себе представить. Все это было понарошку, как дети говорят. Но если бы вот сейчас он вошел сюда… Если бы вдруг оказалось, что это было недоразумение, ошибка, что он потерял память, как в сериалах, или все это время пролежал в коме и только теперь очнулся… Да если бы даже выяснилось, что он в тюрьме сидел, все равно я был бы рад. Я бы напился от счастья, я бы на улицах горланил, что мой отец жив! Мы бы оба напились на радостях, шатались бы по кабакам и пели песни. Мы бы всю дорогу ходили обнявшись и лупили бы друг друга по спине! Чтобы только знать, что мы оба здесь! Звони!

Он бросился к столу и протянул ей телефон. Юля плакала.

— Я не такая, как ты, — всхлипывала она. — Ты хороший, а я…

— Вреднючая, — подсказал Даня. — Звони давай!

Дома, когда она разделась в прихожей и поправила волосы, ее встретила взволнованная Элла и… тот самый, она узнала его сразу: худой и загорелый. Его прекрасные золотисто-каштановые волосы слегка поредели и выгорели на солнце, но, в общем, он был довольно красивый, это Юле пришлось признать. Она видела в нем не отца, а человека, в которого влюблена ее мать.

— Здравствуй, Юля, — сказал он. — Меня зовут Феликс Ксаверьевич. Но ты зови меня просто Феликс.

— Здравствуйте, — ответила Юля, но, несмотря на все Данины советы, так и не смогла назвать его папой. — Как вы поживаете? Как у вас дела?

Тут мама и этот Феликс почему-то дружно рассмеялись, а Юля смутилась. Ее вдруг вспышкой озарила догадка: они любовники! Они занимались любовью, вот прямо сейчас, прямо здесь, в маминой комнате, пока ее не было дома! Они оба были полностью одеты и выглядели вполне прилично, никакого беспорядка в комнате не наблюдалось, но Юля сама только что занималась любовью и чутко уловила флюиды, витавшие в воздухе.

— Вы поженитесь? — выпалила она, смутившись еще больше.

По крайней мере, они тоже смутились: теперь все были на равных.

— Может, сперва поужинаем? — насмешливо предложила Элла. — А потом уж о делах наших скорбных покалякаем?

— Ладно. — Юля вдруг почувствовала, что зверски голодна. После завтрака она только попила чаю с гренками у Софьи Михайловны, а сейчас был уже совсем вечер. — Я голодная.

— Тебя там не покормили? — ужаснулась Элла.

— Покормили, но это было давно.

— А это что? — Элла заметила картину у нее под мышкой.

— Это? — Юля рассеянно прислонила анкилозавра к стене в прихожей. — Это просто шутка. Подарок. Потом покажу.

Элла хотела накрыть в столовой, но Юля и Феликс дружно настояли на кухне.

— Ну так как? — спросила Юля, когда первый голод был утолен. — Вы женитесь?

— Может, сначала хоть познакомимся? — шутливо предложил Феликс.

Но Элла на этот раз рассердилась на дочь.

— Да, мы поженимся, — отрезала она. — И не делай такое лицо. Ты уже не в том возрасте, когда боятся злого отчима. Тем более что Феликс не отчим, а твой родной отец.

— А где мы будем жить? — упрямо продолжала Юламей. — В этой квартире тесно.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Феликс. — Давай я все-таки расскажу тебе немного о себе. Ты меня совсем не знаешь.

— Ну почему же. Мама рассказывала. Что вы хороший, что вы ей помогали. Что без вас она бы с голоду умерла.

— Ну, это сильное преувеличение. Но я хотел рассказать о другом. Моя фамилия — Лещинский, я сын генерала Ксаверия Станиславовича Лещинского, Героя Советского Союза. Он герой войны, похоронен в Кремлевской стене. Я родился в сорок шестом году от второго брака. От первого у отца осталось трое сыновей и две дочери, все это твои дяди и тети. Но они уже пожилые, тебя они вряд ли заинтересуют. А вот моя мать… отец женился на ней, когда ей было семнадцать лет, а уже на следующий год у них появился я. Он вывез ее из Польши. У него самого есть польские корни. Но он был военным до мозга костей, и я стал для него сплошным разочарованием…

— Почему? — перебила его Юламей.

— Потому что я не был, что называется, «военной косточкой». Мои сводные братья, все трое, стали военными, а я типичный гуманитарий. Отец хотел отдать меня в суворовское училище, но мама меня отстояла. Отбила, можно сказать. Я ей по сей день благодарен. Она сказала отцу, что не надо лишать меня хотя бы минимума свободы. Суворовское училище представлялось ей чем-то вроде тюрьмы, и мне тоже, если на то пошло. Она напомнила отцу, что перед войной он был репрессирован и только чудом остался жив. Его реабилитировали и сразу в генеральском чине отправили на фронт. В общем, он уступил, хотя остался страшно разочарован.

— Он вычеркнул вас из завещания? — огорошила его Юля.

— Из завещания? Нет. Почему… — смешался Феликс.

— Юля, не морочь отцу голову, — строго сказала Элла. — Это у них шутка такая дурацкая с ее подругой. «Сделаешь то-то, и я вычеркну тебя из завещания».

— Почему дурацкая? Мне нравится эта шутка, — засмеялся Феликс. — Нет, отец не вычеркнул меня из завещания, просто он был недоволен, что сын у него растет такой никчемный. Я успел окончить Институт стран Азии и Африки, и тут он умер.

— А почему вы пошли в этот институт? — продолжала расспрашивать Юламей.

— Мне было интересно. Я страшно увлекался живописью Пикассо, а на него оказала огромное влияние африканская скульптура. Вот я и решил узнать об этом побольше.

— А ваш отец…

— Ему Пикассо казался ужасным вздором. Сейчас в это трудно поверить, но долгое время Пикассо был у нас под запретом. Отец считал, что все это несерьезно, что меня просто притягивает запретный плод.

— А на самом деле?

— А на самом деле Пикассо великий художник и признан таковым во всем мире. Но для меня он послужил только отправным толчком, за что я ему вечно благодарен. Я окончил институт и стал в нем преподавать, а потом и в «Лумумбе». Так называли тогда Университет дружбы народов. Там я познакомился с твоей мамой. Но я уже был женат. Женился я очень рано, по настоянию отца. Он считал, что, раз уж я выбрал эту, выражаясь высоким штилем, «стезю», надо делать карьеру в МИДе. У него были связи и в МИДе тоже, он познакомил меня с дочерью одного завотделом. Я никогда ее не любил. Но я был молод, глуп, мне казалось, что я еще тысячу раз успею переиграть свою жизнь. Я ошибся. Она родила мне двоих сыновей, и я завяз… А потом я встретил твою маму. Влюбился в нее сразу, с первого взгляда, но прошло двенадцать лет, прежде чем появилась ты. Мама не дала мне бросить семью, а моя жена… оказывается, она все знала, хотя виду не подавала. Она сама работает в МИДе, у нее там полно друзей, и она уговорила одного из них, чтобы меня послали работать в ЮАР, когда у нас завязались дипломатические отношения. Она не знала, что наш с мамой роман был мимолетным, что мама хотела только тебя, а меня выставила, как только поняла, что ты будешь. И я уехал в Африку.

— Погодите, — остановила его Юламей, — но я же вас видела! Вы приходили!

— Один раз. В августе девяносто восьмого, накануне дефолта. Я пришел обменять маме деньги, чтобы она не потеряла на разнице курсов. А потом мы стали переписываться. Это была уже компьютерная эра.

— Простите, я вас перебила, — извинилась Юламей. — Вы хотели рассказать о своей матери.

— О твоей бабушке. Она жива, ей семьдесят девять лет. И она очень хочет с тобой познакомиться.

— Вы уверены? — дерзко спросила Юламей.

— Юля! — возмутилась Элла, но Феликс поддержал дочку.

— Ничего. Юля имеет полное право сомневаться. Но это правда. Я маме все рассказал о тебе и о твоей маме. Она очень хочет увидеть вас обеих. Она страшно обрадовалась, что у нее есть внучка.

— А почему? — продолжала вредничать Юля. — Обычно все хотят сыновей. И у нее же уже есть двое внуков!

— Они оба уже взрослые и работают за границей. И ты ошибаешься, вовсе не все хотят только сыновей. Мой отец — да, он хотел сыновей, но не все такие, как он. Вот вспомни Ретта Батлера: уж на что крутой мужик, а хотел только дочку!

Впервые за все время Юля улыбнулась. Этот Феликс начал ей нравиться. Пожалуй, он был ничего.

— Я эту книжку терпеть не могу, — сказала она вслух. — Там сплошное вранье! Там говорится, что негритянские женщины совершенно не любят своих детей! Не заботятся о них.

— Тебе больше нравится «Хижина дяди Тома»?

— Тоже не очень. Но там хоть правды больше. Как она прыгала по льдинам с ребенком на руках… Вот моя мама все делала точно так же, когда меня изнасиловали.

— Давай не будем об этом, Юленька, — попросила Элла.

— Да ладно, мам, все нормально. Перегорело, — ответила Юламей. — Хорошо, поедемте к вашей маме. Только мне надо со временем разобраться. Между прочим, у меня тоже новости есть! Я нашла работу. Ну, это я уже говорила. Но у меня есть новость и получше. Я тоже замуж выхожу! Мы с Даней женимся!

— Господи, какое счастье! — вздохнула Элла.

Юля сорвалась с места и бросилась к ней.

— Ты рада, да?

— Да, родная. Лучше Дани нет на свете никого.

— Как? А я? — обиделась Юламей.

— Ты вне конкурса.

— А меня, значит, он по конкурсу обошел? — уточнил Феликс.

Одной рукой обнимая дочь, Элла протянула ему другую.

— Никто никого не обошел. Ты — мой. Даня — Юлин.

— Ладно. Давайте за это выпьем, — предложил Феликс. — Эх, жаль, я шампанского не захватил!

— Ничего, у нас есть кое-что получше. Это нас Даня пристрастил. Давай, Юля, тащи! Только уж пить мы будем в комнате. А здесь оставь все, я потом вымою.

— Я помогу, — вызвался Феликс.

Юля взяла в кухне поднос, поставила на него ликерные рюмки и открыла другую дверцу кухонного шкафа.

— «Гран-Марнье», «Куантро» и «Фрамбуаз», — прочитал Феликс, вытаскивая одну за другой бутылки. — Я просто жажду познакомиться с этим парнем! У тебя нет его фотографии?

— Нет… — растерялась Юля. — Но сейчас будет. Ноль секунд! Вы отнесете поднос в комнату?

— Думаешь, тебе доверю такую тяжесть?

— Ладно, я сейчас!

Юламей умчалась к себе в комнату и позвонила Дане. Сначала домой. Дома его не было. Тогда она позвонила на сотовый.

— Ты где бегаешь?

— Я не бегаю, — удивился он. — Я у бабушки.

— Сказал?

— Сказал. Она за нас очень рада.

— И я сказала.

— А как вообще прошло воссоединение семьи? — спросил Даня.

— Ничего, нормально. Они тоже женятся.

— Ты в трансе?

— Я в шоке, — поправила его Юля. — Слушай, они твою фотку требуют. Можешь выслать мне на мобильник?

— Ноль секунд. Ба, щелкни меня! Фас, профиль, отпечатки пальцев.

Юля прыснула.

— Ой, Данька, какой же ты все-таки чумовой!

— Ты давай почту проверь. Высылаю.

— Если скорчил рожу, убью.

— Это мое обычное выражение лица, — оскорбленным тоном ответил Даня. — Бабушка передает тебе привет и поздравление.

— И ей того же самого. Все, спасибо, я побежала. Мы собираемся выпить. Между прочим, Феликс сказал, что ты знаешь толк в выпивке.

— И ему от меня привет. Значит, ты у нас Феликсовна?

— Мне трудно к этому привыкнуть, — помрачнела Юля.

— И назвать его папой тоже западло.

— Данька, не морочь голову, у нас там «Куантро» стынет!

— А поцеловать? — продолжал Даня.

— При личной встрече.

— Да не меня, вреднючая, а своего папу! Ну сделай мне одолжение. И маме. Знаешь, как она обрадуется!

— Да ну тебя! — Юля отключила связь. — Вот, — сказала она, вернувшись в большую комнату, включила телефон и показала Феликсу фотографии.

Даня прислал сразу три. Фас, профиль, а на третьей он высунул язык, скосил глаза к носу и двумя пальцами пристроил себе рожки.

— Чудо-парень, — восхитился Феликс. — Ну теперь давайте выпьем. За нас. За всех нас.

Выпили.

— Скажи, ты не хочешь взять фамилию Лещинская? — спросил Феликс, когда они перепробовали все ликеры.

Юля сразу ощетинилась.

— Может, Даня захочет, чтобы я взяла фамилию Ямпольская.

— Но ты и ему откажешь, — догадался Феликс.

— Мне нравится моя фамилия. Королева.

— Понимаю. Но Лещинские — это фамилия польских королей.

Этого Юля не знала.

— Правда? — удивленно переспросила она.

— Чистая правда, — подтвердил Феликс. — Был такой польский король Станислав Лещинский в самом начале восемнадцатого века. Правда, судьба у него была несчастная, шляхта его не признала, его дважды свергали и снова восстанавливали на троне… В конце концов он был изгнан из страны. Зато его дочь Мария Лещинская была замужем за французским королем Людовиком XV.

— Это при котором была мадам Помпадур? — уточнила Юля.

— Ну, это спорный вопрос, кто был при ком. Пожалуй, что и он при ней, а не наоборот. Мадам де Помпадур была умнее короля, она сумела сохранить власть над ним, даже когда он охладел к ней как к женщине. Во многом именно она управляла страной.

— А Мария Лещинская? — продолжала Юля.

— Родила ему двенадцать детей.

— Круто. Но ведь она была несчастна, правда? Мадам Помпадур заняла ее место. Наверняка ей было одиноко. И обидно.

— Ты права, одиночество — удел большинства королев. Но Мария Лещинская тоже оказала заметное влияние на французский двор. При ней вошли в моду платья а-ля полонез, а главное — привычка мыться ежедневно.

— И все-таки я лучше сохраню свою фамилию, — решила Юля. — Вы не обижайтесь, но мне нравится, как это звучит. Юламей Королева.

В машине Юламей неизвестно почему снова начала падать духом. Ей было страшно, ей хотелось, чтобы лимузин ехал помедленнее, чтобы он сломался, чтобы попал на Садовой в какую-нибудь безнадежную пробку. Но ничего не случилось, они благополучно добрались до громадного дома, о котором когда-то слагал стихи Маршак, въехали во двор, шофер высадил их у подъезда.

Там их и встретил Феликс.

— Я в окно увидел, как вы въезжаете. Думал, эта штука загибается под прямым углом, — кивнул он на нелепый, карикатурно длинный автомобиль. — Ну идемте.

И он распахнул перед ними дверь подъезда.

Квартира оказалась громадной. У Даниной бабушки была большая квартира, у Нины с Никитой еще больше, но там все было по-другому. А здесь стояла какая-то гулкая тишина. Квартира казалась пустой и темной. Необитаемой. Юля невольно поежилась.

— Это я еще толком не вселился, — угадал ее чувство Феликс. — Вот перевезу книги, и станет веселей.

— Вы хотите увезти сюда мою маму? — спросила Юламей, снимая плащ.

— Юля, ну мы же договаривались! — в отчаянии воскликнула Элла.

— А что я такое сказала?

— Ребенок правильно интересуется, — вступился за нее Феликс. — Я увезу сюда твою маму, если она сама захочет. Идемте.

Он повел их по длинному пустому коридору. Из-за какой-то двери вдруг выскочила невысокая немолодая женщина в белом фартучке и наколке. Юля поняла, что это прислуга.

— Вот, познакомьтесь, — сказал Феликс. — Это Серафима Казимировна, наша домоправительница.

Серафима Казимировна среагировала на два негритянских лица как положено: она оторопела. Но она не стала суетиться, сдержанно поклонилась, когда опомнилась, и произнесла только:

— Ну, вы мне скажете, Феликс Ксаверьевич, когда подавать.

— Непременно, Симочка, — улыбнулся он.

Они двинулись дальше и вошли в комнату, обставленную массивной старинной мебелью, но все-таки просторную. Верхняя хрустальная люстра не горела, были включены только несколько боковых светильников. Юля успела краем глаза заметить рояль, но вообще-то она ничего не видела, ее взгляд был прикован к женщине, поднявшейся им навстречу.

Высокая, худощавая, она была в черном шелковом платье с белым пикейным воротничком-стойкой и такими же белыми пикейными манжетами. Ее тонкое нежное лицо не изменилось при виде гостий, она лишь приветливо улыбнулась, здороваясь, и протянула Элле, а потом и Юле узкую хрупкую руку.

Феликс представил их.

— Это Элла Абрамовна Королева, — сказал он. — А это Юламей, ее… наша дочка. А это моя мама, Божена Яновна.

— Юламей… Какое красивое имя. Садитесь, прошу вас, — Божена Яновна повела вокруг себя этой обалденно узкой аристократической рукой.

— У вас тоже красивое имя, — отозвалась Юламей. — А меня все зовут просто Юлей.

— Хорошо, я тоже буду звать тебя Юлей, — чуть наклонив голову, согласилась Божена Яновна и повернулась к Элле: — Как вы добрались, Элла Абрамовна?

— Как правительство, — улыбнулась Элла. — В девятиметровом лимузине. Это нам Юлины друзья одолжили.

— У Юли такие друзья? С лимузинами? — удивилась Божена Яновна.

— Моя подруга Нина в прошлом году вышла замуж за олигарха, — начала объяснять Юля. — Но он вообще-то ничего, он клевый…

Она замолкла под грозным взглядом матери.

— Ничего, детка, продолжай, — ободрила ее Божена Яновна. — Когда разговаривают сыновья Феликса, я больше половины слов не понимаю. Я привыкла. Мне даже нравится.

— Ну, в общем, он хороший, веселый такой, добрый… И совсем не старый. — Тут уж сама Юля смутилась чуть ли не до слез. — Я хочу сказать, он не похож на олигарха. Они все старые и противные. И норовят жениться на молоденьких манекенщицах. Я сама была манекенщицей, я знаю. А Никита совсем другой. Он купил моей подруге Дом моды, я там иногда выступаю. То есть я больше не буду манекенщицей, но если Нина попросит, то конечно. Она модельер. Если хотите, я приглашу вас на показ. У нее очень красиво.

— Спасибо, договорились. — Если и прозвучала в голосе Божены Яновны легкая насмешка, то совсем необидная. — О вас мне Феликс рассказывал, — повернулась она к Элле, — но мне хотелось бы самой услышать. Может быть, мы пойдем к столу? Феликс, покажи, где вымыть руки.

Феликс показал гостьям ванную, они вымыли руки, после чего все прошли в другую комнату — столовую. Здесь тоже стояла тяжелая старинная мебель, но горел верхний свет. Серафима Казимировна, или просто Симочка, как все ее звали, подала закуски. Пока Божена Яновна расспрашивала Эллу о работе в УДН, Юламей принялась исподтишка жадно разглядывать свою новоявленную бабушку.

В детстве, когда она рисовала принцев и принцесс, эту женщину она изобразила бы королевой. Юля вспомнила, как ее впервые повели в Большой театр на «Лебединое озеро». «Владетельная принцесса» — значилось в программке. Что такое «владетельная», она не знала, но, когда попросила маму показать ей принцессу, Элла указала на пожилую даму в длинном платье. Маленькая Юламей расстроилась. Ей казалось, что это какая-то неправильная принцесса, раз она такая старая, и у нее уже есть сын. Сейчас она улыбнулась своему детскому воспоминанию.

Но главное было в другом: эта женщина, похожая на королеву, не была ни чванной, ни надутой, ни даже строгой! У нее был легкий польский акцент — пленительный, женственный, неуловимый. Казалось, ее речь чуть-чуть присыпана сахарной пудрой. И держалась она совсем просто, и сидеть с ней за одним столом не было мучением.

Феликс попросил Эллу рассказать, как ее вербовали в разведку. Она рассказала, как в детдоме ее звали Варварой, как вместо этого не нравившегося ей имени придумала себе другое, Элла Абрамовна, рассказала о Нечипоренко М. Н., начальнике паспортного стола, словом, обо всем, о чем когда-то рассказывала Феликсу. Юламей все это время ревниво следила за Боженой Яновной. Нет, ее не шокировало известие о том, что мама из детдома. Она смеялась рассказу о еврейском происхождении Линкольна и Пушкина. Только когда мама рассказала про речь Брежнева на XXV съезде КПСС, Божена Яновна воскликнула:

— Слышал бы это мой покойный муж! — и оглянулась на портрет бравого военного на стене.

— Вы его любили? — спросила Юламей.

— Юля, тебе не пять лет… — возмутилась было Элла, но Божена Яновна ласково ее остановила.

— Ничего, я отвечу. Юля моя внучка, она имеет право знать. Нет, я не любила его. Но я была ему благодарна, он сделал мне очень много хорошего. Мой муж был человеком чести. Он спас от ареста всю мою семью, включая нашу батрачку Ганну, мать Серафимы. Он всех вывез из Польши и устроил здесь, в Москве, хотя это было немыслимо трудно. Ганна тогда была беременна, муж у нее погиб в сорок пятом, Симочка здесь и родилась. И потом он всю жизнь нас оберегал. Он подарил мне Феликса, — Божена Яновна бросила полный любви взгляд на сына. — Когда Феликс отказался идти в военное училище, муж был страшно недоволен, но все-таки помог ему. Странное дело: он сам пострадал до войны, был репрессирован, ненавидел Сталина, но все-таки служил этой власти верой и правдой. Потому что давал присягу. Женитьба на полячке очень повредила его карьере, хотя он и сам по отцу поляк, но он ни разу меня не попрекнул, не дал понять, что жалеет. Брежнева он презирал, но все-таки считал, что стране нужен сильный лидер, и, раз его нет, его надо создать искусственно. К счастью, он умер еще до того, как Брежнева сделали маршалом, наградили именным оружием, орденом Победы… Для моего мужа это стало бы страшным ударом. Он знал истинную цену наградам.

— Но смеяться над тем, как Элла использовала речь Брежнева в свою защиту, не стал бы, — вставил Феликс.

— Для него это был атрибут государственности — все эти съезды, бесконечные речи… — задумчиво произнесла Божена Яновна. — А впрочем, кто знает, может быть, и стал бы!

— Нет, мама, вспомни, как он не любил политические анекдоты.

— Я думаю, тут другое, — возразила Божена Яновна. — Он опасался доносов, репрессий. Давайте лучше поговорим о вас, — решительно предложила она.

— Мы с Эллой решили пожениться, — объявил Феликс.

— Я тоже замуж выхожу, — подала голос Юля.

Казалось, Божену Яновну ничем невозможно смутить.

— Тогда мы должны это отметить, — сказала она и вызвала Серафиму старинным устройством, стоявшим возле нее на столе. Оно напоминало миниатюрный гонг, только молоточек был закреплен на одной основе со звучащей мембраной и приводился в действие пружинкой. — Симочка, — обратилась она к пришедшей на зов домоправительнице, — принесите нам, пожалуйста, шампанского.

Юля не любила шампанское: ей нравилось только сладкое, но пить сладкое шампанское считалось дурным тоном, да и диету надо было соблюдать. Но она чокнулась со всеми и пригубила свой бокал.

— Расскажи о своем женихе, — попросила Божена Яновна.

— Самый клевый парень на свете. Умный, прикольный, работает у Никиты сисадмином. Про Никиту я уже рассказывала. Это Нинин муж.

— Прости, кем он работает?

— Системным администратором. Это такая компьютерная должность. Но он скромничает: на самом деле он не только сисадмин, он и программер, и веб-дизайнер…

— Юля, — засмеялась Божена Яновна, — твой рассказ с каждой минутой становится все интереснее. Мне он сам по себе доставляет удовольствие, даже независимо от темы. А имя у него есть, у этого вундеркинда?

— Конечно. Его зовут Даня Ямпольский. Он супер.

— Супер, — задумчиво повторила Божена Яновна. — Это еще одна должность?

— Это комплимент, — любезно пояснил ее сын.

— Мне хотелось бы с ним познакомиться. — Божена Яновна взглянула через стол на Юламей. — Ты не могла бы как-нибудь заглянуть с ним вместе?

— Обязательно, — пообещала Юламей, а сама подумала: «Интересно, Данька будет мандражировать так же, как я?» — У меня есть фотки, — сказала она вслух. — Хотите посмотреть?

— Конечно. Надеюсь, я правильно понимаю слово «фотки».

Юля извлекла из сумочки мобильник и показала Божене Яновне снимки.

— Ну, тут он дурака валяет, — добавила она.

— Хотелось бы видеть оригинал.

— Договоримся, — кивнула Юля.

— А когда свадьба?

— Я думаю, нам сначала надо поженить родителей.

— А я думаю… если ты, конечно, не против, — тут же уточнила Божена Яновна, — что стоило бы устроить двойную свадьбу. Надо будет пригласить всех твоих старших братьев и сестер, — взглянула она на сына, — и Костю с Тимой.

— Это мои сыновья, — кратко пояснил Феликс.

— Им всем трудно будет собраться на две свадьбы, — продолжала Божена Яновна.

— Я поговорю с Даней, — обещала Юламей. — Вдруг он еще передумает?

— О нет, мне так не кажется, — засмеялась Божена Яновна, и Юля поняла, что это комплимент. — Скажи, а где ты сейчас работаешь? Ты сказала, что больше не будешь манекенщицей, разве что если Нина попросит.

Наконец-то хоть кто-то спросил ее о том, о чем ей больше всего хотелось поговорить!

— С сегодняшнего дня, — гордо объявила Юламей, — я работаю в театре «Светотень» Николая Галынина. Инструктором по гимнастике, — добавила она уже тише.

— Как прошел первый рабочий день? — спросил Феликс.

— Классно!

И Юламей с жаром принялась рассказывать, как клево в театре, как тепло ее приняли, как все ее слушались, даже народные артисты.

— Я вышла на сцену… Нет, это не расскажешь. Подиум — это совсем другое, никакого сравнения. А сцена… Как будто я там родилась.

Она и не подозревала, что предрекает себе судьбу.

У нее все отлично получилось. Она прочитала стихи Галынину с таким темпераментом, с таким настроением, что он пришел в восторг.

— Мы будем работать, — сказал он. — Правда, у вас скоро свадьба…

— А что, это может помешать?

— Ну, вам, наверно, некогда… Потом медовый месяц…

— У нас не будет медового месяца. Вернее, мы решили, что он у нас будет всегда.

— Есть другая проблема. Эх, жаль, времени маловато! Но ничего, мы справимся. У вас неокрашенный голос, — объяснил Галынин. — Надо будет позаниматься. Сможете?

— Вы думаете, это можно исправить? У меня горло было повреждено, — заторопилась Юля. — Четыре года назад. И с тех пор голос черт знает какой.

— Ничего, мы постараемся.

Уже на втором курсе Галынин занял Юламей Королеву в заглавной роли в спектакле «Олеся» по Куприну, «экологическом спектакле», как написал один из критиков. Конечно, театральная и околотеатральная публика шушукалась о том, что это беспрецедентный случай — вот так выдвигать безвестную студентку, — но Галынин в своем театре был диктатором, и никто не смел слова сказать ему поперек.

Спектакль имел оглушительный успех, молва о нем разнеслась по всему городу еще прежде, чем о нем успели сообщить пресса, радио и телевидение. Все наперебой твердили о необыкновенной актрисе, о новом явлении на российской сцене.

На премьере побывали все Юлины родные и друзья. Финальная мизансцена была выстроена так, что Олеся обращалась со своим проклятием как будто прямо к зрителям. Когда она, вся израненная, в разодранной одежде, босая, выбежала к самой рампе с криком: «Хорошо же!.. Вы еще у меня вспомните это! Вы еще все наплачетесь досыта!» — это было так страшно, что весь партер инстинктивно подался назад, все в страхе прижались к спинкам кресел.

Потом Галынин поставил на малой сцене театра три спектакля подряд на американском материале: «Завтрак у «Тиффани» по Трумэну Капоте, «Стеклянный зверинец» и «Лето и дым» по Теннесси Уильямсу. Это было для него нехарактерно, из иностранных пьес, не считая Шекспира, он до этого ставил только «Карьеру Артуро Уи» Брехта и даже признался в интервью телеканалу «Культура», что не любит ставить иностранцев, особенно американцев.

— Авторы ни в чем не виноваты, — сказал он тогда, — все дело в наших актерах. В американской пьесе все они, как по команде, начинают говорить с делаными интонациями, словно не по-русски. Получается, как говорила Ахматова, «перевод с неизвестного».

И вдруг — три спектакля кряду. Во всех трех главные роли исполняла Юламей Королева. У нее было множество недоброжелателей. Говорили, что она неестественна, что она ломака и кривляка, что у нее неприятный, даже невыносимый голос. Но почему-то все недоброжелатели говорили это за стенами театрального зала, а вот в стенах зала недоброжелателей у нее не было. Все сидели как завороженные, всем казалось, что роли Холли Голайтли, Лоры Уингфилд и Альмы Уайнмиллер написаны как будто специально для Юламей Королевой с ее невыносимым голосом.

На следующий сезон была объявлена премьера «Бесприданницы»: режиссер решил вернуться к своему любимому Островскому, с которого когда-то начиналась его карьера и слава. Ни у кого не возникало вопросов об актрисе на заглавную роль. Стали поговаривать, что Галынин наконец-то нашел свою музу. Поползли грязные сплетни. Поскольку и режиссер, и актриса наотрез отказывались от интервью на личные темы, желтая пресса решила восполнить этот пробел самостоятельно. Как всегда, нашлись «доброжелатели», стремившиеся подсунуть гнусную статейку и ему, и ей. Некоторые не ленились вырезать заметки из газет и высылать их по домашним адресам.

В обоих домах эти попытки вызывали смех. В театре все знали, что Галынин боготворит свою жену, и других женщин для него не существует. И до появления Юламей Королевой многие пытались, но никому не обломилось. А сама Юламей в театре получила прозвище «Брестская крепость». За ней тоже многие ухаживали, но безуспешно.

Только газеты не унимались. Один критик дошел до того, что написал в своей статье: как можно было занимать цветную актрису в пьесах Теннесси Уильямса, где обе героини — белые женщины? Статья называлась «Дайте ей роль Отелло».

— Вообще-то за такие вещи в суд подают, — задумчиво сказал Даня, прочитав пасквиль. — По статье «За разжигание национальной розни» или как она там называется. Но делать этому подонку рекламу? Ну его к лешему!

Пока они это обсуждали, в другой газете появился ответ пасквилянту одного из старейших и лучших театральных критиков России. «В Соединенных Штатах, — писал он, — со скамейками «только для белых» было покончено к концу 60-х годов прошлого века. У нас, как видно, все только начинается».

Увы, этим дело не кончилось. Грязные репортеры докопались до прошлого Юламей. Интернет был полон новостей о первом и втором процессах, в которых ей пришлось участвовать, и пестрел объявлениями, предлагающими любые деньги за ее снимок в обнаженном виде во время работы в клубе «Хрустальный дворец». Появились, разумеется, и поддельные снимки. Юлю повсюду преследовали репортеры, стоило ей выйти из дому, как к ней кидались люди с микрофонами, вопя: «Наши читатели имеют право знать!..»

Газетчики разыскали Мирославу Григорьевну, вдову Головничего, и родителей всех четырех парней, сидевших за изнасилование. Все они охотно дали волю чувствам на газетных страницах. Как ни странно, это лишь подогрело ажиотаж к спектаклям с участием Юламей Королевой. Правда, два-три раза ей попытались сорвать выступление, но эти попытки были встречены публикой с таким негодованием, что затихли сами собой.

— Ничего, малыш, — утешал ее Даня, — прорвемся.

Он дал ей мобильный, зарегистрированный не на ее имя, а на компанию «РосИнтел». Дома им несколько раз пришлось сменить номер телефона.

Поддерживал ее и Галынин.

— Такие сенсации долго не живут, — сказал он ей. — Не обращайте внимания, они побеснуются и отстанут. Меня другое беспокоит… Я не вправе вам советовать, я не смею даже просить: не снимайтесь в рекламе и в телесериалах! Театральные актеры получают так мало… Но вы могли бы остаться театральной легендой, как Комиссаржевская или Коонен… Конечно, это несравнимо с минутной славой какого-нибудь продукта «Фабрики звезд», но в долгосрочном плане…

— Николай Александрович, вы мне льстите, — с улыбкой перебила его Юламей. — Я делаю, что могу, и прекрасно понимаю, что до Коонен мне далеко, как до звезды. У меня довольно ограниченные способности. Но я клянусь вам, что не собираюсь сниматься в рекламе. Сериалы мне тоже не грозят. Меня просто не возьмут, не та фактура. А что касается денег… Я за ними не гонюсь. Меня муж обеспечивает.

— Вот и хорошо. Могу поспорить лишь о ваших ограниченных способностях. Вы еще сами не знаете своих сил и возможностей. Скажу вам по секрету: через годик-другой мы с вами замахнемся на Настасью Филипповну.

— Но ведь уже фильм сняли, — робко возразила Юламей.

— А Шекспира сколько раз в кино ставили? — улыбнулся Галынин. — Я читал статистику. Знаете, какое литературное произведение чаще всего экранизировалось? Ни за что не догадаетесь.

— Сдаюсь, — сказала Юламей.

— «Гамлет».

— Не может быть!

— Медицинский факт. На втором месте «Три мушкетера», на третьем — Шерлок Холмс. Так что учите пока матчасть. И очень вас прошу: не говорите пока никому. Даже мужу.

Юля обещала, но не сдержала слова. Нет, она не сказала мужу. Она рассказала матери. Она училась, репетировала, играла в спектаклях, но при всей своей безумной занятости старалась хоть раз в неделю улучить время, чтобы повидаться с Эллой наедине. После разговора с Галыниным она под страшным секретом открыла матери эту тайну.

— Я знала, что так и будет, — ошеломила ее Элла. — Я была уверена, что ты сыграешь Настасью Филипповну. Только я тебя прошу: не играй себя. Тебе эта тема хорошо знакома, это твоя роль, но это не ты.

Обычно сумрачный взгляд Юламей на этот раз был ясен:

— Да, мамочка, это не я. Я давно это поняла.