Во время одной моей встречи с родителями, посвященной разрешению конфликтов с детьми, произошла сцена, о которой я часто вспоминаю. Как обычно, за моей лекцией о важности взаимопонимания в семье последовало обсуждение, и слова попросили два отца. Первый сказал, что, хотя в целом он со мной согласен, пара оплеух время от времени не повредит. Второй согласился с ним, сказав, что иногда хороший подзатыльник совершенно необходим. Иначе говоря, в вопросе отразились их сомнения (ведь их воспитывали совсем по-другому), и его можно сформулировать так: «Разве можно воспитывать детей, не прибегая к решительным, а порой и суровым мерам?»

В этот вечер я оказался в замешательстве, потому что эти родители не «признавали» свою вину или недостатки в том, что касается воспитания. Они не сомневались, что с детьми нужно быть добрыми и открытыми, но в то же время без всяких сомнений исповедовали идею «надо – значит надо». Эта фраза с незапамятных времен звучит в семьях, и, по правде сказать, не только в итальянских, и уже стала частью сознания детей, которые слышали ее сотни и сотни раз.

В тот вечер я дал этим родителям ответ, граничащий с провокацией: я попросил их не слишком усердствовать и напомнил, что, хоть на этот счет нет четких нормативов, регулярные физические наказания детей расцениваются как преступление.

В прессу попала история об одном отце-итальянце, который во время отпуска столкнулся с более строгими, чем у нас, законами: в 2011 году он поехал в Стокгольм с двенадцатилетним сыном и три дня провел в тюрьме за то, что физически наказал его у входа в ресторан. Эта новость вызвала широкий резонанс во всей Европе.

Организация Save the Children («Спасем детей») тоже отмечает эту пугающую наклонность итальянских родителей:

Согласно докладу «Воспитательные методы и использование физических наказаний», составленному в 2012 году агентством Ipsos для Save the Children, более четверти итальянских родителей применяют к детям физическую силу: 22 % – несколько раз в месяц, 5 % – почти ежедневно. Еще 49 % прибегают к физическим мерам воздействия в исключительных случаях. Сравнив эти данные с данными исследования Save the Children 2009 года, мы увидим, что выросло число родителей, прибегающих к физическим мерам воздействия на детей 6–10 лет (27 % в 2012 году против 22 % в 2009 году) и 11–16 лет (18 % против 8 %). В то же время понизилась частота физических мер воздействия на детей 3–5 лет (38 % в 2009 году против 22 % в 2012 году). В целом на настоящий момент четверть итальянских родителей считает, что затрещина имеет воспитательную ценность, и более половины, а именно 57 %, считает, что затрещины не всегда влекут за собой негативные последствия.

Можно ли избавиться от этих убеждений? Можно ли перестать использовать методы, которые не только устарели, но и препятствуют развитию ребенка? Никому из нас не хотелось бы оказаться рядом с человеком, который вопит, кричит, раздражается и впадает в ярость, не пуская руки в ход только потому, что знает, что так нельзя. А вот с детьми, считают многие, так можно. К сожалению, люди часто забывают о том, что в подобных ситуациях дети тоже оказываются жертвами деспотизма и чувствуют себя такими же бессильными и униженными, как почувствовали бы себя мы.

Ребенок, на которого накричали, которого дернули за руку, подросток, которого унизили, начинает хуже к себе относиться. У таких детей самооценка становится очень низкой, от этого они хуже себя чувствуют и их отношения с родителями складываются далеко не так идеально, как хотелось бы родителям, – возможно, как раз потому, что родителям чего-то не хватает, чего-то, что по-настоящему имело бы воспитательную ценность.

Именно об этом и пойдет речь далее: я буду говорить о том, как достойным образом разрешать конфликты с детьми.

Какого родителя – будь то мать или отец – можно назвать излишне мягким? И как он таким стал? Сегодня мы наблюдаем очень важный исторический момент: от строгих, если не сказать жестоких, воспитательных практик, используемых в не самом отдаленном прошлом, мы переходим к заботе о детях, для которой характерна постоянная опека с подчеркнуто высокой ролью ласки и нежности. К этой тенденции прибавляется и то, что родители и семьи принимают воспитательные решения в одиночку, без связи с какой-либо традицией. Безоговорочной и четкой системы контроля, традиционного и всеми разделяемого воспитательного метода уже нет.

Речь, конечно, идет не о том, чтобы вздыхать по тому, какими были старые семьи. Но в то же время нельзя сказать, что все эти перемены ведут нас к хорошему методу воспитания детей в семье. И это уже проблема.

Родителям сложно воспринимать себя как воспитателей своих детей, их представления об этой роли или утрачены, или ощутимо видоизменены. Над воспитанием преобладают забота, защита и опека: у наших детей есть не все – у них есть намного больше.

Возможно, если бы у них было все, этого бы им хватило, но проблема в том, что у них намного больше всего: больше игрушек, больше одежды, больше еды (и повышение количества детей, страдающих лишним весом, – тревожный звонок). На данный момент проблема семьи, которую я бы назвал «нежно любящей», – это главенство материальной сферы над воспитательной. В том числе потому, что такое распределение приоритетов ведет к убежденности, что ребенок, у которого все есть, должен быть счастлив. Нечего и говорить, что это не так.

Под мягким или излишне мягким родителем, который идет на поводу у своих эмоций и эмоций ребенка, я подразумеваю родителя, который не понимает, насколько важна организованность в воспитании, или не способен к ней.

Справляться с эмоциями детей – не единственная составляющая воспитания.

Ваш восьмилетний сын отказывается засыпать один в своей постели, потому что ужасно боится темноты? Не дайте ему себя запугать, устройте проверку.

А когда увидите, что темноты он боится только дома, а у друзей – нет, когда он попытается разжалобить вас и заставить испытывать чувство вины своим обычным «Ну можно я еще чуть-чуть с вами побуду?..», взгляните на часы: если уже 23:00 – ему пора спать. Потому что в таких случаях важен не его страх, ваше чувство вины или его желание, но то, что ему нужно отдохнуть, чтобы на следующий день хорошо заниматься в школе, и то, что он должен научиться быть самостоятельным и распределять свое время в четко прописанных границах. Организованность родителей дает детям ясность, одну из составляющих чувства безопасности. С лишними же эмоциями нужно быть очень осторожными – они бывают куда опаснее, чем принято думать.

«Я раздражителен, часто сержусь на детей. Уж такой я есть, тут ничего не поделаешь». Или: «Сделаю первое, что на ум придет, это и будет правильно». У родителей, принимающих необдуманные воспитательные решения, есть несколько характерных черт:

• они часто или всегда спрашивают детей, что делать, потому что боятся ошибиться; речь обычно идет о вопросах, которые дети решать не могут, вроде: «Куда поедем на каникулы?»;

• они часто обижаются, когда дети ведут себя неудовлетворительно, потому что «не слушают родителей»; заваливают детей плохо сформулированными вопросами: «Как ты? У тебя все в порядке? Ты счастлив? Тебе нравится ходить в школу?» – считая школу фактором стресса, создающим сложности;

• они часто соревнуются с другими родителями, пытаясь дать своим детям как можно больше во всех областях;

• они боятся, что, если поведут себя твердо, для ребенка это станет травмой; если ребенок не слушается, сердятся и могут ударить его, но не в воспитательных целях, а потому, что чувствуют себя обиженными.

Помимо способности устанавливать правила, у родителя, хорошо воспитывающего своего ребенка, есть еще две черты: он умеет играть в команде и разбирается в том, как у ребенка развивается самостоятельность.

Что касается командной игры, крайне важно, чтобы родители сотрудничали друг с другом и принимали общие решения или, по крайней мере, сообщали друг другу об уже принятых решениях. «Я поговорю об этом с твоей мамой», «Я обсужу это с твоим папой»: общение между родителями важнее, чем бесконечные разговоры и объяснения детям. Поскольку оба родителя не всегда одновременно находятся рядом с ребенком, командная игра заключается и в том, что присутствующий родитель должен стремиться говорить не только за себя, но и за того, кто отсутствует. «И папа тоже хочет, чтобы ты продолжал учебу». «Мама сказала тебе то же самое».

Другой аспект – это то, что я называю основами педагогики. Это знание важнейших этапов развития ребенка и подростка, позволяющее правильно организовать сферу его самостоятельности.

Каждая фаза жизни относится к определенному этапу развития, к которому нужно относиться внимательно и с уважением. Все, что ребенок способен сделать сам, он должен делать сам, иначе он может заболеть. Эти важнейшие слова часто повторяла Мария Монтессори:

Детям первого и частично второго года жизни требуется постоянное внимание и уход. Это – материнский год.

Несмотря на женскую эмансипацию, ставшую началом нового периода в истории, повседневная и материальная жизнь не особенно изменилась в том, что касается отношений между матерью и детьми: мать продолжает защищать своих детей и заботиться о них. Женщины никогда не переставали играть роль матери, в первую очередь являющуюся биологической ролью: мать в течение девяти месяцев вынашивает своего сына или дочь и естественным образом ощущает желание заниматься ребенком, опекать его и защищать, особенно на первом году жизни. Человеческие детеныши рождаются «недозрелыми» с физиологической и неврологической точки зрения (мы – единственные живые существа, чьи детеныши долгое время нуждаются в специальном уходе), и поэтому природа отводит такую важную роль родителям, особенно матерям. На первом году жизни дети нуждаются в особой заботе, дать которую может только мать, как раз потому, что она родила ребенка на свет: ученые утверждают, что именно этот период жизни лежит в основе импринтинга, формирования первичных связей, закладывающего основу доверия к миру и позволяющего быть уверенными в себе и своих способностях{2}.

На первом году жизни ребенка отец должен в первую очередь поддерживать мать, заботящуюся о младенце, и создавать условия, в которых она сможет выполнять свою роль наилучшим образом. Если же отец пытается заменить мать, это приносит вред. Излишнее участие отца в заботе о младенце – палка о двух концах: с одной стороны, оно снимает с матери часть нагрузки, но с другой – зарождает опасную соревновательность, которая в корне подрывает естественную материнскую роль.

И тем не менее сегодня мы видим не кризис роли матери, а кризис роли отца. Конечно, у матерей тоже бывают сложности с видением своей роли, но исторически она не сильно изменилась. В прошлом некоторой части матерей тоже было тяжело выполнять свою роль, и они заменяли себя учреждениями или другими женщинами – к примеру, кормилицами. А вот что действительно изменилось с исторической, антропологической и культурной точки зрения, так это то, что

Здесь возникает вопрос: а как было раньше? Роль отца не в физическом присутствии. Если вспомнить прошлый век с его двумя мировыми войнами, мы не найдем в нем примера отцов, постоянно присутствовавших в семье. И все же можно быть уверенными, что тогда отцовская роль выполнялась, а сегодня, несмотря на то что отцы играют с детьми, посвящают им время и заботятся о них, она куда-то испарилась. Даже в мире наших представлений отец не занимает своего прежнего места, и мы не знаем, какую роль ему отвести: найти где-нибудь, к примеру в Интернете, фотографию, которую можно было бы сделать образцом отцовства, очень сложно. Можно увидеть заботливых родителей, которые счастливы быть рядом со своими детьми и смотрят на них с волнением и любовью. Но таким образом дети сегодня находят себе двух мам, их окружают два человека, выполняющие материнские функции, а не мать, обеспечивающая уход и заботу, и отец, помогающий расти и становиться самостоятельными.

Отцовская роль становится важна со второго и третьего года жизни ребенка, по мере прохождения им разных этапов развития. Второй год – это год первых запретов, которыми мы стараемся помочь ребенку понять, что можно и что нельзя делать, что можно и что нельзя трогать. На третьем же году появляется тема настоящих правил, и здесь роль отца становится очень важной. В четыре-пять лет начинаются первые приключения, общение и открытия, ребенок постоянно встречается с чем-то новым. Раньше эта стадия развития была моментом наибольшей важности отца.

Приведем в пример велосипед: легко догадаться, почему научить ребенка кататься на велосипеде было задачей отца, а не матери. Принимая риск, что ребенок обдерет коленки, отец заставлял и ребенка пройти испытание, в ходе которого можно причинить себе боль – в том числе метафорическую. Нельзя научиться кататься на велосипеде, ни разу не упав: это опыт, сделай это, попытайся, и пусть ты упадешь и поранишь колени – это нормально. Когда-то это было одновременно и приключением, и участием отца в жизни детей. Отец устанавливал правила, был авторитетной фигурой, державшей достаточную дистанцию, – и имел важное символическое значение.

А что же сегодня? Как-то раз я увидел, как один ребенок учится кататься на велосипеде: его было не узнать. На нем был шлем, наколенники и налокотники, перчатки и специальные очки. При таких условиях роль отца не слишком важна, потому что вместо того, чтобы участвовать с ребенком в приключении, он осуществляет заботу, опеку и уход. А это – материнская задача.

Ко мне на консультацию пришла мама двух мальчиков – четырех лет и шести месяцев. Она в ужасе. Старший очень ревнует, и она боится, что ее излишнее внимание к малышу станет для него травмой. Она убеждена, что главное – проводить побольше времени со старшим (несмотря на то что все теории сходятся на том, что связь с матерью формируется главным образом на первом году жизни) и нужно найти альтернативное решение для младшего. Она укладывает младенца с отцом в отдельной комнате, а сама спит со старшим в своей кровати. Полугодовалый ребенок, который должен быть с матерью, находится с отцом, а мать спит с четырехлетним мальчиком, который, бедняжка, ревнует. Эта женщина играет свою роль, и это нормально. Да, конечно, она излишне тревожна, и это проблема – и тем не менее тревожность является частью материнской роли, ее задачи опекать ребенка. Она выбирает гиперопеку, но не выходит из рамок своей задачи. Настоящий вопрос таков: а что же отец? Возможно, он и не замечает, что его выгнали из кровати, что что-то не в порядке?

Говоря об отцовской роли в воспитании, я имею в виду ряд характерных черт поведения, необязательно связанных именно с фигурой отца.

Все это необязательно должно транслироваться отцом. В семьях с одним родителем или в случае, когда родители разошлись и отец не участвует в воспитании, эту роль может взять на себя женщина. В любом случае эти моменты крайне важны для младших и старших детей независимо от их пола.

Я хочу предложить новую фигуру отца, который устанавливает правила и ограничения, но главным образом учит детей иметь смелость идти на риск, справляться со сложностями и опасностью. Если тень – это та часть человека, в особенности подростка, которая принадлежит ночи, невысказанному и непроизносимому, чувству стыда и вины, а порой даже жестокости, роль отца заключается в том, чтобы не дать тени занять свое место в подсознании, в страхах, отчуждении, а научить детей сталкиваться с ней и принимать свои качества.

Такой отец позиционирует себя как образец – конечно, несовершенный, но жизнеспособный – того, как обращаться с неопределенностью и риском, предлагает детям смелость как образ жизни.

Противоположность такого отца – это papà peluche{4}, эмоциональный родитель, готовый удовлетворить каждую просьбу ребенка. Принимая за аксиому, что ребенок постоянно нуждается в нем, каждую просьбу он воспринимает как прямую потребность в помощи, а не как благотворный вызов, как будто боится, что ребенок перетрудится. Такой отец конкурирует с матерью, пытается быть приятным, одевается как его сын-подросток и смотрит те же передачи, что и он, чтобы быть способным вести с ним диалог. Но средиземноморская мать уже сама по себе достаточно склонна к гиперопеке. Две такие точно не нужны.

Каковы же в таком случае задачи отца, занимающегося воспитанием? Поддерживать связь, развивать способности детей, устанавливать запреты и ограничения, стимулировать тягу к приключениям, деятельность и смелость, уметь обсуждать правила, когда это необходимо, помогать справляться с темными зонами личности.

Организованный отец ставит перед собой такие задачи:

• Действовать в согласии с другим родителем, совместно принимая и приводя в исполнение правильные решения. Лучше не устанавливать правила в одиночку – их вряд ли будут соблюдать. С другой стороны, нельзя ожидать, что один родитель всегда будет согласен с правилами другого. В сложных и конфликтных ситуациях с детьми лучше подождать и установить правильную эмоциональную дистанцию.

• Устанавливать границы. Это можно, это нельзя. Этим мы занимаемся сейчас, а этим потом, существуют права и существуют обязанности. Есть правила отношений, правила безопасности, правила общества. Правила – это не ограничение свободы, а необходимое условие для того, чтобы научиться обращаться со своей свободой и развить нужную степень самостоятельности. Функция границы двойственна: она и сдерживает, и дает стимул к развитию. Она ограничивает, но и дает возможность отделиться и выйти на простор.

• Не путать правила с приказами. «Сидеть!» – это приказ, а «За столом мы сидим» – правило. Правила беспристрастны и объективны. Отдавая приказ, мы всегда рискуем встретиться с неповиновением. Приказов следует избегать, намного лучше установить объективные правила: во сколько пора ложиться спать; как вести себя за ужином за столом; во сколько делать домашние задания; во сколько ребенок должен быть дома вечером. Речь здесь идет об организационных решениях, а не о бытийных вопросах, и эти правила устанавливаются в семье, чтобы совместная жизнь была удобнее.

• Раскрывать ресурсы своих детей. Принцип Монтессори «помоги мне справиться самому» создает условия, чтобы лучше осваивать новые умения. Задача воспитателя – правильно установить уровень сложности. Нужно создать необходимые препятствия, потому что именно в них содержится импульс к развитию и таким образом они помогают строить будущее ребенка. При отсутствии стимулов процесс обучения замедляется, ослабевает, энергия не находит выхода, и ребенок заболевает.

• Передавать свою историю. Если мы хотим помочь нашим детям, мы должны рассказать им об их корнях. Когда у меня на консультации отцы жалуются, что не знают, о чем поговорить с детьми, я советую им рассказывать о своей жизни, о том, как прошел день, об истории семьи. Для детей нет ничего лучше, чем узнать о своей семье, послушать истории о том, как они были маленькими. Маленьким детям, к примеру, нравится узнавать, что делали их родители, когда были маленькими, как они жили, какие у них были друзья. Так же им нравится узнавать о своих бабушках и дедушках. Генеалогия, несомненно, интересна детям – ведь они и сами часть семьи. Семейная история тоже воспитывает, и рассказывать о своих корнях важно в том числе потому, что это помогает отпускать ситуации, которые когда-то причинили или все еще причиняют боль. Горе, страдания, семейные тайны не проходят бесследно, а составляют часть наследия, которое мы передаем будущим поколениям. Мы должны понимать, что в наших корнях, в наших историях, как говорил Юнг, очень много теневых зон. Не стоит думать, будто эти зоны не важны, их лучше не скрывать. В этом отношении отец не дает теням превратиться в страхи и отчуждение: он создает условия для встречи с прошлым и его приятия.

• Окрылять ребенка. Символическая роль отца в том, чтобы давать ребенку – независимо от его пола и возраста – ощущение, что он со всем справится. В книге Анны Оливерио-Феррарис и Альберто Оливерио «Сильнее превратностей судьбы»{5} затрагивается тема сопротивляемости. Сопротивляемость – не вопрос выбора или морали, а нейронаучная тема. Нейроученые считают, что наши ресурсы намного глубже, чем мы думаем. Сопротивляемость – способность металлов гнуться, не ломаясь, – свойственна и нам, но мы не знаем о ней и не стремимся ее развивать, и она проявляется только в крайних случаях. В ходе исследований был выявлен такой интересный аспект: чтобы активизировать сопротивляемость, не надо дожидаться критической ситуации: сопротивляемость заложена в нас, нужно только дать ей выход.

Да, при наступлении подросткового возраста дети становятся совершенно другими, и Паола прямо говорит об этом. Эта перемена редко происходит постепенно, она резка и внезапна, вызывает у родителей удивление, если не обиду. Но обратите внимание на то, что и дети переживают ее так же тяжело. Для них она является чем-то, что родители должны понять, но не понимают, поэтому они тоже удивляются родительскому непониманию.

По рассказу Сузанны видно, как сильно она удивлена неспособностью родителей понять ее. А вот рассказы детей помладше кажутся более простыми: они очень естественно воспроизводят свои конфликты с родителями, которые, в некотором смысле, сами же и провоцируют, будто это самое естественное, что можно сделать. Если для подростка вполне естественно противопоставлять себя родителям, то для ребенка помладше так же естественно не то чтобы подлаживаться под родителей, но делать так, чтобы они в конце концов снова были им довольны.

Подобных историй очень много. С точки зрения психоэволюции можно сказать, что младшие дети, несмотря на все взлеты и падения и более и менее конфликтные периоды, в целом склонны сообразовываться со взрослыми, в первую очередь со своими родителями. У таких детей нет эволюционной потребности в разрыве и противостоянии, им нужно подтверждение, потому что на этой стадии жизни их развитие заключается в восприятии моделей поведения, которые постоянно демонстрирует родитель или взрослый воспитатель. Отчасти это происходит подсознательно, отчасти – осознанно.

Становясь родителями, мы зачастую повторяем своим детям то, что говорили нам наши родители, и более или менее сознательно ведем себя так же, как они. Это – бессознательное восприятие и открытое перенимание повторяющихся моделей родительства.

Подросток же, не отрекаясь от своего детства, что очень важно, испытывает потребность не столько уничтожить фигуру родителей и избавиться от нее, как порой кажется при виде подростковой ярости, сколько отдалиться от них, чтобы найти свой путь, обрести свой собственный мир. Конфликт в этом возрасте становится самой удобной зоной для увеличения дистанции, становится пространством, в котором можно быть другим, что подчеркивается специальными сообщениями (к примеру: ты ничего не понимаешь в музыке; ты ничего не понимаешь в одежде; ты не умеешь пользоваться смартфоном; ты не покупаешь мне то, что у всех уже есть). Конфликт дает подростку возможность продемонстрировать в первую очередь самому себе свое стремление быть другим, прежде всего не таким, как в детстве, но и не таким, как родители, воплощающие это самое детство.

Очень часто разница между конфликтом с маленьким ребенком и конфликтом с подростком очевидна. Здесь особенно наглядна тема стрижки, она затрагивает восприятие ребенком себя и его социальную идентичность.

В первом случае мы увидим пример сопротивления: сын предподросткового возраста, поняв твердость намерений отца, в конце концов подчиняется ему. Во втором случае мы имеем дело с тем же возрастом: это типичный пример переговоров. В третьем же случае мы видим пример более младшего ребенка, который в итоге соглашается с матерью.

Эти психоэволюционные особенности оказывают большое влияние на способ улаживания конфликтов.

Если детство – это период, когда мать занимается вопросами ухода за ребенком, то способность договариваться, как мы увидим в следующих главах, становится задачей отца и входит в кодекс отцовской роли в воспитании.

Мы уже поняли, что на способе воспитания детей и подростков отражается социальный климат последних лет, когда принципы строгости и авторитарности ушли и в целом родители предпочитают организационные модели, основанные на участии, совместном времяпрепровождении и идее, что можно все время заключать новые договоренности.

В некотором смысле частота конфликтов с детьми выросла и по культурным причинам. Родители хотят, чтобы их дети говорили, отвечали им, были вербально активны, «умели общаться», как говорят матери и отцы. Но у этого есть своя цена: детское умение отвечать задает новый тон их отношениям с родителями.

Речь здесь не о том, кто выиграл и кто проиграл, – это не состязание. Задача родителя – воспитывать: создавать условия, в которых дети смогут раскрывать свои лучшие стороны, помогать им наилучшим образом проходить разные фазы развития. Нужно отказаться от мифов прошлого: насколько я могу судить по моей работе с родителями, такие понятия, как покорность, послушание и наказание, больше не работают. Они лишь создают стену между родителем и ребенком. Родитель приказывает, дети плохо реагируют на это, и начинается столкновение: каждый считает, что он прав, и никто не готов уступить.

Хороший родитель готов встретиться с этими проблемами на разных стадиях развития ребенка. Конечно, с новорожденным конфликта быть не может, так же как и на первом и даже втором жизни ребенку нужно только родительское внимание, нужны родители, умеющие позаботиться о его потребностях. Но ребенок растет, приходит время установления границ и правил, а с подростковым возрастом приходит время уметь договариваться о правилах и запретах и учитывать, что ребенок растет, но это не значит, что границы ему не нужны.

Научиться улаживать конфликты для родителей важно не только с воспитательной точки зрения: этот навык пригодится всегда.

1) Марио отказался убирать свою кровать, она так и остается незаправленной.

|A| 0–6

|B| 6–11

|C| 11–15

|D| 15–18

В отличие от подростков, для которых конфликт – способ дистанцироваться от родителей, младшие дети стремятся к родительскому одобрению и готовы идти на уступки.

Вот что пишет Сильвия Веджетти-Финци:

Вплоть до десяти лет ребенок старается подчиняться взрослым и их требованиям. Проблемы появляются, когда эти требования неясны, то есть их сложно понять, потому что они сформулированы слишком широко или, наоборот, слишком фрагментарно. Причин этому немало: с одной стороны, родители часто не согласны друг с другом в вопросах воспитания, с другой – многие родители неправильно оценивают детскую способность к восприятию.

Четырехлетнему ребенку чего-то не разрешают или сообщают о чем-то важном, не поставив в известность другого родителя, который узнает об этом случайно и чувствует, что его родительская функция ущемлена. Тогда, парадоксальным образом, отец и мать вступают в конфликт друг с другом, и ребенок не понимает, что происходит, и буквально не может сообразить, кого из родителей он должен слушать.

Классический пример: мать, имея на то свои причины, запретила ребенку включать телевизор. Вечером отец, не знающий об этом запрете, возвращается с работы и сын или дочь спрашивает: «Папа, можно я посмотрю мультики?» Отец рад доставить ребенку удовольствие: «Да, конечно!» Раздраженная мать вмешивается, отменяет отцовское разрешение и на повышенных тонах обращается к обоим: «Нет! Он сегодня безобразно себя вел! Сплошные капризы! Никаких мультиков сегодня. А ты, – поворачивается она к отцу, – не лезь!»

Не нужно быть великим педагогом, чтобы понять, что такие ситуации вводят ребенка в замешательство: он не знает, кого слушать, чувствует отсутствие согласия между родителями и часто даже опасается, что это он всему виной. Когда между родителями нет согласия – главного условия для развития ребенка, – детям приходится неумело и в одиночку противостоять неопределенности, которую сами же родители и создали.

С этим связан еще один воспитательный критерий, который, к сожалению, часто недооценивают, – необходимость учитывать и соразмерять свое поведение со стадией развития ребенка. Вот пример: пятилетний ребенок требует, чтобы ему дали попробовать вина. Отец над ним подшучивает: «Давай, давай, попробуй… Посмотрим, что с тобой сейчас будет…» Вместо того чтобы установить четкое правило, отец делает вид, что предоставляет ребенку возможность выбора, которой в пять лет у него быть не может, в том числе потому, что он совершенно не представляет себе, какой вред может нанести ему алкоголь. Упорствуя в своем провокационном шутливом поведении, отец и сам не замечает, что ставит ребенка в сложное положение, создавая конфликтную ситуацию.

На самом же деле ребенок хочет только одного – чтобы родитель вывел его из тупика, в который он сам себя загнал, не ожидая, что отец в свою очередь поведет себя как ребенок.

В следующих двух примерах четко прослеживается стремление детей делать то, что просят родители.

Я убежден:

Ребенок оказывается в конфликтной ситуации и чаще всего чувствует, что ситуация больше его самого. Иногда ребенок, растущий без четких правил, в конце концов адаптируется к происходящему и пытается помочь родителям делать то, что нужно, – если можно это так назвать.

Вот еще один пример неясной ситуации: родители пятилетней Матильды не договорились, кто будет читать ей сказку на ночь. Вечером девочка ложится в кровать, приходит мама, и Матильда плачет: ей хочется, чтобы пришел папа. Приходит папа, но она уже хочет маму… Сразу понятно, что девочке сложно – да и всем непросто. Девочка выражает свое беспокойство, ей хочется, чтобы все решили родители, а они этого не делают, и она капризничает и дерзит. И чем все заканчивается? Родители – часто и легко – раздражаются и кричат. Начинается эмоциональная перепалка, в ходе которой мама иногда выговаривает девочке: «Издеваешься надо мной! Совсем не слышишь, что тебе говорят».

Как-то раз ко мне обратилась за помощью женщина, сын которой совсем ее не слушал. В глубине души я совершенно не понимал, как ребенок может не слушать. Наконец я решил спросить, сколько же лет этому «чудовищу», на что получил совершенно спокойный ответ: «Год и два месяца».

Конечно, это довольно своеобразный эпизод, но он проливает свет на то, что, когда родители идут на поводу у эмоций, на них обрушивается шквал разнообразных идей, заставляющих путать самые разнородные явления и приписывать детям качества и способности, которых у них нет и быть не может. Вплоть до девяти лет мышление ребенка очень конкретно и непоследовательно, и он не может как следует осознавать причинно-следственную связь или логическую последовательность.

На урок математики к третьеклассникам приезжает проверяющий. Детям очень интересно с ним встретиться, и учительница, гордящаяся своими учениками, предлагает ему: «Дайте этим детям задачу – и вы увидите…» Проверяющий тут же задает задачу: «Дети, вот задачка как раз для вас, ведь я знаю, что вы большие молодцы. У пастуха было двенадцать овец и шесть коз. Сколько лет пастуху?» Дети хором отвечают: «Восемнадцать!»

Это – детское мышление: оно конкретно, подвижно и инстинктивно, особенно когда требуется немедленный ответ, каким бы он ни был.

Только ясность, то есть понимание правил и стилей общения, может избавить детей от столкновений с эмоциями взрослых.

Если же оставаться в плену заблуждений передающейся из поколения в поколение коррекционной педагогики, согласно которой маленькие дети неизбежно ошибаются и поэтому их необходимо поправлять, исправлять и упрекать, а также давить на них, чтобы добиться результата, – проблем не избежать. В этой главе мы проанализируем некоторые из них: феномен ребенка-тирана, использование наказаний, систематический и постоянный стресс в отношениях.

Откуда взялся этот распространенный сегодня феномен? Дети, которых раньше тиранили родители, сегодня сами превратились в тиранов и командуют родителями!

Этому есть исторические и генеалогические причины. Новому поколению родителей впервые выпала задача компенсировать излишнюю жесткость, с которой сталкивались в прошлом дети в ходе взросления. Раньше родители не прогибались ни перед чем: «Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому». Матери говорили: «Не шали! Вернется папа – я все ему расскажу. Сам знаешь, что тогда будет». Даже уход за ребенком включал в себя принудительные, если не сказать явно насильственные, практики. Вспомним пеленание детей или институт кормилиц, когда мать была вынуждена оставлять собственного ребенка, чтобы выкормить чужого, в свою очередь оставленного матерью. В некоторых аспектах жестокость была нормой.

Теперь, когда этот архаический мир закончил свое существование, нужно найти новую систему взаимоотношений между детьми и родителями. Это не так-то просто: родители, бывшие студентами в 1968 году[2], требовали, чтобы дети называли их по имени – не папа или мама, а, допустим, Джанни и Кристина. В некотором смысле это была «переходная форма», приведшая к современному стилю воспитания – настолько мягкому и свободному, что он совершенно несостоятелен.

Эти родители хотели дать своим детям то, чего не получили от своих родителей. Многие отцы и матери говорят со мной об этом: «Мой отец никогда меня не слушал, он только повторял: “Ты знаешь, чего я от тебя жду”. Поэтому я хочу много говорить с моим ребенком, иметь с ним контакт, общаться, вести беседы – в любое время. Я не хочу быть как мой отец. Он был хорошим человеком, но отношения у нас не сложились».

Так люди попадают в ловушку, которая ведет к настоящим сложностям в воспитании. С другой стороны, новое поколение родителей является частью большого и важного исторического эксперимента: они стремятся освободить детей от жестокой тирании, а себя – от роли притеснителей.

Как часто случается в периоды исторических перемен, маятник качнулся в другую сторону, и чрезмерная снисходительность в свою очередь дала начало тираническому поведению детей. Приведем несколько примеров.

Отец, уставший на работе, в половине одиннадцатого тревожно обращается к дочери, используя интересную конструкцию – первое лицо множественного числа: «Ну что, пойдем спать?» А девочка, как и каждый вечер, невозмутимо отвечает: «Нет, я не пойду. Сам иди».

Или: пора ужинать, и мать обращается к сыну, с головой ушедшему в очередной мультик: «Все, выключай и иди за стол». А он отвечает: «Нет, принеси мне ужин сюда». И она несет. Вместо того чтобы ужинать всем вместе, мать приносит ужин к телевизору, только бы не слушать яростные вопли, не ссориться, не участвовать в сцене, грозящей самыми невероятными заболеваниями – анорексией и разнообразными патологиями.

А вот самый крайний случай – усталый отец возвращается с работы, и сын грозит ему: «Если не дашь мне поиграть, то я расскажу маме про тебя то-то и то-то!» Это кажется невероятным, но о таких случаях часто слышу от отцов, которые, в свою очередь, грозятся, что вообще больше не будут возвращаться к ужину, только бы избежать подобных ситуаций.

Что же не так с этими детьми? Обычно ребенок-тиран вовлечен в решения, которые он не способен принимать, и поэтому оказывается в замешательстве. О чем говорят нам все эти примеры? Только о том, что здесь нет ясности.

Ребенка оставляют принимать решение в одиночестве – и он переживает и чувствует себя напряженно. У него нет модели поведения, нет необходимых границ, которые помогли бы справиться с порывами и желаниями, которые на этой фазе развития сложно осознавать и контролировать. Он должен решать, пора ли ему спать, в какой кровати ложиться – в своей или родительской, выключать ли телевизор, играть или не играть, есть ли и что именно. Он оказывается наделен властью принимать решения, которые, просто в силу своего возраста, не в состоянии контролировать.

Как мы уже говорили, в силу закономерностей развития вплоть до девяти лет дети стремятся брать пример с родителей, соответствовать их требованиям и ожиданиям. Если требования ясны, ребенок в конце концов будет рад сделать то, чего от него хотят. Только потом, в предподростковом и подростковом возрасте, он захочет бунтовать и нарушать правила; детям, конечно, свойственно не слушаться, но у них нет желания мериться силами с родителями. Отсюда следует очень важный вывод:

Такая власть над взрослыми для него неестественна и болезненна. Ребенок должен быть ребенком – и все тут.

Кроме того, ребенку-тирану сложно наладить отношения со сверстниками. К примеру, играя с ними, он склонен позиционировать себя как взрослый. Конечно, взрослые могут играть с детьми, но это совсем не то же самое, как когда дети свободно развлекаются со своими друзьями. Игра, которая в этом возрасте очень важна для формирования личности и является бесценным источником овладения навыками, должна идти на равных, что едва ли возможно, когда в ней участвует взрослый. Поэтому настоящая игра – это только игра с друзьями. Я всегда напоминаю родителям о том, как важно давать детям возможность играть с другими детьми. Когда-то двоюродные братья и сестры веселились как хотели, зачастую на природе. В играх вроде пряток, салочек, колдунчиков и тому подобных необязательно есть победители и проигравшие. Они нужны, чтобы веселиться, бегать, ловить друг друга и прятаться, нужны для работы важнейших жизненных, ритуальных и символических функций. В наше время дети растут не в самой подходящей обстановке: они мало бывают на свежем воздухе, редко имеют возможность свободно играть с другими детьми, зато они посещают множество занятий, их день расписан по часам и заполнен делами и встречами. Очевидно, что в столь сложной ситуации у ребенка-тирана мало путей к бегству, мало возможностей побыть по-настоящему свободным. Одним словом, он живет в постоянно схлопывающихся времени и пространстве, которыми ему трудно управлять.

Можно назвать пять главных ошибок, которые превращают ребенка в тирана.

• Первая – это так называемая услужливость, когда родитель делает все за ребенка, который уже вполне самостоятелен. На четвертом году жизни ребенок может резать еду, пользуясь ножом и вилкой, начинает одеваться сам – пусть и не полностью, несомненно, он способен есть сам, сам умывается – или, по крайней мере, моет руки. Но ему не всегда позволяют свободно применять эти навыки на практике. Мне рассказывали о ребенке, который настолько привык, что родители ходят за ним по пятам, что в детском саду, когда воспитатель попросил его вымыть руки, он отказался. Он просто вытянул руки вперед, ожидая, что кто-нибудь вымоет их за него.

• Вторая ошибка – это предвосхищение желаний ребенка, когда взрослые не позволяют ребенку даже ощутить и осознать свои собственные желания. Что значит «предвосхищать желания»? Я имею в виду таких родителей, которые, желая осчастливить своего ребенка, заваливают его предложениями: ему предлагают занятия, подарки, развлечения; предлагают удовлетворить желания раньше, чем они у ребенка появляются. Классический пример – это мать, которая встречает дочь-первоклассницу из школы и начинает навязывать ей желания и потребности: «Пойдем в магазин игрушек? Купим наклейки, как у твоей соседки по парте? А может быть, ты хочешь заняться тем спортом, которым занимаются уже все твои друзья, кроме тебя?» Она беспокоится, что ее дочь может почувствовать себя хуже других, что она может стать аутсайдером, что она так загрустит, что у нее появятся суицидальные наклонности, хотя они физически еще не могут у нее появиться. Связана ли эта тревога с жизненным миром матери или дочери? Вопрос об этой двойственности часто вызывает недовольные и недоуменные взгляды родителей, пришедших на консультацию. Но проблема предвосхищения родителями желаний ребенка, несомненно, мешает детям прочувствовать собственные желания, потому что родители, пытаясь удовлетворить их желания заранее, на самом деле душат их на корню. Еще один пример предвосхищения: вместо того чтобы приготовить ребенку нормальную еду, мать или отец готовит ему совершенно фантастический полдник, давая возможность выбрать из множества невероятно привлекательных блюд. Избыточная возможность выбора в еде тоже может испортить аппетит: не давая ребенку опыта фрустрации, вы рискуете тем самым замедлить развитие у него ресурсов, необходимых для осознания себя и обретения самостоятельности.

• Третья ошибка заключается в постоянной помощи, когда родители буквально превращаются в дворецких своих детей. Они – принцы и принцессы. «Вот тебе водичка, я собрала тебе рюкзак, я намазала варенье на хлеб, чтобы ты не испачкался, не порезался и не переутомился». Эта помощь иногда проявляется даже на речевом уровне. Ребенку не дают свободно высказаться: мать или отец, прежде чем он успеет рот раскрыть, говорят: «Он хочет сказать то-то и то-то». Иногда у ребенка не формируется речь, деградируют речевые навыки, в то время как детям с самого раннего возраста совершенно необходимо пользоваться словами и взаимодействовать с миром посредством общения. Однажды я видел, как восьмилетнего мальчика спросили: «Какая у тебя любимая сладость?» – и его мать начала бесконечное перечисление тортов, не давая ему ответить самому. Мальчик рассеянно кивал. Некоторые родители оправдывают подобную помощь: «Волноваться не о чем, он ведь умеет делать это сам, просто мы можем сделать это за него». Отлично. А когда же он сам сделает это за себя? Что толку говорить «Он умеет», а потом не давать ребенку пользоваться умением и упражняться в нем?

• Четвертая ошибка – тяга к обсуждениям: стремление говорить, а не воспитывать. Это очень запутанный узел, в том числе с автобиографической точки зрения. Наши родители не слишком много с нами разговаривали, а бабушки и дедушки – и того меньше. Они часто были молчаливы и отстраненны, в чем-то даже холодны и слишком дистанцированны. Сегодня же мы стремимся компенсировать это и как можно больше говорить с детьми, при этом рискуя заменить воспитание разговорами и, главным образом, обсуждениями.

Мать говорит с шестилетней дочерью: «Знаешь, Стефания, я думаю, тебе было бы интересно заняться скалолазанием в спортзале». Стефания отвечает: «Этот спортзал мне не нравится, ты же мне говорила, что там все какие-то неприятные». Мать продолжает: «Да, говорила, но я имела в виду старых тренеров, а они там уже не работают». На это Стефания, которой, напомню, все еще шесть лет, отвечает: «Я думаю, что новые тоже неприятные. Почему ты думаешь, что старые были плохие, а новые – хорошие? Чем ты можешь это доказать? И папа со мной согласен. Правда, папочка?»

Стефания оказывается в центре семейной сцены, вмешивает в нее отца, а возможно, и бабушек с дедушками. Накаляющаяся ситуация показывает неспособность родителей положить конец этим абсурдным обсуждениям. Девочка берет на себя роль лидера, принимающего в семье решения, но в свои шесть лет не может с ней справиться.

Я сказал бы, что родительская тяга к обсуждениям – это главный механизм, активизирующий детскую тиранию. Все дело в стадии развития ребенка: дискутировать с детьми трех, четырех и даже шести лет, пользуясь взрослыми правилами ведения спора, для которых нужно более развитое мышление, – необдуманный поступок, настоящее сальто-мортале для отношений. Именно в этом заключается разница между «он меня не слушает» и «он не понял». Кроме того, даже когда мы признаем, что наши дети могли чего-то не понять, нужно внимательно отнестись к тому, что именно для нас значит «понять». Пока мышление ребенка окончательно не приобретет обратимый характер, пока он не будет четко осознавать последствия своих действий, то есть к семи-восьми годам, считать, что ребенок «понимает», довольно сложно. Сообщения должны быть ясными: нужно давать точную, беспристрастную и однозначную информацию. И последовательно повторять ее несколько раз. В этом вызов для тех, кто стремится суметь воспитывать детей, не прибегая к принуждению.

• Пятую, самую серьезную, ошибку, лучше всего выражает вопрос: «Ты хочешь братика или сестренку? И каким ты хочешь, чтобы он был?» Это – передача ребенку права принятия решений, когда спрашивают мнение ребенка по вопросам, решать которые он не может. Сколько таких выросших братьев и сестер будут менять в паспорте имя, которое выбрал для них старший брат, потому что родители боялись его ревности?

Вот еще типичные вопросы: «Тебе приготовить котлету с пюре или жареную курицу? Хочешь стать вегетарианцем или веганом? Хочешь пройти первое причастие сейчас или подождать, когда сможешь решить более ответственно? Куда мы поедем на каникулы? На Корсику или на Сардинию? Давай поговорим об этом». Маленьким детям с этим не справиться!

Я настаиваю на важности этапов психоэволюционного развития, потому что они помогают нам лучше понять, как рассуждают дети.

Одна из причин этой зависимости – то, насколько уязвимы в этом возрасте человеческие детеныши по сравнению с другими млекопитающими. До девяти лет у ребенка доминирует магическое мышление: он верит в Деда Мороза, с фантазией выдумывает символические игры (к примеру: кукла заболела; прилетели инопланетяне; я слепил из пластилина яйцо, и потом из него вылупится дракон). Возможности когнитивного мышления еще ограниченны, проявляются лишь время от времени, ребенку тяжело выстраивать сложные абстрактные идеи. Маленькие дети погружены в «здесь и сейчас» и ведомы принципом немедленного удовлетворения желаний. В более позднем возрасте, от шести до десяти лет, дети стремятся подражать родителями: это латентный период, когда завершается эдипова фаза развития. Мальчик болеет за ту же футбольную команду, что и папа, девочка хочет помогать маме.

Сильвия Веджетти-Финци пишет:

На этой стадии развития детям важно, чтобы соблюдались ритуалы и привычки. Они ждут от родителей, что те определят временные и пространственные границы и будут регулировать их желания и порывы и управлять ими. Им нужны ритуалы и четкие правила.

Если же этого нет, они приобретают плохие привычки: начинают капризничать, спорить и так далее.

Меня всегда поражает, когда родители, пришедшие ко мне на педагогическую консультацию, жалуются на сына шести-семи, а то и трех-четырех лет: «Ему все нужно по двадцать раз повторять – тогда, может быть, он сделает, о чем его просят». Интересный аспект этой ситуации – и я стараюсь обращать на него внимание родителей – заключается в том, что ребенок усвоил неправильную динамику: он привык, что просьба повторяется двадцать раз, и ждет как раз двадцатого, чтобы ее выполнить.

Исправить ситуацию несложно: чем меньше ребенок, тем быстрее он переучивается, ему достаточно нескольких дней. С детьми постарше все немного сложнее, но тоже возможно. Избавить ребенка от дурных привычек, таких как поедание чрезмерно калорийной пищи, постоянное сидение перед экраном (видеоигры, телевизор, приставка, планшет), сложно именно потому, что повторяющиеся действия дают детям ощущение безопасности. Дети цепляются за них, чтобы в различных контекстах и ситуациях почувствовать, что все идет как обычно.

Доверяя взрослому, ребенок ждет от него повторяющегося поведения. Типичный пример – просьба рассказать сказку на ночь: иногда – одну и ту же сказку, которая маме не нравится, и она пытается каждый раз заменить ее другой. Это нормальная динамика, в ней проявляется стремление ребенка обрести привычку, которая даст ему чувство безопасности и поможет ему почувствовать, что временем и пространством можно управлять, что это не обезумевшая переменная, которую никак не предугадаешь. Детям разведенных родителей это дается сложнее, потому что в их случае правила зачастую меняются быстро и легко: кто отвозит ребенка в школу, с кем он спит, с кем ест… Слишком часто этот выбор основывается только на том, кто из родителей в данный момент свободен, а высочайшая потребность ребенка в четкой пространственно-временной организации не учитывается.

В раннем детстве нет смысла создавать ребенку трудности, с которыми он не может справиться и которые в итоге могут привести к эмоциональному истощению. На этой стадии развития постоянные конфликты появляются именно из-за отсутствия четких привычек. В то же время это большая сила, ресурс, которым родители могут воспользоваться вместе со своими детьми.

Приведу в пример ситуацию, при которой часто возникают проблемы: завтрак. Многие дети, не говоря уже о подростках, довольно небрежно относятся к этому важному моменту, когда нужно поесть и набраться сил. Это влечет за собой сложности, задержки в развитии и привычку к неправильному питанию. Поэтому очень помогает сделать завтрак ритуалом, системой повторяющихся привычных действий. Особенно действенно это с самыми маленькими детьми.

Первый шаг может быть таким: вечером вместе с кем-нибудь из родителей ребенок накрывает на стол: ставит тарелку, ложку, чашку, салфетку, самодельную карточку с именем едока, все, что нужно для следующего утра: это создаст определенность времени и пространства. После этого ребенку нужно напомнить, во сколько и чем он будет завтракать. Желательно, чтобы на завтрак всегда было одно и то же. Затем нужно структурировать и определить последовательность утренних дел: проснуться, умыться, позавтракать, одеться. Даже в случае, когда родители не живут вместе, если ребенок знает, что ритуал всегда будет одним и тем же, это поможет лучше справляться со спорами и капризами. Если же каждое утро начинаются волнения и конфликты из-за мытья рук или просмотра телевизора – что-то идет не так. Ребенок понимает, что если он будет настойчиво требовать мультик, то он его получит, а если не слишком настойчиво – то не получит. И тогда он начинает требовать мультик до бесконечности, создавая конфликт, которого можно было бы избежать, ведь он возникает лишь из потребности компенсировать серию нечетко очерченных процедур.

Приведу пример: Клелии 6 лет, и каждое утро мама ее будит и повторяется одна и та же ситуация. Мама ведет ее в ванную, а потом на кухню, завтракать. Девочка отказывается есть, пока мама не включит ее любимые мультики.

– Клелия, ешь!

– Нет, я хочу мультики!

– Уже поздно, ешь.

– Включи телевизор!

– Сегодня утром никаких мультиков!

– Тогда я не буду есть и в школу тоже не пойду!

– Вот тебе твои мультики! Довольна? Ешь давай!

Здесь я только могу в очередной раз повторить, что хорошая организация помогает дать ребенку чувство безопасности и уверенности, необходимое ему, чтобы гармонично развиваться.

Именно на этом утверждении основываются рассуждения о роли правил в воспитании.

Прежде всего скажу: представление о том, что правило – это нечто жесткое, ошибочно. Культура правил – это скорее победоносная стратегия в наш переломный исторический момент, когда родительская роль переживает такие перемены.

Культура правил говорит, что главный принцип воспитания – это организованность: есть отношения, есть любовь и в придачу к ним – способность к организации. Родители, совместно воспитывая детей, устанавливают порядок, который позволяет детям чувствовать себя спокойно и понимать, что они могут делать, когда и как.

Правила позволяют организовать пространства свободы, помогают ориентироваться. Кому-то это может показаться противоречием, но это именно так.

Она сообщает мне, что можно и что нельзя делать, позволяет мне свободно передвигаться внутри четко очерченного и структурированного пространства, мне не приходится ждать указаний взрослых. Когда же правил нет или если они неясны, детям остается только действовать на ощупь, наугад. Вседозволенность, кажущаяся свободой, сбивает их с толку, а потом внезапно оборачивается карами и наказаниями.

Приведем пример: мне вспоминаются несчастные дети – и их немало, – которые на площадке все время оглядываются на маму. Друг зовет: «Пойдем кататься с горки?» – и ребенок останавливается, смотрит на маму и ищет ее указаний: «Идти или не идти? Как поступить? Можно ли от нее отойти? Можно ли пойти на горку? Или она меня отругает?» В этом случае правил нет. Для этого ребенка площадка превращается в пытку, у него нет никакой свободы. Так же происходит, когда правила нечеткие. На той же площадке мама смотрит на дочь и говорит ей: «Играй, только не носись и не вспотей, а то заболеешь». Указания противоречивы… как может девочка играть на площадке, но при этом не бегать, играть, но не потеть? Она не понимает, что ей делать, совершенно очевидно, что она все же будет бегать и потеть, рискуя получить нагоняй от матери.

Когда правила сформулированы четко, ребенок чувствует, что его способности и самостоятельность уважают и признают. В его мире у правил есть определенная роль: они гарантируют безопасность и доверие.

Но чтобы правила работали, у них обязательно должны быть определенные характеристики. Обратим на них внимание.

Первая характеристика, к которой нужно отнестись очень серьезно, – это различие между правилами и командами. Правило – это четкий и объективно заведенный порядок, команда же, напротив, устанавливает простую иерархию, основанную на зависимости и субординации.

Родители зачастую не замечают этого различия – в особенности родители-итальянцы, привыкшие к насыщенной тональности отношений и зачастую ведомые сомнительным убеждением, что дети естественным образом предрасположены понимать, чего взрослые от них хотят. Но это не так, и в большинстве случаев это не так не только в детстве, но и на протяжении всей жизни.

Когда я спрашиваю у родителей, приходящих ко мне на консультацию, какие правила заведены у них в семье, мне зачастую предоставляют список команд и наказаний, следующих за их невыполнением, как будто это одно и то же. «Сядь и ешь!», «Не копайся!», «Не упади!», «Убери игрушки!», «Не реви!», «Расскажи, о чем ты думаешь!»… Вот многочисленные формы так называемого общения: все – в повелительном наклонении. Тем не менее вплоть до шести лет подобные требования повиновения по сути своей пассивные, не работают. На этой стадии развития для мышления ребенка характерна сильнейшая дихотомичность («или черное, или белое»), и любое требование, не умещающееся в регулятивную рамку, может оказаться неэффективным и угрожающим. После семи лет, в латентный период, может показаться, что эта система работает чуть лучше, но не будем забывать, что это иллюзия. В предподростковом и подростковом возрасте надежды на послушание рассеются окончательно. Более того, именно в этом возрасте станет видна вся неэффективность и бессилие воспитательного подхода, основанного на командах, а не на правилах.

Самое распространенное последствие непонимания разницы между правилом и командой – бесконечные перепалки, постоянное противостояние, полностью лишающее родителя сил.

Лучше всего отказаться от метода воспитания, основанного на командах вроде «не съешь суп – вылью его тебе за шиворот» или «не хочешь по-хорошему – будет по-плохому». Отказаться от него стоит в том числе потому, что ребенок, не слушающийся родителей и не обращающий внимания на их слова, постоянно усиливает родительское стремление применять принудительные меры, чтобы усмирить его своенравие, которое часто является только отчаянной потребностью в самоутверждении.

Следует всегда помнить, что подчинение – это не педагогическая конструкция и что установить правила и командовать – это совершенно разные вещи.

Слово «нет» работает с детьми, только если к нему прилагается правило, иначе от него нет толку. Более того, оно только вызовет встречное сопротивление.

Правило – это средство против эмоционального напряжения. Мы уже говорили об этом в первой главе: родитель иногда не воспитывает ребенка, а требует, чтобы он был не таким, какой он есть, и вел себя в соответствии с разнообразными представлениями, зачастую связанными с детством родителя. Подобные ситуации создают большое эмоциональное напряжение, сильное в случае единственного ребенка в семье и, зачастую, еще более сильное в случае, когда детей несколько и одного из них постоянно ставят другим в пример. В средней итальянской семье двое детей, и один из них слушается, а другой нет. Таким способом дети обычно пытаются обратить на себя родительское внимание. Очень редко у детей – чаще всего у вторых – не проявляется потребность привлечь к себе внимание, в том числе мотая родителям нервы. В этом случае нужно не надеяться, что ребенок волшебным образом переменится, а воспитывать его таким, какой он есть. Воспитание – не лечение, а решение проблем по мере роста.

Типичные сообщения родителя, дающего волю эмоциям, – контролирующие вопросы: «Разве не пора делать домашнее задание?», «Когда ты выключишь телевизор?», «Почему ты не ешь полезную пищу?», «Разве тебе не пора спать?». И тогда вспыхивает раздражение, начинается крик, команды и приказы, которые лишь делают очевидным бессилие родителя.

Раздраженный родитель передает ребенку свою неуверенность и замешательство, еще больше поощряя в нем тревожность и сопротивление родителям.

Каковы же тогда характеристики хороших правил, помогающих воспитывать ребенка?

• В первую очередь – последовательность. Как я уже говорил, родители должны устанавливать правила и следить за их соблюдением вместе. Когда это не выполняется, дети оказываются в замешательстве. Чувствуя родительское несогласие, они всеми способами стараются добиться желаемого от родителя, у которого больше сложностей. Дети, в особенности маленькие, отлично умеют подмечать слабые места родителей и давить на них. К тому же если правило не установлено, не соблюдается и не может выполняться обоими родителями с организационной точки зрения, то оно продержится недолго и не будет эффективно.

• Второй важный признак – четкость. Правило должно быть четким и понятным ребенку. Оно должно быть простым (мне доводилось слышать от родителей правила, к примеру, относительно того, кто из детей когда должен делиться игрушками, похожие на стратегические планы крупного предприятия), и его нужно должным образом сформулировать. Возможно, для нас правило совершенно понятно, и мы уверены, что оно понятно и детям, но часто это не так. Непонятные формулировки сбивают детей с толку, они их просто не понимают. Часто четкость подразумевается в двойственных сообщениях, которые можно интерпретировать по-разному. «Вернись не поздно». Что значит «не поздно»? Взрослый обычно подразумевает под этим определенное время, а для его ребенка предподросткового возраста «не поздно» – это на два часа позже, чем для родителя. Кроме того, особенно в раннем возрасте, лучше использовать безличностные формулировки. «Пора спать», а не «Давай скорее! Иди спать!» (см. таблицу ниже).

В этой таблице я даю сравнение четких и нечетких правил поведения за столом.

• Правило, помогающее в воспитании, должно быть реалистичным и адекватным. Под реалистичностью я подразумеваю, что ребенок должен быть в состоянии применить правило на практике, под адекватностью – что правило должно соответствовать возрасту ребенка. Приведу два примера. Думать, что ребенок пяти лет сможет смирно сидеть в ресторане дольше определенного времени, – нереалистично. Семья приезжает в пиццерию субботним вечером, там полно народу, нужно ждать. Родители начинают давать ребенку инструкции: «Вот правила: во-первых, не трогай стаканы; во-вторых, не трогай вилки; в-третьих, не трогай скатерть; в-четвертых, сиди смирно, не шуми, не вставай и не бегай!» Проходит полчаса, час, и становится очевидно, что эти правила соблюдать невозможно, ведь потребность детей в движении невозможно долго сдерживать. Правило нереалистично, нужно организовать все иначе. Наказывать ребенка за то, что, просидев полчаса неподвижно, он начинает проявлять беспокойство, – значит полностью утратить понимание того, что такое быть ребенком.

Еще один пример: правило должно быть адекватным возрасту. Ребенок четырех лет может содержать в порядке какую-то часть своей комнаты, может класть на место игрушку, которой поиграл, но, чтобы навести порядок во всей комнате, ему понадобится помощь родителя. А вот ребенок восьми-девяти лет может сам собирать школьный рюкзак, держать в порядке игрушки и следить за порядком в комнате. Зато среднестатистический подросток вряд ли покажет естественную предрасположенность к порядку в комнате – и даже лучше, если он покажет обратное, – так станет ясно, что его развитие идет нормально.

Для каждого возраста – свои правила.

• Четвертая важная характеристика – выполнимость. Это – противоположность невыполнимых требований: «Играй, но только не испачкайся», «Льет как из ведра, смотри не промочи ноги», «Бегай, но не вспотей», «Играй с друзьями, но смотрите не ссорьтесь!». Невыполнимые правила вредоносны, потому что они создают недоверие к самой организации воспитания.

• И, наконец, разумность. Правило должно быть педагогичным и служащим на благо воспитания. Очень часто родитель, оказавшись в затруднительном положении, чувствует желание установить какое-то слишком строгое правило, которое, не будучи связано с организационным и воспитательным процессом, легко превращается в требование тирана. Всегда хорошо спросить себя: «Полезно ли для развития моего ребенка то правило, которое я хочу установить? На чьих потребностях оно основано – на моих или на его?» Правило существует как организационный принцип, а не потому, что однажды утром оно почему-то пришло родителю в голову.

Одна из важных тем родительских размышлений – это наказания: «А что я сделаю, если мой ребенок нарушит правило?» Возьмем случай шестилетнего ребенка, который, согласно установленному в семье правилу, должен утром одеваться сам. В свои шесть лет он может и должен одеваться сам, но не делает этого: он лежит на кровати и не шевелится. Что делать? Убеждать его одеться? Заставлять? Наказывать? Кричать на него?

Для новой семьи, исповедующей принципы мягкости, эта проблема практически неразрешима.

Обычно так не получается, и тогда начинаются отчаянные поиски выхода из ситуации, сдобренные раздражением, которое тем сильнее, чем меньше у родителей остается сил.

Возьмем взрослого, любящего все делать на свой лад, который движется наугад и принимает меры зачастую слишком внезапные или сочетающие в себе слишком противоположные подходы. Мне приходит на ум использование техники тайм-аута, когда неправильно ведущего себя ребенка оставляют в одиночестве в определенном месте, чтобы он поразмышлял над тем, что совершил. Проблема здесь как раз в «размышлениях»: вплоть до шести лет ни один ребенок не способен размышлять над своим поведением и делать выводы на будущее. Или же возьмем ностальгирующего родителя, который постоянно вздыхает по «прекрасным ушедшим временам» и хочет играть роль главы и авторитета, что является анахронизмом.

Новый подход к воспитанию отодвигает наказания на второй план, в том числе потому, что, как отмечает Густаво-Пьетрополли Шарме, изменилось само понятие наказания:

Речь, конечно, не о том, чтобы подводить теоретическую базу под наказание ребенка путем лишения его любви взамен телесного наказания или наказания лишением его чего-либо, а о том, чтобы понять, что времена изменились.

Я прежде всего утверждаю, что необходимо полностью переосмыслить понятие наказания и коррекционных мер: если родители строят отношения со своими детьми на этой основе, они рискуют оказаться в ситуации, которой очень сложно управлять, – с криками, оскорблениями, невозможностью воздействовать на детей и маленькими шансами на настоящее и столь желанное взаимопонимание.

Мы должны основываться на предположении, что за плохим поведением, вероятно, стоит недостаток понимания, осознания ситуации, ясности, последовательности в воспитании. Поэтому ребенку нужно запомнить правило, ему необходимо, чтобы правило повторялось и стало привычным, давая ему чувство уверенности именно в силу своего постоянства. В первую очередь нужно убедиться, что правило обладает всеми характеристиками, обеспечивающими его полезность для воспитания. Обычно, когда правило сформулировано корректно, ребенок привыкает к нему и соблюдает его.

Среди наказаний вплоть до недавнего времени преобладало наказание лишением чего-либо, «я заберу у тебя то-то и то-то». Этот тип наказаний сейчас переживает кризис. В наши дни сложно на самом деле лишить детей чего-то. Парадоксальным образом, некоторая доля аскетизма сегодня могла бы являться не наказанием, а необходимой, правомерной и педагогичной мерой.

Другой тип наказания, вошедший в последнее время в моду, можно было бы назвать исправительным наказанием: ты сделал что-то плохое, исправь ситуацию, принеся пользу. Такое наказание тоже чревато недопониманием, поскольку оно создает эффект неправильного восприятия важнейших этических принципов – альтруизма, щедрости и самопожертвования. Получается, что на щедрость ложится тень наказания. Конечно, этот тип наказания стремится преодолеть модель физического наказания, но его смысл двойственен. Вообще, помощь по дому должна быть нормой, а уж никак не наказанием.

Альтернативой этим наказаниям могли бы быть воспитательные меры. Здесь мы исходим из идеи, что ребенок чего-то не понял и ему нужно объяснение, инструкция, ему нужно лучше осознать то, что для него неясно. Уверены ли мы, что ребенок понял, чтó не так? Можем ли мы объяснить ему это? Тогда воспитательные меры принимают форму беседы, а задачей родителя становится предложить ребенку идеи и правила, которые помогут ему при решении определенной проблемы, вызывающей у него очевидные сложности.

Возьмем для примера шестилетнего Альдо. Каждое утро мама говорит ему: «Альдо, одевайся, пора в школу», а он не слушает и играет в свои игрушки. В конце концов мама с криками достает его одежду из шкафа и грубо одевает его.

В чем же дело: Альдо не слушает маму или не понимает, в чем проблема? Может быть, ему нужны объяснения?

Что могла бы сделать мать? Она могла бы просто помочь ему, приготовив одежду вечером и повесив ее на стул у него в комнате.

Когда соблюдение этого правила войдет в привычку, ребенок станет более самостоятельным и начнет справляться с одеванием сам.

В следующей главе мы увидим, что для решения проблем с подростками существуют и другие стратегии.

Корзина для гнева – это хорошее средство для решения проблем, связанных с детской эмоциональностью, которое может помочь родителям легче справляться с конфликтами со своими детьми. Она представляет собой воспитательный инструмент для детей от четырех до десяти лет. Это ритуал, в ходе которого дети создают символический предмет, корзину, в которую можно класть негативные эмоции, визуализируя и усмиряя их.

Создание корзины – очень важный момент, дающий детям возможность активизировать осознание своих негативных эмоций, которые зачастую представляются им исключительно в терминах вины.

Гнев с этой точки зрения – наиболее близкая к агрессии эмоция. Он часто присутствует в конфликтах с родителями. Но гнев – это не то же самое, что агрессия, являющаяся защитной реакцией на опасность извне или на то, что ею кажется. Не нужно также путать гнев с яростью и насилием, когда человек намеренно стремится принести вред кому-то или чему-то.

Корзина для гнева предоставляет место и время, чтобы справиться с этим вулканом, с которым уже ничего не поделать, если он начнет извергаться. Она дает пространство для работы с эмоциями, с которыми сложно справиться.

Создавая корзину, ребенок получает общение с родителем, дает выход накопившимся эмоциям, работает с ними и делится ими с окружающими. Он знает, что в корзину можно выбросить то, что заставило его почувствовать себя плохо, и таким образом освободиться от этого груза. Испытывая гнев, он каждый раз сможет найти свою корзину, это станет своего рода ритуалом, возможностью контролировать негативную эмоцию, которая иначе могла бы полностью его захватить.

|A| Я постараюсь объяснить ему, что пора есть, что вредно смотреть телевизор слишком долго и что нужно слушаться родителей и соблюдать правила.

|B| Я возьму пульт и выключу телевизор.

|C| Сяду за ужин, не дожидаясь его.

|D| Подожду, пока он закончит смотреть телевизор.

|E| Наору на него.

|F| Притащу его за стол.

|G| Врежу ему, чтобы перестал издеваться!

|H| Решительно и немногословно напомню ему о правиле и выключу телевизор.

|I | Скажу, что у меня на работе был сложный день, так что нечестно вести себя так плохо.

В 2009 году я вместе с членами Психопедагогического центра воспитания и разрешения конфликтов, которым я управляю, провел опрос, посвященный грубости и оскорблениям в отношениях родителей и детей-подростков. Опрашиваемым было от 16 до 17 лет, анонимный опросник раздавался в старших школах Северной и Центральной Италии. В опросе участвовало пять школ, техникумы и лицеи с преобладанием учащихся женского пола, учащихся мужского пола и со смешанным составом учеников. Было роздано 198 опросников, из которых только четыре остались незаполненными.

Мы хотели выяснить, оскорбляют ли подростки родителей словесно и какой вид оскорблений наиболее распространен. Опросники раздавались в классе без предварительного предупреждения и объяснений, чтобы ответы были наиболее непосредственны.

Большинство подростков утверждало, что родители их слушают и у них доверительные отношения, особенно с матерями (чаще всего у девочек). Только 10 подростков из 194 дали противоположный ответ.

Но у этих доверительных отношений есть и обратная сторона: на прямой вопрос «Случается ли тебе грубить родителям, если вы ссоритесь?» с четырьмя вариантами ответа – «Никогда», «Редко», «Иногда», «Часто» – только 23 % ответило «Никогда», причем некоторые из опрошенных признались, что от грубости их удерживает только страх наказания. Для остальных прибегать к грубости оказалось вполне естественно, хотя и с разной частотностью: 40 % грубило иногда, 28 % – редко, 9 % – часто (мы не знаем, насколько часто). Мы быстро поняли, что ситуация весьма серьезная (диаграмма 1).

Как показывает практика, грубость в адрес родителей – это та тональность общения, которой подросток пользуется в повседневной жизни. С одной стороны, полученные данные – признак времени и неформального стиля, все более характерного для отношений со взрослыми. С другой – некоторые работы{11}, посвященные этой теме, показывают, что такой стиль общения провоцируют сами взрослые. Отрицание родительских ценностей и стремление обособиться, свойственные современным подросткам, побуждают их вести себя неуважительно. Они очень раздражительны и ранимы и чередуют грубость с упрямым и непробиваемым молчанием. Это явление беспокоит родителей, которые совершенно не знают, как справиться с проблемой.

Целью опроса было выделить типы оскорблений, отдельный вопрос был посвящен тому, чтобы определить, какие оскорбления адресуются матерям, а какие – отцам (диаграммы 2 и 3).

Полученные данные показали, что подростки не слишком следят за языком: самое мягкое, что достается матерям, – это «отвали», в то время как отцам предназначен весь диапазон от «козел» до нежного «идиот». В ответах был отражен спектр более и менее распространенных оскорблений (по отношению к матери – «эгоистка», «ненормальная», «ты мне всю жизнь испортила», «сумасшедшая», «больная», «я тебя ненавижу» и даже «шлюха»; по отношению к отцу – «зануда», «эгоист», «жирдяй», «только о себе думаешь, а на меня тебе плевать»), показавший некоторую асимметрию в отношении к родителям: матерям адресовано намного больше оскорблений, для которых характерен более уничижительный тон, будто оскорбляющий стремится нанести как можно более глубокую рану.

Сегодня, конечно, многое из того, что раньше считалось непроизносимым на публике, вошло в повседневный язык и используется в СМИ. Об этом нельзя забывать при исследовании феномена подростковой грубости. Подростки и дети предподросткового возраста часами слушают эти выражения, присутствующие в телепередачах, предназначенных и не предназначенных для них, не говоря уже об Интернете и соцсетях, где грубых выражений пруд пруди.

Достаточно вспомнить, что в 2009 году кассационный суд (37105/2009) разрешил использование взаимных оскорблений в реалити-шоу: сам жанр предполагает «вербальное воздействие участников друг на друга».

Интересующая нас тема более узка: до какой степени подростковая грубость принимается родителями? И насколько часто сами родители прибегают к оскорблениям в отношениях со своими сыном или дочерью?

Как мы все знаем, для детей подросткового и предподросткового возраста характерно появление потребности дистанцироваться от родителей.

Оскорбление может быть одной из форм, которые принимает эта потребность отделиться. Но родитель, хорошо воспитывающий ребенка, должен задуматься: как дать раскрыться этой совершенно правомерной потребности, чтобы при этом не забывались такие понятия, как уважение и человеческое достоинство?

Предподростковый и подростковый возраст – это конфликтное время, когда родителям приходится наблюдать в своих детях сильные изменения.

Вот что говорит психолог Альба Марколи:

Для родителей тоже все меняется: с подростком проблемы совсем другие, чем с ребенком младшего возраста. Здесь приходится пережить кризис и неуверенность, время проб и ошибок, поиски новых решений новых задач. Маленький ребенок возводит родителей на пьедестал, они для него – центр мироздания. Подросток же сбрасывает их с пьедестала, и это неприятно ни для кого, особенно для родителей{12}.

С этой переменой приходит дистанция, отдаление, молчание и неожиданные хаотичные реакции, когда конфликт принимает формы, которых мы совершенно не ожидали. Что же делать?

Первый совет относится к младшему возрасту. Подростку, научившемуся ссориться еще в детстве, и родителю, понимающему, как важны ссоры, будет несомненно проще справляться с конфликтами друг с другом. Научить маленьких мальчиков и девочек ссориться правильно – очень нужное дело, которое предотвратит многие проблемы на следующей стадии их развития.

Современным родителям все еще свойственно отрицательное отношение к ссорам: ссориться – плохо. «Не ссорьтесь», «Помиритесь», «Хватит орать», «Успокойтесь», «Хорошие дети не ссорятся» – эти слова звучат с незапамятных времен и не дают родителям понять, какой обучающей ценностью обладает детская ссора. Эмоциональное отношение к ссорам не подготавливает, а сбивает родителей с толку и делает их бессильными перед практически неизбежным опытом конфликта с ребенком-подростком.

Один из первых навыков, которыми они овладеют, – это способность к саморегуляции, помогающая находить компромисс между собой (своими требованиями и желаниями) и реальностью (тем, что происходит во внешнем мире). Когда кто-то – взрослый человек или мой ровесник – или что-то становится между мной и моими желаниями, способность к саморегуляции помогает мне осознавать происходящее и действовать так, чтобы добиться желаемого, найдя для этого способ, или же, если это невозможно, пересмотреть мою цель, основываясь на потребностях и желаниях окружающих людей или условий.

Проблема в том, что сегодня часто встречаются дети предподросткового и подросткового возраста с очень хрупким «Я», потому что у них сформировалась ложная идентичность, созданная обществом, в котором важнее казаться, чем быть. Результатом неспособности услышать себя и понять свои желания и интересы, равно как и воспитания, стремящегося постоянно защищать ребенка от сложностей и разочарований, становится то, что подростки, у которых происходит перестройка личности, становятся крайне обидчивы и, встречаясь с трудностями, стремятся сбежать в параллельную реальность, столь же привлекательную, сколь и ненастоящую. Такие подростки не способны конструктивно реагировать на происходящее вокруг них и осознавать свое место среди других людей. Им крайне сложно справиться с конфликтом поколений.

Второе преимущество детей, которым позволяют ссориться, заключается в понимании того, что мир многогранен и существуют разные точки зрения. Это очень важное понимание, связанное со способностью поставить себя на место другого человека и понять его, возможностью успешно разрешать сложные ситуации и проблемы, открывать свои достоинства и недостатки. В подростковом возрасте оно выражается в развитии символического мышления, позволяющего в своих действиях пользоваться и эмоциями, и знаниями.

Следующий пример ссоры между матерью и ее сыном-подростком показывает, как понимание точки зрения оппонента может помочь прийти к решению, удобному для обоих.

В итоге Микеле поехал в Милан с друзьями. Он, как и обещал, отправил маме СМС и в течение вечера отвечал, хоть и с некоторым раздражением, на ее звонки (она звонила трижды, приблизительно раз в час). Он вернулся домой примерно в половине четвертого утра, как и планировалось. Рики, друг, ездивший с ним, зашел в дом, чтобы Сара убедилась, что он не пил и со всеми четырьмя ребятами все в порядке.

Микеле сказал, что хорошо провел время, и поблагодарил мать за то, что она разрешила ему поехать с друзьями.

Сара весь вечер не отрывалась от телефона, ожидая сообщений от сына. В этой истории представлен весь спектр ситуаций, через которые могут пройти родители и сын-подросток: оскорбления, крики обеих сторон, бесконечные перепалки и так далее. В общем, непрерывные споры, от которых нет и не может быть толку.

Только когда мать и сын прекратили эмоциональный разговор и постарались прийти к соглашению, им удалось найти выход, устраивающий обоих.

Если бы они оба продолжали стоять на своем, Микеле не смог бы провести вечер с друзьями, а Сара не смогла бы сохранить контроль над ситуацией, даже разрешив ему поехать.

Те, кто в детстве научился ссориться правильно, обладают еще и третьим очень важным преимуществом. Оно очень полезно для развития самоуважения и позволяет находить альтернативное решение в сложных ситуациях, используя свои ресурсы и умения. Это – умение находить альтернативу.

Не всегда возможно, как в случае Сары и Микеле, найти решение, удобное и приемлемое для обеих сторон. Иногда спор или сложность оказываются неразрешимыми или потому, что позиция одного из ссорящихся намного сильнее, или же потому, что обстоятельства не располагают к разрешению ситуации. Тому, в чьи детские споры взрослые не вмешивались, давая решение сверху, намного легче придумать альтернативный выход и преодолеть сложности, избежав конфликта.

Он сможет взаимодействовать со взрослыми, правильно понимая ситуацию и выбирая для себя альтернативные стратегии и возможности, показывая родителям, что ему можно доверять.

Вернуться назад во времени, конечно, нельзя. Если мы давали своим детям возможность учиться на детских ссорах, если мы и сами размышляли на эту тему, тогда, возможно, конфликты предподросткового и подросткового возраста будут менее сложными.

Но если все было не так – ничего страшного: вы еще можете научиться этому вместе.

В последнее время термин «предподростковый возраст» претерпел изменения: раньше он более или менее точно использовался для обозначения начальной стадии подросткового возраста, совпадающей с пубертатным периодом, теперь же его все чаще считают отдельной стадией развития, обладающей определенными характеристиками. Мы живем в развитом обществе, в котором предподростковый возраст все чаще признают особой стадией развития с критическими точками, не свойственными подростковому возрасту или проявляющими себя иначе.

Речь идет о периоде приблизительно с 11 до 14 лет, и здесь возможны значительные индивидуальные различия по возрасту и полу ребенка.

В наши дни у предподросткового возраста есть свои особые характеристики: дети проходят стадию физиологического, психологического и когнитивного развития, переживают важные физические, гормональные и эмоциональные изменения, меняется их образ жизни (они переходят в среднюю школу, у них появляется больше свободы, меняются их отношения со сверстниками). Проблема в том, что теперь эта фаза выхода из младшего возраста не является подготовкой к подростковому возрасту, в котором происходит осознание себя и отделение от родителей. Она происходит намного быстрее, поэтому в итоге подростковые переживания оказываются намного тяжелее, особенно у тех, кому еще мало лет.

Что же происходит? С одной стороны, не стоит забывать, что в наши дни детство – очень защищенная стадия, в которой развитию и самостоятельности мешает гиперопека. В то же время мы наблюдаем тенденцию к более раннему созреванию, обусловленному большим количеством возможностей, обычно появляющихся в подростковом возрасте, делающих доступным и желанным то, что мы называем нарушениями и проступками. Большую роль здесь играет реклама, Интернет также вносит свой вклад: смартфон дает детям прямой и неконтролируемый доступ к Интернету и многочисленным соцсетям. А это не только новый способ поддерживать отношения; зачастую использование соцсетей влечет за собой изменение представлений о личных взаимоотношениях и их устройстве – и все это в очень деликатный период формирования социальных связей.

Все чаще на этой завершающей стадии детства можно наблюдать проблемы, раньше характерные для следующей стадии развития.

Это нарушения пищевого поведения (в 2009 году представители миланской больницы Нигуарда заявили о сильном увеличении количества случаев анорексии у детей восьми – десяти лет и увеличения количества мальчиков, страдающих ею. До 2000 года таких случаев не было вообще), преждевременное половое созревание, употребление веществ, вызывающих привыкание и приводящих к злоупотреблению (алкоголь, психотропные лекарства, наркотики). Дело в том, что ребенок предподросткового возраста крайне хрупок, у него еще нет физиологических и когнитивных характеристик подростка, но на него уже – все раньше и все сильнее – давит тяжелый груз ярко выраженной соревновательности в социальной сфере и необходимость получить все и сразу, в то время как здесь нужна постепенность.

А что же родители? Очень часто они совершенно не готовы к тому, что гром грянет так рано, и им сложно перестроиться и найти новые средства для взаимодействия со своим ребенком, «вышедшим на сцену», что еще несколько десятилетий назад происходило лет в 15, а то и позже.

В общем, этот процесс начинается сегодня намного раньше.

Подростковый возраст все больше становится периодом, распространяющимся и во взрослый возраст. Современных подростков можно сравнить с путешественниками, которые ждут на вокзале поезд, направляющийся во взрослую жизнь, а он опаздывает. Ожидая его, путешественники обустраиваются и превращают вокзал в домик с играми, друзьями, развлечениями и системой взаимодействия с миром. Они надеются, что рано или поздно поезд обязательно придет. Стать взрослым все сложнее, к тому же переход ко взрослой жизни кажется не слишком притягательным и заслуживающим доверия с точки зрения социальной привлекательности. Мы живем в подростковом обществе, где взрослые имеют много нарциссических черт, впитали подростковые ценности и не только боятся состариться, но еще и не хотят повзрослеть.

Говорит один отец: «Я купил новую машину с откидным верхом, и она стала для нас с сыном (ему пятнадцать) общей страстью. Мы вместе ездим на ней по городу. Мне нравится кататься с ним. Он рассказывает мне о своих подружках (их у него две или три). С ним я снова переживаю то, что и сам делал в его возрасте».

Жаль только, что этому отцу пришлось обратиться ко мне, потому что его мальчик в свои 15 лет все еще писает в кровать, причем довольно часто.

Понять, каков пункт отбытия, просто: это детство. Но сообразить, где пункт прибытия, то есть взрослая жизнь, очень сложно, особенно когда родители настойчиво набиваются в «друзья» своему ребенку.

Таким образом, предподростковый возраст принял некоторые характеристики этого перехода, и родители, не готовившиеся встретиться с общеизвестными проблемами и конфликтами так быстро, оказываются вместе со своим сыном или дочерью не способны разрешать напряженные ситуации, которых они не ожидали.

Вплоть до десятилетнего возраста мать играет главную роль в воспитании ребенка. Это происходит не столько потому, что это ее личное решение, принятое без обсуждения с партнером, сколько потому, что у нее на этой стадии всегда было больше ответственности в принятии воспитательных решений. И тем не менее

До десяти лет дети обычно обращаются к матери, которую справедливо считают своим главным доверенным лицом: в родительской команде мать играет в нападении, а отец – в защите.

Но с 11 лет материнская опека уже не так нужна, и мальчики и девочки начинают долгий путь, который постепенно и неизбежно ведет их прочь из родного гнезда. В этот момент распределение ролей должно поменяться, наступает время отца, который поддерживает и направляет детей на пути из детства во взрослую жизнь.

Предподростковый и подростковый периоды – это долгий отрезок времени, длящийся, как считается сейчас, с 12 до 24 лет, и методы воспитания, где приоритетны обсуждения и приятная тональность общения, делают его еще более сложным.

Важно понять, что отец, особенно отец подростка, необязательно должен выслушивать все тайны ребенка, чтобы выполнять свою роль в воспитании. Напротив, поддерживать определенную дистанцию намного полезнее.

Альдо Каротенуто пишет{15}:

Смелость нужна больше, чем непреодолимые запреты. Защита, которую родители должны обеспечивать своим детям, заключается в том, чтобы помочь им справляться с трудностями, конфликтами и разочарованиями, а также с тем новым, что появляется на этой стадии: с активным открытием сексуальности, важностью находиться среди равных себе, каникулами без родителей, самостоятельным использованием денег и гаджетов. Важно не столько создать атмосферу откровенности, сколько суметь установить честные и уважительные отношения, которые будут способствовать постепенному росту самостоятельности и ответственности. Это – задача отца, или, по крайней мере, в этом отцовская роль.

Именно отец должен договариваться с подростком или ребенком предподросткового возраста о правилах, регулирующих эту стадию жизни, от карманных денег до распорядка дня и встреч с друзьями. Мать избегает напрямую участвовать в установлении этих правил, договариваясь о них с отцом заранее и сознательно отказываясь от главной роли в воспитании ребенка. Это может происходить и в той нередкой ситуации, когда отец физически отсутствует: «Я поговорю с твоим отцом» становится в воспитании важной фразой, а не пугающей архаичной угрозой.

Эти слова почти всегда воспринимаются как революция, поскольку при переходе от детства к подростковому возрасту распределение ролей по большей части осталось тем же и матери продолжают сохранять ведущую позицию в воспитании.

Эту ситуацию может проиллюстрировать рассказ матери двенадцатилетнего мальчика:

Этот рассказ очень хорошо показывает, что происходит, когда мать ребенка предподросткового возраста (тринадцатый год жизни) продолжает играть главную роль в воспитании сына, поощряя к тому же его упрямство и неизбежные возвраты к детскому поведению.

В своих отношениях с детьми матери часто ведомы чувствами и эмоциями и оказываются слишком хрупки, а зачастую и бессильны перед непрерывными требованиями и запросами, как в следующем случае.

Именно в этот период приходит время отца. Если переход главной роли в воспитании от матери к отцу происходит решительно и без колебаний, то даже в сложных ситуациях – нарушениях пищевого поведения, неуспеваемости в школе, эмоциональной нестабильности, зависимости от видеоигр и пассивного отношения к жизни – наступает улучшение.

Конечно, современные отцы иногда пропадают – физически, как в случае развода, или просто не участвуют в воспитании. К сожалению, такое случается. Матери тогда остается только взять отцовскую роль на себя и решительно отказаться от материнской опеки в любых ее проявлениях.

Мы уже говорили об этом в предыдущей главе: в детстве правила являются основным инструментом, помогающим детям развить самостоятельность, но на следующем этапе их значение меняется.

Отцы и матери детей предподросткового возраста каждую минуту рискуют оказаться лицом к лицу с пришельцем: раньше ребенку было интересно все, что касается родителей, теперь он глядит на них молча; раньше он просил, чтобы его приласкали, а теперь грубит; просит все больше и ничего не слушает; провоцирует и считает себя жертвой и так далее. Как же справляться с этим новым положением вещей, не сдавая воспитательных позиций?

Итальянские родители, которые по своей природе и культурным особенностям склонны к эмоциональным реакциям, перед лицом новых и неожиданных сложностей легко становятся жертвами своей эмоциональности. Ситуации граничат с парадоксальным: команды, приказы, крики, гнев, бессмысленные запреты или, напротив, договор о взаимном молчании по самым сложным и напряженным моментам.

Рассказ мальчика о ссоре с матерью прекрасно демонстрирует эту чрезмерную чувствительность и обидчивость, которая все чаще оставляет свой отпечаток на отношениях, причем не только детей и родителей.

В рассказе Умберто мать, возможно и неосознанно, говорит командным тоном, похожим на военные приказы, основывающимся на древнем принципе авторитета, который сейчас уже не может быть эффективен. Мы не знаем, почему мать реагирует таким образом, но она явно убеждена, что сын знает и моментально понимает, чего она от него ждет.

Поэтому родитель первым делом должен отодвинуть эмоции на задний план и организовать воспитание сына или дочери, основываясь на правилах. Как мы уже говорили во второй главе, ошибочно думать, что правила – это что-то жесткое, притесняющее ребенка. Это совершенно не так. Кричать на ребенка, ругать его, наказывать, идя на поводу у эмоций: вот что такое настоящее притеснение. У правил совершенно противоположный принцип, они представляют собой организационный инструмент, устанавливающий защитные границы действий и одновременно создающий пространство свободы.

Классический пример – правило, устанавливающее время вечернего возвращения домой. Это типичная проблема, появляющаяся в предподростковом возрасте, в детстве ее нет. С одной стороны, мы видим мальчика или девочку, впервые демонстрирующих потребность отдаления и общения вне дома. С другой стороны – родителя, впервые встречающегося со своими страхами и ответственностью, которая должна превратиться в ответственность ребенка. Что делать?

В этом случае очень помогает договориться об определенном времени возвращения, основываясь на потребностях обеих сторон.

Речь идет не об установлении тиранической системы контроля и уж тем более не о том, чтобы проявлять безразличие и вести себя попустительски, идя на поводу у эмоций и поддаваясь бунтарскому духу ребенка. Суть в том, чтобы установить границу, которая сможет обеспечить организацию семейной жизни (сон важен для учебы), безопасность (то, что ты вернешься во столько-то, гарантирует, что на улице будут взрослые, и так далее), появление у ребенка ответственности (ты можешь опробовать свою свободу, показав, что умеешь соблюдать договоренности), самостоятельность (в рамках правил ты можешь делать все, что хочешь).

Если в детстве этого вопроса не было, потому что соответствующие психические компетенции ребенка еще не развиты и родитель должен установить систему правил в одиночку, то в подростковом возрасте так продолжаться не может. В противном случае, помимо постоянного нарушения правил, существует опасность, что дети так и останутся зависимы от родителей и не смогут отделиться от семьи, став самостоятельными личностями.

Теперь недостаточно, чтобы правила были ясными (хотя важно, чтобы они продолжали такими быть: говорить уходящему на встречу с друзьями подростку «Вернись не слишком поздно» – следовательно, полагаться на совершенно субъективные критерии – что значит «не слишком поздно»? – и создать неясную ситуацию, чреватую проблемами и конфликтами), – о них нужно договариваться. Вы должны вместе договориться о том, когда делать домашние задания и когда встречаться с друзьями; вместе определить, сколько времени можно проводить за видеоиграми и компьютером, договориться о сумме карманных расходов на неделю, о питании, гигиене и одежде, согласовать распорядок дня и тональность взаимоотношений. В каждом доме свой порядок, меняющийся вслед за ростом детей, и нельзя забывать, что правила должны быть еще и разумными.

Приведем в пример порядок в комнате, источник многих болезненных конфликтов между детьми и родителями. Поскольку подросток сам по себе находится в беспорядке, я считаю, что здесь не нужно слишком вмешиваться, разве что договориться о том, куда класть грязную одежду, и установить какие-то правила общего характера (например, относительно того, убирать или не убирать кровать по утрам).

Какие-то правила относятся к безопасности (например, надевать шлем, когда едешь на мопеде), какие-то – к нарушению общественных норм (например, носить два ботинка разных цветов), и некоторые подобные нарушения уж точно можно оставить без внимания. Что касается правил, относящихся к порядку, то есть правил совместной жизни, можно требовать большего уважения к школьным учебникам, книгам и компьютеру (в том числе чтобы научить ребенка бережно обращаться с ценными вещами). Нужно всегда быть реалистичными и учитывать возраст ребенка, расширяя сферу договоренностей и идя навстречу его новой потребности в отделении и самостоятельности. С этой точки зрения важно осознать, что ребенку необходимо отделиться от семьи.

Когда правила установлены, за их выполнением, конечно же, следит родительская команда: именно они способны обеспечить ребенку необходимые границы, чтобы справляться с трудностями и жизненным опытом, которые нельзя переступать. Согласие по вопросам воспитания очень важно: система правил не будет работать, если родители не говорят друг с другом или опровергают решения друг друга.

Потребность нашего поколения в постоянном контакте с детьми при помощи телефона, компьютера или систематических диалогов, выливающихся в бесконечные дискуссии, несомненно, является совершенно новым историческим явлением. Если эта потребность чрезмерна, она становится признаком крайней хрупкости и слабости нашей родительской роли. Мы уже видели это на разных примерах из этой главы: понятна потребность Сары знать, куда и с кем Микеле едет вечером, с кем он возвращается, договориться о времени возвращения и так далее. Но звонить ему каждый час представляется исключительно материнской потребностью и уж точно не дает знания, чем на самом деле занимается ее сын. Кроме того, эти звонки дискредитируют родителя: сын будет считать мать слишком нервной и стремиться сбежать из-под ее чрезмерного контроля, так и не выстроив отношений, основанных на доверии и взаимной ответственности.

Сегодня некоторые подростки чаще бывают дома, но нередко их присутствие только кажущееся: они живут в соцсетях, и тот же Facebook, в котором родители часто добавляют детей в друзья, уже не является главным инструментом общения.

Совершенно нормально, что подростки не слушают или, по крайней мере, пытаются не слушать родителей. Время впитывания родительских моделей поведения, характерное для детского возраста, прошло. И родитель, стремящийся сохранять отношения, построенные на откровенности и взаимном общении, обнаруживает, что ему отказано в диалоге, что от него защищаются, ему грубят. Кроме того, не стоит забывать, что у подростков и детей предподросткового возраста высочайшие когнитивные способности, они отлично все запоминают: противостояние с ними почти всегда заканчивается проигрышем, оно бессмысленно и изнуряюще.

Как мы видели в начале главы, ситуация с грубостью особенно тревожна. Но бывает и так, что в некоторых случаях родитель считает грубость (к примеру, назвать мать дурой) дружеской и доверительной формой общения, чуть ли не утешением за бывшего ребенка, которого уже нет. На самом же деле подросток не ищет в родителе друга, он ищет взрослого, отца или мать. Он находится в том возрасте, когда ему необходимы четко очерченные границы. Родитель, склонный откровенничать, пытающийся установить дружеские отношения с ребенком вместо того, чтобы поддерживать свою роль взрослого, основывающуюся на договоренностях и на твердости, рискует навлечь на себя тяжелые эмоциональные реакции ребенка.

Чтобы помочь родителям установить эффективные отношения со своими детьми, я разработал технику, которую назвал активным молчанием. Это инструмент, помогающий контролировать те моменты, когда нарушение границ в отношениях граничит с отсутствием уважения к родителю или даже с провокацией, являющейся самоцелью, как в случае с оскорблениями. Кроме того, эта техника может помочь, когда нарушение правил, о которых родители и дети договорились вместе, принимает значительные масштабы.

Эта техника предполагает полное прекращение разговоров с ребенком, особенно носящих доверительный и дружеский характер. Молчание показывает, что вы не потерпите нарушения границ и сведете отношения к исключительно воспитательным моментам. Особенно эффективна техника активного молчания с детьми 11–16 лет, когда стремление отделиться от семьи легко принимает форму войны, непрерывной и систематической борьбы с родителями. Ты мне грубишь? Я прекращаю с тобой всякие контакты и сознательно перестаю с тобой разговаривать – на полдня или на весь день. Ты уже в который раз вернулся домой позже назначенного часа? Я молчу и отказываюсь обращать на тебя внимание.

Для того чтобы активное молчание стало эффективным инструментом, важно соблюдать два условия: молчать должны оба родителя (кроме случаев, если родители не живут вместе и конфликтуют друг с другом), чтобы ребенок увидел, что и отец, и мать намерены благоприятствовать его развитию; и молчание должно отличаться от гнева и недовольства ребенком. В этом случае техника называется активным молчанием именно потому, что ее цель – показать ребенку, что речь идет не об ответных мерах после оскорбления родителей, а о необходимости избежать дальнейших ошибок. Это не наказание, а способ помочь детям лучше развиваться.

Конечно, даже зная, что отделение ребенка от семьи и родителей – естественный и позитивный процесс, пережить его нелегко, особенно в тех случаях, когда перемена происходит резко и неожиданно: родитель испытывает множество противоречивых эмоций и не всегда может контролировать их и сдерживаться.

Техника кошки помогает сохранить хорошие отношения со своим растущим ребенком, не совершая ошибок, о которых мы говорили выше. Воплощением отношения маленького ребенка к родителям может быть собака – домашнее животное, привязанное к тому, кто о нем заботится. Этот образ передает интерес, чувствительность, привязанность ребенка ко взрослому. Воплощением предподросткового и подросткового возраста мы можем считать кошку, которая выстраивает свои отношения с людьми совсем по-другому: ее не так легко поймать, она часто прячется, если ее разозлить, она может оцарапать и укусить того, кто представляет для нее опасность. Вот определенная техника, которая сделает сближение возможным.

Таким образом, техника кошки, примененная к подростку, предполагает выделение нужного времени на отдаление и ожидание, когда нет настойчивых попыток общения, непрерывных просьб и, особенно, допросов с пристрастием. Временное отстранение важно не только с воспитательной точки зрения, но и совершенно необходимо для стабилизации отношений с ребенком, находящимся в той фазе жизни, когда он склонен делать так, как считает нужным он, а не взрослые.

|A| Дам денег, чтобы не расстраивалась.

|B| Удвою количество денег на карманные расходы.

|C| Скажу, что больше не могу терпеть ее капризы и вообще перестану давать карманные деньги.

|D| Накричу на нее за то, что не умеет обращаться с деньгами.

|E| Расспрошу ее подробнее и пообещаю немного увеличить сумму.

|F| Постараюсь убедить ее, что деньги – это важно, их нельзя швырять на ветер, что мы не знаем, что будет дальше, что сейчас кризис.

|G| Пусть просит деньги у бабушки с дедушкой.

|H| Запрещу ей гулять с друзьями, тогда и деньги тратить не будет.

Я никогда не устану повторять, что, чтобы правильно и по-новому подходить к конфликтам, крайне важно различать понятия конфликта и насилия.

К сожалению, в последние годы я замечаю, что эти термины постоянно путают. Пресса с одной стороны и неразбериха в разговорном языке с другой заставляют нас думать, что насилие – это просто более яркое проявление конфликта, а конфликт – просто менее явное насилие. Более того, в газетных статьях эти термины постоянно заменяют друг друга.

Вот пример: «Война в Сирии все нарастает. Сегодня бомбардировке подверглось несколько кварталов в Дамаске. Количество убитых исчисляется десятками, если не сотнями. По некоторым данным, было убито и ранено несколько детей. Конфликт не утихает, более того, он становится все более и более ожесточенным».

В этой газетной заметке, которую я взял наугад из множества подобных, посвященных одному из самых кровавых военных столкновений наших дней, журналист совершенно спокойно использует слова «война» и «конфликт» как синонимы. Встает вопрос: понимает ли тот, кто пишет такие статьи, что термин «конфликт» обозначает также расхождения во мнении на рабочих встречах, когда кто-то считает, что проект обойдется слишком дорого, а кто-то – что его стоимость не слишком высока? Или спор между двумя коллегами о перспективах развития компании, маркетинге или решении по поводу персонала? Или ситуацию несогласия с собственными детьми? Сложности в отношениях и то, что происходит в Сирии, – бомбы, смерти, насилие – это совершенно не одно и то же, и это нельзя не учитывать. Меня пугает, насколько легко люди путают эти понятия.

Даже этимология этих слов совершенно разная. Оба они происходят из латинского языка: насилие, по-итальянски violenza, происходит от слова violentia, корень которого vis (сила, мощь), окончание – ulentus (избыток); а конфликт – от cum (с, вместе) и fligere (сталкиваться). Само происхождение слов «конфликт» и «насилие» указывает на глубокое смысловое различие: если в конфликте предполагается взаимность, присутствие кого-то, с кем происходит столкновение, взаимоотношения, то термин «насилие», «violenza», совершенно необязательно подразумевает взаимные отношения: насилие можно проявлять к предметам, или к себе, или к незнакомым людям. Эти слова сильно различаются по смыслу, и замещение одного другим влечет за собой проблемы в отношениях между людьми.

Если не различать эти два слова, возникает много непонятных ситуаций. Получается, что сосед, в суровых выражениях сообщающий мне, что ему не нравится что-то в моем поведении, заставляет меня почувствовать себя как на войне, раненным и подвергнувшимся насилию, хотя на самом деле в нашей беседе никакого насилия не было. Грань между расхождением во взглядах и насилием стирается. Поэтому растет обидчивость и повышается уязвимость, ситуация перестает восприниматься ясно, удар кулаком и словесное оскорбление воспринимаются одинаково. При таких условиях очень сложно научить детей различать насилие и конфликт.

Именно в конфликтах мы можем открыть и узнать нашу способность к совместной жизни и принятию других, умение принимать чужую позицию и понимать другие точки зрения, находить новые выходы из ситуации и достигать наиболее действенных договоренностей.

Насилие направлено на подавление того, кто является препятствием, причиной конфликта. Это примитивный, банальный и жестокий образ действия. При этом именно те, кто не любит конфликты и споры, предпочитает спокойствие, мягкость и мирные отношения, наиболее легко проявляют насилие.

Огромное множество родителей, особенно отцов, рассказывали мне, что очень любят своих детей, но при этом, когда у них заканчивается терпение, они очень легко переходят к далеко не мирным действиям.

Довольно распространенное убеждение, будто насилие – это просто конфликт, зашедший чересчур далеко, никак не подтверждается фактами. Да, действительно, иногда конфликт может перерасти в насилие, но неверно думать, будто насилие – неизбежное завершение далеко зашедшего конфликта. На самом деле намного больше случаев, когда насилию не предшествует явный и преднамеренный конфликт, чем случаев, когда насилие сопровождается прямым конфликтом.

Бойня в Эрбе[3] в 2006 году – вот ужасное свидетельство того, что насилию необязательно предшествует конфликт. Подслушивающее устройство, установленное в доме Розы Бацци и Олиндо Романо через несколько дней после жесточайшей бойни, в которой было убито четыре человека и один чудом спасся, зафиксировало совершенно ужасающую фразу. Роза Бацци абсолютно спокойно, не думая, что ее слова могут стать доказательством ее виновности, сказала: «Как же теперь без них спокойно». Эта фраза очень хорошо выражает параноидальную внутреннюю составляющую насилия у того, кто не выносит конфликтов, бурных всплесков, запутанных ситуаций и их сложно объяснимых проявлений.

Выдающийся психоаналитик Франко Форнари сделал эту динамику понятной для всех, описав психическую выгоду ведения войны и применения насилия для решения проблем. Насилие на уровне отношений – это выражение тавтологической логики: «Проблема будет решена, когда проблема перестанет существовать». Цель здесь – избавиться от столкновения с границами, установленными другим человеком.

Это свойство характера я называю конфликтной некомпетентностью. Под ней я подразумеваю неспособность переживать напряженность в отношениях, восприятие ее как невыносимой угрозы. Ее куда более приятная противоположность – конфликтная компетентность, предполагающая умение переживать напряженные моменты взаимоотношений, воспринимая их как ситуацию, над которой можно работать.

В таблице ниже я четко разделяю конфликт и насилие, выделяя их главные признаки и проявления.

Лучшее противоядие против насилия – умение конфликтовать и ссориться.

Таким образом, разрешая конфликты с детьми или конфликты, их касающиеся, необходимо правильным образом научить их справляться с расхождениями во взглядах и сложностями в отношениях. Только так они смогут развить навыки, которые позволят не вымещать на окружающих свои внутренние импульсы. Научить их этому – наиболее действенное средство, чтобы не дать им подвергаться насилию и не совершать его самим.

Очень часто за эпизодами проявлений насилия или за наиболее жестокими историческими эпохами стоят способы воспитания, в свою очередь основывающиеся на принуждении и насилии. Мне вспоминается книга «Комендант Освенцима» Рудольфа Хесса и фильм «Белая лента» Михаэля Ханеке. Они пролили свет на то, какой отпечаток оставил прусский метод воспитания, предшествовавший нацизму.

За многими убийствами женщин стоит воспитание, основанное на подавлении, удушающее и нездоровое, которое потом проецируется на окружающих и влечет за собой параноидальные действия. Тот, чью индивидуальность в детстве не признавали и не уважали, кто жил в окружении, где споры были невозможны и не принимались, склонен проецировать эмоции и внутренние импульсы вовне, выливая их на врага. Тот, кто с ранних лет подвергался насилию, с большой долей вероятности будет в свою очередь применять насилие к окружающим.

Очень впечатляют слова ребенка из Палермо, записанные психологом Джильолой Ло Кашо и ее командой в рамках подробного исследования стилей воспитания: «Никакому насилию я никогда не подвергался. Я жил хорошо, получал только затрещины да удары палкой от учительницы». Очень о многом говорит то, что мальчик не понимает, что то, чему он подвергался, – ненормально. Когда он вырастет, он, вероятно, будет вести себя так же.

Антропологи, психоаналитики и психологи давно повторяют этот научно подтвержденный факт:

Известно, что тот, кто в детстве испытывал эмоциональную депривацию, с большой долей вероятности во взрослой жизни будет применять насилие или заниматься саморазрушением. Многие авторы, например Эшли Монтегю и Алис Миллер, подробно описали эту взаимосвязь.

Вот что пишет Алис Миллер:

Кроме того, хрупкость психики заставляет детей, подвергающихся насилию, идентифицировать себя с агрессором, оправдывая его и становясь на его позиции. Речь здесь идет о необходимости каким-то образом выжить, а не о глубокой потребности. Дети настолько слабы, что для них единственный способ вытерпеть боль – это признать, что она справедлива и полезна: «Это делается для моего же блага». В результате, как подчеркивает Миллер во многих своих книгах, дети из поколения в поколение подвергаются насилию.

Чтобы разорвать эту цепочку, нужно научиться различать конфликт и насилие.

Для взрослых это означает признать, что ребенок может испытывать агрессивные побуждения и чувства, в том числе к своим родителям и, неизбежно, к другим детям. Это не означает, что ребенок стремится к насилию. Напротив, дети, по крайней мере в течение первых шести-семи лет жизни, не обладают психокогнитивными способностями, необходимыми для совершения насильственных действий. Они не могут организовывать преднамеренную деятельность, и то, что родителям кажется агрессивными действиями, на самом деле является реакциями, вызванными неспособностью справиться со своими эмоциями.

Склонность к насилию появляется, когда ребенку не дают возможности выпускать наружу импульсы и чувства, когда взрослые посредством удушающих воспитательных методов, основывающихся на вызове у ребенка чувства вины, отрицают и подавляют его темные стороны. В этом случае ребенок, который не сумел научиться управлять внезапными вспышками ярости, будет испытывать стыд и стремиться дистанцироваться от собственных эмоций.

Мне пишет воспитательница детского сада: «Что делать с детской жестокостью в ясельной группе? Некоторые малыши дерутся и оставляют на других детях серьезные раны. Родители недовольны, а мы уже не знаем, что делать. Как могут такие маленькие дети быть настолько агрессивными?»

Уже в ясельной группе детского сада некоторые виды поведения детей рассматриваются как жестокие. Приведем в пример кусающихся детей: неверно думать, что ребенок одного-двух лет, проходящий оральную стадию развития, кусает своего товарища по ясельной группе намеренно. Осуждение скорее поставит блок на данный тип поведения путем слишком ранней и принудительной коррекции, чем урегулирует его: одно дело – установить правила и запреты, другое – внушить ребенку чувство вины за испытываемые им эмоции.

Кроме того, детям необходимо ссориться: им нужно проверить границы личного пространства друг друга, испытать свои навыки и способности в отношениях с другими, научиться справляться с разочарованиями и несогласием, выработать эффективные стратегии взаимодействия с окружающим миром. Но детскую конфликтность часто воспринимают неправильно.

Важно, чтобы дети с ранних лет научились ссориться правильно. Именно эта идея лежит в основе метода «Ссориться правильно»{18}.

Принятие эмоций ребенка особенно важно в случае с подростками. Мы должны научиться слушать наших детей, в то же время сдерживая их, предлагая им правила и выполняя отцовскую роль в воспитании, что поможет им справляться с конфликтами в отношениях. Именно в предподростковом и подростковом возрасте структурируются и определяются связи с обществом, особенно внутри определенной группы. Если вы поможете ребенку принять конфликты, которые неизбежно возникают в этих новых отношениях, и научиться разрешать их, это повысит его самооценку и даст ему новые навыки.

Я много размышляю о проблеме, которую часто обсуждают, но не всегда правильно пытаются решить. Я говорю о моббинге[4], в том числе о новом, но оттого не менее опасном феномене кибермоббинга.

Моббинг в реальности и виртуальной жизни неправильно освещается прессой, в последние годы делающей акцент скорее на безопасности, чем на воспитании. Он представляет собой широкий спектр поступков – от насилия (реального или виртуального) до неправильного разрешения конфликтов, вплоть до совершения самых настоящих преступлений. Ситуация очень запутанна, но, чтобы выявить наиболее подходящие воспитательные, социальные и/или поведенческие меры и приемы, нужна ясность. Некоторые дети травят других в средней и старшей школе (агрессивное поведение в начальной школе может считаться моббингом только в крайне редких случаях), и это нельзя отрицать: здесь есть агрессия и самоуправство на грани с садизмом, драки, насилие и более хитроумные виртуальные способы притеснения, включающие в себя обнародование личной информации о человеке.

Я убежден, что эти феномены нельзя объяснить в отрыве от динамики группы, внутри которой они происходят. Вмешательство взрослых, считающих, что ребенок, занимающийся травлей другого, сам отвечает за свое поведение, и избирающих для восстановления справедливости дисциплинарную стратегию, основывающуюся на наказании и сдерживании, не учитывают, что моббер действует в секретности и встроен в групповой механизм. В случае кибермоббинга это довольно сложная система – она изменчива и скрытна, а моббер и жертва взаимно зависят от позиции друг друга, какой бы негативной она ни была.

Маловероятно, что моббер обнаружит себя, что кто-то на него пожалуется или дети, вовлеченные в травлю, будут готовы эффективно подойти к решению проблемы. Я убежден, что корни моббинга лежат в неумении общаться.

Мобберы играют на страхе перед конфликтом, который все еще властвует над нашей воспитательной системой, но на самом деле ссориться они не умеют.

Полицейские, отслеживающие опасные сообщения в Интернете, подтверждают, что в большинстве случаев, когда юные кибермобберы оказываются пойманы, выясняется, что они не понимают, к чему приводят их действия, а поведение жертвы кибермоббинга тоже сложно и двойственно: кто-то из них выкладывает свои личные данные в Интернете, пытаясь стать популярным, кто-то стыдится рассказать о своей проблеме, чтобы взрослые не узнали, как воспринимает его общество и насколько он слаб. Нужно помочь детям развить умение вести конфликт и, в первую очередь, избавить их от боязни вступать в него. Осуждать друга своего сына, который пока не способен адекватно справляться со своими эмоциональными реакциями, и наклеивать на него ярлык «агрессивного», или не замечать, что у вашей дочери дела идут плохо, потому что ее спокойная и милая соседка по парте оскорбляет ее в соцсетях, довольно рискованно.

Давать детям любого возраста возможность упражняться в конфликтных отношениях, позволяя им переживать конфликт как значимый жизненный опыт, – это основополагающий момент воспитания, который относится главным образом к отцовской сфере, но должен осознаваться обоими родителями.

Для начала я предлагаю вам почитать следующие размышления девочки-подростка.

У этой девочки в голове вулкан: столько волнений, столько мыслей, эмоций и суждений. Сложно точно сформулировать проблему и выявить ее внутреннюю реакцию на требования матери. Очень возможно, что мать ни о чем и не подозревает; наверняка в основе описанного конфликта лежит ее практическое и четкое требование: устроить расписание удобным образом. Конечно, в нашем рассказе описывается то, как видит ситуацию девочка, но ее мать, со своей стороны, может ответить, что совершенно не имела в виду, что действительно не придет на открытый урок, и что причина обиды Лауры скорее в том, что она сама понимает, что поставила семью в сложное положение из-за своей забывчивости. Ясно одно: подростков в этом возрасте не так-то легко понять.

Сложность Лауры в том, что внутри себя она играет в игру, из которой мать полностью исключена: Лаура не хочет объяснять свои реакции, потому что не хочет, чтобы ее мать увидела в ней маленькую капризную девочку, ревнующую к сестре. Она уже большая, и это усложняет ситуацию: она опасается, что родители сочтут ее совершенно правомерное желание, чтобы они пришли на открытый урок, нелепым. Поэтому она все держит в себе и испытывает гнев. Ее беспокоит эта ситуация, а также чувства, которые она начинает испытывать по отношению к матери. Дать вулкану извергнуться в таком возрасте очень сложно: для этого человеку, который уже не ребенок, но еще и не взрослый, нужно раскрыться, высказать свои требования.

Этот рассказ очень интересен: он обращает наше внимание на один неотъемлемый элемент конфликта.

Эта история отлично показывает, как важно уметь разрешать конфликты – с детьми и не только с ними. Все очень просто: одно из главных правил работы с конфликтными ситуациями – не пытаться решить проблему немедленно.

Конфликты возникают, когда два человека или две группы людей воспринимают ситуацию по-разному. Когда возникает противоречие между тем, что видит один и что видит другой, что хочет один и что хочет другой, между двумя мнениями и интересами. Одним словом, когда возникает разногласие. Интересная черта этой разницы в прочтении и восприятии действительности заключается в том, что в конфликтах не все явно и понятно и «подземный» элемент, неочевидный или попросту спрятанный, обычно имеет наибольшее значение.

Иначе говоря, конфликт по природе своей не может быть сразу понятен, даже если кажется таковым. В нем всегда есть скрытая сторона.

Чтобы описать эту неотъемлемую черту конфликтных ситуаций, я часто использую образ айсберга: не потому, что он холодный и твердый, а потому, что у айсберга есть видимая внешняя часть, кажущаяся не слишком большой по сравнению с другой, более глубокой и массивной, но при этом невидимой.

Этот образ хорошо передает природу конфликта, в котором есть видимая часть, обычно надуманная, и более глубокая, скрытая часть, которую очень важно увидеть и вывести на поверхность: только так можно избавиться от неясности и увидеть, насколько по-разному участники конфликта воспринимают одну и ту же ситуацию.

Я приведу один пример из множества подобных. Два брата ссорятся, кому из них мыть посуду: ни один этого делать не собирается, и возникает конфликт. Первый говорит: «Я не буду мыть посуду. Сегодня твоя очередь!» Другой отвечает: «Неправда, твоя!» Оба стоят на своем: «Сегодня точно твоя очередь». – «Нет, твоя! В прошлый раз я мыл посуду!» Если им не удастся поговорить, то за этой перепалкой так и останется неясность, и конфликт будет разрастаться. А если они смогут выявить «скрытую сторону», они увидят, что правы оба: один уверен, что поскольку он дважды мыл посуду на прошлой неделе, то имеет право пропустить дежурство на этой; другой, со своей стороны, помнит, что мыл посуду в прошлый раз, и убежден, что теперь не его очередь. Оба брата совершенно по-разному, но в равной степени правомерно воспринимают проблему. Оба правы, но, если им не удастся выразить то, что скрывается за их стычкой, с конфликтом им не справиться.

Это простой пример, где скрытая часть конфликта заключается в разности мнений и представлений. Но зачастую, как в рассказе Лауры, то, что скрывается под ссорой, касается глубоких эмоций и чувств, которые не так просто обнаружить и вывести на поверхность.

Как это ни парадоксально, но из-за стремления немедленно и любой ценой найти решение проблемы нам становится сложнее понять чужую точку зрения. Спешка или потребность как можно быстрее сбросить напряжение, особенно в отношениях между детьми и родителями, часто выливается в недовольство, а иногда и в гнев – чувства, связанные с глубоким непониманием другого человека.

Нам кажется, что конфликтов не может быть в любящей семье, в семье, о которой мы мечтаем: гармоничной, дружной, где родители уделяют много внимания отношениям с детьми и ждут от них признательности и доверия. Зачастую мы хотим быстро решить проблему или, напротив, не решать ее вовсе, потому что открытый конфликт воспринимается в негативном ключе: если он есть, значит, что-то идет неправильно. И тем не менее, как мы поняли из первого фундаментального правила разрешения конфликтов между родителями и детьми, это не так.

Кроме того, быстрое сворачивание конфликта нередко влечет за собой куда более серьезные сложности, чем мог бы повлечь сам конфликт, потому что участникам не удается выразить свои мнения, выявить скрытую часть конфликта. Они испытывают фрустрацию, которая только подпитывает основу айсберга.

Из этого вытекает еще одно важное правило.

Нужно постараться увидеть и понять точки зрения всех действующих лиц и подумать, не стоит ли за ними что-то, не выражающееся в явной форме, но усиливающее напряжение.

Такой подход заставляет подождать с разрешением конфликта. Находясь в конфликтной ситуации, особенно если речь идет о детях и родителях, когда мы ведем себя строго определенным образом, поскольку привычки наработаны долгими годами совместной жизни и близости, мы неизбежно пытаемся найти решение внешней, «кажущейся» части проблемы. «Ты опять забыла попросить учителя перенести открытый урок. Всегда с тобой одно и то же. Забудешь еще раз – я никуда не пойду»: кажется, что это и есть суть проблемы Лауры и ее матери и, как только вопрос будет решен, все встанет на свои места. И все же очередная банальная ситуация, вызывающая эмоциональную реакцию, или внезапный необдуманный поступок, нарушающий спокойствие в отношениях, зачастую является наименее интересной частью конфликта. Как показывает дневник Лауры, это только верхушка айсберга, а его нижняя часть гораздо больше, и, если ее игнорировать, она вызовет еще много проблем.

Еще один интересный пример расхождения во взглядах в конфликтной ситуации – рассказ матери, переживающей сильные ссоры с дочерью.

В этой истории очень хорошо видно, что у матери и дочери совершенно разные мотивации и источники беспокойства. Клару беспокоит, что Сьюзан так волнуется перед контрольной, что она превратилась в комок нервов, что она в таком стрессе. Сьюзан, в свою очередь, проявляет глубинное беспокойство, вызванное страхом не оправдать ожиданий. То, что мать называет перфекционизмом, для дочери является настоятельной потребностью держать ситуацию под контролем, не пуская учебу на самотек и не оставляя ничего на волю случая.

Если бы им удалось поговорить, отказавшись от желания немедленно решить проблему – для чего мать пытается заставить дочь спать больше, а дочь пытается спать как можно меньше, чтобы больше заниматься, – и понять правомерные мотивации друг друга, напряжение, вероятно, спало бы.

Было бы здорово, если бы у ссорящихся людей из головы появлялось облачко, как в комиксах, которое помогало бы им видеть наиболее сокровенные мысли друг друга и понимать не только поводы, но и глубинные причины происходящего. Так нам было бы легче общаться, взаимодействовать и понимать друг друга. К сожалению, в жизни все не так, поэтому надо засучить рукава и, особенно если речь идет о родителях, стремящихся хорошо заниматься воспитанием своих детей, постараться преодолеть привычный ход жизни и научиться давать себе время на то, чтобы понять, с чем мы имеем дело (в следующем подразделе это станет более ясно).

Вместо того чтобы очертя голову бросаться на поиски решения, попробуйте понаблюдать за конфликтом и проанализировать его: это откроет перед вами новые возможности, которые помогут достичь благополучного результата.

• Прежде всего, это позволит вам дистанцироваться от собственных эмоциональных реакций.

Когда люди очень близки и хорошо друг друга знают, что характерно для пар и еще более того для родителей и детей, конфликты проходят намного более эмоционально. Кажется, будто близость, знание друг друга и в некотором смысле даже доверие позволяют конфликтности проявляться особенно ярко. Ссорящиеся дают себе волю и показывают все, на что способны, не испытывая стыда, который может иметь место в менее близких отношениях.

Что такое эмоции? Относительно их существует множество теорий, сейчас проводится немало крайне интересных исследований, посвященных эмоциям, в особенности в сфере нейробиологии.

У эмоций есть несколько важных функций: они регулируют психические процессы, стимулируют умственную деятельность и поведение и руководят ими, заставляют личность осознавать, что она существует и обладает собственной индивидуальностью, наполняют жизнь смыслом и создают некую основу, объединяющую разных индивидов вопреки культурным различиям.

Вот как описывает эмоцию психолог и психотерапевт Изабель Филльоза:

Когда снаружи или внутри нас что-то происходит (возможно, просто возникает воспоминание или мысль), задача эмоции – сообщить нам об этом быстрее, чем это могут сделать логика и дедукция, и помочь нам прореагировать. Возникновение эмоции у людей сопровождается одинаковой биофизиологической деятельностью: исследования показали, что внутренний стимул при возникновении определенной эмоции одинаков для всех и отличается лишь способ его выражения, заданный культурной принадлежностью индивида.

Межличностные отношения, очевидным образом, тесно связаны с нашей эмоциональностью, которая особенно активизируется в конфликтных ситуациях. Тем не менее здесь надо сделать одно важное замечание:

Эмоция, которой присущи индивидуальные особенности, связанные с личной историей человека, ее испытывающего (одна и та же ситуация может вызывать у разных людей разные эмоции), обозначает наличие конфликтной ситуации, хотя конфликт не исчерпывается эмоциями, которые он вызывает.

Умение признать свою эмоциональность и справиться с ней важно для конфликтных ситуаций, в том числе для конфликтов между детьми и родителями, именно потому, что возникновение той или иной эмоции в конфликтной ситуации может дать нам хорошую подсказку, способную помочь в работе над скрытой частью айсберга, о которой мы говорили в предыдущей главе.

Дистанцироваться от того, что вы ощущаете, в особенности во время конфликта с собственными детьми, и войти в контакт с эмоциями, которые разыгрались и повторяются в одних и тех же ситуациях, может помочь вам обуздать их и не позволить им вносить беспорядок в ситуацию, с которой и без того сложно справляться.

Гнев – это наиболее частая эмоция, возникающая в конфликтах между детьми и родителями.

Об этом говорят и сами дети.

Все эти ситуации часто возникают в семейной жизни. Нужно признать, что эмоция – это может быть гнев, страх, стыд, тоска, а также и некое упоение, заставляющее нас терять ощущение реальности, – выражает все тягостные ощущения, вызванные конфликтом.

«Я ему все без обиняков высказал, так я разозлился. Теперь-то он точно поймет, как себя вести!» – можно подумать, что сильный эмоциональный сигнал, поданный ребенку, может каким-то образом помочь ему запомнить правила или развить самостоятельность. Некоторые даже считают, что дать выход своим эмоциям освобождает и очищает, что важно само по себе. Ошибочно думать, что можно дать выход своим эмоциям, а потом остановить их, что это так же просто, как включить и выключить свет в комнате. Это совсем не так.

Думаю, что следующие слова не нуждаются в научных доказательствах:

Как мы уже видели, понимание того, что воспитание – это главным образом организационный процесс и что хорошая организация необходима для хороших отношений с детьми, позволяет нам более спокойно подходить и к этой важной теме.

Этот контакт необходим не столько для избавления от них, сколько для управления ими, перенеся свое родительское внимание на то, чтобы установить четкие правила и хорошо все организовать.

Нужно задуматься еще о нескольких важных вопросах: насколько тонко дети младшего и старшего возраста способны улавливать эмоциональное состояние своих родителей и насколько они от него зависят. В определенной степени дети лучше чувствуют мать, в том числе потому, что провели внутри ее тела довольно долгие девять месяцев, находясь в тесной биохимической зависимости от ее эмоционального состояния.

Сразу видно, что Лючия очень хорошо понимает, что ставить свою мать в трудное положение. Во-первых, она понимает, что Кьяра не выносит ее безразличного вида, и это заставляет ее держаться на расстоянии. Во-вторых, она сравнивает своих родителей с родителями друзей: в определенном возрасте так делают все дети, но Лючия знает, что таким образом затрагивает болезненное место – развод и соперничество, вытекающее из него. Одним словом, она знает, как разозлить мать и заставить ее каждый раз возвращаться в начальную точку. Это не умышленное или продуманное поведение: она просто очень хорошо знает мать, что в определенном смысле обуславливает их взаимоотношения.

Ответом этой злящейся матери могут быть слова нескольких ребят, показывающие, насколько сложно объективно понять, что происходит, когда оказываются задействованы сильные эмоции.

Дети более младшего возраста тоже описывают подобные ситуации.

Во второй главе мы уже видели, что наибольшую волю эмоциям в детско-родительских конфликтах дают не дети младшего возраста – они склонны подчиняться взрослым. Страница из дневника четырнадцатилетней Летиции, которая представляет себе диалог с матерью на конфликтные темы, вызывающие у нее много переживаний в этот, несомненно, сложный период жизни, показывает весь спектр эмоций, возникающих при разногласиях подростков с их родителями.

Здесь задействованы разные состояния духа: разочарование, непонимание, недовольство родителями, которые кажутся подростку слишком невнимательными, а также гнев.

Из этих рассказов детей и матери становится видно, насколько матерям, в соответствии с их психологией, сложнее справляться с детьми, когда они стремятся к выходу из семьи, чем в типичной детской стадии, когда им нужна забота и близость. Это неоспоримый факт, подтверждаемый опытом материнства как таковым. Поэтому я утверждаю, что

Говоря об отцовской роли, я подразумеваю тональность отношений, для которой характерна более высокая способность справляться с эмоциями и устанавливать нужную для воспитания дистанцию.

Что же делать с эмоциями? Как справляться с ними в конфликтных ситуациях с детьми и не оказываться втянутыми в непрерывные стычки и бесконечные споры, ссоры ради ссор, о которых родитель сожалеет, а иногда и испытывает потребность попросить прощения?

Я предлагаю стратегию, вращающуюся вокруг двух главных моментов: нужно научиться брать паузу и устанавливать правильную дистанцию.

Наше поведение в отношениях и воспитании зачастую основывается на общих местах, сформированных уже давно, в равной мере устоявшихся и неэффективных. Миф о необходимости реагировать немедленно – одно из таких общих мест. Речь здесь идет об убежденности в том, что конфликтная ситуация – особенно с детьми, то есть ситуация воспитательного характера, – нуждается в немедленной реакции, скорейшем исправлении неправильного поведения ребенка или, если дело происходит в школе, ученика. Принято думать, что, если не среагировать немедленно, ситуация усугубится, взрослый рискует потерять лицо, ребенок утвердится в плохом поведении и так далее. Эта идея подпитывает мнение, будто незамедлительная реакция и эффективность – это одно и то же. Но с конфликтами все совсем не так.

Это происходит потому, что наша реакция на сложные ситуации неизбежно связана с механизмами адаптации, искаженными полученным воспитанием, или с поведенческими моделями, которые, возможно, срабатывали раньше в ситуациях, кажущихся нам аналогичными. Поведенческий сценарий вырабатывается и, помимо нашей воли, неизменно запускается в ситуациях, схожих с теми, что мы уже пережили. Это вызывает у нас тяжелые чувства и недоумение, ведь то, что происходит здесь и сейчас, всегда отличается от того, что было в прошлом. Нередко мы понимаем, что повторяем одну и ту же ошибку и ведем себя неправильно, но не можем найти путь к отступлению, который вывел бы нас из сложной ситуации. Давайте поразмышляем о конфликтах с детьми и не поленимся выделить схемы поведения, запускающиеся внутри нас и впоследствии в них.

К примеру, часто бывает, что ребенок провоцирует родителя и тот совершенно непреднамеренно реагирует так, как диктует ему поведение, воспринятое в детстве: кто-то кричит, кто-то оставляет ребенка в одиночестве, кто-то вступает с ним в диалог, а кто-то дает подзатыльник. Мы часто убеждаем себя, что «он меня не слушает, потому что я неубедителен и кричу недостаточно громко» или что наиболее сильная наша реакция произведет на ребенка больше впечатления и окажется более действенной. Но на самом деле все совсем не так. Более того, настолько сильное проявление эмоций говорит о слабости родителя и о том, что он агрессивен. Это создает ситуацию, с которой крайне сложно справиться и в которой проявляются самые неприятные и стереотипные черты характера, которые сложно изменить.

Это относится прежде всего к детям предподросткового возраста и подросткам, которые переживают стадию дестабилизации, связанную с гормональными скачками и незавершенностью мозгового развития, что, несомненно, делает возникновение взрывоопасной ситуации более вероятным. Тем не менее к младшим детям это тоже имеет отношение: их мозговая кора еще не созрела и поведение сильно зависит от эмоций{20}. Эмоции, которые не может сдержать взрослый, в свою очередь запускают неконтролируемую эмоциональную реакцию у ребенка.

Финальное заявление Ивана забавно: в конце концов он выступает в защиту потребности родителей не драматизировать яркую эмоциональную реакцию ребенка. Это показывает, насколько более полезно вести себя если не терпимо, то уж точно более расслабленно.

В случае с детьми предподросткового возраста и с подростками, с которыми родители стараются общаться скорее на равных, не следует принимать некоторые реакции слишком близко к сердцу – они, очевидным образом, обусловлены возрастом. Предподростковый возраст – это переходный период, во время которого современные дети подвергаются сильнейшему давлению разного толка, что побуждает мальчиков и девочек к потребительскому поведению, чреватому ссорами.

Вероятно, было бы лучше, если бы мама Аурелии заранее договорилась с ней, что они будут покупать. Это облегчило бы им и без того непростую прогулку по торговому центру.

Поведение, продиктованное инстинктами, порой ведет только к непониманию и унижению. Родитель, ведущий себя таким образом, рискует разрушить свои отношения с ребенком. У младших детей в таких случаях развивается пассивное поведение, они подчиняются эмоциональной несдержанности взрослых, а подростки перестают идти на контакт, что способствует их бессознательной потребности отделиться от родителей, а иногда и от взрослых вообще.

Кристиана говорит о трудностях, которые она испытывает из-за страхов матери, и о том, как ей приходится прятаться. Рассказ Ольги во многом похож на то, что говорит Кристиана.

Здесь мы видим практически парадоксальную ситуацию: не взрослый выдергивает вилку из розетки, а девочка сама отдаляется на безопасное расстояние.

Очень часто в наших эмоциональных реакциях на конфликтные ситуации важную роль играют болевые точки. Болевая точка – это внутренняя структура, сгусток эмоций и психических элементов, принадлежащих к глубинным слоям нашей памяти и появившихся в результате каких-то событий нашего детства, вызвавших у нас боль. Речь идет не о травме, которая обязательно характеризуется насильственным элементом и которую нам свойственно вытеснять, делать недоступной. Болевые точки связаны с воспоминаниями – в том числе осознанными – о детских переживаниях. Они активизируются во взрослой жизни в ситуациях, схожих с теми, что мы пережили в прошлом, и заставляют нас испытывать определенные эмоции, от которых бывает сложно избавиться. Источником болевых мест может быть острая ревность к кому-то, недостаток признания со стороны взрослых, регулярная негативная оценка, постоянное ощущение себя лишним. В определенных ситуациях оголенные нервы заставляют нас переживать сильные эмоции, затрагивающие нашу сегодняшнюю жизнь. Дети и родители находятся в близких отношениях, и поэтому в конфликтных ситуациях между ними неизбежно оказываются затронуты болевые точки, что часто вызывает всплески неконтролируемых эмоций.

Французский психоаналитик Серж Тиссерон хорошо описывает механизм, который может управлять отношениями между детьми и родителями и который мы не полностью осознаем:

Возьмем для примера отца, чья болевая точка связана с воспоминанием об исключении из группы или важного социального контекста, продолжавшемся в течение некоторого времени в его детстве: дети во дворе не хотели с ним играть, а одноклассники смеялись над ним. Поэтому в ситуации, когда его сын в парке по своей воле выгоняет кого-то из игры – возможно, по какой-то незначительной причине, – эта тема снова всплывет и запустит в отце цепочку реакций и суждений относительно ни о чем не подозревающего сына, которые совершенно не связаны с возникшей ситуацией. Или же представим себе мать, чьи родители в детстве мало разговаривали с ней и не проявляли особой любви. Когда она будет кричать на своего сына-подростка, а он возведет против нее стену молчания, что типично для его возраста, это станет для нее настоящим кризисом, и ее реакция будет чрезмерной и совершенно неэффективной.

В целом дети и родители находятся в постоянном контакте, и ребенок полностью доверяет родителям в течение всего детства и усваивает определенные схемы поведения, помогающие ему общаться с занимающимися им взрослыми. Он отлично понимает, как лучше вести себя с мамой, а как – с папой. Это совершенно не значит, что он хитрит или пытается нас обмануть, напротив, нужно оценить ту высочайшую степень взаимоналожения детских и родительских эмоций, которыми они непрерывно обмениваются друг с другом.

Вот еще пример взаимоналожения эмоций: когда отец возвращается домой после целого дня работы, чувствуя вину за свое отсутствие, сын часто пристает к нему с разными просьбами, иногда невыполнимыми. Ребенок требует внимания, он хочет, чтобы с ним поиграли, и родитель сначала соглашается, но потом, чувствуя себя слишком усталым, отказывается. Сначала он ведет себя как понимающий и внимательный взрослый, и ребенок тут же улавливает это настроение, а потом злится.

Или же родители не слушали свою дочь. Став взрослой, она позволяет детям втягивать себя в длиннейшие утомительные споры, тиранить и изматывать ее по глупейшим поводам, а все потому, что она не хочет, чтобы им пришлось пережить то, что пережила она.

Это эмоции, которых родители нам не давали, а нам они были нужны, или же их ошибки, которых мы хотели бы избежать с нашими детьми. Но у наших детей есть право на собственную жизнь и историю: они не должны компенсировать то, чего нам не хватало в детстве.

Несправедливо ожидать, что они возьмут на себя обязанность довести до конца те задачи развития, с которыми мы, к сожалению, не справились.

Не всегда получается работать над собой, и не все родители готовы этим заниматься. Пришедшие ко мне на консультацию родители нередко идут на попятный, когда выясняется, что корень проблемы – их собственные сложности, а не сложности ребенка. Способность обратиться за помощью вместо того, чтобы обходиться собственными силами, должна быть приоритетом.

И все же можно попробовать научиться контролировать свои эмоциональные сложности, мешающие отношениям с детьми.

Я не буду вдаваться в детали всех рекомендаций – «не сердитесь, дышите глубоко, думайте о хорошем…» – которые принято давать родителям, желающим сохранять самообладание. На самом деле они лишь усложняют жизнь тем, кто действительно с трудом сохраняет спокойствие в определенных ситуациях. Я довольно скептически отношусь к решительным и строгим советам, мне скорее хочется предлагать ключи к пониманию различных ситуаций, а также способы действия и организации жизни, которые желающие могут применить к себе. Одна и та же стратегия может оказаться идеальной дли одного родителя и только усложнить ситуацию для другого.

Что же делать?

В ситуации, вызывающей особенно сильные эмоции, лучше всего обождать: это позволит восстановить правильную дистанцию и повести себя правильно и педагогично.

Эти вопросы тоже могут помочь совладать с сильными эмоциями и избавить от неизбежного раздражения. Стараться сформулировать правило, когда появляется определенная проблема, означает воспринимать воспитание как совокупность полезных практик, а не как осуществление непрерывного контроля за жизнью детей.

В ходе конфликта люди часто начинают воспринимать противника в совершенно негативном ключе, как угрожающую фигуру, что имеет мало общего с реальностью.

Поэтому важно перестать поддаваться этому механизму хотя бы в отношениях с детьми.

Вот главное, фундаментальное правило поведения в конфликтной ситуации:

Иначе говоря, для успешного разрешения конфликта нужно не нападать на человека, а сосредоточиться на вопросе, спровоцировавшем конфликт. Идея проста, но, как это часто бывает, очень сложно научиться вести себя таким образом.

В ходе конфликта людей, чьи отношения доверительны и регулярны, часто оказываются нарушены границы сторон. Из-за того, что проблема повторяется и к тому же очень запутанна, необходимость встретиться с конфликтом лицом к лицу преображается в мысль, что против нас составлен заговор. Люди, ставящие нам палки в колеса и неизменно делающие то, что кажется нам совершенно неправильным, раздражают нас своим поведением и характером. В итоге они начинают нам казаться плохими людьми, а то и самыми настоящими монстрами.

Коллега, который не самым приятным тоном говорит, что не может ответить на звонок, вынуждая нас отвечать за него, уже не просто коллега. В мгновение ока он превращается в паразита, который не хочет работать, пользуется окружающими и отказывается сотрудничать: таким надо жить в джунглях, подальше от людей. Муж, жена, друг или подруга не просто опять разбросали по дому носки и платки, наведя везде беспорядок. Нет: как и говорила ваша мама, он просто не способен жить с людьми и убирать за собой, он ждет, пока другие все за него сделают. В общем, этому цинику плевать на все те беды, которые он за собой оставляет.

Все это кажется преувеличением, и тем не менее мы думаем таким образом чаще, чем готовы признать.

Когда эта привычка слишком захватывает человека, она превращается в навязчивую идею и может вылиться в агрессию. Мне вспоминается феномен преследований женщин, в которых доминирует импульсивный психопатический элемент.

Рекомендация не зацикливаться на человеке, а думать о проблеме крайне полезна и для предупреждения насилия: ее смысл в том, чтобы находиться в конфликтной ситуации и осознавать суть разногласия, а не недостатки противника. Это не противоречит тому, что личностное измерение в отношениях играет главную роль: мы не можем не учитывать, от кого исходят те или иные действия. Но мы можем провести различие между осуждением, а порой и демонизацией противника и способностью осознать, что другой человек испытывает сложности и именно поэтому ведет себя, на наш взгляд, неправильно.

Чтобы попытаться перестать путать проблему и человека, который является ее источником,

Это особенно важно в случаях конфликтов с детьми. Наши суждения о них годичной давности почти наверняка уже не актуальны: дети и подростки меняются очень быстро. Им необходимо развиваться, и от нас требуется терпение. Поэтому очень важно для родителя научиться чувствовать своих детей и стремиться понять их трудности, чтобы наилучшим образом организовать воспитание.

Вранье – наиболее показательный пример того, как мы переносим внимание с проблемы на человека. Оно является одним из наиболее характерных и спонтанных проявлений психоэволюционного развития. Врут даже маленькие дети, что зачастую вызывает недовольство родителей.

Если ребенок очевидным образом мистифицирует происходящее или искажает ситуацию, которую видели родители или другие взрослые, это заставляет нас неосторожно считать его юным манипулятором, который вырастет человеком, не заслуживающим доверия.

Но так ли это? Прежде всего нужно провести четкое различие между ложью как таковой и частичной реконструкцией реальности, типичной для детей младшего возраста. Наиболее убедительное определение слова «ложь» – «утверждение, противоречащее истине», то есть заявление, отличающееся от объективной реальности, высказывающееся намеренно с целью ввести кого-либо в заблуждение.

Но, согласно механизмам психического развития, ребенок до шестого-седьмого года жизни не обладает достаточными навыками для того, чтобы обманывать намеренно (к примеру, он может вынуть деньги из кармана у взрослого, чтобы купить себе то, в чем ему отказали, а потом, будучи пойманным, отрицать очевидное). Дети более старшего возраста могут обманывать специально, но более вероятно, что они воспринимают ситуацию так, как удобнее для них, чтобы защитить себя и каким-то образом решить не столько внешние, сколько свои внутренние конфликты и справиться с неизбежно возникающим чувством вины.

Очень просто из беспокойства или убежденности, что с ребенком что-то не так, отругать его за то, что он соврал. В большинстве случаев ложь не может быть бесспорным доказательством того, что у ребенка проблемы. Также она не может быть очередным признаком того, что с ним что-то не так (или что ему нельзя доверять, что он лжец, обманщик – как какой-нибудь пришедший вам на ум родственник – манипулятор, мерзавец, несносный тип…). Кроме того, вранье не означает, что ребенок решил измучить вас, постоянно попадая в неприятности. Нужно подумать о проблеме, изучить и понять ее. У каждой лжи есть свои причины, у каждого вида поведения есть свои обоснования и преимущества, даже если это кажется абсурдом. Возможно, преимущество чисто внутреннее, психологическое: ложь может быть эффективным способом привлечь к себе внимание, получить что-то от брата или сестры или избежать усилий (классическое «Сегодня нам ничего не задали»). Как бы там ни было,

Я провожу много лекций для родителей в разных городах Италии, а иногда и в крошечных деревнях. Из всех этих встреч мне очень запомнилась одна – она проходила в переполненной часовне на севере Италии. Когда я дочитал лекцию, началось обсуждение, как это часто бывает, очень оживленное. Слова попросила женщина лет сорока пяти – пятидесяти. Она сказала: «То, что вы рассказали, очень интересно и правильно. Я согласна с вами, и ваши мысли кажутся мне разумными и полезными. Но есть кое-что, одна моя слабость, о которой я хочу рассказать. Моему сыну 15 лет. Я постоянно пытаюсь вступить с ним в диалог. Но должна признать, что не могу проговорить с ним и пяти минут, не сказав, что он совершенно ничего не понимает. Я отлично знаю, что эта фраза рушит весь разговор… Но поделать ничего не могу. Мне действительно кажется, что он ничего не понимает!»

Не знаю, почему этот случай так мне запомнился. Возможно, он напомнил мне о том, как я был подростком, а может быть, меня просто впечатлила откровенность этой матери, которая признала свою слабость перед сотней других людей.

Этот эпизод отлично иллюстрирует тему, о которой мы сейчас говорим.

«Всегда с тобой одно и то же, «Ты ничего никогда не добьешься», «Заранее было ясно, что у тебя не получится, ведь ты никогда ничего не можешь», «Я тебе не доверяю. От тебя нельзя ждать ничего хорошего», «Ты не умеешь держать себя в руках. Рано или поздно твоя агрессия выйдет тебе боком», «Не притворяйся хорошим, все равно не получится».

Здесь мы видим, как мать в некотором смысле выпускает пар – так часто делает подавляющее большинство родителей, особенно родителей подростков. Но суждение о сыне, высказанное Бенедеттой, несомненно, не останется без последствий для самооценки и психологической идентичности мальчика, которому приходится выслушивать нелестное мнение матери, высказываемое к тому же на повышенных тонах.

Детская версия происходящего полностью отличается от родительской.

Общение становится невозможно, спорящие не слышат друг друга и в конце концов высказывают необдуманные суждения. Существует опасность, что в следующий раз Марта попытается избежать столкновения с родителями и решит скрыть от них что-нибудь важное. Разве это того стоит?

Нельзя забывать, что с точки зрения обучения ошибки – это не система различения между правильным и неправильным, а элементы, указывающие на необходимость переориентировать процесс обучения, когда оно идет нежелательным путем. Приведу пример: если ребенок почти девяти лет каждый раз пачкается во время еды, его нужно поддержать и помочь ему понять, что он делает неправильно. Не нужно постоянно кричать на него или говорить, что он неумеха: «Ешь как свинья». Подобный тон общения не просто не идет на пользу, но может в конце концов привести к тому, что ребенок будет идентифицировать себя со своей «плохой» чертой, подпитывая вашу убежденность, что он не может научиться есть как следует. Важные умения приобретаются путем проб и ошибок, и никак иначе.

Ничему нельзя научиться, не совершив некоторого количества ошибок или не меняя свои действия в зависимости от желаемого результата. Если мальчику нужно научиться кататься на лыжах, не терять вещи, помнить о химчистке – разве может он не ошибаться?

Родители не должны забывать об этом, когда от безысходности срываются из-за очередного промаха ребенка. Лучше попытаться вместе понять, что пошло не так, и выработать эффективные способы решения проблемы, вместо того чтобы констатировать очередной провал.

Следующий рассказ покажет, чем опасны родительские нападки на ребенка.

В этом случае неспособность подумать о проблеме, а также, возможно, завышенные ожидания родителей (по всей видимости, связанные с их прошлым) не дают им, как было бы правильно, проанализировать ситуацию, не драматизируя ее. Тональность родительских высказываний мешает мальчику осознать ситуацию и понять реакцию родителей, а также может привести к заниженной самооценке. Пока с Джорджо все в порядке, но было бы лучше, если бы родители считали, что стакан наполовину полон, а не настаивали, что он наполовину пуст.

Если фраза «Всегда с тобой одно и то же» отлично иллюстрирует то, как сложно родителям фокусироваться на сути конфликта с детьми, то слова «Ты меня не слушаешь!» выражают недовольство, которое родители испытывают, когда им кажется, что ребенку ни до чего дела нет.

Многие родители спрашивают меня, как справиться с этой проблемой. Все они переживают одно и то же и не могут избавиться от ощущения, что дети просто не слушают то, что им говорят.

Очень интересно, как эта мать подчеркивает, что ее «никогда не слушают», и тут же опровергает свои слова, уточняя, что «мы довольно много разговариваем». Здесь можно увидеть, как упадок духа чередуется с более реалистичным настроем. Проблема Линды в том, что ей сложно объективно оценить свои отношения с дочерьми. Она смешивает моменты приятия с моментами обобщающей и осуждающей, если не совершенно типичной, оценки своих отношений с детьми. Нельзя позволять настроению влиять на вашу оценку происходящего, иначе оно превратится в опасную ловушку для ваших детей.

В этом письме тема «он меня не слушает» приобретает обобщающий характер. Кажется, что речь идет о полном отсутствии контакта, о глубоком непонимании. Интересно, насколько Альберто готов воспринимать то, что на самом деле происходит в его отношениях с сыном и насколько его восприятие («Он меня не слушает. Вообще») мешает ему увидеть возможности решения проблемы и не дает установить желанный контакт с сыном.

Очень маловероятно, что ребенок шести лет специально не слушает маму: для всех детей этого возраста слушать родителей крайне важно. Скорее всего, в семье сложилась такая игра: рассеянность маленького Луки – это способ привлечь мамино внимание и таким образом еще раз обозначить – не слишком удобным, но, несомненно, действенным образом, – насколько важна для него фигура матери. Возможно и то, что своим поведением Лука пытается отвлечь внимание матери от старшей сестры, которой в ее 15 лет наверняка достается намного больше общения с ней.

Родитель, встающий на позицию «Он меня не слушает», строит свое общение с ребенком на ошибочных ожиданиях, внушенных ему малонаучной педагогической культурой, пропагандируемой телепередачами, ведущими, журналистами и некоторыми религиозными деятелями. На нас сыплются настойчивые советы о том, как важен хороший и продолжительный разговор с детьми, но зачастую, как мы увидим в последней главе, нежелание детей вести такой разговор связано как раз с излишней настойчивостью.

Умение концентрироваться на проблеме вместо того, чтобы набрасываться на людей – в этом случае наших детей (рискуя, что они переймут этот тон и будут общаться так же с нами, своими родителями), поможет вам научиться правильно разрешать конфликты в семье.

Родители часто спрашивают меня, как прекратить навешивать на детей ярлыки, как лучше обращаться с ними, как меньше осуждать их и видеть в более реалистичном свете.

На консультациях часто становится понятно, что то, как отец или мать видит своего ребенка, не обязательно соответствует объективной реальности. «Ни секунды не может посидеть!» – но, возможно, речь идет лишь о нормальной физиологической активности, связанной с потребностью маленького ребенка в движении. «Он не умеет играть со сверстниками», – когда на самом деле на площадке ребенка отвлекает присутствие мамы или бабушки и он специально ведет себя неадекватно, чтобы привлечь их внимание. «Она со всеми ссорится!» – а девочка четырех лет просто интересуется всем, что делают ее друзья, и хватает их игрушки, потому что хочет быть с ними вместе. «Она лентяйка, ничего не хочет делать!» – а девочка-подросток просто влюбилась в одноклассника, чувствует себя странно и погружена в свои мысли.

Когда поведение вашего ребенка кажется вам неправильным, попробуйте прибегнуть к технике позитивного прецедента, чтобы избежать обобщающих и стереотипных суждений, которые могут зафиксировать недостаток как определенную черту характера.

Исходная точка этой техники в том, что если хотя бы один раз все прошло хорошо и ребенок успешно справился с тем, что теперь является проблемой, то этот прецедент позволяет родителям отвергнуть ярлык и взглянуть на конфликт с более широких и менее строгих позиций.

Суть в том, чтобы вспомнить момент, когда все шло правильно. Родители должны задуматься: «А вел ли он себя когда-то по-другому? Может быть, однажды эта ситуация завершилась более удачно?»

Если эти вопросы становятся для двоих родителей поводом обсудить ситуацию, то результаты и воспитательный эффект значительно повышаются.

Понаблюдайте чужими глазами, с другой точки зрения, за поведением своего ребенка, поговорите с учителями и окружающими его взрослыми. Это часто помогает выйти из рамок субъективного мышления. В некоторых особо сложных ситуациях бывает полезно прибегнуть к педагогической или какой-либо иной консультации. В любом случае следует стараться, чтобы в психике ребенка не зафиксировались чрезмерно суровые суждения, ничем не полезные для воспитания.

Этот отрывок из книги «Сердце» напомнил мне о моей матери. Когда что-то шло не так, как ей бы хотелось, она своим особым способом внушала мне чувство вины: не нападала на меня открыто, а вела себя более искусно. К примеру, однажды в ходе игры я испачкал «приличную» одежду (в те времена это словосочетание еще имело смысл). Обнаружив это, мама не отругала меня, а, все больше распаляясь, принялась жаловаться на то, как я ее мучаю и сколько хлопот доставляю. В конце концов она перешла к риторическим вопросам: «И что же мне теперь делать?! Я работаю целыми днями! Как ты можешь так обращаться с матерью? Мне теперь всю ночь стирать! Как ты не понимаешь, что я устаю?!» Проблема была не в том, что произошло, и не в том, что я нарушил правило, а в том, что я мучил ее и доставлял неприятности. Нередко она говорила: «Ты меня в могилу сведешь!» Она не пыталась найти объяснение ситуации: все, что ее интересовало, – это моя вина, ведь своим поведением я буквально сделал ей что-то плохое.

Случай с испачканной одеждой я помню довольно смутно. Возможно, он как раз является примером не принятого в современном мире стиля общения с детьми. В любом случае это воспоминание, как и отрывок из «Сердца», иллюстрирует давнюю педагогическую практику, которая предполагает, что ребенок должен чувствовать себя виноватым и стыдиться содеянного.

Мне интересно, бывает ли такое до сих пор.

Я вполне уверен, что тема вины – возможно, без столь сильного нажима, свойственного моей матери, – продолжает возникать и по сей день в отношениях детей и родителей. Поиск виновного – того, кто сломал игрушку, устроил беспорядок, снова повел себя неправильно, – крайне стойкая привычка, создающая сложную ситуацию в отношениях, выйти из которой весьма непросто.

Родители тоже испытывают схожие чувства: глубокое разочарование и гнев оттого, что ничего не меняется. Но истина заключается в том, что, пока мы сосредоточены на поиске виноватого, ничего не изменится!

Андреа стал непроницаем. Постоянно внушаемое чувство вины, окрики и регулярные наказания сделали его недостижимым для родителей. В рассказе Лорены мы видим очень четкие позиции: одна сторона настаивает, что ребенок ведет себя неправильно, и пытается найти способ покончить с этим, а вторая сторона сидит в глухой обороне.

Родителям может быть важен порядок, аккуратность и пунктуальность, но для детей важно, чтобы у них было пространство, где они могут делать то, что им нравится. Когда разногласие идет по пути поиска того, кто виноват, кто сделал неправильно, не хочет меняться и так далее, это создает самый настоящий блок. Вместо того чтобы помочь найти потенциальную выгоду, в которой совместились бы потребности ребенка и воспитательные задачи, он только увеличивает пропасть между членами семьи.

Последняя фраза Луиджи показывает, насколько зашли в тупик отношения отца и сына. Они оба знают сценарий наизусть, следуют ему и в каком-то смысле строят на нем свой образ жизни, превращающийся в привычку. Проблема в том, что по этому пути далеко не уйдешь и ситуация может только ухудшаться.

Родителю может казаться, что необходимо поддержать свой авторитет и уважение к определенному внутреннему порядку.

Крики, подзатыльники, сильные эмоции – вот частые составляющие конфликтов между детьми и родителями, особенно когда стороны упорствуют в своем поведении и изматывают друг друга.

Как выйти из подобной ситуации?

Социолог Марианелла Склави считает, что необходимо избавиться от рамок, заставляющих нас сосредотачиваться на собственной позиции, не обращая внимания на чужую точку зрения.

Вот свидетельство, проливающее свет на гнев и беспокойство, порождаемые такими ситуациями. Оно показывает, насколько мало эти ситуации полезны для воспитания.

В подобных случаях отношения заходят в тупик: кажется, что достичь взаимопонимания невозможно, ситуация каждый раз разворачивается одинаково, и напряжение неизбежно выливается в гнев, различные формы стресса и даже паники.

Одиннадцатилетний Стефано рассказывает о том, что определенная тональность общения между родителями и детьми превращается в привычку и становится совершенно неэффективной.

– Мам, можно мне пойти поиграть?

– Нет!

– Ну пожалуйста!

– Нет!

– Почему?

– Потому что! Марш в свою комнату!

Отношения, в которых обязательно должен быть виноватый, не дают увидеть возможности, заложенные в ситуациях разногласия.

В конфликте всегда задействованы интересы: обе стороны в ходе разногласия выражают какое-то желание, ожидание, что-то важное для одного и противоречащее интересам другого.

В этом случае важно увидеть и подробно выразить интересы каждой стороны, чтобы творчески преобразовать ситуацию и найти новые решения. Именно привычные схемы мешают нам обратить внимание на чужие интересы.

Скажу прямо: семья, для которой спокойствие главнее всего, стремящаяся к полной взаимной доброжелательности, а то и к абсолютной гармонии, семья, в которой на того, кто затевает ссору, указывают пальцем, как на домашнего террориста, не только не может функционировать, но и приносит настоящий вред ее членам.

Несмотря на ошибочные, но твердокаменные убеждения, совершенно ясно, что

Эта тема требует детального изучения, но цель здесь заключается в том, чтобы воспринимать разногласия как сигнал, что перемены возможны и необходимы, как форму общения, помогающую в совместной жизни.

У детей хорошо получается превращать неприятные ситуации в повод перестроить отношения.

Эти истории показывают, насколько дети младшего и раннего предподросткового возраста готовы пересмотреть свою позицию в конфликте, чтобы восстановить мир с родителями. Младшим детям проще осуществить это желание: от родителей они ждут одобрения, и существенная часть их действий продиктована стремлением заслужить улыбку и одобрение мамы и папы. С подростками все немного сложнее, но в целом и они извлекают немалую пользу из поддержания хороших отношений с родителями.

То, что две личности вступают в конфликт, означает, что в их отношениях что-то разладилось и что их потребности, желания и интересы не совпадают, как раньше. В этом случае следование советам, которые я описал раньше, может помочь найти новое соглашение, которое не уничтожит сложности и разногласия, но поможет прийти к общему решению и восстановить доверительные отношения.

Вот рассказ одного отца, у которого очень теплые отношения с дочерью-подростком и который боится вступать с ней в конфликт, чтобы не испортить этих отношений.

Джанкарло представляет собой классический пример отца, который из-за систематического отсутствия матери дома рискует слишком по-матерински относиться к своей дочери. Его затруднение происходит от недостаточного понимания того, насколько ценна именно фигура отца для так называемой конфликтной устойчивости, которая, как мы видели в предыдущих главах, включает в себя командную игру и позволяет видеть новые пути развития. Джанкарло рискует так и не справиться со страхом нарушить гармонию с дочерью и потерять ценную возможность принести пользу и ей, и всей семье.

Но установить правильную дистанцию и достичь перемен возможно.

Конфликты с детьми – это драгоценная возможность побольше узнать о них и о том, чего они хотят, чем интересуются, о чем говорят, как реагируют на трудности, и, возможно, еще многое, чего мы не ожидаем, но что важно знать, чтобы поддерживать честные отношения, основанные на доверии.

Очень важное общее правило основывается на представлении о том, что конфликт возникает, когда одна или обе стороны испытывают потребность изменить что-то в отношениях и найти для себя новые выгоды.

Личная потребность – это желание, основанное на воле одного человека, а общая выгода – это та же потребность в реальной плоскости, конкретизированная обеими конфликтующими сторонами и превращенная в рабочее пространство, где могут происходить перемены, полезные для всех.

Отец или мать может «привести ребенка к общему знаменателю», но это будет пиррова победа. Существует и третья возможность помимо стремления победить любой ценой и излишней эмоциональной вовлеченности, когда родитель рискует выпустить ситуацию из-под контроля. Эта возможность творческая и важная: разрешать конфликтные ситуации, чтобы находить благотворные средства для воспитания.

Не следует путать воспитательные стратегии с подавлением: устанавливать для маленького ребенка правила означает не подавлять его, а создавать некую последовательность процедур, дающих ему чувство безопасности. Так же и с подростками: вступать в конфликт и вместе договариваться о правилах означает не брать верх, а обеспечивать подростку определенное и безопасное пространство свободы.

Причины могут быть в недостаточной четкости и последовательности правила. Или в том, как ребенку сообщили о правиле, – возможно, он чего-то не понял. Поменяв таким образом свой взгляд на вещи, вы сможете использовать конфликтную ситуацию как повод заново проанализировать и перестроить свою систему воспитания.

Пример этой матери хорошо иллюстрирует путаницу, возникающую из-за разницы в видении ситуации.

Марция описывает довольно типичную ситуацию: правила недостаточно четкие, и поэтому Арианне, которой с рождения присуща живость характера, сложно подстраиваться под переменчивое поведение матери. Как и всем детям, ей необходимо, чтобы позиция родителей была неизменной.

Не следует путать тревожность с нечетким выражением мыслей. Родитель может быть более или менее тревожным, бывают чрезмерно нервозные родители. Тревожность – это черта личности, которую довольно сложно контролировать. Но это не означает, что тревожный родитель не может четко формулировать свои сообщения детям.

Как может ребенок не испытывать постоянного беспокойства, если его жизнь с родителями напоминает катание на американских горках?

Что такое общая выгода? Чтобы объяснить это, я всегда пользуюсь одной притчей.

Создать общую выгоду – это воспитательная цель, и, чтобы ее достигнуть, нужно сделать правильные ходы. Здесь, как и везде, нет волшебной палочки или определенного средства, которое поможет решить все проблемы. Не стоит слишком доверять тем, кто раздает четкие советы, которые помогут всем: обычно это не так.

Воспитание – это комплексная работа, обязывающая нас выстраивать педагогическую линию, соответствующую новым и все более требовательным поколениям: им недостаточно застарелых устоявшихся стратегий, они требуют, чтобы им достойным образом помогали развиться. И это правильно, ведь мы обладаем таким количеством информации и научных знаний о детях разного возраста, что наши дочери и сыновья заслуживают самого лучшего воспитания, какое мы можем им дать.

Это наиболее действенный подход. Надо исходить из представления о том, что в поведении, создающем проблему, нет ничего неправильного и что оно означает, что ребенок шлет нам фрагментарное и отрывочное сообщение, которое мы должны понять.

Несколько примеров могут проиллюстрировать способность родителей принять доводы обеих сторон.

В этой ситуации мы видим, что обе стороны признают потребности друг друга. Это очень важно, потому что такое признание не гасит конфликт, а выключает эмоции, которые могут сделать дальнейшее общение невозможным.

Простой случай, рассказанный Франческой, еще раз подтверждает, насколько ценна и важна эта родительская способность.

Похоже, что для Франчески очень важна тема заботы: отсюда и попугайчик, который, в отсутствие другого попугая, привязывается к тому, кто о нем заботится. Поначалу отец не замечает этого интереса дочери, но потом меняет свою позицию и разрешает завести питомца. Мы не знаем, как все было на самом деле и что именно двигало этим отцом, но рассказ хорошо отражает переживания девочки, сконцентрированные вокруг ощущения, что ее интерес был принят во внимание.

Примерно то же описывает отец, вспоминающий случай с его дочерью, когда ей было около пяти лет.

Решение Марко существенно снизило накал страстей. Оно не решило проблему окончательно, но сделало ее менее острой.

Существует очень интересный и действенный метод, помогающий найти общий интерес: это наводящие, майевтические вопросы.

Майевтическая традиция уходит в глубь веков. Сократ, считающийся ее зачинателем, жил 2500 лет назад. В определенном смысле именно Сократ заложил основы нашей науки, для которой важны сомнения, поиск и исследования.

В отношениях детей и родителей наводящие вопросы становятся особым способом выслушать ребенка и уделить ему внимание. Это не то внимание, которой часто путают с нарциссическим и потребительским «проси что хочешь – все куплю». Речь здесь идет о творческом внимании. Это значит: я слушаю твои доводы и вместе с тобой стараюсь принять решение, соответствующее твоим глубинным детским потребностям, потребностям ребенка, и в то же время идущее в лад с моей родительской ответственностью и правилами совместной жизни.

Термин «майевтика» произошел от греческого μαιευτικητέχνή, что означает «повивальное искусство, родовспоможение». Если майевтика – это искусство родовспоможения, то

У наводящего вопроса две функции: проявить неподдельный интерес к человеку и помочь нам открыть что-то новое, что до этого оставалось неизвестным.

Наводящие вопросы особенно помогают в общении с детьми предподросткового возраста и подростками. Поведение детей младшего возраста более обусловлено привычками, и поэтому их интересы и потребности в некотором смысле более предсказуемы.

Приведем пример: подросток, ищущий пространство свободы, хочет вечером пойти гулять. Его отец не запрещает и не разрешает ему этого, а задает простой вопрос:

– Понятно, ты хочешь уйти. Когда вернешься?

Или еще лучше:

– Во сколько ты вернешься?

Очень вероятно, что подросток ответит что-то вроде:

– Не волнуйся, не поздно.

Отец не сдается:

– Что значит не поздно? Во сколько ты собираешься вернуться?

– Вернусь в двенадцать, когда мои друзья пойдут домой.

В двенадцать – это поздно. Отец не согласен и начинает переговоры. Достичь соглашения не слишком сложно, если избегать препирательств и язвительных комментариев. Ответ вроде: «В полночь, как же! Нечего было тебя и спрашивать, и так понятно, что ты ничего разумного не придумаешь. Больше я у тебя ничего спрашивать не буду!» – не может считаться переговорами.

Если отцу удается избежать подобных высказываний – резких и, несомненно, неприятных для сына, – могут начаться настоящие переговоры.

– Полночь – это уже поздно. Есть более реалистичные идеи?

– Ну ладно, тогда в полдвенадцатого?

– Сойдемся на одиннадцати. – И на этом отец заканчивает разговор.

Еще один пример использования наводящих вопросов в конфликтной ситуации может касаться учебы. Эта тема вызывает много ссор между детьми и родителями.

Современные дети с трудом могут делать уроки, не пользуясь гаджетами: большая редкость, чтобы они делали домашнее задание и при этом не переписывались с кем-нибудь или не смотрели что-нибудь. Родители и учителя понимают, что это отвлекает детей от настоящей учебы.

Отец может задать двенадцатилетней дочери, постоянно держащей телефон рядом с учебниками, несколько вопросов:

– Как ты планируешь сегодня заниматься?

Этот вопрос очень важен, его цель – определить время и пространство для учебы. Легко предположить, что типичный ответ девочки предподросткового возраста будет уклончив:

– Сегодня мало задали, потом решу.

Отец не сдается:

– Хорошо, я понял. Но все же – как?

Очевидно, что на этом месте девочка может проявить недовольство:

– Пап, не приставай.

Это деликатный момент: отцу нужно настоять на ответе, никак не отвечая на слова дочери, которые являются провокацией и могут заставить дальнейший разговор пойти по обычному пути. Если вопрос будет повторен четко, то девочке придется ответить что-то вроде:

– Позанимаюсь после тренировки.

Но проблема, волнующая отца и являющаяся причиной разногласий, в другом:

– Ясно. А что сделаешь с телефоном, пока будешь заниматься? Куда его уберешь?

Еще один уклончивый ответ:

– Да ладно тебе, пап, он меня не отвлекает.

Отец высказывает свои соображения:

– Сара, послушай. Мы понимаем, что заниматься с телефоном, на который постоянно приходят сообщения, сложно. Невозможно сосредоточиться. Я думаю, будет лучше, если ты дашь его мне или маме, а когда закончишь, мы его тебе возвратим. Или в какой-то момент ты можешь прерваться и посмотреть, не написал ли тебе кто. Что скажешь?

Девочка может согласиться:

– Ладно, оставлю его здесь, а потом сделаю перерыв и проверю сообщения.

Но разговор на этом не закончен:

– А насколько долгим будет перерыв?

– Ну, папа, не сейчас…

– Нет, давай договоримся сразу.

– Хорошо. Перерыв десять минут, ладно?

Вот очень подробный пример возможного разговора между отцом и дочерью. Здесь интересны не детали, а то, как можно использовать технику наводящего вопроса. Необходимы две составляющие: настойчивость, которая, как мы уже видели, в предподростковом и подростковом возрасте должна проявляться в фигуре отца, и поиск общей выгоды. В описанной ситуации отец не забывает о необходимости регулировать организацию воспитания. Но здесь и речи не идет о суровом навязывании правила: «Делай так, потому что это надо делать так и я так решил!» Мы скорее видим, что отец настаивает на организации: «Как нам достичь этой цели?»

Я завершу главу рассказом девочки, из которого видно, что общую выгоду всегда можно найти, а конфликт, в том числе в особо трудных ситуациях, важен для осознания проблемы и перестройки отношений.

Ссора – естественный опыт, который учит быть вместе и соблюдать границы друг друга. Вот что написала мне одна мать после моей лекции о детских ссорах и методе «Ссориться правильно»:

Дети это знают. Более того, этот факт подтвержден несколькими научными исследованиями, посвященными детям от трех до десяти лет.

Это помогает понять, почему так часты конфликты между братьями или ровесниками: ссоры – не только важный источник личного и социального опыта, но и совершенно естественный процесс. И тем не менее родители не понимают этой стороны детских ссор, что часто приводит к сложностям.

Когда братья ссорятся, родители нередко вмешиваются довольно грубым образом.

Сами родители тоже придерживаются такой версии происходящего.

Джанна и ее муж не могут найти выхода из ситуации и не понимают, что происходит. Она вмешивается в детские ссоры, желая их разрешить, но, несмотря на добрые намерения, ничего не получается. Она могла бы помочь детям справляться со ссорами самостоятельно, иначе Клаудио и Кристина могут начать ссориться еще больше, пытаясь вмешать родителей в свои дела.

Здесь мы видим довольно любопытный пример того, как дети справляются с ссорой. Основываясь на своем опыте, я могу сказать, что они справились бы и без вмешательства матери, но она находится в ловушке повторяющегося поведения, включающего в себя крики, подзатыльники и повышенную эмоциональность. Родителями, которые позволяют себе подобные вмешательства, движет представление о том, что воспитание детей предполагает вовлеченность во все детские дела. Но это совершенно ни к чему не ведет.

«Дети ссорятся, я начинаю сердиться, вмешиваюсь, узнаю, кто первым нарушил семейную гармонию, наказываю виновного, и снова устанавливается спокойствие». Это заблуждение рождается и из убежденности, что братья, сестры и друзья не должны ссориться. Современное поколение родителей не может отвергнуть усвоенное в детстве представление о том, что конфликт – это проблема, а зачинщик конфликта – тот, кто в ней виноват. Оно ведет к ограниченному восприятию ссоры как некой несправедливости, которой следует избегать. Это происходит потому, что с малых лет за любой их ссорой следовали наказания, окрики, обвинения или родительские попытки помирить детей. «Прекратите! Кто первый начал? Ну, будьте умницами, помиритесь! Мирись-мирись-мирись…» Взрослые всегда вмешивались, беря на себя роль судьи: они считали, что задача взрослого – восстанавливать порядок и гармонию между двумя ссорящимися, хвалить или наказывать.

Так вели себя с нами наши родители, так ведем себя мы с нашими детьми. Но это не помогает. Более того, это неразумно: я не скажу, что быть братьями или сестрами – залог постоянных конфликтов, но это залог довольно частых конфликтов. Здесь есть близость, интерес, любовь и близкие отношения – и поэтому ссоры неизбежны. Друзья тоже ссорятся. Более того, ссоры – это необходимое для дружбы условие.

Как же помочь детям в конфликтной ситуации так, чтобы ссора между детьми не влекла за собой ссору между детьми и родителями?

Последние несколько лет я много работал над тем, чтобы создать, опробовать и научно обосновать метод, который я назвал «Ссориться правильно», предназначенный для разрешения ссор между детьми, в том числе братьями и сестрами. Этот метод позволяет активизировать и использовать способность детей к разрешению конфликтов. Взрослому в нем отводится роль режиссера-педагога. Это не главная роль в конфликте, но она нужна, чтобы помочь детям справиться самостоятельно.

Метод подходит для детей от трех до десяти лет. Дети постарше вряд ли согласятся действовать по предлагаемой схеме. Кроме того, в третьей главе мы уже говорили о том, что, если социальные навыки не были развиты в раннем детстве, ребенку будет намного сложнее развить их позже. Это не означает, что мой метод не должен рассматриваться родителями детей предподросткового возраста и подростков. Они могут воспользоваться основными его принципами, чтобы урегулировать свою тональность вмешательства в ссоры между детьми, особенно речевого.

Мой метод предполагает разделение воспитательной стратегии на четыре шага: два шага назад и два шага вперед. Родители должны встать на позиции нейтралитета, что, как учат нас теоретики мирных переговоров, необходимо для того, чтобы помочь двум конфликтующим сторонам – в нашем случае детям.

В противном случае вы оказываетесь вовлечены в ссору и вынуждены вставать на чью-то сторону, искать виноватого, выступать в роли судьи и навязывать решение, которое в лучшем случае удовлетворит лишь одного из ссорящихся.

В то же время правильная дистанция не означает, что вы отстраняетесь от ситуации: неправильно было бы оставлять детей на волю судьбы. Ссоры могут быть хорошим поводом чему-то научиться, если взрослый вместе с детьми слушает и помогает им узнать обе версии произошедшего и доводы обеих сторон, при этом доверяя детям поиски устраивающего их соглашения.

И еще одно наблюдение, о котором нельзя забывать:

Мы не можем себе представить ход мысли ребенка и его ресурсы. Дети мирятся очень просто и следуют логике, которая зачастую непонятна для взрослых. Поэтому родителям нет смысла пробовать свои силы в детских ссорах.

Вот четыре шага, которые предполагает мой метод: два шага назад, чтобы занять правильную родительскую позицию, и два шага вперед, чтобы простимулировать процесс обучения и прекратить крики.

Когда взрослые вмешиваются в детскую ссору, происходит короткое замыкание: дети уже не могут подчиняться естественным механизмам саморегуляции и начинают настраиваться на волну родителя, пытаясь понять, чего он от них ждет. Они уже не дети, ссорящиеся между собой, – в своей ссоре они теперь учитывают взрослого. Взрослый судья определяет виновного, и повод к ссоре превращается, особенно если дело происходит в семье, в способ показать себя и систематически привлекать к себе внимание.

Родители часто боятся, что дети не смогут справиться с ссорой, что она может усугубиться, повлечь за собой насилие и опасность, что дети могут пораниться сами или поранить других. Этот страх побуждает родителей вмешаться и потребовать от детей помириться: взяться за руки, обняться… Это – навязанное примирение. Каким бы беспристрастным и справедливым родитель себе ни казался, бессмысленность его поведения предопределена тем, что навязанное решение не является результатом эффективного взаимодействия между детьми.

Способность хранить обиду появляется позже.

В этом шаге заложена основа метода. Он удивляет родителей, потому что прямо противоположен тому, чего обычно требуют от детей: прекратить, не орать, успокоиться и помириться. Смысл этого шага парадоксален: нужно заставить ссорящихся подробно высказать свою версию происходящего, вместо того чтобы отрицать или подавлять ее. В нем заложена вся эффективность метода.

Разговор друг с другом позволяет детям прекратить вести себя привычным образом, общаясь в невротическом тоне, вероятно установившемся между ними. В противоположность общепринятому мнению,

Главная цель здесь заключается в том, чтобы дети выразили свои эмоции, вызванные конфликтной ситуацией, и выслушали версии друг друга о том, что произошло.

Важное замечание: то, насколько этот шаг будет действенным, не зависит от правильности детских версий. Он имеет исключительно организационную ценность. Важно, чтобы дети сделали усилие поговорить и выслушать друг друга, уважая позицию брата или сестры, друга или одноклассника, а не чтобы то, что они говорят, было полной правдой! Родитель отвечает за этот важнейший шаг к тому, чтобы в ходе разногласия оставаться вместе: его задача – сохранять нейтралитет и оставить решение проблемы детям, задавать вопросы и переформулировать их слова, помогая им выразить свои мысли и признать правомерность чужого мнения и видения ситуации.

Разница в возрасте Адиных детей означает, что к их потребностям нужно подходить по-разному: у детей младшего и предподросткового возраста они очень отличаются. Родители должны уметь сформулировать ответ, учитывающий эту разницу. Младшему сыну нужно будет больше играть со сверстниками, а не с сестрой, потому что она выросла. В то же время мой метод позволяет детям поговорить друг с другом, и здесь родительское вмешательство может помочь им выработать возможный выход из ситуации. Этим детям нужна помощь взрослых, потому что их потребности очень отличаются, и нежелательно, чтобы девочку, переживающую столь деликатный момент взросления, тиранил младший брат.

Цель не в том, чтобы найти решение или убедить одного из детей уступить другому. Инициировав общение между детьми, родители направляют детей в соответствии с требованиями их возраста.

Одна из главных сложностей, с которыми сталкиваются дети, заключается в том, что они чаще говорят с родителями, чем с братьями и сестрами.

Этот пример показывает, насколько важно, чтобы дети общались между собой: им нужно сделать усилие и обратиться к брату, сестре или другу, они должны высказать свои доводы и версии происходящего. Неважно, если их доводы слишком эмоциональны, неразумны или не имеют ничего общего с реальностью. Мнение детей относительно конфликта нужно принять. Иногда родителю не удается сдержать себя, и он вмешивается: «Ты говоришь, что дал брату игрушку, но это неправда, я все видел», «Не рассказывай, что тебе пришлось убирать комнату в одиночку! Я тоже там была и видела, как твоя сестра занимается уборкой!». Вмешиваясь, взрослый возвращается к коррекционному методу, становится частью конфликта и сводит к нулю воспитательную ценность своего присутствия.

Ирене вопит: Мое!

Катерина: Не только твое, а мое тоже.

Ирене: Не-е-ет! Мое!!!

Катерина: Ладно, тогда я сейчас отберу у тебя вещь и сломаю.

Ирене: Ты плохая!

Катерина хнычет и отправляется к маме на кухню: Мама, Ирене говорит, что я плохая…

Мама, решившая пользоваться методом «Ссориться правильно», отвечает: О… У вас проблема? Постарайтесь ее решить, – и возвращается к готовке.

Катерина снова идет к Ирене: Я не плохая.

Но Ирене стоит на своем: Ты ужасная.

Катерина: Еще раз так меня назовешь, и я сломаю твою игрушку!

Ирене: Ладно, ладно, ты не плохая. Давай играть?

Катерина: Давай! В догонялки!

В этом случае было достаточно предоставить девочкам самим решить проблему. Но на первых порах, обучая детей моему методу, бывает полезно помочь им по-разному рассказывать друг другу о своих версиях происходящего: не только словами, но и рисунками. Еще лучше использовать листочки, на которых отец или мать, взяв на себя роль нейтрального помощника, наблюдающего за ходом дел, может помочь ребенку записать его версию.

Когда оба ссорящихся высказали свое мнение о происходящем, они готовы договариваться друг с другом. Их договоренность может принять форму отказа от чего-то (например, один из братьев отказывается от игрушки, которую хотел взять); принятия мнения другого; компромисса. Неправильно думать, что тот, кто в конфликтной ситуации уступает, более слабый.

В большинстве случаев мой метод помогает детям прийти к соглашению между собой. Полезно также отвести для переговоров определенное место в комнате и завести тетрадь, шкатулку или папку, в которой можно хранить записи о соглашениях.

Постепенно дети научатся справляться с конфликтами самостоятельно и перестанут обращаться за помощью к взрослым.

Этот метод помогает детям осознать, как важно быть вместе, и, что еще важнее, научиться этому.

Это слишком просто. Нужно научиться жить вместе и общаться в сложных ситуациях, когда нужно проявить способность найти решение.

Очевидным образом, очень важно, чтобы этот метод использовали оба родителя. Если они будут вести себя по-разному, метод не будет работать. Если родители разведены и не живут вместе, моим методом может пользоваться тот родитель, с которым сейчас дети: так нет опасности, что родительские решения будут противоречить друг другу.

Развод родителей – еще одна причина запутанности семейных ссор.

Вопрос о количестве и качестве ссор между разведенными родителями и их детьми совершенно правомерен. Увеличивает ли повышенная конфликтность, связанная с разводом, количество конфликтов между детьми и родителями, делает ли она их более ожесточенными? Ответа на этот вопрос нет. Я могу только сказать, что в подобных ситуациях очень редко можно наблюдать низкий уровень конфликтности. Думаю, этому есть вполне определенные причины: при разводе пропадает или по крайней мере ослабевает способность родителей играть в одной команде, а она необходима для того, чтобы правильно разрешать конфликты с детьми. Родителям – матери и отцу – приходится в одиночку справляться со сложностями в отношениях с детьми, что повышает уровень эмоциональности и «надумывания» проблем.

Этой матери, которая все же как-то справляется с воспитанием, сложно улаживать сотни конфликтных ситуаций с детьми. То, что она одна, несомненно, не помогает ей поддерживать дистанцию и видеть суть проблемы (конфликты братьев и их ревность друг к другу), а не ее преувеличенные детали (тиран, гладиатор на арене). Когда родители не имеют возможности действовать вместе, они подвергаются опасности придавать слишком большое значение элементам конфликта, основанным на личном видении и интерпретации, вместо того чтобы уделять внимание его конкретному смыслу. Это часто влечет за собой чувство разочарования и бессилия, усложняющее конфликт с бывшим мужем или женой и не помогающее лучше справляться с конфликтами с детьми.

Вот еще один пример подобной сложной ситуации:

Тема еды вызывает у каждой матери немало эмоций. Паола решает вопросы питания детей в одиночку, что не облегчает ситуации. Более того, похоже, что она постоянно боится сделать что-то не так.

Самые сложные ситуации – это, несомненно, те, в которых дети оказываются втянуты в конфликт между родителями. Сложностей здесь очень много: дети обычно подразделяются на тех, кто дает себя втянуть или вынужден дать себя втянуть во взрослые споры, и на тех, кто предельно последовательно держится от них подальше, не рассказывая маме или папе о том, что происходит у другого родителя, дальновидно стараясь не разжечь взаимной ненависти.

Но есть и такие дети, которым, для того чтобы удерживать родительский конфликт под контролем, приходится провести некую внутреннюю операцию над своими эмоциями – тяжелую и утомительную, включающую в себя вытеснение гнева и агрессии по отношению к ситуации, в которой они вынуждены находиться, но не могут принять.

Дочь-подросток больше не принимает условия разведенных родителей, сопротивляется правилам, установленным при разводе, но для нее это очень сложно и утомительно. Что же в позиции Ребекки принадлежит ей, а что она впитала из родительского конфликта?

Рассказ Ребекки не позволяет ответить на этот вопрос, но он оставляет за собой горькие чувства.

Разведенным родителям непросто выстроить правильную дистанцию, и в определенных случаях отношения между ними остаются очень напряженными.

Основополагающий подход к ссорам с детьми – концентрироваться на конкретном содержании ситуации, не делая никаких отсылок к разводу. Дети должны четко понимать, что какие-то моменты в отношениях с родителями касаются их напрямую, в то время как

Как-то раз ко мне обратился один отец. Чтобы объяснить мне, что происходит с его десятилетним сыном, когда пора делать домашние задания, он показал мне видеоролик на своем телефоне. Сцена была следующая: отец сидит за столом, на котором виднеются тетради и несколько учебников. Слышны голоса:

На этом ролик прервался. Я так и не понял, чем там все закончилось. Потом я работал с родителями мальчика над тем, как избежать того, чтобы выполнение домашних заданий превращалось в изматывающее сражение и ни к чему не ведущий источник постоянных конфликтов.

Из этого диалога сразу видно, что отец говорит слишком много. Его словоохотливость основывается на трех компонентах: 1) использовании приказов и команд (предлагаю читателям задание: попытайтесь подсчитать, сколько команд он отдал в течение разговора); 2) назойливости; 3) использовании унижающих ребенка фраз («Сам знаешь, что учишься ты плохо», «Хватит дурака валять!»).

Излишняя словоохотливость часто проливает свет на родительскую хрупкость.

Ситуация парадоксальна: Юри со всем справился, он понял, в чем проблема, но его мать к этому времени чувствовала себя настолько виноватой, что ей пришлось извиниться перед сыном. Возможно, эмоциональная вовлеченность сыграла свою роль в споре, но такое поведение показывает хрупкость матери Юри и не помогает ему ясно понять проблему.

Чрезмерная словоохотливость используется не только для корректировки поведения ребенка, как в этих рассказах. Нередко она проявляется в доверительных беседах. Я не встречал родителей, которые отказываются от ласкового обращения «милый», когда их детям исполняется шесть-семь лет. Конечно, это проявление любви, но оно разрушает дистанцию. Оно обозначает такую связь с детьми, которая предполагает всепоглощающую нежность, как когда они были малышами, и еще более усиленный контроль: «Делай все, что захочешь, но главное, чтобы мама все о тебе знала». В подростковом возрасте этот удушающий тон общения часто переходит в то, что психолог Пауль Вацлавик в свое время называл «парадоксальным предписанием»{23}. Его пример – фраза:

А что, если ваша четырнадцатилетняя дочь говорит, что курит траву? Или встречается с парнем намного старше себя? Или если ваш пятнадцатилетний сын устраивает с друзьями гонки на мопедах? Если родитель вмешается, в следующий раз ребенок ничего ему не расскажет, а если не вмешается – значит, он не справляется со своей родительской ответственностью.

В последнее время возникло заблуждение, будто воспитывать детей и говорить с ними – одно и то же. Это повлекло за собой, с одной стороны, лихорадочные попытки диалога и вербального общения с детьми, а с другой – постоянные и бессмысленные дискуссии: «Я должен объяснить ему, мотивировать его, ведь если я хорошо объясню, он все поймет».

Приведу несколько примеров, которые показывают ошибочность такого подхода.

На консультацию приходят родители девочки-второклассницы, которая ходит на продленку. Мама в отчаянии: в выходные у них уходит восемь часов на то, чтобы вместе сделать домашнее задание. Ситуация мучительная: выполнению упражнения, для которого достаточно 15 минут, предшествует три часа непрерывных споров о том, когда начинать, где сидеть, какой ручкой писать, что сказано в задании и так далее. Здесь нужно успокоиться и сконцентрироваться на главном: постепенно эти родители поняли, что на выполнение домашних заданий нужно отводить ограниченное время, избегая при этом бессмысленных увещеваний.

Иногда мне попадаются полиэтнические пары, без тени сомнения заявляющие: «Наша дочь нас не слушает!» Как можно сказать про девочку девяти лет, естественным образом выучившую три языка – два языка родителей и итальянский, – что она не слушает? Как утверждала Мария Монтессори, у детей впитывающий ум – они воспринимают все, что мы им говорим. Более того, возможно, нам стоило бы поосторожнее обращаться со словами и высказывать только то, что действительно полезно.

Так в чем же проблема? Еще один забавный эпизод поможет нам в этом разобраться.

Одна мать пришла на консультацию, потому что ее ребенок, которому было два года и десять месяцев, узнал довольно специфическое слово «блин» и непрестанно его повторяет. Она в отчаянии, пыталась уже всеми способами объяснить ему, что «дети так не говорят!», и спрашивает меня: «Как мне сделать так, чтобы он это прекратил?» Ее ребенок совершенно не понимал значения слова, которое выговаривал с такой радостью, но, несомненно, видел, какой эффект оно производит: стоило ему произнести его, как за ним следовала прекрасная мамина речь. Для него это было как опустить монетку в музыкальный автомат. Кроме того, так он мог ощутить свою власть над родителем. Совершенно незачем пытаться объяснить ребенку, которому нет еще и трех лет, что есть хорошие и плохие слова. Лучше организовать четкую, простую и действенную процедуру. Достаточно выразительного взгляда, следующего за произнесением слова, чтобы показать, что этим словом пользоваться запрещено, и ребенок сразу же инстинктивно – а не когнитивно – поймет, как надо себя вести в его возрасте.

Как же сделать так, чтобы дети воспринимали ваши сообщения?

Нужно на шаг отступить от излишних обсуждений и ограничить использование слов теми, которые нужны для воспитания. Это значит, что мы должны понять, что все, что мы говорим нашим детям, несет какое-то послание: крик рождает тревогу, нотация – чувство унижения и бессилия, колебания означают неуверенность. В этом смысле у любого родительского послания детям есть своя воспитательная функция, которую нужно оценить именно с этой точки зрения. Чтобы лучше структурировать воспитание, следует соотноситься с определенными базовыми принципами, важными на разных этапах психологического развития ребенка.

Приблизительно до десяти лет ребенок воспринимает слова родителя как инструкцию к действию: нечеткая формулировка правила, внезапный окрик, связанный с эмоциональным взрывом у матери или отца, очередная многословная нотация ведут только к непониманию. Ребенок вряд ли воспримет, что хочет донести до него родитель.

Приведу в пример слова, которые однажды случайно услышал. Мать обращается к семилетней дочери: «Не забудь собрать рюкзак на завтра и положи в него все, что нужно, даже то, что тебе не нравится, например, тетрадь по естествознанию, которую ты на днях забыла дома, а учительница тебя отругала… Ничего не забудь, ведь я не могу вечно все за тебя делать, а ты сама знаешь, как будет недовольна учительница Роза, если ты что-нибудь забудешь!»

Разве не достаточно было сказать: «Не забудь, что ты должна собрать рюкзак»? А до этого объяснить, что именно должно в нем лежать, первые пару раз помочь девочке сделать это, а потом только напоминать, что она должна это сделать?

Еще один момент, о котором нельзя забывать, общаясь с детьми – это то, что

Ребенок привыкает, что ему все постоянно повторяют, поэтому, когда ему в десятый раз говорят идти мыться и только тогда он идет мыться, это происходит не потому, что первые девять раз он не слушал, а потому, что он привык к такому образу действий. Он знает, что первые девять раз может продолжать делать, что ему хочется, и так и поступает.

Детям важны привычки, но привычка к тому, что родители постоянно все повторяют, вряд ли будет стимулировать восприятие новых навыков и самостоятельность. Нужно больше фокусироваться на том, чего мы требуем от детей, обращая внимание скорее на воспитательное содержание этих требований, чем на наше желание все объяснить словами.

В подростковом возрасте все меняется.

Это – часть процесса отделения от родителей.

Мне приходит на ум классическая фраза, которую родители обращают к подросткам: «Наш дом – не гостиница!» На самом же деле подросток, который не пытается превратить дом, где прошло его детство, в гостиницу, рискует не получить настоящего подросткового опыта. Родители не должны питать иллюзий, что ситуация в семье может оставаться неизменной, такой же, как когда их ребенок был малышом. Если уж дом – гостиница, родители должны стать хорошими администраторами, договорившись о правилах пользования помещениями, а также о правилах отдаления и нового сближения.

С подростками происходит много конфликтов, и с ними надо уметь справляться.

«С такими, как ты, нечего и говорить!» «Ты специально меня бесишь?!» Речь идет о том, когда ребенок должен вернуться домой? Так давайте говорить об этом! Не надо отвлекаться на побочные вещи, наша родительская состоятельность или несостоятельность здесь ни при чем. Подростки часто испытывают родителей, переводя разговор на слишком общие темы и преувеличивая: «Вот видишь, ты совсем мне не доверяешь!» Мне кажется нормальным, что родители подростков доверяют им не во всем. Здесь главное – решить вопрос со временем возвращения домой, в том числе потому, что это нужно для отдыха и семейного ужина.

Нужно не воспринимать то, что они говорят, слишком буквально и не выливать на них свои неуместные негативные соображения относительно их недостатков и черт характера. Лучше выстроить пространство для общения, в котором конфликт будет ограничен способностью сфокусироваться на содержании проблемы.

Вот пример слишком многословного и неэффективного общения.

Здесь необходимо создать пространство для переговоров. Виола пытается утвердить собственные вкусы и собственный выбор. Попытки родителей обращаться с ней как с маленькой девочкой, которая не способна выбрать правильную одежду для определенного случая, ведут лишь к взаимному недовольству. Было бы лучше, если бы родители перестали вести себя слишком эмоционально и прекратили лишние обсуждения, попытавшись понять требования дочери и договорившись с ней о нескольких правилах относительно того, как ей одеваться. Возможно, кофточка, выбранная Виолой, была слишком открытой или провокационной, а может быть, она была не столь уж неподходящей для ужина у бабушки.

Есть несколько практических правил общего характера, помогающих родителям преодолеть некоторые типичные сложности в общении с детьми.

Они основываются на том, о чем я уже писал: четкие правила в детстве, их обсуждение в предподростковом и подростковом возрасте, переход главной воспитательной роли к отцу, когда ребенок становится подростком, техника активного молчания, важность последовательного воспитания.

Я предлагаю шесть базовых указаний: три из них относятся к тому, как не следует вести себя с детьми (поэтому я называю их «шаги назад»), и три – к тому, как следует себя вести (это – «шаги вперед») в общении с ними.

• Не воспринимать слова детей буквально

Если воспринимать все то, что они говорят, в буквальном ключе, далеко не уйдешь.

Возьмем для примера детей-дошкольников. У них сильнейшим образом развито магическое мышление, конкретное и питающееся фантастическим восприятием того, что есть у ребенка в распоряжении. Зачастую детские слова имеют целью произвести эффект, и, если их не контекстуализировать правильным образом, они могут пошатнуть семью или учебу. Приведу несколько примеров: «В школе надо мной все издеваются», «У меня все воруют», «Ты никогда мне ничего не покупаешь». Эти фразы самоочевидны, и в некотором смысле их цель – привлечь к себе внимание и стереть существующую реальность, заместив ее другой. Дети похожи на Гарри Поттера, они думают: «Если я скажу “Ты никогда мне ничего не покупаешь”, уж что-нибудь она мне купит». Буквальное восприятие таких фраз совсем не поможет в общении с ребенком.

Подростки же стремятся ослабить свою связь с родителями, в их словах часто прослеживаются провокационные намерения или желание вызвать у родителя эмоции. «Все, хватит! Я бросаю школу!», «Если не разрешишь мне встречаться с друзьями, я уйду из дома», «Никто, кроме меня, не должен возвращаться так рано! Все остальные могут оставаться на ночь у друзей!».

Следующий рассказ хорошо показывает, насколько непрочный фундамент у подростковой тяги к преувеличениям.

Мальчик справился. Он устроил сцену, но перед лицом точных фактов признал, что игра слишком дорогая.

Похоже, Азия довольна, что родители оказывают ей в нужный момент сопротивление и не поддаются на ее жалобы.

• Не унижать детей

Как мы уже видели в седьмой главе, этот принцип важен не только в ссорах с детьми, но и в любых других ссорах.

Нужно избегать унижений и опустошения, приходящих вслед за переходом на личности. Главное – концентрироваться на проблеме. Ваш восьмилетний сын опрокинул на стол бутылку воды? Это совсем не значит, что он ничего не может удержать в руках и вырастет дураком. Ваша дочь предподросткового возраста опять забыла в школе учебник английского? Нет, она не притворяется, как всегда, дурой, чтобы ей не надо было делать домашнее задание. Возможно, она просто думала о волейбольном турнире, в котором она завтра участвует и который очень важен для нее. Ваш четырехлетний сын отказывается сейчас же идти спать? Возможно, он не типичный непослушный ребенок, который провоцирует родителей, пока на него не накричат. Может быть, вы просто основываете общение с ним на приказах: «А теперь давай иди мыться! Чисти зубы. Быстро надень пижаму. Взял мишку? Куда ты его дел? Быстро бери его. А теперь ложись и спи!» Кому было бы приятно, если бы им так командовали? Нужно преодолеть свое стремление давать приказы, отказаться от перехода на личности и поддерживать правильную дистанцию с детьми.

• Не задавать контролирующих вопросов

Во многих семьях постоянно повторяются некоторые классические ситуации. Первая из них – возвращение подростка из школы. «Ну, как все прошло? Все хорошо?» – начинает допрос обеспокоенный родитель. Ответ: «Да, все ОК». Добиться большего не получается. Вторая ситуация довольно типична для детей помладше: «Почему ты не убрал игрушки?» Конкретного ответа здесь быть не может, ребенок что-нибудь мычит или, самое большее, городит что-то неправдоподобное.

Список таких вопросов бесконечен: «Тебе еще не пора садиться за уроки? Когда ты будешь нормально вести себя за столом? Разве тебе еще не пора ложиться спать? Да что там такого интересного в твоем мобильном? Слушаешь ты меня или нет? Когда ты уже станешь посерьезнее? Можешь вернуться пораньше? Сколько еще ты будешь таким неряхой? Откуда у тебя столько времени, чтобы пялиться в телефон? Поймешь ты или нет, что надо слушаться родителей?»

Эти вопросы – ненастоящие: тот, кто их задает, не стремится узнать что-то, что ему неизвестно, а «прощупывает» собеседника, ставя его в сложное положение. Это так называемые «контролирующие вопросы», которые редко используются в практической жизни, но их часто задают в школе или в личных отношениях – например, с детьми. Эти вопросы ни к чему не ведут.

Эти вопросы задаются с давних времен, их цель – найти виноватого или проверить правильность позиции того, кто должен ответить. Не буду напоминать инквизиторские техники, используемые в XVI веке. Достаточно вспомнить, как в школе учитель устраивает опрос. Разве целью настоящего вопроса может быть проверка памяти ученика и разве может в вопросе уже быть заложен правильный ответ, определенный учителем?

особенно когда ребенок не готов должным образом ответить на требование, заложенное в таком вопросе.

Есть более удачное решение. К примеру, наводящие вопросы, как мы увидим во втором шаге вперед, показывают интерес и создают более прочные и полезные для воспитания связи.

• Принять то, что ребенок не рассказывает все

Совершенно нормально, что ребенок или подросток не хочет рассказывать родителям все: дети рассказывают только то, что могут рассказать. Это не ложь в полном смысле этого слова. Подростки, несомненно, способны лгать – и даже изощренно, – но часто речь идет лишь о попытке построения реальности, которая понравится родителям.

В этом рассказе страх разочаровать маму преобладает над желанием быть прямым и искренним. Или же мальчик просто не хочет объяснять свои решения.

Стремление скрывать что-то от родителей часто происходит у детей от желания показать, что они могут жить в собственной реальности, не слишком открывая ее для посторонних глаз, а у подростков – от попыток вырваться из-под родительского контроля.

• Наводящие вопросы помогают понять друг друга и разрешить конфликт

Контролирующие вопросы обычно неправомерны. Они входят в привычку и не позволяют родителю по-настоящему взаимодействовать с ребенком в ситуации конфликта. Но контролирующим вопросам есть альтернативы.

Наводящие вопросы можно подразделить на три категории: относящиеся к тому, чтобы выслушать собеседника, имеющие целью перестроить ситуацию и выстраивающие последовательность действий.

Наводящие вопросы первой категории – самые простые. Их цель – получить информацию, чтобы узнать, осознать и понять. Классический вопрос этого типа – попросить у ребенка конкретный пример. Наши дети часто обобщают, преувеличивают, избегают решения проблемы, будто желая защититься от самой ситуации. В таком случае, попросив у ребенка привести конкретный пример, уточнить, о каком именно случае идет речь, без иронии и попыток спровоцировать его, но показывая, что вы действительно не понимаете и пример вам необходим, вы сможете лучше придерживаться темы конфликта.

Вот такая ситуация.

Вторая категория вопросов – вопросы, направленные на перестройку ситуации, – наводящая в полном смысле слова. Эффективность наводящего вопроса, цель которого – дать ситуации новое определение, заключается в том, чтобы активизировать другую точку зрения, отличающуюся от сценария отношений, которому и мы, и дети следуем в наших ссорах. Это действительно хорошая возможность проследить линию развития конфликта и найти возможность для поворота в другую сторону.

Благодаря вопросам отца мальчик сумел познакомиться – пусть кратко – с преимуществами обеих ситуаций и попытался вместе с отцом найти альтернативное решение.

Перейдем к третьей категории вопросов – вопросам, касающимся способности выстроить последовательность действий. Критерий способности здесь крайне важен: бесполезно предлагать решения, превышающие реальные способности ребенка – не только психологические, но и эмоциональные, например способность справляться с ситуацией – или не связанные с их интересом к проблеме.

Вот пример.

Мама Антонио знает, что он общительный мальчик. Она поняла его мысли, не вступая с ним в конфликт, и нашла эффективное решение, потому что знает, что ее сыну нравится играть со всеми детьми и он чувствует себя неуверенно только в самом начале.

Иногда бывает сложно объяснить, в чем сила наводящих вопросов. Но годы моей работы с конфликтными ситуациями и консультирование родителей показали, что они успешно создают новое видение проблем.

Задавая правильные вопросы, вы начинаете понимать происходящее. Это помогает найти внутренние ресурсы для эффективного решения проблемы.

• Давать понятные указания

Чтобы объяснить этот пункт, я использую две таблицы. Мне кажется, они могут быть полезны для того, чтобы кратко резюмировать мои советы по общению с детьми, которые я давал на протяжении книги. Таблицы соответствуют разному возрасту детей.

Конфликты – отличная возможность научиться правильному общению с детьми. Их не надо бояться, ведь можно научиться эффективно их разрешать, сохраняя взаимное уважение и превращая их в возможность выстроить отношения, основанные на доверии друг к другу.

Научиться правильно ссориться возможно – особенно с детьми, которые, в свою очередь, научатся справляться с конфликтами вместе с нами.

Когда дети вырастут, это умение станет для них драгоценным наследством, за которое они будут вам благодарны.

|A| Прекрати, ты еще маленькая.

|B| А как именно ты хочешь краситься?

|C| Об этом и речи быть не может.

|D| Подожди немного, и будешь краситься.

|E| Я впервые накрасилась в 16 лет (говорит мама).

|F| Ты и так хорошо выглядишь, воды и мыла девочке достаточно.

|G| Чем тебе нравится макияж?

|H| Что ты хочешь делать?

|I | Давай поговорим об этом все вместе?

|A| Возьми планшет и сиди тихо.

|B| Прекрати сейчас же, а то получишь!

|C| Иди сюда, скорее! Ты же видишь, что мы все здесь, иди к нам!

|D| Если сейчас поешь с нами, я завтра куплю тебе новую игрушку.

|E| У нас есть правило: нельзя выходить из-за стола, пока ужин не закончен.

|F| Так нельзя! Хва-а-а-а-тит!

|G| Можешь поиграть в машинки, но потом вернись за стол!