Однажды, теплым сентябрьским днем, Талли, Дженнифер и Джулия сидели за кухонным столом в доме по улице Сансет-корт[1].

— Талли, иди домой, — сказала Дженнифер Мандолини. — Я не хочу, чтобы ты явилась ко мне на день рождения в таком виде. — Она ткнула пальцем почти в лицо подруги.

Талли Мейкер не обратила на нее внимания. Она помешивала французский луковый соус, который готовила редко, но зато хорошо, и была вся поглощена этим.

— Еще раз попробую и улетучусь, — сказала она, но весь ее расслабленный вид говорил об обратном. Так удобно было сидеть за столом, забравшись с ногами на кушетку, и помешивать соус. На кухне у Мандолини пахло яблочным пирогом, в то время как в кухне ее собственного дома никогда не витали подобные запахи.

Дженнифер дотянулась до соуса и отобрала его у Талли.

— Еще раз попробуешь — и здесь ничего не останется.

Талли проследила взглядом, как соус перекочевал на шкафчик, и вздохнула. Джен права. Пора уходить.

Вернувшись на свое место, Дженнифер добавила, как бы извиняясь:

— У нас и так ничего нет для гостей, правда, Джул?

— Правда, Джен, — согласилась Джулия Мартинес, задумчиво двигая стакан с кокой по столу.

Талли лениво поднялась, прошла через кухню и сняла со шкафчика соус.

— Дженнифер, они обо всем забудут, лишь бы потанцевать с тобой. Про луковый соус никто и не вспомнит.

Она провела пальцем по краешку миски и замурлыкала Отель „Калифорния“.

Дженнифер выхватила у нее миску.

— Мейкер, уже пять часов! — воскликнула она. — А тебе две мили шагать до дома. — Она накрыла соус куском оберточной бумаги. — И столько же обратно. Не валяй дурака, уходи, я все равно не смогу подбросить тебя на машине. — Она убрала соус в холодильник. — Выметайся отсюда. И приведи лицо в порядок. Джул, ну почему она не уходит?

— Не знаю, — ответила Джулия, — ей никогда здесь особенно не нравилось.

— Девочки, девочки, можете успокоиться. Я уже ухожу.

Однако Талли не уходила — наоборот, она подошла к столу, села и закинула ноги на стул.

Дженнифер плюхнулась рядом с ней.

— Ну иди же, — сказала она уже мягче. — Я просто не хочу, чтобы ты опоздала, вот и все.

Талли не двигалась.

— Между прочим, туда и обратно всего три мили, — сказала она.

— Выметайся, — повторила Дженнифер и вздохнула, чувствуя, как внутри нее закипает раздражение.

Талли перегнулась через нее и взяла пачку Принглс.

Был хороший субботний день. Тихий. Теплый. Нереальный.

— Слушай, Мандолини, — Талли поделилась с Дженнифер картофельным чипсом, — ты так и не сказала мне, сколько народу будет у тебя сегодня.

— Тридцать человек. — Дженнифер съела чипс, встала и открыла кухонную дверь. — И я тебе это уже говорила,

— Тридцать, — радостным эхом отозвалась Джулия. — И половина из них — футболисты.

Облизывая соль на губах, Талли взглянула на Дженнифер.

— Джен, — сказала она, — кстати, как поживает команда болельщиков?

— Нормально, хорошо, спасибо за внимание, — ответила Дженнифер, продолжая стоять в дверях.

В открытую дверь проник воздух с улицы, и Талли ощутила приятную прохладу на плечах.

— Да-а-а, — протянула она, многозначительно глядя на Джулию, но стараясь сохранить серьезное выражение лица. — А тебе что, приходилось разговаривать с кем-нибудь из футболистов?

— Не так чтобы часто. — Дженнифер отошла к раковине. — Но они каждый раз, проходя мимо, выкрикивают всякие непристойности.

Талли уперлась взглядом в спину Дженнифер.

— Так, значит, ни с кем конкретно из футболистов ты не разговаривала?

— Нет, по-настоящему нет. — Дженнифер аккуратно оторвала бумажное полотенце и вытерла руки.

Джулия прочистила горло и спросила:

— Джен, а разве тот парень, у которого шкафчик справа от твоего, не футболист?

— Не знаю, — ответила Дженнифер, не оборачиваясь, — но, кажется, да.

Она повернулась спиной к столу и стала тщательно протирать тряпкой шкафчик.

Талли и Джулия обменялись взглядами.

— Да-да-да, — сказала Талли, поднимаясь и подходя к Дженнифер. — Я припоминаю, что видела, как ты разговаривала с каким-то парнем в очень сексуальной майке с номером на спине. Какой там у него номер, Джул?

— Не знаю, — отозвалась Джулия.

— Может быть, шестьдесят девять? — предположила Талли, пытаясь заглянуть в лицо Дженнифер.

Дженнифер не ответила и оттолкнула ее мокрой рукой.

— Джул? — спросила Талли. — Как он выглядит?

— Носит только Левис, — ответила Джулия.

— Небритый?

— Левис небритый? — спросила Дженнифер, яростно оттирая плиту.

Талли и Джулия пропустили это замечание мимо ушей.

— Стройный? — продолжала Талли.

— Да, и я слышала, он сообразительный, — добавила Джулия. Она встала и прикрыла рот руками, чтобы не рассмеяться.

— Джулия! — воскликнула Талли. — Сообразительный? Я слышала, что он может написать свое имя, а вот адрес уже с трудом. Наверное, ты имела в виду, что он достаточно сообразительный для «Великих троянцев»[2]?

Джулия покачала головой.

— Ну почему… Джен у нас — капитан команды болельщиков, но ей все-таки доверили прощальную речь на выпускном вечере. Так отчего же он не может быть футболистом и при этом неглупым парнем?

Дженнифер сходила в чулан и вернулась с сумкой Талли.

Теплый и солнечный день незаметно перешел в ранний вечер. Талли подумала, что Дженнифер в своей желтой маечке и белых шортах такая же теплая и солнечная, как этот вечер. Интересно, она хоть знает, какая она хорошенькая? — подумала Талли. У Джен такие стройные ноги и такие красивые руки! И такая чудесная химия на голове! Мне тоже пора делать химию, только мои волосы никогда не будут такими красивыми, как у нее, по крайней мере, в этой жизни.

Джен увидела, что Талли покраснела, и спросила:

— Ну что, вы, наконец, закончили?

— Боюсь, что нет, — покачала головой Талли. Она взяла свою сумку и дотронулась кончиками пальцев до руки Дженнифер. — Джул, — сказала она. — Я не была в мае на школьном балу, но, кажется, ты говорила, что какой-то парень все время приглашал Дженнифер. А Дженнифер — его?

Джулия непроизвольно улыбнулась.

— Да, — ответила она. — И это наводит на мысли. Но, по-моему, это был другой парень. Я хочу сказать, тот парень тоже был блондин, высокий, стройный и все такое, но он был как следует выбрит и в костюме.

— О, конечно, какие мы глупые, правда, Джен? — продолжала паясничать Талли. — Ясно, что это совсем другой парень.

Дженнифер скрестила руки на груди.

— Ну что, теперь, наконец, все?

Джулия и Талли посмотрели друг на друга.

— Не знаю, — сказала Талли. — Мы закончили, Джул?

Джулия засмеялась.

— Да, думаю, теперь уже — да, — ответила она.

— Вот и хорошо, — заметила Дженнифер. — Потому что мне нечего вам сказать. Выметайтесь отсюда.

— Нас уже здесь нет, — сказала Талли и легонько дернула ее за волосы.

— Не забудьте мои подарки, девочки, — напомнила Дженнифер.

Когда Талли и Джулия отошли достаточно далеко, Дженнифер вышла из дома и закричала:

— Эй, он не просто сообразительный — он самый умный!

Они повернулись как по команде.

— Его номер «тридцать», к вашему сведению, — добавила Дженнифер и захлопнула дверь.

На углу Уэйн-стрит и Сансет-корт Джулия повернулась к Талли.

— Почему она ничего не рассказывает нам? — спросила она.

Талли пожала плечами.

— Рассказывает ровно столько, сколько хочет. Ты хоть раз разговаривала с ним?

— Нет, — ответила Джулия, и от семнадцатого дома до Хантона они прошли в молчании. Талли не ходила на школьный бал в мае, вспоминала Джулия. И она не видела, как Дженнифер смущалась, не решаясь посмотреть в лицо семнадцатилетнему пареньку, обнимавшему ее за талию. Джулию тогда потрясло выражение лица Джен; но, поскольку Дженнифер с тех пор ни разу об этом не упомянула, Джулия, когда рассказывала Талли о бале, как-то забыла придать этому эпизоду значение. Она и совсем было об этом забыла, пока вдруг снова не увидела точно такое же выражение в глазах Дженнифер, когда та разговаривала с парнем у соседнего шкафчика. И вот тогда, сопоставив все это со школьным балом, она и рассказала Талли. И Талли сразу всполошилась. Она начала высмеивать парня и изводить Дженнифер разговорами о нем при каждом удобном случае.

— Не может быть, чтобы он так много значил для нее, — сказала Джулия, останавливаясь на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы. — Ведь мы даже не знаем, как его зовут.

Талли легонько хлопнула Джулию по руке.

— Узнаем. Сегодня же вечером, — и, как бы продолжив свою мысль, спросила: — Ты придешь с Томом?

— Ну конечно, — сказала Джулия.

— Ну конечно, — передразнила Талли. Она закатила глаза и фыркнула.

Джулия прильнула к подруге. Девушки стояли посреди дороги, посреди небольшого техасского городка, посреди всей Америки, посреди индейского лета[3].

— Я открою тебе маленький секрет, Талл. Ты ему тоже не нравишься.

— А что значит «нравиться»? — спросила Талли.

После того как Талли и Джулия ушли, Дженнифер вздохнула и поднялась по лесенке в спальню родителей. Ее мать, только что из душа., сидела на кровати. В одной руке у нее было полотенце, в другой — сигарета.

Дженнифер сказала:

— Ма, а ты знаешь, что «Мальборо» запатентовало водоотталкивающие сигареты?

— Да ну тебя, Джен, — отмахнулась Линн Мандолини.

— Нет, серьезно. Я видела рекламу: «Почему бы вам не получать два удовольствия сразу? Вы моете голову и вдыхаете никотин одновременно. Вы всегда мечтали об этом, и вот ваша мечта сбылась. Вы заплатите чуть больше, но удовольствие стоит того».

— У тебя все? — спросила Линн.

Дженнифер улыбнулась.

Редко можно встретить мать и дочь, столь непохожих друг на друга. В семье Мандолини постоянно шутили, что Дженнифер — единственная дочь Линн и Тони — должно быть, родилась в какой-нибудь норвежской семье, которая, устав от своих фьордов, переселилась в городок под названием Топика. «Но мам, пап, — говорила в таких случаях Дженнифер, — ведь вы говорили мне, что нашли меня на кукурузном поле и что это солнце так выбелило мои волосы?»

У Дженнифер были великолепные светлые волосы, хороший рост и хорошо развитая грудь. Она без конца боролась со своим весом и к восемнадцати годам вышла из этой борьбы победительницей. Пока. Ведь годы, дети и обильная вкусная еда неизбежно округлят ее бедра. А сейчас — много спереди, в меру — сзади плюс стройные ноги. В команде болельщиков только у нее одной объем груди превышал 34B. Талли бывала безжалостна, сравнивая женские достоинства товарок Джен по команде. А Дженнифер, как правило, напоминала ей, что и сама Талли попадает в категорию 34B.

— Да, но я не выставляю свои титьки напоказ и не надеваю на танцы открытые платья, — парировала Талли.

Дженнифер поднимала брови, широко раскрывала глаза и молча смотрела на Талли, пока та, наконец, не сдавалась:

— Ну хорошо, хорошо. Во всяком случае, на футбол я ничего такого не надеваю и уж совсем редко беру с собой флажки.

Мать Дженнифер была тоненькой брюнеткой, тогда как ее дочь — яркой крепкой блондинкой. Мать отличалась подвижностью, а дочь — неизменным спокойствием. И, наконец, Линн Мандолини всегда выглядела элегантной, а Дженнифер — просто хорошо одетой.

— Все готово?

— Более или менее, — ответила Дженнифер. — Талли съела весь соус.

— Как ни странно, меня это не удивляет, — улыбнулась Линн. — Ты, должно быть, счастлива, что Талли разрешили прийти к тебе сегодня.

«Талли и Джеку. Да. Я не несчастна», — подумала она.

— Конечно, — сказала вслух Дженнифер. Первый раз за столько времени.

— Как она поживает?

— Нормально. Насколько это возможно под таким надзором.

— Да? — безразлично спросила Линн, явно думая о чем-то своем. — Почему?

Дженнифер не хотелось сейчас говорить о Талли.

— О, ну ты знаешь, протянула она и закатила глаза — манера, которую она переняла у Талли, — жизнь по расписанию…

Джен спустилась в гостиную, где вся мебель заблаговременно была сдвинута к стенам. Усевшись на ковер, она мыслями вернулась к контрольной по математике. Она с ней не справилась и до сих пор никому об этом не сказала; с контрольной ее мысли перескочили на занятия в команде болельщиков в понедельник. Джен — капитан команды! Ей доверили прощальную речь на прошлогоднем выпускном вечере; она, бывший президент шахматного и математического клубов, и вдруг — капитан команды болельщиков! Правда, нельзя сказать, что из нее получился такой уж хороший капитан. Она встала с пола и побрела на кухню. Линн уже была там; она подошла к дочери и легонько дотронулась до ее щеки выпачканными в муке пальцами.

— Девочка моя. Моя восемнадцатилетняя, взрослая, большая, совсем большая малышка.

— Мам, пожалуйста, — попросила Дженнифер.

Линн улыбнулась и прижала ее к себе. Дженнифер не сделала попытки отстраниться; от матери пахло «Мальборо» и мятой.

— Ну как тебе твой последний год в школе? — спросила Линн.

— Хорошо, — сказала Дженнифер, припоминая, что отец задал ей точно такой же вопрос через три дня после начала учебного года. «Мама по крайней мере выждала несколько недель», — подумала Дженнифер, легонько похлопывая мать по спине.

Линн отпустила Дженнифер и принялась искать свою сумку.

— Что такое, мам? — спросила Дженнифер. — ^: Давно не курила, что ли?

— Не дерзи.

Линн зажгла сигарету.

Дженнифер молча села позади матери и стала смотреть, как та посыпает корицей яблочный пирог. Она подошла к шкафчику и отломила кусочек корочки.

— Дженни Линн, прекрати немедленно! — приказала мать. — Лучше поднимись наверх и приготовься к встрече гостей.

Дженнифер опять отправилась в гостиную. Жаль, что папа не разрешил устроить праздник в гостиной. Тони Мандолини, заместитель начальника отдела в «Джей-Си-Пэнни», по субботам возвращался с работы в десять вечера, но, сказал он, сегодня предпочитает переночевать у тещи, чем выносить дома общество трех десятков орущих подростков. Завтра, сказал он, когда дочка проснется, он преподнесет ей грандиозный подарок. Дженнифер уже знала, что это за подарок: она слышала как-то вечером разговор родителей.

«Надеюсь, мне удастся достаточно прочувствованно выразить свою признательность, — подумала она. — Надеюсь, их удовлетворят мои уверения, что это как раз то, о чем я мечтала».

Она выглянула из окна гостиной на улицу. Сансет-корт. Сансет-корт. Дженнифер всегда нравилось, как это звучит. А вот Талли ненавидела название своей улицы — Гроув-стрит[4] и говорила всем, что живет в «Роще». «Пожалуйста, отвезите меня в Рощу», — говорила Талли. Роща.

— Джен, телефон!

Она сняла трубку.

— Как поживает моя новорожденная? — оглушил ее веселый голос.

— Как нельзя лучше, пап, — сказала она. — Ма, это папа! — крикнула она, радуясь, что отец позвонил не для того, чтобы опять поздравить ее. Он звонил сегодня уже четвертый раз и каждый раз приветствовал Дженнифер одной и той же фразой: «Как поживает моя новорожденная?»

Дженнифер отправилась подбирать кассеты. «Би Джиз», «Иглз», «Стоунз», «Дэд», «Ван Хале», «Битлз». Немного одинокий «Гарфинкель». «Пинк Флойд». Взгляд ее стал отстраненным, на лице появилось выражение нежности, и вся она как-то расслабилась. Но где-то в голове не прекращался назойливый шум, и, чтобы заглушить его, она стала пересчитывать кассеты, потом овец…

«Одна овца, две овцы, три овцы… двести пятьдесят… ни о чем не думать, только об овцах. Успокойся, — говорила она себе, — успокойся».

Талли целенаправленно, хотя и неторопливо, шагала по дороге. Она знала, что ей необходимо домой, — было уже пятнадцать минут шестого, а до дома от того места, где они расстались с Джулией, была еще целая миля. Ей нужно успеть принять душ, привести себя в порядок и к семи часам быть у Дженнифер. Но почему-то Талли не торопилась. Она медленно поднималась по Джуэл-стрит.

Дома трех подруг находились на одной прямой линии. Дом Дженнифер на Сансет-корт был дальним от Талли и располагался в самом красивом месте. Джулия жила на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы в двухэтажной бунгало, где, кроме нее, проживало еще четверо детей и двое взрослых. Зато Талли жила почти у самой реки Канзас Ее тихое течение могло бы действовать умиротворяюще, если бы не беспрестанный грохот Канзасской скоростной магистрали и не лязг товарных вагонов по Сент-Луисской железной дороге. Да, если бы не это да еще не вид на жуткое сооружение завода по очистке сточных вод города Топика, Талли любила бы звуки реки.

По пути домой Талли нужно было пересечь парк — такой маленький, что у него даже не было названия. По выходным там играли малыши из детского сада и ученики начальной школы. В парке была так называемая площадка для игр. Площадка-то была, но играть там почти негде: одна-единственная стандартная горка, качели для детей постарше и качели в виде доски, переброшенной через бревно, — для самых маленьких. Не то что «площадка для игр» в детском саду Уэшборнского университета. «Вот там действительно есть где поиграть», — думала Талли, сидя на качелях и тихонько раскачиваясь. Вперед — назад, вперед — назад — взлетала Талли. Она услышала, как к ней приближается женщина с двумя детьми. Старший мальчик бежал вприпрыжку и что-то выкрикивал, а младший орал в огромной розовой коляске. Троица проследовала мимо нее, младший громко требовал, чтобы мать отвела его на какие-то детские песенки. Женщина, проходя мимо Талли, широко улыбнулась, и Талли улыбнулась в ответ. Забыв о времени, она следила глазами, как они ходят по площадке, — смотрела просто так, без всякой цели, ни о чем не думая, ничего не чувствуя… Вдруг она вспомнила про день рождения Дженнифер, быстро спрыгнула с качелей и поспешила домой.

Перед зеркалом в своей спальне Талли мысленно «поздравила» себя. Давно пора снова сделать «химию» и высветлить волосы. Кожа чересчур бледная — спасибо пасмурному лету. Чтобы скрыть бледность, она наложила слишком много румян. При дневном свете она выглядела бы как клоун, но сейчас, вечером, это смотрелось более или менее приемлемо. «Более приемлемо для кого? — подумала Талли. — Для матери?»

Сегодня, первый раз за целый год, она шла на вечеринку одна.

«Сегодня вечером!» — думала она, расправив воротник блузки и застегивая пояс кожаных штанов. — Я слишком угловатая. Не тоненькая, а именно угловатая. Руки, ноги — все чересчур длинное. И слишком маленькая грудь для такого большого тела. Бедра широкие, но на них не хватает мяса. — Она потрогала себя сзади. Слишком плоско. Так же, как и спереди. Она впилась взглядом в свое лицо, вплотную придвинувшись к зеркалу. Прищурила глаза. — Эй, ты! Ты собираешься идти одна на вечеринку? А не слишком ли ты молода, чтобы ходить куда-то одной? Ведь тебе только семнадцать. А?

Она скажет, что я слишком накрасилась, — думала Талли. — Слишком много теней, слишком много туши. А может, не заметит? Она спала, когда я пришла, может, так и будет спать… В любом случае я не собираюсь идти в дом, где полно народу, ничем не замазав такое лицо. Нет, этого уж точно не будет. Так и скажу матери..

Я — обычная, — сказала она себе. Простая. «Талли? Простая…» — вот как обо мне говорят.

Но сейчас я смотрюсь неплохо. Красная блузка мне очень идет — как раз под цвет помады. Правда, обтягивает. И штаны обтягивают. Если она увидит меня, то ни за что не позволит идти в таком виде. Да, семнадцать с половиной, но это слишком мало, чтобы ходить в гости одной, слишком мало, чтобы ходить куда бы то ни было. — Талли хмыкнула. — Ничего смешнее наша Роща еще не видела. Ах да, дома я в полной безопасности. Вот, у меня есть безопасное место.

Талли нашла зубочистку. Сегодня вечером! Сколько будет народу? И сколько из них — мальчиков? И сколько из них футболистов? Молодчина Джен. Она улыбнулась. Дженнифер даже обещала привести несколько парней на день рождения к Талли, правда, неизвестно, окажутся ли они интересными.

Талли начала встречаться с мальчиками, когда ей было около тринадцати. Тогда ее еще отпускали гулять с компанией сверстников или на безалкогольные детские праздники. Потом безалкогольные детские праздники прискучили, и когда ей исполнилось четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать (а выглядела она соответственно на девятнадцать, двадцать и двадцать один), она начала гулять в компании подростков, за которыми никто не следил. Большинство девчонок, с которыми она слонялась, вообще не учились в школе, а те, кто учился, были заядлыми прогульщицами. У многих не было родителей, они жили в чужих семьях. Некоторые беременели — о мужьях не было и речи. Одно время все-это казалось ей ужасно интересным. Эти ребята отличались от других — они мотались по всему Среднему Западу, ездили на Холм, пили пиво, танцевали на столах и ловили кайф от марихуаны. В этой компании она познакомилась с мальчиками постарше и даже с несколькими студентами университета. Эти уже выглядели как настоящие мужчины и говорили низкими голосами, но когда у них возникало желание дотронуться до нее, они теряли над собой контроль, как самые обыкновенные мальчишки. Тогда ее мать еще много спала и не возражала против прогулок Талли. Наработавшись за день на очистном заводе, она, придя домой, ложилась спать, не находя в себе сил, чтобы заняться дочерью. И с тринадцати лет Талли время от времени говорила матери, что останется ночевать у подруги, зная, что та слишком устает, чтобы проверять ее. «Да, так было, — думала Талли, укладывая волосы. — Просто-напросто она всегда была слишком усталой, чтобы спрашивать, где я была».

Мальчики — и те, что помладше, и те, что постарше, — любили танцевать с Талли и смотреть, как она танцует одна, подбадривая ее веселыми криками. Они подходили к ней, угощали ее напитками и смеялись ее шуткам. Все, кто целовался с ней, говорили, что она хорошо целуется; а те, кому она разрешала себя потискать, говорили, что у нее аппетитное тело. Она смеялась и делала вид, что не придает значения их словам, но на самом деле ей было приятно. Кое-кто даже заходил к ней домой, но не больше двух-трех раз, поскольку вид матери и тети Лены хоть кого способен привести в уныние, не говоря уже о полуразрушенном доме с разбитым еще на Хэллоуин в 1973 году окном. А может быть, им не нравилась Роща, или железная дорога, или река.

По большому счету, Талли возражала не столько против Рощи, сколько против самого города Топика. Это был всего лишь небольшой, утонувший в зелени городишко, на улицах которого слишком мало людей и слишком много автомобилей. Но там, где город заканчивался какой-нибудь узкой улочкой или широкой дорогой, неожиданно переходившей в холм, — там не было ничего, кроме тянущейся в бесконечность прерии. Бескрайние пастбища со случайными островками хлопчатника, опустошенные пожарами и овеваемые ветрами, расстилались на много миль — вперед, назад, вверх, в никуда. Небо и земля сливались в одно целое. Талли особенно остро чувствовала жесткие рамки, в которые ее втиснули, когда думала о широтах, начинавшихся за Топикой.

Конечно же, существовали и другие города. Но в Канзас-Сити скучно. В Манхэттене вообще нечего делать. Импория и Салина еще меньше Топики. Лоуренс — университетский городок. А в Вичите она была только раз.

С запада Роща выходила на Аборндейл Парк, по соседству со специальным отделением для душевнобольных Канзасской общественной больницы; а с востока она упиралась в железнодорожную магистраль. К счастью, почти все мальчики, которых интересовала Талли, жили далеко от Рощи. И это было к лучшему. Потому что никто из них не пришелся по вкусу ее матери.

Когда Талли исполнилось шестнадцать, «ночевки у подруг» резко прекратились. Хедда Мейкер, столько лет выглядевшая слишком усталой, неожиданно проявила интерес к содержимому письменного стола Талли и нашла там несколько презервативов. Талли клялась и божилась, что ей их подбросили в шутку и вообще это воздушные шарики. Но на мать ее клятвы не подействовали. Ночевать у подруг запретили. Это был позор. Ведь на танцевальных состязаниях на Холме Талли неплохо зарабатывала.

Полгода Талли никуда не выпускали, кроме как к Дженнифер и Джулии. Потом, в прошлом году, когда ей исполнилось семнадцать, с ней стала повсюду ходить тетя Лена. На вечеринках это выглядело особенно ужасно. Громогласные, хохочущие подростки распивали пиво, рассказывали пошлые анекдоты и пели «Мертвеца», — а тетя Лена сидит себе в каком-нибудь уголке, как толстая молчаливая утка, и смотрит, смотрит, смотрит за племянницей.

Не имея возможности ходить куда бы то ни было одна, Талли, которая несколько лет отгораживалась от подруг детства, поневоле вернулась в кружок Мейкер — Мандолини — Мартинес. В Топике их стали называть «Три М». Они снова всюду появлялись вместе, но это было уже не то. Были вещи… о которых они не говорили.

И ни разу больше они не ночевали в палатке на заднем дворе дома, где жила Дженнифер, как это частенько случалось, когда они были маленькими. Талли немного тосковала по тем временам. Но в шестнадцать она больше всего тосковала по Холму. Тосковала по танцам.

Талли не разрешалось задерживаться на улице после шести часов вечера. В прошлом году, в феврале_ѵ Талли на полчаса засиделась у Джулии. Она вернулась в шесть тридцать. Двери и окна ее дома были заперты. Ни стук, ни крики так и не подняли ее мать с кресла, в котором она всегда смотрела телевизор, пока не заканчивались одиннадцатичасовые новости. Хедда, должно быть, как обычно, заснула и совершенно забыла о Талли.

Летом перед выпускным годом Хедда Мейкер слегка отпустила вожжи. Но Талли подозревала, что мать просто устала следить за ней.

Лето 98-го Талли назвала Летом Ненастья. Погода была отвратительная. Она по целым дням торчала перед телевизором. Но даже когда выпадал солнечный денек, в сухой Топике все равно была тоска. Пару раз девочкам удалось выбраться в Гейдж Парк поплавать в бассейне. Несколько раз Талли приглашали к Джен или к Джулии на барбекью. Оставшееся время она читала, и все — ерунду.

В августе девочки отпраздновали восемнадцатилетие Джулии, конечно же, в приятном обществе тети Лены.

Задохнувшись от бега, Талли позвонила в дверь, лелея слабую надежду быть услышанной, и вошла в дом. «Ну, посмотрим, что тут делается», — подумала Талли и немедленно узрела какого-то парня, который выбежал? выпал? из холла, расплескивая пиво на нее и на себя. Она недовольно посторонилась; он поднялся, хотел извиниться, увидел ее, заулыбался и раскинул руки.

— Талли! — воскликнул он, двигаясь ей навстречу и хватая ее за талию. — Би-поп-а-лу-ла, она — моя крошка…

— Очень мило, — сказала она, пытаясь освободиться.

— Я никуда не пущу тебя, пока ты не потанцуешь со мной, Талли. Мы все так ждали тебя! Но теперь все, мой танец — первый, и «оставь за мной последний танец!», — пропел он.

— Хорошо, хорошо, — она убрала его руки с талии, — только дай мне сперва переодеться.

— Не надо переодеваться, ты мне нравишься и так, — пьяным голосом запел он, склонившись к ней еще ближе.

Талли прошмыгнула у него под мышкой и обнаружила, что Линн Мандолини смотрит на них из кухни.

— Здравствуйте, миссис М., — сказала Талли, вырвавшись на свободу.

— Здравствуй, Талли, — ответила Линн. — Кто это был?

Талли закатила глаза.

— Да кто его знает. Первый раз в жизни его вижу. Какой-нибудь Рик или еще кто-то…

— А мне показалось, что он знает тебя довольно хорошо.

— А мне показалось, что он уже довольно сильно пьян, — сказала Талли. — Вы разрешили им пить спиртное?

— Больше не разрешу. Что это у них играет? Послушай.

Музыка. «Стоунз»? «Ван Хален»? Талли не могла сказать точно. Ах, да, Хью. «Им в башмаки забились камни, им не избавиться от них».

— Громковато, да? Я позвонила, но никто не услышал.

— Да кто услышит в таком шуме? Ты потеряла свой ключ?

Талли улыбнулась.

— У меня никогда не было ключа.

— Ах ты, Господи! — улыбаясь, сказала Линн, — Тогда, наверное, самое время его получить.

Она вытащила из пачки «Мальборо» сигарету и внимательно посмотрела на Талли.

— Давай сюда пальто. — Она пригляделась к Талли пристальнее. — Ты немного опоздала.

— Да, я знаю. — Пауза. — Мне пришлось задержаться.

— Надеюсь, все в порядке?

— О да, прекрасно! Прекрасно.

Талли вдруг сообразила, что лицо у нее распухло, в синяках. Хорошо ли ей удалось спрятать его за толстым слоем пудры? Ей казалось, что нос у нее стал больше вдвое. Интересно, как это выглядит со стороны? — подумала она.

— А где Джен?

— Наверху. Они там громят дом. — Линн прикурила сигарету. — Просто громят, иначе и не скажешь.

Талли успокаивающе похлопала миссис Мандолини по руке.

— Как хорошо, что праздновать восемнадцатилетие нужно только один раз, правда?

Она вышла из кухни и направилась к лестнице. Рик или как его там все еще был в холле, теперь он кружил в танце более податливую партнершу.

Дженнифер обитала в родительской спальне. Для ее барахла требовалась большая комната, поэтому она упрашивала и упрашивала родителей до тех пор, пока те не сдались. По крайней мере, так рассказывала Дженнифер. Но Талли и Джулия предполагали, что дело было по-другому. Талли сказала, что скорее всего Дженнифер обронила фразу как-нибудь за ужином, и Линн с Тони тут же побежали вытаскивать свои вещи.

Наверху шум стал еще оглушительнее. Как всегда, банки из-под пива, пластиковые стаканчики и окурки сигарет. Талли подумала, что Мандолини не ко времени постелили здесь новый ковер, да еще такого нежного сливочного оттенка.

Пять или шесть человек переговаривались в холле — чтобы услышать друг друга, им приходилось кричать. Они кивнули Талли в знак приветствия, она кивнула в ответ и пошла дальше, в спальню Дженнифер.

— Привет, Талл, — подошла к ней Дженнифер.

Талли что-то нечленораздельно буркнула в ответ, оглядываясь вокруг. Дженнифер впилась взглядом в лицо Талли и ее облачение.

— Эй, у тебя все нормально?

— Великолепно. Лучше не бывает.

Талли кивком поприветствовала Джулию и Тома, сидевших на маленьком диванчике. Но подруги интересовали ее меньше всего. Из пестрой толпы она выхватила взглядом незнакомца. Здесь он был впервые. Темноволосый парень, почти мужчина, очень ухоженный; он посмотрел на Талли, когда она вошла. К сожалению, на коленях у него пристроился какой-то тип, но даже с этим грузом он производил впечатление. При случае надо будет расспросить о нем Дженнифер. А сейчас требуется переодеться. Пытаясь выглядеть естественно, она продефилировала к столу с напитками.

— Ммм, чудесно, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Давненько я не видала в таком количестве коку и лимонад.

— Видишь ли, употреблять спиртные напитки до восемнадцати запрещено, — подал голос Том со своей кушетки.

— Правда? — спросила Талли, задетая его назидательным тоном. — О, спасибо. А я и не знала. Молодец, что подсказал.

Испепеляющий взгляд Талли заставил Джулию отодвинуться от Тома на целый фут.

— Но вот что, Том, — язвительно продолжала Талли, — тебе известно, что хоть мы и не можем пить, зато можем пойти в магазинчик Кмарта и купить крохотное ружьецо с потрясающими пульками?

Том что-то промычал. Все тем же поучающим тоном Талли продолжала:

— А знаешь ли ты, Том, что, кроме того что сейчас нам нельзя даже пиво, крепкие спиртные напитки нам нельзя аж до двадцати одного года?

Том методично потирал руки.

— Да, но закон этот не соблюдается — ни здесь, ни где бы то ни было; — развивала свою мысль Талли. — Что я имею в виду? Ну, например, что я отчетливо помню, как прошлым летом видела тебя в клубе для совершеннолетних, где ты хлестал коктейли для совершеннолетних с недоступной даже для совершеннолетнего скоростью…

Тут Талли увидела удивленное лицо Джулии.

— О, — быстро поправилась она, — верно, я ошиблась. — Она посмотрела на подругу. — Ха! Должно быть, это был кто-то другой. Парней ведь не отличишь друг от друга — все длинные, худые и конопатые. Ясное дело. Я обозналась. Как глупо с моей стороны, да, Джул?

— Да, — отозвалась Джулия, вперив в нее взгляд. — Очень глупо.

Чуть отойдя от них, Талли взяла банку пива и быстро взглянула на себя в зеркало. «Это мой первый выход за полтора года без тети Лены, и посмотрите только, во что я одета. — Она покосилась на симпатичного парня. Он должен был слышать их перепалку с Томом. — Да я черт-те на кого похожа. И кому какая разница, что вылетает у меня изо рта, когда я так выгляжу!» Талли хотела переговорить с Дженнифер, прежде чем пойти в ванную, но Дженнифер была неуловима — она то появлялась, то исчезала. Казалось, она получает от вечеринки удовольствие, и это приятно удивило Талли. Обычно Дженнифер подпирала стенку.

Прислонившись к шкафу, Талли простояла несколько минут в одиночестве. Джулия и Том целовались. Талли подавила в себе желание закатить глаза. Правой рукой Том обнимал Джулию, а в левой держал банку с пивом. «Да уж, — подумала Талли, — раз он позволяет себе такие вещи, ему, должно быть, уже стукнуло восемнадцать». Они: были тут не единственными, кто целовался. Талли прошла через комнату и села рядом с Джулией..

— Что случилось? — спросила Джулия.

— Ничего. Я хочу танцевать.

— Так пойдем.

Талли потерла лоб.

— Много здесь футболистов?

— Полно. Тебе повезло.

— А друг Дженнифер пришёл?.

— Думаю, что да. Я не слежу за ней каждую минуту.

— И где он? — спросила Талли.

— По-моему, внизу.

— Они много временя проводят вместе?

— Не знаю.

Талли покачала головой.

— Как странно, тебе не кажется, Джул? Я хочу сказать, что обычно девочки выбирают себе друзей по образу и подобию своих отцов.

Талли с усмешкой посмотрела на Тома. Тот сел прямо, повернулся к ней лицом и приготовился к бою. Джулия тревожно засмеялась.

— А какого типа ребята нравятся тебе, Талли? — спросил он. — Ты, наверное, выбираешь себе друзей по образу и подобию твоего отца?

Джулия проглотила смех. Талли пропустила один удар — но только один.

— Я не люблю себя ограничивать, Том. Мне нравятся всякие ребята, но тебе, полагаю, полезнее узнать, какие ребята мне не нравятся, да? Я права? Или опять ошибаюсь?

В голосе Талли зазвучала угроза.

Теперь Джулия напряженно смотрела на них обоих. Том пошел на попятную, промямлив:

— О, не сомневаюсь, что тебе нравятся всякие ребята, не сомневаюсь,

Талли встала и вышла из комнаты.

— Том!

— Джулия, успокойся.

— Как ты мог?

— А что я такого сказал?

Джулия низко наклонилась к нему и закричала, перекрывая «Роллинг стоунз», вопивших, что они не могут получить удовлетворения:

— Я безумно жалею, что рассказывала тебе о своих подругах, ты — дрянь!

Талли тем временем направилась в ванную, а по дороге выместила обиду на Дженнифер, ущипнув ее за заднее место.

В воскресенье утром Дженнифер сидела у телефона и ждала звонка. Накануне вечером Джек сказал, что завтра позвонит, но завтра уже пришло, скоро полдень, а звонка все нет. Ожидая, Дженнифер даже не пошла в церковь Святого Марка к десятичасовой мессе.

Последние гости ушли около полуночи, и Дженнифер до двух часов ночи лихорадочно убирала комнату, прежде чем наконец легла в постель. «Как он добрался до дома?» — подумала Джен. Он ушел около одиннадцати, сказав, что ему нужно поймать такси. Но он жил неподалеку и вполне мог бы добраться до дома пешком.

Дженнифер плохо провела ночь и проснулась в половине шестого, чтобы заглянуть в гараж, пока не встали родители. Потом она начала прибирать в доме, а в половине седьмого встали мама и папа и помогли ей. Она пылесосила, вытирала пыль, начищала все до полного блеска. Потом спустилась позавтракать.

Воскресные завтраки! Как она любила моцареллу и луковый омлет, которые готовила мама; эти блюда любили все трое, вся ее семья. Но сегодня утром Дженнифер глядела в тарелку и думала о его дыхании, его дыхании на ее плечах, волосах; о запахе пива, исходившем от него, когда он наклонялся к ней и смеялся ей в ухо, и она чувствовала прикосновение его влажной от пота светловолосой гривы к своему лицу.

— Ну как, Дженни, хорошо повеселилась? — спросил Тони Мандолини.

— Великолепно, — сказала она, не поднимая глаз от омлета.

— Кто-нибудь напился или оскандалился?

И еще они танцевали. О, они танцевали под «Диких лошадей».

— Только мама, — ответила Дженнифер, стараясь казаться веселой, — но все знают, что она совсем не умеет пить, поэтому были к ней снисходительны.

— Дженнифер!

Линн шлепнула дочь по руке. Дженнифер улыбнулась.

— Да нет, все было отлично, пап, спасибо.

— Эй, весь груз подготовки лег на маму, так что благодари ее.

Тони потянулся и похлопал Линн по ноге. Они посмотрели друг на друга, и Линн сказала:

— У нас есть для тебя еще один сюрприз, Дженни.

Она вручила Дженнифер маленькую коробочку, перевязанную белым бантиком. Дженнифер перестала есть, отставила молоко, вытерла рот и, посмотрев на отца с матерью, взяла коробочку. Она знала, что там лежит. Поэтому, когда она развернула оберточную бумагу, открыла коробку и вытащила из нее связку ключей, ей пришлось собрать все силы, чтобы широко раскрыть глаза и изобразить на лице радостное удивление.

— Пап, мам, что это? Вы же знаете, у меня есть ключи.

Тони и Линн улыбались.

— Да, дорогая, но это то, что ты всегда хотела, — сказала Линн.

Это то, что ты всегда хотела, — звучало в ушах у Дженнифер, когда отец распахнул дверь гаража и показал ей огромный белый бант, украшавший ярко-голубой «камаро» последней модели, похожий на большую детскую игрушку.

«Как раз под цвет моих глаз», — устало подумала Дженнифер.

— Под цвет твоих глаз, — сказал Тони дочери.

Дальше роль покатилась как по маслу. Она крепко обняла и расцеловала родителей. Но не отправилась тут же прокатиться на автомобиле, а провела остаток утра в своей спальне, у телефона в полном молчании, в полном оцепенении.

— Я же говорила тебе, что они подарят мне машину, — сказала она Джулии, когда та позвонила ей в девять тридцать.

Джулия издала ликующий возглас.

— Машина! Прекрасная машина! Твоя машина! Теперь мы сможем поехать, куда захотим!

— Хм-м. А ты-то чему так радуешься? Ведь это не тебе подарили машину.

— Я была бы счастлива, если бы мне тоже так повезло, — ответила Джулия.

— Ну, если бы твои родители не завели двадцать человек детей, тебе, возможно, и повезло бы, — откомментировала Дженнифер.

— Пять, — поправила Джулия. — Но почему ты была так уверена, что это будет именно машина?

«Потому что я этого всегда хотела», — подумала Дженнифер и бесцветным голосом повторила вслух эту фразу.

— Ты идешь к Святому Марку, Джен? Бабушка хочет, чтобы я сегодня причастилась.

— Только не сегодня, Джул, ладно? Мне правда нужной помочь убраться.

Они немного поговорили о Талли и распрощались, а после чего Джен снова села на кровать, обхватила руками колени и стала ждать — пока не позвонил Робин.

— Дженнифер, я хочу встретиться с Талли, — сказал он..

Дженнифер вздохнула, Телефон за это утро зазвонил всего дважды — первый раз это была Джулия, а теперь — Робин с просьбой помочь ему встретиться с Талли.

— Раз так, действуй, — посоветовала Дженнифер. — Любыми средствами.

Робин наконец позвонил Гейл. Ее ледяной голос его не удивил. Его приемная мать была теплой, как летнее полуденное солнце, а Гейл ничуть не походила на нее. Робин попросил у Гейл прощения, сказал, что никогда не вводил ее в заблуждение, у них не было ничего серьезного. Гейл спросила: неужели он думает, что она захочет, может захотеть увидеть его снова вместе с той? Робин удивился: у него совсем не было намерения общаться с Гейл. Но ей он сказал:

— Нет, конечно. Я понимаю. Я не умею вести двойную игру. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями.

— Хочешь, покатаемся, — предложила Дженнифер Талли как-то в воскресенье по дороге в Рощу.

— Конечно, — ответила Талли и посмотрела на подругу. Прошло целых три недели с тех пор, как Дженнифер подарили машину, но она пригласила Талли на прогулку в первый раз. Только два раза Дженнифер позволила Талли сесть за руль на подъездной дороге.

— Куда бы ты хотела поехать? — спросила Дженнифер.

— В Калифорнию, — улыбнулась Талли. — Но пока остановимся на Техас-стрит.

Дженнифер тоже улыбнулась.

— Да, давненько мы там не были, — сказала она.

— Говори за себя, — сказала Талли, устраиваясь поудобнее на своем сиденье. — Я все время там бываю.

— Да? — удивилась Дженнифер. — Но оттуда до тебя четыре мили. Как же ты добираешься?

— Пешком, — сказала Талли и, увидев выражение лица Дженнифер, добавила: — Он стоит того, чтобы на него посмотреть.

Девушки приехали на Техас-стрит — коротенькую узкую улицу, располагавшуюся между «Топика Кантри Клаб» и парком Шанга. С юго-запада улица упиралась в тупик, но через небольшую рощу можно было выйти в парк Шанга. Именно так Дженнифер и Талли впервые обнаружили Техас-стрит пять лет назад. Они играли в софтбол[8], их команда быстро проиграла со счетом 2:17, и, побродив между деревьями, они наткнулись на Техас-стрит.

По обеим сторонам этой улицы стояли столетние дубы, их ветви шатром сплетались над дорогой, охраняя царившую там тень от солнечных лучей, которые то и дело норовили пробиться сквозь щит листвы.

Талли и Дженнифер припарковались в самом конце улицы, напротив «своего» дома. Они долго молча сидели на теплом капоте «камаро».

— Смотрится потрясающе, правда? — сказала наконец Талли,

— Да, — отозвалась Дженнифер, — правда.

— Почему у тебя такой тоскливый вид? У тебя, которая занимает самые большие апартаменты на Сансет-корт?

— Посмотри, какой подъезд, — сказала Дженнифер. — Ты когда-нибудь видела подъезд таких размеров?

— Да, — сказала Талли, — в Таре.

— Я думаю, Тара была меньше. — Дженнифер спрыгнула с капота. — Садись, Скарлетт, поедем.

Талли не двигалась.

— Интересно, какие дома в Пало Альто.

— Какая нам разница? — сказала Джен. Главное, что мы будем жить в Эль Пало Альто, под сенью тысячелетних ветвей. Нам вообще не нужен дом.

— И все-таки, — задумчиво заметила Талли, — я бы не отказалась жить в этом доме.

— А кто бы отказался? — сказала Джен, глядя на четыре белые колонны широкого крыльца. — Их нужно подкрасить. Представляю, что будет с таким огромным домом, если его не подкрашивать каждый год. Поехали.

На обратном пути Талли посмотрела на Дженнифер и спросила:

— Джен, у тебя все нормально?

— Прекрасно.

— Как там команда болельщиков?

— Ах, ты же знаешь.

— Не знаю. Так как?

— Все ты знаешь, — сказала Дженнифер.

Талли отвернулась.

— И все-таки, когда ты познакомишь меня со своей матерью? — спросил однажды Робин по телефону.

— Никогда, — радостно ответила она. Но когда повесила трубку, ей уже не было так весело. Она решила позвонить Джулии. Та ее развеселит. Но миссис Мартинес сказала, что Джулия в своем историческом клубе. И принялась подробно рассказывать. «Не все ли равно, чем она там занимается, — подумала Талли, кладя трубку. — Вечно ее нет дома, когда нужно».

Талли позвонила Дженнифер, но той тоже не оказалось дома.

«Никто не сидит дома, кроме меня», — обиженно думала Талли.

Она, распахнув окна в своей комнате и включив радио, немного потанцевала. В ее распоряжении была только одна комната, которая вместе с ванной занимала весь второй этаж. «Я улечу отсюда, — запела она, — я улечу отсюда, улечу, как далеко я улечу». Она перестала танцевать, вошла в чулан и отыскала там Национальную географическую карту, которую держала в плетенке из-под молока. Разложив карту на кровати, Талли опустилась на колени и принялась ее рассматривать. Она осторожно дотрагивалась пальцами до названий городов, поселков, деревушек, океанов и пустынь штата Калифорния. Пало Альто, сюда мы поедем, Пало Альто, Сан-Хосе. Только в Пало Альто, только в Пало Альто, только…»

Талли вспомнила про время. Она бегом сбежала по лестнице в кухню. Нужно успеть до прихода матери. Иногда у Талли неплохо получались гамбургеры: она готовила начинку из хлебных крошек, яиц и обжаренного лука. Сегодня для этого уже не оставалось времени. Уже без четверти шесть. Она кое-как слепила котлеты и бросила их на сковородку. Потом поставила на огонь кастрюлю с водой и почистила картошку.

Робин хотел заехать за Талли, чтобы отвезти ее на вечер встречи выпускников. Заодно он надеялся познакомиться с ее матерью. Но Талли эта идея не показалась слишком удачной.

— Талли, мне надоело играть в эти игры. Просить помощи у Дженнифер, лгать, прятаться. Должен же быть какой-то выход.

— Выход, несомненно, есть, — сказала Талли. — Ты можешь встречаться с другой девушкой.

— Не думаю, что твоя мать — такое уж чудовище, — гнул свое Робин. — Неужели ей не хочется, чтобы тебе было хорошо?

— Я не думала об этом, — неохотно ответила Талли. — Возможно, ты прав. «Она всего лишь бьет меня по лицу, потому что знает — это единственное место, за которое я беспокоюсь, — подумала она про себя. — Чтобы мне было хорошо? Вряд ли».

— Ты думаешь, я ей не понравлюсь? — спросил Робин.

Талли вздохнула.

— Понравишься, конечно. Ты не можешь не нравиться.

— Как ты добираешься до стадиона? Пешком?

— Конечно, а что в этом такого?

Талли слышала в трубке дыхание Робина.

— Позволь мне подарить тебе велосипед, — сказал он наконец.

Она засмеялась.

— Робин, мне не нужен велосипед. Но все равно спасибо.

Как-то в субботу, в октябре, Талли зашла за Джулией, и ее отец отвез их в Уэшборнский университет на розыгрыш местного кубка. Топикские «Великие троянцы» уже сыграли все предварительные игры, но это была первая игра за кубок. Девушки болели за своих футбольных героев и пытались привлечь внимание Дженнифер, но та была слишком занята своими болельщиками.

Робин приехал перед самым началом игры. Талли представила его Джулии и Тому, потом они спустились вниз, перелезая через скамьи, чтобы поздороваться с Дженнифер, которая сидела прямо на земле. Дженнифер молча посмотрела на Талли.

«Она слишком молчаливая в последнее время, — подумала Талли. — Это не просто спокойствие, — Талли провела много беззвучных часов в обществе Дженнифер, — а именно молчаливость. Словно в ней перестал звучать внутренний голос, и теперь она просто ждет, когда ее тело тоже умолкнет. Как телевизор с выключенным звуком. Может быть, к Джен снова вернулось «это». Но через столько лет?»

— Мне надо идти, Талл, — сказала наконец Дженнифер, поднимаясь с травы.

— Давай, давай, — сказала Талли. — Иди и вдохновляй наших на победу.

Талли опять забралась наверх, и они с Джулией попытались вычислить, которое из этих пугал в форме Джек.

— Джен, кажется, говорила, что у него тридцатый номер, — сказала Талли.

— Он полузащитник? — спросила Джулия.

— Защитник, — ответила Талли.

— Он — капитан команды, — вставил Том.

— Да-что-ты-говоришь! — ледяным голосом отчеканила Талли.

Несмотря на безжалостный дождь, зарядивший еще в первой четверти игры и не прекращавшийся до самого конца, «Великие троянцы» победили со счетом 10:12, и обе парочки отправились в «Сизл». Робин отвозил их туда в три захода, поскольку машина была только у него, и к тому же — двухместная. Дженнифер осталась с болельщицами. Перед тем как уехать, Талли с Джулией трижды проскандировали ей «Молодчина, Джен!», но она так и не взглянула на них.

На следующей неделе Робину позвонила Гейл и накричала на него за то, что он даже не подошел к ней на танцах для выпускников. В запале Гейл наговорила про Талли разных гадостей, Робин не хотел их слушать и ни единому слову не поверил. В негодовании он повесил трубку, но какая-то червоточина язвила его душу, и всю дорогу из Манхэттена до Топики, где он должен был встретить Талли из школы, он не мог думать ни о чем другом.

Талли забралась к нему в машину, поцеловала в губы и улыбнулась. Ответной улыбки она так и не получила. Робин завел мотор и тронулся с места.

— Робин, что случилось? — спросила Талли через несколько минут.

— Ничего, — ответил он и твердо стоял на своем. У него-де был тяжелый день, да еще то, да еще се, в общем, все, кроме правды. Талли нужно было вернуться не позже шести до прихода Хедды. Они опять поехали к своей безлюдной стоянке. Там и впрямь никого не было — большинство машин принадлежали работникам фабрики «Фрито-Лэй» и стояли до самого вечера. Стоянку они выбрали как можно дальше от дома Талли.

Они припарковались в самом дальнем углу и занялись сексом. День был очень холодный, даже для ноября. Робин отключил двигатель и слушал тихие стоны Талли, и снова все произошло очень быстро. Он обнимал ее, и ему хотелось спросить, нравится ли ей их любовь, получает ли она от нее удовольствие, получила ли она с ним удовольствие хотя бы раз? Может быть, ей хочется в следующий раз поехать в мотель или еще куда-нибудь? Но задал совсем другой вопрос: «Талли, ты девушка?» — прекрасно зная, что этого не может быть.

Талли засмеялась.

— Робин, как смешно, ты спрашиваешь меня об этом, после того как мы только что занимались сексом. Да, Робин, конечно, я — девственница. Кем же я еще могу быть после того, что у нас с тобой было?

Она посмеялась, но он не засмеялся в ответ. Он перебрался на водительское сиденье и натянул брюки.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал он, — Была ли ты девственницей до меня?

Она придала сиденью вертикальное положение, нашла трусики, натянула, опустила юбку и застегнула блузку. После чего молча уставилась на свои руки.

— Талли, ты собираешься мне отвечать?

— Нет, Робин, не собираюсь.

— Почему? Мне просто интересно.

— Это не твое дело.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать: отвези меня к Джен, Робин, прямо сейчас.

Он рванул машину с места. Все получилось совсем не так, как он хотел. Талли не захотела говорить на эту тему. Но он был зол на нее, и ему хотелось, чтобы она тоже разозлилась.

— Талли, у тебя в школе — вполне определенная репутация. Я слышал, — продолжил он уже смелее, — что тебя считают девушкой, с которой очень просто… сама знаешь что.

— О, ты слышал? — холодно усмехнулась она. — Должно быть, ты услышал это от кого-нибудь из моих друзей.

— Ну?

— Что ну? Что за ну, черт тебя побери? — рассердилась Талли.

— Это правда?

— Робин!!! — воскликнула она. — Черт тебя возьми, это — не твое дело!

Он не отступал:

— По-моему, это — мое дело. Ты — моя девушка, и я не хочу, чтобы люди судачили о тебе за твоей спиной.

Она дерзко засмеялась.

— Я — твоя девушка? С каких это пор?!

Робин был сбит с толку.

— Я думал, это и так ясно.

— Ничего не ясно, Робин. Я — не твоя девушка, а ты — не мой парень. Мы встретились, ты пригласил меня на ланч, а потом трахнул в своей машине! Только давай не будем устраивать из этого Бог знает что, ладно? — Она говорила громко и холодно. — И скажи мне еще вот что, — продолжала Талли, — если ты хоть на секунду мог подумать, что я — девственница, неужели все, что ты мог мне дать, неужели самое большее, на что ты способен, — взять мою девственность в своем «корвете», даже не позаботившись о том, чтобы я не забеременела? Это все, на что ты способен ты, скотина?

— Хорошо, Талли, хорошо, я получил ответ на свой вопрос.

— Да, ты получил свой паршивый ответ, получил, — сказала она.

Он отвез ее на Сансет-корт. Она вышла из машины, хлопнув дверью, и, не оглядываясь, пошла к дому.

Робин поехал домой. Чувствовал он себя отвратительно. Все вышло совсем не так, как он надеялся. Наверное, разговор на эту тему и не мог получиться спокойным. Может быть, она права. Может быть, это и впрямь не его дело. Но что ему еще оставалось? Она — не его девушка? Но она была ею целых четыре недели, и она нравилась ему, и он этого не скрывал. Что чувствовала она сама, было не так очевидно — Талли никогда внутренне не приближалась ближе, чем на вытянутую руку. Но он не хотел с ней расстаться. Расстаться с ней — и что тогда? Обратно к Гейл?

Два дня Робин смертельно тосковал, пытаясь забыться в работе. Сидение дома и раньше повергало его в депрессию, а теперь еще и Талли не было, и ему незачем было ждать воскресенья. Из больницы привезли отца. Врачи больше ничего не могли сделать. Стивен Де Марко уже полгода был болен раком легких, и вся семья ждала, когда он умрет, включая и Робина, который не мог смотреть на страдания отца или, что было еще хуже, видеть его под действием морфия — в бреду, истощенного и умирающего. Весь дом пропах хлороформом, пропах смертью. Чтобы как-то поднять себе настроение, Робин пригласил Гейл пообедать, выпросил у нее прощение, привел к себе домой и переспал с ней, все время думая о Талли, вспоминая, как она стонала под ним и как ее руки крепко обнимали его шею.

Прошло две недели, и Робин понял, что больше ему не вынести. Однажды он пораньше ушел с работы и поехал в Топику, к школе. Два часа он просидел перед парадным входом, не включая радио.

Дженнифер и Джулия вышли из школы вместе, прижав к груди учебники, и, увидев, что Дженнифер и Джулия смотрят на него, Робин подумал: «Они знают. Они знают и думают, что я — скотина». Он спросил у девушек, где можно найти Талли, и был удивлен их ответом. Детский сад при Уэшборнском университете?

Подъехав к университету, и оставив машину с юго-западной стороны, он приник к проволочному ограждению и увидел Талли. Она гуляла с группой детей. Надпись на ограде гласила: «Не входить. Частная собственность. Ясли и детский сад при Уэшборнском университете». Робин видел, что дети прямо-таки виснут на ней, а она наклоняется к каждому или опускается на колени, чтобы не пропустить никого. Потом дети пустились за ней в погоню вокруг игровой площадки, и она бежала не очень быстро, так, чтобы они могли догнать ее. Робин видел, как Талли смеется, и как дети смеются вместе с ней;

Он прождал до пяти часов и потом просигналил. Талли увидела его и медленно пошла через калитку к машине. Остановившись рядом с дверцей, она вопросительно посмотрела на него.

— Пожалуйста, сядь, я хочу поговорить с тобой, — попросил Робин.

Она села.

— Мне нужно домой. Моя мать будет дома в шесть.

Робин подъехал к начальной школе Патвина, которую отделял от Рощи только один дом, и остановил машину.

— Что это за детский сад?

Она пожала плечами.

— Я хожу туда по четвергам.

— Каждый четверг?

— Да.

— И как давно?

Она сжала руки.

— Третий год.

— Но Бога ради, почему?

Талли снова пожала плечами.

— Все воспитатели слишком взрослые. Детям нужен кто-то помоложе, чтобы было с кем играть.

Робин с нежностью дотронулся до ее волос.

— Они любят тебя.

— Ты же не знаешь, во что мы играли. Я была злой колдуньей, а они ловили меня, чтобы убить.

Робин улыбнулся.

— Я вижу, ты любишь детей, Талли.

— Да, два часа в неделю. Я люблю чужих детей, — сказала она, убирая голову из-под его руки.

Робин прокашлялся.

— Послушай, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Пожалуйста, давай будем опять встречаться, и если ты не захочешь рассказывать мне о чем-то, я не буду спрашивать. Ты можешь диктовать условия, Талл, только не бросай меня.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что вы с Талли собираетесь в Калифорнию? — спросила Линн. Тони оторвался от жареной говядины.

— Только то, что сказала, — ответила Дженнифер. — Мы хотим поехать в Калифорнию. Мы собираемся в Калифорнию.

— О чем ты говоришь? — сказал Тони. — Ты собиралась в Гарвард. Я думал, все уже решено.

Дженнифер покачала головой.

— Мы приняты в Стэнфорд. И именно туда мы поедем.

Линн и Тони обменялись долгим взглядом. Потом Линн сказала:

— Дженни Линн, дорогая, чья это идея? Талли?

Тони повысил голос:

— Конечно, Талли! Талли, Талли, Талли! Мне надоело все время слышать это имя! — Он повернулся к жене: — Я говорил тебе, что она от дурного семени! — А потом к Дженнифер: — Чего ты хочешь, Дженнифер? Чего ты-то хочешь?

— Я хочу поехать в Калифорнию, — упрямо ответила Дженнифер.

— Черт! — вспылил Тони, бросая вилку. Она упала с громким звоном, и у всех троих загудело в ушах. — Я не позволю этой девчонке делать из тебя неудачницу, Дженнифер! Я не позволю этой девчонке превратить тебя во вторую Талли.

Линн попросила Тони сбавить тон. Дженнифер отодвинула прибор и сложила руки на коленях.

— Папа, поехать в Стэнфорд — не значит стать неудачницей. Совсем не значит.

Линн и Тони еще что-то говорили, сначала горячо и страстно, потом медленнее, притворяясь благоразумными. Дженнифер полностью выбыла из разговора и наблюдала за родителями, спорившими, кто из них виноват в том, что такое случилось с их Дженнифер.

— Ты вечно шушукаешься с ней! — кричал Тони.

— Вот именно, а ты никогда с ней не разговариваешь! — отвечала Линн.

— Я твердил и твердил тебе об этой девчонке. И все-таки тебе понадобилось привести ее к нам в дом. Я говорил тебе: от нее не будет добра, Линн. Не от добра она появилась, и сама добром не кончит, и, между прочим, никогда никому не принесет добра. Эта Талли…

— Это неправда, пап, — вмешалась Дженнифер. — Неправда, что Талли добром не кончит. У нее все будет хорошо. Вот увидишь. Талли хочет помогать детям. Может быть, она станет психологом.

— Помогать детям? Талли себе помочь не может! — завопил Тони. — Психологом? Дженнифер, чтобы стать психологом, нужно любить разговаривать! А твоя подруга Талли — только что не глухонемая!

— Пап! Ну что ты говоришь! — сказала Дженнифер. — Чтобы стать плохим психологом — нужно любить разговаривать, а чтобы стать хорошим — нужно любить слушать. И Талли не глухонемая, пап. Ты не можешь называть ее глухонемой только потому, что сам не слышишь ее. — Джен поднялась со стула прежде, чем отец успел возразить. — Папа, папа! И вот еще что! Дело совсем не в Талли! — вдруг пронзительно закричала она и запустила стакан с кокой через всю комнату. Он разбился о стену, и осколки с громким звоном посыпались на пол. Гулкое эхо разнеслось по притихшему дому. Родители замерли. Помолчав минуту, Линн грустно сказала:

— Дженни, мы были уверены, что ты хочешь в Гарвард.

— Нет, мама, — возразила Дженнифер. — Нет. Это вы всегда хотели, чтобы я поехала в Гарвард.

— Дорогая, ну что в этом плохого? Чем плохо поехать в Гарвард?

— Ничем. Точно так же, как нет ничего плохого в том, чтобы поехать в Стэнфорд.

Ну как сказать им, как им объяснить, насколько сильно она хочет в Калифорнию! Как объяснить им, что бедняжка Талли хочет туда, только чтобы быть рядом с ней. Поднявшись к себе, Дженнифер тихо рассмеялась. Они ни за что не поверили бы, если бы я рассказала им. Они ни за что не поверили бы, что вовсе не Талли придумала ехать в Калифорнию. И что Талли имеет очень маленькое отношение ко всей этой затее. У Дженнифер было большое подозрение, что Талли, предоставленная самой себе, несмотря на все ее торжественные заявления, несмотря на карты, мечты и разговоры о пальмах, не поехала бы в Калифорнию. О, конечно, Талли ни за что на свете не признается. Но Дженнифер интуитивно чувствовала это. Без Дженнифер Талли никогда бы туда не поехала. Но как объяснить это родителям? И как сказать им, что получивший множество предложений от национальных футбольных команд Джек Пендел, которому исполнится девятнадцать в этом ноябре, поедет не куда-нибудь, а именно в Пало Альто.

Робин стоял под душем и громко распевал. Была суббота, и он собирался на свидание с Талли. Каким-то чудом ей удалось это устроить. Три дня назад она сказала ему об этом, и он заказал лучший номер в «Холидэй Инн».

Робин вышел из душа и стал вытираться перед громадным, от пола до потолка, зеркалом. Зеркало запотело, но Робин протер его полотенцем и отступил назад, чтобы посмотреть на себя.

— Хм, выгляжу неплохо, — подытожил он и стал одеваться.

Прекрасное настроение омрачала только мысль, что он в самый загруженный день недели оставляет подсчет выручки на девятнадцатилетнего ассистента. «Ты имеешь право расслабиться, парень, — уговаривал себя Робин, натягивая свои лучшие хлопковые брюки и свитер поло. — Посмотри на своих братьев».

Стивен Де Марко-старший был слишком тяжело болен и оставил все дела на троих своих сыновей, но братья Робина совсем не интересовались семейным бизнесом. Брюс и Стив бегали по свиданиям и играли в мяч. Девушки и спорт, казалось, составляли предел их мечтаний.

Стив учился на втором курсе Канзасского государственного университета в Манхэттене. А Брюс, пять лет назад окончив школу, все время играл на гитаре. Он «пытался найти себя». На данный момент он, кажется, нашел себя в фермерстве. Брюс убедил себя, что только так может самореализоваться, и, попросив помощи у отца, купил ферму в двадцати милях на север от Манхэттена. Поэтому, вместо того чтобы, как Робин, носить костюмы от Пьера Кардена и рубашки «поло», Брюс ходил в комбинезоне и вставал с петухами. Он играл на своей гитаре лошадям, и, похоже, им это нравилось. Было также замечено, что его вкусы на девушек и лошадей во многом совпадали.

Вот таким образом Робин стал единственным представителем их семьи в магазине. До встречи с Талли Робин работал по семь дней в неделю от звонка до звонка. Сказав Талли, что свободен по воскресеньям, он солгал. У Робина семь лет не было выходных, но, увидев, как Талли в одиночку оттащила с дороги добермана, Робин тоже решил проявить характер и выделить себе выходной. При этом он сознавал, что никто не справится с торговлей лучше, чем он; что никто не умеет продавать так, как умеет он; никто не сумеет предложить покупателю именно то, что ему нужно; и никто не умеет определить стиль, размер и цену, на которую рассчитывает покупатель, по одному его внешнему виду и манере разговаривать, — так, как это умел Робин.

И, конечно, проблема с кассой. Даже не столько с кассой — расплачивались в основном кредитками или чеками. Но удачливое воскресенье могло принести от пятисот до тысячи долларов наличными. Ладно, ладно, ничего страшного, имущество застраховано, да и в любом случае, что значит какая-то сотня долларов для компании с ежегодным оборотом в два миллиона? Да, но сам факт краж! Обокрасть их проще простого. Например, у них в магазине продавались очень дорогие рубашки от Ральфа Лорена и Пьера Кардена. Кое-какие галстуки и ремни, двухсотдолларовые а туфли «Bally». Ребята, работавшие на складе, запросто могли вынести на себе три-четыре семидесятипятидолларовые рубашки, и эта мысль сводила Робина с ума. С недавнего времени он методично заносил теперь весь товар в компьютер и на следующий день сверял с книгой регистрации проданного.

Робин надел рубашку от Пако Рабана и высушил волосы феном. Несколько месяцев он брал выходной только по воскресеньям, а потом махнул рукой, запер кабинет поставок, инвентаризационные бумаги, и стал брать выходной еще и по средам. Раза два в субботу он возил Талли в Манхэттен показать, как он играет в соккер. Обычно после игры он возвращался в магазин, но только не сегодня.

— пел Робин, запирая дом и заводя машину.

И хотя Робин очень беспокоился о магазине, больше всего его волновала Талли.

— А больше у тебя ничего нет? — спрашивала Талли у Джулии в начале декабря. Девушки наряжались на банкет для выпускников. Как всегда, платье Талли брала напрокат у Джулии. Джулия носила вещи на два размера больше ее и была полнее в груди. Сегодняшнее платье было из цветастого ситца.

— У тебя нет чего-нибудь черного?

— Нет, Талли у меня нет ничего черного. Не будь такой привередой.

— Хорошо, хорошо, — сказала Талли. — В конце концов я всего лишь попрошайка.

— Ты не попрошайка, Талли. Просто больше у меня ничего нет, понимаешь?

— Ладно, — согласилась Талли, надевая платье. — Господи, ты только взгляни на меня! — воскликнула она, стоя перед зеркалом. — Я выгляжу, как настоящий букет. Надеюсь, никто не вознамерится понюхать меня или приколоть к корсажу.

Джулия закатила глаза, и Талли засмеялась.

— Талли, как тебе удалось уломать свою маму разрешить тебе пойти так поздно на школьный вечер?

— О, ну ты же знаешь. «Джен то, Джен сё. Конечно же, я не собираюсь встречаться ни с каким мальчиком, мам, и не думай! Это — не вечер встречи, это ужин для нас, старшеклассников! Чтобы мы получше узнали друг друга».

— И она это проглотила?

— Ну, у нее были кое-какие подозрения. Она хочет, чтобы Джен зашла за мной и сказала ей «здравствуйте». В полночь! Ну ты ведь знаешь мою мать. Она права в своих подозрениях, только ошибается во времени.

— Как Робин? — спросила Джулия.

— Прекрасно. А как Том?

— Прекрасно. — Джулия прокашлялась. — М-м, слушай, раз уж разговор зашел о Томе. Может, ты расскажешь мне, на что намекала, прохаживаясь на его счет на дне рождения у Дженнифер?

— Господи, Джул, ну и память у тебя. Почему же ты раньше не спросила?

— Было как-то не до того, — ответила Джулия. — Но я думала об этом.

— Поменьше думай, — сказала Талли.

— Ну?

— Что — ну? Джул, я перепутала его с другим парнем.

— Я не верю тебе.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

— Пожалуйста, скажи мне, Талли. Я не буду переживать. Это и правда не имеет никакого значения.

— А если это действительно не имеет никакого значения, — передразнила Талли, — на кой черт ты меня об этом спрашиваешь?

— Он был там, да? В каком-то клубе? И он подкатывался к тебе, даже не зная, кто ты, а ты, должно быть, его отшила, да? И это его задело, очень-очень задело, потому что, видишь ли, у него создалось впечатление, что ты никому не отказываешь. Так все произошло, да?

Талли несколько минут молчала, склонив голову, потом посмотрела на нее и тихо сказала:

— Джулия, раз ты думаешь, что все знаешь, какого черта ты меня спрашиваешь?

— Значит, это правда? Я действительно все знаю?

— Да, — сказала Талли, взяв подругу за плечи и подталкивая ее к дверям, — ты все знаешь.

— Действительно все так и произошло? — спросила Джулия уже в машине, когда Джен везла их на своем «камаро» в школу.

— Ну да, — сказала Талли. — Не думай об этом много. Тебя это волнует?

— Да нет. Что делал Том до того, как встретил меня, — его личное дело. Тем не менее я сильно удивилась.

Она обернулась к Талли и увидела, что та несколько смущена.

— Что? — сказала Джулия. — Что это за лицо у тебя… — Она широко раскрыла глаза. — Ах-х-х-х, — пробормотала она. — Подожди. Кажется, я ничего не поняла. Я подумала обо всем, кроме того, когда это было, да? Талли, ты сказала, что это было год назад.

— Я слишком свободно употребила слово «год», — сказала Талли.

Дженнифер подавила смех.

— Тогда скажи мне точно, когда это было, — попросила Джулия. — Постарайся вспомнить.

— В августе, — сказала Талли.

— Что? В этом августе? Который только что прошел?

— Ну да, — сказала Талли, и ее лицо стало непроницаемым.

Джулия смотрела перед собой.

— Так вот оно что… — медленно протянула она. — Да… черт меня побери.

— Забудь об этом, Джулия, — сказала Дженнифер.

— Да, Джул, ничего страшного не произошло, — вторила ей Талли.

— Да, — сказала Джулия. — Совсем незначительное происшествие.

Пока все три поднимались по ступенькам школы, Джулия прижалась к Талли и спросила:

— Слушай, скажи мне, ты отказала ему, потому что я — твоя подруга, или потому, что он тебе не нравится?

Талли обняла ее за талию.

— Я отказала ему, потому что я — твоя подруга. Но даже если бы я не была твоей подругой, я бы все равно отказала ему, потому что он мне не нравится.

На Рождество Талли и Робин поехали на похороны его отца. Мистер Де Марко умер в Сочельник.

Двадцать седьмого декабря они опустили его гроб в землю рядом с Памелой Де Марко. Робин представил Талли родным как свою девушку, и Талли сердечно всем улыбалась. День был пронзительно холодный и ветреный. Талли удивляло, как открыто выражают свои чувства собравшиеся. Робин молчал, весь в черном, его лицо походило на маску. Но когда вернулись домой и он увидел кресло отца и вдохнул запах камфары, выдержка ему изменила. Талли гладила Робина по спине и опять удивлялась. Ей казалось, что он не очень переживает из-за болезни отца, но вот тот умер, и для Робина это настоящий удар.

Дженнифер закрыла глаза и тут же снова открыла.

О Господи! Он здесь. Открой глаза, Джен, ты же так хотела смотреть на него, а теперь закрываешь глаза? Что с тобой?

Она предполагала, что они едут к его дому. Он не сказал на этот счет ничего определенного. Незадолго до того, как часы пробили полночь, он шепнул ей: «Давай смоемся отсюда», — и потом добавил кое-что еще. А может быть, он думал, что они поедут домой к Дженнифер? На вид он был совсем пьян.

«Хорошо, Джен, держись за баранку обеими руками, успокойся, девочка, и веди машину. У тебя еще будет уйма времени, чтобы смотреть на него. А сейчас просто веди машину. Должно быть, уже за полночь, — подумала она. — Никак не могу вспомнить: он сам попросил меня отвезти его домой, или я ему предложила? Да и помнит ли он сейчас, где его дом? Ты только посмотри на него, нет, ты только посмотри на него. Дженнифер, веди машину, и успокойся».

На Лейксайд Драйв Джек пригласил ее войти. Казалось, дома никого нет. «Все ушли», — подтвердил Джек, исчезая в ванной. Дженнифер села на диван в гостиной и осмотрелась. Давненько она не была здесь. Год, наверное. Ей всегда нравилась эта комната. Здесь стояла плетеная мебель, выкрашенная в белый цвет, и было много цветов.

Дженнифер подняла взгляд на Джека, который принес ей кока-колу.

— Твоя любимая, правильно?

Она хотела ответить: нет, неправильно, это он — ее любимый, но боялась показаться слишком банальной.

Джек опустился на диван рядом с ней и дотронулся до ее волос.

— У тебя такие мягкие шелковистые волосы, — пробормотал он. — Мне нравится, как от тебя пахнет, я всегда любил твой запах.

— Всегда? — спросила она.

— Всегда, — подтвердил Джек, отводя ее волосы с шеи. Она помогла ему, и он наклонился и поцеловал ее, поцеловал ее шею. Дженнифер подалась к нему, и Джек стал покрывать поцелуями ее шею. Дженнифер не хотелось закрывать глаза, — наоборот, хотелось смотреть, как он ее целует, но она не смогла. Как только его губы коснулись ее шеи, глаза Джен тут же закрылись.

Одной рукой она обняла его, а пальцы другой ощупывали его лицо, как делают слепые. Сначала Джек просто нежно касался ее губами, но вскоре поцелуи стали нетерпеливее; обойдя подбородок, он нашел ее губы и принялся целовать их — грубо и нежно, грубо и нежно. Сознание Дженнифер захлопнулось, как и ее глаза. Следить за тем, что происходит, было совершенно невозможно. И она перестала, не ощущая ничего, кроме его рта и его больших грубых и нежных рук, которые скользили по всему ее телу. Джек встал перед Дженнифер на колени и расстегнул ее блузку. Прижавшись лицом к ее груди, он принялся целовать нежную кожу, а его руки искали застежку бюстгальтера. «Он расстегивается спереди», — подсказала Дженнифер, и он обнажил ее груди, посмотрел на них и застонал. «Джен, ты такая красивая, Господи, просто невероятно». Он целовал ее грудь, упиваясь ее упругой мягкостью и нежной гладкостью кожи. Дженнифер стонала, ее глаза совсем закрылись, руки вцепились в его светлые волосы, она окончательно растворилась.

«Я не могу поверить, что я взаправду здесь, с тобой. Не могу поверить, что ты целуешь меня. Не могу поверить, что ты целуешь меня». Ведь об этом, о его губах, о его руках на своем теле мечтала она каждый день последние четыре года. Она мечтала полностью раствориться на его губах.

В феврале на родительском собрании мистер и миссис Мандолини угрюмо сидели перед учителем математики мистером Шмидтом и слушали, как он рассказывает о том, что у Дженнифер — серьезные проблемы с учебой и что ее поведение в школе в последнее время вызывает у него опасения.

— Не думаю, что проблемы так уж серьезны, мистер Шмидт, — возражала Линн. — Наша дочь находится под постоянным контролем, — продолжала она, не давая ему перебить себя. — Вы знаете, что она собирается поступать в Стэнфорд, и вы видели результаты ее тестирования — для ее возраста они даже слишком хороши.

Мистер Шмидт только качал головой. Тони понемногу начинал выходить из себя.

— В чем дело? Проблемы, проблемы! Вы, похоже, специально раздуваете их? Я не понимаю. У вас к ней какие-то личные претензии?

Мистер Шмидт сделал глубокий вздох.

— Мистер и миссис Мандолини. Линн. Тони. Дженнифер учится у нас уже три года, и вы знаете, как я всегда относился к ней. Конечно же, у меня нет к ней никакой личной неприязни. Единственное личное чувство, которое я испытываю к Дженнифер, — это привязанность. Однако, ее оценки и, главное, потеря интереса к учебе глубоко беспокоят меня.

— Ну, а нас это не беспокоит, — сказал Тони. Он поднялся и повернулся к жене: — Идем.

— Тони, — остановил его мистер Шмидт, хрустнув пальцами. — Подождите. Вы знаете, что отметки Дженнифер сползли с девяносто девяти в прошлом году до восьмидесяти двух в начале этого года, а ко второй четверти… — он замялся, — … ну, вы видели ее табель. Я поставил ей шестьдесят пять только потому, что люблю ее и беспокоюсь о ней. Однако вы должны знать, что ни одного теста в последней четверти — это четыре экзамена и шесть письменных опросов — она не прошла. Она завалила их все до одного. Дженнифер всегда могла ответить математику, хоть ночью ее разбуди. Господи, да она иногда даже меня поправляла! Я двадцати лет преподаю математику и ни разу не встречал ученика,_; набравшего столько баллов на тестировании. — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Я пытаюсь объяснить вам, что ее поведение вызывает беспокойство.

Линн и Тони не отрывали глаз от пола.

— Уверен, вы не в первый раз слышите такое, — сказал он мягко. — Я разговаривал с другими учителями. По всем предметам одна и та же картина. Дженнифер перестала учиться.

— Мистер Шмидт, — Линн подняла глаза. — Это ее последний год в школе. Последний! Вы забыли, как были молоды? Восемнадцать лёт, команда болельщиков! — Она сглотнула. — Вы знаете, мы всю жизнь постоянно подталкивали и подгоняли ее. — Линн взглянула на мужа, Тони энергично закивал. — Но это — последний год! — продолжала она. — Давайте не будем давить на нее. Правда, Тони? На следующий год она собирается в Стэнфорд, ей предстоит много трудиться; так давайте же дадим ей немного отдохнуть перед стартом. Правильно, Тони?

— Абсолютно! — согласился он.

Мистер Шмидт вздохнул и сделал еще одну попытку.

— На выпускном вечере она должна произнести прощальную речь. Но как она будет выступать, если провалится на экзаменах?

Тони встал.

— Знаете, мистер Шмидт, мы гордимся своей дочерью, и, что бы она ни делала, самое главное для нас — ее счастье. Если она по каким-то своим личным причинам будет счастлива и без этой прощальной речи, — значит, это не нужно и нам.

— А эта ее… — осторожно начал мистер Шмидт, — эта ее… гм-м, ее… отстраненность… вы не замечали симптомов? Тех, что бывали у нее в детстве? Может быть, у нее снова… В классе она молчит как немая.

— Го-о-споди-и-и! — воскликнул Тони. — Вы же не врач! Вы — преподаватель математики.

Они больше не захотели с ним разговаривать. Мистер Шмидт посмотрел им вслед и заглянул в соседний кабинет к мисс Келлер, учительнице биологии. Он спросил, что она думает о мистере и миссис Мандолини.

— Они ничего не хотят слушать, Джим. Должно быть, не могут поверить. Ведь их дочь всегда прекрасно училась.

— Да, и вспомни мои слова. Я готов поспорить, что они не придут на весеннее родительское собрание, — сказал мистер Шмидт.

Тони и Линн предстоял еще разговор с преподавателями по истории и английскому, но они оба, не сговариваясь, вышли из школы, сели в машину и в полном молчании поехали домой.

— Скажем ей? — спросила Линн, выпуская кольца дыма уже у себя в кухне на Сансет-корт.

Тони налил им обоим выпить.

— Нет, ни в коем случае. Она подумает, что мы наседаем на нее. Давай оставим ее ненадолго в покое, хорошо?

Прошло два часа.

— Она так и не вышла из своей комнаты повидать нас, — сказала Линн.

— Наверное, висит на телефоне или слушает музыку. Пусть она немного побудет одна, хорошо?

В полночь, когда Линн и Тонни пошли спать, в комнате их дочери было темно и не доносилось музыки. Линн не выдержала. Она постучалась и тихонько приоткрыла дверь.

— Мам, — раздался с кровати голос Дженнифер, — ты чего?

— Ничего, детка, ничего, — сказала Линн. — Спи спокойно.

Летели дни. Все еще короткие и пасмурные. Но каждая новая стрелка травы несла с собой весну, и каждая капля дождя смывала запах зимы. Каждое дуновение ветерка уносило остатки зимнего воздуха. Процесс шел медленно — возрождалось всякое дерево и цветок, увеличивался минута за минутой световой день, и вечер наступал с каждым днем все позднее и позднее. Если бы они понимали, что и в их жизни — сейчас весна, возможно, они обращали бы больше внимания на эти мелочи. Время, однако, течет медленно, когда ничего не происходит; и ежедневные перемены не сохранялись в памяти; каждое происшествие поглощалось другими событиями и забывалось, как забываются завтрак или заход солнца, то обыденное, что заполняет каждый из дней; особенно в молодости, когда жадно глотаешь воздух в ожидании перехода в лучший мир, в мир взрослых; и. не можешь дождаться, когда кончится сегодня, чтобы скорее наступило завтра — эта новая жизнь.

Это случилось незадолго до того, как Талли окончила школу. Она все еще работала по четвергам в Уэшборнском детском саду, и однажды к ней подошла Трейси Скотт. Ширококостная женщина лет двадцати пяти, она носила короткие юбки, выставляя напоказ выше колен такое количество обильной белой плоти, которое Талли предпочла бы не видеть.

Дэмьен, трехлетний сын Трейси, ходил в малышовую группу. Талли не знала точно, сколько зачетов обязаны сдать студенты, чтобы их детей зачислили в Уэшборнский детский сад, но, послушав Трейси, пришла к выводу, что не так уж и много.

Трейси Скотт пришла узнать, не согласится ли Талли присматривать за Дэмьеном летом — примерно пять-шесть вечеров в неделю.

— Мой новый друг — музыкант, — объяснила она Талли. — А я, я хочу быть рядом с ним, вы понимаете, чтобы поддерживать его, когда он играет. Он — хороший музыкант. На самом деле. Вы бы сказали то же самое, если бы услышали его. Может быть, как-нибудь вы придете посмотреть, как он выступает?

Талли раздумывала. Где живет Трейси?

— Прямо напротив Уайт Лэйкс Молл. Недалеко от Канзаса. Ну, то есть наш дом прямо за Канзасом. Один-два раза в неделю мы задерживаемся допоздна. Это зависит от того, где мы получим ангажемент. Раньше я брала с собой Дэмьена, но, мне кажется, Билли это не очень-то нравится. Дэмьен начинает капризничать. И потом ребенку нужна… как бы это сказать… Тишина. Он ведь еще маленький. Наверное, быть далеко от дома так поздно не очень-то хорошо для Дэмьена? Вы не согласны?

Талли была более чем согласна.

— Я не смогу платить много, Талли, — сказала Трейси. — Но Дэмьен очень любит вас, он рассказывает о вас дома. Я могла бы компенсировать невысокую оплату, предоставив вам комнату и стол. Как вы на это смотрите? У меня есть свободная комната, где вы могли бы жить. Что вы на это скажете? Вы подумаете над этим?

Талли сказала, что подумает.

Через несколько дней, когда Хедда возвращалась домой с работы, дорогу ей преградила незнакомая худенькая девушка в футболке и обтрепанных бриджах. Какое-то время девушка молчала, но наконец набралась смелости и заговорила с ней.

— Вы Хедда Мейкер? — спросила она.

— Кто вы? — Хедда с сомнением оглядела девушку.

— Вы не знаете меня, — ответила девушка, — но я знаю вашу дочь.

Хедда сразу ускорила шаг.

— Как вас зовут? — спросила она девушку.

— Гейл, — ответила девушка, стараясь не отставать от Хедды. — Гейл Хоувен.

— И вы хотите мне что-то сказать?

— Гм-м, да, гм-м, ну, да. — Гейл явно волновалась. — Вы получили мое письмо?

— Какое письмо? Вообще-то я очень устала, Гейл, — сказала Хедда. — И хочу пойти домой.

Казалось, это приободрило девушку.

— Миссис Мейкер, — начала она. — Я думаю, вы должны знать, что ваша дочь встречается с моим парнем о с самого сентября.

— Да? — удивилась Хедда.

— Она познакомилась с ним на дне рождения у Дженнифер, и с тех пор они встречаются два-три раза в неделю!

— Три раза в неделю?. Ха!

— Да, мэм, — сказала Гейл. — Она обманывает вас. Я просто подумала, что, возможно, вам не помешает об этом знать.

— Ну что ж, спасибо, Гейл, — ответила Хедда, — но я все знаю.

Это заявление поставило Гейл в тупик.

— О-о, о-о, — только и смогла произнести она.

— Моя дочь уже взрослая, — сказала Хедда. — И может делать то, что ей нравится. А мне пора домой, Гейл.

— Да, конечно, миссис Мейкер, — сказала Гейл, застыв посреди дороги.

— Знаешь что, Гейл?

— Что, миссис Мейкер?.

— Может, тебе лучше попытаться найти другого парня? Или ты больше никому не нужна? — спросила Хедда напоследок и ушла не оборачиваясь.

Дома Хедда стала ждать Талли. Она не приготовила ужин. Она не стала разговаривать с Леной. Телевизор был выключен. Хедда сидела и ждала. В семь тридцать она попросила Лену подняться в свои комнаты.

Когда она очнулась, было уже утро, и лил дождь. У нее ныло все тело, болели шрамы на запястьях. Она вскарабкалась по откосу, села в машину, развернулась и проехала 150 миль в обратном направлении на восток, в Манхэттен, к «Де Марко и сыновьям».

Робин взял на себя все заботы. Сорок восемь часов Талли провела в «Манхэттен Мемориал», где врачи — уже второй раз в ее жизни — срастили ей сломанный нос, наложили шины на сломанные ребра и швы на запястья.

Она оставалась с Робином еще две недели, до середины июня. Ей не слишком хотелось оставаться, но выбор был невелик. Еще хорошо, что большую часть времени Робин проводил на работе. Талли ездила по окрестностям, бродила по магазинам. Иногда сидела в библиотеке. Время от времени ездила в Топику повидать Джулию. Последние месяцы они редко виделись.

По вечерам Талли с Робином ходили поужинать куда-нибудь в бар, или в кино, или в ночной клуб. Однажды Талли участвовала в танцевальном конкурсе. Ее партнером был красивый студент танцевального отделения университета. Они выиграли, и Талли сказала ему, что никогда еще не встречала ирландца, умеющего хорошо танцевать, а он ответил, что вообще никогда не встречал никого, кто умел бы танцевать так, как она. Они выиграли двести долларов. Он отдал ей половину и угостил ее выпивкой. Этим же вечером Талли выдержала грандиозную сцену ревности, устроенную Робином.

На следующий день Талли позвонила новому знакомому и отправилась к нему. Он жил в доме, который находился за территорией университета, — вместе с ним проживало еще трое студентов танцевального отделения. Талли переспала с ним и уехала, сделав вывод, что в танцах он преуспел значительно больше, чем в сексе.

Две недели Талли не знала, куда себя деть. Частенько она просто выезжала на шоссе и колесила где-то вокруг Салины.

Сильвия Васкез работала у Карлоса О’Келли администратором. Это была невысокая миловидная женщина родом из Гватемалы. Для начала она решила послать Талли в безалкогольный зал. Здесь было меньше чаевых, зато не требовалось особой быстроты обслуживания, что было на руку Талли, никогда в жизни не работавшей официанткой.

Сильвия выдала Талли форму — закрытую голубую блузку и короткую цветастую хлопчатобумажную юбку. В первую неделю Талли отработала три вечера. При тарифе доллар в час вместе с чаевыми у нее получилось 60 долларов. Это были первые по-настоящему заработанное деньги — она никогда не считала настоящей работой танцы в клубах, разовые поручения Линн Мандолини и присмотр за ребенком. На следующей неделе она заработала 80 долларов, а на третьей Сильвия добавила ей еще десять часов, и ей удалось получить 20 долларов.

Талли осталась в трейлере, передвинув большую часть скарба Трейси в освободившуюся комнатку Дэмьена.

Одна, две, три, четыре минуты жуткого крика. Идущего изнутри, отвратительного, ужасающего. Линн Мандолини трясла Дженнифер, трясла Дженнифер и кричала. Талли плотно зажала уши ладонями. Пусть лучше у нее лопнут барабанные перепонки, только бы это прекратилось, прекратилось.

Она открыла глаза и увидела, как Линн, прижимается губами к лицу Дженнифер, прижимается к ней в попытке… Талли не знала чего, и быстро закрыла глаза и прижала пальцы к глазам, чтобы не видеть, чтобы спрятаться от вида Линн Мандолини, чтобы это прекратилось, прекратилось. Но было слишком поздно. Образ Линн, склонившейся и в отчаянии прижимающейся губами к тому, что осталось от Дженнифер, словно выжжен у Талли в мозгу. Она закрыла глаза, но продолжала видеть перед собой обезумевшую мать, склонившуюся над своей единственной дочерью.

Все еще стоя на коленях, Талли переползла в ванную.

— Миссис Мандолини, миссис Мандолини, — шептала она, опустив голову. — Ничто не поможет.

Но Линн не слышала Талли за своим чудовищным криком, от которого у Талли бежали по коже мурашки.

— Пожалуйста, миссис Мандолини, — беззвучно повторила Талли, бросив быстрый испуганный взгляд в ванну.

Она лежала на руках у матери. Лежала на ее руках. Она лежала на них, когда родилась, и лежала на них сейчас. Что ж, это правильно, она и должна лежать на руках матери, а не на моих.

Линн заслоняла от Талли лицо Дженнифер, но она видела, что лицо Линн и ее руки, и белая футболка Дженнифер, и пол, и занавеска душа, и стены, и унитаз, — все было залито, пропитано и сочилось тем, что осталось от Дженнифер.

Раздался звонок в дверь; Талли спустилась вниз, чтобы открыть. На пороге стоял полицейский.

— У вас все в порядке? — спросил он, приподняв фуражку. — Ваша соседка через дорогу, — он указал на пожилую женщину, стоявшую поодаль, — подумала, что у вас неприятности.

— Да, есть… неприятности, — тускло сказала Талли, и тут Линн закричала снова. Полицейский мягко отстранил Талли и взбежал наверх. Талли застыла у открытой двери. «Я могла бы сейчас уйти, уйти прямо сейчас, просто выйти на улицу, пройти по тропинке, выйти на проезжую часть и уйти с Сансет-корт, уйти с Сансет-корт навсегда».

— Мисс, мисс…

Полицейский сбежал вниз. «Теперь у него совсем другое лицо, чем когда он вошел», — подумала Талли.

— Мы должны вызвать «скорую помощь», — сказал он, и Талли заметила, что его трясет. Она также заметила, что чем сильнее взбудоражены окружающие, тем спокойнее становится она сама. Чем дольше она слышала крик Линн Мандолини, тем сильнее что-то захлопывалось у нее в сердце. И чем спокойнее становились ее руки и ровнее дыхание, тем меньше она молилась и закрывала глаза. И сейчас, когда она столкнулась с чуть ли не паническим стремлением этого человека вызвать «скорую», ей стало почти… почти смешно.

— Я думаю, уже поздно, — сказала она.

Тем не менее «скорая» приехала — минут через десять. Две машины. И еще одна полицейская. Яркий бело-голубой свет фар и мигалок бил по глазам так настойчиво, что почти стер изображение красной крови Дженнифер. Вой сирен, разносившийся по всей улице, почти заглушил жуткий крик Линн. Санитары «скорой помощи» позвонили в дверь и вежливо ждали, когда Талли им откроет, точно так же, как это делают страховые агенты или водопроводчики. «Вы уже позаботились о страховке?» «Мы пришли заменить вам трубы».

Распахнув дверь, она указала наверх, где полицейский безуспешно пытался оттащить Линн от дочери. Прежде чем подняться наверх во второй раз, он зашел в туалет на первом этаже, и там его вырвало. Но Талли все равно услышала. По сравнению с криком эти звуки показались ей музыкой. Врачам пришлось вколоть Линн пять кубиков торазина, и только после этого ее, наконец, удалось оторвать от Дженнифер.

— Мисс… как ваше имя, мисс? — спросил другой полицейский, дотронувшись до руки Талли. Она вздрогнула от его прикосновения.

— Мейкер, — выговорила она деревянными, как после укола новокаина, губами. Новокаина, который ввели только после того, как дантист просверлил зуб и задел в глубине нервные окончания.

— Может, вам тоже дать успокоительное? — спросил полицейский, и Талли посмотрела на свое неподвижное, словно застывшее тело.

— Если бы я была чуть спокойнее, — сказала она, — я бы впала в кому. Нет, благодарю вас.

Кто-то из врачей взял ее за запястье, пощупал лоб и изрек:

— Шок. Нуждается в госпитализации. Нуждается в лечении. Забираем ее вместе с матерью.

Талли вырвала у него руку.

— Я прекрасно себя чувствую, — сказала она. — Просто прекрасно.

— Шок, — повторил врач все тем же ровным голосом. Точно так же он мог бы сказать: «Влево, вправо, раз, два, три». — Нуждается в лечении.

Талли не тронулась с места. Она повернулась к лестнице и тут же быстро отпрянула, чуть было не потеряв контроль над мочевым пузырем, — она увидела людей, спускающихся по лестнице с носилками, накрытыми простыней.

Шли минуты. Звуковые волны перестали давить на барабанные перепонки. Люди передвигались с места на место, и голубые огни крутились и сверкали, как на празднике в танцевальном клубе. На улице собралась большая толпа, чтобы посмотреть на праздничное выступление. Большая толпа в полдень. Неужели им больше нечем заняться?

Она видела движение, видела людей, но не слышала никаких звуков, совсем никаких. Может быть, он прав, — подумала Талли. — Может быть, я и правда в шоке. Интересно, она чувствовала то же самое, когда отстранялась от нас в раннем детстве, отстранялась из-за того, что наши голоса не доходили до ее сознания? Интересно, так у нее было, когда она маленькой девочкой пыталась укрыться от целого мира?

— Мисс Мейкер, — донеслось откуда-то издалека, — Мисс Мейкер! Не могли бы вы рассказать нам, что тут произошло? Я знаю, как вам тяжело, но вы должны попытаться. Пожалуйста, мисс Мейкер.

«Я здесь не для того, чтобы смотреть за ней, — хотела она сказать. — Я не обязана за ней присматривать. Я не могла удержать ее. Не могла».

— Не знаю, — сказала она. Вы звонили мистеру Мандолини?

— Мы позвоним. Мисс Мейкер, вы были здесь, когда это случилось?

«Да, конечно, — подумала она. — И даже помогла ей. И я, и ее мать, мы обе. Помогали ей, а потом смотрели».

— Был ли это несчастный случай? — говорил полицейский. — Вот что мы пытаемся выяснить. Что нам записать в рапорте? Мог это быть несчастный случай?

Талли медленно покачала головой и встала. Голова кружилась, как в те дни, когда она исцелялась. Она снова села. Ах! Так лучше. Но дыхание слишком частое. Она потрогает свою руку. Рука была холодной и липкой.

— Послушайте, я ведь в шоке, правда? Сейчас я не могу быть вам полезной. Но знаете… — ее голос слегка прервался, — она была примерной католичкой. Может быть, если вы запишете, что это был несчастный случай, ее разрешат похоронить рядом с церковью? Вы же знаете, как церковь неодобрительно относится к… «не несчастным случаям». Поэтому, может быть, вы могли бы сделать это, как вы думаете?

Талли посмотрела ему прямо в лицо и увидела, что в глазах его стоят слезы.

— Мисс, — произнес он, — я — полицейский офицер. Я обязан выполнять свою работу. И обязан записать в протоколе то, что случилось в действительности. Мне очень жаль, мисс.

Взгляд Талли стал жестким.

— В таком случае, запишите, — сказала она. — Это был несчастный случай. Она играла с пистолетом, — я даже не знала, что у них в доме есть оружие. Это был несчастный случай. У нее было все, что только можно пожелать. Знаете, мы собирались в Калифорнию. Она должна была говорить прощальную речь на выпускном вечере.

Талли посмотрела на свои руки, ее снова затрясло.

— Хорошо, мисс, хорошо, — сказал полицейский и положил руку ей на плечо. — Все в порядке.

Вскоре все они ушли. Даже толпа перед домом рассосалась. Что ж, почему бы и нет? Представление окончено. Ведь они собрались смотреть, как две пары носилок закатили в машины скорой помощи. Снова взвыли сирены, и кортеж отправился в больницу Стормонт-Вэйл — полицейская машина ехала впереди, расчищая дорогу. Толпа перед домом сделала единственную уступку приличиям — они во всяком случае не захлопали, когда представление было окончено. Талли не поехала в госпиталь. Она решила, что, если она в состоянии ходить — значит, можно не ехать. Если она в состоянии разговаривать — может не ехать. И к тому же в больнице, а потом в полицейском участке придется много разговаривать. Поэтому она закрыла парадную дверь своего обожаемого дома на Сансет-корт и осталась внутри.

Она вернулась в гостиную, снова села на диван и прислушалась к дому. Звуков было немного. «Да я и не жду, — подумала она, — чтоб было, как раньше. И знаю, что здесь больше никогда не услышать прежних звуков».

Талли сидела на краешке дивана, выпрямившись и положив руки на колени. Потом встала и включила телевизор. Включила на полную мощность и уставилась в него. Из-за телевизора Талли не слышала очень многих вещей. Она не слышала, как позвонили в дверь и как зазвонил телефон в передней, не слышала, как били часы, не слышала даже крика, бившегося у нее в голове. «Я не в шоке, — твердила она себе. — Я не в шоке. Я НЕ В ШОКЕ».

Через некоторое время, когда солнце перестало заглядывать в окна гостиной, Талли подумала: «Может, пойти домой? Я могла бы пойти домой. Здесь больше нечего делать».

Однако кое-что нужно было сделать. Сделать для… мистера Мандолини. Талли хотела хоть чуть-чуть облегчить его участь. Когда она подошла к лестнице, сердце начало отказывать. «Я не могу туда подняться! Я не могу туда подняться во второй раз!»

Но потом она подумала: «Я уже говорила это. Четыре часа назад. И самое худшее уже позади. Нет, — подумала она тут же, — худшее — не позади».

И потому Талли стала подниматься по лестнице. «Может, мне не следует ничего трогать, — думала она. — Может быть, полиции нужно, чтобы все осталось как есть? Может, это понадобится им как вещественное доказательство? Нет, тогда бы они сказали. И не будет никакого суда. Потому что нет обвиняемого. И нет истца».

Она медленно волокла себя по ступенькам. Наверху все двери были закрыты. За исключением ванной. Из ванной комнаты свет падал в коридор, и Талли подумала: все выглядит как обычно. Нормально. Дверь слегка приоткрыта. Тишина в ночном доме. Будто это ничей дом.

Талли стиснула кулаки и с трясущимися губами и руками оглядела ванную. Полиция или, может быть, врачи открыли- окно. Но свежий воздух не помогал.

Талли упала на колени и подползла ближе. Она стояла на коленях в луже засыхающей крови и плакала. Она лежала ничком на полу и, рыдая, терлась лицом и руками об это месиво — все, что осталось от ее Дженнифер.

— О Мандолини, Мандолини, — шептала она, — я даже не обняла тебя в последний раз, свинья ты. Я даже не по- гладила твою бедную голову. Она все время держала тебя, а потом они тебя забрали, и взгляни, что у меня от тебя осталось. Ты только посмотри, что у меня осталось от тебя, Мандолини…

Талли долго лежала, прижавшись лицом к полу, — она лежала так тихо, что, казалось, жизнь оставила ее.

Но потом Талли Мейкер встала и сделала глубокий вдох. Она собрала все коврики, полотенца, сняла душевую занавеску и крышку от унитаза, отнесла все это вниз и выбросила в большой черный пластмассовый ящик. «Мы собирали в эти ящики осенние листья, — вспомнила Талли. Осенние листья». И опять у нее подкосились ноги, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть, чтобы не потерять сознание, не потерять сознание, не потерять сознание. Нет. Нет. НЕТ.

Поднявшись наверх, Талли достала из-под раковины губку, наполнила ведро холодной водой и начала отмывать ванную. Она вымыла ванну снаружи и сменила воду в ведре. Стена около унитаза — еще раз сменила воду. Унитаз и пол — три раза сменила воду. Дальние стены, внутри ванны, пол — четыре раза сменила воду. Талли понадобилось десять ведер воды и сто тридцать минут, чтобы отмыть ванную комнату от останков Дженнифер. Когда Тони Мандолини пришел домой, Талли все еще была в ванной, с маниакальным упорством выискивая то там, то тут коричневые пятна и стирая их.

Она поднялась с пола, обернулась и… вот он, стоит в дверях и смотрит на нее, совсем уже старый человек.

— Что с тобой, Талли? — прошептал он. — Ты вся в крови.

Тони рассказал ей, что ему позвонили из полиции и он ездил в госпиталь на опознание дочери, посидел немного с Линн, оттуда поехал в полицейский участок, заполнил протокол, подписал бумаги и получил назад основное вещественное доказательство, после чего поехал домой.

Талли и мистер Мандолини еще немного посидели рядом. Тони выключил телевизор, и на этот раз они оба услышали телефонный звонок. Она посмотрела на него. Он покачал головой. Когда звонки прекратились, Тони выдернул шнур из розетки.

— Талли, останься здесь, переночуй здесь, если хочешь, если можешь. Мне сейчас нужно поспать. Оставайся. Пожалуйста.

И она осталась. Она снова включила телефон, чтобы позвонить матери и сказать ей то же, что и всегда, — что она остается у Джен. «В будний день?» — спросила Хедда, но дальше этого ее интерес не распространился.

Талли осталась внизу и слышала, как Тони, проходя мимо ванной, захлопнул дверь. Всю ночь она просидела на диване, подтянув колени к подбородку. Она сидела и раскачивалась: вперед — назад, вперед — назад, вперед — назад, до тех пор, пока комната не поплыла у нее перед глазами и она впала в состояние, близкое к беспамятству.

Утром Талли приготовила Тони кофе.

— Миссис Мандолини пока побудет в больнице, — сообщил он ей.

— Да, так и думала.

Тони и сам выглядел так, словно ему тоже не помешало бы лечь в больницу.

— Талли, я не знаю, что теперь делать, — сказал он ей. — Я не знаю, что делать. Что делать дальше…

Он смотрел на свои дрожащие руки. Она дотянулась через стол и взяла его руки в свои. Ее руки были спокойными, чего нельзя было сказать о глазах.

Он еще не может опомниться, а я уже сбита с ног, уже не могу дышать, уже — без нее.

— Мистер Мандолини, она хотела, чтобы ее кремировали, — сказала Талли голосом, таким же дрожащим, как его руки. Не следует доверяться своему голосу. Она прочистила горло.

— Нет, нет, это невозможно, — возразил он. — Я — католик. Мы все — католики. Должна быть заупокойная служба. Ее нужно… — он не смог договорить.

— Похоронить? — договорила за него Талли. — Я согласна. Мы не послушаемся ее. Но католическая церковь — они…

— Я уже позаботился об этом, — сказал он. — С твоей помощью. Полицейский сообщил мне, что мисс Мейкер дала свидетельские показания, что это был несчастный случай. Подтверждаю ли я это? Я подтвердил. Попросил не делать вскрытия. Разве она и так недостаточно искалечена? — Он помолчал, чтобы взять себя в руки. — Я хочу сказать, это ведь и в самом деле мог быть несчастный случай, правда? Она могла просто дурачиться, правда?

— Правда, — кивнула Талли и потрясла головой, пытаясь стереть из памяти видение раны там, где вошла пуля и там, где она вышла. «Правда, — думала она. — Она просто села на пол, взяла кольт сорок пятого калибра, ваш кольт, приставила его к подбородку и нажала на спуск. Она всего лишь дурачилась».

— Я не хочу ждать, пока Линн выйдет из больницы, В любом случае она вряд ли будет чувствовать себя хорошо, — сказал он.

— Я согласна, — сказала Талли.

— И не хочу пышных похорон, — сказал Тони.

«Ну что ж, в конце концов это не свадьба, — подумала Талли.

— Я согласна, — повторила она.

— Вообще никак не надо готовиться, — сказал Тони. — Я только хочу, если этого можно хотеть, чтобы это прошло… как можно скорее.

— Я согласна… — в третий раз сказала Талли.

Прошел первый год Талли в Уэшборнском университете.

Весь год Талли жила в трейлере Трейси Скотт и ждала ее возвращения. Она ходила на занятия, на работу, а по выходным встречалась с Робином. Талли бросила курить и пристрастилась к спиртному, потом бросила пить, перестала читать и смотреть телевизор и часами сидела в одиночестве. За первый год учебы Талли сорок раз победила на танцевальных состязаниях, проходивших по вторникам в «Тортилла Джек».

Талли написала Джулии — один раз перед Рождеством и еще раз после. Джулия прислала ей четыре письма до Рождества и шесть после.

Четыре дня в неделю Талли работала бок о бок с Шейки, и это ей совсем не нравилось. Видеть Шейки так часто было тяжело. Так тяжело, что в апреле Талли уволилась от Карлоса О’Келли и нанялась на работу в «Каса Дель Сол», на несколько домов дальше от своего пристанища.

Весь этот год Талли жила только от воскресенья до воскресенья.

Летом 80-го Талли проходила практику. Ее работа состояла в том, что она складывала и сортировала заявления в социально-реабилитационную службу. Но мистер Хиллер, вице-президент СРС, испытывал к Талли почти отеческое расположение. Он напоминал ей мистера Говарда Каннинхэма из «Счастливых дней».

Он убедил Талли, что такой опыт очень важен, и перевел ее к Лилиан Уайт — в агентство по подбору семей, желающих взять детей на воспитание. Талли должна была заниматься заявлениями семей, впервые обратившихся в агентство. Инструкция предписывала посещать эти семьи и только после ознакомления с их жизнью и условиями решать можно ли отдать в этот дом ребенка. Но Талли никогда не ходила по домам; она знала, что этого не делал никто. А вот шестичасовое обучение для потенциальных опекунов проводилось неукоснительно. За триста шестьдесят минут любого могли научить, как нужно воспитывать детей.

Работы было много; на каждого сотрудника приходилось тридцать пять детей, и не просто детей, — детей со всем их прошлым, в котором не редкость грязь, пьянка, наркотики и родители за решеткой. Работников было мало: семь человек, вместе с Лилиан. Талли была в это лето при них девчонкой на побегушках. По двадцать раз на день она слышала: «Возьми эту заявку и отнеси Лилиан». Что делала с этими заявками Лилиан — было загадкой.

Ее обязанностью было также быстро подбирать данные о детях, которых Лилиан собиралась продать, как про себя называла это Талли, в семью опекунов.

Во всей этой системе самым обидным для детей Талли считала шестичасовое обучение. Шесть часов. Чтобы купить подходящий лифчик, и то иногда требуется больше времени.

— Я тебя помню, — сказала однажды Лилиан, открывая термос с холодной водой. К тому времени Талли работала у них уже месяц. — Ну-ну. Ты осталась верна своему слову. Поступила в колледж.

— Да, — сказала Талли. — Между прочим, его мать так и не вернулась.

— Чья мать? А-а, того ребенка. Ну, он очень трудный. Уже побывал в трех семьях. И нигде его так и не смогли полюбить.

Талли была в шоке от ее безразличия и бесчувственности. «У ребенка нет матери, ты, дрянь!» — хотелось ей крикнуть. Но не крикнула. Практика и правда дает ей неоценимый опыт. Но неужели же все, кто здесь работает, такие черствые? Торгуют детьми, как ширпотребом, перебрасывают их из дома в дом, жалуясь, что с такими испорченными детьми невозможно работать. «Нет, уже спасибо, — подумала Талли. — Нет. Благодарю вас».

Хедда Мейкер, в девичестве Раст, родилась в 92 году у жены фермера, занимавшегося свиноводством к северу от Оклахома-Сити. Родители Хедцы, Билл и Марта Раст, поженились в 1936-м, и у них все еще не было детей, когда в августе 1941-го Билла призвали на срочную службу. Марта родила девочку весом в четыре фунта и четырнадцать унций на пять недель раньше срока — 6 августа 1942-го года. Когда ее муж в 1945-м вернулся с Тихого океана и его встретили не только жена, но еще и трехлетняя дочь, он обнаружил что даже война с японцами не смогла выбить из его головы умения считать до девяти.

Он бил Марту так, что она была на волосок от смерти, и, пока бил, называл ее шлюхой. И все это время маленькая

Хедда бегала вокруг дивана и смотрела на них. Избив жену, Билл Раст вышвырнул обеих из дома.

Марта, с переломанным носом, с тремя кровоточащими ранами во рту, кое-как добралась до ближайшей больницы, где ее доброжелательно встретили и заботливо лечили. Хедду поместили в детскую палату. Хедда была толстой, угрюмой, замкнутой; она мало говорила и большую часть времени проводила одна.

Марта пробыла в больнице трое суток и после этого сбежала, не дождавшись выписки, не оставив адреса и бросив дочь.

Сердобольные сестры попытались объяснить Хедде, что мама ушла ненадолго, но по мрачному лицу девочки поняли, что та обо всем догадалась. С трудом удалось вытянуть из нее, что папа разводит свиней, а фамилия его «Уаст». Обзвонив тридцать пять свиноводческих ферм в окрестностях, сестры наконец отыскали ферму Раста. Одна из них повезла Хедду к отцу.

Билл Раст, вперив взгляд в ребенка своей жены, стиснул кулаки и буркнул какие-то слова благодарности. Сестра покинула ферму в страшной спешке.

Маленькая Хедда осталась лицом к лицу с человеком, который пытался убить ее мать. Он мерил ее тяжелым взглядом. Она посмотрела на него и сделала единственное, на что была способна в свои три года, — громко закричала и помчалась прочь от дома. Он побежал за ней, поймал, она укусила его, и тогда он так ударил ее, что она потеряла сознание.

После этого Билл Раст принес девочку в дом и оставил у себя.

Он кормил ее, но и только. Целый день Билл обходил луга и стойла, а потом одевался и куда-то уезжал. Несколько раз он не возвращался до самого утра, и тогда заледеневшая от страха Хедда всю ночь ползала по полу за дверью своей комнаты.

Билл аннулировал свой первый брак и, когда Хедде было шесть лет, женился на другой женщине. Сара запомнилась Хедде своей грузностью и неприятным запахом. У Сары была пятнадцатилетняя дочь Лена — слаборазвитая девица, которая очень смешно разговаривала. И хотя Лена обычно составляла Хедде компанию, ее страшно раздражали скудоумие и замедленная речь девушки, и Хедда старалась держаться от нее как можно дальше.

Через несколько лет Сара обнаружила, что Хедда не умеет ни читать, ни писать. Так Хедду отправили в школу.

Она провела в школе семь лет, отмеченных тяжкими страданиями и постоянным непониманием окружающих. Дважды ее отправляли домой за драки.

К пятнадцати годам Хедда стала высокой крупной девушкой, в ней чувствовались изрядная сила и крепкое здоровье. У нее были зеленые глаза, чистая кожа и длинные светло-каштановые волосы. И вот когда Хедде исполнилось пятнадцать, как-то ночью она поднялась с постели, упаковала в небольшую сумку то немногое, что считала своим, взяла двести долларов из тайника Билла Раста — небольшого углубления под полом — и ушла.

Так как она была плохо знакома с географией страны, не ведала, что позади нее находится Техас, а впереди — Канзас, то предоставила судьбе выбрать направление дальнейшей ее жизни и пошла прямо, держась правой стороны дороги. Она прошагала восемь миль, когда ее подобрал водитель грузовика. Через десять часов он ссадил ее на Топикском бульваре, и первый человек, к которому она обратилась, зайдя в аптеку выпить содовой, был Генри Мейкер.

Генри было двадцать два года, он только что продвинулся по службе и занял должность заместителя начальника отдела на городской фабрике переработки мусора. Оглядев бездомную девушку с сумкой на спине, он подумал, что переспать с ней проще простого. У нее было хорошее, сильное тело, но она казалась очень застенчивой.

— Талли! К телефону! — крикнула Донна. На часах было пять тридцать.

Талли подошла к телефону. «Мужчина, — успела шепнуть Донна. — Очень серьезный голос».

Никто никогда не звонил ей на работу, кроме Шейки. «Что могло случиться?» — подумала Талли, поднимая трубку.

— Слушаю.

— Это Натали Мейкер?

— Да.

— Талли, это доктор Рубен из городской больницы.

— Слушаю.

— Талли, у меня плохие новости о вашей матери.

Молчание.

— Талли, вы слушаете?

— Да.

— Мне очень жаль.

Молчание.

— Талли, у вашей матери инсульт. Сейчас она у нас, в палате интенсивной терапии. Мы не знаем, выживет ли она. Если выживет, то неизвестно, в каком она будет состоянии.

Молчание.

— Талли? Что с вами? Вам, должно быть, очень тяжело.

— Да.

— Вы можете приехать в больницу, подняться на второй этаж, назвать себя, и вам позволят повидать вашу мать. Хорошо?

— Да, — сказала Талли и повесила трубку.

— Талли? Ничего не случилось? — спросила Донна.

— Нет, — сказала Талли, вернулась к столикам и доработала смену.

После работы она пошла домой, приняла душ и сразу легла в кровать.

Первой мыслью Талли, когда она проснулась, было: «Мне двадцать лет. — И сразу после этого: — А я все еще в Топике».

Она вылезла из постели, почистила зубы, приготовила себе кофе и села на диван. «Двадцать лет. Я прожила уже двадцать лет. И восемнадцать из них со своей матерью. Даже убийцам иногда дают меньшие сроки. И так же, как они, я освобождена условно. Если я буду плохо себя вести, я снова окажусь в тюрьме, в Роще».

«Я отбыла свой срок, конечно, — думала Талли, — но ведь я ничего не совершала. Я как Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, заключенный, в замке Иф за преступление, которого не совершал, но в отличие от него перед моими глазами не высится собор, чтобы вдохновлять меня. Я смотрю всего лишь на… — Талли отодвинула занавеску, — на шоссе, ведущее в Санта-Фе и Сеарс, Робак. Великолепно. В любом случае, я не обязана опекать ее. Или искупать свою вину. Она мне вообще почти не мать».

Талли надела шерстяной костюм и вышла на улицу. Стоял двадцатиградусный мороз, и ветер, завывая, сдувал снег с железнодорожной насыпи и взметал его вверх, прямо в лицо Талли. Она обхватила себя руками и стала смотреть на Канзас-авеню. Здесь еще не прошла снегоуборочная машина, и вся дорога была завалена снегом. Талли вспомнила стихотворение девятнадцатого века: «Почему снежный вихрь меня хлещет, свистя? Неужель потому, что ничьё я дитя?»

Она вернулась в дом, намереваясь приготовить себе что-нибудь на завтрак, но потом отказалась от этой мысли; Талли не любила готовить только для себя и не любила есть в одиночестве.

Она оделась и привела в порядок лицо. Внимательно изучила себя в зеркало. «Я выгляжу так же, как выглядела в двенадцать, пятнадцать, восемнадцать лет. Я ничуть не изменилась. — Она всмотрелась внимательней. — Нет, неправда. Когда мне было пятнадцать, я выглядела старше, из-за обесцвеченных волос и черной туши. От этих танцев по ночам в Колледж-Хилл у меня вечно были круги под глазами. От этих танцев, и от мальчиков. Недосыпание.

Теперь вместо крашеных волос и черной туши у меня появились морщинки в уголках глаз, — подумала она, — а вместо танцев — работа, но я все еще держусь, а мальчиков заменили двое взрослых мужчин. И скоро я стану взрослой. Получу степень и буду сидеть под пальмой. Но все так же без сна».

Талли села на пол, придвинула к себе старый деревянный кофейный столик, прислонилась спиной к дивану и начала письмо к Джулии.

Спустя три дня Робин отправился в больницу. В столе справок он поинтересовался, можно ли ему навестить Хедду Мейкер.

— Кто вы? — спросила сестра.

— Робин Де Марко.

— Вы ее родственник?

«Нет, — подумал Робин. — Еще нет».

— Нет, — ответил он, — я друг ее дочери.

Его окинули подозрительным взглядом.

— И вы хотите навестить больную?

— Да, хочу, — кивнул Робин,

Он сел и стал ждать, когда молоденькая хорошенькая, сестра проведет его на второй этаж.

— Вы знаете, она довольно плоха, — сообщила сестра, снова окинув Робина взглядом. — И все время зовет дочь. — Сестра понизила голос. — Но, знаете, та совсем не ходит к матери. Нас всех это очень огорчает. У бедной женщины никого нет.

— Мне очень жаль, — сказал Робин. — Я поговорю с ее дочерью.

Сестра еще сильнее понизила голос, когда они вступили в белый коридор.

— А знаете, что я подслушала? — доверительно сказала она и застенчиво улыбнулась. — Доктор Рубен просил ее вернуться домой и ухаживать за матерью, а она отказалась!

— Да? Отказалась? — переспросил Робин, сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

Сестра кивнула и придвинулась ближе.

— Они долго говорили, а потом она вылетела из его кабинета, как фурия. Ужасно разозлилась. Мы все просто не могли, поверить, понимаете? Я хочу сказать, между матерью и дочерью часто бывают недоразумения и непонимание, правда? Я со своей без конца ругаюсь, а ведь мне уже двадцать два. — Она посмотрела на Робина. — Меня зовут Черил, — и протянула ему ровную ладошку.

Он вежливо пожал ее.

— Ну, Черил, думаю, мне надо поговорить с Талли, — сказал он. — Но все же не судите ее слишком строго.

— Ну конечно, — согласилась Черил. — Вот мы и пришли. Палата двести одиннадцать. Хедда проснулась минут десять назад. Так что вы сможете с ней поговорить. Когда будете уходить, зайдите ко мне на пост. Я провожу вас к выходу, чтобы вы не заблудились.

Робин улыбнулся. Если бы у него была шляпа, он бы приподнял ее перед этой старательной юной сестричкой.

— Благодарю вас, Черил. Не сомневаюсь, что смогу найти дорогу сам. Но очень мило с вашей стороны предложить мне это, — сказал он, открывая дверь в палату Хедды.

Она лежала с закрытыми глазами. Робин никогда прежде не видел Хедду. Тысячу раз он просил Талли показать ему хотя бы фотографии, но Талли говорила, что фотографий нет. Никаких.

Дверь захлопнулась с легким стуком, и Хедда открыла глаза. Робин вежливо улыбнулся.

— Миссис Мейкер, мы с вами незнакомы. Меня зовут Робин Де Марко.,

Хедда хотела заговорить, но голос ее не слушался. Она прочистила горло.

— Вы — друг Гейл, — сказала она.

— Гейл? Нет, миссис Мейкер, не Гейл, а Талли — вашей дочери.

— Я знаю, кто такая Талли, — сообщила Хедда Мейкер.

Робин сделал шаг вперед.

— Вот, — сказал он, протягивая ей букет цветов, — я принес их вам.

Хедда мельком взглянула на цветы.

— У меа нет васы, — сказала она.

— Не беспокойтесь, медсестра принесет, — бодро пообещал Робин и положил цветы на столик радом с кроватью.

— Как вы скасали васэ имя?

— Робин, Робин Де Мар…

— Что вам нужно, Робин?

Робин сжал руки и начал потирать пальцы.

— Я пришел повидать вас, миссис Мейкер. Мне захотелось представиться вам.

Хедда не отрывала от него глаз.

— Мне очень жаль, что с вами произошло такое несчастье. Я знаю, вы страдаете, и мне захотелось прийти и сказать вам, что все будет хорошо.

Хедда молчала, не отрывая от него глаз. Робин стиснул пальцы. Ну и взгляд! Просто мороз по коже.

— Хм-м, я знаю, вы с дочерью не очень ладите, — продолжал он. — Но Талли просто не понимает, насколько серьезно ваше состояние сейчас. Моя мать… — его сердце пропустило один удар, Господь, упокой ее душу, ушла из жизни много лет назад, совершенно неожиданно. Я очень сочувствую вам и хотел, чтоб вы знали об этом, миссис Мейкер.

— Талли, — произнесла Хедда, закрывая глаза, — бесбозная слюха.

Робин посмотрел на нее, и взгляд его стал жестким. Часы отбивали секунды — секунды, во время которых глаза Хедды оставались закрытыми, а глаза Робина недобро всматривались в ее лицо. Но потом он слегка кивнул, будто самому себе, взгляд его смягчился, и он поднялся со стула.

— Хорошо… Я ухожу. Хорошо, что мы с вами поговорили, — сказал он вежливо, но немножко натянуто.

Хедда открыла глаза.

— Робин, — прошептала она. Он сделал несколько нерешительных шагов в ее сторону. — Робин, я хочу домой…

Нервы Робина были настолько напряжены, что он чуть не рассмеялся в голос. «Талли здорово разозлится, когда узнает, что я приходил сюда, — подумал он. — Я начинаю понимать, что она кругом права. И все-таки мне жаль эту женщину, жаль ее, — подумал он, снова слегка кивнув самому себе. — У нее лицо человека, который прожил очень долгую и очень тяжелую жизнь. Мне жаль ее».

— Робин, — повторила Хедда, — я хочу домой.

Робин посмотрел на безвольно вытянувшееся тело Хедды, на ее бесполезные теперь руки, свисавшие с кровати.

— Миссис Мейкер, мы подумаем, что можно сделать. Вряд ли Талли вернется обратно в Рощу, если вы это имели в виду. Вам нужна профессиональная сиделка.

Она едва заметно кивнула. Робин, стараясь перебороть неприязнь, легонько похлопал по одеялу, которым была укрыта Хедда.

— Все будет хорошо, — повторил он.

Пока Робин дошел до своей машины, у него созрел план. Оставалось только надеяться, что его одобрит Талли. Робин пролистал «Yellow Pages»[24] и отыскал там ювелирный магазин Дэвидса на Канзас-авеню, неподалеку от трейлера Талли. Он подумал, что в этом случайном соседстве есть некая ирония.

Целых сорок пять минут он выбирал кольцо, которое могло бы понравиться Талли, — голубой бриллиант в карат, в золотой оправе, и еще двадцать минут, чтобы выгравировать на нем надпись. «Продав мне это кольцо, старина Дэвид может закрыть свою лавочку до конца февраля, — подумал Робин. — Может, я и не прав, — думал он по дороге к Талли. — Чтобы купить этот камушек размером не больше горошины, нужно работать, как проклятому, целых три дня и продать не меньше пятидесяти первоклассных галстуков от Диора. Правда, довольно большая горошина, — подумал он, улыбаясь. — . Первоклассная горошина».

Талли не было дома. Робин взглянул на часы. Три. Не зная, куда себя девать, он пошел в кино. На «Человек и слон». Вообще-то он думал, что идет на «Трюкача» — и ему понадобилось не менее получаса, чтобы разобраться, какой фильм он смотрит. Но все равно фильм ему понравился. И Талли он понравился бы.

Когда он вышел из кинотеатра, совсем уже стемнело. Но было еще рано: только шесть часов. Сегодня пятница. Обычно по пятницам они не встречались. Робин надеялся, что Талли зайдет после занятий домой прежде, чем куда-нибудь отправится. Может, она пошла на танцы? Хотя нет, у них с Шейки танцевальный день в четверг. А четверг был вчера.

Робин сидел в машине и раздумывал, что он ей скажет.

— Талли, — начал он вслух, — ты выйдешь за меня замуж? Талли, пожалуйста, выходи за меня замуж.

Он не знал, как она относится к замужеству, хотя, конечно же, ему было известно, как она относится к тому, чтобы жить вместе с ним. Талли предпочитала трейлер. Предпочитала зарабатывать себе варикозное расширение вен, топчась целый день на ногах в «Каса Дель Сол». Она не хотела с ним жить, это было совершенно ясно.

— Талли, ты выйдешь за меня? — повторил Робин, одиноко сидя в своей машине — двадцатисемилетний, неженатый, бездетный, запретивший себе думать о том, что камушек, который жжет ему сейчас карман куртки, стоит столько же, сколько пятьдесят галстуков от Диора.

Он поежился, вспомнив про Хедду. Бедная Талли! И все-таки Хедда — ее мать. Ее биологическая мать. Разве это ничего не стоит? Разве ради этого нельзя пойти на какие-то жертвы? Конечно, Талли не допустит, чтобы ее мать пропадала в Топикской городской или, еще хуже, в Мэннингере, если узнает, что есть другие варианты, кроме возвращения в Рощу и жизни рядом с грязными пустырями у железной дороги, рядом с проезжающими товарняками, рядом с лесом, рекой. Если у нее будет выбор, помимо трейлера, разве она не станет счастливее? Разве не примет правильное решение? Робин надеялся на это.

— Пожалуйста, выходи за меня замуж, Талли, — сказал он снова.

В семь он завел машину, поехал по Двадцать девятой улице, сделал правый поворот на Канзас-авеню и почти сразу свернул налево, на маленькую улочку, ведущую к трейлерному парку. У входа в трейлер стояла машина Талли. Внутри горел свет, занавески были задернуты. Робин вышел из «корвета», по привычке мягко, чтобы не повредить дверные петли и хрупкий стеклопластик, захлопнув дверцу, и пошел к трейлеру. До него донеслись голоса, Робин решил, что у Талли включен телевизор. Он постучал в дверь.

Через несколько секунд он услышал смех. «Это смеется мужчина?» — успел подумать Робин перед тем, как дверь открылась.

Дверь распахнулась и Робин Де Марко увидел перед собой счастливое лицо смеющегося мужчины. «С бородой», — тупо отметил про себя Робин.

— Джер, кто там? — спросила Талли, высовывая голову из-за бородатого; ее лицо еще сохранило остатки смеха, который звучал минуту назад.

— О Боже… — произнесла она.

Робин стиснул зубы.

— О Боже, черт побери! Как верно сказало.

Талли отодвинула Джереми в сторону, так, чтобы встать между ним и Робином. Она уже не улыбалась.

— Робин, мне очень жаль, — сказала она. — Так жаль!

Он махнул рукой. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но он отшатнулся, как от прокаженной. Он стоял на земле, на несколько футов ниже двери, и смотрел в лицо возвышавшейся над ним Талли. Взгляд, которым она смотрела на него, можно было назвать одним словом — признание. Признание в худшем, признание своей вины. И еще в нем было сожаление.

Робин отвернулся и быстро пошел к машине, слыша, как ее босые ноги прошлепали вниз по ступенькам.

— Робин, — сказала она, и он почувствовал, как она дотронулась до его кожаной куртки. — Пожалуйста. Пожалуйста не уходи, давай поговорим.

Он круто развернулся к ней. Талли дрожала от холода и без каблуков была ниже его на пол головы.

— О чем? — прошипел он. — Что, все втроем? Я уже все понял.

— Робин, ты не понял, прошу тебя…

— Талли!!! — заорал он. Она закрыла уши руками. — Убирайся от меня ко всем чертям! — закричал он снова, потом схватился за голову. — Господи, что я делаю? — сказал он себе уже тише. — Что я делаю?

Он быстро забрался в машину и резко захлопнул дверцу, чуть не прищемив левую ногу. Талли с умоляющим лицом подошла к машине и положила ладони на стекло. Робин стукнул по стеклу так, что оно задрожало. Снова и снова. Четыре раза, прежде чем Талли, наконец, убрала руки.

Робин завел машину и дал по газам. Потом, вдруг вспомнив о чем-то, затормозил, полез в карман куртки, опустил стекло и бросил к ее ногам маленькую завернутую в бумагу коробочку.

— С днем рождения, Талли Мейкер. С твоим днем рождения, чтоб его черт побрал!

Робин не позвонил ни на этой неделе, ни на следующей, ни после. Талли без всякого удовольствия проводила свободное время с Джереми и все время ждала, когда позвонит Робин. За последние два года не было и двух дней, чтобы он не звонил ей.

Она думала, что надо бы снять его кольцо, но была не в силах отказаться от него, даже когда встречалась с Джереми. Единственное что она сделала, — это убрала обратно в стол фотографии Робина, но этот жест послужил скорее для спокойствия ее собственной души, чем для спокойствия Джереми Мэйси. Джереми промолчал, увидев кольцо, но даже если бы он что-то и сказал, оно стоило того, чтобы поссориться с учителем.

Это кольцо стоило и того, чтобы поссориться с Хеддой.

Прошло пять долгих недель.

Раньше Талли проводила субботние вечера с Робином. В зимние воскресенья они допоздна валялись в постели, потом Робин готовил на завтрак яичницу с беконом или вел ее в какой-нибудь ресторан. Потом они покупали цветы и ехали к Святому Марку. Летом ходили к десятичасовой мессе. Зимой нет. Теперь она проводила субботний вечер с Джереми, воскресным утром просыпалась рядом с Джереми, и о том, чтобы пойти к Святому Марку, уже не могло быть и речи. Потому что пойти — значило рассказать. А Талли не находила в себе сил для этого.

Она ходила на кладбище по понедельникам, и ей казалось, что она опять живет дома и вынуждена лгать матери. Необходимость прятаться, чтобы избежать любопытных взглядов и расспросов Джереми, бесила ее, вызывая ощущение, будто она — пойманная в клетку птица. И даже не птица, нет, еще страшнее. Это что-то двадцать часов в сутки дремало, а остальные четыре — по-звериному рычало в ней. В клетке. В двадцать лет!

Словно бы для того, чтобы еще больше позлить ее, Джереми не готовил ей завтрак и даже не водил в ресторан. Она как-то попросила его об этом, но он сказал, что ходить завтракать в ресторан, когда дома столько еды, — бессмысленная трата денег. «Но еда-то не приготовлена», — заметила Талли. Тогда Джереми приготовил завтрак, один-единственный раз. Он не любил ни яичницу, ни бекон. Завтрак состоял из пересушенных куриных сосисок и подгоревших тостов без масла. В конце концов Талли сама приготовила себе тост и намазала его маслом. И съела немного кукурузных хлопьев. После этого случая по воскресеньям она говорила, что не голодна, и довольствовалась чашкой кофе. Джереми не пил кофе и время от времени говорил Талли, какая опасность подстерегает людей, употребляющих кофеин и цельное молоко. А Талли всякий раз напоминала ему, что они познакомились за чашкой кофе. Но труднее всего было переносить тот факт, что нельзя сейчас купить цветов и пойти на кладбище Святого Марка;

Наконец Талли почувствовала, что сыта всем этим по горло, и как-то в воскресенье у них с Джереми вышла стычка. Она попросила его уйти, сказав, что ей нужно заниматься, а он упирался, не уходил, говоря, что не верит ей.

Тогда Талли подумала, что может просто взять его с собой, запретив задавать какие-либо вопросы, но она знала Джереми уже достаточно хорошо, чтобы понять, что этот вариант отпадает. Рассказать ему? Но мысль о том, что они будут обсуждать это, наполнила ее ужасом. Она просто не смогла бы рассказывать о ней безразличным голосом. У нее не было даже желания пробовать.

Талли скорее согласилась бы снова жить с матерью. Поэтому она затеяла ссору, и Джереми ушел. Выждав, как ей казалось, достаточное время, Талли помчалась в цветочный магазин, купила гвоздики и поехала к Святому Марку.

Через два дня Талли поехала к Робину. Она не стала выезжать на трассу, а ехала по маршруту 2-го автобуса, предпочтя живописную дорогу. Но было уже полседьмого вечера, и кромешная чернота канзасской ночи окутала дорогу, пролегавшую через прерию, и холмы, поросшие хлопчатником. Она ехала одна под беззвездным небом, в божественной тьме, которую не нарушал ни один проблеск света, порожденного цивилизацией.

Талли нервничала. Она крутила кольцо на пальце и думала: «А что, если Робин не захочет меня видеть? Что, если он потребует кольцо обратно? Ну нет, я не отдам его. Если он не хотел мне его отдавать, не надо было бросать его мне под ноги».

Она включила фары и поехала медленнее. Ей всегда нравилось ездить по шоссе на скорости не меньше восьмидесяти, и ее неизменно останавливала вежливая канзасская полиция. Сегодня она тащилась на сорока, позволяя другим машинам обгонять себя на двухполосной дороге. Сегодня Талли волновалась. «Ну если он не захочет больше меня видеть, тогда я продам кольцо. Клянусь, я сделаю это. Как пить дать за него дадут не меньше двух сотен. Как минимум двести долларов. «Этого хватит на дорогу в Сан-Хосе», — мелодично пропела она.

И снова ее охватило чувство вины. Она уже заполнила документы на перевод в Калифорнийский университет в Санта-Круз и отправила их вместе со своим экзаменационным листом, заплатив 30 долларов за регистрацию. Средний балл ее экзаменационного листа — 3,78 — был проходным. «Так какой смысл ехать к Робину? — Талли сбавила скорость до тридцати. — Какой смысл ехать, даже если он не оттолкнет меня? Ведь я все равно уезжаю. А он не собирается ехать со мной. Он любит эту проклятую прерию, заросшую хлопчатником. Он любит свой магазин, любит свой дом, любит высокую траву и торнадо. — Она ехала уже на двадцати и, наконец, съехала на обочину и остановилась. — И что он хотел сказать, бросив мне под ноги это кольцо?

Зачем я к нему еду? Прошел уже месяц, и надо оставить все как есть, просто забыть о нем». В какой-то момент она уже собралась было повернуть обратно. Но Талли хотела видеть Робина.

Она дожидалась его у входа в «Де Марко и сыновья». Магазин уже закрылся, но свет внутри еще горел. Магазин Робина стоял в ряду двадцати семи таких же магазинов, соединенных в одну галерею, — все они были недавно отремонтированы, для удобства покупателей дорожки были вымощены и установлены навесы.

Талли вышла из машины и подошла к двери. Через стекло она видела, как Робин запирает кассу. Один из его служащих, заметив ее, замахал руками: «Извините, леди, мы уже закрылись».

Талли показала на Робина. Служащий что-то сказал ему, и Робин поднял голову. С расстояния пятидесяти футов она смотрела в его темно-шоколадные глаза. Он подошел к двери, открыл ее и встал перед ней, не давая войти.

— Привет, — сказал он. — Что случилось?

— Да ничего, — беспечно ответила Талли. «Когда-то, много дней тому назад, по средам он уходил с работа пораньше, только для того, чтобы увидеть меня», — подумалось ей. Робин замечательно выглядел. Он недавно подстригся: сзади коротко, спереди подлиннее. И немного похудел.

— А что случилось у тебя?

— Да ничего. Просто закрываемся. Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Просто надумала зайти.

Он холодно изучал ее.

— Ну, рад был тебя повидать. У тебя все в порядке?

— Да, прекрасно, прекрасно, — сказала она, не зная, куда деваться. «Он не хочет меня видеть. Так я и думала. Он разозлился, и теперь все».

— Ты знаешь, я зашла попрощаться, — она сделала несколько шагов назад. — Я уезжаю. Так что будь здоров.

Робин вышел за ней из магазина.

— Подожди, — сказал он. — Ты хочешь поговорить?

— Да, в общем, нет, — ответила она, улыбаясь. — Я хочу есть. Просто умираю от голода. Пойдем к «Майку». Я угощаю.

— Ты угощаешь? — Робин поднял брови. — Ха!

Они пошли к «Майку» — их любимое в Манхэттене мексиканское кафе.

Обед прошел в обоюдном молчании. Талли расспрашивала Робина о братьях, о магазине, о регби.

— Так что же случилось, Талли? — спросил Робин после того, как она заказала десерт. Он доедал фаджитас. — Ты приехала, чтобы вернуть кольцо?

— Я никогда не верну это кольцо, — решительно заявила Талли. — Никогда.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, ты сможешь, выручить за него какие-то деньги.

— Робин, — нежно попросила Талли, — не злись на меня. Прости.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Ты не звонил мне.

— Мне нечего тебе сказать, — ответил Робин.

— Я подумала, может, ты захочешь поговорить, — сказала она.

— Мне нечего тебе сказать, — повторил он.

— Извини, — сказала Талли. — Я целую вечность ничего не рассказывала тебе только потому, что не хотела расстраивать тебя.

У Робина расширились глаза.

— Целую вечность?

Талли быстро поправилась.

— Нет, то есть сначала было нечего рассказывать. Мне это показалось целой вечностью. На самом деле это длилось всего два месяца.

— И давно ты спишь с ним?

— Со Дня Благодарения.

Робин сделал резкий вдох.

— Чудесно! А я-то думал, что мне есть за что благодарить тебя.

Она опустила глаза в мороженое и промолчала.

— Кто он такой, Талли? С кем ты встречаешься?

Она рассказала.

— Преподаватель английской литературы? — он невесело улыбнулся. — Не думал, что они интересуются девушками.

Талли не раскрывала рта.

— А он знает, что ты намереваешься сбежать отсюда при первой возможности, или пребывает в блаженном неведении? — Робин перестал есть и оттолкнул от себя тарелку.

— Знает, — тихо сказала Талли.

— Талли, — сказал Робин, держа руки под столом. — Скажи мне, почему? Преподаватель английской литературы, Талли? Вы обсуждаете его предмет, когда трахаетесь? Он цитирует тебе Мильтона, когда собирается залезть на тебя? Так как?

— Робин, пожалуйста, — Талли было неловко и стыдно. — Прости меня, хорошо?

— Скажи мне, почему?

— Я не знаю, почему, — громко ответила она. — Просто он старше…

— Я тоже, — перебил Робин.

— Намного старше, — уточнила Талли. — Он приехал издалека, он для меня что-то новое, это как бы…

— Что-то новое?! — воскликнул Робин. — Ты хочешь сказать мне, что каждый раз, когда тебе встретится что-то новое, ты будешь хвататься за это? Да, здорово, Талли Мейкер. Просто здорово.

— Извини, я не это хотела сказать, — торопливо заговорила Талли. — Робин, постарайся понять, я уехала бы отсюда в любом случае. А он просто человек, с которым можно неплохо провести время до моего отъезда.

— Правильно, Талли, — сказал Робин. — Правильно. — Он недобро засмеялся. Это звучит так, будто он — единственное, что тебе нужно. Так для чего же ты приехала ко мне?

Талли с чувством посмотрела на него.

— Потому что я скучаю по тебе, — ответила она.

Вспомнив старые времена, они занимались любовью в машине, просто не могли вытерпеть. Было холодно, и Робин не стал выключать мотор. Потом поехали к Робину домой и снова занимались любовью. После они лежали в постели, и Талли, в кольце его рук, гладила его плечи, а он играл ее волосами и легонько целовал в затылок.

— Талли, Талли, — шептал он в ее волосы, — я тоже скучал по тебе. Я думал, что сойду с ума — из-за собственной гордости.

И она лежала рядом с ним и кивала головой, прислушиваясь к его словам и шелесту падающего за окном снега.

— Талли, пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне, вернись ко мне, ты не пожалеешь об этом. Я сделаю тебя такой счастливой… Я сделаю твою жизнь такой счастливой… Я куплю большой дом, и мы будем жить вместе… — говорил он:

И она фыркнула от смеха.

— Видел бы ты дом, в котором я хочу жить. Ты бы сразу заговорил по-другому.

— Я знаю, какой дом ты хочешь, — немедленно ответил Робин, приподнявшись на локте. — Я как-то ездил на Техас-стрит, потому что ты часто говорила про какой-то дом на Техас-стрит. Я понял, что это может быть только один дом, — тот, который находится в конце квартала; он окружен белым забором, его неплохо бы подкрасить. Это великолепный дом, Талли.

— Ммммм… — начала было она.

— Талли, тебе нравится мое кольцо? — Он заговорил снова, не дав ей ответить. «У него глаза, как оголенные провода», — подумала Талли. — Я купил его специально, мне хотелось сделать для тебя что-то особенное. Слушай, ты можешь не отвечать мне сейчас, но ты прочитала надпись на кольце, — у меня целый план, я хочу рассказать тебе о нем, я знаю; я надеюсь, что он понравится тебе. Послушай меня, это хороший план. Я тоже готов пойти на жертвы, я сделаю это.

Робин сделал глубокий вдох, и Талли тоже.

— Ты закончил? — спросила она, улыбаясь. — Какая надпись?

— Ты хочешь сказать, что носишь на пальце мое кольцо и даже не прочитала надпись? Талли!

— Надпись? Должно быть, что-то очень короткое, — сказала Талли, снимая кольцо и поворачивая его к свету. — Я с трудом могу разобрать ее. Что здесь написано? — Она всмотрелась внимательнее и перестала улыбаться.

— Робин, — прошептала она. — Здесь написано: «Будь моей женой, Талли».

Он кивнул, нерешительно улыбаясь.

— Робин, ты просишь меня выйти за тебя замуж?

Он снова кивнул, пробормотав:

— Выходи за меня, Талли… — И улыбка медленно сползала с его лица.

Талли вздохнула, сжав кольцо в ладонях.

— О, Робин, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Бедный ты мой. Ты купил это кольцо и пришел ко мне в трейлер, чтобы попросить меня стать твоей женой. А я…

— Талли, я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

— Конечно, не хочешь, сказала Талли. — А он не хочет, чтобы я встречалась с тобой.

— Чего же хочешь ты? — спросил Робин.

Талли грустно покачала головой.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, Робин.

Он больше не улыбался.

— Почему? — спросил он, опуская голову. — Ты хочешь выйти за него?

— Еще того меньше. Ох, Робин! И зачем тебе нужна эта свадьба…

— Талли, послушай меня, мы поженимся, и я куплю тот дом. Я куплю тебе твой дом на Техас-стрит.

Она засмеялась.

— В то время как… В то время, как ты будешь жить в своем доме в Манхэттене?

— Нет, — ответил он. — Это будет моей жертвой. Я люблю свой дом и люблю Манхэттен, но я перееду к тебе в Топику. Я буду жить с тобой в твоем доме на Техас-стрит.

— Ты будешь там жить, ты? — Она умолкла. — И как далеко ты готов уехать за мной из Манхэттена?

— Главное, чтобы я мог каждый день ездить на работу. — Он улыбнулся. — А в Калифорнии мы проведем медовый месяц, как ты смотришь на это?

Она отмахнулась.

— Не будет медового месяца. Робин, ты не понимаешь. Я не хочу замуж.

— Совсем? — спросил он.

— Совсем, — ответила она.

— Никогда? — озадаченно спросил он.

— Никогда, — решительно ответила она. — Никогда.

— Но дети? Как же быть с детьми? Ты хочешь, чтобы твои дети были незаконнорожденными?

— Дети? — она засмеялась. — Робин, какие дети! Уж скорее я выйду замуж!

— О, Талли, — сказал он, отворачиваясь. — Ты меня очень огорчила.

Она наклонилась над ним и положила голову ему на спину.

— Пожалуйста, не огорчайся. Ну как я могу выйти за тебя замуж? Я же хочу уехать в Калифорнию.

— И это окончательно?

— Окончательно.

— А если бы я согласился ехать в Калифорнию, ты вышла бы за меня?

Она поцеловала его в плечо.

— Нет, — сказала она.

Робин повернулся к ней.

— А что ты будешь делать, Талли, если когда-нибудь забеременеешь? Что ты будешь делать тогда? Сделаешь аборт?

Талли отвернулась, все еще сжимая в ладони его кольцо.

— Робин, я не собираюсь беременеть. Разве я не говорила тебе, что прием противозачаточных таблеток стал для меня почти ритуалом? Я встаю на колени рядом с кроватью, достаю одну из этих таблеток, кладу ее на серебряный поднос, смотрю на нее с любовью, говорю ей несколько ласковых слов, и, перекрестившись, кладу в рот, немножко покатаю ее там и глотаю, запивая целым стаканом воды. Потом я ложусь и жду, когда она рассосется в организме.

— Ага, — вздохнул Робин.

— Я молюсь на свои таблетки. Таблетки — мой бог.

— Я думал, твой бог — у Святого Марка, — заметил Робин.

Талли холодно посмотрела на него.

— Не говори так, — попросила она.

Он быстро сменил тему.

— Хорошо, значит, таблетки. Но даже таблетки иногда подводят. Что же ты станешь делать? — повторил он. — Ты сделаешь аборт?

Талли попыталась сосчитать до…

— Робин, мне невыносима эта тема, — сказала она, сцепив руки. — И вообще, что я слышу от католика? Или это говорит потенциальный отец ребенка? Запомни, Робин, — в ее голосе послышалась издевка, — если я забеременею, ребенок может быть и не от тебя.

Лицо Робина стало жестким.

— Спасибо, Талли, что расставила все по своим местам, будто я и так не понимаю.

Они лежали молча. Талли чувствовала, как через окно в комнату вливается сырой холодный воздух.

— Я только спрашиваю, — сказал Робин через некоторое время, — ты сделаешь аборт?

— Робин, прекрати! — взорвалась Талли. И добавила уже спокойнее: — Нет, я не сделаю аборт.

— Но дети, Талли… — просительно сказал Робин. — Неужели ты не хочешь иметь замечательного счастливого малыша, играть с ним, учить его, любить? Неужели тебе не хочется иметь своего собственного ребенка?

— Боже милостивый, Робин, — сказала Талли, садясь в кровати. — Это как раз то, чего я совсем не хочу. — Дрожащими пальцами она зажгла сигарету и затянулась. — Слушай, о чем ты говоришь? Уж ты-то должен бы меня знать. Счастливого малыша? Учить, любить… Она саркастически хмыкнула. — Чему учить? Как любить? Слушай, я не питаю иллюзий по отношению к себе. В моем сердце нет места любви. А детям ее нужно так много. Она как вода для них. Когда их не любят, они умирают изнутри. Дети, которых не любят, как невспаханная земля. Невспаханная земля не может вырастить любящих детей. Она может вырастить только таких же, как она сама, которые в свою очередь передадут свои пустые, никчемные души своим детям. Сам подумай: охладевшие и пустые души — детям.

Робин покачал головой.

— Талли, это абсурд.

— Робин, говорю тебе, так оно и есть.

— Талли, у тебя не холодная душа! — воскликнул он. — Нет. Взять хотя бы…

— Взять хотя бы что? — грубо спросила она.

— Взять хотя бы то, как ты любила Дженнифер, — быстро проговорил Робин.

Талли затушила сигарету, повернулась к нему спиной и тихо заговорила.

— Она — единственная, кого я любила в своей жизни. Она была единственным кактусом в пустыне моего сердца. Ей так мало было нужно! А детям нужно невероятно много.

Он взял ее за плечо и заставил повернуться к себе.

— Прости меня за этот разговор. Все правильно. Теперь я понял. Ты не выйдешь замуж, не будешь заводить детей, но не собираешься и делать аборт, если забеременеешь. Ну, Талли Мейкер, ты ведь не Господь Бог; знаешь ли. Иногда жизнь просто не оставляет нам выбора. Если уж ты так серьезно к этому относишься, то почему бы тебе не перевязать трубы?

Она попыталась отвернуться, но его рука крепко держала ее за плечо.

— Мне кажется, это уж слишком, — наконец сказала она. — В конце концов мне ведь только двадцать. И в любом случае таблетки дают почти сто процентов гарантии.

И снова они лежали в молчании; она пыталась загнать в клетки вырвавшихся на волю зверей, пыталась представить себе, как шумит океан и какие они — пальмы.

Наконец Робин отпустил ее, и она отвернулась. Он дотронулся до ее спины.

— Талли, милая. Прости. Я не хотел сделать тебе больно.

— Ты тоже прости меня, Робин, — сказала она. — Я полюбила твое кольцо.

— Только не вздумай возвращать его мне, — сказал он. — Уж лучше выброси в озеро Шоуни, чем отдавать мне назад.

Они снова занялись любовью, и после Талли прошептала:

— Робин, если бы я могла остаться в Канзасе и выйти замуж, я бы вышла только за тебя. Тебе легче от этой мысли?

— Нет, — ответил он. — Ты родила бы со мной детей?

— Никогда, Робин, — прошептала она. — Никогда.

Прошло несколько долгих мгновений, и Робин сказал:

— Ты перестанешь с ним встречаться?

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я попытаюсь, хорошо?

— Ты любишь его, Талли? — спросил он, и все существо Талли от внезапно нахлынувшей нежности пронзила такая боль… Он ни разу за все два года не спросил ее, любит ли она его самого, и вот все-таки набрался мужества, чтобы задать такой вопрос.

— Не знаю, — сказала Талли, желая только одного — чтобы это было правдой и чтобы не причинить ему боль. — Правда, не знаю.

«Ну спроси меня, — подумала она, — спроси меня, Робин! Наберись смелости. Спроси у меня, люблю ли я тебя, Робин Де Марко».

Но он не спросил, и уже много позже, поняв, что не дождется вопроса, Талли сказала:

— Робин, а ты купил бы мне тот дом, если бы мы просто стали жить вместе?

— Ни за что, — прошептал он в ответ. — Если у меня нет возможности назвать тебя своей женой, я бы скорее предпочел жить с тобой в трейлере, и пусть в любой момент нас сметет торнадо или ты выбросишь меня за дверь.

— Джереми, я виделась с Робином, — объявила Талли, едва увидев Джереми. Он заехал за ней после работы, и сейчас они сидели в машине на стоянке при «Каса Дель Сол», дрожа от мороза.

Джереми молчал целых пять минут.

— Когда моя жена сказала мне, что уходит к другому, — произнес он наконец, — я ничего ей не сказал. И сейчас тоже не нахожу слов. Я знаю их так много, но почему я не могу выбрать самое нужное?

— Извини, Джереми.

— Наверное, раньше ты говорила «извини» кому-то еще, Талли.

Она отвернулась к окну.

— Я не могу ничего объяснить, — сказала она.

— А я просил?

— Я скучала по нему.

— Понимаю.

— Я жалею о том вечере. — В голосе ее не чувствовалось настоящего сожаления.

— Нет, — сказал он. — Это я жалею.

— Я вышла из себя. Ты знаешь, как я себя чувствовала? Как будто я лежу на операционном столе, широко раскинув ноги, а ты тыкаешь в меня ланцетом и говоришь практикантам: «Не хотите ли взглянуть? Нет, вы только взгляните сюда».

— Позволь мне задать тебе вопрос, Талли, — тихо сказал Джереми. — Если бы я следил за тобой не в церкви, а где-нибудь еще, ты бы рассердилась так же сильно? Да и рассердилась ли ты бы вообще?

— Не знаю, Джереми, — сухо ответила Талли. — Кто может заранее знать, как поступит в том или ином случае? — И потом добавила! — Возможно, и нет.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал и выговорил только:

— Извини.

Талли не смотрела на него.

— Я совсем сошел тогда с ума. Ты никогда не уступала мне. Как ты можешь винить меня за то, что я отвоевал хоть чуть-чуть знания о тебе? Я думал, ты ему купила цветы. ^:

— Ладно, — сказала она.

— Так что же теперь? Ты больше не хочешь со мною встречаться? — спросил он.

Она хрустнула пальцами, потом сказала:

— Я думала, может ты не захочешь больше встречаться со мной.

— Ты так думала? — колко спросил Джереми. — Знаешь, я слишком стар, чтобы играть в эти игры. Если не хочешь встречаться со мной, так и скажи. Скажи мне это прямо в лицо:

Она не могла смотреть на него.

— Ну, какое-то время, ладно? Мне нужно, чтобы никто не задавал мне сейчас никаких вопросов.

— Сейчас? — сказал Джереми. Ты хотела сказать — всегда. — Талли промолчала, поэтому он снова заговорил: — Хорошо, я не буду задавать тебе никаких вопросов.

— Нет, — сказала Талли. — Не задавать мне вопросов даже мысленно, Джереми. — Она подышала себе на руки. — Послушай, — сказала она. — У меня было несколько тяжелых лет. Тяжелых, понимаешь. Я стараюсь их забыть, но у меня плохо получается, когда ты начинаешь умолять, спрашивать, добиваться чего-то. Ты делаешь мне еще хуже. Поэтому я хочу некоторое время побыть одна, чтобы снова заковать себя в броню, а ты тем временем должен вернуться к тому состоянию, когда не ждал от меня слишком многого. Потому что я и в самом деле немного могу тебе дать. В чем в чем, а в этом я абсолютно уверена. У меня немногое есть, чтобы дать тебе, Джереми.

— У тебя есть очень многое, Талли Мейкер.

— У меня нет ничего, — медленно сказала она. — Я устала от всех вас. Джереми, знаешь, чем ты привлек меня? Тем, что ты ничего не знал обо мне. Ничего. Это было в тебе самое лучшее, Джереми Мэйси. Теперь, когда ты одним махом уничтожил это преимущество, я не знаю, что мне с тобой делать. Меня, знаешь ли, и так уже есть кому пожалеть.

— Я не жалею тебя, Талли, — сказал Джереми. И, помолчав, уныло спросил: — А Робин знает о Дженнифер?

— Робин иногда ходил со мной к Святому Марку, — указала Талли, тяжело вздохнув, — он ждал меня в церкви.

— А-а… — протянул Джереми и добавил: — Я как-то видел его там.

Талли кивнула.

— Он тоже говорил, что видел тебя там. Вы оба шпионили за мной.

— Ну что я мог сделать? Убить его? Избить до полусмерти перед алтарем?

— Ты не должен был шпионить за мной.

Джереми глубоко вздохнул.

— То, что он делал то же самое, не оскорбляет твои чувства. Ты возмущаешься только мной.

— Только тобой, — ответила она. — Ему известна эта часть моей жизни. Я не могу этого изменить. Но я хотела, чтобы с тобой было иначе. Я хотела, чтобы у тебя было это преимущество.

— Почему он знает о ней? — добивался Джереми.. — Ты рассказывала ему?

Она смотрела в боковое стекло.

— Он знал ее. — И помолчав: — Она сама нас познакомила.

— Я думал, ты познакомилась с ним на вечеринке.

— Да, — сказала Талли, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — У нее на дне рождения.

Джереми нежно дотронулся до ее руки.

— Что произошло, Талли? Расскажи мне, что случилось?

Она ответила, не открывая глаз:

— Я не знаю, что случилось.

И про себя Талли подумала: «Она просто не сумела отличить небес от ада».

Талли тяжело переносила разлуку с Джереми. Она сидела на его семинарах по понедельникам, средам и пятницам с десяти до одиннадцати утра. После того разговора она не стала ждать его после занятий в понедельник. В среду они выпили по чашечке кофе, а в пятницу он остался у нее на ночь. Встретившись в субботу вечером с Робином и увидев его счастливое лицо, Талли почувствовала себя как на дыбе и в следующий же понедельник сказала Джереми, что теперь между ними действительно все кончено. Джереми разволновался и попросился прийти к ней, чтобы обо всем переговорить.

Вечером, в ожидании его прихода, Талли написала письмо Джулии.

Джулия проснулась в своей палатке, потянулась и посмотрела на спящую рядом Лауру. Они неплохо устроились здесь — посреди пустыни, но вставать на рассвете было убийственно. Сегодня была ее очередь идти за водой на колодец. Она выбралась из палатки так; чтобы не разбудить Лауру, сходила в туалет (примитивное деревянное сооружение), почистила зубы, взяла два больших ведра и пошла к колодцу. Наносив воды, подошла к молодым кустикам помидоров и откинула пленку, которой их укрывали от ночного холода. Если вовремя не снять пленку, как только встанет солнце, помидоры превратятся в томатную пасту.

Потом она пошла в общую палатку и приготовила кофе в большом чайнике — столько, чтобы хватило двадцати заспанным капризным кофеманам. Наконец Джулия присела и, пока кофе настаивался, пролистала охапку газет, журналов и писем, которые два раза в неделю доставлял им местный почтальон. Джулия увидела открытку с изображением Топики, вид сверху. Равнины, холмы, и в самой середине — городок. Она узнала бы его где угодно. Улыбаясь, она перевернула открытку. Открытка была от Талли, датирована пятым августа 1981 года, и на ней было только несколько слов, нет — взволнованный вскрик: «Я выбрала своего учителя!»

Не выпуская руля, Джулия открыла окно.

— Лаура! — взволнованно воскликнула она. — Вдохни! Какой воздух! Это Топика. Тут невозможно ошибиться.

Лаура покачала головой.

— Замечательно.

Джулия оставила Лауру в покое. Она по собственной воле покинула Топику и путешествовала, потому что ей это нравилось. Так продолжалось уже больше года. Но так будет не всегда, убеждала себя Джулия. Пока они молоды, и это здорово, и… почему бы нет?

Джулии не было пятнадцать месяцев, и все это время она вспоминала заросли хлопчатника, склоняющиеся к плодородной земле, плавные очертания холмов, покрытых высокой травой. Боль, которую она при этом испытывала, могла сравниться только с другой болью ее жизни.

Джулия ненавидела возвращаться домой. Ненавидела постоянно, с тех пор как уехала на северо-запад. И ненавидела свою ненависть. Ей хотелось полюбить дорогу домой, как она любила это раньше. Топика все еще оставалась безусловным, вечным, трогательным домом.

Она натянуто улыбнулась.

— Нет, правда, я скучала. Скучала по дому. Мои родители готовы убить меня за то, что я столько времени пропадаю.

«И Талли тоже, — подумала Джулия, и ее улыбка погасла. — Талли тоже убьет меня за то, что я не писала все эти пятнадцать месяцев. Я даже не знаю, где она сейчас». Запоздалое чувство вины снова охватило ее как всегда, когда она думала о Талли.

Джулия съехала с южной автострады-70. Остались позади Рамада, потом Холидэй Инн. Лаура ждала ее сразу за Капитол-Плаза; она забралась в машину и теперь рассеянно смотрела в окно. Они проехали проспект Топики и двинулись вниз по Тенс-стрит.

— Ну, как тебе? — спросила Джулия у спутницы, стараясь казаться общительной, но все ее мысли были заняты Талли.

— Хм, типичный город Среднего Запада. И никого на улицах. Ни души. Куда все подевались, а?

Джулия притормозила, глядя направо.

— А вот потрясающее место! — воскликнула Лаура. — Что это, католическая школа?

Джулия бросила взгляд на цветные витражи, тюдоровскую башню.

— Это Высшая школа Топики.

Мгновение Лаура внимательно смотрела на Джулию, потом пожала плечами.

— Ха. Вот оно как. Всего лишь Высшая школа, да? Ну, мы живем… — Она почесала затылок и стала смотреть на дорогу. — Я даже не помню, где училась. Помню только когда.

Джулия медленно вела машину, наблюдая за дорогой и думая о том, что она вот слишком хорошо помнит, где училась. Помнит год окончания Высшей школы. Раньше все это очень много значило для нее.

Откашлявшись, Джулия сказала:

— А знаешь ли ты, что видела самое дорогостоящее здание Высшей школы в Соединенных Штатах?

— А, к черту, поехали дальше, — отмахнулась Лаура.

— Нет, правда, — настаивала Джулия. — На его строительство потратили более полутора миллионов…

— Джулия, Джулия… Я совсем не имела в виду: К черту, я тебе не верю, поехали. Я хотела сказать: «К черту, кому это интересно, поехали». Забудь свое прошлое, будь оно неладно. Мы живем сейчас.

Джулия притихла. «Живем. Ха, — думала она, подражая стилю Лауры. — Еще как живем. У нас есть фургон и тент. Мы ездим по стране и вкалываем, как батраки. По семь месяцев не бреем ноги и не знаем, когда в следующий раз сможем принять душ. Захватывающе».

Проехав полквартала, они свернули направо на Вайн, где стоял дом Джулии, как всегда свежевыкрашенный. «Но теперь-то уж я уверена, что скоро приму душ, — сказала себе Джулия. — Всего через тридцать минут я буду лежать в моей горячо любимой ванне».

— Джулия!

— Мама!

Анджела Мартинес так страстно обняла свою дочь, что у той перехватило дыхание.

— Мама, мама… — смущенно рассмеялась Джулия, мягко отстраняясь. — Мам, это Лаура.

И она решительно подтолкнула подругу вперед. Анджела оглядела девушку и улыбнулась.

— Рада познакомиться. Мы много слышали о вас, Лаура. — Она повернулась к Джулии: — Я ждала тебя не раньше следующей недели.

Джулия быстро взглянула на Лауру.

— Знаю, но в Линкольне мы освободились быстрее, чем ожидали. Думаю, у нас скоро будет другая работа. Сбор урожая Возле Дес Майнес. Боюсь, мы недолго здесь пробудем, хотя мне бы очень этого хотелось. Сентябрь у нас всегда очень загружен.

Анджела кивнула.

— Да, я знаю… Твой дедушка — мой отец, упокой Господи его душу, был сезонным рабочим. Он переехал из Мексики и работал, как раб, в сентябре и круглый год, лишь бы его семья могла вести нормальную жизнь. Был бы от этого хотя бы какой-то толк.

— Ладно тебе, мам…

Анджела лишь всплеснула руками.

— Ты только что приехала и уже говоришь мне, что долго не пробудешь. Вы хотите сесть? Обед будет не раньше шести. Ты же знаешь своего отца. Приготовить вам сандвичи?

Девушки согласно кивнули и пошли за Анджелой на кухню.

— Мама, а Талли появлялась?

— Спросила бы лучше вначале про своих братьев, Джулия Мартинес! А то сразу про Талли!

— Ма, про братьев я все знаю, а вот что с Талли — нет.

— Ну конечно, — сказала Анджела, неодобрительно глядя на свою дочь и Лауру. — Я полагаю, тяжело найти ручку и бумагу посреди поля.

— Да, мама, — ответила Джулия, думая про себя: «Я заслужила ее недовольство, знаю, но неужели так необходимо портить нашу первую встречу?» — Так ты видела ее?

— Я давно не видела Талли, Джулия. Может быть, десять месяцев или год? Я столкнулась с ней у «Дилана». Она сердится на тебя.

— Понимаю. Честно говоря, я потеряла с ней связь.

— «Честно говоря, я потеряла с ней связь», — передразнила Анджела.

После затянувшейся неловкой паузы Джулия наконец смущенно спросила:

— Ну и как она?

— Ты же знаешь Талли. От нее слова лишнего не добьешься. Но выглядела не слишком хорошо. И волосы, и лицо явно требовали тщательного ухода, понимаешь?

— Ты не спросила ее о Калифорнии? — поинтересовалась Джулия, кусая пальцы. — Кажется, она собиралась туда.

Анджела вздрогнула.

— В сущности, наш разговор выглядел так. Я спросила о ее делах, и она в ответ пробормотала что-то не слишком вразумительное. Потом спросила о тебе. Я сказала, что ты ездишь по стране и у тебя нет точного адреса, пригласила ее заходить и прочитать твои письма. Но она так и не появилась.

— Где она сейчас живет?

— Джулия, я что, телепатка? Я не знаю. Талли твоя подруга.

Она выложила на стол жареные индюшачьи ножки.

— Давайте ешьте.

Лаура ела, но у Джулии полностью пропал аппетит, что еще больше расстроило мать. Девушка отправилась принимать душ, но даже упругие струи горячей воды не могли отвлечь ее от нерадостных мыслей. Что делала Талли в Топике в День Благодарения? Ведь не собиралась задерживаться здесь так долго.

«Как раз год назад, в сентябре, должен был начаться последний учебный год Талли в Санта-Круз. Почему же в ноябре она была в Топике? Где она? Может быть, она приезжала на каникулы? — думала Джулия вытираясь. — А, ладно. Может, навестить ее маму? Или сходить к Робину, а может, к Джереми?»

Джулия и Лаура отправились в «Каса Дель Сол», где хозяйка встретила их не слишком дружелюбно, — она сказала, что Талли давно уже не появлялась и не давала о себе знать. Правда, после долгих расспросов она припомнила, что в магазине Шанель работает старая подруга Талли — Шейки. И Джулия с Лаурой решили пойти к ней.

Шейки была очень занята, и девушкам пришлось ждать около получаса, прежде чем они смогли поговорить. Шейки замечательно выглядела: свежая, сияющая и ухоженная.

Джулия наклонилась к Лауре и сказала:

— Она была нашей королевой, но осталась дома.

Лаура слегка отстранилась, не отрывая глаз от Шейки.

— Хорошенькая.

— Джулия! — воскликнула Шейки, наконец-то выйдя к ним. — Талли просто убьет тебя.

— Знаю, знаю. Так где же она?

Шейки улыбнулась.

— Талли замечательный друг. Ты так долго отсутствовала…

Тут она заметила спутницу Джулии и спросила:

— Это твоя подруга Лаура?

Джулия, слегка смутившись, извинилась и представила их друг другу:

— Это Лаура. Лаура, это Шейки Лэмбер. Так где же Талли, Шейки?

— Где Талли, где Талли… — передразнила та.

— Думаю, она не в Калифорнии, — сказала Джулия.

— Полагаю, нет. Но в ее зимнем саду куча пальм. Она называет свой сад калифорнийской комнатой.

— Где она? — тихо повторила Джулия.

— Пятнадцать ноль один, Техас-стрит, — сообщила Шейки.

Воцарилась тишина. Джулия просто онемела. Она отодвинулась от прилавка и вытерла покрывшийся испариной лоб, хотя в магазине работал кондиционер.

Шейки вопросительно взглянула на Джулию, потом на Лауру, которая смотрела на себя в зеркало, и сказала:

— Талли в порядке, Джулия. Сходи навести ее.

Джулия повернулась и пошла прочь, но, внезапно спохватившись, обернулась.

— Шейки, а как твои дела? — спросила она с деланным интересом.

— Хорошо, очень хорошо. Ты разве не знаешь? Я уже две недели замужем.

— Две недели? Правда? Но это же здорово, Шейки, просто здорово. — И, спохватившись, добавила: — Поздравляю. Кто он?

Улыбка Шейки стала чуть менее дружелюбной.

— Мой муж Фрэнк, конечно. Кто же еще?

— Фрэнк! Конечно! Кто же еще? — Джулия была в замешательстве.

— Талли, наверное, писала тебе про Фрэнка. Когда вы еще переписывались.

— Ах, да! Она писала, что у вас по-настоящему серьезные отношения. — Джулия почувствовала, что краснеет.

Шейки холодно взглянула на Джулию.

— Уже две недели… — повторила она. — Мы очень счастливы.

— Конечно, конечно, — Джулия чувствовала себя крайне неловко. — Мы давно не писали друг другу.

— Давно, — примирительно сказала Шейки, бросив, как показалось Джулии, насмешливый взгляд на Лауру. — Сходи повидайся с ней.

В машине Лаура сказала:

— Очень красивая.

— Да, она очень красивая, — кивнула Джулия.

Всю дорогу они молчали, пока ехали по Двадцать девятой до Техас-стрит, которая заканчивалась тупиком на самой южной и солнечной стороне Шанга Парк. Номер 1501. Лаура даже присвистнула, когда перед ними возник дом с красной крышей, четырьмя колоннами и продолговатой верандой. Джулия тоже свистнула и задержала дыхание. Она так старалась забыть… разрумянившиеся лица Дженнифер и Талли, когда однажды, десять лет назад, они привели Джулию, чтобы показать ей этот случайно обнаруженный ими дом, трехъярусный, с балконами, подпирающими мансарду, с фонарями на верхнем и нижнем этажах, свежепокрашенный, окруженный огромным садом. Казалось, он возник из волшебного сна.

— Ну что ты о нем скажешь? — спросила Талли, подтолкнув ее, и Дженнифер, повернувшись, сказала:

— Что она может сказать? Что может испытывать здесь человек, кроме благоговения?

— Дом стоило бы покрасить, — услышала Джулия голос Лауры. — Но мне не верится, что она живет здесь.

Джулия перевела дыхание и медленно вылезла из машины.

Белый деревянный забор, который помнила Джулия, был заменен на железный со скрипучими коваными воротами.

Газон выжгло солнце, и нескошенная трава лежала на: земле. Сорняки вытянулись в высоту забора — примерно четыре фута. Было и несколько аккуратных клумб, но ежевика, оставленная без присмотра, доставала до балконов второго этажа. Джулия и Лаура прошли по сухой песчаной дорожке и поднялись на веранду.

На веранде стояло кресло-качалка, на нем лежало одеяло. Джулия неуверенно постучала. Немедленного ответа не последовало, и она быстро повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — окликнула ее Лаура. — Постучи еще. Погромче.

Джулия вернулась, качая головой.

— Я должна была прийти одна, — пробормотала она.

— В чем дело, Джули? — поинтересовалась Лаура. — Ты стесняешься меня?

— Я не стесняюсь тебя, Лаура, — сказала Джулия, смутившись. — Ради Талли мне стоило прийти одной. Пойдем.

Но тут послышались шаги, огромная дверь распахнулась, и на пороге появилась Талли.

Джулия замерла.

— Талли?.. — еле слышно сказала она.

В своей подруге она с трудом узнавала прежнюю Талли. На руках та держала голого младенца.

— Джулия… — голос Талли сорвался. Она не улыбнулась и не удивилась.

Джулия заметила, что на ее бледном лице не было ни грамма косметики. Прямые, пепельно-серые волосы свисали до плеч.

— Входите, — пригласила Талли, и Джулия окончательно убедилась, что это она.

— Входите же, — повторила хозяйка без всякого выражения, но глубоким, идущим откуда-то изнутри голосом. Да, это была Талли.

— Вы, должно быть, Лаура. Рада вас видеть. Это Бумеранг, — сказала она, показывая извивающегося в ее руках ребенка.

— Подержи его, пожалуйста, Джулия. И ради Бога, что бы он ни делал, не пускай его на пол — его энергия безгранична.

Она взглянула на малыша и добавила:

— Я быстро. Оставила наверху его одежки. Мы принимали солнечные ванны.

Талли ушла, а Джулия осталась стоять, напряженно держа ребенка. Он был совсем голый и, не переставая, вертелся. Не успела она подумать, что он может ее намочить, как младенец не преминул это сделать. Теперь Джулия старалась не прижимать его к себе. Лаура смеялась. Минута-другая прошли спокойно, потом ребенок заплакал.

— Хорошо, все хорошо, — непринужденным тоном сказала Талли, вернувшаяся с одеждой, кувшином с охлажденным чаем и крекерами. — Мама здесь, — со вздохом обратилась она к ребенку.

Талли забрала сына у Джулии, и все уселись.

Последовала продолжительная тишина, пока Талли разливала чай, вытирала пол и одевала мальчика в матросский комбинезончик.

Джулия смотрела на Талли, и ей хотелось плакать.

— Ну наконец, — нарушила молчание Талли, — и как вы?

— Хорошо, — нетерпеливо откликнулась Джули. — А ты?

— Замечательно, как видишь.

— Сколько вашему малышу? — поинтересовалась Лаура.

— Малышу? Да он великан. Весит двадцать фунтов. Он в пять раз толще соседского кота.

— Так сколько же ему?

— Шесть месяцев. Родился двенадцатого марта.

— И его зовут Бумеранг? — спросила Джулия.

— Да. Тебе нравится? Это я выбрала это имя.

— Здорово. Но почему ты назвала его Бумерангом?

— По-моему, звучно. Как имя футболиста или еще что- то в этом роде. Ни с кем не спутаешь. Сокращенно — Бум. Как тебе?

Джулия пропустила вопрос мимо ушей.

— Бумеранг, а дальше?

— А дальше, — повторила задумчиво Талли. — Полагаю, Бумеранг Де Марко.

— Да! — вырвалось у Джулии, к счастью, она в этот момент наливала себе чай, и можно было не встречаться взглядом с Талли. Де Марко!

— Так вы поженились, — наконец произнесла она, не глядя на Талли.

— Конечно же, поженились, — ответила та. — Кто-то же должен заботиться о нас.

Джулия все еще не могла поднять глаз на подругу.

— Ты все еще работаешь у Хиллера?

— Теперь я мать. Бумерангу всего лишь шесть месяцев.

— Ты учишься? — продолжала спрашивать Джулия.

— Теперь я мать, — повторила Талли, и снова Джулия не смогла поднять глаза, даже чтобы посмотреть на движущиеся губы Талли.

— Расскажи, чем вы теперь занимаетесь, — попросила Талли. — Вы все еще на Солнечном Лугу?

Лаура засмеялась, Джулия — нет.

— Нет, — ответила она. — Мы давно покинули это место.

— Мы путешествуем, — пояснила Лаура.

— Путешествуете? Это хорошо.

Талли больше не задавала вопросов, но они все равно стали рассказывать. Говорила больше Лаура. Ее рассказ пестрил названиями: Новый Орлеан, Кей Вест, Миссисипи, Джорджия, Нью-Мексико, Мехико, Калифорния.

— Калифорния, — повторила Талли, и что-то на мгновение вспыхнуло в ее глазах, как таинственный свет мотылька.

— Вся одежда — на себе, палатка и машина, — рассказывала Лаура. — Отличная жизнь. Никакой ответственности.

— Да, никакой, — сказала Талли, и Джулия с удивлением почувствовала, что ей очень хочется попросить Лауру, чтобы та заткнулась.

— Сколько палаток? — поинтересовалась Талли.

— Только одна, — ответила Лаура и добавила: — Замечательный у вас дом.

— Да, спасибо. Только одна? Вам так нравится иметь общий дом?

— Дом и жизнь, — откликнулась Лаура.

— Ну что же, — сказала Талли и перевела взгляд на Джулию. Та хорошо поняла этот молчаливый укор. «Я должна была прийти одна, — уже двадцатый раз за двадцать минут подумала Джулия. — Я должна была одна прийти к моей старой подруге. Тогда бы я рассказала ей обо всем. Я могла бы попросить прощения, что-то объяснить. Может быть, Талли что-то рассказала бы мне. Как это вышло?»

Талли поднялась.

— Ему пора спать, — сказала она.

— Хорошо, — согласилась Джулия. — Мы подождем, пока ты спустишься.

Талли холодно оглядела подруг.

— В это время мы оба спим.

Джулия опустила голову, чувствуя себя виноватой. Она подошла, чтобы обнять Талли, но та отпрянула. Джулия поцеловала головку ребенка и прошептала Талли:

— Я зайду еще.

— Да, заходи, — громко сказала Талли. — Была рада познакомиться с вами, Лаура. Счастливо.

Она проводила подруг до двери и закрыла ее за ними, прежде чем они успели спуститься с веранды.

На следующий день около шести часов вечера. Джулия одна стучала в дверь Талли. Талли впустила ее.

— Бумеранг спит? — спросила Джулия.

— Уже нет.

Поднявшись наверх, Талли расстегнула свой халат из набивного ситца и стала кормить малыша. Джулия тихонько сидела рядом и смотрела на них. Волосы Талли оказались длиннее, чем ей показалось вчера, совсем прямые и совершенно тусклые. Черты ее лица, не подчеркнутые макияжем, выглядели бледными и сухими. Ее губы, которые так редко улыбались, были и сейчас плотно сжаты, а тонкие морщинки у краешков рта говорили Джулии о том, что губы Талли оставались плотно сжатыми все последние пятнадцать месяцев.

— Где твои ресницы, Талли? — шутливо поинтересовалась Джулия.

— В комоде. Ты ведь не думаешь, что они были настоящими?

Талли располнела, и ее груди сейчас были большими, белыми и полными молока.

— Я вижу, ты прибавила в весе, — заметила Джулия, пытаясь поддержать разговор.

— Я тоже вижу, ты прибавила в весе, Джул. И к тому же хорошо загорела. Ты это специально или просто целыми днями на воздухе?

Джулия проглотила комок, подступивший к горлу.

— Прости меня, Талли.

— Не извиняйся. Я действительно поправилась. За что ты просишь прощения?

— За то, что не писала и не звонила. Мне правда очень стыдно, Талли.

Талли только махнула рукой.

— Джул, мы все очень заняты. Когда-то мы были близкими подругами, но это было так давно. Теперь у каждой из нас свой путь. — Она помолчала и добавила: — Не стоит из-за этого огорчаться.

Покормив Бумеранга, Талли застегнула халат и поцеловала сына в нос.

— Давай спустимся вниз. Здесь так хорошо ранними вечерами.

Талли оказалась права. Здесь и правда было замечательно. Большой сад смотрел на юго-запад. Вдоль забора росли красные и белые цветы и несколько подсолнухов. Джулия разглядела даже аккуратный ряд физалисов, склонявших свои розовые головки в сторону дома.

— Замечательные цветы, Талли. Кто их сажал? Ты?

Талли недоуменно посмотрела на подругу.

— Я? Сажала цветы? Нет, это Милли. Милли — наша экономка, кухарка и садовник.

Джулия весело улыбнулась.

— Леди Чаттерлей тоже не сажала сама цветы. Но ты ведь не леди Чаттерлей, или есть немножко?

— Нет, и Милли не мой любовник, — ответила Талли, пытаясь улыбнуться. Они сидели в садовых креслах, а Бумеранг возился на одеяле возле их ног.

— Почему он не в манеже? — спросила Джулия. — Я думала, сейчас у всех современных мамаш есть манеж.

— Я не современная мамаша, — решительно возразила Талли, — и не собираюсь сажать своего ребенка в клетку.

— Его действительно зовут Бумеранг? — спросила Джулия.

— Да.

Они посидели молча.

Наконец Талли сказала:

— Я замужем за Робином.

Джулия кивнула, но промолчала.

Талли старалась смотреть в сторону, но могла бы и не трудиться, потому что Джулия все равно не могла поднять на нее глаза. Именно не могла.

— Я ничего не понимаю, — осторожно сказала Джулия, любуясь Бумерангом, — в прошлом сентябре я по лучила от тебя открытку, где было написано «Я выбрала моего учителя!»

— Да. Я выбрала учителя. Но, видимо, у Господа в отношении меня оказались другие планы.

— Расскажи мне… — попросила Джулия. — Расскажи мне, что случилось.

Но было так томительно сладко сидеть здесь, в саду, вдыхая аромат хлопчатника и подсолнечника, этот запах Канзаса, и подставлять лицо под мягкие лучи уже заходящего солнца, что Джулии почти не хотелось знать, как все произошло. Здесь все дышало благополучием. Но тут же Джулия устыдилась своего равнодушия и постаралась не показать его. «Сколько раз мне было стыдно за последнее время», — подумала она.

— Какое-то время после того, как ты уехала, — рассказывала Талли, — все было очень неопределенно. В июне Джереми отправился по делам в Калифорнию.

Талли помолчала, потом продолжила:

— А я провела июнь с Робином.

Казалось, слова даются ей с трудом, она старалась не смотреть на Джулию.

— А когда Джереми вернулся и сказал, что получил работу, я вернулась к нему. Но он спросил меня, виделась ли я с Робином, и я не стала отпираться. Джереми просто взбесился. Мы не виделись несколько недель, и я опять встречалась с Робином. А затем вернулась Трейси Скотт.

— Ну да? — удивилась Джулия.

— Угу. И захотела занять свой дом.

— Может, ей нужен был сын?

— Она хотела занять свой дом, — повторила Талли безжизненным голосом.

— Понятно. А ты что?

— Я оставила мой трейлер и перебралась к Джереми. Мы решили отправиться в Санта-Круз. Джереми должен был начать работать с января. И я дала согласие на всю осень. Это было не так уж сложно. Я собиралась пропустить один семестр.

— Ты перебралась к нему. А дальше? — торопила ее Джулия.

— У меня не было выбора. Трейлер не принадлежал мне.

— А Робин?

— Что Робин? Теперь я с ним.

Джулия покачала головой.

— Я все равно не понимаю.

— Я забеременела, — сказала Талли.

— А-а, — протянула Джулия и добавила: — Понятно.

Но, по правде говоря, она ничего не понимала, кроме того, что солнце садится, а Бумеранг пытается засунуть себе в рот пучок травы.

— Меня не тошнило по утрам, никакого дискомфорта, ничего, — продолжала Талли. — Я забеременела в июне, а догадалась об этом лишь в сентябре. Целый месяц после этого я провела с Джереми.

— Ты не принимала таблетки? — удивленно спросила Джулия.

— Принимала. И потому не обратила внимания на задержку. Эти дела никогда не отличались у меня регулярностью.

— Я имела в виду противозачаточные таблетки, — уточнила Джулия.

— Ну да. В июне я подцепила какую-то инфекцию. Пришлось сделать курс пенициллина. Возможно, это снизило эффективность таблеток. Кто их знает?

— А… В июне, — сказала Джулия. — В июне…

Это должно было что-то значить. С прошлого июня прошло пятнадцать месяцев. Те пятнадцать месяцев, в течение которых Джулия колесила по пыльным дорогам.

— Так что же случилось в июне?

— Я же сказала тебе, — вздохнула Талли. — Джереми как раз уехал в Калифорнию.

У Джулии округлились глаза — внезапно ей все стало ясно. Джулия попыталась понять, что же чувствует Талли, но та, опустив голову, разглядывала траву, да и вообще ее серые глаза редко выражали подлинные чувства. Их едва ли можно было назвать зеркалом души.

— Талли, — произнесла наконец Джулия. — Этот ребенок… он не от Джереми.

— Да, Джулия, — подтвердила Талли.

— Но он же мог быть его?

— Джулия, — сказала Талли устало, — здесь нельзя было ошибиться ни в дате, ни в сроках. Джереми мог бы подсчитать. Да и не он один.

Джулия потерла виски.

— Так, Талли. Подожди минутку. Объясни по порядку, что же все-таки произошло. Ты говорила мне, что не хочешь иметь ребенка. На дворе, слава Богу, 1982 год. Ты платишь хорошему доктору три сотни долларов, он делает все необходимое, и ты свободна, как ветер.

Наконец Джулия смогла посмотреть в лицо своей подруги.

«Привет, моя старая загадочная подружка. Я снова пришла побеседовать с тобой».

На этот раз Талли долго молчала. Джулия, сдерживая дыхание, слушала пение птиц, прощающихся с заходящим солнцем, агуканье маленького Бумеранга и его возню в траве. Было жарко, а Талли продолжала хранить молчание. И Джулии опять стало стыдно за свои необдуманные, случайно сорвавшиеся слова. Может быть, Джереми был категорически против аборта, и тогда Талли вынуждена была сказать ему правду? А сказав правду, ей пришлось расстаться с ним. И после того как Талли оставила его, она все рассказала Робину, и, может быть, Робин не захотел избавляться от ребенка; а может быть, Талли отказалась сделать это? Может быть, слова Талли о том, что она никогда не захочет иметь ребенка, были не так уж искренни? Может быть, Талли не признавала абортов? Может быть. Они никогда не говорили об этом, пока учились в школе. Талли всегда старательно избегала подобных тем.

Талли не мигая смотрела на сына.

— Мы пытались, — сказала она. — Я пыталась. Во-первых, я сказала Джереми. Я растерялась. Я никогда не умела просчитывать последствия. У меня не было иллюзий, не было сомнений. Казалось, что все совершенно ясно. Понимаешь ли, я сказала Джереми, что ребенок родится в марте. Он раньше, чем я, понял, что сроки не совпадают. И что мне оставалось делать? Сказать, что ошиблась? «Совсем не в марте, это не так. В апреле, дорогой, именно в апреле». И потом, когда ребенок родится…

Талли посмотрела на темноглазого и темноволосого малыша.

— А потом врать ему, что в моей семье была испанская кровь? — Она покачала головой. — Все это не для меня. Я сказала ему правду.

— И как он воспринял?

— Ну, — Талли вздохнула, — примерно так, как когда-то рассказывала мне тетя Лена, — лучше, чем отец моей матери, оказавшийся в подобной ситуации. Но ненамного.

— Он сказал тебе, чтобы ты уходила?

— Да. И еще много чего. — Талли помолчала. — Мы расстались не сразу, но уже не могли быть вместе. Джереми не сумел смириться с тем, что произошло. Не мог. И не потому, что не хотел. Он был не в состоянии прикоснуться ко мне, просто подойти. Не мог говорить со мной, не заглянув мне в глаза и не повторив, что я разбила его жизнь. В конце концов я ушла от него. В октябре. В одно воскресное утро просто сказала: «Я ухожу!» Он даже не поднял глаз от чашки с кофе. Я ушла. Весь кошмар заключался в том, что я ушла в никуда. — Талли глухо рассмеялась. — В никуда, Джулия. У меня не было средств к существованию. Я ведь не работала, просто жила с Джереми. Много читала. Смотрела телевизор. Шейки тогда еще жила с родителями. Мать окончательно обосновалась в Мэннингере, а тетя Лена меня всегда смертельно ненавидела. — Талли перевела дыхание. — У меня не оставалось выбора. И я отправилась в Манхэттен.

— А… — протянула Джулия, — ты поехала к Робину. И что же он? Как ты обо всем рассказала ему?

— Было воскресенье, он играл в регби. Я подкараулила его в перерыве между таймами. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он. «Я ушла от Джереми», — ответила я. Он сказал: «Да? Мне не нужны объедки». «Я беременна», — сказала я.

— О Боже! Как же это?! — воскликнула Джули. — И что же он?

— Ничего, — ответила Талли. — Пошел играть дальше. Насколько я помню, его команда проиграла. У него даже кончик носа побелел. Он вышел с поля, ругаясь на чем свет стоит, подошел ко мне и спросил: «Так зачем ты все это мне рассказываешь?» Я сказала: «Потому что это твой ребенок». — Талли не отрываясь смотрела на сына. — Затем Робин поинтересовался, насколько это точно. Посмотри на малыша, Джул. Разве тут можно сомневаться?

Джулия посмотрела на Бумеранга Де Марко.

— Нет, — промолвила она. — Он весь в отца.

И про себя подумала: «Очень красивый ребенок».

Талли продолжала.

— Затем мы отправились к Робину и около часа делали вид, будто решаем, как поступить. Он спросил меня, что я собираюсь делать.

Талли стиснула зубы, и морщинки вокруг ее плотно сжатых губ обозначились так же резко, как белые колонны на фоне темного фасада дома на Техас-стрит. А ее глаза, ее глаза! Джулия опустила голову. Она была не права, не справедлива в отношении Талли. Сейчас все чувства ясно читались в обычно бесстрастных серых глазах.

— Я сказала, что не собираюсь замуж. Он сказал: «Кто говорит о женитьбе?» Я сказала, что не хочу ребенка. Он ответил, что надо было сообщить ему раньше, теперь может быть уже поздно. Все-таки он проявил интерес или хотя бы притворился. Предложил найти хорошего врача. Я спросила: «Где? В Вичите?» Он сказал, что у нас уже нет времени ехать в Вичиту, срок слишком большой. Наконец я сказала, что не собираюсь делать аборт. Так я хочу оставить ребенка? Нет. Ни то, ни другое. Он сказал, что выбор за мной. Я спросила, хочет ли он, чтобы я избавилась от ребенка. Он ответил, что только если это не его ребенок. Я спросила, признает ли он свое отцовство, и знаешь, что он ответил? Что он уверен — я пришла к нему только потому, что была в отчаянии, я пришла, потому что мне некуда больше идти, как тогда, когда я ушла от своей матери. Он сказал — Боже, помоги мне, — что согласен терпеть меня в своем доме до самых родов, только чтобы не дать мне избавиться от его дочки.

Джулия неожиданно почувствовала желание подойти и взять на руки Бумеранга. Взять на руки и прижаться щекой к его макушке.

— Неужели он так сказал?

— Именно так. Я спросила, почему он так уверен, что родится девочка. Оказалось, он всегда мечтал о дочке.

В этот момент Джулии казалось, что она сама любит Робина.

— Но, Джул, у меня было уже четырнадцать недель, — продолжала Талли. — Нужно было на что-то решиться. В течение следующей недели он сделал все необходимое, и мы уехали.

Она снова замолчала. И это молчание говорило Джулии больше, чем короткие, отрывочные объяснения Талли.

— Ничего, — мягко произнесла Джулия, — ничего.

Талли вздрогнула, поднялась и взяла на руки Бумеранга.

— По дороге в Топику я спросила его, женится ли он на мне, если я оставлю ребенка. И он сказал «Да».

— Так вы вернулись и поженились?

— Да. Вернулись и поженились. В прошлый День Благодарения.

«Прошлый День Благодарения! Так вот чем объясняется случайная встреча у «Дилана» Талли и моей матери», — подумала Джулия.

— А Джереми? Ты виделась с ним после?

Талли покачала головой.

— Конечно, нет. Думаю, он проработал до октября, а после уехал в Нью-Йорк.

Талли помолчала, щурясь на солнце.

— Он не заслуживает внимания! — сказала Джулия.

— Конечно, не заслуживает. И Робин тоже.

Талли что-то промычала.

— Талли, это избитая-избитая ситуация. Двое ребят и одна девушка. Вечный треугольник.

— Не думаю, — ответила Талли без всякого выражения. — Меня хватит только на одного! — Она тихонько укачивала Бумеранга, прижимая его к груди.

Талли дотронулась до руки подруги, пытаясь догадаться, о чем та думает.

— Подумаешь, большое дело — эта Калифорния. Честно!

— Да, конечно.

— А как у тебя с Робином? — осторожно спросила Джулия, страстно желая, чтобы с Робином все было в порядке. И еще ей очень хотелось, чтобы Робин пораньше пришел домой. Тогда она смогла бы увидеть свою старую подругу Талли в качестве жены Робина Де Марко.

— Что тут интересного? — спросила Талли.

Плечи Джулии опустились.

— Как твоя мама? — Она попыталась перевести разговор на другую тему, но увидев, как изменилась в лице Талли, воскликнула:

— Что? Умерла? Что случилось?

Талли развернула свое кресло и посмотрела на дом. Показывая на окно слева, она сказала:

— У Робина были грандиозные планы относительно моей матери. Грандиозные планы.

— Что это значит?

— Понимаешь, Робин считает, что если мы обеспечим ей хороший уход, то положение улучшится. Если она будет видеть от окружающих лишь доброту и заботу, которых была лишена всю жизнь, то придет в себя и станет хорошей бабушкой.

— Что ты говоришь? И что он сделал?

— Он забрал ее из Мэннингера. Помнишь, в 81-м я рассказывала тебе, он купил это чертово кольцо и пришел делать мне предложение Он хотел жениться на мне и купить этот дом, чтобы я могла привезти сюда мою мать. Можно сказать, что он сделал предложение через меня моей матушке.

— О нет! Он должен был знать, как ты к этому отнесешься. О чем он думал? Ты что, ничего не рассказывала ему? — возмутилась Джулия.

— Он все знал, — ответила Талли.

— О Боже! — только смогла вымолвить Джулия. Оглянувшись, Джулия мельком увидела выражение лица, с которым Талли смотрела на свой дом.

— Ну и как? Все было лучше, чем ты ожидала? — с надеждой спросила Джулия.

— Нет, Джули. Лучше не было.

Джулия подумала о Робине, о том, каким добрым становилось его лицо, его глаза, когда он смотрел на Талли еще в те времена, когда они учились в школе. Она не могла поверить, что Робин привез Хедду Мейкер на Техас-стрит из низости. Или из глупости.

Талли тронула Джулию за руку и перевела разговор.

— Расскажи мне, как ты путешествовала.

— О, неплохо. Даже здорово.

— Такая жизнь понравилась тебе больше, чем студенческая?

— Разумеется. Великолепная жизнь. Мы работали на открытом воздухе. Чувствовали себя отлично. Знаешь, как говорят, — когда тело здорово, то и голова ясная. Мы по-настоящему счастливы.

— Ага, — согласно кивнула Талли.

Джулии очень хотелось, чтобы Талли начала ее расспрашивать и тогда она рассказала бы о своей жизни.

Несколько минут они сидели молча. Потом Талли сказала, что скоро придет Робин и ей надо приготовить обед.

— Ты готовишь? — удивилась Джулия. — Ну, теперь я действительно поражена.

— Да, за двадцать минут в микроволновой печке.

— Робин, должно быть, любит, когда ты ему готовишь

— Любит.

Талли поднялась.

— Когда он обычно возвращается?

— По-разному. Он часто задерживается.

Талли и Джулия медленно обошли дом с южной стороны и вышли к крыльцу. Талли, держа на руках Бумеранга, села в кресло-качалку на веранде. Джулия стояла перед ней.

— Я слышала, Шейки вышла замуж.

— Фрэнк хороший парень, — сказала Талли.

— Джек не приезжал на прошлое Рождество?

— Приезжал. Но у Шейки уже был Фрэнк.

— А-а… — протянула Джулия. — Так она отказала Джеку?

— Отказала? Нет. Она оставила Фрэнка и две недели провела с Джеком.

— А потом Джек уехал?

Талли кивнула.

— И Шейки вернулась к Фрэнку. Они решили пожениться.

— Понятно. Но что произошло на Рождество? — спросила Джулия.

— Откуда я знаю? — ответила Талли.

Джулия тряхнула головой. Ей как-то не верилось.

— Так Фрэнк из тех парней, что могут согласиться на такое?

— А кто не может? — вопросом на вопрос ответила Талли.

«Да, — думала Джулия, — Кто? Мы оставляем дорогих нам людей. Мы со всем соглашаемся. Живем в палатках и едим сырую кукурузу. Не видим наших матерей. Обходимся без душа. Теряем друзей, которые нужны нам как воздух. Всех друзей. И наши друзья идут своей дорогой».

Джулия откашлялась.

— Я давала о себе знать не так часто, как могла бы…

Талли не дала ей докончить.

— Ничего. Все в порядке. Я все понимаю. Правда.

— Ты все еще ходишь к Святому Марку? — поинтересовалась Джулия. — Моя мама видела тебя там.

— Да, хожу. Каждое воскресенье. Но обычно не к мессе. Там столько народу. Бумеранга это раздражает! Да и меня тоже. Я прихожу позже. Обычно я оставляю Буми с Робином и забегаю на несколько минут. Только иногда такая прогулка растягивается на полдня: я иду в церковь, а потом по магазинам или куда-нибудь еще.

Джулия снова откашлялась.

— Ладно. Я рада была снова увидеться с тобой, Талли. Правда рада.

Она наклонилась и поцеловала Талли и Бумеранга.

— Пока. Простите меня. Я постараюсь стать более обязательной.

— Не извиняйся, Джулия. Только появись как-нибудь опять.

Джулия погладила Бумеранга по головке.

— Не могу поверить, что ты мать, Талли. Не могу поверить, что это твой сын.

— Не ты одна не можешь в это поверить, — сказала Талли, лаская ножки Бумеранга. — Кстати, Джулия, а что это за Лаура?

Джулия уже собралась было уйти, но, обернувшись, встретилась глазами с подругой. Ее ресницы подозрительно блестели, и Джулия опустила голову. После всего, что было сказано, она не могла уйти просто так.

— Что тебя интересует?

— Кто она? — повторила свой вопрос Талли.

— Лаура, — объяснила Джулия, — моя подруга.

— Твоя подруга.

— Моя… компаньонка.

— Компаньонка. Понятно.

Талли дотянулась до руки Джулии, пожала ее и улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему ты никогда не знала, что делать с Томом.

Лицо Талли смягчилось, но улыбка медленно погасла.

— Вот смеялась бы Джен, если бы узнала.

— Она знала, Талли.

Талли замолчала.

— Знала? — переспросила она, наконец. — И смеялась?

— Смеялась и смеялась, — ответила Джулия, слова застревали у нее в горле.

«Удивительно, что Талли понимает все так же, как я…» — подумала Джулия.

Прощаясь, Джулия прижалась щекой к щеке Талли.

— Ты знаешь, мы снова должны расстаться, — сказала Джулия.

Талли не ответила.

Джулия кивнула в знак того, что понимает ее.

— Удачи тебе, Талли.

— Удачи и тебе, Джул,

— Знать бы, что это такое, — сказала Джулия. — Я думаю, что ты поступаешь абсолютно правильно, Талли Мейкер. Абсолютно правильно. Я считала так, еще когда училась в школе, и считаю так сейчас. У тебя правильный взгляд на вещи.

— Да, — прошептала Талли. — Правильный.

— Мне всегда нравился Робин, — добавила Джулия.

— Я знаю. Возможно, тебе надо было выйти за него замуж, — сказала Талли.

— Я люблю тебя, Талли.

Талли лишь кивнула. Джулия заглянула в лицо подруги и увидела, что ее глаза закрыты. Она думала, уходя, как трудно прочесть в серых глазах Талли, что же делается в ее душе.

У калитки Джулия обернулась и крикнула:

— У тебя замечательный дом!

— Замечательный! — откликнулась Талли, взмахнув на прощание рукой. — Хорошего тебе урожая!

После ухода Джулии Талли так и осталась сидеть в кресле на веранде. Веранда выходила на северо-восток, и она не могла видеть заходящее солнце, зато перед ее взором открывалась вся улица. Так они сидели довольно долго. Талли укачивала никак не желавшего засыпать Бумеранга и думала: «Джулия… Что с ней? Чем она сейчас занята?»

«…Ее дом чуть больше, чем мой. Ее дом — это поле в Айове и пустыня в Неваде, это какая-нибудь прерия на Западе, а она сидит и смотрит из своей палатки или машины, и думает, что это и есть ее дом. Он где-то там, но не здесь. И мы обе до сих пор не знаем, как его найти.

Черт побери! Да, мы, конечно, знаем. Слишком хорошо знаем. Он там, где все наши хрупкие мечты, которые уносят жестокие канзасские ветры. Мы не знаем, куда они дуют, и они душат нас. Мы всегда бегали наперегонки от школы до Сансет-корт — кто первый дотронется, — а теперь вот я неторопливо хожу на кладбище Святого Марка, чтобы возложить цветы».

Продолжая укачивать малыша, Талли стала напевать ему своим мягким грудным голосом песенку Дженис Айэн.

Бумеранг тихонько агукал.

— Мой любимый дом… — пела Талли. — Это все, о чем я мечтала. И твой папочка, Бумеранг, заплатил за все.

Талли не обманывала подругу — Робин действительно вскоре должен был вернуться домой. Но, как бы там ни было, она не собирается готовить ему обед. Когда явится, прекрасно перекусит тем, что осталось со вчерашнего дня. Вообще-то Милли готовила каждый день, но сегодня был вторник — ее обычный выходной.

Робин вполне способен сам о себе позаботиться, и Талли не собирается даже думать об обеде. И о Робине ей тоже не хотелось думать. Она решила оставаться на веранде до тех пор, пока солнце совсем не сядет и привычные краски не приобретут красновато-коричневый оттенок. Потом можно будет встать, и пойти купать малыша, и готовить его ко сну.

«Как теперь выглядит Джереми? — подумала она. — Я почти забыла его». Теперь он был для нее лишь тем, кто находится за пятнадцать сотен миль, — человеком, с которым она жила, человеком, который был ей небезразличен, но лицо его она не могла сейчас даже вспомнить. Однако их общие планы помнила очень хорошо. Они собирались жить вместе, и Талли мечтала увидеть Калифорнию. «У Джереми такие голубые глаза! Он не мог смотреть на меня, когда я укладывала вещи, но он ничего, ничего уже не мог сделать. Только сказал: «Мне все равно, чей это ребенок, все равно. Пожалуйста, Талли. Не покидай меня. Пожалуйста, не уходи».

Но Талли знала, что они никогда не смогут жить вместе. Ни он. Ни она.

«Милый Джереми. Я разбила тебе сердце? Да. Я забыла, как ты выглядишь, но этого я не забуду».

Она опустила глаза на спящего у нее на груди ребенка. В голове вертелась мелодия, которую никак не удавалось поймать. Талли крепко прижала к себе сына, продолжая раскачиваться.

«У меня есть своя веранда и кресло-качалка. Мы сидим здесь с Бумерангом каждый день, поем и тихонько раскачиваемся, поем и раскачиваемся. И смотрим на улицу. Когда я была маленькой, я точно так же сидела на кровати и раскачивалась, пытаясь спастись от мира и от самой себя, а сейчас я сижу здесь, вижу двор и веранду, забор и окна, и дубы, и кедры, но по-настоящему отчетливо я вижу только трейлер Трейси Скотт.

Я вижу перед собой ее трейлер и ее сына, железную дорогу и Канзас-авеню. Всегда одно и то же. Я сижу здесь, но мысли мои там.

Сейчас у меня свой собственный дом и все, что нужно. Все так, как я себе когда-то воображала, и даже лучше».

Первый раз Талли увидела дом изнутри, когда была уже на седьмом месяце, и вновь почувствовала боль. Робин только что договорился с вдовой, которая жила здесь. Талли не хотела видеть дом, пока он не будет куплен. Нет, не то. Она вообще не хотела его видеть, но когда сделка свершилась, у нее уже не оставалось выбора.

Техас-стрит, номер 1501. Гостиная занимала почти весь первый этаж. Паркетный пол тянулся от парадной до задней двери, ниши окон выходили на улицу и на задний двор, позволяя любоваться закатом. Когда они въехали, Робин так поставил кушетку, чтобы целый день Талли и Бумеранг могли любоваться восходом и закатом.

В задней части дома располагалась огромная кухня. Большую ее часть занимал дубовый стол, еще там стояла двуспальная софа, книжные полки и цветы в горшках. Дверь кухни выходила во двор, и Талли могла оставлять там Бумеранга в кресле-качалке и присматривать за ним, оставаясь на кухне. В северной части дома находилась столовая и примыкающая к ней небольшая комната. С тех пор, как они сюда въехали столовой пользовались только раз или два.

На южной стороне была маленькая солнечная комната и Талли развела комнатные цветы. Ее калифорнийская комната. Здесь росли только два вида зелени — кактусы, которых насчитывались сотни, и дюжина пальм. Робин купил ей их в начале лета.

Он не мог оставить работу, чтобы поехать к морю, и взамен подарил ей пальмы.

В солнечной комнате стояли плетеная банкетка, плетеные стулья и корзины. Малышу нравилось, как шуршат прутья, и Талли целыми днями просиживала здесь с ним. Малыш слушал, а она смотрела на пальмы.

Наверху было пять спален. Одна из них тянулась вдоль фасада, и три ее окна выходили на север и северо-восток. Детская выходила на солнечную юго-восточную сторону. Три другие спальни располагались на третьем этаже. Две из них не использовались, а третью отдали Хедде Мейкер.

Когда Робин и Талли поженились и Робин начал переговоры о покупке дома, он поставил единственное условие: Хедда переедет сюда — «как бы ты к этому ни относилась».

— Но ты же знаешь, как к этому отношусь я, — возразила Талли.

— Вот что, Талли. Это единственное, о чем я тебя прошу. Я не требую, чтобы ты стала хорошей женой или хорошей матерью. Я хочу только, чтобы ты позволила мне проявить минимум доброты к Хедде.

Талли заметила, что ни в каком доме она не хотела бы вновь жить со своей матерью.

— Как ты не понимаешь?! Любой дом в ее присутствии превращается в Рощу.

Но Робин был неумолим, он обещал свести до минимума любые контакты жены с Хеддой, но в большом доме Де Марко она получит комнату. А Робин наймет для нее сиделку и пригласит постоянного психотерапевта.

Талли не соглашалась.

— Нет, — сказала она. — Не покупай тогда этот дом. Я не хочу жить здесь. Я не смогу содержать его в порядке.

— Хедда не останется в Мэннингере, где бы мы ни жили, Талли. И дом на Техас-стрит не так уж велик. Содержать его тебе будет не труднее, чем любой другой.

— Нет, нет, — повторяла Талли.

Робин заявил, что не собирается терпеть такое отношение Талли к собственной матери.

— Я сказала хоть одно непочтительное слово в ее адрес?

— Нет, ты всегда была очень сдержанна. Но ведь это твоя мать, — убеждал ее Робин.

— Вот именно! Моя, а не твоя!

На это ему нечего было возразить.

— Может быть, ты думаешь, что, превратив для меня в ад каждый день под крышей этого дома, ты вернешь свою собственную мать? — спросила его Талли.

Робин побледнел, но взгляда не отвел.

— Как ты не понимаешь, она же полностью беспомощна, парализована, — защищалась Талли. — Она едва может наклонить голову. Не может сама принять ванну. Ей необходимо устройство для вызова сиделки. Ей нужны нянечка, повар и массажист. Единственное, что ей не отказывает служить, так это рот. Я не хочу, чтобы она находилась в моем доме. Я не смогу как следует заботиться о ней, я буду слишком занята ребенком. Нашим ребенком, — добавила Талли со значением.

Робин скривился.

— Не надо, Талли. Ты не хочешь помочь собственной матери, хотя тебе это ничего не будет стоить. Как же мы станем жить?

Талли была в отчаянии.

— Робин, ты просто безнадежен. Ну, как ты не можешь понять? Шестнадцать лет я мечтала оказаться от нее как можно дальше. Это мне просто жизненно необходимо — так зачем же ты хочешь лишить меня этого? — ее голос сорвался. — Ты ведь получил то, что хотел — ты получил меня, мы поженились, так чего же ты еще хочешь?

— Я получил то, что хотел, не так ли? — саркастически переспросил Робин. — Неужели? Я получил девчонку, подружку по танцам, которая морочит парням голову, сама не знает, кто ей нужен, живет сначала с одним, потом с другим, а в отсутствие второго возвращается к первому. Наконец, она беременеет и решает, что ребенку нужен отец, а я подхожу на эту роль. Этого я хотел?

Талли молча смотрела на него. Прошло всего шесть дней, как они поженились. Они собирались ехать к Брюсу на обед по случаю Дня Благодарения.

— Понятно, — сказала Талли после паузы. — Я такая плохая, что ты мне в наказание решил привезти сюда мою мать. Так, что ли? Кто же ты после этого? Господь Бог? А, Робин?

Он лишь покачал головой, она его не понимала.

— Робин, — тихо произнесла Талли, — пожалуйста. Ты же знаешь, что я пережила из-за нее. Не делай этого. Ради меня. Ради нас. Ведь нам предстоит вместе жить, не нужно так начинать семейную жизнь.

Как тяжело оказалось подобрать необходимые слова! В прошлую пятницу Талли стояла радом с этим человеком перед мировым судьей в простом платьице, без фаты и кружев и слышала эти слова: «Живите вместе». Она видела судью и его черную мантию. Она видела солнце за окнами зала суда и деревья, застывшие в ожидании зимы. Голоса судьи и Робина эхом отдавались в ее голове, подпрыгивая, словно пинг-понговые шарики и, казалось, были отдалены от нее тысячами миль. «Таааалллллиииииии… Таааа… лллиииии…»

«Живите вместе». Она произнесла эти слова, и тишина воцарилась в комнате. Спокойная, как утренняя молитва. Равнодушная, как утренняя газета, где нет ничего, что касается лично тебя.

— Не стоит начинать с этого нашу жизнь, — повторила Талли.

Но Робин, презрительно усмехнувшись, сказал:

— Не тебе говорить о таких вещах, Талли Мейкер, не тебе.

— Робин, — Талли сделала еще одну попытку. — Я знаю, что причинила тебе боль. Прости меня. Я приложу все силы, чтобы искупить это. Я научусь быть хорошей женой и даже хорошей матерью, хотя, видит Бог, у меня перед глазами никогда не было достойного примера. Я сделаю все, чтобы угодить тебе, но откажись от своего решения. Не разрушай наш союз раньше, чем мы успели создать его. Я не хочу, чтобы наша семья умерла, еще не родившись. Не причиняй мне боль.

— Не разыгрывай мелодраму, Талли, — сказал Робин. — Ты неправильно поняла меня. Я хочу привезти сюда твою мать совсем не для того, чтобы наказать тебя. Ее переезд никак не будет тебя затрагивать, но ты поступишь правильно, если, как взрослая женщина, как будущая мать, станешь поддерживать с ней хорошие отношения.

— Ты страшный упрямец, Робин, — гневно воскликнула Талли. — Ты слишком хорош, чтобы понять, что не сможешь переделать меня. Ты получил право причинять мне боль, будь оно проклято, но со мной ты ничего сделать не сможешь. Ты так добр к моей матери, но позволил умереть своей, не сказав ей ни слова. Ты псевдоблагородный подонок.

Робин сжал кулаки, и краска схлынула с его лица, но он сдержался.

Дом был куплен, и все три тысячи пятьсот долларов выплачены, а сверх того — налог в сто долларов. Все необходимое для матери Талли тоже было заказано и оплачено. И для Талли… Точнее, каждая из них была заказана и оплачена, и вот они поселились все вместе.

Талли и Робин переехали из Манхэттена 10 февраля 1982 года, вскоре после того, как Талли исполнился двадцать один.

Хедду Мейкер неделю спустя Робин лично доставил на Техас-стрит. Талли в это время отсутствовала. Она пошла в кино на «Тутси», а потом весь вечер провела возле Святого Марка, намереваясь под конец зайти еще и к Шейки. Она вернулась домой в два часа ночи, но Робин ждал ее. Бросив на жену обвиняющий взгляд, он поднялся из своего кресла и отправился спать.

Талли не стала подниматься наверх, чтобы поздороваться с Хеддой. На следующее утро Робин сам помог Хедде спуститься к завтраку, и Талли едва сдержала смех, глядя, как мужчина весом в 170 фунтов поддерживает двухсотфунтовую тушу. Она кивнула в знак приветствия матери, которую едва ли три раза видела за последние три года. Был понедельник, и Робин собирался на работу.

— Не забудь отвести ее наверх перед тем, как уйдешь, — напомнила ему Талли.

— Ох, Талли, — лишь вздохнул Робин.

— Все в порядке, Робин, — сказала Хедда. — Она никогда не была слишком добра ко мне.

И Робин повел Хедду наверх.

Целую неделю каждый вечер Талли ходила к Шейки. В субботу Робин поехал в Манхэттен к брату, а Талли — в Лоуренс к Мандолини.

Следующую неделю Талли целыми днями просиживала в университетской библиотеке или шла в кино. Вечером отправлялась к Шейки. Она возвращалась поздно ночью, а Робин неизменно дожидался ее в своем кресле и одаривал холодным взглядом.

Сиделку наняли приходящую, и только в случае необходимости она оставалась ночевать в одной из еще не обставленных комнат на раскладушке. Врач тоже приходил каждый день.

За несколько недель до родов врач сказал Талли, что Хедде было бы полезно дышать свежим воздухом.

— Ну что ж, мы попробуем спускать ее из окна на веревке, — отрезала Талли.

Врач посмотрел на нее с молчаливым упреком. Второй раз такого взгляда она удостоилась, когда рассчитала врача и Робин вынужден был подыскивать нового.

В апреле Робин окончательно оформил все бумаги, вступил в право владения и переселил Хедду в столовую.

— Отныне моя мать имеет в моем доме собственные апартаменты, как когда-то тетушка Лена имела в ее доме свою часть, — подытожила Талли.

Несколько попыток Хедды начать разговор с Талли были встречены суровым молчанием. Она подолгу гуляла, лишь бы поменьше бывать дома.

Через несколько недель после переезда Хедды Робин наконец нарушил молчание.

— Талли, это просто нелепо.

— Согласна.

— Ты заставляешь страдать собственную мать.

Талли промолчала, и он продолжил:

— Когда она заговаривает с тобой, ты или не отвечаешь, или отделываешься кратким «д». Ты откровенно игнорируешь ее. Когда она спускается вниз, ты выходишь из комнаты. Если она в саду — ты бежишь в дом, а если она дома — ты уходишь гулять. Ты не видишь, как она тянется к тебе, — его голос сорвался. — Ты что, не видишь этого? Для тебя не имеет значения, что твоя мать пытается наладить с тобой отношения?

Талли продолжала хранить молчание.

— Ну? Скажи же что-нибудь!

Она пристально посмотрела на своего мужа.

— У нее намечается какой-то прогресс? — спросила Талли.

— Да! — выдохнул Робин. — Она уже может двигать обеими руками и начинает сгибать колени.

Талли ничего не сказала.

— Почему ты спросила?

Ее глаза сузились в холодном и недобром взгляд.

— Потому что в таком случае стоит задуматься о том, как держать ее подальше от ребенка, когда он родится. — Она помолчала и добавила: — Теперь, когда ее руки двигаются.

Две недели спустя состоялась свадьба Шейки.

И не только ее. Два брата Робина наконец-то тоже женились. Стив взял в жены свою давнишнюю подружку — Карен — и надо сказать, он не очень торопился, если учесть, что у них уже было двое ребятишек. Брюс женился на широкоплечей девушке, с которой познакомился совсем недавно, но она была дочерью фермера, и это во многом определило его выбор. Звали ее Линда, и ей сразу понравилась его ферма, а это Брюс мог сказать далеко не о каждой девушке, с которой встречался.

Двадцатого сентября в одном из самых фешенебельных мест Топики, «Шоуни Кантри клубе», состоялся званый обед по случаю свадьбы Шейки. Венчались новобрачные в методистской церкви. Стоя среди гостей, Робин пожалел, что на их с Талли свадьбе этой традиции не отдали дань. Однако тут же ощутил наплыв безотчетной радости оттого, что так долго отказывавшая ему Талли все же согласилась стать его женой.

«Как бы то ни было, я всегда поступаю достойно», — думалось ему, но в то же время слишком хорошо было известно, что это ложь. Робин почти не сомневался, что не он повлиял на решение Талли оставить ребенка, хотя для нее это означало полный отказ от жизни, которую она вела и хотела вести. Подобные мысли настроения не улучшали, и Робин попытался сосредоточиться на происходящем.

Иногда ему хотелось спросить Талли, почему она все-таки вышла за него, но он сомневался, что услышит в ответ правду. А иногда ему хотелось спросить жену, не жалеет ли она, что оставила ребенка и вышла за него. На это он тоже не отваживался, и иногда ему казалось, что он успеет поседеть, прежде чем решится заговорить с Талли о чем-то, кроме обыденных пустяков.

Робин, оглянулся на жену и ребенка — пухлый младенец сидел на коленях у матери и вертел во все стороны головкой в ожидании, когда его снова будут кормить. Талли без смущения встретила пристальный взгляд мужа, лишь легким движением головы приказав ему смотреть вперед.

Шейки прекрасно выглядела в белом подвенечном платье. Фрэнк в белом смокинге и коричневом жилете словно сошел с рекламной картинки. Оба казались очень взволнованными, особенно во время обмена клятвами: Робину вспомнилась его собственная свадьба — они с Талли стояли как провинившиеся школьники, не поднимая глаз от земли. Она была в бежевом платье, он — в костюме, в очень хорошем черном костюме от Армани, но все-таки не в смокинге.

Робин обернулся к Талли.

— Шейки чудесно выглядит.

— Она всегда чудесно выглядит. Тише.

— Дурак этот Джек, — добавил он тихонько.

— Ш-шш, — прошептала Талли чуть громче, оглядываясь по сторонам.

Несколькими рядами впереди сидел Джек собственной персоной в безупречном смокинге. Робин насмешливо покачал головой. Смокинг! Какой смысл надевать его, если твоя подружка выходит замуж за другого?

На церковном дворе, ожидая выхода жениха и невесты, Робин спросил Талли, как Шейки отнеслась к тому, что Джек пришел на свадьбу.

— Она сама пригласила его. Ты только взгляни на нее, — ответила Талли.

Робин кивнул в знак согласия — не похоже, чтобы Шейки переживала по этому поводу. Она вся светилась от радости, принимая поздравления, целовала всех в обе щеки, благодаря за то, что пришли, восхищалась туалетами дам. Робин наблюдал, как празднично нарядный Джек подошел поздравить молодую пару. Джек был на высоте; Подойдя к Фрэнку, он дважды потряс ему руку и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Молодец, парень.

Затем повернулся к Шейки. Она слегка смутилась, и, выдавая волнение, щеки ее покрылись нежным румянцем. Джек же, не моргнув и глазом, пожал ей руку, расцеловал в обе щеки и сказал:

— Ты молодец, Шейки. Будь счастлива.

Робин удивленно покачал головой. Нагнувшись к Талли, он прошептал:

— Ты должна познакомить меня с этим парнем.

Талли промолчала, но Робин был уверен, что она слышала его просьбу… Вместо ответа она отвернулась, поджав губы.

На свадебном обеде Робин танцевал со своей женой.

Было время, когда она танцевала в… но он не хотел думать об этом. Он не хотел думать и о том, сколько же прошло времени с тех пор, как они танцевали вместе в последний раз. И все-таки от таких мыслей было непросто избавиться. Прошлым летом. Четырнадцать месяцев назад? Он легонько прижимал ее к себе, изумляясь ее грации, чувственности, ее чудным волосам, так отросшим за последнее время. Ее глаза, обычно такие холодные и равнодушные, загадочно мерцали. Танцуя, она была обворожительна и хорошо знала это. И Робин поцеловал ее прямо здесь, во время танца, в залитом светом зале. И его поцелуй не нарушил ритма их движений. Она ответила на поцелуй и смущенно улыбнулась, не сбавляя темпа. Он крепко прижал ее к себе и сквозь тонкую материю платья почувствовал упругую грудь. После рождения Бумеранга Талли, слава Богу, прибавила в весе и стала от этого еще красивее.

Талли было жаль, когда танец кончился.

— Ты затмеваешь невесту, — заметил Робин, подводя жену к столику.

— Не может такого быть, — повела плечом Талли. — Ты только посмотри на нее.

Распределяя места для гостей, Шейки, видимо, решила порезвиться, ибо она посадила Джека за столик Робина и Талли. Гости начали рассаживаться, и Джек оказался рядом с Талли. Та лишь чуть кивнула, даже не подумав представить его мужу.

Робин выждал несколько минут и тихонько толкнул под столом Талли.

Она слегка задержала дыхание и, наконец, произнесла:

— Джек, это Робин, мой муж. Робин, это Джек.

Джек улыбнулся и через голову Талли потянулся пожать руку ее мужу. Робина поразило рукопожатие Джека — крепкое и доверительное.

— Не уверен, но мне кажется, мы встречались, — сказал Джек.

— Разве? — переспросил Робин, и все трое углубились в содержимое тарелок.

— Салат с цикорием выглядит очень аппетитно, — только заметила Талли.

«Мы встречались?» — думал Робин. Он взглянул на Талли. Та была поглощена дегустацией салата. Взглянул на Джека. Снова перевел взгляд на Талли.

Встречались? Он вспомнил, что спрашивал Талли об этом. В его памяти смутно звучала какая-то музыка. Музыка и что-то еще — ах да, пиво, запах пива.

За обедом они дружески болтали. Робин изучал Джека. Когда тот хотел угостить его сигаретой, Робин лишь помотал головой, а на предложение выпить пива коротко кивнул, соглашаясь. Когда Джек что-нибудь говорил, Робин слушал его внимательно и серьезно. Джек также вел себя подчеркнуто корректно: заинтересованно слушал, говорил оживленно и занимательно, но не шумно, смеялся весело. Робину он понравился. И когда Джек предложил танцевать, он вежливо, хотя и без особого энтузиазма, согласился. Робин танцевал потому, что ему вовсе не хотелось прочесть обиду на кукольных личиках девушек, которые к нему подходили, — ему не нравилось казаться невежливым.

Джек танцевал почти с каждой и каждую приглашал к их столику выпить по стаканчику. Его обхождение очаровало всех девиц. Однако сам он держался отчужденно. Робин подумал, что такая манера еще больше подогревала восхищение девушек.

Шейки тоже подошла к Джеку и пригласила его танцевать. И когда Джек, улыбнувшись, взял ее за руку, Робин заметил, что он улыбался ей совсем не так официально, как другим своим партнершам.

Шейки и Джек станцевали быстрый фриз-фрам, затем Шейки что-то шепнула оркестрантам, и они заиграли «Джек и Диана». Шейки и Джек снова пошли танцевать.

Робин был удивлен. Шейки в такой день — день своей свадьбы — вдруг с такой страстью танцует с другим мужчиной.

Робин повернулся к Талли и прошептал:

— «Джек и Диана». Очень символично.

— Нет в этом ничего символичного, — отрезала Талли. — Знаю я Шейки. Это она попросила сыграть эту вещь.

Робин покачал головой.

— Я бы дал ей и Фрэнку месяцев шесть.

Талли оторвала взгляд от зала и прямо уставилась на Робина.

— А сколько ты дал бы нам? — спросила она.

И в наступившей паузе Робин в который раз остро и болезненно ощутил атмосферу прошедшего года — одинокие вечера, завтраки и обеды, одинокая постель. И все же Талли стала его женой.

У Робина перехватило горло. Он обнял жену за талию и, повернув к себе, сказал:

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, а ты, Талли? Сколько ты нам дашь?

Она ничего не ответила.

Робин смотрел на Джека и Шейки и думал. Очень красивая пара. Хотя Джек замечательно выглядел рядом с каждой девушкой, с которой танцевал. Было в Джеке что-то особенное, какое-то ему одному свойственное обаяние.

— Джек, — обратился к нему Робин, когда тот, наконец, вернулся за столик, — вы не живете сейчас в Топике?

— Нет, но бываю здесь время от времени. У меня здесь мать. Каждый год я приезжаю на Рождество.

— Только на Рождество?

— Ну, сейчас ведь не Рождество, а я здесь, — с улыбкой сказал Джек. — Но чаще всего все же на Рождество.

— Понятно. А остальное время? Где вы живете все остальное время?

— В Калифорнии.

Робин взглянул на Талли. Она делала вид, что ничего не слышит, но глаза ее блестели, а на губах играла странная улыбка, словно бы она знает что-то, неизвестное другим.

— Так чем же вы занимаетесь, Джек? — спросил Робин.

— Всем понемногу. Бизнесом. Много путешествую, хочется везде побывать. Ведь это замечательно — путешествовать.

— Не слишком дорого?

— Дорого, но не чересчур. Я неплохо устроился. Поработаю, поднакоплю деньжат и — в дорогу. Тулуза, Линкольн, Ричмонд, Чарльстон, Майами, Нью-Орлеан. Потом опять работа, деньги и — снова в путь.

— Ну прямо как Джулия. Эй, Талли! — окликнул жену Робин.

— Ага, — равнодушно отозвалась Талли. — Прямо как Джулия.

Робин снова повернулся к Джеку.

— Так вы работаете на полях, как подруга Талли Джулия? Живете в палатках или машинах?

— Нет, так я работал только год после того, как вылетел из колледжа. Этим не заработаешь.

— А, так вы учились в колледже?

— В общем, да. Один семестр, может быть, два. Играл в футбол, ну, вы понимаете. Но… — Джек запнулся.

— Но что? — настаивал Робин.

— Ничего. Для колледжа этого недостаточно — играть в футбол. В школе — хорошо, просто прекрасно, но не в колледже. Там ко всему подходят слишком серьезно.

— А где вы учились?

— В Беркли, — ответил Джек, — В Калифорнии, неподалеку от Сан…

— Я знаю, где это, — прервал его Робин, глядя на Талли, стиснувшую вдруг лежавшие да коленях руки. «Так-так. Она ведь слышит каждое слово», — подумал он.

Робин хотел спросить Джека, из-за чего же он все-таки бросил учебу, но Джек не дал ему сказать.

— Талли, а ты? Ты все еще учишься? — спросил Джек.

Она покачала головой.

— Это плохо, — серьезно сказал Джек. — Шейки говорила, что у тебя хорошо получалось. Почему же ты бросила?

— У меня теперь сын, — ответила Талли, и Робин не уловил в ее голосе ни малейшего трепета.

— Сын?! — воскликнул Джек. — Поздравляю! — Его голос тоже не дрогнул. — Как же его зовут?

— Бумеранг.

— Бумеранг?! — Джек расплылся в улыбке. — Отлично. Бумеранг Мейкер?

— Нет, резко вмешался Робин. — Бумеранг Де Марко.

— Бумеранг Де Марко, — медленно повторил Джек. — А ты теперь Талли Де Марко?

— Конечно. Почему бы нет?

— Это ты назвала сына Бумерангом?

— Да, а что? — сухо отозвалась Талли.

«Она выглядела гораздо счастливее, когда танцевала», — подумалось Робину.

— Полагаю, Бумеранг — это прозвище, — сказал Джек, пригубляя рюмку.

— Прозвище.

— Позвольте мне угадать. У него должно быть официальное имя, что-нибудь такое, что бы понравилось Талли. Скажем, Робин, а? — Джек, казалось, был страшно горд собой. Он крутил в пальцах рюмку. — Но как только малыш подрос, он начал проявлять горячую привязанность к мамочке. Когда она выходила из комнаты, он плакал, когда возвращалась — улыбался, а если брала его на руки, его восторгу не было предела. Когда же он начал ползать, его уже ничто не могло остановить. Если мама выходила за дверь, он полз за ней. Если она опускала его на пол, он пытался вскарабкаться по ее ногам. Малыш повсюду следовал за матерью. Если она поднималась по лестнице, он вслед за ней преодолевал ступеньку за ступенькой. Так мальчик получил прозвище «Бумеранг». Бумеранг, Который-всегда-найдет-свою-мать, Де Марко. Я прав? Ведь я прав, не так ли? — переспросил Джек, пока Робин и Талли оправлялись от удивления.

— Я совершенно прав. Так ведь… — Джек залпом допил вино. — Молодец, Талли. Молодец, Робин!

Они тоже допили вино.

— О’кей, — сказал Робин, думая про себя: «Он всегда такой разговорчивый или просто много сегодня выпил?» И снова он вспомнил запах пива. Пиво и музыка семидесятых.

Спустя какое-то время Робин поинтересовался у Джека, чем тот зарабатывает на жизнь. Кроме серфинга, естественно.

— Да нет… — серьезно откликнулся Джек. — Серфингом не заработаешь монет. Нет, я ремонтирую дома.

— И как, это доходный бизнес?

— Невероятно, — ответил Джек. — Дома, офисы, магазины. Я все делаю сам и очень быстро.

— И сейчас ваша работа в полутора тысячах миль отсюда? — Робину все хотелось разузнать.

— По большей части. У меня есть небольшое бунгало в Манхэттен-Бич, которое я сдаю, когда путешествую. В прошлом месяце здесь, в Топике, работы почти не было. Всего два дома. Но теперь, кажется, появилась. Кстати, а как ваш дом? Не требует покраски?

— Нет, он в порядке, — ответил Робин.

— Вообще-то слегка облупился, — вмешалась Талли.

— Он в порядке, — повторил Робин.

— А где вы теперь живете? — спросил Джек, глядя на Талли, залившуюся румянцем.

— Техас-стрит, — сказала та, — это от…

— Я знаю, где это, — перебил ее на полуслове Джек. — Я очень хорошо знаю эту улицу, там живет мой друг. Мне нравится там гулять, любоваться домами и завидовать тем, кто в них живет.

Он замолчал. Талли не нашлась, что ответить, Робин тоже не проронил ни слова. Оркестр играл «Позвони мне».

— На Техас-стрит есть замечательный дом, — как бы подвел итог Джек. — Один из лучших в городе, как мне кажется.

Хит 1981 года настойчиво врывался в разговор.

— Так в каком же доме вы живете? — продолжал допытываться Джек.

— Пятнадцать ноль один по Техас-стрит, — ответила Талли.

— И как он выглядит? — Джек обладал завидным терпением.

— Кремовый, — с явной неохотой бросила Талли. — Красная крыша, фасад с эркерами… Слуховые окошки. Четыре колонны. Большой портик.

— И белый деревянный забор? — спросил Джек, и, как показалось Робину, его голос прозвучал почти нежно.

— Да, забор был белый, — сказала Талли, покачивая в ладонях рюмку. — Но мы снесли его. Нам он не слишком нравился.

Джек, ни слова не говоря, смотрел на Талли, смотрел, как показалось Робину, бесконечно долго. Бесконечно. И Робин почувствовал, что в этой тишине не способен и пальцем шевельнуть. А Джек и Талли глядели друг на друга с каким-то молчаливым пониманием, с сознанием чего-то, недоступного пониманию Робина. Наконец Джек поставил на стол бокал и поднялся.

— Ты не хочешь потанцевать, Талли?

Она лишь кивнула. Ее никогда не надо было просить дважды.

Робин тоже поставил свой бокал на край стола и наблюдал за ними. Поразительно, но Талли затмила даже своего партнера. Затмила в танце самого Джека Пендела, когда они вдвоем закружились под музыку Чайковского. Кто бы мог подумать?

«Ей надо было стать танцовщицей», — понял Робин. Она утверждала, что никогда не хотела этого, но он не верил ей. Она не хотела танцевать в Топике, как не хотела вообще оставаться тут.

Однако надо было признать, что Джек не слишком уступал Талли, причем за счет природного обаяния и грации, свойственной лишь немногим красивым людям.

Робин попытался прочесть по лицу Талли, что она чувствует, но не увидел ничего, кроме румянца, вызванного выпитым вином. А оживление на ее лице появлялось всякий раз, как она начинала кружиться в танце. Оркестр заиграл «Сладчайшее» Джуса Ньютона. Талли и Джек стояли рядом, и им не оставалось ничего другого, как снова пойти танцевать. Шейки танцевала с Фрэнком, Талли с Джеком. Робин опять потянулся за бокалом и, медленно потягивая вино, наблюдал за выражением лица Джека.

На лице Джека, однако, не было обычной отчужденной вежливости.

Этого Робин уже вынести не мог. Он поднялся из-за стола, пересек зал и, стараясь сохранять как можно более небрежный тон, разбил их идиллию. Джек с молчаливым поклоном передал Талли Робину и направился в другой конец зала, где его тут же окружила стайка радостно щебетавших молоденьких девушек. И лицо Джека приобрело обычное выражение.

По дороге домой, как бы между прочим, Робин поинтересовался у Талли, не мог ли он где-нибудь раньше встречаться с Джеком.

— Нет, — ответила Талли. — Вряд ли.

— Однако постой… Я почти уверен, что когда-то видел его.

— Может, ты его с кем-то путаешь?

У него на языке вертелся еще один вопрос, но он никакие мог решить, как лучше задать его. В конце концов Робин спросил в лоб:

— И о чем же вы говорили?

— Ни о чем особенном. Нет, правда. Мы были слишком заняты танцем, — ответила Талли.

— Хорошо, но не могли же вы танцевать столько времени и не обменяться ни единым словом, — продолжал настаивать Робин.

Талли пожала плечами.

— Ну, может, парой слов, я точно не помню.

— Какой парой слов?

— Должно быть, я сказала: «Ты хорошо ведешь».

Два дня спустя, сидя с Робином за обеденным столом, Талли неожиданно сказала:

— Я хочу вернуться в колледж.

Робин перестал жевать бифштекс.

— О’кей, — одобрил он. — Отлично.

— Ты, кажется, не веришь мне?

— Нет, почему же, верю. В это время года у тебя всегда всплеск активности, разве не так, Талли? Каждую осень, ты придумываешь что-нибудь новенькое. Почему эта должна быть исключением?

— Я собираюсь вернуться в колледж, — упрямо повторила Талли.

— Хорошо. А Бумеранг?

— Я как раз обдумываю это.

— Вот как? Ну, время у тебя еще есть.

— Почему ты так враждебно настроен? Ты не хочешь, чтобы я училась?

— Ты ведь еще кормишь, — сказал он с кислым выражением на лице.

С тех пор, как родился Робин маленький, Робин большой постепенно свыкся с тем, что некогда стройная, грациозная и живая Талли превратилась лишь в некий инструмент, обеспечивающий Бумеранга материнской любовью, материнским молоком и всем необходимым. Он требовал, а она давала, давала, давала. Что же касается большого Робина, тут все было наоборот. Казалось, его желаний для нее не существовало. Она не позволяла мужу даже прикоснуться к себе и сама не проявляла к нему никакого интереса. Вся она была посвящена только ребенку — ее груди, руки, колени, все тело, прекрасное в своей зрелой женственности, принадлежало исключительно ему. Некоторое время старший Робин безуспешно пытался бороться с этим, а затем махнул рукой. Его собственные нужды казались ничем в сравнении с нуждами сына.

И вот сейчас ради колледжа, ради каких-то там лекций она готова отказаться от всего, что диктовал ей материнский инстинкт. Робин воспринял это как оскорбление.

— Я вовсе не собираюсь перестать заботиться о Бумеранге, — сказала Талли.

— Замечательно! — откликнулся Робин. — С чего вдруг возник этот колледж?

— Робин, я давно думаю об этом.

— Как давно?

Еще совсем недавно она преспокойно сидела на заднем дворе до наступления сумерек. И всю прошлую неделю она тоже целыми днями сидела на веранде, как сидела все предыдущие шесть месяцев. Качая на руках Бумеранга. Боже мой, да так было еще до того, как он родился! У нее же не было никаких планов, кроме заботы о ребенке! Она сидела часами, любуясь растущими во дворе деревьями. Еще неделю назад Талли и мысль о колледже не посещала — Робин был уверен в этом.

— Когда же ты решила, Талли? — повторил он.

— Когда увидела Джулию и. Лауру. С тех пор как поняла, как Джулия несчастна, — ответила Талли.

— Но Джулия совсем не несчастна. Она делает только то, что ей нравится.

— Она ничего не делает. Она вспоминала прошедшие годы и жалела, что ничего не сделала.

— Понятно. А теперь, когда ты стала матерью, ты сожалеешь о том, что ничего не делаешь? — спросил Робин.

— Робин, перестань. Ты отлично знаешь, что я так не считаю. Я не собираюсь отказываться от своего ребенка. Я хочу всего лишь завершить свое образование.

— Ага, — скептически протянул Робин. — И как именно? Вернешься в Уэшборн?

— Да нет же! Стану ходить в Канзасский университет, — защищалась Талли.

— В Манхэттене? — насмешливо поинтересовался он, даже не пытаясь маскировать иронию.

— Нет, в Лоуренсе.

— В Лоуренсе? — Робин задумчиво кивнул. Теперь в его голосе не было ни насмешки, ни иронии. Хорошо, пусть будет, как она хочет, — думал Робин. Целый год она не делала ничего без его ведома и сейчас просит у него разрешения. Отлично.

— Хорошо, Талли. Пусть будет так, если ты хочешь. «Главное, чтобы она не надумала куда-нибудь уехать», — сказал себе Робин.

Талли поднялась со стула, подошла к Робину и положила руки ему на плечи..

— Спасибо, Робин, — произнесла она без всякого выражения.

Талли поднялась наверх купать Бумеранга, а Робин остался за столом. Канзасский университет. Лоуренс. Очень непросто жить с Талли. Когда он оставался с ней на выходные в трейлере, он чувствовал это не так остро, как в Манхэттене или здесь, на Техас-стрит.

Привычки Талли раздражали и расстраивали Робина. Она могла лечь спать в самое неподходящее время. Сейчас она оправдывалась тем, что должна была подлаживаться под режим сына. Но и до рождения Бумеранга Робину часто по ночам приходилось напоминать ей, что давно пора ложиться. И наоборот — в любой час ночи она могла вдруг оказаться в любой части дома: внизу, в другой спальне, в ванной. Ванная пугала Робина больше всего.

Розовая вода… Вот что всплывало в его памяти: плывущая по воде кроваво-красная пена. Кровь.

Талли приходилось вставать в семь утра и еще дважды подниматься среди ночи — в полночь и в три. И днем она старалась прихватить еще три-четыре часа. Поначалу Робин с полдюжины раз за день звонил домой, но вскоре оставил эту привычку. Когда бы он ни набрал номер, всегда что-нибудь мешало разговору: то кормление, то купание. Что-нибудь, не имеющее к нему никакого отношения. Или, что было еще хуже, жены просто не оказывалось дома.

В последние месяцы беременности Талли была очень раздражительна. Если Робин занимался своими делами, она жаловалась, что он совсем не уделяет ей времени; если крутился возле нее, требовала, чтобы ее оставили в покое. Она без него родила и сразу же целиком замкнулась на младенце.

Месяца два после рождения Бумеранга Робин спешил вечерами домой — поскорей увидеть свою семью. Но со временем он стал все дольше задерживаться на работе — все равно придется в одиночестве есть на кухне стряпню Милли. Поначалу Робин еще звонил и предупреждал жену, что задержится, но вскоре перестал. Талли никогда не интересовалась, где он был. Она верила, что работа отнимает у него массу времени, и когда они вместе оказывались дома, неизменно спрашивала, как идут дела. Она доверяла ему, но не проявляла никакого интереса. И напрасно Робин надеялся, что она забеспокоится. Хотя бы раз она спросила, где он бывает и почему приходит так поздно! Хотя бы раз позвала его: все равно куда, смотреть телевизор, кушать, играть во что-нибудь. Или заняться любовью. Хотя бы раз…

Робин поднялся из-за стола и вымыл за собой тарелку. Милли отличная кухарка. И слава Богу!

Робин всегда был домоседом, он любил сидеть дома и возвращаться домой, но последнее время домашний уют нарушала мысль о Талли. Он не знал, что с ней делать, как помочь ей. Он понятия не имел, чего она хочет. Вот теперь она заявила, что желает учиться в университете. И Робин почувствовал, что у него нет выбора. Ведь ей всего двадцать один. Ее жизнь только начинается. Значит, он должен помочь ей устроить ее так, как она хочет.

Через несколько месяцев, в декабре 1982 года, Робин и Талли отправились покупать первую в жизни Талли Рождественскую елку. Талли хотела самую большую, Робин считал, что достаточно и средней. Наконец сошлись на двенадцати футах — огромная уступка со стороны Талли, — и Робин оплатил доставку. Слава Богу, потолки в доме высокие. Они вдвоем украшали елку, хотя Талли только приблизительно представляла себе, как это делается. Она накупила красных шаров, совсем забыв про дождик и фонарики. И все же это была первая в ее жизни настоящая, собственная Рождественская елка.

«Неужели и в самом деле первая?» — с болью за жену подумал Робин. — Невероятно! Эта мысль остро напомнила ему, что виновница неизбывной хандры Талли живет в их доме. Напомнила о собственном неудачном решении, которое и вырыло пропасть между ним и Талли, о собственной гордости, которая целых двенадцать месяцев не позволяла ему исправить допущенную ошибку. Почему он так плохо думал о Талли? Так плохо о Талли и так хорошо о Хедде? Так размышлял Робин, развешивая на пушистых ветвях золотых ангелочков, и сердце его наполнялось раскаянием. Как он мог?

Елка была уже почти готова, и десятимесячный Бумеранг и так и сяк пытался подобраться к ней. Робин, стоя на стремянке, почувствовал, как рука Талли скользнула вдоль его ног, но сделал вид, что ничего не произошло, и закрыл глаза, надеясь, что она снова коснется его. Она снова погладила его ногу. Было щекотно, Робин вздрогнул и, едва успев сказать: «Подожди, перестань,» — почувствовал, что падает вместе со стремянкой. В ту же секунду он услышал заливистый хохот. Талли убирала рассыпавшуюся мишуру, а Робин лежал на полу и любовался их елкой, и хотя не было сказано ни слова, оба чувствовали, что им хорошо вместе.

Среди ночи Робин проснулся и увидел, что Талли нет рядом. Ее не было также ни в одной из верхних комнат. Только спустившись вниз, Робин, наконец, нашел жену, спящую на полу у горящей всеми огнями елки. Он опустился возле нее на колени и осторожно убрал волосы, упавшие ей на лицо.

— Талли, — прошептал он. — Талли…

Она приоткрыла глаза.

— Талли, я, кажется, вспомнил. Джек. Он… она… день рождения… канун Нового года, футбол…

— Да… — сонно пробормотала Талли. — Ну просто Шерлок Холмс!

Талли позвала Робина пойти вместе с ней на утреннюю Рождественскую мессу. Он согласился. Он давно уже не был в церкви. В прошлое Рождество она ходила одна. У них тогда были кошмарные отношения — он только что привез Хедду на Техас-стрит. Да и сама Талли чуть ли не с прошлого Рождества не была у мессы. Ей не хотелось встречать знакомых, не хотелось, чтобы узнали, что она беременна и сидит в Топике.

Она заходила только по воскресеньям, стараясь появляться попозже, когда прихожане уже расходились. А Робин по выходным отправлялся в Манхэттен. Весной и летом он играл там в футбол, зимой и осенью — в регби.

А если на поле было слишком много снега, он оставался дома, смотрел телевизор или готовил обед. И ни разу Робин не сопровождал Талли в церковь.

Рождественское утро выдалось чудесное. Легкий морозец запорошил мягким снежком задний двор. И, глядя на это хрупкое великолепие, Талли предложила Робину пройтись вместе. Он согласился.

Вот и семейство Мартинес в полном составе. Недостает только Джулии. В голубом креповом платье — подарок Робина на годовщину свадьбы, с букетом белых гвоздик в руках Талли прошла мимо Анджелы и приветливо улыбнулась ей. Та заулыбалась в ответ и бросила на Талли изучающий взгляд.

— Рада снова видеть тебя здесь.

«Интересно, крестили ли меня?» — думала Талли, слушая мессу.

Раньше она как-то не задумывалась об этом.

Талли закрыла глаза, вдыхая запах ладана. Вичита.

Что сказала она медсестре тем утром в Вичите? Что-то о вере? Вообще-то религия никогда не имела для нее большого значения. Талли вспомнила, как стояла, испуганно таращась на медсестру, в детских своих сандалиях и огромной черной мужской рубашке, скрывающей ее пятимесячную беременность. Это Линн Мандолини нарушила тогда неловкое молчание, воскликнув:

— Вероисповедание? Почему вы спрашиваете? Какое это может иметь значение?!

Сестра пожала плечами.

— На случай, если потребуется священник.

Талли сразу все поняла. Они хотят это знать на тот случай, если дело обернется совсем уж плохо.

«Какая мне разница, какой священник сделает это?» — лениво подумала Талли, но вслух ничего не произнесла.

Линн, недолго раздумывая, записала Талли католичкой. Почему бы и нет? Талли и ее мать годами не посещали церковь. Когда отец еще жил с ними, семья ходила на службу два раза в год — на Рождество и Пасху. Тетя Лена говорила Талли, что Билл Раст был баптистом. Но это было в Оклахоме. В Топике Хедда перешла к методистам. Но они не нравились Талли. Ладан и псалмы католической службы, ее торжественность и величественность гораздо больше утешали и ободряли ее душу.

В Вичите Талли не сказала, какую религию предпочитает, хотя не раз жалела об этом. В кошмарах, посещавших ее еще много месяцев спустя, ей неизменно представлялся католический священник в полном облачении и с Библией в руках. Она болталась в петле, а он стоял перед ней и повторял снова и снова:

— Так какую же религию ты исповедуешь, Талли? Я не смогу помочь тебе, если ты не обратишься к Господу. Как можно помочь тому, кто не верит в Бога, Талли?

И до сих пор временами она просыпалась по ночам и подолгу сидела, вцепившись руками в одеяло и глядя в темноту широко раскрытыми глазами, а в ушах звучал негромкий ласковый голос, убеждающий ее обратиться к вечной жизни.

Талли открыла глаза и слабо улыбнулась Робину, который стоял и с беспокойством смотрел на нее.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Абсолютно, — ответила Талли, снова обращая свой взор к алтарю. Больше она не стала закрывать глаза. Передав букет Робину и взяв на руки Бумеранга, Талли направилась к священнику, чтобы принять причастие. Талли никогда не спрашивала мать, крестили ли ее в детстве, но это не имело значения. Хорошо, что они крестили Бумеранга, думала она, склоняя голову к чаше с хлебом и вином. Через него и она была причастна теперь к этому таинству. «Все мы дети Божии — думала она, крестясь и целуя руку отца Маджета. — И все заслуживаем спасения».

После мессы Талли передала Бумеранга Робину и пошла на кладбище. Там, присев на старый порыжевший стул, Талли воткнула в снег свой букет так, чтобы головки цветов касались надгробной плиты. Цветов на фоне снега было почти не видно, резко выделялись только ярко-зеленые стебли и листья. Талли не стала долго задерживаться. Было холодно, а ее ждали Робин и Бумеранг. Летом сидеть здесь было гораздо приятнее, и Талли брала с собой Бумеранга, а тот ползал в траве у ее ног.

Талли, уходя, обратила внимание, что ее цветы были здесь не единственными, — опять, как и в прошлое Рождество, кто-то заботливо принес сюда белые розы. И как в позапрошлое тоже. Иногда Талли приходила пораньше и бродила по свежему снегу, надеясь, что этот кто-то объявится. Талли хотелось думать, что она его знает.

Дженнифер так любила цветы.

В конце января Талли приступила к занятиям, и дни стали казаться ей слишком короткими. Как бы ни прошла ночь — а Бумеранг еще частенько доставлял ей хлопоты, — она поднималась в полвосьмого утра, чтобы в полдевятого быть на занятиях по «социальному обеспечению». Она изучала двадцать один предмет — при такой нагрузке с утра до вечера приходилось быть на ногах. Нередко, набегавшись за день, Талли долго не могла заснуть или просыпалась среди ночи от душивших ее кошмаров. Чтобы хоть как-то снять накопившиеся за день пот и усталость, она начала принимать на ночь холодный душ.

Английская литература, история республиканской партии, лекции по детской психологии… Особые мучения доставляла английская литература — она отнимала неимоверное количество времени, ведь все нужно было читать. И Талли читала, едва разлепляя сонные глаза, поздно ночью, уложив Буми. Она читала вслух сыну Томаса Харди, а «Тэсс из рода дЭрбервиллей» стала одной из ее любимых книг. И Бумеранг засыпал под успокаивающий голос матери, читающей ему очередную книгу.

Помимо лекций, Талли занялась современными танцами. Она давно не двигалась и никак не могла восстановить форму, но в конце концов и здесь наметился прогресс.

В те вечера, когда семья бывала в сборе — Бумеранг играл у ног Талли, а Робин на другом конце дивана смотрел телевизор, она читала им обоим. «Тэсс» не произвела впечатления на Робина, но когда Талли перешла к «Комнате с картиной» Форстера, муж выключил телевизор. В тот вечер, когда Талли дочитала последнюю страницу, Робин отложил газету и сам отправился купать и укладывать Бумеранга. Когда он спустился вниз, то обнаружил, что Талли спит на кухне, уронив голову на стол. Робин ласково разбудил ее и, когда они уже вместе лежали в постели, спросил шепотом:

— Послушай, Талли… Ты могла бы представить меня, как… ну как комнату с картиной?

— Робин, — сказала Талли, поворачиваясь к нему и гладя по щеке, — ты целый чертов дом.

С тех пор телевизор в семье Де Марко включали редко. Робин стал возвращаться домой все раньше и раньше, и Милли готовила обед на все семейство. Включая Хедду. После обеда Талли читала вслух. Шекспир, Данте, Мильтон, Диккенс, Генри Джеймс, иногда Теннисон. Бумеранг по большей части не обращал на все это никакого внимания. А Хедда, сидя с ними в гостиной, иногда спрашивала, можно ли ей включить телевизор.

Робин бросал взгляд на Талли и неизменно отвечал:

— Хедда, мы не будем сейчас смотреть телевизор, потому что Талли хочет почитать вслух всем нам.

Хедда скучала, оглядывалась по сторонам, но когда Талли приступила к «Портрету женщины», стала слушать, не отрывая взгляда от лица дочери. После этого она не участвовала в семейных чтениях до самой весны. Но как-то вечером попросила Талли почитать вслух Агату Кристи. И Талли не отказалась.

Так за чтением и танцами шло время. Талли закончила первый семестр со средним баллом — 4,0.

Талли нравилось ехать в университет мимо канзасских холмов, поросших высокой травой, но сын оставался дома, и от этого душа весь день была не на месте. За Буми присматривала Милли и замечательно присматривала, но она, конечно, не могла заменить малышу мать. И весной Робин нанял молоденькую няню, в обязанности которой входило возить Бумеранга в Лоуренс, чтобы Талли могла навещать его в перерывах между занятиями. Робин сделал это без всяких просьб со стороны Талли. «Спасибо Господу за то, что послал мне Робина», — думала Талли.

После первого семестра мистер Хиллер опять предложил Талли практику. Узнав об этом, Робин сказал Талли, что мистер Хиллер явно увлечен ею. «Да нет, — откликнулась Талли. — Он ухаживает за мисс К.».

Людей не хватало, и Лилиан Уайт вынуждена была поручить Талли самостоятельно вести два дела. Первым заданием стала беседа с мистером и миссис Бакл: на самом же деле она должна была уговорить их по-человечески отнестись к собственному тринадцатилетнему сыну Джерри — мальчик стал алкоголиком. Только родителям под силу спасти такого ребенка, а муниципалитет мог бы оплатить часть расходов.

В одиннадцать утра Талли постучала в квартиру, расположенную над гаражом на восточной окраине. И угодила в самый разгар семейного скандала. Она так и не смогла разобрать ни слова, потому что супруги орали во всю глотку, перебивая друг друга, да еще через закрытую дверь. Поняв, что ничего путного от них не добиться, Талли развернулась и уехала прочь. Когда же Лилиан поинтересовалась результатом, Талли ответила, что мистер и миссис Бакл уверены, что будет гораздо лучше, если о Джерри позаботятся власти.

Вторым заданием Талли было посещение четы Арнауз, чьи дети жаловались на плохое обращение. Обоих ребят забрали из семьи, но супруги с тех пор находились под наблюдением — Лилиан считала нужным дать им испытательный срок, но все это так и осталось словами на бумаге. Талли недоумевала, с чего бы вдруг в семье Арнауз должны прекратиться скандалы.

— Все будет хорошо, Талли, — напутствовала ее Лилиан. — Дети смогут остаться в семье. Этой паре нужен наставник, только и всего.

Итак, Талли отправилась давать наставления.

Повидавшись с мистером и миссис Арнауз, их старшей семилетней дочерью, Шарон, Талли сильно усомнилась в том, что для детей жизнь в родной семье — лучшее решение проблемы. За целый час расспросов Талли не услышала от Шарон ни единого слова, и даже когда они вдвоем вышли побродить вокруг дома, девочка продолжала хранить молчание.

Талли думала о предстоящем разговоре с Лилиан, и никак не могла себе представить, как достучаться до этой женщины. Лилиан с неизменной сигаретой во рту, с тяжелой одышкой, дожив до своих пятидесяти, никогда не была замужем и не имела детей. Единственное, что было у нее в жизни, — это работа, и Талли хорошо понимала, что говорить ей о том, что семейство Арнауз — безнадежный случай, так же бесполезно, как бесполезно описывать очарование кормления грудью.

Итак, Талли продолжала держать рот на замке, абсолютно не представляя, что она могла бы предпринять.

В один из августовских воскресных дней Талли, придя на кладбище Святого Марка, обнаружила там целую россыпь белых роз и, прикоснувшись кончиками пальцев к цветам, неожиданно почувствовала облегчение.

В августе отдохнуть перед сентябрьской страдой приехали Джулия с Лаурой. В глубине души Талли была очень рада видеть подругу.

Талли заскакивала к Джулии несколько раз то в обеденный перерыв, то вместе с Бумерангом. Ей очень хотелось поговорить наедине, но рядом всегда была Лаура. Джулия больше не принадлежала Талли. Наконец, не выдержав, Талли предложила подруге встретиться возле Святого Марка.

— Только приходи одна, ладно, Джул?

И в ответ услышала вздох в телефонной трубке. Наступило воскресенье, и они встретились одни.

— Я не хочу возвращаться в прошлое, Талли, — сказала Джулия.

— Кто, к черту, хочет? — откликнулась Талли. — Давай пройдемся.

Несколько минут они стояли перед маленьким надгробным камнем.

— Смотри-ка, здесь белые розы! — удивленно воскликнула Джулия. — Я думала, что она больше всего любила гвоздики. Или я все забыла?

— Нет, ты не забыла.

— А кто же принес розы?

— Джек, — сказала Талли.

— Джек… — задумчиво повторила Джулия. — Я не знала, что он здесь.

— А, да… Иногда появляется. Каждый раз, когда бывает в Топике, он приходит сюда.

— Проявляет заботу о ней, — голос Джулии звучав резко. — Нашел время…

«Да, нашел», — подумала про себя Талли.

Джулия бросила на подругу быстрый взгляд.

— Ну и как ты к этому относишься?

Талли пожала плечами.

— Могло быть и хуже. Я рада, что он помнит ее, — сказала она.

Джулия склонила голову и перекрестилась.

— Ненавижу приходить сюда. Ненавижу это место. Пожалуйста, давай уйдем, — попросила Джулия.

Но Талли продолжала стоять перед могильным камнем.

— Вот опять нас трое, и мы снова вместе, — промолвила она. — Ты первый раз здесь после ее смерти? Или приходила раньше?

— Я прихожу сюда. Нечасто, но прихожу, честное слово. Пойдем, Талли.

Она взяла ее за руку, но Талли не двинулась с места.

— Я рада, что он навещает ее, — медленно произнесла Талли. — Я бы хотела, чтобы все люди приносили ей цветы. Он приносит.

— Он ханжа, — сказала Джулия, глядя подруге в лицо.

Талли лишь скрипнула зубами.

— Ты все еще страдаешь из-за нее, Талли?

Талли пнула ногой надгробие. Будь оно проклято! Безысходное, отчаянное одиночество.

На обратном пути к Уэйн-стрит Джулия спросила:

— А Шейки знает, что он в городе?

— Не думаю, — ответила Талли, вспомнив, как однажды ей хотелось поблагодарить Джека. — Кажется, он навсегда порвал с ней. Шейки вышла замуж, и он оставил ее в покое.

— А как она отнеслась к этому?

— С дрожью восторга, — отрезала Талли, и Джулия улыбнулась.

Они остановились перед домом Джулии, и та, уже взявшись за ручку двери, спросила:

— Ты все еще ездишь на этой штуке? Ведь ей уже сто лет.

Талли лишь кивнула, похлопывая руль.

Это был единственный раз, когда подруги встретились наедине. Спустя неделю Джулия и Лаура уехали в Айову.

В следующее воскресенье Талли пошла к мессе и села в последнем ряду, так, чтобы видеть всю церковь. Джек стоял почти у самого алтаря и внимательно слушал священника. Анджела тоже была здесь и, как всегда, молилась, стоя на коленях.

После службы Талли первой выскользнула из церкви. Ей не хотелось тратить время на разговоры с Анджелой. Положив цветы, она присела на покосившийся ржавый стул и стала ждать. Ждать ей пришлось недолго.

— Ну вот, мы и встретились, — сказал он, подходя ближе. Она заглянула ему в лицо — он улыбался. Талли вежливо кивнула и отвела глаза. Джек пристроил свои цветы рядом с ее цветами.

— Как дела? — спросил он.

Джек выглядел очень загорелым и ухоженным.

— Спасибо, хорошо. Что ты делаешь здесь в августе?^:

— Моя мама живет здесь круглый год. Я что, не могу приехать в свой отчий дом в августе? — спросил он, поднимаясь.

Талли скрестила руки.

— Почему же? Можешь, если тебе так хочется, — сказал она.

— Спасибо.

— По-моему, — продолжала Талли, — у тебя вообще нет дома. Ты ведь живешь где придется.

— Да. Но в этом месяце мне пришлось жить здесь. Я приехал повидать мать, — сказал Джек.

— Ты и здесь такой же бездомный, как везде.

— И здесь тоже, — согласился он.

Талли поднялась и, стараясь не встречаться с ним взглядом, бросила:

— Ну ладно, пока.

— Извини меня за тот разговор, — быстро, отозвался Джек. — Я понимаю, ты не ожидала меня здесь увидеть…

— Ничего-ничего, — остановила его Талли, отворачиваясь и делая шаг в сторону тропинки. — Это я была не в себе и действительно была удивлена.

Джек пошел за ней по тропе.

— Не понимаю почему. Она ведь была и моим другом.

Услышав эти слова, Талли обернулась и пристально взглянула на своего спутника.

— Как сказать, — она снова двинулась к воротам. — Лично мне трудно в это поверить.

— Да, она говорила мне, что ты большой скептик, — сказал Джек.

— А в это поверить еще труднее, — бросила Талли, не оборачиваясь.

Джек обогнал ее и распахнул чугунную калитку. Талли; увидела, что он улыбается.

— Во что? — спросил он. — В то, что ты большой скептик?

Талли кашлянула.

— Сомневаюсь, чтобы она с тобой обо мне говорила.

— Точно говорила. Я много знаю о тебе, Талли Мейкер.

Она взглянула ему прямо в глаза. Ей казалось, что он нарочно дразнит ее.

— Ничего ты не знаешь!

Джек опять улыбнулся. Талли не могла не понимать, что весь этот разговор о том, что говорила когда-то Дженнифер, бессмыслен и попросту смешон. Они говорят о Дженнифер! От одной этой мысли у нее захватило дух.

Она влезла в машину и открыла окошко. Джек наклонился к ней.

— Как Шейки? — спросил он.

— Хорошо, просто великолепно. Гораздо лучше с тех пор, как ничего не слышит о тебе, — ответила Талли.

Джек улыбнулся.

— Я не даю ей о себе знать, — откликнулся он.

Талли знала, что это правда.

— Знаешь, она сейчас в положении, — сказала Талли. Ей хотелось рассказать подробности, но она сдержалась. Не стоит говорить с Джеком о Шейки.

— Правда? — Казалось, он был очень доволен. — Не знал. Рад за нее. Хотя, послушай… — Джек помолчал и добавил: — Не говори ей, что я здесь.

— Не беспокойся, — язвительно заметила Талли, заводя машину. — Это никоим образом не входит в мои намерения.

Джек отодвинулся от машины.

— Натали Анна Мейкер, ты вернулась к учебе?

— Да. В следующем мае заканчиваю Канзасский университет.

— Удачи тебе, — сказал Джек искренне. — Удачи тебе.

Талли хотела сказать что-то в ответ, но, кроме «спасибо», ничего не приходило в голову. Поэтому она лишь прищелкнула языком и заметила:

— Кстати, Джек, я теперь Талли Де Марко.

— Значит, пока, Талли Де Марко, — он широко улыбнулся.

В следующее воскресенье Джека в церкви не было, не было и свежих цветов — лишь те, увядшие с прошлой недели. Букеты завяли и высохли, но Талли не стала убирать их — пусть сгниют и станут пищей новым цветам и травам.

Лето кончилось, и перед Талли встал вопрос, как быть с Бумерангом. Ему уже исполнилось семнадцать месяцев, и она могла перестать кормить его грудью, но все же он был не настолько большим, чтобы подолгу обходиться без материнского внимания. Милли, несмотря на все ее кулинарные таланты, не годилась на роль няни. И Талли очень осторожно предложила Анджеле Мартинес присматривать за ее малышом за 60 долларов в неделю.

— Деньги? На кой черт сдались мне твои дурацкие деньги! Талли, я буду присматривать за твоим сыном просто ради того, чтобы ты могла распоряжаться своим временем, — рассердилась Анджела.

— Дело не в свободе, — сказала Талли, радуясь, что Анджела согласна помочь.

— Дело не в деньгах, — ответила Анджела. — Когда тебе было пять лет, я водила тебя за ручку, кормила обедами, купала по вечерам, почти каждую ночь укладывала тебя спать, а ты предлагаешь мне деньги за то, чтобы я сидела с твоим ребенком, — возмутилась она и добавила: — Но вот что я тебе скажу. Не могу же я звать бедное дитя этим дурацким прозвищем — Бумеранг. У него что, нет приличного имени?

— Буми, — ответила Талли. — Но я не хочу, чтобы вы просто так тратили на него свое время. Вы должны позволить мне платить вам. Вам пригодятся эти деньги, и я не хочу слышать возражений.

— Нет, — отрезала Анджела.

Они препирались и препирались. Робин дожидался в машине. Наконец соглашение было достигнуто. Оплачивай труд Анджелы будет Робин, так как, к счастью, Анджела не нянчила его в пятилетнем возрасте, а Талли не имеет права переступать порог с деньгами в руках. И Талли вернулась домой, великодушно предоставив Робину решать финансовые вопросы. «А ведь и правда, она подбирала меня на улице и кормила бурритос», — вспоминала она.

Все проблемы замечательно разрешились, и малыш целыми днями торчал на Уэйн-стрит, играя с восьмилетним Винни. Жизнь складывалась прекрасно. Когда Талли приходила, чтобы забрать сына, он едва смотрел на нее поверх игрушек, но страшно волновался, когда приходило время идти домой. Робин говорил, что когда ему случается забирать сына, тот реагирует точно так же.

У Талли вот-вот должны были начаться занятия, но мистер Хиллер спросил ее, не хочет ли она довести до конца дела порученных ей двух семей.

— Зачем? — удивилась Талли.

— Вы нравитесь детям, да и родители семей неплохо к вам относятся.

Талли лишь покачала головой.

— И Шарон Маск любит вас, — добавил мистер Хиллер.

Талли кивнула. «Да, — подумала она. — Так же, как и Дэмьен».

— Она любит вас, — повторил мистер Хиллер. — Она о вас спрашивала. Звонил мистер Арнауз и сказал, что Шарон спрашивает о вас. Ваши визиты помогли ей. И нам. Только эти две семьи. Мы это оплатим. Я посмотрю, что тут можно сделать, возможно, мы сумеем платить десять долларов в час. Как вы отнесетесь к такому предложению?

Талли вздохнула. Надо было бы ответить, что не стоит платить ей десять долларов в час, ведь она давно уже куплена. Но неожиданно для самой себя она приняла предложение. Талли стала гораздо добрее к миру с тех пор, как узнала, что Джек носит Дженнифер белые розы.

Всю осень Талли аккуратно приходила к мистеру Хиллеру.

— Вы осуждаете Лилиан, Талли? — спросил он ее как-то.

— Нет, нет, — ответила она быстро. — А впрочем, да, немного. Она — настоящий профессионал.

— Да, Лилиан знает свое дело. Беда в том, что слишком много детей нуждается в опеке. В большинстве случаев наша программа просто не работает. Лилиан знает это.

— Большинству семей, с которыми работает Лилиан, программа приносит больше вреда, чем пользы, — заметила Талли.

— Что же вы предлагаете, Талли? — спросил мистер Хиллер.

— Я считаю, что семьи, берущие детей, должны проходить настоящее обучение. Шесть часов инструктажа просто издевательство. Даже водить автомобиль человек учится дольше, а здесь речь идет о судьбе и жизни и детей, и тех взрослых, которые берут на себя ответственность за них. А если дети через нас попадают в плохие руки, то не лучше ли им было оставаться в родных семьях?

— Обучение стоит денег. На сколько вы предлагаете его увеличить?

— Два месяца. Восемь недель. Пять дней в неделю. Четыре часа в день. Прежде чем они наложат лапу на детей, прежде чем они наложат лапу на государственную субсидию. За это время надо платить. Совсем крохи. Но зато вы убедитесь, что они и в самом деле хотят помочь этим детям. Уверяю вас, мистер Хиллер, что к вам прибежит масса людей, стоит только помахать у них перед носом чеком. Но, обнаружив, что на это нужно больше времени, чем на приготовление индейки, останутся только стоящие.

Мистер Хиллер улыбнулся и покачал головой.

— Вы честный человек, Талли. Но в наши намерения совсем не входит отказать как можно большему количеству людей, желающих взять на воспитание ребенка. Скорее наоборот, мы испытываем в них острый недостаток.

— Нет, мистер Хиллер, у вас будет достаточно желающих. Надо только дать рекламу.

— Рекламу… — скептически переспросил мистер Хиллер.

Талли оживилась.

— Да, рекламу, сказала она. — Расклейте объявления во всех скверах вокруг Топики. Опубликуйте их в местных газетах. Призовите людей сделать что-то для своей страны. Что угодно, только действуйте, ради Бога.

В октябре Талли вынуждена была напомнить об обещанных ей деньгах. Тем более что мистер Хиллер поручил ей подготовить доклад в Комиссию по ассигнованиям с запросом на гораздо более крупную сумму, чем обычно. А вот Лилиан перестала с Талли разговаривать.

«Она, верно, надеется избавиться от меня с помощью двадцати недружелюбно настроенных членов комиссии, думала Талли. — Только меня такими пустяками не испугать».

— Я посещала мистера и миссис Арнауз все лето, — сказала Талли в заключение своего долгого выступления. — Я спросила их, почему их воспитанница Шарон всегда молчит. «Она не слишком разговорчива», — ответил мне мистер Арнауз. Ладно, допустим. Да и кто бы на ее месте был разговорчив? Шарон живет посреди прерии в обществе яков да коров. Ее родители умерли, а дядя и тетя решили забрать ее из школы. Учили дома. Но в свои семь лет Шарон еще не умеет ни читать, ни писать, зато знает, как доить корову. Она знает, как полоть грядки и мыть полы. Я поинтересовалась у мистера Арнауз, зачем они взяли воспитанницу, и мистер Арнауз, глядя мне в лицо и зная, что я представляю администрацию штата Канзас, вызывающе заявил: «Нам нужны деньги». Им нужны эти семь долларов в день. Семь долларов в день!

Леди и джентльмены, не деньгами мы должны завлекать жителей Топики. Мы должны показать им этих детей. Хотя бы Шарон, — продолжала она. — Показать им Шарон и сказать: деньги — это ужас. Ужас. Семи долларов в день едва хватает на еду для ребенка. Но кого это волнует? Шарон нужна ваша помощь, ваша забота. Все эти дети — несчастные дети. Это дети пьющих родителей, часто они сами пьют, употребляют наркотики и воруют, чтобы раздобыть на это денег. Они не ходят в школу, потому что некому их туда отправить. А когда они вырастут, один из них вполне способен изнасиловать вашу сестру, ограбить вашего брата. И такие примеры есть.

И я уверяю вас: люди, которые хотят взять на себя заботу об этих детях, не станут думать о деньгах. Те, кто думает только о деньгах, немногого добьются. Но некоторыми людьми движут и светлые устремления. Такие берут детей с улицы. Они берут их из мест заключения и из наркологических центров. Они заботятся о том, чтобы эти дети не обчищали ваши карманы. А деньги, которые вы выделите, мы потратим на рекламу и на необходимую в таких случаях подготовку, и пойдут они в конечном счете на нечто, что не измеряется деньгами. На будущее несчастных детей. И на наше с вами.

А сейчас наше агентство само забыло, для чего оно существует. А раз так, то как оно может напомнить об этом людям? Однако напоминать необходимо. И дело не в том, чтоб дать бедным семьям дополнительный доход, эти жалкие семь долларов в день. Мы здесь не для того, чтобы, просмотрев кучу бумаг, спокойно разойтись по домам. И не для того, чтоб не вылететь с работы, если нас исключат из бюджета штата Канзас.

Мы собрались здесь в первую очередь для того, чтобы напомнить, что есть на свете несчастные детишки. Детишки, которым не повезло родиться на…

Талли запнулась. Она хотела привести красочный и убедительный пример, но в голову пришел только Сансет-корт.

… родиться под теплым крылышком, — выкрутилась она. — Шарон тихая девочка и потому тетя и дядя забывали кормить ее, ведь Шарон не просила есть. Но было бы куда лучше, если бы Шарон кормили завтраком, обедом и ужином без ее просьб. И это наша вина, что мы подобрали ей таких опекунов, которые смотрят в глаза и говорят: «Нам нужны деньги».

В настоящее время двести детей от трех месяцев до шестнадцати лет живут в семьях опекунов или ожидают своей очереди. Причем некоторые ждут в местах заключения, других мы вынуждены пока оставить у родителей, и только пятьдесят из каждых семидесяти пяти находят своих опекунов. В течение двух месяцев мы уговариваем настоящих родителей одуматься и взять детей обратно в семью. Потом приходим к возможным опекунам и говорим им: «Семь долларов в день. Ну как, вы согласны?» И мы забываем, для чего работаем. Когда впервые — да и не впервые — видишь безмолвную Шарон или пьющего Джерри Бакла, хочется плакать. Но потом мы начинаем привыкать. В третий раз мы уже можем курить, после четвертого начинаем есть. Но все равно сжимаем кулаки и скрежещем зубами, — иногда кажется, что мы можем сойти с ума, но к тридцатому разу наши сердца стираются в пыль, в песок. Мы перестаем чувствовать. Запираем сердце на замок.

Так вот о чем я твержу: сердца нужно отпереть. Нужно настоящее обучение. Больше денег, открытое обсуждение всех проблем с родителями, опекунами и детьми. Рекламная кампания, которая покажет всем, чем мы занимаемся. «Приходите! — скажем мы жителям Топики. — Вылезайте из своих машин и своих уютных домов, помогите этим детям. Вытащите их! Вытащите их прежде, чем они станут достоянием улиц, не дайте им умереть или пропасть. Они ждут вашей помощи, с выбитыми зубами и искалеченной психикой, с черными кругами под глазами и чернотой в душах, от этого вы ни на какой машине не уедете ни за одним замком не спрячетесь».

И пока мы не поймем этого, Шарон будет молчать, Джерри Бакл — пить, а мистер и миссис Арнауз требовать свои семь долларов в день.

Талли ходила на занятия по понедельникам, средам и пятницам, а по вторникам и четвергам по просьбе мистера Хиллера работала в отделе по приему. Вторник считался присутственным днем, а по четвергам Талли навещала Шарон. К тому же по вторникам и четвергам Талли отправлялась на ланч к Анджеле. Эти выходы радовали Талли. Ей нравилось сидеть у Анджелы и смотреть, как та готовит еду. Ее стряпню Талли любила не меньше, чем когда ей было пять лет. А Анджеле казалось, что время повернуло вспять, правда, вместо маленькой Талли возле нее теперь возился Бумеранг. А бурритос иногда заменяли простыми сандвичами. Талли наслаждалась в доме Анджелы; ее радовало, что знакомые ей с детства люди вновь собираются вместе за обеденным столом, как в старые добрые времена. Она старалась не пропускать этих ланчей.

— Анджела, я так люблю ваши желтые занавески, — сказала как-то Талли. — По-моему, они у вас с тех пор, как вы поселились на Уэйн-стрит.

— Нет, Талли. Я меняю их каждые два года. Сейчас они желтее, чем те, которые были прежде.

Талли засмеялась. Какой обман зрения! Это солнце так окрасило занавески и так живо напомнило ей детство.

— Ты ведь скучаешь по моей дочери, правда, Талли? — спросила Анджела.

Эти слова вывели Талли из блаженной отрешенности.

— Конечно, — ответила она.

— И я тоже. Многое изменилось с тех пор, как она скитается, — призналась Анджела.

«Наверное, так оно и есть», — подумала Талли.

Она ждала, что Анджела вот-вот заговорит о новой подруге Джулии, и думала, как сделать, чтобы она поняла, что ей это тоже не безразлично, но Анджела говорила лишь о том, как далеко от дома находится теперь ее дочь. Качая головой, она сказала:

— Не хотела она оставаться в Топике, моя Джулия. А почему бы ей не остаться, как ты, например? Вот ты же устроилась. Как поживает твой муж? Он хороший человек.

— Да, он хороший человек. Замечательный, — согласилась Талли.

Анджела наклонилась совсем близко к Талли.

— Между нами, я думаю, Джул так и не пришла в себя после смерти Джен. Ты понимаешь?

Талли понимала.

Анджела продолжала:

— Конечно, замечательно, когда человек ищет в жизни только самое чистое и высокое, но на этом пути обязательно ждет разочарование. Ты понимаешь?

Талли понимала.

— Она не такая, как ты, Талли. Ты выжила, выстояла. Не то что Линн Мандолини, правда? — продолжала Анджела.

Талли не отрывала глаз от своих рук. Да, она не Линн Мандолини.

— Бедная женщина. Бедная женщина, — причитала Анджела. — Не могу осуждать ее. Я бы хотела, чтобы она справилась с собой, на не могу сказать, что осуждаю ее. Что бы я делала, если бы Джулия была моим единственным ребенком? Наверное, сошла бы с ума. Никто не должен иметь лишь одного ребенка, никто. Как можно пережить такое! Не думаю, что Господу угодно, чтобы люди имели по одному ребенку.

— Я не понимаю, как небо допускает, чтобы люди вообще теряли ребенка, даже пусть не единственного, — сказала Талли, глядя на желтые занавески.

— Нет! Господь не хочет этого! Как он может такое хотеть? Что ты говоришь?! Просто если у тебя много детей, они не дадут тебе тосковать, заставят тебя живо подняться на ноги. Ты же не сможешь сидеть и плакать целыми днями, если у тебя куча забот. Ах, бедная Линн! И Тони тоже. Но он хотя бы работает, по крайней мере пытается. А она… Что она делает сейчас? Пьет, чтобы забыться, и так до самой смерти. А что ей еще остается? Знаешь, я как-то приглашала ее к себе, но она не пришла. Как и моя Джул. Джул так редко возвращается сюда. И даже отказалась пойти со мной в церковь. Ведь туда ходят все, кроме моей Джулии. Но ты не такая, Талли. Твой ребенок и муж, они ведь поддерживают тебя. Даже страдать не так тяжело, когда ты занят делом. Разве я не права?

Да, не так тяжело, хотела согласиться Талли, но Анджела не дала ей и рта раскрыть.

— Я всегда говорила Джулии, что если кто-нибудь из вас и выстоит, так это ты, даже когда вы были самыми близкими подругами. Ты всегда была сильной.

— Вы правда так думаете? — спросила Талли.

— О да. Да, — сказала Анджела. — Ты — как гвоздь. — Анджела засмеялась и добавила: — Ты всегда шла к своей цели и готова была заплатить за это любую цену. А посмотри на себя сейчас!

«Да, посмотрите на меня сейчас, — думала Талли. — Да, я держу себя в руках, но живу я в мире иллюзий, от которых кружится голова, и каждый раз, ложась спать, я уношусь в мечтах к пальмам и морю, к человеку, который освободит меня и научит танцевать на песке, а не на полу. Если бы кто-то снял с меря этот страшный груз жизни, который давит мне шею, как тугая веревка. Но что есть, то есть. И я держу себя в руках. И мечтаю о смерти».

Талли поднялась, чтобы уйти. Сегодня ланч слишком затянулся.

— А как поживает твоя подружка Шейки? Приведи ее ко мне как-нибудь. Приводи-приводи, я буду рада.

В течение осени Талли несколько раз брала Шейки с собой к Анджеле.

— Шейки, ты выглядишь просто огромной! — воскликнула Анджела, в первый раз увидев ее.

— Спасибо. Это двойня. Видно, это мне наказание Господне за то, что я всегда была худышкой.

Шейки даже ходила, слегка переваливаясь.

Талли улыбнулась. Она вспомнила, как поразило Джека известие, что у Шейки будет двойня.

— На каком ты месяце? — поинтересовалась Анджела после того, как индюшка и дичь, приготовленные по-американски, были поданы на стол. Бурритос сегодня не было.

— На седьмом, — ответила Шейки. — Дети, с Божьей помощью, должны родиться пятого января.

— Шейки… несчастная женщина, — сказала Талли, — знала бы ты, как тяжело родить даже одного. Мой никак не хотел выходить, и к тому же у меня узкий таз. Два с половиной часа я металась между жизнью и смертью, пока мне не стали делать искусственную стимуляцию, и все это время я орала, не переставая, пока он, наконец, не вылез. Не самое лучшее воспоминание в моей жизни. Желаю, чтобы тебе с твоими двумя повезло больше.

Шейки побледнела, нахмурилась и перестала есть. Анджела, посмеиваясь, принялась отчитывать Талли:

— Даже если тебе и вправду было так больно и страшно, все равно незачем пугать до полусмерти бедную Шейки. Посмотри на нее. Она даже есть перестала. Ешь, ешь, мое золотко. Не слушай ее. Она всегда обожала пугать людей.

Шейки подозрительно посмотрела на Талли и спросила:

— Талли, не ты ли говорила мне, что, когда рожала Буми, все произошло настолько легко и быстро, что пока рождался ребенок, ты успела прочесть три главы из Досто… как его там… и чтение этого самого Досто — как его там — далось тебе гораздо труднее, чем сами роды. Так ты или не ты говорила мне это?

Талли пожала плечами и отвела глаза.

— Да, да, но я сказала тогда тебе, что и ты тоже неизбежно будешь рожать детей, а ты не поверила мне, не так ли?

Шейки еще сильней побледнела, но ничего не сказала, и до конца ланча разговаривала только с Анджелой, выпытывая у нее секреты стряпни.

— Ну что ж, надеюсь, я стану хорошей матерью, — в заключение сказала Шейки. — На уход за волосами времени не останется.

— Ты будешь хорошей матерью, Шейки, — заверила ее Анджела. — Каждая женщина в душе хорошая мать.

Талли усмехнулась.

— Будет тебе, Талли… — сказала ей Анджела. — На работе ты все же видишь крайности. Общаешься с матерями, которые забыли Бога. У большинства он есть, Талли. У тебя, например, он есть.

— Ты будешь хорошей матерью, Шейки, — повторила Талли, старательно выговаривая слова. — Мы все хорошие матери.

Шейки родила мальчика и девочку в Сочельник 1983 года. Талли вместе с Робином навестили ее в клинике. Шейки быстро оправлялась от родов, нянчилась с теми, ради кого она претерпела страдания, которые не казались ей теперь такими страшными.

— Ты знаешь, они были связаны со мной пуповиной, — сообщила Шейки подруге, когда им представился шанс перекинуться парой слов наедине.

Талли ей ничего не сказала в ответ.

— Как ты их назвала? — спросила она.

— Мальчика — Энтони, а девочку… — тут Шейки слегка замялась и взяла Талли за руку. — А девочку — Натали.

— Натали! — воскликнула Талли. — Натали!

И она крепко обняла Шейки.

— Ну что ты! — смущенно проговорила та. — Мне всегда нравилось это имя, даже когда я еще не была знакома с тобой.

Но Талли еще крепче прижала к себе подругу.

— Ну прекрати. Твое имя даже не Натали. Ведь никто не называет тебя так. Эй, ты делаешь мне больно! — Шейки понизила голос: — Я звонила ему несколько дней назад, поздравляла с Рождеством. Он снова дома.

Талли пристально посмотрела на подругу.

— Могу себе представить, — сказала она.

— Просто хотела поболтать с ним, рассказать последние новости. Но его не было дома, — продолжала Шейки. — Я подумала, может, ты позвонишь ему? Ну, знаешь, как бы случайно, и сообщишь как бы между прочим что, мол, у Шейки двойня. Ну, что-то в этом роде…

Талли сразу не отказалась, и Шейки быстро продолжала:

— А в следующий раз, может, захватишь его с собой. Ну, то есть вы придете не вместе, — каждый сам по себе, но в одно время. Тогда все приличия будут соблюдены. Как ты думаешь? Ну, пожалуйста…

Талли отвела глаза.

— Прямо тебе боевое задание. Доставь его живым или мертвым, но живым предпочтительнее, — заметила она.

— Ну один разок, — упрашивала Шейки, сжимая руки Талли. — Ты ведь сделаешь это?

— Я сделаю это. Сделаю.

Шейки еще крепче сжала ее руки.

— Обязательно позвони мне за два-три часа до вашего прихода — я должна успеть подготовиться.

— Ладно, — согласилась Талли, — раз уж переодевание в чистый халат занимает столько времени.

Так, в делах и хлопотах, незаметно пролетели три семестра, и Талли завершила высшее образование с отличием и самыми положительными отзывами преподавателей. Это оказалось не так уж трудно — просто, когда весь дом погрузится в сон, надо выкроить время и немного почитать.

Талли решила еще год поработать в агентстве. Обязанности ее остались прежними. Она объясняла, что должна больше узнать о жизни и набрать материал для диссертации, куда более живой, чем могут дать книги, прежде чем оставить работу, от которой в девять утра перехватывало горло и не отпускало до позднего вечера.

Талли не стала брать полную нагрузку и занималась всего четырьмя семьями. Ее поражало, как другие сотрудники умудрялись вести до пятидесяти подобных дел. Сама Талли, занятая с утра до вечера, едва успевала управиться со своими четырьмя.

Каждый вечер, купая Бумеранга, Талли прижималась щекой к его мокрой головке, изо всех сил пыталась хоть на мгновение забыть детей, чьими искалеченными судьбами ей приходилось заниматься.

— Тебе бы он понравился, Бумеранг, — шептала Талли своему сыну, — он очень хороший мальчик.

Хороших мальчиков было двое и еще две девочки.

Мистер Хиллер, понимая нежелание Талли заниматься этой работой, соблазнял ее местом заместителя директора по образованию, но Талли отказывалась. Во-первых, заместитель директора — означало заместитель Лилиан, а во-вторых, просто не хотелось. Ее нынешняя работа напоминала время, когда она сидела с Дэмьеном, кормила его, учила плавать. Ничего сверх этого она не делала, переходя от Шарон к Мери, от Мери к Сэму или Джерри, который по-прежнему пил. Ничего сверх — просто сидела и наблюдала, как Дэмьен играет.

И Талли не представляла, как бы она с этим справилась, если бы не вечернее купание Бумеранга и не его мокрая головка, прижатая к ее щеке.

— Ну же, Бумеранг, сделай папе приятное, надень наконец ботинки, — упрашивал Робин двухлетнего сына. — Мы опаздываем к мамочке.

— Мама! — крикнул Бумеранг, не переставая бегать. — Хочу к маме!

— Не знаю, что я сейчас с ним сделаю, — пыхтел Робин, пытаясь поймать малыша. — Почему же ты тогда не хочешь надеть эти чертовы ботинки? Мы должны поторопиться. Сегодня твоя мама получает диплом.

— Дип Лом? Кто такой Дип Лом?

— Ну давай же, скорее, — бормотал Робин, стараясь обуть извивающегося у него на руках сынишку.

«Да, Талли была права: покупка обуви — это не развлечение. Гораздо легче справиться с управлением магазином, чем обуть эти ноги».

— Ну, постой же, сынок, так мы непременно опоздаем к маме, — увещевал Робин сына. — А она ведь ходит с тобой за покупками с тех пор, как ты начал ходить. Неудивительно, что она так устает после этих мероприятий. Нужно, чтобы тебя кто-то держал. Сынок, а ты силен, однако! Постой же спокойно, Бумеранг! — тяжело дыша, воскликнул Робин. — Ты помнишь, когда тебе купили первые ботиночки? Тебе было девять месяцев. Ты только-только сделал первые шаги.

Бумеранг наконец успокоился, и Робин продолжал:

— Помнишь? Это было на Новый год. Я хорошо запомнил. Ты знаешь почему? — Тут Робин наклонился и прошептал сыну на ухо: — Потому, что тогда мы с твоей мамой снова стали делать это.

— Делать что? — спросил Бумеранг.

Робин отвел глаза.

— Неважно. Постой минутку спокойно, Бумеранг.

Шестьдесят пять миль от Манхэттена до Лоуренса Робин преодолел за рекордное время — сорок две минуты. Он пристегнул Буми ремнем и строго предупредил, что в машине следует вести себя спокойно, но тот, кажется, не придал его словам большого значения.

В актовый зал Канзасского университета они вбежали уже в разгар церемонии. Народу было очень много, они с трудом отыскали глазами Талли.

Но в конце концов им все же удалось к ней пробраться. Она стояла возле входа в подобающей такому случаю мантии и черной шапочке и махала им дипломом.

— Робин! Я думала, вы поехали покупать ему новые ботинки! Бумеранг, неужели папа так и не купил тебе ботинки?

— Мы пытались, Талли. О, как мы старались! — сказал Робин, делая большие глаза.

Его оттеснили поздравляющие, плотным кольцом обступившие Талли.

И тут Робин увидел Джека.

Он стоял чуть поодаль и с кем-то разговаривал. Робин поднял на руки Бумеранга и сделал несколько шагов по направлению к нему. Джек заметил их и заулыбался. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Какими судьбами, старина? — поинтересовался Робин, но не успел получить ответ, — к ним подошла Талли, — было заметно, как она гордится своим нарядом.

Талли взяла Бумеранга у Робина, и он отметил про себя, что жена совсем не удивилась, увидев здесь Джека.

— Магистр Талли, — сказал Джек. — Ну кто бы мог подумать? — Он шутливо похлопал ее по плечу. — Поздравляю.

— Еще не магистр, — поправила Талли.

— Магистр Талли, — повторил Джек, и все заулыбались.

Затем Джек добавил что-то про то, что скоро ее можно будет величать доктор Талли.

Талли ничего не ответила, но слова Джека задели Робина, — он не понимал, о чем Джек тут толкует.

Они прокладывали себе дорогу к выходу, и Джек отстал, разговорившись с какими-то женщинами, на вид его хорошими знакомыми. Робин наблюдал за этой группой и вдруг заметил, что и Талли смотрит в ту же сторону. Ее лицо оставалось бесстрастным, и все же он решил прояснить ситуацию.

— Как он оказался здесь, Талли? — спросил он.

Она покосилась в сторону Джека и его «свиты».

— Тебе так необходимо это знать? — ответила Талли на вопрос вопросом.

— Но ты даже не удивилась, увидев его. А я так просто потрясен.

— Кто сказал, что я не удивилась? Просто не вижу необходимости это демонстрировать, — сказала Талли.

— Нет, ты не удивилась, — настаивал Робин.

Талли старалась не встречаться с ним взглядом.

— Хорошо, если тебе так хочется, я не знаю, откуда он взялся. Видимо, посещал какие-нибудь курсы или что-то в этом роде. Он ведь знает кучу народа, сам видишь.

— Ты встречалась с ним в университете?

— Ох, Робин, не помню. Может, раз или два. Какая разница?

Робин считал, что разница есть, но, взглянув на лицо жены, понял, что этот разговор ее раздражает и что все это, наверное, и впрямь не имеет для нее значения.

Больше они к этому разговору не возвращались. И ни к какому другому тоже.

Обратно Робин ехал в машине один. Талли села в свой «камаро» и взяла Бумеранга к себе. Шестилетняя машина недавно заметно преобразилась. Ей купили новый стартер, отремонтировали систему зажигания. Робин предложил жене купить новую модель, но Талли посмотрела на него так, словно он собрался осквернить церковь.

Робин пожалел, что расспрашивал ее, — он не любил задавать вопросы жене. Тем более что она сама никогда ни о чем его не спрашивала.

Талли совсем не удивилась, увидев Джека на церемонии, потому что в последние полгода время от времени встречала его на территории университета. Он ненадолго исчезал в ясные дни февраля и в ветреные дни марта. Но еще до февраля, незадолго до своего дня рождения, она забежала в зал игровых автоматов для студентов. Талли любила «Галагу», а он играл в «Астероиды», или «Звездные войны», или еще во что-нибудь. Талли хотела обойти его, но Джек ее окликнул и пригласил выпить кофе.

Она согласилась, так как делать ей все равно было нечего.

— Плачу я сама, — сделала слабую попытку Талли.

— Нет, нет, позволь мне угостить тебя. Пожалуйста, — настаивал Джек.

Когда они сидели за столиком, он сказал:

— Знаешь, Талли, а ведь сегодня, пожалуй, я впервые за последние три года вижу тебя не на кладбище.

«Странно, — подумала Талли, — потому что для меня мы сидим как раз на кладбище».

В тот раз она быстро ушла, но несколько дней спустя Джек появился опять. Он ждал в вестибюле, удобно расположившись в кресле и скрестив руки на груди. Разговаривал с тремя студентками. Увидев Талли, он расплылся в широкой счастливой улыбке, вскочил и бросился к ней, ни разу не оглянувшись на брошенных собеседниц.

— Джек, что ты здесь делаешь? Пасешь свою свиту?

— Свита? Какая свита? Вовсе нет. Талли, ты что, хочешь обидеть меня? Я просто вращаюсь в обществе.

— Нет, ты держишь свиту, — повторила Талли. — И чтобы она была полной, тебе нужна королева.

Всю весну, пока Талли еще ходила на лекции, она постоянно сталкивалась с Джеком — то в университете, то по воскресеньям возле Святого Марка. Она ни разу не ходила пить с ним кофе в воскресенье, хотя он и приглашал. Обменявшись несколькими словами, Талли спешила домой, на Техас-стрит, но все же какое-то время они обычно сидели вместе все на том же покосившемся стуле у могилы. Иногда ходили в маленький зеленый скверик на пересечении Пемброук и Кэнтербери и беседовали там, сидя на скамейке.

После получения диплома Талли решила, что ей не помешал бы месяц отпуска. Получить его оказалось не так легко, ибо мистер Хиллер все еще не терял надежды увидеть ее в роли заместителя директора.

Большую часть июня Талли провела, нянчась со своим ненаглядным Бумерангом. Они съездили на озеро Шоуни, плавали в бассейне, ходили гулять в парк. Талли учила сына плавать. Иногда они отдыхали на заднем дворике своего дома, где Бумеранг плескался в маленьком бассейне или возился со своими машинками, а его мама время от времени с удовольствием принимала участие в его играх.

Милли продолжала стряпать на всю семью. По вечерам Хедда иногда покидала свою комнату, чтобы послушать, как читает Талли. Однажды Талли даже сама позвала ее. Она постучала к ней и сказала:

— Ма, Дэвид Копперфильд собирается жениться, ты придешь?

Тогда же, в июне, Талли как-то увидела, как Бумеранг пытается забраться на колени к Хедде. Хедда, казалось, не замечала этого, она не шевельнула рукой. Ее глаза были пусты.

В конце концов Бумерангу надоело это занятие, он отстал от нее, но Хедда сказала:

— Хэнк… куда ты?

Двухлетний Буми сделал вид, что не услышал эту фразу, но вернулся и снова предпринял попытку одолеть ее колени. Талли была просто не в состоянии продолжать чтение.

В магазине летом наступало особое оживление, и Робин по-прежнему приходил домой поздно. Как всегда, Талли встречала его после работы, кормила ужином, а потом они вместе смотрели телевизор. Талли подробно пересказывала Робину, что говорил и делал весь день Бумеранг, и около полуночи они отправлялись спать. Надо честно признаться, что к этому времени Робин обычно хотел только спать. Засыпал он почти сразу, а Талли нередко будила его, чтобы заняться любовью. А иногда тихонько вылезала из кровати, усаживалась на подоконник и смотрела на улицу. Иногда это помогало ей заснуть. Иногда нет. Что ей не хочется спать, Талли не удивляло — ведь сейчас каждый ее день был разительно похож на любой другой. Все те же лень и покой.

Теперь, когда Бумерангу исполнилось два, Робин брал его с собой в Манхэттен. Он всегда звал Талли поехать с ними. Раза два за лето у Талли действительно была такая возможность, но она предпочитала отправлять их вдвоем, а сама, оставшись в одиночестве, ходила по магазинам, навещала Шейки. Ее очень радовало, что Робин прекрасно управляется с малышом. Обычно они уезжали по субботам. Это был ее день — пройтись по магазинам, повидать Шейки, а не то поехать в Лоуренс навестить миссис Мандолини.

В воскресенье Талли шла к Святому Марку. Робин никогда не ходил туда с ней. Он предпочитал проводить это время за работой, или играть в софтбол, или просто сидеть дома, смотреть телевизор и готовить воскресный обед. Талли отправлялась туда одна или с сыном. Бумеранг любил проводить выходные с отцом, и это согревало сердце Талли, особенно когда ей случалось заставать их за общим делом.

В один из воскресных июньских дней Джеку предоставилась возможность познакомиться с Бумерангом. Встретившись с ними на церковном дворе, он пожал маленькую ладошку мальчика. Буми, выполнив ритуал знакомства, быстро спрятался за мамину юбку.

— Ты считаешь, — спросил Джек, когда они прогуливались вдоль ограды, — что стоит водить сюда малыша?

— Он ведь не знаешь, почему я прихожу сюда, — ответила Талли. — Для него это всего лишь церковь.

— Ну, конечно, ему ведь только два. Но он вырастет, и что тогда?

Талли ничего не ответила, но в следующее воскресенье пришла без сына.

— Я совсем не хотел сказать, что ты должна оставлять Буми дома, — оправдывался Джек, когда они клали на могилу цветы. — Хотя ты ведь сама выбрала — оставила.

— Не понимаю, что ты хотел сказать, — с вызовом ответила Талли. — Ребенок сегодня устал и капризничал.

— Бьюсь об заклад, что так оно и было, — согласился Джек. — Да и кто бы не закапризничал, зная, что предстоит идти туда, где матушка будет предаваться своим унылым мыслям?

— Перестань, — резко бросила Талли, собираясь уходить.

Он проводил ее до машины.

— Талли, почему бы тебе не ходить с сыном только в церковь, не заходя на кладбище? — сказал Джек.

Она недоуменно оглянулась.

— Ты предпочитаешь, чтобы я приходила сюда в какой-нибудь другой день? — спросила Талли.

— Что ты! Конечно, нет. Ведь тогда я не смог бы наслаждаться твоим обществом.

— Перестань, — повторила она, садясь в машину.

Он засмеялся.

— Это звучит чуть вежливее, чем пошел к черту.

— Вот именно, — сказала Талли.

Джек помахал ей на прощание рукой.

— Увидимся в следующее воскресенье.

В следующее воскресенье Талли специально не пошла к мессе. Она пришла гораздо позже, около трех часов, и сразу пошла на кладбище. Джека там не было, не было и обычных рассыпанных по надгробию цветов — вместо них возле могилы красовался розовый куст. Видимо, его посадили совсем недавно — земля возле корней была свежей. Талли покачала головой, но не могла не согласиться, что куст хорош — пышный, с нежными белыми бутонами. Приятно пахло сырой землей — свежо и сильно.

Спустя неделю Талли решила пойти к мессе и взяла с собой Бумеранга. Джек сидел в последнем ряду без своего обычного букета. Талли же снова пришла с цветами.

— Я вижу, ты не очень-то прислушиваешься к моим советам, — сказал Джек, когда они вышли из церкви. И раньше, чем она успела что-либо ответить, он присел на корточки перед Бумерангом и спросил малыша, крепко державшегося за мамину руку:

— Буми, ты не хотел бы пойти поиграть в песочке?

Бумеранг улыбнулся.

— Неподалеку отсюда есть прекрасное озеро, там песок, много воды и даже можно кормить уток, — продолжал Джек. — Как ты смотришь на то, чтобы мы отправились туда?

Бумеранг энергично закивал. Талли сердито нахмурила брови и потянула сына за руку.

— Все это очень мило, но у нас совсем другие планы.

Бумеранг завопил и стал вырываться.

— С ним! — кричал он. — Я хочу с ним!

Талли бросила на Джека испепеляющий взгляд, надеясь, что он осознает, что натворил. Но он загородил ей дорогу:

— Поехали, — повторил он.

— Я уже сказала тебе, что у нас другие планы.

Джек молчал, но смотрел скептически.

— Как тебе известному меня есть муж, — тихо сказала Талли. — Мы собираемся прокатиться на озеро Шоуни.

— Ладно, — сказал Джек, и Талли заметила, как потускнел его взгляд. — Считай, что я пошутил.

Он погладил Бумеранга по голове, повернулся и пошел через двор к стоянке. Какое-то мгновение Талли смотрела ему вслед, потом, крепко взяв за руку Бумеранга, она направилась к кладбищенской калитке, прижимая к груди букет цветов.

Пролетело лето.

Два месяца спустя Талли отправилась в свой обычный поход по магазинам. Она миновала Мэдисон-стрит и выехала на тихую Двадцать девятую улицу. Она ехала очень медленно, так как на этой улице часто можно было встретить играющих на дороге детей (и как бы это выглядело, если бы будущий заместитель директора Канзасского агентства по подбору приемных родителей для детей из неблагополучных семей наехал на какого-нибудь очаровательного трехлетнего карапуза на скорости пятьдесят миль в час; да еще и там, где допустимы только тридцать?), и любовалась несколькими живописными домиками. Один из домов казался достроенным только наполовину. Талли затормозила возле стоянки и, как оказалось, весьма вовремя — она столкнулась с Джеком, который выходил из дверей с бутылкой колы в руке. Талли посигналила. Он огляделся вокруг, заметил ее машину и помахал рукой. Талли ожидала, что он перейдет улицу и подойдет к ней поболтать, но Джек быстро завернул за угол и исчез. Она припарковала машину и пошла за ним.

— Что ты тут делаешь? — спросила Талли, гладя, как Джек наливает белую краску в металлический чан.

— Ты не поверишь, — ответил Джек, лукаво посматривая на нее, — так, просто гуляю.

— Будь осторожен, — парировала Талли, не моргнув глазом, — когда прогуливаешься здесь в таком наряде. Дети могут принять тебя за большую белую моль.

— Нет, Талли Мейкер, только ты одна думаешь, что я большая белая моль. — Джек весело улыбнулся ей, и она ответила ему тем же.

— Так ты теперь красишь дома в Топике? — спросила Талли.

— Ты не представляешь, как много сейчас работы в Топике. Только на этой улице я собираюсь в одиночку привести в порядок шесть домов, прежде чем уеду, — ответил Джек..

Талли хотела поинтересоваться, когда же он собирается уехать, но вместо этого спросила, щуря глаза на солнце:

— Ты сейчас очень загружен работой?

— Я рад, что ты спрашиваешь, Натали. Я недавно видел твой дом, — по-моему, он уже созрел для серьезного ремонта.

— Вот как? Ты видел мой дом? По мне, так он еще вполне прилично выглядит. И сколько же ты за это берешь? — поинтересовалась Талли.

— Полторы тысячи за стандартный дом. Не считая краски. Но поскольку мы старые знакомые, я не запрошу слишком много. О цене договоримся, — ответил Джек.

— О нет. Я не хочу никаких поблажек.

— Ну… — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — если ты настаиваешь…

Талли повернулась, намереваясь уйти.

— Я позвоню тебе, если у меня возникнет нужда в твоих услугах, — сказала она.

— Я не могу ждать, — пробормотал он и чуть громче добавил: — Завтра воскресенье. Все, как обычно?

Талли остановилась.

— Да, ты напомнил мне. С чего вдруг ты решил посадить там этот куст? Занял все место. Мне теперь мои скромные цветы и приткнуть некуда.

Он аккуратно опустил на землю чан с краской.

— По-моему, это была очень хорошая идея.

— Ну а кто же будет ухаживать за розами, когда ты уедешь? — спросила Талли. — Розы — капризные цветы, за ними нужно тщательно ухаживать, регулярно поливать…

Она смущенно замолчала под его пристальным взглядом, сейчас ей очень хотелось уйти.

— Ну, Натали, — сказал Джек, лихо сдвигая на затылок свою шляпу, — я думаю, что ухаживать за ними будешь ты.

Талли очень хотелось спросить его, почему он не показывался в церкви все последние недели, но опасалась, как бы он не заподозрил ее в слишком уж живом к нему интересе. Поэтому Талли приняла как можно более недоступный вид и поспешила удалиться.

— Приводи Бумеранга! — крикнул ей вслед Джек. — Съездим на озеро Вакеро.

Она сделала вид, что не расслышала его слов, и быстро уехала. Но в воскресенье Талли появилась в церкви вместе с сыном, одетым не в самые лучшие вещи. Да и сама оделась попроще.

Джек, как обычно, сидел в последнем ряду, и впервые Талли села неподалеку. Выходя после мессы на церковный двор, они повстречали Анджелу. Талли неохотно представила их друг другу, слегка забавляясь смущением Анджелы и несколько растерянным выражением лица Джека, когда они обменивались рукопожатиями.

Затем Джек на своем мустанге выпуска 1968 года отвез их на озеро Вакеро.

Небольшое озеро, окруженное со всех сторон лесами и травами, было совершенно пустынно. Заросли плакучих ив опускали ветви в воду. Здесь не было прогулочных лодок, оборудованных площадок, столиков для пикников, — ничего, что напоминало бы озеро Шоуни. Ничего, кроме песка и уток. И плакучих ив. Бумеранг радостно возился в песке, а Талли и Джек, стоя рядом, наблюдали за ним. В конце концов Джек уселся прямо на, песок, и Талли ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Через некоторое время они поднялись и отправились кормить уток, свободно разгуливавших вдоль берега. Бумеранг устал и уснул в своей прогулочной коляске, и Талли на всякий случай пристегнула его ремнем, чтобы он не выпал. Они с Джеком с удовольствием бродили по узким тропкам. В самых непролазных местах коляску толкал Джек. Цветы и деревья были настолько свежи, что, казалось, снова наступила весна. И нигде ни души. «А может быть, — думала Талли, — про озеро Вакеро никто не знает?»

— Скажи мне, Джек, — спросила она наконец, — как ты узнал про это место?

— Нашел на карте, — ответил он.

— Тогда почему же здесь никого нет?

— Ты ошибаешься, Талли. Ведь мы же здесь.

Талли смотрела на песок, на плакучие ивы, на заросшие тропинки, вдыхала запах воды и земли и наслаждалась мягкими лучами солнца на своем лице. Полевые цветы переливались всеми цветами радуги. Солнце уже не обжигало — оно нежно ласкало кожу.

На следующий день Талли пришла к Анджеле на ланч, и та немедленно спросила:

— И кто же тот парень, что был с тобой в церкви?

Талли тяжело вздохнула.

— Он был не со мной, — ответила она. — Просто он тоже заходит туда иногда.

— Не может быть… — возразила Анджела. — Я бы заметила его.

— Он живет не в городе, — объяснила Талли, сжимая кулаки. — Приезжает сюда повидать мать.

— Милый мальчик. А как ты с ним познакомилась?

Талли поднялась из-за стола.

— Анджела, это что? Новая игра? Мне сейчас совсем не хочется играть.

— Талли, не надо отгораживаться от меня. Я знаю тебя с пятилетнего возраста и уверена, что сейчас ты что-то скрываешь, — сказала Анджела.

— Сейчас? — переспросила Талли.

— Согласись, это совершенно естественный вопрос. Так откуда же ты его знаешь?

Талли вздохнула. Она хотела было сказать, что их познакомила Шейки, но вдруг Анджела вспомнит об этом в присутствии Шейки.

— Мы вместе учились в школе, — неохотно объяснила она. — А в церкви вы его видели и раньше. Помните? Парень с белыми розами.

— А! Парень с белыми розами! — воскликнула Анджела. — Так это за ним ты гналась тогда, будто на соревнованиях по бегу.

Талли покраснела. Опять ее неправильно поняли!

— Анджела, я тогда хотела выяснить, кто приносит белые розы… — она хотела сказать «на кладбище», но почему-то запнулась. — Я несколько лет подряд обнаруживала там белые розы и хотела знать, кто их приносит.

— Кому же он приносил белые розы? — спросила Анджела.

— Ей. Кому же еще? — ответила Талли, сердясь, что приходится объясняться.

Больше в то лето Талли не ходила на ланчи к Анджеле, хотя та по-прежнему присматривала за Бумерангом.

Сослуживцы Талли перестали смотреть на нее как на неопытного стажера, а она в свою очередь свыклась с необходимостью возиться с большим количеством бумаг. Она редко бывала в городе — все больше в бедных домишках предместий, где она обязана была забирать детей из неблагополучных семей и доставлять их в детский центр.

В то лето, в лето, когда Робину пошел тридцать первый год, Талли не встречалась не только с Анджелой. Джека она тоже больше не видела. Ни в церкви, ни на улицах. Талли решила, что он уехал из города, и удивлялась про себя, почему на этот раз он так долго пробыл. Еще тогда, на озере, она хотела спросить его об этом, но как-то забыла. О чем же они тогда говорили? Она никак не могла вспомнить. Она помнила только лучи солнца на своем лице.

Четыре месяца спустя, на Рождество 1984 года, Талли столкнулась с Джеком в церкви. Они пришли туда всей семьей, включая братьев Робина с женами и детьми, — все собрались в Сочельник в доме на Техас-стрит и отдали дань праздничной стряпне Милли. Джек, как всегда, беспечно улыбаясь, за руку поздоровался со всеми, включая Талли, и даже вежливо раскланялся с Анджелой, которая очень внимательно наблюдала за ними. Про себя Талли фыркнула. «Никогда еще не видела Анджелу такой озабоченной», — подумала она.

— Анджела, а где Джулия? — поинтересовалась Талли.

Покачав головой, Анджела сказала:

— Не спрашивай. Они в Огайо. Кажется, семья Лауры там живет. Она даже на Рождество не хочет приехать домой.

Талли смутилась, а Джек вытащил из своего букета белую розу и протянул Анджеле,

— Счастливого Рождества, — сказал, он.

И Анджела заулыбалась. Талли опустила глаза на свой букет.

После нескольких минут светской беседы Робин посмотрел на букет Талли, потом на букет Джека и сказал: «Почему бы вам обоим не пойти положить цветы. Тогда мы, наконец, сможем отправиться домой».

Уже на кладбище Талли спросила Джека, почему он вдруг появился.

— Сегодня ведь воскресенье, — ответил он. — А по воскресеньям я всегда прихожу сюда.

— Ты всегда выкрутишься, правда? — сказала Талли, улыбаясь одними уголками губ. — Подарил розу Анджеле…

Джек наклонил голову и заглянул ей в лицо.

— Эй, Талли, — мягко произнес он, — где твоя настоящая улыбка?

Они аккуратно разложили на холмике цветы.

— Ты ведь посадил куст. Зачем же ты опять носишь букеты?

— Зимой, — терпеливо объяснил Джек, куст не цветет, потому я приношу свежие.

Талли только пожала плечами. Они помолчали, потом, она спросила:

— Ты видишься с Шейки?

— Конечно же, нет. Красивые розы, правда?

— Правда. Где ты достаешь их? — Талли очень хотелось это знать, и она немного смутилась. — В Топике зимой это редкость.

— Редкость, конечно, — согласился Джек. — Но ведь правда, они прекрасны?

— Да, да. Но я, пожалуй, пойду.

— Ладно. — Джек снова повернулся к могиле. — Я побуду еще. До встречи, Талли.

Талли пошла прочь, ничего не ответив, но, дойдя до конца тропинки, обернулась и еще раз взглянула на Джека. Он все так же сидел на скамейке, зажав ладони между коленями.

И вдруг, глядя на Джека, Талли, как легкий укол, ощутила свое близкое родство с ним, какую-то странную обоюдную связь. Но эта связь не была теплой, скорее наоборот, напоминала, как холодит босую ногу сырая земля. Талли хорошо помнила это детское ощущение.

В следующее воскресенье Талли не видела Джека. Было первое января, и Талли с Робином допоздна провалялись в постели, распаковывая подарки. Но в первых числах января они встретились снова, и Джек пригласил ее выпить кофе. Талли отказалась, но домой ей идти не хотелось, и они стояли и разговаривали, а потом присели на невысокую каменную стену, окружавшую церковный двор, и беседовали еще некоторое время. В конце концов оба ужасно замерзли на пронзительном январском ветру.

— Ты уверена, что не хочешь кофе? — спросил Джек.

— Абсолютно. Мне пора.

В середине января, встретив Талли, Джек сказал:

— Здесь становится слишком холодно. Пожалуй, пора перебираться туда, где потеплее.

«Туда, где потеплее… Где не будет вечно промокшей обуви, зато будет ласковый теплый песок, который так приятно перебирать руками. Интересно, если он отправится в Калифорнию, увидит ли ту скалу, на которой я вешаюсь каждую ночь?»

— Я понимаю тебя, — сказала наконец Талли, глядя на чудесный букет в его руках.

Им пришла в голову мысль — убрать розами и гвоздиками голый, безжизненный куст, и теперь казалось, что он зацвел среди зимы.

19 января Талли исполнилось двадцать четыре года. Несколько дней спустя она пришла к Святому Марку, тихо опустилась на колени прямо в снег и увидела перед собой две дюжины свежих огромных живых белоснежных роз.

Что-то случилось с Талли, что-то плакало и билось в ее душе, силясь найти выход, пока она, оцепенев, сидела в снегу. Наконец она глубоко вздохнула. И увидела, что к ветке куста привязана белая карточка: «Талли, это тебе. Поздравляю с днем рождения. Джек».

Талли была поражена. «Спасибо тебе, Джек, — подумала она. — Спасибо тебе за то, что ты не забываешь ее. Когда-нибудь я, возможно, смогу сказать тебе это вслух. Спасибо тебе. Не забывай ее.

И может быть, когда-нибудь я смогу рассказать тебе, почему мне так тяжело смотреть тебе в глаза.

Потому что когда я гляжу на тебя, когда говорю с тобой, когда вижу твои светлые волосы и — голубые? — глаза, когда я слышу твой голос, твой смех, не ты занимаешь мои мысли, Джек Пендел.

Для меня все еще длится то канувшее в вечность время, когда она жила и видела тебя, как вижу теперь я, слушала твой смех, как слышу его я, разговаривала с тобой, как я разговариваю. Встречаясь с тобой, я почти… почти чувствую, как она касается моих волос…

Боже, помоги нам! Ты мотаешься по свету, а я блуждаю в темных закоулках собственной души, но кто защитит нас от нас самих, пока она не обретет, наконец, покой. — Талли поднялась. — Спасибо тебе за твои цветы».

Пришла весна, и зацвели яблони, и однажды, проезжая через Топику по делам своих очередных подопечных, Талли увидела, как какой-то человек красит дом, и подумала, приедет ли Джек домой этим летом.

Он появился, когда до конце июня оставалась всего неделя.

Была суббота, и Талли сидела дома одна, если не считать Хедды, не высовывавшей носа из комнаты. Робин с Бумерангом на целый день уехали в Манхэттен. Окна были распахнуты. Талли сама открывала их; стояло прекрасное утро. Она даже подумывала, не предложить ли матери посидеть на веранде, когда вдруг раздался звонок. Талли сбежала вниз по ступенькам и распахнула дверь. Хотя дело шло к полудню, она только что встала с постели, непричесанная, ненакрашенная, в стареньком махровом халате на голое тело.

Она открыла дверь, и у нее перехватило дыхание, потому что перед ней в своем белом рабочем комбинезоне, с ведром краски в руке и неизменной улыбкой на губах стоял Джек.

— Боже! Какого черта… — начала было она, но Джек не дал ей закончить:

— Хозяин дома?

— Нет, но…

— В таком случае, думаю, мне лучше откланяться.

Талли, улыбаясь, стояла в дверях и чувствовала, как где-то глубоко-глубоко внутри нее открылось крошечное отверстие и сквозь него сочится теплое молоко.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Миссис Де Марко, — сказал Джек, слегка поклонившись, — как я уже говорил вам в прошлом году, ваш дом — великолепный дом — нуждается в покраске. Не так давно я проходил мимо и обратил внимание, что стены совсем облупились. Дом выглядит непривлекательно. В некоторых местах уже видно дерево. Это плохо, так как непокрашенное дерево обычно гниет и вообще портит впечатление от вашего великолепного жилища. А я помню, как один молодой человек, проходя мимо со своим другом, остановился и подумал, что это самый красивый дом в округе. — Не давая ей вставить слова, он продолжал: — Я примерно подсчитал, во что обойдется ремонт, и готов начать со следующей недели. Я делаю и внутренний ремонт, но так как я никогда не видел дом изнутри, мне сложно представить необходимые затраты.

Талли натянуто улыбнулась и попыталась пригладить волосы. Она кашлянула:

— И ты собирался высказать все это хозяину дома?

— Да, разумеется, — ответил Джек. — Я даже прихватил с собой расценки на случай, если мистер Де Марко и впрямь заинтересуется.

В голове Талли все перепуталось. У нее и в мыслях не было заниматься ремонтом. Они с Робином никогда не говорили об этом. Возникал, правда, вопрос об обустройстве заднего дворика, о том, сделать бассейн закрытым или открытым, не поменять ли забор и надо ли оборудовать мансарду. Но о покраске не заговаривали никогда. Талли пришла в себя.

— Ты мешок с дерьмом, Джек Пендел.

У негр округлились глаза.

— Да-да! — продолжала она. — Не знаю, с кем ты сюда приходил, когда был мальчишкой…

— Молодым человеком, — поправил он.

Она не обратила внимания.

— Но, насколько я помню, этот дом всегда нуждался в покраске. Он никогда не выглядел по-другому.

— Нет, Талли, ты ошибаешься. И потом, когда-то здесь был белый забор.

Мир рушился. Она как раз подумала о белом заборе, который снесли, еще когда она ждала Бумеранга.

— Да, но… — Талли замялась. — Забор и правда нужно покрасить.

— Ну вот и хорошо. Если ты тоже так думаешь, то, может быть, переговоришь об этом с мистером Де Марко? — сказал Джек, протягивая ей листок с расценками и поворачиваясь, чтобы уйти.

— Нет, подожди, — Талли окликнула его слишком быстро, слишком громко.

Он остановился и повернулся к ней.

— Ты только что встала, Талли? — весело спросил он.

Она фыркнула.

— У меня маленький ребенок, и я не могу позволить себе роскошь — валяться целый день в постели.

Джек посмотрел на ее волосы и сказал:

— Никогда раньше не видел у тебя такой… оригинальной прически.

Талли вспыхнула, а он улыбнулся.

— Смотри-ка Талли, ты покраснела, — заметил Джек.

Она помахала листком с расценками.

— Я поговорю с мужем, хорошо? Понимаешь, мы как-то никогда об этом не думали, — сказала Талли.

— В этом я не сомневался. — Он стал спускаться с крыльца. — Очаровательная веранда, — заметил Джек. — Как, должно быть, приятно сидеть здесь в кресле-качалке, слушать шелест деревьев и смотреть, как растет трава. Не говоря уж о роскошной чугунной решетке.

— Пока, Джек, — выдавила Талли.

— До свидания, Талли, — ответил Джек, уже направляясь к воротам.

— Ты будешь завтра в церкви?! — крикнула она ему вслед.

— Зачем? Мой розовый куст скоро зацветет.

— Первые цветки уже появились. Ты должен посмотреть. Они просто великолепны.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил он и помахал ей рукой на прощание.

Когда он ушел, Талли вспомнила, что так и не поблагодарила его за розы, которые он так своеобразно преподнес ей ко дню рождения. И еще она вспомнила, что хотела попросить его как-нибудь снова свозить их на озеро Вакеро.

Вечером за ужином Талли заговорила с Робином о том, что нужно дом покрасить. Бумеранг был целиком поглощен початком кукурузы, лежавшим перед ним на тарелке и Хедда тоже не стала отрываться от еды.

— Понятно, — все, что сказал Робин. В тот вечер он был не слишком разговорчив. Во время матча кто-то ударил его в челюсть, и скула немного опухла.

— Помнишь Джека Пендела? Летом он красит здесь дома, — бесстрастно объяснила Талли. — Он считает, что нам могут понадобиться его услуги.

— Вот как? — медленно произнес Робин и какое-то мгновение напряженно вглядывался в ее лицо. Затем, отведя взгляд, сказал: — Если ты считаешь, что дом необходимо покрасить, давай покрасим. А что, Джек нуждается в работе?

— Робин, я понятия не имею, нуждается он в работе или не нуждается. И не вижу смысла обсуждать это. Он сделал нам деловое предложение. Сказал, что возьмет недорого.

— Еще бы он дорого запрашивал… — сказал Робин, внимательно глядя на нее.

Талли поднялась из-за стола и, стоя спиной к мужу, сказала:

— Это твои деньги, Робин. Как ты решишь, так и будет.

— Это наши деньги, — поправил он ее. — Этот дом скорее твой, чем мой. Джек — тоже твой старый знакомый. Отлично. Наймем его покрасить наш дом.

Они посмотрели телевизор. Потом Талли читала вслух. Даже университет Талли окончила, а чтение привилось. Вся семья любила эти моменты, хотя, кроме Хедды, никто особенно не слушал. Вот и в этот вечер Талли читала вслух. Что именно, Робин не помнил. Что-то об Англии. Он делал вид, что слушает, кивал, но мысли его были далеко.

Около одиннадцати Робин поднялся, чтобы проводить Хедду в ее комнату, потом вернулся и снова сел. Талли собиралась ложиться.

— Пойдем? — позвала она его.

В тот вечер они долго занимались любовью, и даже когда она уже засыпала, совершенно обессиленная, он тормошил ее, пытаясь разбудить, ласкал в надежде на продолжение.

В конце концов Робин оставил ее в покое, вылез из постели и присел на подоконник, так, как обычно сидела Талли, когда ей не хотелось спать. «Боже, — подумал Робин, — до чего же уныло — вот так сидеть здесь».

Он сидел и вспоминал, как впервые увидел Талли, как в первый раз его взгляд остановился на ее лице, таком простом и выразительном. Она пришла тогда в каком-то невыразительном платье и высоко держала голову. А потом исчезла и появилась снова, спрятав свое милое лицо под обильным макияжем. Талли тогда не любила свое лицо и, как могла, маскировала его. Но Робин его любил, любил эти глаза. Он вспомнил, как они сидели за столиком в Виллэдж Инн и ели лимонные пирожные с кремом. Потом ему вспомнилось, как под взглядами троих мужчин она оттаскивала с дороги умирающую собаку.

Вести дела дорогого магазина намного проще, чем найти подход к Талли. В «Де Марко и сыновья» Робин знал все: какое время самое выгодное для торговли, когда пора проводить ревизию, когда можно просто закрыть магазин и идти домой. Но с Талли он никогда и ни в чем не был уверен. «Помог ли я ей хоть чем-нибудь? — думал Робин. — Или она все так же одинока, особенно когда сидит здесь ночами, — также одинока, как эти ночные фонари? Но ведь даже им в июльскую жару составляет компанию легкий полуночный ветерок. Талли всегда была одинока, и сильнее всего ее одиночество стало после того марта, ее последнего школьного марта. Мечтает ли она еще о Калифорнии? Уедет ли, чуть только представится случай? — Робин закрыл глаза и потер веки. — Этого ли она ждет? Этого ли она ждет, сидя здесь ночами — первого удобного случая, чтобы оставить меня?»

Потом Робин подумал: «А не хочу, чтобы она уходила. Несмотря на все, что было. Несмотря на то, что может быть… Несмотря на ее замкнутость и уныние, несмотря на эту дурацкую работу, которая отнимает у нее последние силы, съедает все ее время». Робин отошел от окна и, опустившись на колени возле кровати, тихонько коснулся волос жены. «Я люблю чувствовать ее пальцы на моей спине. Я люблю смотреть, как она держит на руках нашего сына. Я никогда не хотел другой жизни, другой жены. Я не хочу, чтобы она уходила».

Он снова вернулся к окну. «Может быть, она не чувствует себя такой одинокой, когда разговаривает с Джеком? Наверное, так, иначе зачем ей это? Может быть, он напоминает ей о ее школьных годах? Хотел бы я знать, замечает ли Талли, что он бегает за ней? Как узнать, что она чувствует? Но в глубине души Робин хорошо знал, что не так важно, что чувствует Талли, как важно то, что испытывает к ней Джек, на что он готов ради нее. С абсолютной болезненной точностью Робин понял, что для Талли это важней всего».

Но он надоест ей. «Если хочет красить наш дом, что ж, пусть красит. Чем дальше, тем больше он ей наскучит Пока же он ей зачем-то нужен. Я ничего не могу тут поделать, — думал Робин, барабаня пальцами по подоконнику. — Я ничего не могу тут поделать, — думал Робин, барабаня пальцами по подоконнику. — Ничего не могу поделать».

Робин все сидел и сидел — сон не шел к нему. А мотив, что крутился у него в голове, напоминал карусель, но без детей, или звук старого испорченного патефона.

Первый рабочий день Талли в должности заместителя Лилиан Уайт прошел совсем неплохо, особенно если учесть, как недолюбливала ее Лилиан. Занятая бесконечными заботами о детях и их приемных родителях, директор даже не удосужилась выделить Талли рабочее место. В конце концов ей отвели заброшенную комнатушку, мало чем отличающуюся от чулана с пылью на полу и паутиной по углам.

— Вы уверены, что не шутите? — спросила Талли у Лилиан. — Не забыли ли вы случайно что-нибудь? Например, старую картонную коробку, на которой я могла бы сидеть?

— Извини, Талли, я знаю, что ты рассчитывала на кабинет — и это полагается тебе по праву, — но все мы здесь очень заняты, как ты могла заметить.

— Замечательно, — откликнулась Талли, — однако на что же мне сесть?

— Ну, надеюсь, ты не собираешься тут рассиживаться, — улыбнулась Лилиан. — Ведь тебя взяли на наши особые проекты, не так ли? — В ее голосе звучал откровенный сарказм. — Тебе придется много времени проводить в разъездах, обучая новых приемных родителей правилам воспитания детей.

Талли закатила глаза, но Лилиан продолжала:

— Плюс сам подбор приемных родителей. Ты должна заботиться о том, чтобы все они соответствовали стандартам. Так что, как видишь, у тебя не будет времени подолгу сидеть в офисе.

Талли вздохнула.

— Благодарю, мне все ясно. Все будет сделано наилучшим образом. Однако мне нужен стол, и стул, и шкаф для документов, возможно, телефон, и, надо полагать, я смогу решить большинство проблем, не покидая офиса.

— Миссис Де Марко, я уже двадцать лет занимаюсь этой работой. Агентство создавалось на моих глазах. Шесть лет назад вы впервые переступили порог нашего учреждения, пришли, можно сказать, с улицы. И с самого начала вы пытаетесь все переделать по-своему. Вам кажется, что вы лучше всех знаете, что и как надо делать, — с нескрываемым презрением говорила Лилиан. — Вам повезло: после вашего доклада нам на два ближайших года увеличили бюджет. Но это не дает вам права с первого же дня начинать выдвигать требования. Приступайте к работе. Со временем получите все необходимое.

Талли повернулась и пошла к выходу.

— Понятно, — отрезала она. — Вот, значит, как обстоят дела. Кошмар. Ладно, я поехала домой. Когда вы соблаговолите дать мне стол и стул и распорядиться, чтобы вымыли мой кабинет, я с удовольствием вернусь и приступлю к работе. Если же нет, то прощайте и примите мои наилучшие пожелания как в работе, так и в личной жизни. А сейчас, с вашего позволения, я, пожалуй, заберу сына и съезжу с ним на озеро.

Несколько часов спустя Талли позвонил мистер Хиллер и попросил не огорчать его и выйти завтра на работу.

— Не обращайте внимания на Лилиан, — просил он. — Ведь вы же не первый день ее знаете. Она справляется со своими обязанностями, к тому же она давно у нас работает.

— Конечно, давно, — уныло протянула Талли.

— Она не отличается такой кипучей энергией, как вы, Талли. Мы тут совсем не подвижники, мы просто служащие. И вы должны сделать нам поблажку, понимаете?

Талли не понимала. Действительно не понимала. «Подвижник» было совсем не то слово, которым она могла бы охарактеризовать себя. «Настырная» — это еще куда ни шло. Поэтому она промолчала.

— Пройдет немного времени, и вы тоже подрастеряете свои идеалы, — продолжал мистер Хиллер, — особенно работая в таком месте. Хотите обойтись без трудностей? Идите работать в агентство по адаптации. Но знаете, что я вам скажу? Им вы не нужны. У них и так все хорошо. Вы нужны здесь, Талли. Но для нашей работы требуется известная твердость. Что же с вами будет через двадцать лет, а?

Но Талли его не слушала, так возмутила ее его первая фраза.

«Подрастеряете свои идеалы? — с издевкой повторила она про себя. — Это важный момент, мистер Хиллер. Вы думаете, этим стоит заниматься, растеряв идеалы?»

Он немного помолчал, ожидая, не скажет ли что-нибудь Талли, но не дождался и продолжал:

— Это работа, Талли. Работа.

В последующие дни мало что изменилось. Талли была одной из четырех заместителей Лилиан — кроме нее, там работали еще две женщины и мужчина. Однако Талли оказалась на особом положении — она ведь была всего лишь «руководитель специальных проектов», — это не уставали подчеркивать ее коллеги.

— Все ее «специальные» обязанности — лишь предлог, чтобы делать меньше, чем все остальные, — сказала одна из сотрудниц как-то в обед так громко, чтобы Талли ее услышала.

Талли приходилось работать с двумя женщинами — Сарой и Джойс, и мужчиной — Аланом, который казался чуть любезнее остальных. Они помогали Талли с ее специальными проектами, то есть обрабатывали корреспонденцию, проводили опросы, вели занятия. Но у них были и свои собственные обязанности — бесконечный поток детей и довольно ограниченное число приемных родителей постоянно занимали их время. Большая часть дня проходила в беседах с родителями, которые приходили с нескончаемым набором самых разнообразных проблем, и в попытках разговорить детей, поступавших к ним из неблагополучных семей. Для поисков и обучения семей, которые могли бы со временем взять к себе трудного ребенка, катастрофически не хватало времени. О каком отборе приемных родителей могла идти речь, когда желающих было так мало? Около дюжины сотрудников вцеплялась в любую семью, изъявившую желание приютить у себя подопечного, — поиск таких семей был основной задачей всех работающих. В этой нескончаемой борьбе Талли с ее «специальными проектами» воспринималась как фантазерка.

Но Талли все же старалась выкраивать утренние часы для своей непосредственной работы. Она приходила в офис в восемь и до девяти часов разбирала поступившие заявки и обзванивала людей. Около одиннадцати она понималась наверх в отдел рекламы помогать разрабатывать кампанию по привлечению семей из средних и зажиточных классов к усыновлению трудных детей.

Остаток рабочего дня отнимали голодные подростки, которые искали то, чего Талли явно не могла им дать. Хотя агентство получало в неделю не больше дюжины заявок от потенциальных приемных родителей, никто не в состоянии был как следует побеседовать с ними, не говоря уже о необходимом инструктаже. Времени на это почти не было. Его не хватало даже на детей. Сара и Джойс вроде бы в шутку говаривали, что единственный критерий, по которому определяется, подходит ли семья для того, чтобы воспитывать ребенка, — это способность мужа заполнить анкету.

Талли это не показалось смешным.

— Да, — сказала она, — Лилиан неплохо воспитала вас, ребята. У нее-то один критерий: если вы в состоянии найти дорогу в Сити-Холл, значит, можете распоряжаться судьбой несчастного ребенка, если не двух…

Ей хотелось добавить, что за годы работы Лилиан чаще выставляла за дверь нуждающихся в помощи детей, чем жадных до денег приемных родителей.

Наконец Талли удалось ввести новую форму заявления, в которую она включила несколько отдельных вопросов о том, почему данная чета считает свой дом подходящим для того, чтобы там воспитывался ребенок. Она лично забраковала многих претендентов еще до того, как они попали к Лилиан, Саре, Джойс или Алану. Никто из ее коллег не решался на подобный поступок, зная, скольких детей необходимо пристроить. Не все ли равно в конце концов, думали они.

Талли работала совсем недолго, как случилась беда. И она была уверена, что это — не первый такой случай. Лилиан всегда стремилась к тому, чтобы малыш остался с собственными мамой и папой. Это было куда проще, чем искать приемных родителей. Маленький Тимоти просто заходился от плача при одном упоминании о том, что он вернется домой. Психолог, занимающийся им, настойчиво рекомендовал как можно скорее отдать мальчика в другую семью, пусть даже на усыновление. Талли отправилась на шестой этаж в надежде, что можно будет что-то предпринять, но Лилиан отказалась ее выслушать, и мальчика вернули родителям. Спустя несколько недель ребенок поступил в больницу с ожогами второй степени. В понедельник, с утра, встретив Талли, Лилиан недоуменно подняла брови.

— Что ж, такое часто случается, — сказала она, глядя в упор на Талли.

«Да, — подумала Талли, — конечно. Я должна здесь работать. Мне нужно все это. Я могла бы загорать на пляже вместе с моим мальчиком. Или ухаживать за цветами в саду. Я могла бы поехать на озеро Вакеро. Но нет. Я буду работать здесь».

— Лилиан, — сказала Талли, — мы не должны были возвращать Тима домой. Талли сказала «мы», но подразумевалось «вы». И Лилиан ее прекрасно поняла.

Однажды жарким июньским днем у Талли на столе зазвонил телефон.

— Ну, Талли Мейкер, ты на своем рабочем месте. Как это на тебя похоже.

Джек. Талли действительно сидела на работе, заваленная делами, и не могла не улыбнуться, услышав его голос.

— Приглашаю тебя пообедать, — сказал Джек. — Я знаю здесь отличное местечко.

— Не сомневаюсь, — откликнулась Талли.

Она хотела было отказаться, но, взглянув на замкнутые угрюмые лица вокруг, согласилась. Так захотелось увидеть хоть одно открытое, веселое лицо.

— Ты поднимешься ко мне?

— Не думаю, что стоит это делать, Талли Мейкер.

Она собралась поправить его — Талли Де Марко, но почему-то не решилась.

— Так где же твоя машина? — спросил ее Джек, когда они встретились на стоянке.

— Ее здесь нет. Я оставила ее дома. Теперь хожу пешком.

Они сели в его «мустанг».

— Чего это ты вдруг? — поинтересовался Джек.

— Мне необходимо прогуляться после работы, чтобы нормально чувствовать себя дома.

— О, сочувствую. То ли дело моя работа. После покраски домов нет необходимости гулять, чтобы обрести душевное равновесие.

Они не спеша проехали через всю Топику. Талли тихонько мурлыкала что-то себе под нос.

— Что это ты там напеваешь? — спросил Джек.

— «Мой родной город» Брюса, — ответила Талли. — «Это мой родной город, мой родной город…» Я, кажется, начинаю любить его.

— Знаешь, — сказал Джек, — по-моему, Брюс Спрингстин писал эту песню не о Топике.

— Знаешь, — в тон ему ответила Талли, — по-моему, ты ничего не понимаешь. Он писал ее о родном городе вообще. Что же, мне ехать в Нью-Джерси, чтобы петь эту песню?

Джек улыбнулся.

— Ладно, ладно. Приношу свои извинения. Я никогда не думал, что Топика будит в тебе такие чувства.

— Не Топика, а Брюс. Так или иначе, я не хочу больше говорить на эту тему.

— Хорошо, — улыбнулся Джек и надолго замолчал.

Он привез Талли в отдаленный мексиканский ресторанчик, неподалеку от Уэшборна. Они вошли в полупустой, мрачноватый полуподвальчик и сели в углу возле нарисованного на стене окна.

— Ну и ну! — сказал Джек. — В этом деловом костюме ты выглядишь совсем иначе.

— Иначе?

— Иначе, чем у Святого Марка, иначе, чем на Техас-стрит, иначе, чем в школе.

— Ты же не знал меня в школе, — возразила Талли, словно поддразнивая его.

Но взглянув ему в лицо, она вдруг смутилась и поспешила сменить тему разговора.

— Милое местечко? Давно ты его обнаружил?

Джек не стал отвечать. Вместо этого он, не обращая внимания на протесты Талли (Я на работе!), заказал легкое вино, и когда его принесли, легонько коснулся ее бокала своим и сказал:

— За тебя.

Она лишь что-то проворчала.

— Ты все еще куришь, Талли? Я вижу, ты ищешь пепельницу?

— Нет, я бросила, еще когда ждала Бумеранга, — солгала Талли.

— Это хорошо, — сказал Джек. — Терпеть не могу, когда курят. И сам никогда не курил. Знаешь, мне кажется, у меня никогда не было курящей девушки.

— Полагаю, у тебя их было немало.

— Не могу с тобой не согласиться, — улыбнулся Джек. — Так ты поговорила с мужем по поводу ремонта вашего дома?

— Да, я говорила с ним.

— И?

— И что? Ничего. Пока я все еще обдумываю твое предложение.

Талли спохватилась, что сказала «я», а не «мы», и почувствовала себя неловко, словно у нее вдруг вспотели ладони.

— Лето скоро кончится, и я уеду, — сказал Джек.

— Я и то удивилась, что ты еще здесь.

— Я и сам себе удивляюсь, — рассмеялся Джек и добавил: — Моя мама так радуется, что я дома. Последнее время она неважно себя чувствовала. Да и работы здесь хватает.

— А как сейчас твоя мама? — спросила Талли.

— Хорошо. А твоя?

«Похоже, он не хочет говорить о своей матери», — подумала Талли. Она удивленно подняла брови:

— Вот уж не думала, что ты знаешь, что у меня есть мать.

— У каждого человека, Талли, должна быть мать. И кроме того, Шейки говорила мне что-то о твоей матушке. Так просто, к слову.

— И что же говорила о ней Шейки?

— Ну, что она больна. Что твой муж настоял, чтобы она жила с вами. Что ты не особенно ладишь с ней.

— Гм, — протянула Талли, — да, не особенно.

«Хотя, — подумала Талли, — я готовлю ей каждый вечер чашку чая. Робин не слишком любит чай, и я, впрочем, тоже, но мать любит, и я готовлю его специально для нее».

Джек сделал маленький глоток из своего бокала и вежливо добавил:

— Джен говорила мне, что ты не особенно ладишь с мамой.

«А-аа-х! Это становится интересным».

Официант почти не понимал английского. С большими сложностями им удалось заказать фаджитас, бурритос и десерт.

— Значит, Джен рассказывала, — сказала Талли, стараясь не отступать от заинтересовавшей ее темы. — Расскажи, как ты познакомился с ней.

Джек улыбнулся.

— А раньше тебя вроде бы не очень интересовало это. Отказалась идти со мной пить кофе, когда я хотел поговорить с тобой.

— Ладно тебе. Это было давным-давно.

— Не настолько давно, — возразил он, — чтобы так кардинально поменять взгляды.

— Ну, мне и сейчас это не очень-то интересно, — но, заметив его удивленно взлетевшие брови, добавила: — И все равно, я не верю, что она тебе обо мне рассказывала. По-моему, ты блефуешь.

Джек слегка наклонился над столом.

— А по-моему, ты надеешься, что я блефую, Натали Мейкер. Но знаешь, что это не так.

— Похоже, я действительно многого, не знаю, — надменно сказала Талли, но в глубине души ей очень хотелось расспросить его или хотя бы снова задать свой вопрос.

— Так что же ты хочешь узнать, Талли? — спросил Джек, словно прочитав ее мысли.

— Когда ты познакомился с ней? — немедленно откликнулась Талли, обрадовавшись предоставившемуся случаю. Но это была только первая половина вопроса, ее вечного навязшего в зубах, вызывающего тошноту вопроса. Целиком он должен был звучать так: «Когда ты с ней познакомился? Когда и как тебе удалось свести ее с ума?»

— Я познакомился с нею на софтболе в Шанга Парке, — ответил Джек. — Я был подающим в другой команде. Мы проиграли. Я пошел ее провожать. Она бежала всю дорогу.

Шанга Парк. Как странно! Она подавила желание закрыть глаза. Талли тоже играла в Шанга Парке в мини- футбол. Играла вместе с ней.

— Я тоже играла там, — с трудом вымолвила Талли. — Где же я была в тот раз, что я не видела тебя?

— Не знаю, — ответил Джек. Талли никакие могла понять выражение его глаз: то ли серьезное, то ли озорное. — Может быть, танцевала в «Тортилле Джека?»

На этот раз Талли не только закрыла глаза — какое-то время она сидела словно в оцепенении, беззвучно шевеля губами, стараясь случайным восклицанием не выдать охватившего ее волнения. Постепенно ей удалось взять себя в руки и собраться с мыслями.

Перед ее глазами прошла почти вся ее жизнь, прежде чем она открыла рот, чтобы сказать что-то в ответ. Танцы в Тортилле Джека. Четыре слова и двадцать лет к ним в придачу.

Джек знал Талли. Он знал ее! Талли была абсолютно уверена, что про «Тортиллу Джека» ему не могла рассказать Дженнифер, она и сама не знала, куда Талли ходила танцевать. Джек знал Талли, не только по школе. Он знал ее в те времена, когда она сбежала от всего света, наслаждаясь сознанием того, что никто ничего о ней не знает. Тогда она жила только танцами в совершенно нереальном мире, и вот встретился человек, который, оказывается, знал ее тогда.

— Ничего не понимаю, — наконец пробормотала Талли. — Что ты знаешь о «Тортилле Джека»?

— Ничего. Ничего, кроме того, что ты ходила туда танцевать.

— Но… но как ты узнал об этом?

— Я видел тебя там.

Эти слова отозвались у нее в ушах, словно праздничный перезвон колоколов Святого Марка. Он видел ее там. Он видел ее…

— Почему ты решил, что это была я? — спросила Талли, еще слабо надеясь, что это какая-то ошибка. — Там танцевало много самых разных девушек.

— Никто не танцует так, как ты, Талли Мейкер, — ответил Джек.

— Я тогда страшно красилась, — упорствовала Талли. — Я выглядела совсем по-другому. Откуда у тебя уверенность, что это была именно я?

— О Боже, вовсе я в этом не уверен, не перевирай мои слова. Но это была ты.

Талли окунулась в прошлое. Ведь именно в «Тортилле Джека» она танцевала этот дурацкий танец с обнаженной грудью. При мысли о том, что тогда ее мог видеть Джек, она почувствовала, что лицо ее пылает. Было там и еще кое-что. Это были два ветреных года, она постоянно меняла кавалеров, не слишком заботясь о своей репутации. Она танцевала с ними, и не только… Она уже не помнила всех лиц, глаз, губ, рук, которые мелькали тогда рядом с ней. Она подняла глаза на Джека. Могла ли она среди прочих забыть и его лицо, лицо человека, сидящего сейчас напротив нее?

Да. Пожалуй, могла.

И кроме того, была еще одна вещь, о которой она не могла не думать. Шанга Парк.

— Так сколько же тебе было лет, когда ты познакомился с ней? — спросила Талли у Джека.

— Думаю, примерно пятнадцать.

Талли задумалась на пару минут.

— Это так странно, — сказала она наконец. — Я и не знала, что вы были друзьями.

— Правда? — Джек выглядел по-настоящему удивленным. — Она никогда не говорила тебе, как давно мы знакомы?

— Никогда.

Никогда, сколько они ни говорили о нем, Дженнифер Мандолини не обмолвилась ни словом о том, что она подружилась с Джеком, когда Талли не было рядом. Не сказала, что когда Талли перестала играть в софтбол, она познакомилась с ним. Что разговаривала с ним о своей вдруг исчезнувшей подруге, потому что скучала по ней.

Талли снова шла по тропинкам Шанга Парка. Софтбол. Софтбол и Шанга Парк.

Так, значит, Дженнифер знала Джека очень давно, задолго до того, как о нем узнали Талли и Джулия.

А Талли-то думала, что Джен заметила его на футболе, когда болела за него во главе своей команды. Кто бы мог подумать, что они были друзьями, а Талли ничего не знала!

И теперь напротив нее сидел человек, который заменил Дженнифер Талли, который разговаривал с ней, когда Талли не было рядом.

— А почему же ты начал играть в футбол? — спросила Талли. Что за дурацкий вопрос? Но Талли никак не могла как следует собраться с мыслями. Она все еще переживала по поводу «Тортиллы Джека».

Джек какое-то время с интересом смотрел на нее.

— Мне казалось, что у меня должно неплохо получаться, — ответил он на ее вопрос. — Ведь ты училась танцевать по тем же соображениям, не так ли?

Талли наконец удалось взять себя в руки и принять свойственный ей неприступный вид.

— Иногда я жалею об этом, — холодно ответила она. — Не будем больше говорить о моих танцах, хорошо?

— Как скажешь, — согласился Джек. — Поговорим о твоей работе?

— И о своей работе я говорить не расположена.

— О чем же тебе хотелось бы разговаривать?

Талли оглянулась вокруг.

— Я хочу поговорить с официантом о десерте.

Талли попыталась перевести разговор на ничего не значащие светские темы, но даже это давалось ей с явным трудом. Перед ней сидел живой свидетель событий, о которых ей совсем не хотелось вспоминать. Который к тому же знал то, о чем Талли не имела ни малейшего понятия, и, как она понимала, такого должно было быть чертовски много.

И, возможно, она никогда не узнает, о чем молчит и о чем думает это загадочный человек. Талли сидела, не оглядываясь на зал, постепенно наполнявшийся народом; ей казалось, что она осталась с Джеком с глазу на глаз, и не хотела видеть сейчас никого, кроме него. Ну что ж. Вот он сидит перед ней. Только он — и никого больше. А она сидит напротив, будто у него на ладони. И его взгляд говорит ей: «Эй, Талли, а ты знаешь, ведь я видел, как ты танцевала в том кабаке, я играл в футбол с твоей лучшей подругой, когда тебя не было рядом, и неужели ты думаешь, что это все, что я знаю? Ты думаешь, что это все, да, Талли?»

Талли не помнила, как закончился обед. Кажется, Джек спрашивал ее о чем-то. А она спрашивала его. Что-то о софтболе. Сколько раз они играли вместе? Сколько вопросов было задано?

Джек спросил Талли, виделась ли она с Джереми?

— Нет, — ответила Талли, слизывая с ложечки подтаявшее мороженое. — Он не дает о себе знать.

А перед ее глазами, словно призрак прошлого, стояла восемнадцатилетняя Дженнифер. Она смотрела на сидящего перед ней Джека, высокого светловолосого парня, и не могла отделаться от мысли, что видит Дженнифер, ее призрак.

Вот что она видела.

А в горле у нее была боль… и вкус теплого молока.

Талли спросила Джека о Калифорнии. Джек стал рассказывать о горах и живописных пляжах, о вечнозеленых пальмах, о пустынях, о голубых льдах на горных вершинах, о янтарных оттенках юга. Она хотела услышать об океане.

— Океан — единственный в своем роде, — сказал Джек.

— Да, — медленно произнесла Талли. — Вот именно, единственный.

Джек рассказывал о набегающих на берег огромных волнах, о том, как бел песок и как холодна океанская вода. Он рассказывал о скалистых берегах и узеньких тропинках, петляющих тут и там, об отражающихся в море белых домах. Талли уже почти чувствовала, как у ее ног бьются волны. Она закрыла глаза. Ей казалось, что до нее доносится соленый запах морской воды. Но стоило ей открыть глаза, как мираж растаял.

— Талли, — спросил Джек, — почему ты не попросишь Робина отвезти тебя туда? Ели ты очень хочешь увидеть океан, то почему не съездишь в Калифорнию?

— Потому что не хочу ехать с Робином, — мягко ответила Талли и тут же пожалела об этом. — Понимаешь, если я поеду с ним, это будет совсем не то, — попыталась она как-то объясниться. — Кроме того, он постоянно работает. Он никогда не оставит свой магазин.

— Жаль, — сказал Джек — Как ни крути, море есть море. А разве ты не собиралась поехать туда с Джереми?

Пару секунд Талли настороженно смотрела на Джека, потом вздохнула:

— Кажется, Шейки не нашла ничего поинтереснее, чем перемывать мне косточки?

— Похоже, что нет, — улыбнулся Джек и добавил: — Шейки правда любит тебя.

— Да знаю, — отмахнулась Талли. — Лучше скажи мне, есть что-нибудь, чего ты еще обо мне не знаешь?

— Нет, лучше скажи мне ты, — сказал Джек, — есть что-нибудь, чего ты не знаешь обо мне?

— Я не знала, что ты играл в софтбол, — мгновенно парировала она.

Джек наклонился к Талли.

— Даже на свадьбе Шейки, когда я заговорил о доме на Техас-стрит? — быстро спросил он. — Даже тогда тебе не пришло в голову, что я играл в софтбол?

Талли старалась выбросить из головы воспоминания о свадьбе Шейки, о Шанга Парке, о софтболе. Джек Пендел всегда вызывал у нее какое-то глубокое внутреннее почти неосознанное беспокойство.

— Не бери в голову, Джек, — сказала она, складывая руки на животе.

— То есть? — Он наклонился еще ближе.

— Ну, Джек, все это давно прошедшие дела. Лично я думаю, что ты не знал о моем существовании до 28 сентября 1978 года, до дня, когда она нас познакомила. Я, например, не имела о тебе ни малейшего представления.

Он наклонился совсем близко. Его голос звучал очень тихо, но Талли отчетливо разбирала каждое слово.

— И тебе не пришло в голову, что я тебя знаю? Даже когда я поцеловал тебе руку?

Она почувствовала, как краска приливает к ее щекам.

— Я думала, ты пьян, — сказала она хрипло.

— О, ты не ошиблась, был, и еще как! — Джек выпрямился, отодвинувшись от нее. — Но твою руку я поцеловал не поэтому.

Талли почувствовала, что у нее на висках выступили капельки пота.

— Хочешь знать, почему?

Талли кивнула.

— Потому, Талли, что наши пути пересекались раньше, — произнес он напряженным голосом, удивившим ее. — Потому что твоя Дженнифер не могла остановиться, рассказывая о тебе, ее нельзя было заставить замолчать, когда она начинала говорить о своей лучшей подруге Талли, которая почему-то больше не хочет дружить с ней.

Горячая волна захлестнула глаза Талли, и она почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

— … потому что я видел, как ты танцевала в Тортилле Джека, — закончил он, и Талли захотелось закрыть лицо ладонями.

Когда, закончив обед, они вышли на улицу, их ослепило яркое солнце. Талли заморгала — весь мир показался ей размытым и нереальным, а Джек уже махал рукой какому-то своему знакомому и шагнул к нему, чтобы поздороваться. Глядя ему в спину, Талли обратила внимание, что он одет в свитер из джерси.

На Джеке был свитер из джерси и «левисы». Джинсы были выцветшими, а свитер — ярко-красного цвета — ослепительно переливался огненными полосами. Она словно впервые увидела его и поразилась тому, какое впечатление произвел на нее этот высокий широкоплечий мужчина в броском свитере. Талли почудилось, будто у нее внутри лопнула какая-то струнка, и она ощутила, как теплое, незнакомое чувство охватило ее.

Когда Джек снова подошел к ней, Талли испугалась, что ее лицо станет такого же цвета, как его свитер.

— В чем дело? — спросил Джек.

— Пойдем, — ответила Талли, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я тороплюсь.

Талли старалась больше не смотреть на Джека, и, пока они ехали в машине, это было не так уж трудно. Она не отрываясь смотрела на дорогу, мечтая побыстрее доехать.

Джек остановил машину у входа и, повернувшись к своей спутнице, спросил:

— Как насчет завтра? Пообедаем опять вместе?

— Я не могу, — запинаясь, ответила она. — У меня срочное собеседование, я обязательно должна съездить поговорить с одной семьей. Нет, я правда не могу.

— Да верю, верю. Но ты не против как-нибудь еще раз пообедать со мной?

Она бросила на Джека быстрый взгляд. Он что, поддразнивает ее? Забавляется?

— Можно, — произнесла Талли. — Почему бы нет?

— Действительно, почему бы и нет? В четверг? — предложил он.

— Джек!

— Я так и думал.

Талли сжала губы, стараясь скрыть свое волнение, и открыла дверцу машины.

— А что, если мы снова съездим на озеро Вакеро? Тебе ведь оно понравилось? — продолжал он настойчиво.

«О Боже!» — сказала она про себя, все еще сдерживая дыхание.

— Можно. Почему бы нет?

Неделю спустя, в начале июля, когда Джек и Талли сидели на песке в тени развесистых ив, наблюдая за игрой солнечных бликов в листве деревьев, а Бумеранг возился возле их ног, Талли, не глядя на Джека, спросила:

— Так ты с ней приходил тогда на Техас-стрит?

Он, так же не глядя в ее сторону, ответил:

— С ней.

Чуть позже они сидели у самой воды на стволе поваленного дерева. Талли разулась и опустила ноги в воду.

— Позволь мне спросить тебя, — начала она не совсем уверенно. — Вы недолго были друзьями?

— Не слишком. Мы несколько лет играли вместе в софтбол, — ответил Джек.

— И что же случилось потом?

— Ничего не случилось, — сказал Джек, — Потом я увлекся футболом.

— И перестал играть в софтбол?

— Да. Я тогда собирался стать футболистом. Мне нужно было тренироваться.

— Конечно, — кивнула Талли.

И немного погодя спросила:

— Так вы перестали дружить?

— Нет, просто мы стали встречаться реже. Не каждое воскресенье, как это было раньше. И после школы мы уже не виделись. Я общался с людьми, которые Дженнифер не нравились. Нам было… Ну да, шестнадцать. — Джеку казалось, что он все объяснил.

Но Талли считала, что еще не получила ответа на большинство своих вопросов. Она перестала болтать ногами в воде, слезла с дерева и зашла в воду, чтобы побродить вдоль берега.

— Скажи, пожалуйста, — спросила она, — тебе никогда не приходило в голову, что она помешалась на тебе?

— Нет, по крайней мере, до последнего времени. Я, как и ты, ничего не знал.

— Лично я не имела понятия о твоем существовании до того самого сентября, нашего последнего школьного года.

Джек как-то странно посмотрел на нее. Талли не могла подобрать слово — как-то… как-то… печально?

— Мы можем сделать вывод, что она не испытывала слишком сильных чувств, раз не пыталась поговорить об этом с тобой или Джулией, — сказал он.

— Это ничего не значит, она всегда была очень скрытной. Три года она была первой по классу гребли, а я ничего не знала.

— Да, в те годы ты была слишком занята, чтобы интересоваться такими вещами.

Талли бултыхнула ногой в воде.

А через несколько минут заговорила снова:

— Но когда же ты стал догадываться, что она не совсем равнодушна к тебе?

— На первом курсе, наверное, — ответил Джек после минутного размышления. — Когда она стала задерживаться после занятий, чтобы дождаться меня с тренировки.

— Нам она говорила, что ходит в шахматный клуб!

— Да, это действительно напоминало шахматную игру, — иронично сказал Джек. — Передвижение пешек по клеткам поля.

— Да, но без королей, — откликнулась Талли, и улыбка Джека погасла.

— Мне было шестнадцать лет, Талли, — сказал он. — Может быть, не слишком хорошо было вот так ставить точку. Но если бы ты знала, сколько разных девушек в самое разное время приходили смотреть на наши… на мои тренировки.

— Она была твоим другом;

— Да. И тем больше у меня было причин расстаться с ней. Ведь сначала я думал, что она приходит просто потому, что хочет дружить.

— А когда она примкнула к отряду твоих восторженных почитательниц, ты тоже думал, что она поступила так исключительно из дружеского расположения?

— Прости. Тогда я вообще мало задумывался над такими вещами.

Талли остановилась у кромки воды, наблюдая за игрой Бумеранга.

— Она нравилась тебе? — продолжала спрашивать Талли.

— Она очень мне нравилась. Наверное, даже слишком.

— То есть ты тоже был к ней неравнодушен, так?

Джек кивнул.

— Я старался не обращать на нее внимания. Но я действительно очень хорошо к ней относился.

— Тогда позволь мне спросить тебя, — сказала Талли, подходя и останавливаясь напротив него. — Если ты считал, что она увлечена тобой, и знал, что не можешь ответить на ее чувства, но хорошо к ней относился, то почему ты не сделал единственно разумную вещь: не стал держаться от нее как можно дальше?

«Почему ты в тот Новый год не оставил ее в покое?» — вот что хотелось спросить Талли.

— Потому что я чувствовал себя виноватым перед ней. За свою холодность, за невнимание. Ведь мы были друзьями. Я старался держаться от нее как можно дальше, ну насколько получалось. Но она принимала это так близко к сердцу. Мне постоянно хотелось как-то загладить свою вину.

— Так ты и правда уверен, что делал это ради нее? — спросила Талли, сжав его руку и чувствуя искреннее раскаяние. — Прости меня, Джек.

Она почувствовала себя ужасно, когда увидела его искаженное, будто от сильной боли, лицо.

ЕЯ Прости меня, — снова повторила она, гладя его руку и легонько потянув ее вниз, чтобы он снова сел рядом.

— Это не моя вина, — словно подводя итог их разговору, сказал он и снова опустился на поваленное бревно.

— Я понимаю, — сказала Талли печально. — Теперь я все понимаю. Но я долгое время была уверена в обратном.

— Это тоже не твоя вина.

Она молча смотрела на озеро, все еще стоя в воде. Наконец произнесла:

— Разве можно кого-то обвинять? Этого вообще не могло… не должно было произойти.

Талли заглянула Джеку в лицо.

Джек смотрел на нее растерянно и серьезно. Немая скорбь читалась в его глазах. Он взял ее руки в свои и повернул ладонями кверху. Какое-то время он разглядывал ее запястья, а потом посмотрел прямо в глаза и произнес:

— Ты всегда считала, что это невозможно, поэтому для тебя она все еще здесь. Но это произошло, и произошло бы, даже если бы ты оставалась рядом с ней.

Талли попыталась вырваться, но Джек оказался сильней.

— Ты счастливая, Талли. Я знаю, ты так не думаешь, но это правда. Ты сильный человек. А она не была сильной. И счастливой тоже не была.

Талли снова попыталась освободиться от цепкой хватки Джека.

— Послушай, Джек. Счастливая? Сильная? Что за дурацкие слова? Если я разряжу себе в висок кольт сорок пятого калибра, не думаю, что это прибавит мне счастья. Разве это выход?

— Нет, — ответил Джек, — пряча лицо в ее ладонях. Но ты никогда не станешь стрелять себе в висок из кольта. И в этом твое счастье. В этом твоя сила.

Он склонился к ее запястьям и поцеловал еще видневшиеся на них рубцы. Раз, потом еще, и еще…

— Остановись, — попросила Талли, мягко высвобождаясь из его рук. — Твоя щетина колет мне кожу.

— Я побреюсь, — ответил он, выпуская ее кисти и не сводя с нее мрачного взгляда.

— Пора бы, — запинаясь, сказала Талли, — ты ведь уже не школьник.

В последнее воскресенье августа Талли и Робин устроили барбекю. Талли неохотно согласилась на это. Сложно было что-то возразить — воскресенье, конечно, самый подходящий день для проклятого барбекю. Для всех, кроме нее. Пришли Шейки и Фрэнк со своими двойняшками, — Шейки уже ждала следующего, потом Брюс и Карен с малышом и Стив и Линда сразу с тремя. Настоящий сумасшедший дом, но было весело. Робин даже прикатил в кресле Хедду. Она немного посидела со всеми, поела, а потом попросилась обратно в комнату.

— Ну как она, Талли? — спросила Шейки, кивая вслед Хедде. — Получше?

— Просто великолепно, — отрезала та.

Позже, когда мягкие летние сумерки спустились на Техас-стрит, взрослые все еще сидели вместе, лениво допивая и доедая остатки обильной трапезы, а разговоры уже почти стихли, и дети гонялись по лужайке за светлячками, Фрэнк сказал, глядя на дом:

— Роб, приятель, твое жилище явно нуждается в покраске.

— Как ты умудрился разглядеть это при таком освещении? — поинтересовался Робин.

— Знаешь, если это заметно даже при таком свете…

— Возможно, ты и прав, — сказал Робин, бросая взгляд на Талли. Та с интересом смотрела на Фрэнка, а он в свою очередь обменивался взглядами с Шейки. — Мы и сами уже думали о ремонте, не правда ли, Талли?

— Да, мы как-то говорили об этом, — рассеянно заметила она.

— Ну, вы никогда не догадаетесь, кто тут красит дома. Я его видел, продолжал Фрэнк. — Джека Пендела. Вы могли бы пригласить его.

— Очень странно, но он уже сам предложил нам свои услуги. — Робин снова посмотрел на свою жену.

— Предложил? — переспросила Шейки, едва заметно улыбаясь. Она в первый раз раскрыла рот, с тех пор как прозвучало имя Джека.

— Именно. Он приходил несколько месяцев назад. Меня не было дома. Он разговаривал с Талли. Ведь так?

— Да, — ответила Талли, стараясь ни на кого не смотреть, чтобы не выдать свои чувства.

Фрэнк наклонился к Шейки.

— Ты ведь не встречалась с ним, а, Шейки? — спросил он ее прямо здесь, в вечернем саду, в присутствии еще трех других супружеских пар.

«Ты ведь не встречалась с ним, а, Шейки? Как он мог задать подобный вопрос? — думала Талли. — Черт бы побрал Робина!»

— Нет, я не встречалась с ним, — ответила Шейки без всякого выражения, не отводя глаз от Талли. — Я даже не знала, что он в городе. Я представления не имела, что он провел здесь все лето.

Талли так же пристально посмотрела на нее. «Мне нечего стыдиться, — думала она. — Он не красил наш дом. Он не искал встречи с тобой. Мы не говорили о нем. Мне нечего стыдиться».

— Но он не покрасил ваш дом, — сказала Шейки. — Почему?

— Мы так и не собрались, — ответила Талли, удивляясь этому случайно вырвавшемуся «мы» и тут же решив внимательно следить за своими словами. — Деньги ушли на другое. «Камаро» требовала большого ремонта.

Вскоре гости стали прощаться и, когда все разошлись, Талли обратилась к Робину:

— Ну зачем? Зачем тебе это понадобилось?

— Ничего мне не понадобилось, — он холодно улыбнулся. — И не я поднял вопрос о покраске нашего дома.

— Но ты заговорил о Джеке. При Шейки. Зачем ты сказал ей, что он здесь?

— А вот мне, Талли, очень интересно, почему ты не сказала Шейки, что он в городе. Ты можешь объяснить мне, почему?

— Потому! — выкрикнула она. — Чего ради было говорить ей? Он не интересуется ею, она пытается его забыть и быть хорошей женой и матерью. Ты знаешь, она не умеет держать себя в руках, она бегала бы к нему каждую неделю, если бы знала. И я должна была сказать ей об этом?

— Ладно, а зачем он приехал в Топику, если знал, что это так травмирует Шейки?

— У него здесь мать! — воскликнула она. — Робин, что происходит? К чему весь этот разговор?

— К тому, — сказал он, и его голос стал таким же холодным, как и его лицо. — Когда-то я был удивлен, что ты сказала ей о его приезде, а сейчас я удивлен, что ты скрыла от нее этот факт.

— Не говори ерунды! — отрезала Талли, разворачиваясь на каблуках. — Ты можешь рассуждать нормально? Все очень просто. Мы друзья, понимаешь? Друзья.

— Кто друзья? Ты и Шейки?

— Да, — бросила Талли, уже поднимаясь по ступенькам. — Я и Шейки.

Через неделю Талли, собрав все свое мужество, отправилась на кладбище одна. Она купила ножницы и подрезала ветки розового куста, который в последнее время выглядел как-то неряшливо. Потом Талли быстро ушла и не появлялась там в течение месяца.

В следующий раз она пришла туда в октябре. Но не принесла гвоздик. Она купила белые розы. После этого Талли опять стала ходить на кладбище каждое воскресенье, обязательно с букетом роз, хотя белые было найти труднее всего — обычно предлагали розовые или желтые. Вместо того, чтобы класть букет на землю, Талли привязывала его к голым веткам куста.

— Все будет хорошо, Мандолини, — шептала Талли. — Я иду почти по твоим следам. Но все будет хорошо.

В октябре у Хедды случился очередной удар, и, хотя он был не очень тяжелым, ее опять пришлось госпитализировать. Если раньше она могла двигать ногами благодаря физиотерапевтическим процедурам, которые оплачивал Робин, то второй удар свел на нет почти все улучшения. Теперь Хедда не могла пользоваться даже своей здоровой рукой. Почти до самого Дня Благодарения Хедда была под капельницей. Робин и Талли навещали ее через день и даже брали с собой маленького Робина повидаться с бабушкой. Но отсутствие Хедды в доме не принесло Талли облегчения. Она не переставала чуять ее запах. Весь первый этаж пропитался запахом Хедды — не помогла даже тщательная уборка, половина дома все равно пахла нашатырем, противно и удручающе.

Когда Хедде стало чуть лучше и она смогла говорить, Робин спросил ее, что можно сделать, чтобы она лучше чувствовала себя в больнице. Хедда ответила:

— Возьмите меня домой.

Талли услышала это и не смогла сдержать вздоха. Она так надеялась, что мать предпочтет остаться под постоянным медицинским наблюдением, окруженная заботой профессиональной сиделки.

Они забрали ее домой на День Благодарения. Пока Хедды не было, Робин покрасил в ее комнате стены и обновил полы. Стало намного опрятнее, и запах почти исчез.

— Робин, ты знаешь, — сказала Талли в один из вечеров, когда Хедда еще была в больнице, — мне кажется, ты можешь слегка умерить свой пыл. Я думаю, Господь Бог уже припас на небесах персонально для тебя отдельное облачко.

Робин заверил ее, что делает это не для того, чтобы заслужить Божью милость.

— Тогда чью же? — спросила Талли.

Робин неодобрительно посмотрел на нее, но только сказал:

— Ты говорила, что хочешь отделать пустые комнаты наверху?

— Я думала, что стоит привести их в порядок. Вполне возможно, нам понадобится одна из этих комнат.

— Зачем? — спросил он, подсаживаясь к ней на кушетку и протягивая чашку чая. На этот раз Талли одарила его неодобрительным взглядом.

— Она нам понадобится под молодняк.

— Ты хочешь понасажать еще растений? Побойся Бога, Талли, их и так вполне достаточно.

Она рассмеялась, но Робин оставался серьезным.

— О, Робин, — сказала Талли, начиная раздражаться. — Ведь у нас может быть еще один малыш.

Мрачно глядя на нее, он сказал:

— Еще один ребенок? Ты сошла с ума?

В начале декабря Талли размышляла, не позвонить ли матери Джека. Так и не решившись на это, она стала заходить в церковь и по субботам, и по воскресеньям.

На работе все шло, как обычно. Даже самые неблагополучные семьи старались забрать детей домой на Рождество. Талли накупила целую кучу игрушек, книжек, одежды для своих подопечных, которым предстояло встретить Рождество без родителей. Она даже уговорила Робина купить для них елку, и они все вместе наряжали ее.

На утренней Рождественской мессе отец Маджет произнес проповедь о воскрешении Лазаря. Но Талли, оглядывая церковь в поисках Джека, плохо его слушала. Робин не пошел с ними, — она была с Бумерангом.

«Неужели это Джулия сидит там впереди, рядом с Анджелой? Джулия в церкви? Не может быть. А где же Лаура? Столько народу. — Талли снова огляделась вокруг. — Где же Джек?»

После мессы Талли остановилась в церковном дворике, чуть-чуть в стороне. Она боялась, что кто-то может подумать, что она ждет Джека, и сразу поймет, что к чему. «А ведь на самом деле я жду Джулию, — думала Талли. — Где же она? Почему никак не выйдет из этой проклятой церкви?»

Наконец показались Джулия и Анджела. Они сразу направились к Талли и Бумерангу.

Талли кивнула Джулии, заметив про себя, что ее подруга похудела и выглядит немного печальной.

— Джул, а где Лаура? — спросила Талли.

— А-а, она… — Джулия неопределенно махнула рукой. — Она поехала навестить свою мачеху в Огайо.

— Мне казалось, что вы всюду ездите вместе, — заметила Талли.

— Ш-ш-ш, — громко сказала Анджела. — Прикуси язычок. В кои-то веки моя дочь приехала домой на Рождество.

Талли и Джулия улыбнулись друг другу.

— Привет, Талли, — раздался голос позади нее.

Лицо Талли было абсолютно спокойным, когда она обернулась и встретила взгляд Джека.

— Привет, — ответила Талли, стараясь скрыть радость, прорывавшуюся в ее голосе.

— Дядя Оз! — воскликнул Бумеранг, путаясь в ногах Джека. — Дядя Оз!

Дядя Оз? Джулия удивленно взглянула на Талли, потом повернулась к Джеку и спросила:

— Как дела, Джек? Что ты здесь делаешь?

— Привет, Джулия, — ответил он, слегка кланяясь Анджеле. — То же, что и ты. Приехал домой. — Потом повернулся к Талли и спросил, слегка улыбаясь и все еще держа за руку Буми:

— Ну а как ты?

— Нормально, даже хорошо.

— Как твоя мама, Талли? — поинтересовалась Анджела. — Я слышала, ей опять хуже.

— Сейчас все в порядке, — ответила Талли, неохотно, оборачиваясь к Анджеле. — Она уже ест твердую пищу и выговаривает все гласные.

Анджела не улыбнулась.

— Все нормально, Анджела, правда, — снова сказала Талли, испытывая страстное желание повернуться к Джеку.