Ятиме доводилось читать истории, сочиненные еще до Вне-исхода и рассчитанные на один-единственный уровень восприятия. Примитивные фантазии о людях, неделимых, точно кварки, и планетных цивилизациях, подобных ни больше ни меньше — в себе самих имеющим причину и суть вселенным. Ни егоё собственный жизненный путь, ни история Диаспоры как целого не укладывались в опорные рамки этой картины. Реальный мир полнился большими и маленькими структурами, простотой (или сложностью) превосходящими то незначительное ответвление, где окопались разумные существа и построенные ими социумы. Поверить, что за пределами этого ответвления не найдется ничего интересного, можно было, только подхватив острую форму масштабно-категориальной близорукости. Заживо похоронить себя в замкнутом мирке синтетических виртуальностей совсем несложно. Плотчики не обладали врожденным иммунитетом к такой близорукости, да и большинство жителей полисов, которым случалось выглянуть за пределы родного пространства, — тоже. Несомненно, и в истории Алхимиков случались эпидемии этого заболевания.

И, уж конечно, от внимания Алхимиков не ускользнули столь же величественные, сколь и безжизненные механизмы астроинженерии, приведшие Диаспору к Стрижу и даже дальше. В свете этого, пожалуй, стоит переформулировать их вероятные вопросы. Наверняка они спросят нечто вроде:

Почему вы забрались так далеко?

Зачем оставили далеко позади своих же сородичей?

Ятима не осмелилась бы ответить за своего попутчика, но что до негоё самой, то ответ завел бы Алхимиков на противоположный край масштабной линейки, в области столь же крохотные, сколь и просто устроенные.

Ятима смотрела вниз на Землю из окна наблюдательной рубки. Окислы азота закрывали поверхность планеты не полностью, но большая часть ее представала смешением едва различимых теней, ржавых на сером фоне. Только облака и ледяные шапки виднелись четко: отраженный от них свет придавал стратосфере явственные красновато-коричневые оттенки. Над облаками и снегом словно висела свернувшаяся кровь, настоянная на кислоте и экскрементах: прогнившая, коррозионно активная, всеразлагающая среда. Раны, оставленные однократным мимолетно-жестоким ударом Ящерицы, гноились уже добрых двадцать лет.

Они с Иносиро сконструировали виртуальную орбитальную станцию вместе, чтобы дать беженцам шанс взглянуть на оставшийся позади мир так явственно, будто те и в самом деле зависли над кислотными снегами в слепящем небе. На самом деле, разумеется, они зарылись на сотню метров посреди безжизненной пустыни, но лишний раз напоминать им об этом несущественном и чреватом приступами клаустрофобии факте не стоило. Станция опустела. Последние беглецы с Земли покинули окружение, и новых не предвиделось. Голод выкосил чудом уцелевшие анклавы, но даже если б они и продержались в этот раз, перспективы у них были самые мрачные: планктон и растения суши вымирали так стремительно, что на планете вскоре началось бы кислородное голодание. Век плоти закончился.

Судачили об осторожном возвращении, разработке новой устойчивой биосферы в безопасном укрытии полисов и кропотливом ее синтезе: молекула за молекулой, вид за видом. Может, это и было реально, хотя поддержкой идея больше не пользовалась. Одно дело — влачить тягостное существование в привычной форме, другое же — воплотиться в чужом теле посреди чуждого мира просто так, ни за чем, веры в ценность воплощения ради. Простейшим выходом для беженцев представлялись пересоздание привычных условий жизни в полисах и симуляция потерянного мира; Ятима подозревала, что в конечном счете большинство их обнаружит, что привычка сильнее абстрактных различий между реальной и виртуальной плотью.

Появился Иносиро, и вид у негоё был пришибленней обычного. Последние вылазки, которые они предпринимали вместе, были тягостны. Ятима все не могла отделаться от видения чахлых плотчиков, найденных в одном подземном убежище: покрытых язвами, искусанных паразитами, мучимых голодом. Они целовали роботам-спасителям руки и ноги, а когда им дали выпить питательной жидкости, которая бы исцелила их слизистые оболочки и восстановила нормальное кроветворение, выблевали ее.

Иносиро переживал такие случаи тяжело, но в последние недели эвакуации как-то успокоился. Наверное, понял, что ужас близится к концу.

Ятима сказала:

— Габриэль мне сообщает, что у Картер-Циммермана есть планы последовать путем глейснерианцев.

Глейснерианцы уже запустили в космос первый флот населенных космических кораблей, случилось это пятнадцать лет назад. Шестьдесят три корабля улетели в двадцать одну звездную систему.

Иносиро удивился:

— Последовать? Зачем? Какой смысл совершать одно и то же путешествие дважды?

Ятима не была вполне уверена, что онона не шутил или правильно понял егоё.

— Они не собираются лететь к тем же звездам, — терпеливо разъяснила онона. — Они запустят вторую исследовательскую волну, с отличными от прежней целями. Они не станут заморачиваться с термоядерными двигателями, как глейснерианцы. Они пойдут стилистически иным путем. Собираются построить червоточины.

Лицо Иносиро изобразило гештальт-тег, означавший, что онона глубоко впечатлен. Тег был столь нехарактерной для негоё чистоты и силы, что любые подозрения в сарказме отпадали.

— На разработку технологии могут уйти века, — признала Ятима. — Но в долгосрочной перспективе она даст им преимущество. Уж не говоря о том, что она тысячекратно элегантнее.

Иносиро пожал плечами, как будто слова эти были нелогичны, и повернулся глянуть в окно.

Ятиму это уязвило. Онона-то ожидала, что Иносиро даст планам горячую поддержку, на фоне которой егоё собственный энтузиазм покажется апатией. Hy что же, спорить так спорить.

— Что-то вроде Lac G-1 может не произойти больше в такой близости от Земли миллиарды лет, но пока мы не знаем, отчего это вообще случилось, мы не можем быть уверены. Мы даже не понимаем, будет ли всякая другая двойная система нейтронных звезд вести себя аналогично. Мы не осмеливаемся предполагать, что любая такая пара кончит тем же, по пересечении определенного порога близости. Lac G-1 может оказаться глупой случайностью, которой никогда не суждено повториться, а может — наилучшим возможным сценарием развития событий, это в случае, если остальные двойные системы слетят с катушек намного раньше. Мы попросту не знаем.

Концепция мезонных струй недолго здравствовала; никаких признаков мезонных пучков, идущих через межзвездное пространство, никогда не было замечено. Детальные симуляции окончательно подтвердили, что цветополяризованные ядра, пускай даже их существование нельзя было исключать, остаются крайне маловероятным вариантом эволюции.

Иносиро безмолвно созерцал умирающую Землю.

— А какой будет вред от второй Ящерицы? — наконец спросил онона. — Сейчас-то? И что мы можем сделать, чтобы его отвести?

— Hy и ладно, забудь про Ящерицу, про гамма-всплески забудь! Двадцать реальных лет назад мы воображали, что самую значительную опасность для Земли несет столкновение с астероидом! Нельзя делать какие-то выводы только потому, что мы выжили, а плотчики умерли! Ящерица учит нас, что мы не понимаем, как именно работает Вселенная — и что непонятное нас убьет, рано или поздно! Или ты воображаешь, что мы тут в полисах обезопасили себя до конца времен?

Иносиро вежливо засмеялся.

— Да нет же! Через каких-то пару миллиардов лет Солнце начнет расширяться и проглотит Землю. Несомненно, мы к тому времени уже сбежим к другой звезде. А там найдется иная угроза, известная или неизвестная. На крайний случай припасено Большое Сжатие, в самом конце.

Онона повернулся к Ятиме, не прекращая улыбаться.

— И какое же бесценное знание принесет Картер-Циммерман обратно с небес? Секрет, как прожить сто миллиардов лет вместо десяти?

Ятима послала тег окружению, и окно отплыло от Земли, чтобы размазанные движением звезды внезапно заморозить в конфигурацию созвездия Ящерицы.

Черная дыра была так же необнаружима в высоком вакууме того участка, как до нее — нейтронные звезды, но Ятиме не составило труда вообразить себе пятно искривленного мрака посередине между Xoy 187 и Ящерицы 10 [52].

— Да как же ты не понимаешь? Эта штука просто протянула лапу через сто световых лет и истребила полмиллиона человек!

— Глейснерианцы уже послали зонды к остаткам Lac G-1.

— И совершенно зря. Черные дыры — пожирательницы собственной истории; никаких вещественных доказательств мы там не найдем.[53] Надо заглянуть дальше. Может быть, эту загадку уже разрешили старшие расы Галактики. А может, это и есть ответ на давний вопрос, куда подевались все инопланетные звездолеты: гамма-всплески выкашивают цивилизации на корню, прежде чем они успевают себя защитить[54]. Если бы Ящерица случилась миллион лет назад, никто на Земле бы не выжил. И если мы и вправду остались единственной цивилизацией, способной странствовать в космосе, должны быть пути предупредить остальных, защитить их, а не просто упрятать под поверхность…

Ятима замолчала. Иносиро слушал очень внимательно, однако с губ егоё не сходила слабая улыбка, намекающая, что услышанным онона совсем не проникся.

— Мы никого не можем спасти, Ятима, — ответил онона. — Мы никому не способны помочь.

— Никого? А чем ты занимался последние двадцать лет? Валял дурака?

Иносиро покачал головой, точно вопрос был абсурден.

Ятима рассвирепела.

— Это ты вытащил меня из Копей обратно в реальность! А теперь Картер-Циммерман устремляется в мир, чтобы пошесть, истребившая плотчиков, не перекинулась и на нас. Ладно, гипотетические инопланетяне тебя не интересуют, но на Коалицию, так полагаю, тебе не совсем еще насрать!

Иносиро тихо проговорил:

— Я полон сочувствия ко всем мыслящим тварям. Но сделать ничего нельзя. Страдания никогда не прекратятся. Смерть никогда не отступит.

— Ты себя послушай наконец! НИКОГДА! Ты знаешь на кого похож? На того ходячего репликатора на фосфорной кислоте, который поджарился за границей Атланты!

Ятима отвернулась, силясь успокоиться. Онона понимала, что Иносиро воспринял гибель плотчиков тяжелее, чем онона сама. Может, стоило подождать, не вываливать на него сразу такие новости. Возможно, емей показалось бесстыдством покидать Землю, когда еще не остыли трупы последних жертв.

Но теперь слишком поздно. Надо сказать емей то, зачем пришла.

— Я эмигрирую в Картер-Циммерман. Их действия имеют смысл. Я хочу стать их частью.

Иносиро закивал, как болванчик.

— Тогда всего тебе наилучшего.

— И это все? Спокойной ночи и удачи?

Ятима попробовала что-то прочесть в егоё лице. Иносиро глядел на нее в ответ с невинным, как у психобластулы, выражением.

— Что с тобой такое? Что ты с собой сотворил?

Иносиро блаженно улыбнулся и разжал стиснутые кулаки. Белый цветок лотоса распустился в центре каждой ладони. Оба цветка излучали совпадающие теги отсылок. Ятима помедлила, но понюхала их.

Это была древняя кругозорка, погребенная в недрах библиотек Эштон-Лаваля, скопированная туда с одного из древних заразных плотницких меметических репликаторов девять столетий назад. Кругозорка предоставляла герметически запечатанный пакет идей о природе личности, а также проповедовала тщетность борьбы с жизнью. Кроме этого, она выявляла и вычищала все режимы мышления, способные обнаружить противоречия в ядре диктуемых ею верований.

Анализ стандартными средствами показал, что кругозорка абсолютно самодостаточна. После первичной активации обратное изменение сознания становилось невозможным. Как только ты ее запустишь, тебя уже не переспорить.

Ятима глухо сказала:

— Ты был умнее этого. Сильнее этого.

Но с тех пор, как Иносиро поразила Ящерица, как отличались егоё действия от этих рекомендаций? Разве не занимался онона неустанно тем, что как раз первым долгом и побуждало егоё к поиску мощного анестетика, способного заглушить все переживания, растворить и смыть всё, чем онона был когда-то?

— И что я ныне такое? — рассмеялся Иносиро. — Я достаточно мудр, чтобы позволить себе слабость? Или достаточно силен, чтобы выставить себя дураком?

— То, чем ты стал…

Онона не сумела договорить.

To, чем ты стал, больше не имеет ничего общего с Иносиро.

Ятима молча встала рядом с немей. Егоё снедали печаль, гнев и бессилие. Их окружал не физический мир, и не было в обойме нанопули, которой можно выстрелить в егоё мнимое тело. Иносиро сделал свой выбор. Онона разрушил старую личность и создал новую, повинуясь диктату древних мемов. Никто не вправе оспаривать егоё решение и тем паче не в силах его отменить.

Ятима потянулась к управлению окружением и скомкала спутниковую станцию в бесформенный жалкий ком металла, оставив его плавать между ними, Землей и звездами. Следующим движением онона сгребла небо, вывернула наизнанку и скатала в сверкающий шарик, слабо мерцавший с егоё ладони.

— Ты мог бы покинуть Кониси.

Ятима заставила шарик засиять адресом портала в Картер-Циммерман и протянула его Иносиро.

— Что бы ты с собой ни сделал, у тебя остается выбор.

— Это не для меня, сирота, — мягко ответил Иносиро. — Я желаю тебе всего наилучшего. Но я видел довольно.

Егоё не стало.

Ятима долго парила одна во тьме, оплакивая последнюю жертву Ящерицы.

Затем онона запустила щепоть звезд в безвидную пустоту и последовала за ними.

Концепторий наблюдал, как сирота покидает полис Кониси и проходит через портал. Из выложенных в открытом доступе данных он знал о недавнем жизненном опыте сироты. Концеп-торию также было известно, что другой гражданин полиса Кониси разделил с сиротой этот опыт, но сделал иной выбор. В цели концептория не входило засеять всю вселенную гражданами полиса Кониси, поскольку он не был генетическим репликатором. Единственной его целью оставалось эффективное использование доступных ресурсов на благо полиса.

Он не мог установить причинно-следственной связи и тем более удостовериться, что причинами такого поведения сироты послужили мутации в формовочных последовательностях. Но концепторий изначально программировался на предельную осторожность. Он присвоил затронутым в ходе орфаногенезиса полям первоначальные, немутированные значения, пометил их как единственно верные и отбросил все альтернативы как опасные, ведущие к ненужной трате ресурсов, непригодные к повторной реализации.

Габриэль запросил в библиотеке Картер-Циммермана все до единой схемы построения проходимой червоточины. Задача эта была поставлена задолго до возникновения хотя бы отдаленно пригодной технологии, как упражнение для физиков-теоретиков и веха для футурологических картоконцептов. Отбросить все древние наработки и начать с чистого листа могло показаться пустой тратой ресурсов, не говоря уже про элементарную неблагодарность. Габриэль вызвался отсортировать все методы и механизмы, привлеченные для этого в прошлом, и выбрать десять наиболее перспективных подходов для дальнейших углубленных разработок.

Библиотека мигом сконструировала индекс-окружение с 3017 разными схемами и разместила их на концептуальном эволюционном древе, распростершемся по воображаемому вакууму на сотни килодельт. У Габриэля на миг захватило дух. Ему были известны численные оценки сложности, но визуализация всей истории проблемы по-настоящему ошеломляла. Люди корпели над путешествиями через червоточины доброе тысячелетие. Даже дольше, если учесть ранние исследования, основанные на классической ОТО, но, по правде говоря, только с рождением теории Кожух это поле деятельности расцвело буйным цветом.

Для теории Кожух червоточины были краеугольным камнем.

Даже вакуум рассматривался (на масштабах длины Планка-Уилера, то есть порядка 10^-35 метров) как пена короткоживущих червоточин. Еще в 1955 году великий плотницкий физик древности Джон Уилер выдвинул предположение, что кажущееся гладким пространство-время общей теории относительности на столь малых масштабах в действительности представляет собой головокружительно сложный лабиринт квантовых «кротовых нор». Однако потребовалось еще столетие, прежде чем работы Ренаты Кожух превратили червоточины из забавных диковинок далеко за пределами возможностей обнаружения в самые важные структуры физики. Только тогда идеи Уилера встретили впечатляющий успех. Элементарные частицы оказались ничем иным, как горловинами червоточин. Электроны, кварки, нейтрино, фотоны, W- и Z-бозоны, гравитоны[55], глюоны[56] — всего лишь горловины долгоживущих разновидностей зыбких вакуумных червоточин.

Кожух потратила больше двадцати лет на совершенствование этой гипотезы, сводя воедино заманчивые, но частные решения, найденные в дюжинах других отраслей, втягивая в орбиту своей теории все, от спиновых сетей Пенроуза[57] до компактифицированных скрытых измерений теории струн. Рассмотрев шесть субмикроскопических измерений вместе с четырьмя привычными измерениями пространства-времени, она показала, что червоточины с разными топологиями проявляют все свойства элементарных частиц[58]. Никто еще не смог экспериментально пронаблюдать червоточину Уилера-Кожух, но модель выдержала тысячелетие косвенных экспериментальных проверок и расценивалась даже не как лучший инструмент для практически важных расчетов, но как исчерпывающее описание скрытого порядка физической Вселенной.

Габриэль впитал теорию Кожух с маткопамятью, и она всегда представлялась ему самой изящной и глубокой картиной реальности, какую только можно было измыслить. Масса элементарной частицы возникала из возмущений горловин определенного класса вакуумных червоточин, по оба конца которых роились виртуальные гравитоны. Когда обычный мотив связывания червоточин, и с ним пространство-время, эффективно искривлялся, такое изменение картины узелков связующей «корзинки» сводило вместе параллельные «лозонити», а также порождало несколько оборванных: из вакуума возникали новые червоточины, «привлеченные» более «прочным» сплетением в местах искривления пространства-времени, и так зарождались оба типа характерных для них эффектов: излучение Хокинга[59] от черных дыр и еще более слабое излучение Унру [60] от обычных объектов.

Заряд, цвет и аромат возникали аналогичным образом, но с учетом виртуальных фотонов, глюонов, а также W- и Z-бозонов в качестве горловин рассматриваемых червоточин в шестимерном скрученном пространстве, где важное значение обретал учет гравитонов. Спин измерял определенное скручивание горловины червоточины в измерениях высшего порядка, и каждый полуповорот ее поставлял одну единицу спинового квантового числа. Фермионы, то есть частицы, подобные электронам и обладающие нечетным спином (= числом полуповоротов), наделялись червоточинами, способными к самозакручиванию, как ленты и косы; если электрон поворачивался на 360º, его червоточина приобретала или теряла дополнительную фазу поворота, и эффект этот имел измеримые последствия. Бозонам — например, фотонам — приписывались червоточины с горловинами, закрученными на целое число оборотов, и поворот на 360º не менял свойств этих частиц, поскольку петлеизгибы в червоточинах компенсировали друг друга. Одиночный бозон мог быть самосвязан, то есть единственный открытый вход в червоточину замыкался сам на себя — или же червоточина могла распределяться между любым числом идентичных бозонов. Фермионы всегда соединялись в четных количествах: в простейшем случае на каком-то конце червоточины появлялась одна частица, а на противоположном — античастица.

В условиях исключительно сильно искривленного пространства-времени ранней Вселенной бесчисленные вакуумные червоточины «выдавились из корзинки» и обрели иное воплощение. Большей частью они сформировали пары частиц и античастиц, как электроны и позитроны, реже — комбинации с меньшей симметрией, состоявшие, например, из электрона у одного конца червоточины с трехзубчатым ветвлением до триплета кварков (означавшего протон) у противоположной горловины.

Таково было происхождение всей материи. Волею случая вакуум содержал немного больше электронно-протонных червоточин, нежели их античастичных партнеров — позитронно-антипротонных, и такое количественное преимущество зафиксировалось при расширении и остывании до точки, где синтез частиц приостановился. Если бы не эта едва заметная несимметричность, каждый электрон и каждый протон аннигилировали бы со своими антисимметричными партнерами, и во Вселенной не осталось бы ничего, кроме микроволнового фонового излучения, распространяющегося в пустом пространстве.

Сама Кожух в 2059 году отмечала, что если такая версия космологии Большого Взрыва верна, то каждый уцелевший электрон каким-то образом связан с протоном. Новые червоточины с известными концевыми точками можно было синтезировать, просто создав пары электронов и позитронов, но существующие червоточины уже разбросало по межзвездному пространству. Почти двадцать миллиардов лет вырванные из первозданного вакуума соседствующие частицы дрейфовали по Вселенной, а та расширялась, эволюционировала, охлаждалась. Теперь партнеров разделяли тысячи световых лет. Теоретически каждая песчинка, каждая капелька воды на Земле содержала бесчисленное множество путей к сотням миллиардов звезд Галактики, а то и за ее пределами.

Но не было во Вселенной ничего, способного пройти через горловину червоточины, соответствующую элементарной частице. Все известные частицы характеризовались одним и тем же квантовым числом площади поверхности, а значит, вероятность любой из них протиснуться через чужую червоточину равнялась в точности нулю.

Проблема не была абсолютно непреодолима. Когда электрон и позитрон сталкивались, их червоточины «сплющивало» конец к концу, а две горловины исчезали. Результатом столкновения было излучение пары гамма-фотонов. Но если червоточины сталкивались не электрон к позитрону, а электрон к электрону, то энергия, в обычных условиях терявшаяся в виде гамма-лучей, улавливалась и тратилась на расширение горловины новой, рассеченной червоточины!

Для этого требовалась не слишком большая энергия — всего два гигаджоуля, эквивалент теплоты плавления шести тонн льда. Но сконцентрировать ее надлежало в объеме, который был во столько же раз меньше ледяной глыбы, во сколько раз та — меньше наблюдаемой Вселенной. Червоточины, возникшие при рассечении исходной по схеме «электрон к электрону», были проходимы только для элементарных частиц, но если вовлечь в процесс «нарезки» несколько миллиардов червоточин, результирующая червоточина расширилась (а не удлинилась) бы в достаточной степени, чтобы сквозь нее могла протиснуться умеренно сложная наномашина.

Габриэль слыхал, что глейснерианцы тоже рассматривали направление, связанное с искусственными червоточинами, но решили заняться им попозже, через несколько тысяч лет. По сравнению с технологиями, способными открыть неисчерпаемую россыпь порталов к другим звездам в песке под ногами, постройка обычного межзвездного флота выглядела детской забавой. Впрочем, располагая найденными библиотекой Картер-Циммермана 3017 рецептами создания червоточин, можно было убить тысячу лет в поисках верного решения. Сроки Габриэля не пугали. Он находил в них высшее оправдание своему долголетию. Если бы у него не возникло великой цели, путь к которой отнял бы столетия, ему бы ничего не оставалось, как дрейфовать от одного увлечения к другому, между увлечениями и эстетическими предпочтениями, приятелями и любовницами, успехами и провалами. Он был бы вынужден начинать жизнь с чистого листа не реже раза в пару гигатау, пока разница между непрерывно продолжающимися существованиями не стерлась бы окончательно.

Окрыленный вновь обнаруженными возможностями, он поплыл сквозь окружение к первой гипотезе.

Бланка проплывала через новейший созданный емею по заданной группе симметрии и набору рекурсивных соотношений мир. Над немей парили исполинские перевернутые пирамиды, с которых, подобно канделябрам эпохи рококо, свешивались огромные светящиеся отростки. Перистые кристаллоплоскости завивались и разрастались, сталкивались и сливались, формируя странные новые объекты, похожие на оригами с алмазной и изумрудной оторочкой. Под немей в ускоренном темпе изнашивался и опадал в землю обширный участок горных ущелий и кряжей, сточенный метелью законов диффузии, на его месте поднимались сверкающие голубовато-зеленые столовые горы, изукрашенные немыслимых форм соляными карнизами и террасами, высившимися на манер небоскребов стратифицированными скульптурами, исполненными жил неведомых земной химии минералов.

В Кониси это, вероятно, назвали бы математикой, а в Картер-Циммермане — искусством, поскольку любое другое определение неизбежно противопоставляло виртуальную вселенную реальной.

Бланку тревожило частое погружение других полисов в блаженное самодовольное бездействие после карнавальной встряски, но картер-циммермановская ортодоксия, объявлявшая изучение любой системы формальных правил без непосредственных физических аналогов солипсистической пагубой, емей по-прежнему претила. Краса физического мира никак не связана с его «пагубами», о которых так любили судачить вымершие Статисты, но только с изяществом и вдохновенной согласованностью законов. Бланка оставалась равнодушна к постоянным заявлениям, что-де все работы инженеров и физиков К-Ц направлены единственно к спасению Коалиции от смертоносных космических сюрпризов. Величие Горнила и элегантность теории Кожух — вот что ими движет. Если бы основополагающие принципы или стиль дизайна были хоть на малую толику некрасивее, это уже давно бы дало о себе знать.

Рядом возник Габриэль, и шкура его незамедлительно покрылась тонкой кристаллической пленкой. Бланка наклонилась вперед и ласково разгладила мех на плечах; в ответной ласке он погрузил руку во тьму егоё груди, и по всему пространству, куда он вмешался, разлилось деликатное тепло. Места, где граница иконки Бланки, казалось, теряла прочность, были всего доступнее прикосновениям: их он мог касаться в трех измерениях.

— В одном кольце достигнута нейтрализация, — Габриэль произнес короткую фразу с видимым удовлетворением, но ничто в его голосе или гештальтах не выдавало, как долго — целых восемь веков реального времени — команда Горнила трудилась ради этого момента. Бланка едва заметно склонила голову. Гештальт, проникнутый теплотой, расшифровать и оценить которую по достоинству мог только возлюбленный.

— Ты побудь со мной, пока не придет подтверждение, — попросил он, чуть стесняясь.

На Земле только сейчас узнали, что позитрон в одном из магнитных кольценакопителей Горнила обеззарядился и ускользнул в окружающую лазерную ловушку, хотя само событие имело место шестьдесят пять часов назад. Почти три часа — десять мегатау — нужно было дожидаться ключевого подтверждения достигнутого прорыва со второго кольца на противоположном краю ускорителя. Габриэль проживал каждую такую инфозадержку тау за тау, смирившись с медлительным, как перемещение вечных ледников, откликом вещества на стотераметровом масштабе, но Бланка до сих пор не осознавала, что это стало для него чем-то вроде морального принципа:

— Почему нет?

Они погрузили руки в кобальтово-голубую метель. Экзоличности замедлили течение локального времени и синхронизировались. Поскольку окружение было напрямую сцеплено с разумом Бланки, все события в нем протекали с той же скоростью.

Выжидая, онона изучала лицо Габриэля. Вместо того, чтобы перепрыгнуть через хронобездну одним скачком, они переживали этот промежуток примерно в миллион раз медленней, чем могли. Наверное, тут дело даже не в моральных установках. Операции в реальном мире — штука тонкая и ненадежная. Перемещаться между значимыми событиями, игнорируя все несущественное в жизни — кому нужен такой предел ускорения? Никому, пожалуй. Но давайте будем честны: кто может знать, сколько именно субъективного времени вынужденного ожидания следует втиснуть между такими событиями? Габриэль функционировал на стандартной скорости Коалиции, предпочитая всецело занимать себя разработкой и анализом мудреных схем червоточинного оборудования, изредка отвлекался на постройку и тестирование аппаратуры Горнила в физическом мире. Но планы его уже простирались на все обозримое будущее. В последний раз Бланка нахваталась от него захватывающих картостратегий осторожного, неэкспоненциального — ни-ни! — исследования и покорения всей Вселенной. Локальные червоточины, скорей всего, не универсальны для транспортных нужд, поскольку горловины их могли пронестись разомкнутыми со времени возникновения лишь определенное расстояние — а потом смыкались вновь. Но в замкнутой конечной Вселенной размером не больше нескольких сотен миллионов световых лет, которую эти червоточины откроют колонистам, непременно найдутся другие такие червоточины в других галактиках, и процесс повторится.

Габриэль вечно выглядел слегка занятым, а тут на него накатило редкое удовлетворение. Но ничего похожего на облегчение или расслабленность.

— Второе кольцо подтверждает результаты. Мы заграбастали оба конца!

Бланка затрясла его руку, стряхивая с нее налет синих кристалликов.

— Мои поздравления.

Если бы второй нейтрализованный позитрон выскользнул в пространство, его было бы почти невозможно найти. Если повезет, вскоре через червоточину удастся пропихнуть фотоны, но бомбардировка столь узкой горловины, с какого бы конца ни заходить, даст на другой стороне лишь едва осязаемые результаты.

Габриэль раздумчиво пробормотал:

— Я уж начал искать, где мы ошиблись. То есть я хотел сказать… в дизайн и так уже закрались мелкие недочеты, которые вскрылись только через несколько веков. И потом, остаются области, недоступные симуляциям, где пучок электронов переходит в состояние хаоса. Все пространство состояний предстоит разметить эмпирически, а верный путь — отыскивать методом проб и ошибок. Мы допустили многие тысячи едва ощутимых просчетов, потратили время впустую, осложнили себе задачу. Но… могли ли мы просчитаться капитально? Неисправимо? Невосстановимо? Полностью и окончательно?

— А разве вопрос не кажется тебе слегка преждевременным? — Бланка скептически склонила голову. — Если это не ложное срабатывание, значит, мы только что зацепили оба конца Горнила. Это только начало, до туннеля к Проциону[61] еще много работы. Но…

Габриэль легкомысленно усмехнулся.

— Мы доказали справедливость основной посылки, а все остальное — дело техники. Вопрос персистентности. До нейтрализации этих позитронов червоточины Уилера-Кожух могли приравниваться к удобной абстракции, метафоре, полезной для низкоэнергетических оценок, но при внимательном рассмотрении беспочвенной. — Он помедлил, словно шокированный собственными речами; о такой возможности группа Горнила старалась не упоминать. — Но теперь мы показали, что они реально существуют, и поняли, как ими манипулировать. Что может пойти не так?

— Не знаю. Когда речь заходит о межзвездных червоточинах, следует учитывать, что поиск той из них, какая будет вести не в сердцевину солнца или недра планеты, может продлиться дольше запланированного.

— Это правда. Но в каждой системе заметную долю вещества составляют небольшие астероиды или межпланетная пыль — сквозь такую материю мы без труда прорвемся. И даже если мы ошиблись в расчетах порядка на три, у нас уйдет не больше пары лет, чтобы найти и расширить все пригодные для транспорта червоточины. Ты назовешь это неудачей? Посмотри-ка на глейснерианцев — они копаются по сто лет в новой системе и очень довольны собой.

— Нет. — Бланка решилась сменить подход. — Но давай подумаем, что тебе удалось доказать? Что две идентичные электрон-позитронные червоточины можно столкнуть электронными горловинами. А вдруг ты заменишь позитроны протонами, и это не сработает?

Только первозданные электрон-протонные червоточины послужили бы обходными путями к звездам. Новорожденные электрон-позитронные пары текущего эксперимента продемонстрировали, что оба конца червоточины можно сделать достижимыми в макроскопическом масштабе — и больше ничего. В теории работа с электрон-протонными червоточинами представлялась проще, но создавать такие червоточины с контролируемым расположением концов было удобно только при энергиях, не уступающих энергии самого Большого Взрыва. Габриэль не торопился с ответом. Мгновение Бланке казалось, что эта реплика его проняла.

— Это может оказаться препятствием, — признал он наконец. — Но теория Кожух недвусмысленно предсказывает, что если столкнуть электрон, зацепленный с протоном, и другой электрон, зацепленный с позитроном, то протон распадется в нейтрон, а позитрон нейтрализуется. В итоге ширина результирующей червоточины увеличится по сравнению с червоточинами вроде только что изготовленной. Пока что нет оснований сомневаться в справедливости выводов теории Кожух. Так что… — Он поморщился и прыгнул в окружение Горнила. Бланка следом.

Схематическая модель показала им тонкий, как нить, цилиндр. Толщина и близко не отвечала истинному масштабу, чего нельзя было сказать о длине — примерно в десять раз шире диаметра орбиты Плутона. Она охватывала все планетные орбиты, за исключением четверки внутренних — от Меркурия до Марса, терявшихся в сиянии Солнца.

Горнило представляло собой гигантский ускоритель элементарных частиц из четырнадцати триллионов компонентов, пребывавших в свободном падении. Каждый был снабжен маленьким солнечным парусом, компенсировавшим гравитационное притяжение Солнца, и вместе они образовали прямую, как стрела, линию в сто сорок миллиардов километров. Паруса отражали лучи, посланные решеткой ультрафиолетовых солазеров, прильнувших к звезде теснее самого Меркурия, и так перемещались в пространстве. Помимо этого, они накапливали питавшую ускоритель энергию.

По большей части индивидуальные компоненты ускорителя играли роль пазеров[62], выстроенных друг за другом в массив с десятиметровыми интервалами. Они выполняли перефокусировку электронных пучков и подкачивали каждую частицу, прошедшую сквозь них, дополнительной энергией в сто сорок микроджоулей. Цифра сама по себе ничтожная, но в пересчете на электрон она соответствовала 900 триллионам вольт. Пазер работал на эффекте Шехтера[63]: подходящий материал облучали лазерным светом, возбуждая его атомы в высокоэнергетические состояния, и стоило заряженной частице пронестись по узкому каналу, проделанному в материале, как ее электрическое поле провоцировало высвобождение энергии из окружающих атомов. Все равно как если бы лазер накачивал миллиарды маленьких электронных катапульт, и каждая из них выстреливала частицей в другую, а та — в следующую, причем в промежутках между «залпами» частица все время немного ускорялась.

Плотность энергии пазера поражала воображение, и Бланка видела, как ранняя тестовая модель разлетелась на атомы под напором давления света. Впрочем, на обычный взрыв это мало походило. Пазеры представляли собой крохотные кристаллы синтеграната весом не более грамма. Десятки миллионов тонн сырья, нужных для питания Горнила, были позаимствованы из астероидов стометрового диаметра, но даже отъявленные картер-циммермановские сорвиголовы от астрофизики наложили вето на проект, для которого потребовалось бы скормить ускорителю Цереру, Весту или Палладу.

Бланка перескочила к противоположной оконечности Горнила, где показывалось «живое» изображение аппаратуры, переданное, впрочем, с шестидесятипятичасовой задержкой. По оба конца линейного ускорителя электрон-позитронные пары создали миниатюрные циклотроны. Позитроны запасали в специальных кольценакопителях, а электроны впрыскивались напрямую в основной ускоритель. Пучки с разных сторон ускорителя сталкивались в центре Горнила. Если два электрона сталкивались «в лоб» и достаточно быстро, чтобы превозмочь электростатическое отталкивание, то, согласно предсказаниям теории Кожух, должны были возникать рассеченные червоточины. От самих электронов не останется и следа (в локальное нарушение законов сохранения заряда и энергии), но остаточный отрицательный заряд должен быть скомпенсирован нейтрализацией позитронов по оба конца червоточины. Энергия отсутствующих электронов перейдет в добавки к массе нейтральных частиц, некогда бывших этими позитронами; поскольку оценочный диаметр этих червоточин составлял около фемтометра, теоретики Горнила прозвали их фемтогорловинами или «ФМ-ками».

Бланка сохраняла скептическое настроение, но все же признавала, что долгая расписанная цепь причин и следствий наконец может прийти к счастливому концу. Акт дематериализации в сердце Горнила нельзя было зафиксировать. Отслеживать штормовой вал электронов в поиске одного-единственного удачного совпадения посреди мириадов приблизительных было безнадежной затеей. Но нейтральные частицы наперед известной массы, тяжелее пылинок и меньше атомных ядер, оказались в расставленных вокруг пары кольценакопителей лазерных ловушках точно по графику.

Габриэль присоединился к ней. Они пролетели сквозь оболочку кольценакопителей и замерли над лазерной ловушкой. Окружение скомбинировало присланную камерами картинку аппаратуры с диаграммами, построенными по ее показаниям. Они видели предполагаемую ФМ-ку — темное пятнышко, брызжущее тегами, вихляющее взад-вперед по ловушке под воздействием градиентов светимости; картина была скорее нереалистичная, но отражаемой пятнышком порции ультрафиолетовых фотонов хватало, чтобы лазерные щипцы его крепко удерживали.

Почти час ушел на то, чтобы осторожно извлечь ФМ-ку из ловушки и отправить на следующий этап эксперимента. Они снова ускорились, но уже сбавляли темп.

— Разве остальные сотрудники Горнила не смотрят?

Габриэль настроил адресацию так, чтобы они проникли в

окружение анонимно, втайне от других пользователей и незримые для них.

— Наверное, смотрят.

— Ты не хочешь быть с ними в решающий миг?..

— Признаться честно, нет.

Габриэль снова погрузил руку в егоё иконку, на сей раз забравшись глубже; волны приятного тепла распространялись от центра его туловища. Бланка повернулась к нему и шлепнула по спине, выбрав место, где мех по доброй воле хозяина приобрел почти невыносимую чувствительность. Конечно, в культуре K-Ц имелись свои изыски, но в Кониси даже помыслить о таком обмене любезностями нельзя. Влюбленная парочка не переступала грани воплощения: взаимный ущерб и насилие были невозможны. Но конисианцы поклонялись автономии почти с таким же дурацким пылом, с каким Статисты в иные дни обожествляли ловушки плоти.

ФМ-ка прибыла в гамма-камеру и тут же очутилась под обстрелом чередующихся импульсов. Длины волн гамма-лучевых фотонов составляли около 10^-15 метров, что примерно совпадало с диаметром самой фемтогорловины. В то же время длина волны фотона не имела ничего общего с диаметром его собственной червоточины, а только указывала, с какой точностью им можно манипулировать и нацеливать в мишень.

— А почему вы не могли разместить Горнило так, чтобы временные задержки совпадали? — полушутя, полувсерьез спросила Бланка. Гамма-лучи, разумеется, немедленно вырывались из другой горловины червоточины, но дальний конец ее располагался на три миллиарда километров дальше от Земли, чем ближний, и узнать, что же там произошло, удастся лишь еще через три часа, с шестидесятивосьмичасовой задержкой.

— Это результат компромисса, — с отсутствующим видом заметил Габриэль. — Мы избегали комет, пытались компенсировать гравитационные воздействия… — Бланка проследила его взгляд к далеким гамма-лучевым сполохам и сразу догадалась, о чем он думает. Только что отмеченные эффекты открывали простор для очень странных вариантов. C точки зрения гипотетического наблюдателя, летящего по оси Горнила к дальнему концу, сверхсветовые фотоны уже бы покинули червоточину в момент, предшествующий их проникновению туда! Эта последовательность событий представляла скорее академический интерес — путешественник даже не узнает о происходящем, пока фотоны из обеих горловин не достигнут егоё. Но если бы онона догадался захватить с собой горловину червоточины, зацепленную с другой, на звездолете, оставшемся снаружи, то, миновав дальний конец Горнила, мог бы просигналить своим сотрудникам на корабле, чтобы те уничтожили источник гамма-лучей у противоположного конца, прежде чем фотоны, только что имей виденные, вообще будут отправлены![64]

C обретением второй горловины группа Горнила могла бы проверить на практике этот древний мысленный эксперимент. Наиболее вероятное решение проблемы требовало рассмотрения виртуальных частиц, горловин вакуумных червоточин, странствующих по петле между червоточиной Горнила и корабельной червоточиной. Виртуальные частицы неустанно пронизывали все доступные пути в пространстве-времени, и хотя перемещение в обычном пространстве от одной червоточины к другой заняло бы определенное время, путешествие по корабельной червоточине возвратило бы их в прошлое, компенсируя весь отрезок времени, потерянный в петле. Как только путешественник и звездолет оказывались в точках пространства-времени, где становился возможен обмен информацией между будущим и прошлым, время путешествия по петле падало до нуля. За каждой виртуальной частицей гналась бы растущая орава доппельгангеров[65], будущих версий ее самой, уже совершивших путешествие. По мере наложения их друг на друга по фазе плотность энергии в окрестностях частицы быстро возрастала бы, и в конечном счете горловины червоточины коллапсируют в крохотные черные дыры, а потом испарятся по механизму Хокинга.

Это решение не только запрещало путешествия во времени[66], но и влекло серьезные практические последствия. Коль скоро Галактика усеяна червоточинами, должны быть и петли виртуальных частиц, пронизывающие их все. Любая неосторожность в манипуляциях с горловинами могла разрушить всю сеть.

— Время почти настало. Мы… ― начал было Габриэль, и они тут же переместились на дальнюю оконечность Горнила, где окружение показывало самые свежие данные, на несколько минут предваряющие, однако, гамма-бомбардировку. Вторая ФМ-ка послушно сидела в своей камере, в окружении цилиндрического массива гамма-лучевых детекторов. Время от времени лазерные щипцы подправляли ее положение. Едва заметный отсвет лазеров только и выдавал ее присутствие в ловушке; не имея ни электрического заряда, ни магнитного момента, фемтогорловина была нелюдимее уединенного атома.

— Тебе не кажется, что нам стоило бы присоединиться к остальным?

Бланка так свыклась с постоянными сдвигами планов насчет Горнила в будущее, что емей было тяжело проникнуться первым микроскопическим намеком на истинные цели. Но если они и вправду на пороге открытия, которому суждено определить судьбу Коалиции не менее чем на десять тысяч лет, стоило бы найти поводы для публичного торжества.

— Я-то думал, ты останешься довольна.

Габриэль резко хохотнул. Он выглядел изрядно разочарованным.

— Восемь веков позади, и в решающий момент мы вместе. Только мы. Для тебя это ничего не значит?

Бланка потрепала его по спине.

— Я поражена до глубины души. Я тебе так обязана. Но мне казалось, что твои коллеги тоже…

Он сердито отстранился.

— Ладно. Твоя взяла. Валим в толчею.

Он прыгнул. Бланка следом. Окружение в публичном режиме раздалось вширь: над наблюдательной камерой парила половина Картер-Циммермана. Виртуальному движку пришлось изрядно покряхтеть, перерисовывая и масштабируя иконки, чтобы все поместились.

Люди тут же узнали Габриэля и кинулись его поздравлять; Бланка отплыла в сторону и вслушалась.

— Вот оно! Ты себе только представь физиономии глейснерианцев, когда они доплетутся к очередной звезде и застанут нас там! Мы их сделали!

Иконка гражданина, отпустившего эту реплику, имела форму обезьяньего скелета. Между костей оживленно чирикали маленькие желтые птички.

— Мы не будем им мешать, — дипломатично ответил Габриэль. — Это не входило в первоначальный план.

— Я не думаю, что нам стоит исследовать систему, конкурируя с ними. Достаточно оставить неопровержимые доказательства своего присутствия.

Сперва Бланка сочла необходимым уточнить, что среди первых тысяч раздвинутых Горнилом червоточин едва ли найдется хоть несколько, способных привести к намеченным глейснерианцами промежуточным целям, но потом воздержалась от этой ремарки.

Переместившись в распахнутое на публичный режим окружение, они по умолчанию синхронизировались с усредненными темпами восприятия присутствующих, и фактор ускорения составлял теперь около ста тысяч. Впрочем, величина эта флуктуировала; кое-кто сохранял спокойствие, остальные пытались растянуть наслаждение ожиданием. Бланка решила держаться среднестатистической величины, поскольку емей нравилось временное единение с толпой и ее прихотями. Онона блуждала по окружению, обмениваясь приветствиями с незнакомцами, и обнаружила, что емей трудно всерьез воспринимать просторы наблюдательной палаты после того, как онона ее изучила в масштабе, где едва хватало места раскинуть руки. Поодаль онона заметила Ятиму — та углубилась в дискуссию с представителями группы Горнила — и ощутила псевдородительскую гордость; не так важно, что большая часть преподанных емею сироте навыков скорей пригодилась бы Добытчику Истины, а не картер-циммермановскому физику-экспериментатору.

Решающее мгновение приближалось. В толпе стартовал обратный отсчет. Бланка поискала Габриэля: того взяли в осаду экспансивные незнакомцы, но, завидев егоё приближение, он с трудом от них вырвался.

— Пять!

— Извини, — взял егоё руку Габриэль.

— Четыре!

— Я не хотел праздновать с ними. Я вообще хотел ото всех сбежать, кроме тебя.

— Три!

В его глазах промелькнул страх.

— Кругозорка запрограммирована меня успокаивать, иначе не знаю, как бы я все это вынес.

— Два!

— Одна-единственная проходимая червоточина, и больше не надо. Остальное — проблемы масштабирования производства. Я отдал этому всю жизнь. Я сделал это единственной своей целью.

— ОДИН!

— Я мог бы поставить себе другую цель. Я мог бы сделать иной выбор. Кем бы я тогда был… не знаю.

Бланка потянулась к нему и погладила по щеке, не зная, что сказать. Егоё собственная кругозорка была скорей расплывчата. Онона еще не сталкивалась с такими резкими перепадами настроения.

— НОЛЬ!

Толпа погрузилась в молчание. Бланка ожидала радостных воплей, торжествующих взвизгов, восторженного рева.

Ничего подобного.

Габриэль осмелился глянуть вниз. За ним Бланка. От фемтогорловины, как обычно, исходил рассеянный ультрафиолет. Гамма-лучей не было и в помине.

— Наверное, вторая горловина выплыла из фокуса, — предположила Бланка.

— Не выплыла, — нервно рассмеялся Габриэль. — Мы же там были. Аппаратура ничего не показала.

В толпе ширились шепотки: присутствующие делились собственными версиями. Общий гештальт отражал скорей умеренную заинтересованность, чем насмешку. После восьмисот лет неудач было бы по меньшей мере наивно ожидать, что Горнило сработает тютелька в тютельку при первом же запуске.

— Наверное, дрейф калибровки, — сказала Бланка. — Если так, то аппаратура по-прежнему будет показывать горловину в фокусе, но всю систему потребуется калибровать заново.

— Да. — Габриэль провел ладонями по лицемеху и захихикал. — Вот я стою на краю мира, ожидая падения, и единственная случайная неточность меня спасает.

— В таком случае перенос потребует единственной мелкой поправки. Мог ли ты мечтать о большем?

— Да-да.

— Hy так и что же?

Он передернул плечами. Вопрос его, похоже, слегка смутил.

— Ты сама сказала: замыкание червоточины Горнила — это лишь начало. Мы еще не обернули червоточинами всю Вселенную. C такими темпами коррекции ошибок у нас еще восемьсот лет уйдет впустую.

Бланка провела следующие пол-гигатау, изучая новый виртуальный мир, вмешиваясь для тонкой подстройки параметров и тысячу раз начиная сначала, но ни разу не коснулась ландшафта и не стала лепить его напрямую. Это было бы нечестно. Мир отдалился от произведения искусства и стал плохой копией физического. Но кто может знать наверняка? Как только онона откроет его для всеобщего доступа, люди, вполне вероятно, сочтут егоё творение идеальным сочетанием согласованности и спонтанности.

Онона сидела на краю глубокого каньона, глядя, как пылевые облака цвета молодой листвы плывут кругом, как непроницаемо плотный и в то же время эфирно-легкий водопад, когда явился Габриэль. Проблемы Горнила некоторое время беспокоили Бланку, но после первого же мегатау улетучились из егоё мыслей. Онона была уверена, что явления эти преходящие, и вскоре они останутся позади, как и остальные препятствия. Дело лишь в настойчивости.

— Теперь гамма-лучи проходят через дальнюю горловину, — тихо произнес Габриэль.

— Чудесно! А в чем была трудность? Рассогласование лазера?

— Да ни в чем. Мы ничего не чинили. Не меняли настроек.

— И что, горловина просто очутилась в фокусе сама собой? Она что, осциллирует там, в ловушке, внутри-снаружи?

— Нет, — сказал Габриэль, окунув руки в зеленый поток. — Она все время оставалась точно в фокусе. Идеально позиционированная. Гамма-лучи — те, что мы сейчас видим — те же самые, что попали в нее с самого начала. Мы закодировали все импульсы времяштемпелем, помнишь? И вот — первые импульсы, которые появились из червоточины, несут штемпель давностью пять с половиной дней. Они провели в червоточине ровно столько, сколько потребовалось бы им, чтобы пересечь то же самое расстояние между горловинами в реальном пространстве. В точности столько же времени, до пикосекунды. Червоточина проходима. Но не закорочена. Она длиной сто сорок миллиардов километров.

Бланка молча обдумывала его слова. Уточнять, уверен ли он в результатах, было бы не лучшей реакцией. Наверняка работавшие в Горниле физики провели последние мегатау в отчаянных поисках более утешительного вывода.

— Но почему? — спросила онона в конце концов. — У вас есть какие-то предположения?

— Единственное правдоподобное объяснение таково: общая энергия червоточины почти полностью определяется размером и формой горловин, — сказал он, пожав плечами. — Это ведь горловины взаимодействуют с виртуальными гравитончиками. Туннель червоточины можно сделать сколь угодно длинным или коротким. Масса горловин же от этого не изменится.

— Да, но ведь нет смысла туннелю так удлиняться только потому, что во внешнем пространстве горловины разведены.

— Погоди-ка. Существует небольшая поправка к общей энергии, зависящая от длины. Если червоточина короче пути через внешнее пространство, то энергия проходящей насквозь виртуальной частицы немного выше фонового вакуумного уровня. И если червоточина может подстраивать длину, чтобы минимизировать такую энергию, расстояние между горловинами, измеренное изнутри, в конце концов совпадет с внешним.

— Но червоточинам не положено выкидывать такие фокусы! Теория Кожух запрещает им расти дальше, чем за 10^-35 метров; да что там, в дополнительных шести измерениях вся Вселенная не будет так велика!

— Представляется очевидным, — сухо прокомментировал Габриэль, — что в теории Кожух серьезные недочеты. Сперва Ящерица, так и оставшаяся необъясненной. А теперь еще и это.

Глейснерианцы вывели на орбиту вокруг черной дыры в Ящерице автоматические зонды, но ничего узнать о причинах столкновения нейтронных звезд не смогли.

Они посидели некоторое время в тишине, болтая ногами над пропастью. Зеленый туман оседал на дно каньона. Если подходить к вопросу с интеллектуально-эстетических позиций, то лучшего исхода Габриэль и пожелать не мог. Теорию Кожух предстояло полностью переоценить или даже отбросить. Инструмент, который он помогал конструировать последние восемь сотен лет, станет основным рабочим резцом этих преобразований.

Вот только Горнило строилось для того, чтобы перекинуть через звездную бездну мост закороченных червоточин. Исходя из этой точки зрения, проект с треском провалился.

Бланка нарушила молчание:

— Ты приблизил нас к истине. Это совсем не провал.

— Не провал? — горько рассмеялся Габриэль. — Знаешь, о чем они поговаривают? Клонировать Картер-Циммерман тысячу раз и раскидать копии в разных направлениях. Мы и так уже отстали от глейснерианцев. Если бы червоточины оказались проходимы в мгновение ока, у нас под рукой была бы всегалактическая транспортная сеть, мы бы перемещались от звезды к звезде так же легко, как от одного адреса виртуальности к другому! А теперь нам суждена фрагментация. Несколько клонов К-Ц улетают к звездам, проходят века… и с течением времени все новости из других полисов безнадежно устаревают. — Он подтолкнул горстку туманных хлопьев вперед, ускоряя их осадкопадение. — Я собирался облечь своей сетью всю Вселенную. Я бы стал Гражданином, Который Преподнес Полису Вселенную на Блюдечке с Голубой Каемочкой. Hy и кто я теперь, а?

— Провозвестник следующей научной революции.

— Нет.

Он медленно покачал головой.

— Я не могу. Я уж лучше переживу это поражение. Я свыкнусь с позором, Могу даже отправиться следом за глейснерианцами в космос, переползая от звезды к звезде на досветовых скоростях, признать, что лучшего пути нет. Но не жди от меня, чтобы я принял этот вызов всерьез, чтобы это происшествие отравило все мои мысли жаждой своеобразного триумфального возвращения.

Бланка смотрела на него. Габриэль угрюмо созерцал далекий горизонт. Все это время онона в нем ошибалась. Габриэлю недостаточно было изящества теории Кожух, но и шанс вскрыть просчеты теории, устранить неточности, не воодушевлял его.

— Идем, — Бланка поднялась.

— Что?

Онона потянулась к нему и взяла за руку.

— Прыгай.

— Куда?

— Не в другое окружение. Сюда. Через край.

— Зачем? — Габриэль с сомнением посмотрел на негоё, но встал на ноги.

— Тебе полегчает.

— Ой, сомневаюсь.

— Тогда сделай мне одолжение.

Он жалобно усмехнулся.

— Hy хорошо.

Они встали на краю скалы. Под ногами извивался пылевой вихрь.

Габриэль удивленно заметил:

— Мне не очень-то по себе при мысли потерять управление иконкой. Что-то в этом есть рудиментарно-плотницкое. Ты знаешь, что даже крылатые Исходники боялись свободного падения? Воздушные нырки были им полезны, но они сохраняли инстинктивное желание как можно скорее выйти из пике.

— Бросай ты это. Без паники. Упал и полетел, иначе я тебя никогда не прощу. Ну, готов?

— Нет.

Габриэль выгнул шею, как журавль.

— Мне это не нравится.

Бланка стиснула его руку и шагнула в пропасть. Законы воображаемого мира послали их в головокружительный кувырок.

Бланке казалось, что онона обязана посещать Корпус не реже раза в год. Любой житель Картер-Циммермана знал, что онона сама приняла такое решение — истратить часть субъективного времени в полете к Фомальгауту[67], в отличие от погруженного в криосон Габриэля. Была только одна разумная причина отважиться на такой поступок.

— Бланка, ты проснулась!

Эниф[68] уже заметил егоё и кинулся навстречу по исцарапанному микрометеорами керамопокрытию — как всегда, на четырех ногах и очень уверенно. Альнат[69] и Мерак[70] последовали за ним с чуть большей осторожностью. Большинство освальдианцев использовали воплотительные программы для симуляции гипотетического тела адаптированного к вакууму плотчика, снабжая заготовку системами воздушной циркуляции, термоизоляторами, инфракрасными каналами связи, настраивая сцепление ладоней и подошв с твердой поверхностью, кропотливо воспроизводя процесс регенерации поврежденных симулированной космической радиацией тканей. Дизайн отличался превосходной функциональностью. Правда, клоны полиса Картер-Циммерман, выходившие в космос, обычно едва превосходили размерами этих Звездных Зверушек, так что брать на борт реальных пассажиров не было решительно никакого смысла. Корпус оставался продуктом допустимой игры воображения, синтетическим ландшафтом, где реальное небо постепенно переходило в иллюзорный звездолет длиною в сотни метров. Такой корабль тысячекратно превосходил массой настоящий полис и мог быть построен только в том случае, если б Диаспора отложила отлет на несколько тысячелетий и накопила достаточно антиводородного топлива для его разгона.

Эниф чуть не врезался в негоё, но в последний момент вильнул в сторону, удержав равновесие. Он обожал демонстрировать, как ловко управляется с Корпусом, но у Бланки не было готового ответа на вопрос, как поступят остальные, случись ему переоценить сцепление и вылететь в открытый космос. Стали бы они, презрев тщательно симулированную физику окружения, возвращать его назад по мановению волшебной палочки — или предпочли бы снарядить честную поисковую миссию?

— Ты проснулась точно через год!

— Да. Я решила сыграть роль твоего весеннего равноденствия — удержать тебя в синхроне с ритмами родного мира. — Бланка не могла с собой совладать. Каждый раз, как освальдианцы раскалывали очередной, старый и крепкий, орешек практической астронавигации с таким видом, будто это была великая тайна веков, онона нет-нет, да и бросала все дела, чтобы, порывшись в потайных конвертах с дополнительными заданиями, выудить оттуда еще какую-нибудь издевательскую придумку, способную поколебать их непревзойденную приспособляемость к ментальным ограничениям межзвездного путешествия.

Эниф счастливо вздохнул.

— О ты, наше темное восходящее солнце, наш ностальгический фосфен на коллективной сетчатке!

Остальные уже подоспели к нему и тут же принялись горячо обсуждать возможность и целесообразность сохранения синхрона с древними астроциклами Земли. То незначительное обстоятельство, что все они принадлежали к пятому поколению уроженцев Картер-Циммермана, а следовательно, в жизни не имели ни единого шанса испытать на себе смену времен года, едва ли стоило принимать в расчет. Когда полис Картер-Циммерман тысячу раз клонировали, а то, что получилось, запустили по тысяче разных направлений, большинство его граждан — из тех, разумеется, что присоединились к Диаспоре, — сознательно решили заморозить свои ментослепки до момента прибытия, избегая скуки и ненужного риска. Если бы ментослепковый файл почему-либо оказался стерт en route[71], и после клонирования его бы даже ни разу не запустили, исходная версия бы ничего не потеряла-даже жизни. Нашлись и граждане, чье решение было несколько иным: запрограммировать экзоличности так, чтобы они активировали ментослепки у цели только в том случае, если бы для этого нашелся достаточно интересный повод. Эти решили упредить даже риск несовпадения желаемого и действительного.

В то же время девяносто два гражданина полиса впали в противоположную крайность: решили пережить каждое из тысячи путешествий. Хотя некоторые из них двигались достаточно быстро, чтобы такие странствия отнимали не больше нескольких мегатау, остальные пребывали в плену предубеждения, что единственно «честной» и «подходящей» для перемещений в физическом мире остается субъективная жизнескорость плотческого эквивалента. За этими нужен был глаз да глаз, чтоб они ненароком с ума не посходили.

— Что новенького-хреновенького? Что я пропустила?

Бланка показывалась на Корпусе не чаще пары раз в год — пускай освальдианцы считают, что онона проводит остальное время в криогенном сне. Поскольку онона решила бодрствовать только в этом, самом коротком путешествии, остальные пассажиры могли бы, пожалуй, счесть столь осторожное погружение в Опыт Диаспоры если и не похвальным, то по крайней мере последовательным.

Мерак привстала на задних лапах, дружелюбно щерясь. Вены на ее горле еще поблескивали фиолетовым после пробежки.

— Ты себе даже не представляешь! Процион переместился почти на шестую часть градуса с тех пор, как ты в последний раз приходила сюда! Альфа Центавра — даже вдвое против того!

Она прикрыла глаза — такое восхищение обуяло ее на миг.

— Разве ты не чувствуешь, Бланка? Ты должна! Это восхитительное чувство параллакса, перемещения меж звезд в трех измерениях… О!

Ожидая, пока его тысячекратно клонируют и раскидают по пространству объемом десять миллионов кубических светолет, Паоло Венетти полностью расслабился в любимой церемониальной ванне, шестиугольном бассейне посреди внутреннего дворика, выложенном плитами черного мрамора с золотыми блестками. Паоло облачился в традиционное тело, достаточно неуютное анатомически на первых порах одеяние, но теплые струи, обтекающие спину и плечи, понемногу нагоняли приятную апатию. Паоло мог достичь такого состояния мгновенно, отдав себе приказ, но ситуация требовала полного ритуала: изысканной, вручную сотворенной имитации физических причин и следствий.

Небо над внутренним двориком было теплое и синее, безоблачное и бессолнечное — изотропное. В тот самый момент, когда прибыла Диаспора, явилась, постукивая коготками по мрамору, маленькая серая ящерица. Остановилась на дальнем конце бассейна, и Паоло с восхищением смотрел на ее пульсирующее горлышко, следя, как она наблюдает за ним, а затем поворачивается и скрывается в винограднике, окружающем дворик. Вокруг было полно птиц и насекомых, грызунов и мелких рептилий; они были прекрасны сами по себе, но служили и более абстрактным эстетическим нуждам — смягчали неприятную круговую симметрию одинокого наблюдателя, закрепляли симуляцию, воспринимая ее с разных сторон. Правда, ящериц не спрашивали, хотят ли они клонирования. Те участвовали в игре не по своей воле.

Паоло спокойно ждал, приготовившись встретить любую из полудюжины возможных судеб.

Тихо ударил незримый колокол — три раза. Паоло удовлетворенно рассмеялся. Один удар означал бы, что он остался на Земле; скорее разочарование, конечно, однако здесь были бы и свои преимущества. Все, кого он по-настоящему ценит, живут в полисе Картер-Циммерман, и далеко не каждый решил присоединиться к Диаспоре на каком-то уровне; его земная личность никого бы не потеряла. Помогать тысяче кораблей безопасно достичь места также было бы приятно. А оставаться членом Коалиции, контактировать со всей мировой культурой в реальном времени — это само по себе привлекательно.

Два удара означали бы, что клон из Картер-Циммермана достиг безжизненной планетной системы. Паоло построил довольно сложную — но не обладающую собственным интеллектом — автопрогностическую модель такой ситуации, прежде чем решил запрограммировать пробуждение в таких условиях. Было бы очень полезно обследовать несколько неизведанных планет, хотя бы пустынных, не прибегая к хитроумным предосторожностям, необходимым, если рядом есть чужая жизнь. Популяция К-Ц уменьшится наполовину, и не осталось бы многих из его близких друзей, но он наверняка обретет новых.

Четыре удара означали бы, что найдены разумные инопланетные существа. Пять — техническая цивилизация. Шесть — цивилизация космических масштабов.

Три удара давали знать, что разведчики обнаружили несомненные признаки живых существ, и этого уже было достаточно для торжества. До самого начала предстартового клонирования — вплоть до субъективного момента перед звоном колокола — сообщений о внеземной жизни не было. И не было никакой уверенности, что Диаспора К-Ц ее отыщет.

Паоло приказал библиотеке полиса дать информацию; библиотека сейчас же сообщила декларативной памяти его смоделированного традиционного мозга все нужные сведения. Текущий клон из К-Ц прибыл в систему Веги, второй ближайшей звезды из тысячи намеченных, в двадцати семи световых годах от Земли. Этот корабль первым успешно добрался в место назначения. Другой, летевший к Фомальгауту, столкнулся с космическим мусором и аннигилировал. Паоло было бы нелегко тосковать об этих девяноста двух гражданах полиса, которые погибли неспящими. Он не был близок ни с кем из них до клонирования, а те версии, что, скажем так, по собственной воле расточились в межзвездном пространстве два столетия назад, были от него так же далеки, как жертвы Ящерицы.

Паоло обследовал новое обиталище с помощью камер одного из зондов-разведчиков — сквозь непривычные фильтры своей предковой зрительной системы. В традиционных цветах Вега выглядела неистово сияющим бело-голубым диском, украшенным протуберанцами. Масса — три солнечных; диаметр и тепловой поток — вдвое, а яркость в шесть раз больше солнечной. Стремительно сжигая водородное топливо, Вега уже истратила половину из отпущенных ей пятисот миллионов лет жизни в главной звездной последовательности.

Единственная планета Веги, Орфей[76], казалась бесформенной кляксой даже сквозь лучшие интерферометры Солнечной системы; теперь же Паоло глядел на ее сине-зеленый полумесяц, висящий в десяти тысячах километров от Картер-Циммермана. Орфей был твердой планетой земного типа, утопавшей в жидкой воде, состоял он из никеля, железа и силикатов, оказался несколько больше Земли и слегка теплее, хотя до огненной печки Веги отсюда лететь миллиард километров. Торопясь увидеть всю планетную поверхность, Паоло ускорил темп плотского восприятия в тысячу раз: К-Ц теперь облетал Орфей за двадцать субъективных тау. На каждом витке дневной свет выхватывал новую широкую панораму. Два узких, цвета охры континента с горными хребтами выступают над океанами в каждом полушарии; сверкающие ледяные шапки на полюсах — очень большая на северном, ее белые полуострова отсвечивают в темноте арктической ночи.

Орфейская атмосфера состояла в основном из азота; его тут было в шесть раз больше, чем на Земле — возможно, он выделился из природного аммиака под воздействием ультрафиолета. Следы водяных паров и двуокиси углерода; того и другого недостаточно для парникового эффекта. Высокое атмосферное давление препятствовало испарению — Паоло не увидел ни единой облачной метелки и понял, что обширные теплые океаны связывают углекислоту и возвращают ее в кору планеты. Гамма-всплеск Ящерицы ударил по системе даже сильнее, чем по Земле, но озонового слоя не разрушил за полным его отсутствием. Атмосферная ионизация не превысила обычной для веганского ультрафиолета, а изменения химического состава или уровней радиации в низких широтах оказались пренебрежимо малы. По земным меркам Вега и планета были молоды, их все еще окружал толстый слой первородной пыли, но при большей массе Веги и более густом протозвездном облаке период родовых травм мог быть короче: ядерная вспышка и колебания яркости звезды на первом этапе, сгущение планеты из пыли и период бомбардировок — а потом все успокаивается. По оценкам библиокомплекта, на Орфее установился относительно стабильный климат, и там не было серьезных космических катаклизмов по крайней мере сто миллионов лет.

Достаточный срок для появления примитивной жизни.

Чья-то рука схватила его за лодыжку, погрузила в воду. Он не сопротивлялся и позволил картине планеты уйти в сторону. Только два человека в К-Ц имели свободный доступ к личной виртуальности Паоло, но его отец не станет шутить с сыном, которому исполнилось двенадцать столетий.

Елена дотащила его до дна, отпустила лодыжку и повисла над ним — темный силуэт на фоне сверкающей водяной поверхности. Она была в плотском обличье, но явно жульничала: говорила совершенно отчетливо и не пускала пузырей.

— Соня! Я ждала тебя пять мегатау!

Паоло притворился равнодушным, хотя уже начал задыхаться. Он велел экзоличности преобразовать тело в двоякодышащий вариант человека — биологически и исторически достоверный, хотя у него не было предков, способных принять такую форму. Вода хлынула в его модифицированные легкие, и модифицированный мозг принял это с готовностью.

— Зачем мне без пользы маяться в сознании и ждать, пока зонды закончат осмотр? — спросил он. — Я проснулся, когда появилась полная информация.

Елена забарабанила кулаками по его груди; он потянул ее вниз, инстинктивно снизив свою плавучесть, и они, целуясь, покатились по дну бассейна. Она проговорила:

— Ты знаешь, что мы прибыли первыми из всех К-Ц? Летевшие на Фомальгаут погибли. Так что сейчас живет еще только одна пара нас с тобой. Там, на Земле.

— Вот как? — спросил он и вспомнил: Елена решила не просыпаться, если любая из других ее версий обретет жизнь. Какая бы судьба не ждала оставшиеся корабли, другим версиям Паоло придется жить без Елены. Он грустно кивнул и еще раз поцеловал ее.

— Так что я хотел сказать? Что теперь ты в тысячу раз для меня драгоценней?

— Да.

— Эй, а как насчет тебя-меня на Земле? В пятьсот раз; так будет точнее.

— Пятьсот? Это непоэтично.

— Не сдавайся так легко. Перекоммутируй свои языковые центры.

Елена провела ладонями от его груди до бедер. Они творили любовь своими — почти — традиционными телами и мозгами; Паоло изумился, когда лимбическая система вышла почти в запредельный режим, но вспомнил, что надо отключить сознание и капитулировать перед этим странным ощущением. Это не было похоже на цивилизованную любовь: скорость обмена информацией между ними с самого начала была ничтожной — но чувствовалась в ней примитивная основательность большинства предковых видов наслаждения.

Потом они всплыли на поверхность, лежали на воде под сияющим бессолнечным небом. Паоло думал:

Я мгновенно пролетел двадцать семь световых лет. Обращаюсь вокруг первой планеты, на которой оказалась иная жизнь. И ничем не пожертвовал — не оставил позади ничего по-настоящему ценного. Это слишком хорошо… слишком хорошо.

Уколола жалость к другим его личностям — было трудно представить их жизнь без Елены, без Орфея, но с этим пока ничего нельзя было поделать. Хотя до прибытия других кораблей оставалось время, чтобы посоветоваться с Землей, он уже решил — в основном ради клонирования, — что по велению сердца нельзя изменять ход своего многообразного будущего. Что бы ни думало его земное «я», оба они не могут изменить условия пробуждения. Больше нет личности, имеющего право принимать решения за тысячу других «я».

Не страшно, подумал Паоло. Они еще отыщут — или соорудят — свои причины для счастья[77]. И не исключено, что один из них еще услышит четыре удара колокола…

Елена сказала:

— Если бы ты спал еще дольше, пропустил бы голосование.

Голосование? Разведчики на низкой орбите уже собрали всю информацию, какую могли, о биологии Орфея. Чтобы двигаться дальше, необходимо послать в океан микрозонды — эскалация контакта потребует участия двух третей полиса. Нет причин думать. что несколько миллионов крошечных роботов могут причинить хоть какой-то вред: все вместе они оставят в воде лишь несколько килоджоулей тепловой энергии.

Однако начались разногласия, и это мнение надо отстаивать.

Граждане Картер-Циммермана говорят, что готовы продолжать наблюдение еще десять лет — или тысячу, — обдумывать результаты и гипотезы, прежде чем начать вторжение… а тот, кто не согласен, может проспать все это время или найти себе другое занятие.

Паоло стал копаться в новой информации от библиокомплекта — насчет «ковров», единственной формы жизни, найденной пока что на Орфее. Свободно плавающие существа, живущие в глубинах экваториального океана, — очевидно, ультрафиолет их убивает, если они поднимаются слишком близко к поверхности, но в нормальной среде обитания они оказались отлично защищены даже от Ящерицы. Вырастают до сотни метров, затем делятся на десятки частей, которые продолжают расти. Напрашивается вывод, что ковры — колонии одноклеточных организмов, но серьезных доказательств этому пока нет. Разведывательным зондам трудно наблюдать за поведением ковров через километровую толщу воды даже при мощном фоновом потоке нейтрино от Веги, облегчающем задачу; нечего думать о дистанционных наблюдениях на микроскопическом уровне и тем более о биохимическом анализе. Спектроскопия показывает, что верхний слой воды полон очень интересных обломков молекул, но установить их связь с живыми коврами так же трудно, как воссоздать биохимию человека по его пеплу. Паоло повернулся к Елене и спросил:

— Что ты об этом думаешь?

Она театрально зевнула — должно быть, тема бесконечно обсуждалась, пока он спал.

— Микрозонды не принесут вреда. Они могут доложить, из чего состоят ковры, не потревожив ни единой молекулы. В чем здесь риск? А? Культурный шок небось?

Паоло плеснул водой ей в лицо — ласково; казалось, причиной этого импульсивного жеста было его двоякодышащее тело.

— Но ты не можешь быть уверена, что они лишены разума.

— А ты знаешь, кто жил на Земле спустя двести миллионов лет после того, как она сформировалась?

— Может быть, цианобактерии. Или вообще никто. Но ведь Орфей — не Земля.

— Верно… И все-таки, если даже предположить, что ковры разумны, то как они заметят присутствие роботов, которые в миллионы раз уступают им размерами? А если они единые организмы, им незачем реагировать на окружение: там нет хищников, не надо добывать пищу, они просто дрейфуют по течению, так что у них вообще не может быть развитых органов чувств, тем более субмиллиметрового разрешения. А если это колонии одноклеточных существ, то повстречайся подобная колония с микрозондом и почувствуй своими поверхностными рецепторами его присутствие… какой от этого вред?

— Понятия не имею. Но мое невежество не гарантирует безопасности.

Теперь Елена плеснула водой в Паоло.

— Раз ты сам говоришь о своем невежестве, поступи просто — отдай голос за то, чтобы послали микрозонды. Согласна, мы должны быть осмотрительны, но непонятно, зачем мы здесь, если нельзя узнать, что происходит в океане. И узнать немедленно! Не желаю ждать, пока на этой планете разовьется что-то настолько смышленое, чтобы посылать в космос информацию о своей биохимии. Если мы не решимся на пустяковый риск, Вега превратится в красного гиганта прежде, чем мы узнаем хоть самую малость.

Это было сказано просто так, мимоходом, однако Паоло попробовал представить себе такую картину. Пройдет четверть миллиарда лет — будут ли и тогда граждане К-Ц спорить, насколько этично вторгаться на Орфей, потеряют к этому всякий интерес и двинутся к другим звездам… или модифицируют себя в некие существа, абсолютно лишенные ностальгического сочувствия к органическим формам жизни?

Грандиозная картина — даже для того, кто прожил двенадцать столетий. Фомальгаутский клон был уничтожен единственным крошечным метеоритом. В окрестностях Веги куда больше космического мусора, чем в межзвездном пространстве; даже в окружении защитников, столь же бесчисленных, как разведывательные зонды, веганский К-Ц нельзя считать неуязвимым. Елена права: надо ловить момент, иначе можно замкнуться на своих планетах и забыть, что когда-то мы были искателями.

— Мы не можем валяться здесь до бесконечности; банда тебя ждет, — сказала Елена.

— Где ждет?

Паоло ощутил укол ностальгии, На Земле его друзья собирались в изображении — оно передавалось в реальном времени — кратера Пинатубо[78], снятом непосредственно с обзорных спутников. Запись изображения не даст такого эффекта.

— Сейчас покажу.

Она взяла его за руку. Бассейн, небо, дворик исчезли; Паоло снова смотрел на Орфей… с ночной стороны, но вовсе не во тьме: сумрак был окрашен во все цвета его ментальной палитры — от длинных радиоволн до изотопных гамма-лучей и рассеянного космического излучения; все это перекодировано в условные оттенки. Теперь половина абстрактных знаний, внедренных в Паоло библиотекой, лежала перед ним, как на ладони. Ровный термический отблеск океана говорил о трехстах градусах по Кельвину, и о том же нашептывало инфракрасное свечение атмосферы.

Он стоял на длинной, металлической по виду балке у края огромной геодезической сферы, висящей над космическим пространством. Взглянул вверх и увидел полную звезд ленту Млечного Пути, идущую вокруг него от зенита до надира; он различал отсвет каждого газового облака, мог выделить каждую линию поглощения и излучения, почти ощущал рассекающую плоскость симметрии галактического диска. Некоторые созвездия странно исказились, но общая картина была скорее знакомой, чем чужой. Паоло распознал по цвету большинство старых опорных точек. Теперь он знал свое местоположение. В пяти градусах к югу (в пересчете на дряхлую земную систему координат) от некогда величественного, а теперь прискорбно потускневшего Сириуса, слабо, но отчетливо светило Солнце.

Елена стояла рядом; внешне она совсем не изменилась, хотя оба стряхнули с себя биологические путы. И Паоло, и она казались реальными макрообъектами, свободно падающими в вакууме, не будучи притом моделями, построенными химическим путем — и тем более из плоти и крови. Они имели человеческий облик, но без тонкой микроструктуры, причем их разум вообще не был связан ни с чем телесным, а напрямую работал от сети процессоров.

Паоло радовался возвращению к норме. Церемониальный переход к древнему облику был освященной веками традицией, на время появлялось чувство самоутверждения, однако каждый раз, выходя из плотского состояния, он ощущал себя так, словно освободился от кандалов, выкованных миллион лет назад. На Земле были полисы, в которых его теперешняя структура считалась бы почти такой же архаичной, но баланс, достигаемый в ней, Паоло полагал верным. Ему нравилось чувство Воплощения, исходившее от тактильных поверхностей и проприоцептивных цепей обратной связи, но только фанатик стал бы цепляться за симулированные килограммы потрохов, исследуя любое пространство искаженными и неточными органами чувств, подвергая свой разум бесчисленным опасностям примитивной предко-вой нейробиологии.

Вокруг собирались друзья, без малейших усилий проделывая акробатические трюки в невесомости; здоровались с Паоло и сетовали, что он не выходил из гибернации до последней минуты. Подлетел Херманн — причудливая гроздь руконог и сенсорных органов.

— Нравится тебе новое место встречи? — спросил он по инфракрасному каналу вакуумной связи, паря над плечом Паоло. — Мы его назвали «спутником Пинатубо». Согласен, здесь довольно пустынное местечко, но не хотелось изображать спуск на Орфей — это вызвало бы подозрения.

Паоло ментальным взором посмотрел на картинку, показанную зондом-разведчиком: типичнейший кусок твердой почвы, выветренный красный камень. Проговорил:

— Внизу совсем неприютно, мне кажется. — Хотелось прикоснуться к грунту, чтобы тактильное ощущение сопровождало зрительное. Однако он воздержался, потому что этикет запрещал перемещаться куда-то во время разговора.

— Не слушай Херманна, — вмешалась Лайсл. — Он хочет затопить Орфей нашей чужеродной машинерией, не думая, к каким последствиям это приведет.

Лайсл явилась в обличье бирюзовой бабочки со стилизованными золотыми изображениями человеческого лица на каждом крыле.

Паоло был удивлен — из слов Елены он заключил, что друзья пришли к согласию насчет запуска микрозондов, и только он, все проспавший, может поднять эту тему.

— О каких последствиях речь? Ковры…

— Забудь о коврах! Даже если они так просты, как кажется, мы не знаем, что там есть кроме них. — Крылья Лайсл вибрировали, и блестящие человеческие лица на крыльях, казалось, одобрительно поглядывали друг на друга. — На нейтринных изображениях мы едва достигаем разрешающей способности в метрах и отсчета времени в секундах. И ничего не знаем о малых формах жизни.

— И не узнаем, если тебя послушаемся, — объявил Карпал, бывший глейснерианец, как всегда, имевший облик человека. Когда Паоло бодрствовал в прошлый раз, Карпал был возлюбленным Лайсл.

— Но мы здесь пробыли только малую часть орфеанского года! Остается еще масса информации, которую можно собрать без вторжения! На берега могут быть выброшены редкие формы океанской жизни.

Елена сухо возразила:

— Точно, редкие… На Орфее ничтожные приливы, низкие волны и очень мало штормов. На берегу все поджарит ультрафиолет, прежде чем мы увидим что-то более полезное, чем в воде.

— Вовсе не обязательно. Ковры кажутся уязвимыми, но другие виды могут быть защищены много лучше, если они обитают у поверхности. Кроме того, Орфей сейсмически активен; по крайней мере, надо обождать, чтобы цунами выплеснуло несколько кубических километров воды на берег, и посмотреть, что тогда объявится.

Паоло улыбнулся — о цунами он не подумал. Может быть, стоит и подождать.

— Что мы потеряем, обождав несколько сотен местных лет? — стояла на своем Лайсл. — И уж самое малое, соберем базисные данные о сезонных изменениях климата, сумеем пронаблюдать аномалии, бури и землетрясения — вдруг обнаружится что-то замечательное…

Несколько сотен местных лет? То есть несколько земных тысячелетий?! Равнодушие Паоло истаяло. Если бы ему захотелось обитать в геологическом времени, он мог перейти в полис Локханде, где Орден умозрительных наблюдателей ускорялся так, чтобы изучить эрозию земных гор за килотау. А Орфей висел внизу — прекрасная головоломка, ждущая разрешения.

— Но если там нет ничего «замечательного»? Мы не знаем, насколько редка жизнь — во времени или в пространстве. Эта планета драгоценна, а время уходит сквозь пальцы. Неизвестно, как быстро эволюционирует жизнь на Орфее, целые виды могут появиться и исчезнуть, пока мы размышляем: стоит ли собирать информацию. Ковры могут вымереть прежде, чем мы узнаем о них хоть самую малость. Вот это будет потеря!

Но Лайсл стояла на своем:

— А если мы навредим экологии Орфея или его культуре, это будет уже не потеря. Это будет трагедия.

Прежде чем ответить, Паоло перебросил в память полную сводку передач от своего земного оригинала — почти за триста лет. Ранние передачи содержали подробные мыслеслепки, и теперь было приятно ощутить предстартовое волнение Диаспоры, видеть тысячи высеченных из астероидов микроскопических кораблей, уходящих в пламенных вспышках с орбиты вокруг Марса. Потом начались обычные прозаические дела: Елена, банда, бесстыдные сплетни, текущие исследовательские проекты Картер-Циммермана, слухи о разногласиях между полисами, не вполне циклические перемены в искусствах (перцептуальная эстетика вновь одерживает победу над эмоциональной… хотя в полисе Кониси Валладас заявляет, что ему удалось наконец убедительно соединить обе системы).

После первых пятидесяти лет его земная личность начала сворачивать сообщения; ко времени, когда до Земли дошли вести о гибели фомальгаутского клона, послания превратились в простые гештальт-, а позже линейные монологи. Паоло понимал, почему это так. Все правильно: они разделились, а чужим людям мысленные привои не посылают.

Большинство передач адресовалось всем кораблям без исключения. Однако сорок три года назад его земная личность отправила особое послание веганскому клону.

Видеоряд показал купола спектроскопа, вздымающиеся над скалами обратной стороны Луны; спектральные диаграммы Орфея; ансамбль моделей планеты.

К этому прилагались доводы за и против. Паоло посмотрел резюме:

Паоло разглядывал необработанные нейтринные изображения ковров, танцевавшие стаккато вокруг его двенадцатигранного домокружения. Над ним плыли неровные, лохматые прямоугольники — отпрыски большого лохматого прямоугольника, минуту назад разделившегося на двадцать четыре части. Моделирование показывало, что под воздействием океанских течений ковры могут разрываться, достигнув критического размера. В таком чисто механическом создании колоний — если гипотеза верна — было мало общего с жизненным циклом настоящих организмов. Огорчительная картина. Паоло привык, что его захлестывает бурный поток данных обо всем, что может представлять интерес, и вот оно — великое открытие Диаспоры, а он видит только призрачные монохромные изображения. Невыносимо!

Он взглянул на схему нейтринных детекторов, стоявших на зондах; здесь не было возможностей для усовершенствования.

Атомные ядра детекторов приведены в нестабильное высоко-энергетическое состояние и удерживаются в нем гамма-лучами прецизионных лазеров. Изменений нейтринного потока на 1/10¹⁵ достаточно, чтобы поднять уровень энергии и нарушить баланс. И даже так ковры отбрасывают столь слабую тень, что едва заметны при максимальном разрешении.

— Ты проснулся, — произнес Орландо Венетти.

Паоло обернулся. Отец стоял на расстоянии вытянутой руки в облике богато одетого плотчика древности, неопределенного возраста. Орландо был существенно старше Паоло и не упускал случая подчеркнуть свое превосходство в возрасте даже теперь, когда разница эта впервые упала до двадцати пяти процентов и продолжала уменьшаться.

Паоло вымел ковры из комнаты во внешнее пространство за пятиугольным окном и пожал руку отца. Сегмент сознания Орландо, зацепленный с сознанием Паоло, выразил уместную радость по поводу его выхода из гибернации; он любовно вспоминала общие переживания и надеялся, что гармония между отцом и сыном сохранится на будущее.

Приветствие Паоло было таким же: заботливо контролируемое откровение о своем эмоциональном состоянии. Больше ритуал, чем акт общения, но Паоло возводил такие барьеры даже перед Еленой. Никто не открывается полностью перед другой личностью — разве что оба хотят слиться навсегда.

Орландо указал на ковры и заметил:

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, как это важно.

— Ты же знаешь, что отдаю, — сказал Паоло, хотя и не включил этого в свое приветствие. — Первая инопланетная жизнь!

К-Ц опередили роботов-глейснерианцев — наконец-то! — наверное, так отец воспринимает эту ситуацию. Роботы первыми достигли Альфы Центавра и экзопланет, но первую жизнь в космос принесли «Аполлон» и спутники[79], какую бы терминологию при описании этого ни применять.

— На такой крючок мы и подцепим граждан маргинальных полисов, — сказал Орландо. — Тех, кто не совсем еще поглощен солипсизмом. Это их здоровски встряхнет. А как думаешь ты?

Паоло пожал плечами. Граждане Земли вольны заниматься всякой чепухой, если им нравится; это не мешает Картер-Циммерману исследовать физическую вселенную. Но Орландо посрамить глейснерианцев было мало. Как и любой отлученный от веселого карнавала, он воспылал миссионерским пылом и возжелал, чтобы все полисы, покаявшись в ошибках, вместе с К-Ц двинулись к звездам.

Паоло подобрал нужные слова:

— В Эштон-Лавале вывели разумных существ. Я не слишком уверен, что известие о гигантских водорослях вызовет на Земле бурю восторга.

Орландо, казалось, был готов плеваться ядом.

— Эштон-Лаваль столько раз принимался за свое так называемое «эволюционное» моделирование, что это с равным успехом могут быть последыши акта творения за шесть дней. Они там захотели вывести говорящих рептилий, и — mirabile dictu[80]. ― получили говорящих ящериц. В этом полисе есть самомодифицирующиеся граждане, и они дальше от нас, чем самозваные чужаки Эштон-Лаваля.

Паоло улыбнулся.

— Ладно, оставим Эштон-Лаваль. Но забудь в таком случае и о маргинальных полисах. Наше решение — ценить физическую Вселенную. Именно такой выбор нас характеризует, и он столь же случаен, как любой другой выбор ценностей. Почему ты не хочешь это признать? У нас — не Единственно Верный Путь, по которому следует подгонять инакомыслящих.

Он понимал, что спорит отчасти ради самого спора, но это вошло у него в привычку — появление Орландо неизменно заставляло его перейти в оппозицию.

Орландо примирительным жестом подтянул ковры на половину расстояния обратно в комнату:

— Ты проголосуешь за микрозонды?

— Да, конечно.

— Теперь все зависит от этого. Неплохо’ начинать с дразнящей картинки, но если мы вскоре не покажем детали, интерес к этому на Земле в два счета пропадет.

— Пропадет интерес? Да ведь только через пятьдесят четыре года мы узнаем, обратили ли на это хоть немного внимания.

Орландо разочарованно посмотрел на сына.

— Если ты не заботишься о других полисах, подумай о К-Ц. Это поможет нам, укрепит нас. Мы обязаны извлечь из этого максимум возможного.

Паоло был ошеломлен.

— Что еще нам укреплять? Ты говоришь так, будто полису что-то угрожает.

— Как по-твоему, что будет, если мы найдем тысячу безжизненных планет?

— Разве этот вопрос не перешел в категорию чисто академических? Ладно, я соглашусь. Это усилит позиции К-Ц. Я рад. Я благодарен тебе. Мы оба счастливы. Ты это желал услышать?

— Ты слишком много берешь на веру, — с сожалением сказал Орландо.

— А ты слишком заботишься о том, что я думаю. Я — не твой… наследник.

Иногда его отец, казалось, терял способность усвоить простой факт: само понятие поколения потеряло свой древний смысл.

— Ты не нуждаешься в том, чтобы я по твоему соизволению защищал будущее К-Ц. Или будущее всей Коалиции. Ты сам на это способен.

Орландо выглядел уязвленным — сознательно надетая маска, однако под ней все еще что-то крылось. Паоло ощутил укол жалости, но гордость не позволяла взять эти слова обратно.

Отец закатал рукава красно-золотых одежд (из всех граждан К-Ц только он умел внушить Паоло стыд за то, что тот привык являться обнаженным) и, покидая личное окружение Паоло, повторил:

— Ты слишком многое принимаешь на веру.

Орландо Венетти пришел в себя в двенадцатый раз за девять веков, преисполненный надежд и ничуть не сомневаясь, что вольтерьянский К-Ц прибыл к месту назначения. Голова работала быстро и четко. Предыдущие срочные пробуждения были связаны с новостными сводками из других клонов полиса, но в последний раз он уходил в сон, зная, что никто больше не успеет допрежь его самого. Настала очередь вольтерьянцев снабжать новостями другие клоны — даже если им придется пополнить растущий перечень пустынных миров, посторфеанских разочарований.

Он перекатился на бок и посмотрел на часы у кровати. Сверкающие символы парили в черноте каюты. Семнадцать лет до прибытия. Кто-то в другом К-Ц совершил важное открытие, достаточно значительное, чтобы экзоличность сочла необходимым разбудить хозяина. Орландо почувствовал себя обманутым. Его энтузиазм насчет откровений из других полисов испарился световые годы и десятилетия назад.

Он полежал еще немного, дожидаясь, пока воспоминания о сновидении всплывут на поверхность сознания. Ему снилось, как Лиана и Паоло спорят с ним в атлантском доме, пытаясь убедить, что Паоло и в самом деле его сын. Лиана даже показывала ему изображения родов. Когда Орландо начал ей рассказывать про психогенезис, Паоло фыркнул и бросил:

— Попробуй-ка это в пробирке провернуть!

Орландо понял, что у него нет выбора. Придется все им выложить про Ящерицу. И хотя он вообразил, что у Паоло есть шанс ускользнуть целым и невредимым, во сне ему открылось, что это было невозможно. Паоло ведь тоже был плотчиком, и роботы вскоре найдут в руинах три почерневших тела.

Орландо смежил веки и подождал, пока душевная боль уйдет. Он сказал Паоло, что проведет весь путь в криогенной заморозке, полностью отключившись от внешнего мира; ему не хотелось никому признаваться, что вместо этого он выбрал сны. Мудрая предосторожность, учитывая Фомальгаут. Тот дремлющий клон так или иначе развился бы в независимую личность; случайные шумы вмешались бы в работу программ ревоплощения и гарантировали бы такой исход даже без учета разницы в поступающей на вход сенсорной информации. Но Орландо не мог думать о нем как о мертвеце. Да, его земная личность совершила самоубийство, но это не считается. Он всегда намеревался слиться со всеми клонами в конце Диаспоры, и потеря пары-тройки стала для него ничуть не большей трагедией, чем утрата воспоминаний за один-два дня из тысячи.

Он вышел из каюты и босиком побрел по холодной траве на край летающего острова. В окружении господствовала тьма, такая же непроницаемая, как в безлунную ночь на Земле, но почва была ровной, а дорогу он хорошо знал. Он с радостью избавил себя от сомнительной нужды в испражнении, но лишаться услады опорожнить мочевой пузырь стремился не больше, чем отказаться от секса. Оба псевдофизиологических акта были продуктом его доброй воли. Они уже сильно разошлись с биологическими императивами и приблизились к таким нематериальным удовольствиям, как, например, музыка. Бетховена он себе оставил, чем же моча хуже? Глядя, как струя исчезает в непроглядной пустоте под скалами, он заставил ее извиваться фигурами Лиссажу.

Он передал Паоло лишь малую часть себя — как и любой хороший Мостостроитель, — но достаточную, чтобы между ними наладилось взаимопонимание. Он радовался, представляя себе грядущие поколения их рода, воображая, как они примутся исследовать неисчерпаемое разнообразие возможностей виртуальной реальности. Перерабатывать себя в попытке соблюсти личностную преемственность он почел бы самообманом. Вот поэтому он и спал по старинке: сны его никем и ничем не управлялись, оставаясь хаотичным напластованием идей, далеким от кристальной ясности и детализации подконтрольных воле спящего фантазий или терапевтических психодрам свежеприбывшего иммигранта. В его снах, видениях млекопитающего, Лиана еще никогда не возникала. Он еще не спускался по тернистому пути аллегорий и катарсиса, призванному смягчить боль утраты. Сны ничего ему не открывали, ничего не значили, ничего не меняли. Но отказаться от них, отменить их, запрограммировать — это все равно что воткнуть в себя острый кинжал.

Вольтер горел низко в небе в том направлении, о котором Орландо привык думать как о востоке. На таком расстоянии он казался слабой красноватой искоркой, примерно как Меркурий с Земли. Древняя звезда спектрального класса К5, светимостью в шесть раз меньше Солнца. Пять планет земного типа. Пять газовых гигантов, сходных не так с Юпитером, как с Нептуном. Их обследовали и закартировали задолго до запуска Диаспоры, но индивидуальные спектроснимки с внутренних планет по-прежнему оставались недоступны разрешению колоссальных аппаратов родной системы и тем более скудному астрофизическому оборудованию клонополиса.

— И что мы там найдем? Святилище?

Он смотрел на звезду.

Едва ли. Еще несколько пустынных планет… Несколько новых уроков хрупкости жизни, равнодушия сил, что ее создают и уничтожают.

Вернувшись в каюту, Орландо некоторое время боролся с соблазном отбить вызов и заново улечься на боковую. Если это дурные вести, как с Фомальгаута, или даже худшие, или свидетельство жизни столь ненадежное, что потребовалось бы еще столетие-другое для ее достоверных исследований, то… Hy что еще это может быть? Никак на одной из лун одного из газовых гигантов системы 51 Пегаса [90] отыскались несколько фоссилизированных микробов в незамеченной прежде трещине? Доказательство существования третьей независимо развившейся биосферы представляло бы немалую важность, но он так устал ковыряться в деталях экспедиций к дальним мирам в предрассветной тьме…

А может, это опять орфеанцы воду мутят? Наконец расшифровали тайные письмена из плавучих вселенных? Орландо грустно рассмеялся. Он не был завистлив, но счастливый случай, выпавший тамошней команде, задел его за живое.

Он хлопнул в ладоши. Каюта осветилась. Он сел на кровать и обратился к стеноэкрану.

— Ладно, выкладывай.

Появилось текстовое сообщение, которым экзоличность подытоживала поводы разбудить хозяина. Орландо терпеть не мог, когда неразумная программа пыталась с ним болтать.

Новости оказались местные, хотя цепь событий, положившая им начало, тянулась до самой Земли. Кто-то в земном К-Ц разработал усовершенствованный миниатюрный спектроскоп, который можно было сконструировать нанотехнологически на основе существующих полисных моделей. Местная астрономическая программа так и поступила. Благодаря этой аппаратуре удалось изучить химию атмосферы десяти вольтерьянских планет. Оказалось, что ближайшая к звезде планета, Стриж [91], окружена атмосферой с необычными свойствами.

Во-первых, она состояла в основном из углекислоты и азота, общим давлением в пятую часть земного, но содержала также значительные примеси сероводорода и водяного пара. Поскольку гравитация на Стриже составляла 0,6 земной, а температура поверхности колебалась около 70 градусов Цельсия, за двенадцать миллиардов лет почти вся вода на планете должна была улетучиться в межзвездное пространство — ультрафиолетовые лучи расщепили бы ее на водород и кислород, а водород легко бы ускользнул в космос.

Этого не произошло. Что еще любопытнее, сероводород вроде бы находился в термодинамическом неравновесии с остальной атмосферой. Он либо выделялся из недр планеты — с учетом ее возраста в двенадцать миллиардов лет, крайне маловероятное объяснение, — либо был побочным продуктом какого-то сильно неравновесного химического процесса, движимого светом Вольтера. Иначе говоря, жизни.

В сознании Орландо замелькали картины кипящих озер, переполненных бактериями-пукалками, но третье странное обстоятельство, отмеченное в сообщении, тут же отмело видения прочь. Из спектров явствовало, что в молекулах атмосферы Стрижа нет обычного водорода, нет углерода-12, нет азота-14, кислорода-16 или серы-32. Ни следа этих повсеместно распространенных в космосе изотопов, хотя на девяти остальных планетах системы Вольтера они присутствовали в обычных доминирующих количествах.

На Стриже, однако, имелись только дейтерий, углерод-13, азот-15, кислород-18, сера-34: тяжелые устойчивые изотопы этих элементов.

Вот почему там до сих пор сохранилась вода: утяжеленные молекулы оседали к поверхности планеты, а когда ультрафиолет их все-таки расщеплял, дейтериевые атомы рекомбинировали в молекулы с большей вероятностью, чем водородные. Но даже преимущественная потеря легких изотопов не могла полностью объяснить необычайно искаженную картину изотопного распределения на Стриже. Атмосфера планеты была в сотни тысяч раз богаче дейтерием, чем могла бы, исходя из вычисленных соотношений изотопов в момент образования Стрижа. Неразумная программа не предоставила никаких выводов из этих выкладок, но у Орландо сомнений не оставалось. Кто-то прибег к алхимической трансформации элементов. Кто-то утяжелил каждую молекулу в атмосфере планеты, чтобы продлить ее век[92].

Ятима мчалась на своем зонде рядом с Орландо над ровной красной пустыней Стрижа. Зонды ее восприятию представлялись стремительными машинами прилизанных форм с несколькими резко выпирающими крыльями, шириной около трех дельт каждая. На самом деле зонды были шириной едва пол-миллиметра и подпитывались светом Вольтера, в основном следуя велениям ветра, но периодически набирая или понижая высоту. Передвигались они, прокачивая атмосферные газы сквозь разветвленную сеть канальцев, выстланных изнутри молекулярными ресничками. Даже с помощью замысловатых программ-пилотов (представленных стилизованным штурвалом) управление крохотными машинками оказалось нелегкой задачей.

— Оазис, — показала онона.

Орландо огляделся.

— Где?

— Вон там, слева. — Ятима еще не обернулась, чтобы ненароком не задеть Орландо. Сами-то зонды, скорее всего, не столкнулись бы, а если и так, то вряд ли они от этого пострадают. Но по прибытии из Кониси емей в подкорку накрепко впечатали стремление любой ценой избегать близкого контакта с чужими навигаторами. Люди Картер-Циммермана не испытывали особого восторга, если кто-то по оплошности или умыслу лез к ним в иконкопространство.

Орландо развернул машину, и они полетели к оазису — луже воды шириной несколько метров, что в их нынешнем масштабе соответствовало десяти килодельтам. Лужица скопилась под полимерной мембраной. Поверхностное натяжение придало ей форму выпуклой линзы, и когда вода отражала бледно-розовое небо, казалось, будто кусочек его завис всего в паре сантиметров над почвой. На Стриже с его тонкой атмосферой вода закипала при шестидесяти градусах Цельсия, так что дожди выпадали только ночью. Но как только в пакетиках спор скапливалось достаточно влаги, вся миниатюрная экология иссушенной местности возрождалась к жизни, а уж тогда удерживала живительную жидкость как можно дольше. Мембрана препятствовала испарению, а в присутствии смеси особых соединений точка кипения воды повышалась на десяток градусов. И даже в таких условиях в середине дня (продолжительностью 507 земных часов) уцелела только малая доля сформировавшихся ночью оазисов. Жизнь Стрижа приучилась существовать при постоянной угрозе кипения — и чувствовала себя вполне комфортно. Тем временем на Земле вновь зарождавшейся жизни приходилось мириться с неотступной угрозой вымерзания.

Снижаясь, они рассматривали сквозь частично отражавшую свет мембрану ослепительный мир. Раскидистые спиральные хищные камыши отливали золотом и бирюзой, рои мошек, которым посчастливилось ускользнуть от ядовитых листочков, сверкали красным и небесно-синим (цвета неба Земли, каким было оно до Ящерицы). Вся жизнь на планете основывалась на химии серы. Доминировал, конечно, углерод, но в незапамятные времена волею случая сера встроилась в структурные и пищевые цепи, а разнообразие цветов стало побочным эффектом этого инцидента.

— Может быть, они все это разработали с нуля? — предположила Ятима. — Просто ради красоты. Наверное, Стриж был безводной пустынной планетой, а потом они явились сюда и выстроили биосистему молекула за молекулой. А тяжелые изотопы призваны сделать жизнь долговечней. Так скульпторы покрывали свои творения золотом, чтобы предотвратить коррозию.

— Нет. Куда бы Алхимики ни отправились, эта биосфера должна быть их домом. — Орландо словно бы покоробило егоё предположение. Можно подумать, в этом было что-то фривольно-декадентское. — Наверное, они замещали легкие изотопы тяжелыми постепенно, в течение тысячелетий. Отказавшись от идеи окружить планету защитным коконом, модифицировать ее орбиту, вмешаться в горение солнца, они проявили уважение к своему исходному миру. Они поддерживали самый медленный из допустимых ритмов изменений: начали с биохимии.

Ятима описала несколько кругов над мембраной. Толстые зеленые угри длиной несколько миллиметров порхали вокруг, двигаясь гораздо стремительнее зонда. Красновато-желтый двенадцатиногий паук прогуливался вниз-вверх по мембране, выискивая толстых слизняков, которые в ней гнездились. Ятима не испытывала симпатий к его добыче. Те приспособились питаться полимерными защитными оболочками, которые прежде должны были синтезировать ценой долгих трудов другие формы жизни. Да и потом, в экосистеме существовали пустующие ниши, их нужно было кем-то заполнить — ни одно из этих существ не обладало сознанием и ничего не делало ради цели.

— Если даже они так заботились о своих биологических родственниках, то нет признаков, что они предвидели Ящерицу. Нет свидетельств какой бы то ни было встроенной гамма-защиты.

Орландо оставался непреклонен.

— А если это решение — единственное, какое они могли себе позволить? Если все остальные варианты у них под запретом? Они наверняка знакомы с концепцией массовых вымираний, а биосфера — снабжена достаточным запасом прочности для восстановления.

На Стриже нашли совсем мало окаменелостей, так что оценить ущерб, нанесенный планете Ящерицей, оказалось нелегко. Модели показывали, что большая часть существующих видов при этом уцелела бы, но в этом не было ничего удивительного: они ведь имели дело только с выжившими. Принимать их за репрезентативную выборку жизни, предшествовавшей гамма-всплеску, было бы наивно. Наследственная информация воспроизводилась по пяти циклически сменявшимся схемам молекулярного кодирования. Некоторые виды использовали их в чистом варианте: от Альфы происходили Бета, Гамма, Дельта и Эпсилон. У других наблюдалась смесь всех пяти в каждом следующем поколении. Нашлись биологи, посчитавшие это свидетельством генетического «бутылочного горлышка» Ящерицы, но Ятима полагала, что едва ли кто-то из них понимает биохимию Стрижа достаточно хорошо, чтобы судить о нормальном для него уровне видового разнообразия.

— И где они теперь? Поглощены Внеисходом? Улетели в Диаспору? Коль скоро тебе так хорошо понятны их мотивы, ответить на этот вопрос не составит труда.

Орландо ответил возвышенно-доверительным тоном:

— Если бы я считал, что теряю время попусту, разве бы я прилетел сюда?

В его голосе прозвучали и шутливые нотки, но Ятима не думала, что он совсем уж несерьезен.

Они изучали планету с орбиты. Искали города, развалины, аномалии массы, погребенные под землей структуры. Но цивилизация алхимического уровня, скорее всего, миниатюризировала полисы так, что обнаружить их не было никакой возможности. Оставалась слабая надежда, что, если они озаботились вмешательством в судьбу органической жизни на Стриже, то и в оазисах как-то показываются время от времени. Ятима этого оптимизма не разделяла. Даже если Алхимики до сих пор на планете, гостей они могли попросту не заметить. Или воздержаться от контакта.

А если они хотят остаться незамеченными, то едва ли в лужах барахтаются их огромные неуклюжие автономники миллиметровой ширины. Ятима видела, как редкое полупрозрачное существо проплывает мимо зонда: сокращаясь всем телом, оно создавало реактивный двигатель на водяных струях. Онона подумала, что в исследованиях такого мира от негоё будет прок, и захотела помочь биологам в разгадке таинственных закономерностей скудной внеземной биосферы. Никаких особо впечатляющих форм телесной жизни или циклов ее существования; никаких стратегий добычи пищи или репродуктивных планов, которые бы не испытала задолго до этого земная экосфера. Но на молекулярном уровне все работало совсем иначе. Огромный неизведанный лабиринт метаболических путей еще только предстояло исследовать и закартировать. Hy и что? Всеобщее внимание сосредоточилось на неуловимых Алхимиках. Их отсутствие или идеальная мимикрия не давали толком поработать с имеющейся биосферой, которая на их загадочном фоне представлялась не более чем подробной сноской под завораживающе пустой страницей.

— Я не думаю, что они от нас прячутся, — повернулась онона к Орландо. — В конце концов, весь атмосферный спектр так и кричит о присутствии цивилизации. Мы-то заметили его, лишь подобравшись достаточно близко, но при некотором технологически тривиальном масштабировании такие наблюдения можно провести и за тысячи световых лет.

Орландо не ответил. Он смотрел в лужу и зачарованно следил за копошением розовых червяков, поедающих сброшенную остальными кожу. Ятима понимала, чем он рисковал, отправляясь в погоню за Алхимиками. Когда окончится Диаспора, когда разлетевшиеся по Вселенной клоны воссоединятся, жизнь на Земле, надо полагать, восстановится тоже. Но он не мог быть уверен, что возвращение в плотскую форму безопасно: ведь тайна Ящерицы по-прежнему нависала над человечеством. Принятая прежде Коалицией теория давала неверные прогнозы судьбы Lac G-1, «предсказывая», что столкновение звезд должно было занять семь миллионов лет. Какой смысл доверять любой иной? А вот у Алхимиков знание галактической динамики, надо полагать, проверено миллионами лет. Они трансформировали всю атмосферу планеты атом за атомом, оказавшись настолько доброжелательны и предупредительны, чтобы спасти от вымирания своих далеких эволюционных родичей. Уж конечно, они не откажут только что выбравшейся из колыбели цивилизации в советах и нужном для долгосрочного выживания человечества знании.

— Hy хорошо, — Орландо поднял взгляд. — Может быть, спектр — это нечто вроде сигнального маяка. В этом все дело. Несомненно, у них имелась тысяча способов сохранить атмосферу планеты, но этот — единственный, хорошо заметный издалека.

— Хочешь сказать, они пытались привлечь внимание? Но зачем?

— Чтобы сюда кто-нибудь явился.

— Тогда почему они так необщительны? Или затаились в засаде?

— Забавная мысль.

Орландо встретился с немей глазами.

— Но ты права. Они не прячутся от нас, это было бы нелепо. Они ушли. И что-то здесь оставили. А мы должны это что-то увидеть.

Ятима указала на оазис. Орландо покатился со смеху.

— Ты это серьезно? Думаешь, они построили искусственный прудик и пригласили всю Галактику на него поглазеть?

— Hy да, видок не ахти, — призналась Ятима. — Но даже в дейтерированной и утяжеленной по кислороду среде он понемногу высыхает. Шесть миллиардов лет назад зрелище могло быть величественным.

Орландо не стал настаивать.

— Может быть, мы ошиблись насчет биосферы. Возможно, до ухода Алхимиков жизни на планете не существовало, а развилась она уже позднее. Что, если постоянно присутствующая вода в атмосфере — не что иное, как побочный эффект процедуры, превратившей Стрижа в бакен, хорошо заметный на космических волнах любому существу с мало-мальски приличным спектроскопом и проблесками интеллекта?

— И мы попросту недостаточно внимательно искали оставленную нам весточку? Приманка довольно заметна, так что и конечная цель должна быть легко обнаружима. Либо она рассыпалась в прах, либо мы сейчас смотрим на то, что от нее осталось.

Орландо помолчал и горько отозвался:

— Тогда и маяк бы уже рассыпался в пыль.

Ятима возразила, кратко пробежавшись по техническим аспектам проблемы выбора долгоживущих тяжелых изотопов.

— Они наверняка посещали другие миры и оставили там какие-то более устойчивые артефакты. Быть может, следующему клону К-Ц повезет.

Спохватившись, онона замолчала и отвлеклась. На краю сознания укрывалась иная возможность: онона помедлила несколько тау, но та не прорвалась к центру восприятия. Не убирая своей иконки из окружения на Стриже — и возобновляя монотонный линейный ввод, как только Орландо приходила очередная умная мысль, — онона сместила фокальную точку гештальта на карту собственного разума.

Окружение продемонстрировало огромную трехмерную сеть нейронных путей и переплетений — не объектов, а символов, не тех низкоуровневых связок, что отвечают за обработку индивидуальных пакетов данных. Каждый символ светился с яркостью, пропорциональной нагрузке, поставляемой другими, доминировавшими в сети: сознательными установками и заботами. Простые линейные каскады быстро утомлялись, ингибировались, а состояние сознания захватывали примитивные петли обратной связи — горячо/холодно, влажно/сухо и тому подобная банальщина. Но онона все время испытывала новые комбинации, и если они резонировали в такт с егоё текущей мыслеактивностью, сочетания усиливались и даже выходили на уровень сознания. Мысль чем-то походила на биохимию. Миллионы неустанных слепых столкновений, а существующий шаблон тем не менее направляет процессы по когерентному пути, в конце которого образуется продукт с нужными свойствами.

Ятима поставила карту в режим замедленной перемотки и наблюдала за слабо мерцавшими узорами, отмечавшими продвижение особо настойчивых, не успевших перейти в «гелеобразную фазу» раздражителей. Это не было отражением егоё взгляда на карту в реальном времени. В использованной картографическим модулем цветовой кодировке релевантные сочетания оказывалось не так и трудно выделить, хотя порог самосознания они еще не пересекли. Скользившие по периферии сознания символы соответствовали изотопу, устойчивым артефактам, самоочевидности… и нейтрону.

Ятима на миг озадачилась, а потом тускнеющие было связи снова налились огнем, оформляя недодуманную мысль. Если тяжелые устойчивые изотопы в атмосфере Стрижа призваны были привлечь внимание гостей к чему-то устойчивому в веках, то что подойдет для этой цели лучше атомов? Изотопы кодировали не сообщение: Идите в мир и ищите там наши библиотеки, полные завоеванных тяжким трудом знаний… пускай даже они наверняка смешались с пылью и не Идите в мир и подивитесь чудесам созданной нами жизни… даже если она уже наверняка вымерла.

Придите и взгляните на эти изотопы, ― вот каково было закодированное в изотопах сообщение Алхимиков.

— Идиотка! — вскрикнул Орландо. — Что ты творишь?

Ятима переместила все внимание на Стриж. Окружение показало егоё машину, наполовину погруженную в оазис. Либо сам зонд, либо его газовые струи повредили мембрану. Машина тонула, вытесненная ею вода закипала, пуская пузыри десятидельтовых размеров, а те вздымались над зондом быстротечными паро-тучами. Но рассеченные края мембраны уже выпустили какие-то липкие щупальца, заделывая прореху, несколько их встретились и слились, перекинув через дыру мостик тонкой марли, который мог бы стать центром реполимеризации. Впрочем, дыра оказалась щупальцам не по силам. Из лужи поднимался пар, набухала и лопалась водяная пена, и шаткая кисея не устояла под их напором. Мембрана продолжала разрываться. Процесс уже нельзя было остановить.

Орландо привстал в кокпите своей машины, бурно жестикулируя и бранясь на чем свет стоит:

— Идиотка! Ты их убила! Проклятая безмозглая идиотка!

Ятима примерилась, потом, вспомнив конисианские навыки, прыгнула к нему в машину и обхватила за плечи.

— Орландо, все в порядке! Они выживут, они приспособлены к среде!

Он оттолкнул ее и в отчаянии замахал руками, исходя гневом и тоской. Ятима не осмелилась еще раз к нему притронуться, но повторила тихо:

— Они выживут.

Это было не совсем верно. Лишь треть обитавших в оазисе существ не сварилась заживо и не захлебнулась в конденсировавшейся воде.

Онона посмотрела вниз. От оазиса остался жалкий комочек грязи и липкого ила — держался он на нескольких покрытых полимерной пленкой пузырях пара, но те уже расширялись и вскоре должны были лопнуть. Все многоцветье жизни Стрижа слилось в однообразное коричневое пятно с радужным отливом, в котором нельзя было различить и намека на прежние телесные структуры. Устойчивая геометрия функционирующих организмов размазывалась, ужималась до двумерного грубого аналога себя самой, запахла химическими маркерами, но процесс этот не всегда можно было повернуть вспять — кодовое соответствие оказалось не таким уж однозначным. Пойманные в безводной ловушке представители разных видов после регидратации возрождались генетическими химерами, делясь друг с другом тканеспорами для восстановленных тел.

— Куда ты делась? — Лицо Орландо пылало презрением и ужасом. — Это были живые существа, они существовали в реальном мире! И ты на них, как слон в посудной лавке…

— Наверное, внезапное нисходящее течение. Автопилот бы отвел зонд от пруда, если бы такая возможность осталась.

— Да какого хера ты вообще спустилась так низко? — Они летели на одной высоте.

— Прости, — сказала Ятима. — Мне жаль, что так получилось. Безопасные коридоры для полета зондов придется пересмотреть. И потом, мембрана бы минут через десять лопнула все равно, разорванная растущим давлением водяного пара. И ты это не хуже меня знаешь.

Гнев, как по волшебству, оставил Орландо: Ятима видела это по его глазам. Он отвернулся и закрыл лицо руками. Ятима молча ждала, пока его попустит. Онона уже давно поняла, что в таких ситуациях ни на что больше не способна.

— Мне кажется, я догадалась, чего от нас хотели Алхимики, — помедлив, начала онона.

— Едва ли.

— Что нужно прибавить к водороду, чтобы получить дейтерий? А что — к углероду-12, чтобы из него получился углерод-13?

Орландо повернулся к немей, демонстративно утирая невидимые слезы. Его публичная иконка могла подчеркивать или скрывать присущее хозяину чувство воплощения, но работать на двух уровнях одновременно он так и не научился. Сейчас, когда ярость его пошла на убыль, иконка стала такой хрупкой, что казалось, будто Орландо рухнет от малейшего дуновения ветра. Или от еще одного горького разочарования.

— Все это время мы на него и смотрели, — вежливо сказала Ятима.

— Нейтроны?

— Да.

— Нейтроны — это нейтроны. И что тут искать? Зачем ради этого лететь восемьдесят два световых года?

— Нейтроны — это червоточины, — Ятима подняла обе руки, и между ними засветилась стандартная диаграмма Кожух, один конец расщеплялся на три. — И, если погибшая клоноБланка не ошиблась, у Алхимиков было более чем достаточно степеней свободы, чтобы все нейтроны Стрижа обрели уникальность.

Ятима собиралась встретиться с Орландо в окружении Лилипутской Базы — под двадцатиметровым куполом, битком набитым научной аппаратурой и спешно развернутым на экваториальном плато, вдалеке от низин умеренного пояса, где возникали оазисы. Купол и все в нем соорудили тут же на месте нанофабрикаторы, но исходное сырье in situ[93] требовалось добывать куда более изощренными способами. Бывший Звездный Зверек по имени Эниф, который сменил кругозорки, достигнув 51 Пегаса, и с не меньшим пылом посвятил себя ядерной физике, еще за столетие до прибытия вольтерьянского К-Ц на планету придумал способ постройки фемтомашин. Оперируя со слабо связанными нейтронами ядерного «гало» таким же образом, как с электронными облаками обычного атома, он сумел синтезировать квазимолекулы с характерным размером на пять порядков меньшим, чем у обычных, стянутых воедино электронными облаками, и затем разработал фемтомашины, способные доставлять и изымать протоны и нейтроны из каждого ядра по отдельности, запасая необходимые инкременты энергии связывания в деформациях собственной структуры. Открытие это оказалось бесценным на Стриже. Для некоторых экспериментов требовались нормальные, легкие изотопы алхимически преобразованных элементов, а кроме того, на плачете попросту не имелось достаточного запаса многих других элементов в какой бы то ни было форме.

Пришлось выждать два дня, чтобы выпало свободное окошко. Ятима проникла в рабочую виртуальность как раз в тот миг, когда использованная в предыдущем эксперименте аппаратура, разработанная для поисков следовых количеств кислорода-16 в старых минералах, распадалась на составляющие элементы и улетучивалась в резервуары. В масштабе один сантиметр на дельту метровой высоты помещение выглядело просторнее некуда, но в действительности там было не повернуться. Ятима разыскала в библиотеке полиса проекты анализатора фазового сдвига нейтронов за авторством не кого-нибудь, а Майкла Синклера, ученика самой Ренаты Кожух! Когда предложенные Бланкой расширения теории Кожух достигли Земли, большая часть физического сообщества не задумываясь заклеймила новую модель как метафизическую бессмыслицу, а Синклер, внимательно изучив ее, составил набросок эксперимента, который бы в случае успешной реализации объяснил бы наконец парадоксы длины проходимых червоточин Горнила.

Появился Орландо. Программный движок виртуальности не знал, что поделать с его дыханием. Лилипутский купол выдерживался под высоким вакуумом, и сперва материализовалось облачко кристаллов льда, взлетев и опав на его пути (это расширился и остыл выдохнутый воздух), но в следующий миг какая-то подсистема сочла это загрязнение окружения недопустимым и решительно принялась вычищать всякие следы кристалликов, как только новые облачка вылетали из его рта.

Сформировав опорную сеть конструкций, нанофабрикаторы перешли к анализатору. Они сновали туда-сюда, перетаскивая из резервуаров барий, медь и иттербий [94], чтобы затем внедрить их в тонкие серые катушки сверхпроводящих магнитов, предназначенные для разделения нейтронного пучка. В данном случае такой терминологией пользовались скорее по привычке, поскольку весь пучок-то состоял из единственного нейтрона. Орландо с сомнением оглядел поток наномашин.

— Ты и вправду полагаешь, что Алхимики положили в основу своей задумки такой тонкий эксперимент?

— А что в нем особенного? — пожала плечами Ятима. — Спектральный сдвиг между дейтерием и водородом составляет несколько десятитысячных, но мы же не представляем себе, чтобы его хоть кто-то не заметил.

Орландо сухо возразил:

— Дейтерий в количествах, превышающих нормальное содержание в шесть тысяч раз — мягко говоря, не рядовое явление. Прирост массы водяного пара на двадцать процентов тоже несложно заметить. Но ты сейчас толкуешь о частицах, которые ведут себя в точности как нейтроны, пока их не расщепят на два квантовых состояния, повернут одно из них на 270 с чем-то градусов и скомбинируют обратно, чтобы проверить изменение относительной фазы. Мне кажется, что многие назвали бы такой эксперимент достаточно необычным.

— Может быть, ты и прав. Но выбора у Алхимиков не было. Нельзя утяжелить нейтрон на двадцать процентов. Все, что можно сделать в данной ситуации — это завернуть послание в несколько ярких оберток. Что привлекает внимание к Стрижу? Обогащенная тяжелыми изотопами атмосфера. Что такого необычного в тяжелых изотопах? Дополнительные нейтроны. Что такого интересного в этих нейтронах? Существует единственная характеристика нейтрона, которую можно менять, не преобразуя его во что-нибудь иное. А именно, длина червоточины.

Орландо вроде бы нацелился и дальше спорить, но вдруг поднял обе руки в примирительном жесте. Действительно, к чему новые препирательства? Вскоре ответ будет получен так или иначе.

Как и в традиционном варианте, в расширенной версии теории Кожух авторства Бланки ширина большинства червоточин элементарных частиц совпадала с их же длиной. Две горловины, две элементарные частицы на концах, одна и та же микроскопическая 6-сфера. Таково было наиболее вероятное состояние новорожденной вакуумной червоточины, и, в отличие от проходимых червоточин, они не обладали способностью подстраивать длину после возникновения. Однако теоретических оснований отрицать существование более длинных червоточин не было. Цепочки более коротких червоточин соединялись устьице к устьицу, и так возникала струна зацепленных микросфер, закрученная в петлю в шести дополнительных макроскопических [95] измерениях. После возникновения они сохраняли устойчивость. Вопрос только в том, как их изначально синтезировать. Обычные методы грубой силы, которыми сталкивали и разрывали две червоточины, просто вмяли бы такие микросферы друг в друга.

Синклер протестировал несколько триллионов электронов, протонов и нейтронов, но никаких удлиненных вариантов не обнаружил. Это не означало, что они невозможны физически. Это просто согласовывалось с их крайней редкостью. Если бы Ятима была Алхимиком и желала оставить потомкам одну-единственную идею в научное наследство, лучшего варианта онона не могла бы и придумать. Удлиненные нейтроны помогли бы пролить свет на фундаментальную проблему, решению которой своими силами первобытная цивилизация (вроде человеческой) могла посвятить тысячелетия. Запечатанные в устойчивых изотопах на планете в системе долгоживущей, неспешно сжигающей топливо звезды, они могли бы протянуть тридцать-сорок миллиардов лет. А может быть, в них закодирована информация, необходимая для решения не менее фундаментальной проблемы, диаметрально противоположной их созданию: закорачивания червоточин. Она бы открыла доступ в Галактику с черного хода.

Наномашины переместились от рассекателя нейтронного пучка ко второму набору катушек, предназначавшемуся для вращения одного квантового состояния нейтрона, одновременно проходящего по двум альтернативным путям. На первый взгляд очевидных способов удлинить частицу не существовало. Ничто во Вселенной не могло протиснуться в проходимую червоточину или послать сквозь нее сигнал и замерить время его прохождения. А вот Синклер догадался, что обычная классификация элементарных частиц на фермионы и бозоны несколько усложняется с добавлением удлиненных партнеров. Классическая характеристики фермиона — полуцелый спин, соблюдение принципа запрета Паули (тем самым все электроны в атоме, а нейтроны и протоны в ядре удерживаются от провала в одно и то же низкоэнергетическое состояние), преобразование при повороте на 360 градусов, приводящее к фазовому рассогласованию в 180 градусов с партнером, не подвергавшимся вращению. Чтобы скомпенсировать набранную фазу, требовалось повернуть фермион еще на полный оборот, то есть в общей сложности на 720 градусов. Бозоны же переводились в идентичное первоначальному состояние однократным прокручиванием на 360 градусов.

Любая удлиненная частица состояла из нечетного числа индивидуальных фермионов, сохранявших первые два фермионных свойства, а также, возможно, из некоторого числа бозонов: на их присутствие указывал рисунок сдвига фазы при вращении частиц. После первого и второго поворотов удлиненная частица с последовательностью червоточин «фермион-бозон-фермион-фермион» обретала бы фазовое рассогласование, возвращаясь к кажущимся свойствам простого фермиона. Третий поворот, однако, немедленно вернул бы ей прежнюю фазу. Последовательности поворотов позволяли исследовать все более глубокие слои структуры червоточины: для каждого индивидуального фермиона в цепочке на восстановление фазы частицы потреблялись два акта вращения, а для каждого индивидуального бозона хватало одного. Когда Орландо попросил разъяснить ему суть процесса, а Ятима в ответ обрушила на него ливень концепций теории групп и топологии, он взмолился о пощаде и быстро подыскал трехмерную аналогию: все равно что съезжать в червоточину частицы по перилам винтовой лестницы. Иногда после полного оборота кручение перил переворачивает тебя вверх ногами, и прежде чем обрести нормальную ориентацию в пространстве, нужно преодолеть еще один правосторонний виток. А бывает так, что после одного левозакрученного участка все выглядит как обычно.

Наномашины заканчивали работу: оставалось подключить систему нейтронного излучателя и детекторы к общей сети. Ятима подумала, не связаться ли с Бланкой. Они как-то раз пересеклись, но вольтерьянский клон не проявил ни малейшего интереса к работам погибшей фомальгаутской близняшки. Бланка отказалась и от Воплощения — а почти все в Диаспоре по прибытии обзаводились плотницким эквивалентом. В результате оно-на стала до некоторой степени изгоем. Синклер бы, наверное, с радостью принял участие в эксперименте, но его надо будет дожидаться дважды по восемьдесят два года: к Диаспоре он не присоединился.

Ятима ткнула пальцем в переключатель на источнике нейтронов. Конечно, это был символьный объект, созданный окружением по егоё прихоти, привитый к виртуальной отрисовке аппаратуры, но, повернув его, онона бы послала сигнал Лилипутской Базе — и те запустили бы в установку первый нейтрон.

— Не изволишь?

Орландо колебался.

— Я и сам не знаю, на что мне надеяться. На алхимические рецепты экзотической физики? Или на тайную усладу от лицезрения твоих попыток выкрутиться из всей этой авантюры — в случае провала?

Ятима безмятежно усмехнулась.

— Насчет надежды я тебе открою один секрет — она абсолютно ни на что не влияет. Просто поверни рукоятку.

Орландо шагнул вперед и выполнил ее просьбу. Обзорный экран рядом с установкой тоже был виртуальным — и символы понеслись по нему с такой скоростью, что сигнал слился в неразборчивую рябь. Ятима ожидала увидеть короткую сигнальную последовательность с периодом в пять-шесть поворотов… или, окажись нейтроны прискорбно нормальны, всего лишь в пару. Нескольких кодовых сегментов было бы вполне достаточно, чтобы подтвердить изначальную идею. Наверное, даже Алхимики не властны были над полной длиной последовательности.

— Это отказ аппаратуры или невероятный успех? — поинтересовался Орландо.

— Невероятный успех, как я надеюсь.

Ятима откорректировала гештальт-инструкции экрана. Стартовый участок последовательности состоял из нейтронов, скользящих по фазе с повторявшимися поворотами:

Внизу шла расшифровка:

— Фермион, бозон, фермион, фермион, бозон, бозон… — демонстративно громко озвучил ее Орландо.

— Провалиться мне на этом месте, — сказала Ятима, — если это подделка.

— Я тебе верю.

Отсчет дошел до 126-й позиции. После этого наращивание кодового мотива прекратилось, а дальше пошло что-то куда менее понятное. Орландо с благоговейным ужасом глядел на экран.

— Это сообщение. Они оставили нам сообщение!

— Мы не можем этого утверждать.

— Это может быть эквивалентом всей полисной библиотеки. В одной-единственной нейтронной червоточине, как узелки, завязанные на веревке.

Вид у Орландо теперь был сияющий. Ятима задумалась, как справлялись с этим шоком программы Воплощения.

— Или же доказательством искусственной природы. Статистически немыслимая последовательность, которую без труда можно отличить от естественных феноменов. А раз так, то и попытаться объяснить, создав для этого новую физику. Нельзя спешить с выводами.

Орландо кивнул и вытер пот со лба. Потом встрепенулся и перемотал обзорное окно к свежайшей порции данных. Лавина замедлялась. Каждый тест для различного числа поворотов следовало провести несколько раз, чтобы накопилась достоверная статистика. После миллиарда поворотов для измерения интерференционной картины нельзя было просто повернуть нейтрон еще раз, получив миллиард первый результат: нет, требовалось начать все сначала, так что им оставалось только дожидаться, пока кодовый мотив проявится снова.

Через двадцать две минуты нейтрон распался, но самоповтора выявить не удалось. Теоретически возникший после этого протон содержал ту же кодовую последовательность, но у Ятимы не было аппаратуры, способной это проверить. Чтобы установка могла работать с заряженными частицами, ее требовалось основательно перестроить.

Онона проинструктировала анализатор переключиться на значительно более высокую частоту вращения. Второй нейтрон быстро выдал кодовую последовательность, идентичную уже виденной, и прожил достаточно долго, чтобы исходный мотив повторился. Это произошло после 6х10¹⁸ сегментов. Шесть экзабайт данных [96]. Полисная библиотека сюда бы не вместилась, но пространства для чего-нибудь вразумительнее печати резчика или странного субатомного граффити осталось предостаточно.

Экран перекодировал последовательность в предложенную Орландо стилизованную винтовую лестницу, скрученную ленту, слегка напоминавшую спираль ДНК, но заметно больше ее (как и умосемени). Вплоть до этой самой минуты Ятима могла сомневаться в присутствии чужой цивилизации. Изотопная сигнатура не оставляла сомнений в ее существовании, но была слишком расплывчата, чтобы подтвердить что-то еще, помимо несомненно искусственной своей природы. Руин, памятников, осколвков былого величия они не находили — а жизнь, уцелевшая в оазисах, с равным успехом могла быть биологической родней Алхимиков, искусственно созданными для их развлечения домашними зверьками, а то и капризом эволюции, ничего общего с ними не имевшим. А теперь вся планета оказалась усеяна артефактами Чужих — и были они старше небоскребов и пирамид, информационно богаче папирусов и оптических дисков. Три сотни миллиардов на каждый пикограмм атмосферного углерода.

Онона обернулась к Орландо.

— Известим остальных или попробуем подыскать интерпретацию данных?

Библиотека кишела модулями распознавания образов, к их услугам были творения всех программистов трех тысячелетий. Большую часть этого программного обеспечения, однако, уже протестировали на различных геномах биосферы Стрижа — в поисках скрытых сообщений и безо всякого результата…

Орландо скорчил заговорщицкую усмешку.

— Это не взлом гробницы фараона. Мы не можем повредить сообщению, просто поглядев на него.

Ятима переместилась в индекс-окружение, оккупированное ксенолингвистами, — в комнату, заставленную поддельными Розеттскими камнями[97] в обзорных витринах, шаткими стеллажами, полными увесистых манускриптов, и причудливыми электромеханическими машинами для криптоанализа. Онона подключила источник внутринейтронной последовательности к аналитическим программам: виртуальный движок отобразил это как рой синевато-белых светлячков, порхавший от иконки к иконке. Орландо составил емей компанию. Они стояли в устланной коврами дешифровальной комнате и молча ждали.

Двенадцатая иконка изображала древний ЭЛТ-монитор и представляла абсурдно простую программу, которую Ятима включила в индексацию только потому, что алгоритм потреблял очень мало вычислительных ресурсов. Когда светлячки озарили своим сиянием бакелитовый корпус устройства, экран ожил.

На нем возникла единственная короткая вертикальная линия, потом масштаб переключился, и линий стала дюжина, еще одна, сотни. Ятима не понимала, что это такое, но программа быстро нашла ключ: нижние концы линий отмечали положения звезд, какими они были видны под определенным углом из системы Вольтера пятьдесят с лишним миллионов лет назад. Любопытно: картинка представляла не перспективный обзор, а ортогональную проекцию. Сообщает ли это что-нибудь об устройстве систем восприятия Алхимиков? Ятима одернула себя. Земные карты напоминали что угодно, от сплющенной шкурки апельсина до отражения планеты в огромном кривом зеркале. И ни одна из них ничего не открыла бы стороннему наблюдателю о принципах работы системы плотницкого зрения.

Орландо тяжело выдохнул.

— Пиксельные массивы? Так просто?

В голосе его сперва прозвучало разочарование, но тут же — смех, облегчение.

— Старые добрые двумерные изображения, обновляемые с течением времени! Как тебе такое противоядие от абстракционистских заплетов? — Подумав, он добавил: — Даже если это всего-навсего малая часть сообщения.

Ятима уже получала от картинки с катодно-лучевой трубкой монитора широкополосные гештальт-теги, содержавшие в сжатом виде всю вспомогательную информацию, а Орландо из принципа считывал те же сведения в линейной текстовой форме через окно переводчика, любезно вставленное экзоличностью в его окружение. Такая принципиальность стоила ему немалых мучений.

По движению звезд стало ясно, что временной интервал между каждым фреймом составляет около 200 лет. Программное обеспечение отображало пятьдесят фреймов, или десять тысячелетий, за тау. Картинка была сильно стилизована, изображение формировалось даже не в оттенках серого, а в бинарном массиве, из черных и белых точек. Однако анализаторы заключили, что вертикальные линии у каждой звезды отражают ее светимость — указывают расстояние, на котором энергетическая плотность излучения звезды падает до 61 фемтоджоуля на кубический метр; случайно или нет, но уровень этот в точности соответствовал космическому микроволновому фону. Для Вольтера это расстояние равнялось 1/18 светового года, для Солнца ― 1/7. В ортогональной проекции светимости нескольких сот звезд можно было сопоставлять непосредственно, в том же масштабе, а более реалистическая перспектива из любой точки Галактики сделала бы почти все, кроме самых ярких, неразличимыми и значительно усложнила бы расшифровку сообщения. Масштаб продолжал возрастать, и вскоре все звездные линии уменьшились до идентичных однопиксельных вспышек. Ятиму это озадачило, но выводы онона предпочла придержать при себе.

Когда картинка показала Галактику примерно с ребра, зуммирование прекратилось. Вспыхнула короткая вертикальная линия длиной примерно двенадцать сотен световых лет, отходившая прямо от плоскости галактического диска. На следующем фрейме ее уже не было видно. Ятима задумалась, как программа отображает источники излучения, сиявшие меньше двухсот лет, и пришла к выводу, что простейшим выходом из положения будет приравнять их совокупную энергию к световому излучению обычной звезды за два столетия. В таком случае линия светимости длиной двенадцать световых веков соответствовала вспышке радиации, сопоставимой с энергетическим эквивалентом Солнца за четырнадцать миллиардов лет. Такая вспышка означала столкновение нейтронных звезд.

Нейтроны — индикаторы столкновений нейтронных звезд? Еще один потаенный слой загадочного сообщения, записанного изотопами?

Каждые двести-триста тысяч лет где-нибудь на Млечном Пути происходил всплеск. Меньшие линии загорались чаще и, очевидно, соответствовали коллапсу сверхновых, несколько удалось тут же идентифицировать с известными источниками. Орландо спросил, внезапно посерьезнев:

— Так это исторический атлас или прогноз?

— Исходя из распределения изотопов в коре, мы предполагаем, что Алхимики преобразовали атмосферу планеты около миллиарда лет назад.

И если их предсказания всплесков оставались справедливы в таком далеком будущем, они, вероятно, понимают динамику двойных систем нейтронных звезд куда полнее, чем К-Ц или глейснерианские астрономы. Проверить их данные по таким древним гамма-всплескам невозможно даже с привлечением архивов плотницкой гамма-астрофизики, но если окажется, что они точно оценили время катаклизма Lac G-1, придется признать — прогнозисты из Алхимиков исключительно надежные.

Ятима покосилась на Орландо. Тот неотрывно глядел на экран. Алхимики могли вдохнуть в него новую надежду. Пообещать ему вечную жизнь во плоти без новых Ящериц. Безопасное возвращение на Землю и ко всему, что было ему когда-то дорого.

Примерно за сто тысяч лет до текущего момента масштаб снова начал меняться. Ятима с трудом опознала туманность Андромеды, следом в поле зрения вплыла ни много ни мало — вся Местная группа, а за нею и более удаленные скопления галактик. За двадцать шесть тысяч лет до Стрижа возникла линия длиной почти два миллиарда световых лет, пронзившая навылет весь крохотный Млечный Путь.

Изображение опять сменило масштаб — и как раз вовремя, чтобы за две тысячи лет до прибытия Диаспоры продемонстрировать гамма-всплеск Lac G-1 Алхимики предсказали его время с точностью до 200 лет, а положение и энергетический эквивалент с точностью до пикселя.

Орландо молча смотрел на карту. Хроника протянулась в будущее еще на двадцать миллионов лет. За все это время никаких всплесков в окрестностях Земли, способных повредить биосфере, предсказано не было. Но если прогнозы составителей карты были одинаково точны независимо от эпохи, то… за двадцать шесть тысяч лет до нынешнего времени в ядре Галактики произошло событие, по сравнению с которым все гамма-всплески показались бы зажженными спичками. Пройдет еще тысяча лет, и последствия катаклизма захлестнут Диаспору, глейснерианцев и Землю. Даже если бы все полисы пустились в бегство одновременно, импульс радиации, который их в конце концов накроет, окажется в тридцать миллионов раз сильнее Ящерицы.

За мегатау до клонирования Паоло наконец вытащил Орландо посмотреть на Большую Макросферную Выставку. Группа физиков сконструировала и запустила окружение в форме просторного зала под арочной крышей свинцового стекла с резными железными перекрытиями, битком набитого демонстрационными моделями явлений макросферы, о которых можно было судить с достаточной точностью. Хотя Орландо согласился присоединиться к экспедиции, перспектива первого столкновения с экзотической реальностью, где предстояло обитать новому клону Картер-Циммермана, его заметно пугала.

Паоло оглядывал выставочный зал. Осмотрела Выставку половина полиса, а вот клонироваться согласилось не более сотни. Сейчас, однако, зал почти опустел. Освещение менялось в зависимости от числа посетителей. В этот момент оно имитировало закат.

Они подошли к первой экспозиции, где сравнивались гравитационные колодцы в трех- и пятимерном пространствах — сетчатые поверхности двух круглых столиков, как по волшебству, обретали такую эластичность, что помещенная на них пара маленьких шариков оставляла воронкообразные вмятины, причем в каждом случае эффекты градиента текстуры имитировали гравитационные воздействия звезды или планеты в разных вселенных. Сила притяжения убывала с расстоянием, точно растекаясь по столику: либо по двумерной поверхности, даже превосходящей его размерами, в соответствии с законом обратных квадратов, либо по четырехмерной гиперповерхности, где убывание оказывалось не таким резким, по закону обратных четвертых степеней. Это была упрощенная, квазиньютоновская модель, но Паоло и ее хватило. Подход Бланки, в котором использовались замысловатые шестимерные модели пространственно-временной кривизны, на него действовал усыпляюще. Самые трудные места, где аппроксимация взаимодействий между массивными частицами и виртуальными гравитонами порождала аналоги тензорных уравнений Эйнштейна, он попросту пропускал.

— Эти диаграммы показывают чисто гравитационный потенциал, всегда порождающий притяжение, — объясняла экспозиция. Откуда ни возьмись высунулась бестелая рука и разместила маленькую пробную частицу на краю каждого колодца. Частицы предсказуемо скатились на дно. — Если начинать из состояния покоя, столкновение неизбежно. Однако любое постороннее движение полностью меняет динамику. — Рука расположила частицы на краях колодцев и послала их кружиться по эллиптическим орбитам вокруг центральных масс. — Проще всего увидеть, что произойдет, последовав за телами по их орбитам. — Поверхность столиков начала вращаться, следуя за частицами, и форма колодцев разительно изменилась: центр перевернутой воронки превратился в перевернутую спицу, торчащую из подстилающей поверхности. — Во вращающейся системе отсчета центробежная сила для определенных значений углового момента действует по закону отталкивания с убывающей кубической зависимостью от расстояния.

Вместо закона обратных квадратов на малых расстояниях вступал в силу закон обратных кубов. Центробежная сила превозмогала гравитацию, звезда или планета на краю колодца теперь возносилась к самому острию спицы. Примыкавший к последней

участок воронки продолжал понижаться и выворачиваться, и вокруг спицы мало-помалу возникло кольцевое бороздковидное завихрение в том самом месте, где исходная ямка на первых порах сменилась холмовидным выступом. Половицы, на которых стояли посетители, начали вращаться вокруг столика, но так, чтобы гости не потеряли равновесие. Орландо протестующе застонал, но восторга скрыть не пытался. Они двигались вместе с вращающейся системой отсчета, и частица в ней могла перемещаться только по фиксированной радиальной линии. Она шебуршилась туда-сюда в кольце локального минимума на энергетической поверхности, совсем как ребенок, которого укачивают в колыбельке. Крайние точки эллиптической орбиты оказались точками, до которых она могла добраться, вскарабкиваясь по центральной спице или по более пологому склону внешнего колодца. Когда демонстрация прекратилась, экспозиция предложила им испытать три способа запуска частицу на орбиту вокруг второго гравитационного колодца. Орландо согласился. Первые две запущенные им частицы по спирали снизились ко дну, а третья сорвалась за край столика. Он что-то пробормотал насчет несчастного случая родиться слепо-глухо-тупым.

Экспозиция трансформировала поверхность так, чтобы показать наглядно эффекты центробежной силы. Притяжение по закону обратных четвертых степеней было сильнее, чем по закону обратных кубов, поэтому гравитация сохраняла форму колодца неизменной даже во вращающейся системе отсчета. Но чем дальше от края, тем сильнее сказывалась центробежная сила, и наклонная плоскость превращалась в подъем. Там, где этот подъем останавливался, и поверхность забирала вниз, на первом столике простирался кольцеобразный ров, а на этом — вздымался кольце-гребень. Вся поверхность потенциальной энергии была перевернута вверх тормашками, если сравнивать с трехмерным случаем.

Экспозиция закружила их вокруг системы отсчета. Бестелая рука, движущаяся вместе с ними, поместила частицу на внешнем склоне гребня. Она покатилась от центрального колодца — ничего удивительного. Вторая частица, размещенная на внутреннем склоне, упала прямо в колодец.

— Никаких устойчивых орбит, — Орландо подхватил готовую скатиться со столика частицу и попытался сбалансировать ее на краю гребня, но безуспешно. Паоло увидел проблеск ужаса в его глазах, но потом Орландо сухо продолжил: — По крайней мере, никаких тебе Ящериц. Все, что могло столкнуться, давно уже столкнулось.

Они переместились в следующее подокружение, где иллюстрировалась космологическая эволюция макросферы. По мере того, как вещество слипалось вездесущим гравитационным притяжением, начиная с первозданных квантовых флуктуаций в ранние дни макросферы, вращательное движение либо разрывало конденсирующиеся газопылевые облака, либо процесс успевал «перевалить через гребень», и коллапс продолжался беспрепятственно. Стабилизированные орбитальным движением звездные системы, галактики, скопления и сверхскопления здесь были невозможны. Фрактальное распределение первозданных неоднородностей, впрочем, означало значительный разброс конечных продуктов коллапса по массам. Девяносто процентов материи превращалось в исполинские черные дыры, но выживали и меньшие тела, если им выпадали достаточно долгие периоды изоляции. Сотни триллионов их устойчивостью и энергетическим эквивалентом не уступали звездам.

— Звезды без планет, — Орландо смотрел на Паоло. — Так где же Алхимики?

— Наверное, на орбите одной из звезд. Они могли стабилизировать ее световыми парусами.

— Из чего они бы их построили? Там нет астероидных шахт. Наверное, они принесли с собой через сингулярность сырье, но когда его запасы истощились, им бы неминуемо пришлось добывать новое на самой звезде.

— Это не так уж невозможно. Либо они научились жить на поверхности, либо… да там могла развиться какая угодно жизнь.

Орландо снова обернулся к модели. Та включала некое подобие диаграммы Герцшпрунга-Рассела, изображавшей распределение звезд по температурам, светимостям и стадиям эволюции.

— Не думаю, что там много таких холодных звезд. Кроме разве что коричневых карликов, да и те никогда полностью не замерзнут.

— Прямое сопоставление температур некорректно. Мы привыкли, что ядерные реакции на порядки горячее химических и непригодны для биологии. В макросфере, однако, энергетический результат их может быть примерно одинаков.

— Почему? — Гештальт Орландо излучал недоверие, смешанное со вновь зародившимся интересом. Паоло указал на экспозицию чуть поодаль, под вращающимся флажком с надписью:

Четырехмерное стандартное расслоение макросферы поставляло куда меньше элементарных частиц, чем шестимерное — обычной вселенной. Вместо шести ароматов[102] кварков и шести — лептонов здесь было только по одному для каждого класса и античастиц. Имелись глюоны, гравитоны и фотоны, но W- или Z-бозонов не существовало, поскольку они участвуют в процессе смены кварковых ароматов. Три кварка или три антикварка образовывали заряженный нуклон или антинуклон, подобные обычным протону и антипротону, а единственный лептон и его анти-партнер вели себя так же, как электрон или позитрон. Комбинации кварков, аналогичной нейтрону, не было.

Орландо внимательно изучал таблицу частиц.

— Лептон все еще значительно легче нуклона, фотон — имеет нулевую массу покоя, глюоны ведут себя как обычные глюоны… так почему же химическая энергия должна сдвинуться ближе к ядерной?

— Ты видел, что происходит с гравитационными колодцами.

— А при чем оно тут? А, понял. То же самое и с атомами? Электростатическое притяжение тоже меняет степень убывания с двойки на четверку, и устойчивых орбит нет?

— Именно.

— Так-так. — Орландо полуприкрыл глаза, явно пытаясь освежить в памяти старые плотницкие курсы физики. — Разве принцип неопределенности не воспрещает электронам врезаться в ядра? Даже в отсутствие углового момента притяжение ядер не слишком сильно сузить электронную волну, потому что, чем точнее определена координата, тем расплывчатей момент импульса.

— Да, но как именно сузить? Пространственное ограничение волны диаметрально противоположным образом скажется на ее моменте импульса. Кинетическая энергия пропорциональна квадрату момента, значит, интенсивность эффекта будет спадать по закону обратных квадратов. Так что эффективная «сила» — мера убывания кинетической энергии с расстоянием — обратно пропорциональна кубу расстояния.

Лицо Орландо на миг осветилось детской радостью понимания.

— Ax вот оно что: в трех измерениях протон и электрон не могут столкнуться, потому что принцип неопределенности работает как центробежная сила. Но в пятимерном пространстве его уже недостаточно.

Он медленно кивнул, будто смирившись с неизбежностью.

— Лептонная волна ужимается до размеров нуклона. Что дальше?

— Как только лептон попадает внутрь нуклона, он «прижимается» к ядру порцией заряда, которая ближе его к центру, а она примерно пропорциональна пятой степени расстояния от центра. Это означает, что электростатическая сила больше не убывает с расстоянием как обратная четвертая степень, а начинает линейно возрастать! Энергетический колодец не бездонен, за пределами нуклона для лептона энергоповерхность слишком крутая, чтобы он мог «перелезть» через стенки, как электрон — в трех измерениях, но внутри — стенки закругляются, сходятся друг к другу, как параболическая поверхность вращения.

Первая химическая экспозиция демонстрировала параболический котелок, «прилепившийся» ко дну энергетического колодца. Котелок прикрывала прозрачная синяя колоколообразная крышка — лептонная волна в наинизшем основном энергетическом состоянии. Орландо потянулся к ней и потрогал. Волна засияла, переходя в возбужденное состояние, разорвалась и отлетела от центра, образовав две точно совпадающих половинки колокола, одна из которых покраснела — ее фаза инвертировалась. Через несколько тау вся волна засветилась зеленым, выбросила фотон и вернулась на нижний энергетический уровень.

— Это макросферный эквивалент атома водорода? [103]

Паоло подцепил волну пальцем и попытался перебросить ее на следующий энергетический уровень.

— Скорее гибрид атома водорода и нейтрона. В макросфере нет нейтронов, но положительно заряженный нуклон и отрицательно заряженный лептон, спрятанный внутри него и компенсирующий заряд, представляют собой грубое подобие нейтрона. Бланка называет эту систему гидроном. Если попытаться связать пару гидронов с образованием молекулы дигидрона, получится что-то вроде дейтерия.

Экспозиция услужливо запустила анимированное изображение, прежде чем он успел договорить фразу.

— Я не понимаю, как можно все это воспринимать всерьез, — тяжело выдохнул Орландо. — Вот ты доверяешь тем, кто собрался воссоздавать полис К-Ц на этой основе?

— А кто его знает. Если что-то пойдет не так, мы даже не узнаем. Не то чтобы мы дрейфовали по макросфере, как потерпевшие кораблекрушение, пока аппаратура медленно распадается под нами. Нет. Все или ничего: работоспособный полис или облако случайно разбросанных молекул.

— Эк ты хватил. Да о каких молекулах вообще может идти речь, если каждая химическая связь охвачена ядерным распадом?

— Не каждая. Если прижать гидроны друг к другу достаточно тесно, лептоны волей-неволей заполнят все энергетические уровни, на которых они удерживаются внутри ядер, а оставшиеся будут «торчать наружу». Кончится дело тем, что они свяжут друг с другом два атома на приличном расстоянии от ядер. Сперва понадобится заполнить первые два уровня под завязку, на это уйдет двенадцать лептонов. Каждая устойчивая макросферная молекула обязана содержать несколько расположенных в нужных местах атомов с атомными числами не менее 13. Атом номер 27 может образовать пятнадцать ковалентных связей — это ближайший макросферный аналог углерода. — Экспозиция показала им трехмерное сечение пятимерной шестнадцатиатомной молекулы. Один 27-атом был связан с пятнадцатью гидронами.

— Это аналог метана, — продолжал Паоло. — Отнимая любой гидрон и замещая боковые цепи вновь образованных гомологов, можно построить самые сложные молекулы.

Орландо наконец сдался. Рассеянно оглядывая зал, полный замысловатых моделей биохимических структур и тел, он внезапно заметил что-то для себя интересное.

— U*-полимеры, — прочел он. — Что такое U*?

— А, это, — проследил его взгляд Паоло. — Еще один ярлычок для макросферы. U — обозначение обычной Вселенной, а звездочка в математике применяется для обозначения дуального пространства. Ну, это такой термин, которым описывают любую перемену ролей… Вселенная и макросфера обе десятимерны. Но у одной шесть меньших измерений и четыре больших, а у другой — шесть больших и четыре меньших. Как замок и ключ. — Он пожал плечами. — Может быть, таково наилучшее описание их симметрии. Макросфера — название, которым легко очертить разницу в масштабах, но едва ли она существенна; как только мы проникнем туда, нам придется действовать в том же масштабе, что и любая тамошняя форма жизни. Физика нашей Вселенной там вывернута наизнанку. Вот и вся разница.

Орландо улыбнулся неуверенной улыбкой.

— Что такое? — спросил Паоло.

— Наизнанку. Вот тебе и официальный вердикт. Он лучше всего описывает мое самочувствие. — Он повернулся к сыну. Лицо его отобразило внезапную болезненную растерянность. — Я знаю, что создан не из плоти и крови, а из программного кода, как и мы все. Но я все еще краешком сознания верю, что, случись с полисом какая-то беда, я найду спасение в реальном мире. Я несу эту веру в себе, потому и стараюсь жить по правилам реальности.

— Он поднял руку ладонью вверх и вгляделся в рисунок линий.

— В макросфере все они бессмысленны. За пределами полиса — непостижимый мир. Внутри полиса — сборище солипсистов, закутавшееся в свои уютненькие иллюзии. — Он поднял взгляд и закончил с прорвавшейся болью: — Я боюсь.

Он поискал взгляд Паоло, словно ожидая от сына уверений, что путешествие в макросферу ничем не отличается от прогулки по экзотическому окружению.

— Но я не могу остаться позади. Мне надо стать частью этого. Паоло кивнул.

— Хорошо.

Подумав, он добавил:

— Но кое-что ты понял не так.

— Что же?

— Непостижимый мир? — Паоло скорчил гримасу. — Где тебе на уши эту лапшу навешали? Ничто не является непостижимым. Еще сотня экспонатов, и тебя станут преследовать пятимерные сны.

Орландо Венетти стоял у входа в свою каюту и смотрел, как его родная вселенная исчезает вдали. Купол небес над Летающим Островом показывал макросферу в замочной скважине — всего пара бледных звездочек, а станция, сооруженная ими у сингулярности, предстала быстро гаснущим просверком бледного белого света над западным горизонтом. Что до самой сингулярности, то на таком расстоянии она была невидима. Сигнальный маяк станции отражал регулярный поток фотонов, исходивший из нее, и так отмечал координаты сингулярности.

Если команда на Стриже вдруг перестанет посылать им эти фотоны, сингулярность моментально исчезнет из виду. Безмассовая аномалия в вакууме, размером не больше субатомной резонансной частицы… ее будет невозможно отыскать. Но если некому послать, значит, некому и принять — так какой смысл перелопачивать вакуум в поисках дороги домой? Какие бы данные ни проникли обратно через сингулярность, они тут же индуцируют бессмысленный бета-распад нейтронов Стрижа. Некоторые граждане ожидали, что сингулярность будет окружена Алхимическими артефактами, но Орландо ничуть не удивился, найдя всю окрестность совершенно заброшенной — на противоположном конце ведь не было никаких механизмов.

Маяк удалялся неестественно быстро, как если бы полис набирал сумасшедшее ускорение. Еще один знак закона обратных четвертых степеней: во всех направлениях все детали горизонта истончаются быстрее. Орландо досмотрел, как успокаивающий световой импульс пропадает из виду, и посмеялся над животным чувством одиночества, обуявшим его. Где угодно можно потеряться. Еще на Земле был с ним случай, когда всего в двадцати километрах от дома он чуть не умер от истощения. Расстояние и масштаб ничего не значат. Их можно обратить вспять, но это может и не получиться. Все равно. Что бы этот новый мир с ним ни сделал, медленная смерть от голода и обезвоживания не идет ни в какое сравнение с новыми опасностями.

— Убрать небо, — обратился он к виртуальному движку. В каждый момент времени обычный обзор с Летающего Острова — через обычный двумерный купол — покрывал лишь узкий сектор макросферного четырехмерного небосклона. Но полушарие умело сканировать небеса, как житель Флатландии — обычное пространство, поворачивая плоскость обычного своего зрения. Орландо наблюдал, как небо заполняется звездами и снова пустеет. Впрочем, звезд тут было гораздо меньше, чем доводилось ему видеть в небе Атланты даже в полнолуние. Поистине замечательно, что он вообще их видит, если они так широко разбросаны, а световой конус каждой так узок. На востоке появилась рыжевато-красная капля света и тут же исчезла. Пуанкаре, звезда-соседка сингулярности, исходная цель исследовательской партии. Чтобы добраться до нее, потребовалось около сорока мегатау. Никто не ложился в заморозку: слишком многое надо было обдумать, слишком много оставалось доделать. Орландо собрался с мыслями.

— Показать U*.

Его экзоличность отреагировала, закрутив глазные яблоки в гиперсферы, перестроив сетчатки в четырехмерные светочувствительные массивы, обновив прошивку зрительной коры и нейронную модель пространства так, чтобы хозяин смог воспринять происходящее в пяти измерениях. Мир в голове стремительно расширился. Орландо испуганно вскрикнул и зажмурился, скованный паникой и внезапно нахлынувшей морской болезнью. Он уже проделывал такое в шестнадцатимерном пространстве, чтобы поглядеть на орфеанского кальмара, но это ведь была игра, участие в которой подстегивал азарт первооткрывателей. Все равно что прокатиться верхом на комете или поплавать в кровяном русле — заводит адреналиновые железы, но всеобъемлющих последствий не имеет. Макросфера — не игрушка, она гораздо реальнее Летающего Острова, реальнее симулированной плоти, реальнее — здесь и сейчас — развалин Атланты, скрытых за едва различимым в космическом вакууме пятнышком. По этой арене путешествовал полис, на ней разыгрывались все его мысли и чувства. Вот это происходило в действительности. Подумав так, он решительно открыл глаза.

Звезд сразу прибавилось, но они показались ему разбросанными куда реже: слишком много стало незаполненной пустоты. Сам того не осознавая, он начал соединять точки мысленными линиями, набросками созвездий. Здесь не было стрелков и воинов, не было Скорпионов и Орионов, единственная линия между двумя звездами зачастую оставалась пределом мечтаний. Зрительное восприятие растянулось, помимо обычного поля, еще в пару ортогональных направлений: Карпал, приятель Паоло, предложил называть их квадральным и квинальным, но без очевидного повода их различать Орландо склонялся к обобщенному термину: гиперальная плоскость.

Нейронные сети в его зрительной коре, снабженные пространственной разметкой, предоставляли непосредственное перцептуальное восприятие в гиперальных направлениях, но чтобы извлечь из полученной информации когнитивный смысл, все еще требовалось сознательное усилие. Но они точно не были вертикальны. Такая реализация следовала главнейшей из промежуточных действующих сил. Направление гравитации или осевая симметрия тела ничего общего с ними не имели. Если бы житель Флатландии мог наблюдать мир за пределами родной плоскости, ему бы он всегда показался вертикальным, а его собственное щелястое зрение направлялось бы «по бокам». Новые направления макросферы не были и латеральны, так что, в отличие от «вертикально стоящего» жителя альтернативной Флатландии, зрение Орландо не могло распространяться в «задействованные» стороны. Когда он сознательным усилием разделял визуальное поле на левое и правое полуполя, все чисто гиперальные пары звезд попадали в одну сторону, а все чисто вертикальные пары — в другую. Какой бы «здравый смысл» ни диктовала оставшаяся возможность, у неба не было ни единой причины наливаться глубиной, а у звезд — подмигивать ему оттуда и вытягиваться в его сторону, словно голографические изображения с экрана.

Орландо приходилось удерживать в сознании все эти отрицания. Гиперальная плоскость определялась его анатомией, во всяком случае, до тех пор, пока он помнил, что она перпендикулярна всем трем осям его тела.

Одно созвездие, имевшее форму распятия, лежало почти в гиперальной плоскости, и каждая из четырех звезд восходила примерно на одной и той же высоте над горизонтом. Левоправое азимутальное склонение у них тоже совпадало. И все же они не были скучены в одной точке, поскольку гиперальная плоскость разделяла их в пространстве так же надежно, как были в трехмерном пространстве разнесены звезды Южного Креста. Орландо затруднился с метками для звезд. Лучше всего — sinister[104] и dexter [105]для квадральной пары, gauche[106] и droit[107] для квинтальной. Выбор оставался совершенно произволен. C таким же успехом он мог бы выбирать направления компаса по вымышленной карте, нарисованной на круглом клочке бумаги.

В нескольких градусах от левой верхней dexter-gauche звезды виднелись остальные четыре. Они лежали в латеральной плоскости, соответствовавшей «обычному» небу. Мысленно продолжать две плоскости и визуализировать их пересечение — своеобразный опыт. Они встречались в единственной точке. Плоскостям положено пересекаться по прямым — а эти не слушались. Квадральная линия, соединяющая sinister- и dexter-звезды Гиперального Креста, пересекала вертикальную плоскость под прямым углом к обоим косоперекладинам Вертикального Креста… и так же проходила квинтальная. Четыре линии в небесах — или в его голове — все были перпендикулярны друг- другу. А небо, как и прежде, выглядело совершенно плоским.

Орландо разнервничался и опустил взгляд. Под горизонтом тоже виднелись звезды — он видел их не сквозь почву, а вокруг нее, как если бы стоял на узком скальном карнизе, уходившем вдаль, или на вершине столба. Он решил не выводить тело или голову из привычных трех измерений окружения, хотя глаза его в буквальном смысле слова лезли на лоб — только гак могли они ухватить достаточно информации из гиперальной плоскости. Ему так и виделся житель вертикальной Флатландии, с парой круглых глаз, одно над другим, которые внезапно сделались сферическими, роговицы и хрусталики, все поле зрения распространилось за пределы плоскости, даром что зрительные оси остались прикованы к плоскомирью. Избранный компромисс не только был анатомически причудлив, чтоб не сказать невозможен, но и вызывал у него исподволь подступавшие головокружение и клаустрофобию. В дополнительных измерениях шириной Острова можно было пренебречь, и он ясно видел, что малейшее гиперальное движение тела пошлет его в головокружительный кувырок, будто космонавта, вышедшего в открытый космос навеселе. Вместе с тем у него возникало неприятное ощущение, будто он заточен между двумя удерживающими листами стекла или страдает от диковинного неврологического расстройства, отнявшего способность передвигаться в некоторых направлениях.

— Восстановить.

Поле зрения ужалось до замочной скважины, и на миг он почувствовал себя таким маленьким, что ошалело затряс головой, пытаясь стряхнуть зрительные заслонки. И тут же все пришло в норму. Широченное макросферное небо осталось только в памяти, подобное воспоминаниям о дезориентирующем расстройстве зрения.

Он утер пот, заливавший глаза. Это только начало. Маленькое знакомство с реальностью. Он попробовал ее на вкус. Быть может, когда-нибудь он наберется смелости и перейдет в полностью пятимерное окружение, облачится в пятимерное тело. В такой форме он бы получил тревожную возможность, метнув вниз случайный взгляд, зацепить краешком глаза фрагменты внутренних органов — как житель Флатландии, высунувший голову из плоскости. Наверно, если не добавлять два измерения к симулированной плоти, то, свались он случайно в квадрально-квинтальную плоскость, динамические качества его окажутся не лучше, чем у бумажной куклы в свободном падении. Но даже приучив анатомию и инстинкты к пятимерному пространству, он не мог бы рассчитывать на его подчинение. Возможности для дальнейшей адаптации остаются всегда. Во плоти он много раз нырял, но общаться с Исходниками-амфибиями у него получалось с большим трудом. Алхимики провели тут по меньшей мере миллиард лет или примерно сопоставимый период макросферного времени, если измерять характеристическими масштабами наиболее вероятных биохимических и кибернетических процессов. Разумеется, как разумные существа, они сами хозяева своей судьбы, а не выбравшиеся на берег рыбы, обреченные пройти по цепи мутаций во имя выживания. Вполне возможно, что они вообще не претерпели изменений, оставшись реалистами (или абстракционистами), верными симуляциям старого мира. Но не исключено, что за истекшие зоны они акклиматизировались в новом окружении. В таком случае общение могло оказаться невозможным, если только Алхимики не снарядили экспедиции им навстречу. Если кто-то заблаговременно не перекинул мостки через пропасть.

Орландо оставил надежды привыкнуть к пятимерным окружениям и стоял в ожидании Паоло в трехмерной тени Длиннонуклонного Реактора. Ему хотелось попрощаться с сыном.

Проведя во второй макросфере семьдесят девять дней, Паоло все еще сдерживал позыв радостно завопить. Сингулярность открылась глубоко в сердце эллиптической галактики, а небо вокруг спутника Пинатубо наконец засверкало звездами. Пуанкаре сама по себе была чертовски красива, но созерцать звезды привычных спектральных классов и придумывать новые созвездия доставляло ему несказанное, немного чужеродное, удовольствие, отличное от всех ощущений из опыта первой макросферы.

Елена сидела рядом, свесив ноги с балки.

— Каково отношение объемов галактики и межгалактического пространства?

— В этой вселенной? Не знаю.

— В зависимости от того, где проводить границы гало, — сказал Карпал. — Первоначальные оценки дают значение примерно в 1/1000.

— И что, нам просто повезло вынырнуть не в миллионе световых лет от ближайшей звезды?

— Ах, — Паоло задумался. — Ты считаешь, Алхимики выбрали положение сингулярности намеренно? А как?

— Вакуум есть вакуум, — задумчиво сказал Карпал. — Пока сингулярности не существовало, бессмысленно было спрашивать, в какой точке пространства-времени находится макросфера. До этого самого момента существовала стопка неотличимых друг от друга квантовых историй, включавших любую вероятность.[114] Нельзя утверждать, что они выбрали какую-то определенную точку.

— Нет. Но если бы коллапс всей стопки определялся случайными факторами, — возразила Елена, — чисто статистически сингулярность бы, скорее всего, выкинуло в межгалактическое пространство. Либо нам повезло, либо они умеют управлять коллапсом.

— Л это и утверждаю. Они использовали для этого червоточину определенной формы. Предпочтительно связанную с определенным критическим уровнем гравитационной кривизны.[115]

— Наверно, — Елена растерянно рассмеялась. — Вот и нарисовался еще один вопросик на засыпку. Было бы кому его задать.

Паоло посмотрел в направлении цели полета — Нётер.[116] Горячая звезда с ультрафиолетовой каемкой, в системе две безводных планеты земного типа. Алхимики могли и поселиться там, предпочтя эту четырехмерную вселенную первой макросфере, но Паоло не возлагал на это особых надежд. Скорее всего, в системе Нётер поселений Алхимиков нет. В те времена эта звезда не была ближайшей соседкой сингулярности, а что уж говорить об условиях на поверхности планет. Если это пустыни, осталось только дождаться очередного проскальзывания сингулярности, чтобы все надежды отыскать Алхимиков до взрыва ядра рухнули. В беседе с Орландо он предположил, что большинство граждан так или иначе эмигрирует в макросферу: если нейтронная карта была неверно истолкована и тревога ложная, им ничто не помешает вернуться. Орландо не слишком ободрили его слова.

— Горстки недостаточно. Надо убедить всех и каждого.

Полис вернулся к сингулярности, чтобы свести к минимуму задержку при обмене сообщениями. В К-Ц на Пуанкаре судачили, как бы оградить себя от предположительно «инфицировавшегося» на пути через вторую макросферу клона, хотя Паоло эти рассуждения казались смехотворными. Обработчик Непредвиденных Обстоятельств внедрился в полис путем физической манипуляции с аппаратурой на молекулярном уровне. Никакое обычное программное обеспечение, посланное обратно через сингулярность, на такие кунштюки не способно. Паоло остался счастлив уже и тем, что ему удалось урезонить параноиков как раз вовремя. Он мог общаться с К-Ц на Пуанкаре с такой же легкостью, как если бы присутствовал там лично, и перемещаться для устранения прений на ту сторону ему особо не хотелось.

Необходимости доставлять сообщение тоже не было: оно спокойно преодолело сингулярность и было принято в первой макросфере. Когда независимая проверка бесконечномерного варианта теории Кожух, предложенного Обработчиком, убедила нескомпрометированный полис на Пуанкаре, что соответствие с данными всплеска Lac G-1 превосходное, а неутешительный прогноз на вспышку ядра совпадает с пророчеством Алхимиков, Орландо тут же вызвался в глашатаи и отбыл по мазеру, по пути реинтегрировав свою копию на Стриже. Вся Диаспора, не исключая и глейснерианцев, разлетелась на жалкие двести пятьдесят световых лет, считая от Стрижа, поэтому спастись могли все, если только сингулярность опять не выскользнет в самый неподходящий момент. Если почти всемогущие Звездостранники (самоназвание создателей Обработчика) не вызовут у кого-нибудь в Диаспоре особого доверия, всегда оставалась возможность укрыться в первой макросфере.

Паоло, зная, какое впечатление произвели новости на Орландо и клонов Ятимы с Карпалом на Стриже, не сомневался, что весточка проймет до мозга костей всякого, кто еще не совсем оторван от физической реальности. А если и так… можно ведь взять с Орфея затравочную последовательность ковров Вана и пересеять их в другом мире.

На лучшее он не мог и надеяться, но самочувствие у Паоло было не ахти. Он был пристыжен, вымотан, преисполнен сомнений в собственной важности. Он понимал, что ударился в отрицание смысла раскодированных предупреждений Алхимиков из-за Ящерицы — он устал все поверять Страданием Орландо и Потерями Орландо. Даже на Пуанкаре именно Орландо принес себя в жертву ради доступа ко второй макросфере. Паоло просто прошел через сингулярность, не запачкав рук. Следующие пятьсот лет Паоло придется дожидаться прибытия каравана Коалиции — и кто будет триумфально восседать на переднем верблюде, указывая всем путь в надежное укрытие? Орландо.

Тем временем Обработчик просвещал Паоло насчет шести тысяч цивилизаций здешней Галактики. В ней жили органические существа разнообразных телесных форм и биохимических типов, а также программы — полисы и роботы. Имелось предостаточно гибридов, точная классификация которых была затруднительна. Некоторые обитали во второй макросфере с самого начала, другие прибыли из такой же дали, как и Звездостранники.

Двенадцать цивилизаций сошли с Млечного Пути, прочитав сообщение Алхимиков и последовав их дорогой или же независимо придя к тем же выводам и разработав аналогичные технологии.

У Коалиции будет достаточно возможностей и шаблонов смоделировать дальнейшую эволюцию. C большинством здешних культур при соблюдении правильных протоколов наверняка удастся наладить общение. В той или иной форме они помогут новоприбывшим преодолеть растерянность от картины безнадежного своего отставания.

Но Алхимики не остались. Они проникли в эту вселенную вслед за Звездостранниками, некоторое время пообщались с ними и двинулись дальше.

Когда Паоло стало известно о планах Ятимы, он сразу отправился к Елене. Ее нынешнее обиталище представляло собой джунгли на связанном орбитальным резонансом с огромной планетой спутнике воображаемого газового гиганта. Испещренная полосами планета закрывала треть неба.

— Зачем? Зачем за ними гнаться? — спросила она. — Здесь живут люди с такими же технологиями. У них столь же долгая история. Неужели среди шести тысяч культур не найдется никого поинтереснее Алхимиков?

— Они не просто убегали от вспышки ядра. Они стремились к чему-то большему, чем бегство.

Елена снисходительно посмотрела на него.

— Я тебе открою секрет: подавляющее большинство здешних жителей вообще не подозревает о том, что ядро нашей родной галактики должно взорваться. Тут больше тысячи аборигенских культур.

— Когда я вернусь, они по-прежнему тут будут. Пойдем со мной.

Елена умоляюще глянула на Паоло.

— А зачем это мне? Ты сам не знаешь, к чему стремишься.

Они спорили килотау, потом занялись любовью, но это мало что изменило. Паоло чувствовал в ней вежливое непонимание, а она в нем — бессилие ей что-то объяснить. Но взаимное эмоциональное проникновение не сблизило их.

Паоло вытер с тела влагу.

— Могу я тебя скопировать? На бессознательном уровне? Просто чтобы остаться в здравом уме, если вдруг.

Елена с деланным сожалением повздыхала.

— Разумеется, любовь моя! Посади меня под ментальный замок, пока не вернешься, а я посажу тебя — пока не вернусь сама.

— А ты куда собралась?

— Паоло, здесь шесть тысяч цивилизаций. Я не собираюсь шляться вокруг сингулярности пятьсот лет, пока не прибудет оставшаяся Диаспора.

— Поосторожней.

Шесть тысяч культур. Ему еще надо постараться не потерять ее.

Паоло чуть было не передумал.

Елена ответила спокойно и самоуверенно:

— Обязательно.

Ятиму беспокоил вид неба второй макросферы. Онона раздумывала, какими комбинациями звезд могут быть очерчены фигуры гипотетических Звездостранников. Если верить Обработчику, локальные вычислительные узлы каждой звездной системы шириной не превосходят нескольких миллиметров, и все же они общаются с себе подобными через световые годы, импульсами такими слабыми, такими узкими, такими непредсказуемыми по длинам волн, так хитроумно закодированными, что тысяча цивилизаций галактического масштаба проследует мимо, даже не заметив Странника. На вопросы о природе физической инфраструктуры самого Обработчика тот отвечать отказался. Впрочем, проникнуть в сам полис могла только фемтомашина. Обсуждалась возможность, что Звездостранники опутали сетью виртуальных червоточин всю галактику, и Обработчик выполняет свою программу в буквальном смысле слова на пустом месте, пронизывая своим присутствием вакуум.

— Я выпускаю семена, — предупредил Паоло.

— Хорошо.

Он уравновесил тело на двух балках спутника и запустил горсть капсул в направлении, противоположном его вращению по орбите. Ятима улыбнулась. Пристрастие Паоло к театральным эффектам егоё забавляло. Настоящие капсулы тут же вылетели в космос следом за виртуальными, и Ятима уже не смогла бы сказать, где подлинные семена, а где выдуманные Паоло, поэтому без особых сожалений переключилась на вид в реальном времени.

Планета под ними — Кожух — была размером с Меркурий и так же раскалена. Она находилась на отшибе, в сотнях световых лет от ближайших соседей. Как и на Стриже, тут преобладали тяжелые изотопы; по крайней мере, этот признак оставался характеристическим. Нанофабрикаторы, высвободившись из капсул, построили по шаблону систему фазовой нейтроноселекции и сконструировали полис в третьей макросфере. Как только секрет разгадан, вся процедура кажется до смешного элементарной. И куда проще межгалактических перелетов.

— Я надеюсь, они использовали тот же маркер, что и на Пуанкаре, — сказала Ятима. — Если в каждой шестимерной вселенной нам придется отыскивать свидетелей их визита, путешествие обещает затянуться.

Паоло ответил с напускной беззаботностью:

— Я наведу мосты к ним. Я этого и хотел.

— Приятно слышать.

— Мы не можем быть уверены, что Алхимики явились из нашей вселенной, — заметил он. — Они оставили карту взрыва ядра, чтобы ее нашли местные, но ничто не запрещает нам считать их транзитными путешественниками, а не беглецами.

— Ты полагаешь, что шестимерное пространство может быть их домом?

— Я просто упреждаю ненужные предположения, — передернул плечами Паоло.

— Да нет.

На поверхности планеты Кожух появилась маленькая черная точка, постепенно разросшаяся до гигантского темного диска — метафорическое изображение портала в следующую макросферу. Ятима помнила времена, когда в исходном К-Ц никто бы не прельстился абстракционистскими причудами, ограничившись последовательно реалистичным окружением. Они видели россыпь звезд сквозь черноту портала. Двумерная проекция картинки из обсерватории нового полиса.

Онона опустила взгляд. Колодец мрака расширялся.

— Ох-хох, я себя так веду потому, что в моем умосемени пара битов попала не в те кодополя. А у тебя какие оправдания?

Паоло не ответил.

— Hy ладно, — Ятима подняла взгляд, — ты хороший попутчик, так что это простительно.

Онона отцепилась от виртуальной фермы спутника и полетела в портал.