— Пулю поймал? — осведомился Визирь, разглядывая перевязывающего себя Хакима.

— Ага.

Несмотря на то что ему приходилось действовать одной рукой, Тредер накладывал повязку с необычайной ловкостью, и это выдавало опытного медика.

— Крови много потерял?

— В тебя встроен медицинский сканер?

— Да.

— Посмотри, нет ли заражения.

— Сейчас…

Управление приборами Гарик вывел на защищённую панель в левом предплечье, из которой при необходимости появлялся сенсорный голографический монитор. Однако сейчас комби не стал возиться с его активизацией, а вывел информацию на искусственный глаз.

— Пока всё в порядке. Признаков заражения нет.

— Вот и хорошо. — Седой закончил с перевязкой и прищурился на багги. — Мы крепко попали на время?

— Не очень крепко, — не стал врать разведчик. — Через Рагульские Утёсы проезда нет, нам всё равно пришлось бы оставить машину километров через восемь.

— А как потом — обратно?

— На своих двоих! — фыркнул Визирь. — Можно подумать, это мой первый погибший багги.

— То есть всё в порядке?

— Абсолютно, — подтвердил комби и замер, уставившись на девчонку: Надира отыскала в пыли и каменной крошке оторванную руку соборника и теперь сгибала и разгибала на ней пальцы, напевая что-то себе под нос.

— Я до сих пор скучаю по мороженому, — произнес Хаким. Он не отрываясь смотрел на маленький костерок, а фразу сопроводил сентиментальной улыбкой. Как будто вспомнил нечто необыкновенно доброе, мягкое, согревающее даже сейчас, после кошмара Времени Света и всей грязи Зандра. — В некоторых городах его снова делают, но настоящего московского пломбира я, наверное, никогда не попробую. Боюсь, его секрет утерян.

— Мы много чего потеряли, — заметил Визирь. И пыхнул трубкой.

— По чему скучаешь ты?

— По чистоте, — помедлив, ответил комби. — Я часто мыл руки, хотя бы раз в день принимал душ и до сих пор не привык к ощущению грязи. Не люблю его. Оно мне противно. Как запах давно не мытого тела… Моего и… И всех вокруг. Я скучаю по чистоте.

— А я принюхался, — хмыкнул Тредер.

— Знаю.

— Кажется, ты меня только что оскорбил.

— Зандр грязен, — пожал плечами Визирь. — Вода сейчас — огромная ценность, поэтому Зандр грязен. И вонюч. Это надо просто принять.

— Ты принял?

— Да. Но я скучаю.

Путешествие по Рагульским Утёсам заняло двенадцать дней, и Гарик сказал, что получилось хорошо: не так быстро, как бывало обычно, то есть в одиночку, но и не так медленно, как он ожидал, когда его спутниками стали пожилой мужчина и полусумасшедшая девушка. Двенадцать дней по ущельям, узеньким карнизам и перевалам, без тропинок и каких-либо опознавательных знаков на маршруте, руководствуясь лишь памятью и знаниями разведчика.

Утёсы были молодыми горами — их основная часть сформировалась во Время Света, в ходе мощных сдвигов, вызванных ударами тектонического оружия, и потому они не были достаточно изучены. Пройти через Рагульские можно было только пешком, и это обстоятельство делало их надёжным заслоном на пути отмороженных падальщиков Майдабрежья, что тянулось вдоль такого же юного, как сами Утёсы, Зигенского моря. Тяжелейшая дорога не позволяла провести в Весёлый Котёл технику для серьёзного наступления, и зарагульским падлам оставались лишь набеги, которые Баптист отбивал без особого труда.

В конце двенадцатого дня утомительного путешествия они различили в поднявшемся ветре сильный привкус соли — даже Надира промычала что-то невнятное и потыкала пальцами в воздух, — море было совсем рядом. Хаким решил, что надо ускориться, однако Визирь, к его удивлению, приказал разбить лагерь.

— Зачем нам лишняя ночёвка в горах?

— Во-первых, спускаться с Утёсов — то ещё удовольствие, и лучше это делать днём, — объяснил комби. — Во-вторых, к вечеру Шериф накачивается всякой дрянью, и разговаривать с ним бессмысленно: прикажет расстрелять, никто и слова не скажет. Лучше не рисковать.

Спорить Тредер не стал.

Они выбрали площадку, насобирали хвороста — сухие горные кусты неплохо горели, запалили бездымный костерок, поужинали, а после, лениво глядя на догорающие ветки, завели неспешный разговор.

— Можно вопрос?

— Ты не устал спрашивать? — усмехнулся Гарик. — И что изменится, если я не дам разрешения?

— Ничего не изменится, — с улыбкой подтвердил седой. — Всё равно спрошу.

— Вот видишь.

— Я думал, тебя развлекают наши беседы.

— Развлекают, — признал Визирь. — Я много времени провожу в одиночных походах и ценю хороший разговор.

— Или ведёшь его сам с собой.

Комби понял, что имеет в виду Хаким:

— Читал мои комментарии?

— Как самую увлекательную книгу, — с уважением ответил тот. — Ты прекрасно пишешь.

— Образ жизни навевает. — Гарик решил, что ещё одна трубка не помешает, набил её, раскурил и осведомился: — Так о чём ты хотел спросить?

Ожидал какую-нибудь пошлятину, а услышал неожиданное:

— Почему ты ходишь только по аттракционам?

— Не только, — после довольно долгой паузы ответил Гарик, ошарашенный слишком личным вопросом седого.

— Ты редко появляешься в обычных поселениях.

— А ты слишком много обо мне узнал, — пыхнул облаком дыма разведчик. — И мне это не нравится.

— А мне предстояло преодолеть две с лишним тысячи километров, и потому я всерьёз готовился к путешествию, — объяснил Тредер. — Я проложил маршрут, узнал людей, которые смогут помочь преодолеть его, изучил этих людей, чтобы понять, чем нужно платить. — Пауза. — Я не просто собирался в Безнадёгу — я планировал в ней оказаться, несмотря на все возможные препоны. И окажусь. И поэтому мне пришлось много о тебе узнать, Визирь. Извини.

Комби помолчал, переваривая искренний ответ, а затем ответил так, как должно:

— Наверное, на твоём месте я поступил бы так же.

— Спасибо.

— Не за что.

— Извини, если мой вопрос тебя задел.

— Твой вопрос логичен. — Визирь посмотрел на заворожённо разглядывающую огонь Надиру и закончил: — Я отвечу.

— Буду рад.

— Но потом ты так же искренно ответишь на мой вопрос.

— Договорились, — кивнул седой. — Так почему ты ходишь только по аттракционам?

— Они честные.

— То есть? — Такого ответа Хаким явно не ожидал.

Разведчик, поняв, что разговор затевается долгий, привстал, подбросил в костёр несколько веток, вернулся к спальнику и продолжил:

— После войны в нас появилось много зла. Мы стараемся быть добрыми, но получается не у всех и не всегда. Жизнь жестока, и потому каждое поселение — закрытая крепость, в которой доверяют только своим. Люди делают вид, что хотят восстановить нормальное общество, но все новые законы и все новые суды защищают исключительно своих. Люди запретили рабство, но платят батракам так мало, что те почти не отличаются от рабов. Люди провозгласили, что выжившие — величайшая ценность, но отворачиваются, когда рядом с ними умирают от голода. И это только часть… Только часть лжи, которой пронизаны поселения Зандра. Я не корю людей, я понимаю, что Зандр жесток и выжить в нем трудно. Но я не люблю лицемерия.

— И выбрал бандитов? — криво усмехнулся Тредер.

— Они не скрывают свою звериную суть, не прикидываются честными.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, и так же, как ты, не терплю лицемеров, — медленно произнес Хаким. — Но если все вокруг примут звериную мораль падальщиков, мы не выживем. Люди как общество, как цивилизация — не выживут. Да, в нас много зла, но нужно стараться… нужно стремиться к добру. Хотя бы для своих, но к добру.

— Ты в это веришь? — тихо спросил комби. — Ты стремишься?

Тредер тяжело вздохнул, на мгновение в его глазах мелькнуло пламя — не огонь, но пожар, — однако ответ дал искренний:

— Я услышал эти слова давно и… Нет, не поверил. И… нет — не стремлюсь. Во мне много зла, выражаясь твоим языком… — Седой погладил киберпротез. — Но мне кажется, я должен об этом говорить, чтобы поверил хоть кто-то. А если не поверил, то, может быть, просто сделал в жизни один хороший поступок. Один. Может, мои честные слова подвигнут кого-то сделать хороший поступок… А если каждый из нас сделает в жизни хоть одно хорошее дело, количество добра увеличится, и мир… Вдруг мир улыбнётся? Ведь мы и есть мир, Визирь, и только мы сможем вновь научить его улыбаться.

Тредер щурился на огонь и говорил проникновенно, от души, открывая то, что думал, во что верил. И Гарик вдруг подумал, что всё понял:

— Ты поэтому заботишься о девчонке? Это твой добрый поступок?

— Это мой грех, — качнул головой Хаким. — Это зло, которое я несу людям.

— Девчонка? — Комби дёрнул головой, обернулся и увидел, что Надира играет с горящими щепками. — Она — грех?

— Это твой вопрос?

— Нет.

Хоть неожиданный ответ и разбудил интерес разведчика, Гарик решил потратить обещанный честный ответ на более важную тему. Решил спросить о том, что мучило его уже двенадцать дней.

— Ты ведь дотовец, Тредер, не так ли?

Седой не удивился. Усмехнулся, кивнул, но ответил не прямо, а вопросом:

— Заметил татуировку?

Крест и два меча — символ Санитарного Спецназа генерала Дота — прятались в тепле левой подмышки Хакима. И там же — штрихкод с его личными данными.

— Когда ты переодевал испорченную рубашку, я стоял далеко, и ты расслабился, забыл, что надо держаться ко мне правым бортом, забыл, что я — комби, — произнёс разведчик. — Я поймал тату в имплант, приблизил, почистил и сильно удивился, поняв, кто ты.

— Мы оба знаем, что дотовец не дошёл бы до Безнадёги. — Тредер чуть пожал плечами. — Меня убил бы первый встреченный веном или папаша.

— И ты прикинулся обычным фермером…

— Авторитетный человек из Харыза был мне должен. Он представил меня врачом группе топтунов, которые как раз собирались идти через Перевалы Пятнадцати, и так началось моё путешествие.

В этом признании таился настолько глубокий смысл, что он не укладывался в голове у комби. Абсолютно не укладывался, потому что…

Генерал-лейтенант медицинской службы Александр Карлович Дот сразу после Времени Света занялся своими прямыми обязанностями: оказанием помощи пострадавшим и пресечением распространения инфекций. Будучи человеком решительным и волевым, он ухитрился привлечь на свою сторону, а затем и полностью подчинить несколько военных частей, ставших впоследствии ядром знаменитого на весь Зандр Санитарного Спецназа — безжалостного и спасающего. Сначала только спасающего, но постепенно становящегося всё более и более безжалостным, поскольку генерал пришёл к выводу, что Время Света серьёзно повредило человечество и требуется огромная работа по избавлению от последствий. Базовой территорией Спецназа стал Периметр Дота — минимально заражённая область, внутрь которой допускались лишь предельно чистые, насколько это возможно в современном мире, люди. Дотовцы вживляли себе дыхательные фильтры, не выходили из герметичных помещений без масок и защитных комбинезонов, с маниакальной тщательностью следили за пищей и водой. Результат был: среди них даже уродов рождалось мизерное количество, однако Визирь считал, что бегство от Зандра ничего не даст и глупо пытаться хранить чистоту человечества, когда сама планета пошла вразнос.

На подобные заявления Дот обычно отвечал, что Земля сильна и рано или поздно рассеет ядовитые последствия Времени Света.

— Тебе пришлось ампутировать фильтры, — произнёс разведчик, намекая на то, что Хаким никогда не вернётся к своим.

— А ещё — снять комбинезон и маску, — спокойно добавил седой, поглаживая слабую, поддерживаемую киберпротезом руку. — Вот уже несколько месяцев я дышу воздухом Зандра, пью воду Зандра и ем пищу Зандра.

— Ты не вернёшься за Периметр.

— Больше никогда. Но Дот сказал, что понимает меня.

В его голосе не было сожаления, только лёгкая грусть человека, навсегда расставшегося с лучшими в жизни друзьями, которые любили его и которых любил он. Расстался, потому что не мог иначе.

— Почему не удалил татуировку?

— Гордость, — с улыбкой объяснил Тредер. — Я — дотовец. Я скрываюсь, но я не трус. Ты не первый, кто увидел мой знак, но ты первый, кто останется в живых.

— Потому что я сильнее тебя?

— Потому что ты не несёшь для меня угрозы, — с прежним спокойствием объяснил седой. — Ты ничего мне не сделаешь, потому что не захочешь. Я тебя не пугаю, и я тебе интересен, в противном случае ты никогда не задал бы этот вопрос.

Хаким действительно хорошо изучил тех, с кем собирался путешествовать по Зандру. Разобрался в характерах, вычислил слабые места… Он был слишком умён даже для дотовца, и Гарик внезапно вспомнил древнее, почти забытое слово: шахматы. Человек, сидящий по другую сторону костра, наверняка был мастером этой игры.

«А девчонка?!»

Быстрый взгляд влево, Надира отвернулась от огня и выкладывает на земле узор из разноцветных камешков, которые собрала по дороге.

Теперь, когда Хаким подтвердил, что является дотовцем, его спутница стала вызывать у разведчика совсем иные подозрения: она могла оказаться заражённой недоступным для полевого сканера «спящим» вирусом, и, оказавшись в аттракционе…

— Зачем ты идешь в Безнадёгу? — хрипло спросил комби.

— Неужели не догадался? — Показалось, что седой искренне расстроен.

— Зачем?

— Там живёт человек, которого я ищу.

— Твой друг?

— Он поможет мне излечиться.

И снова непонятно. С точки зрения встроенного в комби медицинского сканера Тредер был в полном порядке, слегка потрёпан путешествием по Зандру, но в целом — абсолютно здоров. И какую же скрытую болезнь он собрался лечить в дикой Безнадёге, что с ней не справились лучшие спецы Дота? Ради чего Хаким оставил Периметр с его чистой пищей и чистой водой? Изменить, а если называть вещи своими именами — сломать себе жизнь? Ради чего?

— В Безнадёге есть только фельдшер. Когда я прихожу, люди платят, чтобы я просветил их медицинским сканером.

— Я не говорил, что тот человек — врач, — ровно произнёс Тредер.

— Ты сказал, что он тебя излечит.

— Всё верно… — Пауза. — Он поможет мне вылечить душу.

— Хм-м… Я слышал о душе, — не стал скрывать Визирь. — Когда-то считалось, что эта бессмертная субстанция обитает внутри каждого из нас, но Время Света доказало ошибочность теории. Мы были слишком оптимистичны, полагая, что душа есть у всех.

— Ты говоришь так, словно читаешь мои мысли. — Седой помолчал. — Жрущие Дни?

— Нет, — через силу ответил комби. Он не любил вспоминать то время.

— Я тоже, — кивнул Тредер.

Мужчины помолчали, слушая треск горящих веток, а затем разведчик вернулся к интересующей его теме:

— Прости мое тугодумие, но я так и не понял, зачем тебе в Безнадёгу.

— Сложи два и два, — предложил Хаким, и в следующее мгновение Гарик проклял свою глупость.

Он догадался.

Безнадёга была крупнейшим центром работорговли в этом секторе Зандра, а дотовцы — чистые, прячущиеся внутри Периметра, сопротивляющиеся радиации и химии, в общем, сопротивляющиеся всем подаркам новой Земли дотовцы — были их излюбленной добычей. Дотовцы приносили папашам самую большую прибыль, и теперь…

— Кого у тебя похитили?

— Сына, — угрюмо ответил Тредер. — У меня была большая семья, а остался только он. Спасая его во Время Света, я творил вещи, которые… которые… В общем, я сам не думал, что способен на подобное. Но я их делал, и мне не стыдно. Я спас своего сына, и я… Я его потерял.

— Почему не организовал рейд?

— Слишком далеко от Периметра, — машинально ответил Хаким. И тут же, опомнившись, попытался всё исправить: — Какой рейд?

— Ты не рядовой дотовец, — усмехнулся комби.

И Тредер, помолчав, ответил правду:

— Я занимал должность начальника карантинного управления Санитарного Спецназа. Это третье по значению подразделение штаба, после оперативного и управления медицинской разведки. Я…

Но Визирь не слушал:

— Ты командовал карантинщиками Дота?

— Да.

Короткий ответ, и у ошеломлённого разведчика отвалилась челюсть. Потому что перед ним сидел не человек, а легенда. Или воплощение всех страхов Зандра. Или спаситель Зандра, его хранитель… Не обычный служака, как думал разведчик, затевая разговор, а один из высших офицеров Спецназа.

— Тебя называют…

— Белый Равнодушный, — закончил за Гарика седой. — Я знаю.

Карантинщики Дота… Они приходили туда, где возникала опасность эпидемии, выставляли заслоны и открывали огонь без предупреждения. Внутрь входили только врачи, наружу выходили только после того, как начальник службы лично подтверждал, что Спецназ справился и болезнь ушла. Начальник — Белый, потому что всегда носил поверх комбинезона медицинский халат; и Равнодушный, потому что на него не действовали уговоры и мольбы. Потому что он слушал рыдания, причитания и вопли, отворачивался и оставлял всё как есть, держал заслон столько, сколько требовали обстоятельства, позволяя умирать тем, кого нельзя было спасти…

Считалось, что он сделан из железа. На полном серьёзе утверждали, что по утрам он пьёт кровь младенцев. Его ненавидели те, чьи близкие сгинули за карантинными заслонами. И боготворили те, кого спасли его жестокость и хладнокровие.

Главный карантинщик Дота…

Только вот звали его отнюдь не Хаким Тредер.

— Ты знаешь, что твоим именем в Зандре детей пугают?

— Это называется славой, — равнодушно отозвался Белый. И закончил: — Я знаю точно, что мой сын в Безнадёге. И завтра я его заберу.

Последний переход получился коротким — четыре часа, три с половиной из которых им пришлось аккуратно, поддерживая друг друга и периодически закрепляя страховочный трос, спускаться с Утёсов. Не по отвесной стене, конечно, но по трудной дороге, которая прекрасно просматривалась и простреливалась с расположенного у подножия поста.

— В шестнадцати километрах к северу есть пологая тропа, которую контролирует аттракцион Дарай, — рассказал комби во время одного из кратких привалов. — Но Арсений специально не хочет в него переселяться: опасается внезапной атаки. Ему спокойнее, когда спина прикрыта.

— Почему мы не пошли по той дороге?

— Чтобы не топать шестнадцать километров по Майдабрежью, — как маленькому, объяснил разведчик. — Слово Арсения крепкое, но оно не поможет, если мы наткнёмся на спятивших или обкуренных падл.

Они отправились в путь, едва проснувшись, на ходу прожевав концентраты и запив их водой. Минут через двадцать вышли к Верхнему Балкону, постояли немного, очарованные величественной панорамой раскинувшегося под ногами моря, затем начали спуск и лишь через три с лишним часа достигли относительно пологого участка, который начинался нависающим над аттракционом Нижним Балконом.

— Безнадёга во всей красе, — сообщил Гарик, раскуривая трубку. — Наслаждайтесь.

— Она именно такая, какой я и представлял, — прищурился Равнодушный.

— Маленькая?

— Никакая. — Короткая пауза. — Безнадёжная.

До Времени Света аттракцион представлял собой скромных размеров посёлок, архитектурно безликий и достаточно бедный. Историю его, да и настоящее название никто не знал, и никто такой ерундой не интересовался, а известность он получил под другим именем… Под новым.

В ходе тектонических катаклизмов посёлок оказался на узкой полоске земли, которую впоследствии стали называть Майдабрежьем. К западу плита капитально просела, образовав Зигенское море, а путь на восток перекрыли Рагульские Утёсы. Посёлок потерял множество построек и почти всех жителей, однако сохранился и приглянулся облюбовавшим дикое побережье падальщикам и папашам. Первым свою резиденцию здесь создал печально знаменитый Бобо Лойский, которого даже свои за глаза называли не иначе как Тварью. Самой знаменитой акцией Бобо стала одновременная казнь трёх тысяч последних местных, после чего на Майдабрежье остались исключительно падлы, которые поняли, что следующими станут они, и организовали переворот, вознеся на вершину власти Арсения Шерифа. С тех пор Майдабрежье обрело нынешний облик, а Безнадёга стала его столицей.

— Большой белый дом, что стоит на самом побережье, — это дворец Шерифа, построенный уже после Времени Света. К нему примыкает арсенал и гараж с военной техникой.

— Арсений никому не доверяет?

— И правильно делает.

— Согласен.

Визирь помедлил, после чего продолжил:

— Бараки с серыми крышами — казармы, в них живут рядовые падлы. Все остальные — в своих домах или квартирах. Местных тут нет, только падальщики и папаши. Плюс рабы, их загоны под соломенными крышами.

— У них есть катера, — пробормотал Белый, разглядывая небольшой порт Безнадёги.

— Катера, рыбачьи баркасы и несколько средних судов, — подтвердил комби. — На них Арсений ходит в набеги к побережью Куйской равнины, в устье Динара и на юг, в Пески-Пески.

— Авиация?

— Два вертолёта огневой поддержки, но он их бережёт как зеницу ока.

— Где стоят?

— Ангары левее порта.

— Вижу…

Вопросы Равнодушного и его пристальный интерес к планам Безнадёги плохо увязывались с рассказом о поиске ребёнка. Сейчас Белый напоминал готовящего штурм военного, и Гарику в какой-то момент показалось, что он привёл на Майдабрежье не двух странных путешественников, а не менее батальона отъявленных головорезов из Санитарного Спецназа.

Вновь проснулись былые подозрения, а когда они возвращались, Визирь всегда смотрел на девчонку. Бросил взгляд и на этот раз — резкий, быстрый, от которого не укрыться, — но Надира таращилась на аттракцион с тем же безразличием, с каким три часа назад смотрела на море.

— Мы войдём в Безнадёгу через двадцать минут, — сообщил разведчик, медленно отворачиваясь от девчонки. — Остановимся в таверне вдовы Кличко, после чего сразу же отправимся во дворец.

— Ты уверен, что Арсений здесь? — Белый задал вопрос равнодушно, но комби понял, что для седого присутствие Шерифа имеет огромное значение.

И на этот раз плюнул на подозрения. Точнее, перестал на них реагировать. Как бы их путешествие ни закончилось, скоро оно завершится.

— Здесь, — почти сразу ответил Гарик. — Видишь над дворцом двухцветную тряпку? Это его личный штандарт.

Тоненький, но от того невозможно пронзительный вой… Противный… Въедливый… Царапающий сердце даже Равнодушному.

— Почему ему не заткнули рот? — недовольно спросил дотовец.

— Из милосердия?

— Хотя бы.

— Вот ты и ответил на свой вопрос, — угрюмо ответил Визирь. — Ты в Безнадёге, Тредер, забудь слово «милосердие».

— Да, пожалуй, погорячился… — Вой… — Почему его не заткнули?

— Он приговорён.

— А мы?

— Мы должны видеть и слышать, потому что в этом заключается воспитательный эффект. — Разведчик помолчал. — Если кто-нибудь из мальчиков Арсения проявит слабость, как ты сейчас, им заинтересуются. И, возможно, он станет следующим. — Ещё одна пауза. — Здесь выживают только те, кто ухмыляется, услышав голос умирающего человека.

Окна комнаты, которую им определили в таверне, выходили на главную площадь аттракциона, на которой как раз проходила очередная экзекуция. Впрочем, комби объяснил, что «как раз» определение неверное: убивали на площади едва ли не постоянно. Конкретно сейчас приговорённого забивали розгами, обыкновенными гибкими прутиками: сменяя друг друга, палачи постепенно рассекали несчастному плоть, добираясь до кости. Не спеша. Со смаком. Смеялись, выпивали, меняли друг друга, предлагали принять участие всем прохожим, и мало кто отказывался.

— Они больны, — мрачно произнёс дотовец. — Их недуг — ненависть и жестокость — неизлечимы.

— Ты — Белый Равнодушный. Тебе приходилось отправлять на смерть тысячи людей.

— Тысячи больных, — поправил Гарика седой.

— Не только.

На миг Визирю показалось, что дотовец его ударит. Но только на миг. Равнодушный понимал, что насилием лишь подтвердит заявление разведчика, и сдержанно, но с необычайным достоинством ответил:

— Я горжусь тем, что делал, комби, и тем, что делает Санитарный Спецназ. Мы никогда и никому не отказываем в помощи. Мы приходим, лечим, теряем врачей… Десятки моих врачей умерли, но не бросили пациентов… Мы спасаем. — Белый пронзительно посмотрел на разведчика. — Но мы не имеем права рисковать, и потому…

— За спинами врачей всегда стоишь ты, — закончил за него Гарик.

— Да.

Начальник Карантинного управления. Единственный, кроме генерала Дота, человек, имеющий право объявить о прекращении эпидемии. Ответственный за смерть такого количества людей, что Арсений Шериф с его маниакальным зверством выглядел на фоне Равнодушного жалким, недостойным упоминания любителем. Спасший такое количество людей, что ему следовало бы поставить памятник из чистого золота.

— Извини меня, — неожиданно произнёс Визирь.

Однако ответ разведчику пришел не от дотовца.

— Он давно перестал обижаться на подобные обвинения.

Грудной, чуть хрипловатый и очень приятный женский голос.

«Неужели?!»

Гарик резко обернулся и замер, поражённый произошедшей с Надирой переменой: исчезла одутловатость, мышцы подтянулись, и лицо, только что «расфокусированное», вдруг задышало жизнью и энергией. Как будто бы из ничего появилась красивая линию губ, безвольный рот стал строгим, а взгляд — осмысленным, уверенным и слегка насмешливым.

— Тебе нужно вколоть антидот. — Равнодушный бросил Визирю шприц и принялся снимать киберпротез. — Если хочешь жить, конечно.

— Сначала ему нужно прийти в себя, — рассмеялась девушка, раскрывая рюкзак. — Кстати, меня зовут Кабира Мата.

— Очень приятно, — промямлил комби.

— Мне тоже, красавчик.

Белый протянул спутнице киберпротез, и Гарик понял две важные вещи. Первая: внешнее устройство в действительности принадлежит девушке, оно село на её правую руку как влитое. Второе: протез нужен Кабире вовсе не потому, что она инвалид, а по той простой причине, что никто на свете, включая самых крепких воинов Цирка Уродов, не мог стрелять из «Толстого Мэга» без дополнительных приспособлений.

А «Толстый Мэг» как раз явился из рюкзака.

Человек, чьим именем пугали детей, привёл в Безнадёгу одну из тех, чьими именами пугали взрослых: перед ошарашенным Визирем стояла полностью экипированная убийца из синдиката «Анархия».

— Если у меня не выгорит, Арсений тебя убьёт, — негромко произнёс Равнодушный. — Он не будет спрашивать, знал ты или нет. Просто убьёт.

— Я не мальчик, я всё понимаю, — мрачно отозвался Визирь и кивнул стоящему у ворот дворца падальщику: — Привет, Ярось.

— Снова притащился? — вместо ответа хмыкнул тот.

— Мне у вас нравится.

Несмотря на внутреннее напряжение, Гарику удавалось держать себя в руках и общаться с остановившим их бойцом предельно спокойно. Как бывало обычно. Ничем не выдавая того, что они явились во дворец отнюдь не с добрыми намерениями.

— Что за терпила с тобой?

— Путешественник. Хочет к зигенам пробраться.

— Ты ещё скажи: турист, — заржал падла, неожиданно вспомнивший древнее, забытое после Времени Света слово. Откуда оно только всплыло в простом, как пыль, мозгу Ярося? Но всплыло, и потому пришлось поддержать веселье.

Мужчины сдержанно посмеялись, однако замолчали, услышав следующий вопрос падлы:

— Скажешь за него перед Арсением?

— Ага, — подтвердил разведчик. — Как сегодня Шериф?

— Пока добрый.

Бритый наголо Ярось служил ещё Бобо Лойскому, но вовремя переметнулся на сторону новой власти и принял самое деятельное участие в поистине зверском устранении бывшего благодетеля. Арсения Ярось боялся до колик и старался выслужиться любым способом, заработав славу самого подозрительного из сотников Безнадёги. Однако седой, облачённый в наглухо застегнутую рубашку армейского образца, штаны-карго и высокие ботинки, почему-то оставил Ярося равнодушным. Наверное, показался старым и безвредным.

— Ты без оружия? — Падла испытующе посмотрел на разведчика.

Вместо ответа комби поднял руки, позволяя тщательно себя ощупать, и выразительно посмотрел на Ярося, «мол, что ж, я правил не знаю?» Тот усмехнулся:

— Проходите.

И путешественники ступили в логово Шерифа.

— Визирь с терпилой ушли?

— Ага.

— К Шерифу подались?

— Ага.

Двери в таверне были хлипкими, тонкими, к тому же плохо поставленными — со щелями, и потому Кабира превосходно слышала каждое произнесённое в коридоре слово.

— Значит, надолго свалили… — Обладатель первого голоса, грубоватого, резкого, выдержал многозначительную паузу, но, поскольку никакой реакции на реплику не последовало, был вынужден уточнить: — У тебя ключ есть?

— Ты девку, что ль, решил оприходовать? — удивился второй, сиплый.

— Да. — Резкий шмыгнул носом. — Она клёвая.

— С придурью же.

— Все бабы с придурью. А сумасшедшие смешные, я их много пробовал… — Теперь резкий хмыкнул. — Жаль, сейчас передохли все… Открывай.

Однако сиплый оказался трусоват. Несколько мгновений он переминался с ноги на ногу — Мата слышала его движения так, словно видела их, — после чего протянул:

— А Шериф не взбесится?

— Из-за чокнутой тёлки?

— Шериф Визиря привечает.

— А как Визирь узнает, что тёлку чпокнули? Она ему скажет? — Резкий хохотнул. — Она же с придурью! Молчит всё время!

— И то верно.

Сиплый сдался, видимо, захотел попробовать необычного, того, что «давно передохло», поэтому в замке заскрежетало, дверь распахнулась, и падлы уверенно вошли в комнату. Сначала резкий, оказавшийся невысоким и очень плотным, почти квадратным, а за ним сиплый — длинный, плечистый… Умерший первым: затаившаяся за дверью Мата вонзила ему в спину длинный нож, с хирургической точностью добравшись до сердца.

— Что?

Услышав предсмертный хрип приятеля, резкий начал разворачиваться, но не успел — падальщики хороши десятком на одного или забивая до смерти связанных рабов, а для подготовленного бойца они не страшнее грязи на обуви.

Пока резкий поворачивался, Мата успела извлечь клинок, оттолкнуть бездыханного сиплого в сторону, сделать шаг вперед, вонзить нож в горло падальщика и даже посторониться, не позволяя хлынувшей крови заляпать одежду.

Затем Кабира прикрыла дверь, посмотрела на часы и недовольно нахмурилась: ей следовало выдвинуться на огневой рубеж ещё тридцать секунд назад.

…Каждый владелец аттракциона в обязательном порядке имел дворец, на худой конец — замок или крепость, а в нём — украшенную награбленным комнату, гордо именуемую «тронным залом». У кого-то побольше, для двухсот, а то и трёхсот верных соратников, у кого-то поменьше, на полсотни. У кого-то на поверхности, у кого-то в подземном бункере. С разрисованными стенами или с грубой кирпичной кладкой, с окнами-бойницами или без них. Разные комнаты были объединены общей декорацией — подиумом с креслом, на котором обожали проводить время возомнившие себя королями главари падальщиков.

В тронных залах они пировали, судили, встречали послов из соседних банд и униженных обитателей соседних поселений. Трон был главным символом их власти, им они гордились, за него держались, и многие, очень многие «короли» Зандра погибали на нём или совсем рядом, не в силах расстаться с символом могущества даже перед смертью.

— Визирь!

— Шериф. — Гарик встал на одно колено, приложил правую руку к сердцу и склонил голову. Белый последовал его примеру. — Слава свободным!

— Встань, добрый друг, и подойди.

В отличие от Баптиста, который, случалось, разгуливал по Железной Деве в сопровождении лишь пары телохранителей, Арсения всегда охраняло не менее десятка падл, и чужакам запрещалось приближаться к нему ближе чем на пять шагов.

— Кого ты привёл в мой дом, Визирь?

— Путешественника.

— Ты за него скажешь?

— Иначе я не рискнул бы входить с ним в твой аттракцион, Шериф.

— Чем он готов выразить мне уважение?

Подарки и подношения были обязательным элементом посещения аттракциона случайными людьми, и вопрос был задан потому, что вождь падальщиков не заметил в руках гостя ни сумки, ни ящика, ни даже свёртка. Вождь изволил немного разозлиться.

Равнодушный же поднялся с колена и сделал маленький шаг вперёд.

— Я — хороший врач, Шериф Арсений, и тем могу быть тебе полезен.

— Ко мне обращаются на вы, — строго заметил Шериф. Он не терпел панибратства.

Визирь незаметно изменил стойку, распределив вес тела для того, чтобы не тратить потом лишние миллисекунды.

— Когда ты узнаешь, кто я, Шериф Арсений, ты согласишься с тем, что я имею право на небольшое нарушение правил, — с прежней размеренностью произнёс седой путешественник. — Моя слава опережает меня, и ты будешь удивлен.

— Откуда же ты явился? — ухмыльнулся главный падла.

— Из-за Периметра Дота.

Неожиданное признание окутало зал удивительной и абсолютно неестественной тишиной. Осёкся и прищурил маленькие глазки Арсений, замолчали, будучи в полной боевой готовности, его телохранители, ошарашенно притихла «публика». Как и прогнозировал седой, первое признание удивит падальщиков и даст ему время произнести главную речь.

Громким голосом.

Гордо.

— Меня зовут Белый Равнодушный! — громыхнул он, глядя на врага в упор. — И ты, Шериф Арсений, должен меня помнить. Четыре года назад ты похитил и убил моего сына. А когда узнал, кого посмел тронуть, то сменил имя и сбежал сюда, на край Зандра, в надежде, что я тебя не достану. Но я здесь, Шериф Арсений, я пришёл расплатиться.

А в следующий миг на улице взорвалась первая пуля «Хиросима», выпущенная из револьвера «Толстый Мэг»…

Когда речь заходит о страшных патронах анархистов, следует помнить, что ключевым словом для их определения является не «микроскопический», а «ядерный». И если вы это понимаете, вы не задаёте глупых вопросов типа: «Какая сила разнесла на куски двухэтажный каменный дом?» или «Когда вернётся улетевший к облакам тяжёлый танк?» Вы знаете, из-за чего появляются воронки чудовищных размеров и почему панически мечущиеся падлы в буквальном смысле исчезают в пламени…

Шесть взрывов — пауза, поскольку Кабире нужно вставить в каморы «Толстого» новые «Хиросимы», — и снова взрывы. Шесть. И снова пауза.

И паника.

И гибнущая Безнадёга, исчезающая в пыли, дыму и разлетающихся обломках.

Горящие и тонущие суда, плавящаяся техника, периодически фонтанирующая огнем взрывающихся боекомплектов, здания, рушащиеся и растворяющиеся в пыльных облаках, и трупы, трупы, трупы… И невозможность ответить, поскольку анархистка засела в господствующем над аттракционом Нижнем Балконе и заранее уничтожила охранявший его пост, позаботившись о том, чтобы до неё не смогли добраться.

Безнадёга умирала в огне, и только во дворец до сих пор не прилетело ни одной кошмарной пули.

— Тебе нечего бояться! — Потрясающе громкий крик Белого перекрыл даже взрывы. И отсрочил автоматные очереди, которые должны были разорвать его и комби. — Мои друзья не станут стрелять в дворец.

— Почему? — Надо отдать должное: Шериф, несмотря на грохот разлетающегося города, демонстрировал отменное хладнокровие.

— Потому что их задача — уничтожить Безнадёгу, а ты — мой. Тебя я убью лично.

— Увернёшься от автоматной очереди? — Поднял брови Арсений.

— Я слишком стар для этого.

— Оружия у тебя нет, взрывчатки тоже: ни снаружи, ни внутри. — Шериф усмехнулся. — На входе во дворец стоит замаскированный сканер: мои люди просветили тебя, ты чист.

— Зато в твоем аттракционе всегда было плохо с медицинским оборудованием. — Дотовец расстегнул рубашку. — Я уже убил тебя, Шериф Арсений. Ты уже труп.

Кто-то закричал, кто-то выругался, кто-то пустил слезу или вздрогнул, но все, абсолютно все падальщики резко отшатнулись от открывшегося их взглядам ужаса: тело Равнодушного покрывали язвы, кровавые струпья и характерные фиолетовые пятна между ними — известные всему Зандру признаки воздействия вируса Айбац. Не просто быстрого, но смертельно быстрого.

И это был самый опасный момент явления мстителей: одной случайной пули оказалось бы достаточно, чтобы в тронном зале началась дикая бойня.

К счастью, шок помешал падлам открыть пальбу.

— Я дам тебе шанс, мерзавец! — Белый открыл боковую панель комби и вытащил из нее горсть маленьких пластиковых доз. — Начинается игра «Доберись до антидота!»

И спасительные шприцы полетели в толпу.

…Тридцать шесть выстрелов.

Пять пауз на перезарядку. Тридцать пустых гильз на камнях Нижнего Балкона. Разогретый ствол «Мэга». Чудовищное месиво внизу. Раздробленный камень, горячее железо, кровь, мясо, стоны, повышенный уровень радиации. Воронки. Огонь. Смерть.

Тридцать шесть патронов «Хиросима» превратили городок в…

Ни во что не превратили, потому что городка больше не было. Безнадёги не стало, как Визирь и мечтал. Как хотел Белый Равнодушный. Как было приказано Мате. На месте Безнадёги плавились руины, над которыми высилось одно-единственное здание.

Дворец.

Кабира вытряхнула из камор гильзы, вставила на их место новые патроны, поднесла к глазу оптику и принялась терпеливо ждать сигнала.

«Наверное, убили бы…

Должны были убить.

Если бы хоть кто-то из подлой своры Арсения, мальчик или покрытый шрамами ветеран, сохранил хоть каплю разума, он бы наверняка понял, что Белый врёт, что не для того он шёл в Безнадёгу, чтобы разбрасываться антидотом, что им всё равно не жить и надо прихватить с собой тех, кто принес гибель, но…

На моё счастье, никто из падальщиков Майдабрежья умом не обладал. И все они превратились в беспощадных зверей, обуянных желанием спастись…»

(Удалённые комментарии к вложениям Гарика Визиря)

…Каждый против каждого.

Удары и выстрелы, подножки, подсечки, бешеный рык…

Визирь рывком уходит в сторону, выхватывает автомат у ближайшего падлы, ожидает схватки, но тому плевать — бросается на пол за вожделенной дозой, успевает коснуться её пальцами и получает нож под ребра. Крик. Много криков, возни, смертей, и никто не обращает внимания на отскочившего к стене разведчика.

Седой мастер игры в старинные шахматы вновь оказался прав, с доскональной точностью рассчитав поведение врагов.

Кто-то успевает вколоть себе дозу — ему стреляют в голову. Потому что успел. Потому что ему повезло. Потому что тот, кто не успел, не собирается прощать счастливчику свою нерасторопность. Потому что в падлах — во всех, не только зарагульских, — во всех падлах есть только ненависть и злоба.

— Сдохни, тварь!

Шериф ухитряется сохранить хладнокровие. Он остался у трона, перед которым в жутком месиве грызут друг друга осатаневшие звери, а сейчас выхватывает пистолет и наводит его на Белого.

Но Белый улыбается, потому что видит на шее Арсения первые фиолетовые пятна.

Шериф стреляет и воет. Он все понимает и таким образом прощается с жизнью.

— Убейте комби! — Но приказ никто не слышит. — Убейте…

Визирь ужом выскальзывает из тронного зала. Отталкивает фиолетового, заражённого Айбацем падальщика, затем ещё одного — обожжённого и скулящего от боли Ярося, вбежавшего во дворец с улицы, выскакивает во двор и на мгновение замирает.

Знает, что нужно бежать со всех ног, но ничего не может поделать: останавливается, впечатлившись величественной картиной разрушения.

Безнадёга пала.

Улицы, что вели ко дворцу, площади, на которых лилась кровь, казармы, загоны, жилые дома — всё обратилось в радиоактивный прах. Гарик не считал взрывы, но сразу понял, что Кабира выпустила по городку гораздо больше «Хиросим», чем требовало его простое уничтожение. Она в точности исполнила приказ Равнодушного: «Расплавить в стеклянный песок», и теперь ей оставалось нанести на картину последний штрих.

Комби снова открывает боковую пластину, вытаскивает дымовую капсулу, активизирует её, подбрасывает в воздух и торопливо бежит прочь. Подальше от дворца. От облака ярко-оранжевого дыма. И от «Хиросимы», что вонзается в последнюю постройку Безнадёги, разнося на куски её последних обитателей…

Безнадёга пала.

* * *

Закат сегодня был чарующе красив.

Лёгкие облака позволили уходящему солнцу сполна наиграться красками, размазывая по небу все оттенки красного и оранжевого, вырезая кудрявые контуры и оттеняя целые области лазурной бесконечности. Море пребывало в важном спокойствии, обозначило горизонт ровной линией и не разбавляло спектакль ненужным волнением. Мягкие волны неспешно накатывали на гладкую гальку и тут же отступали… но не исчезали, а сменялись следующими, такими же спокойными, ласковыми.

Закат на море получился едва ли не идеальным и резко контрастировал с обезображенным, ещё дымящимся берегом, но… Но ни Кабира, ни Визирь назад не смотрели. Берег стал другим, они сделали его другим и больше им не интересовались. Безнадёга, падальщики, смерть — всё осталось в прошлом, растворилось в щелчках секундной стрелки и потеряло всякое значение.

А закат был красив…

— Я читала твои комментарии и представляла тебя слабаком, — произнесла Мата, не отрывая взгляда от моря. — Слишком много рефлексии.

— Я рефлексирую только на привалах.

— Я заметила. — Анархистка чуть улыбнулась. — Ты оказался молодцом, красавчик, сумел меня удивить.

— Ты тоже, — в тон девушке ответил Визирь. И тоже — продолжая любоваться закатом. — Как тебе пришло в голову прикинуться сумасшедшей?

— Одинокая анархистка — лёгкая добыча. Нужна маскировка.

— Она у тебя совершенна.

— Я училась в театральной студии… Давно… До Времени Света. — По её губам скользнула грустная улыбка. — Мне не хватает сцены. Тебе чистоты, а мне — сцены.

— Это многое объясняет.

— Например?

— Твою красоту.

— Клеишь меня?

— Нет. — Он принялся набивать «большую» трубку. — Теперь мне нравится быть однолюбом.

— Встретил единственную?

— Да.

— Не потеряй.

— Постараюсь.

Они помолчали, наблюдая за безуспешными попытками солнца зацепиться за краешек неба, после чего выдохнувший порцию дыма Гарик тихо спросил:

— Чем он тебе заплатил?

— Спас семью, — негромко ответила Мата. — Я была жуткой радикалкой, ушла в Синдикат ещё до Времени Света, а когда оно стряслось — помчалась искать своих, мать и двух сестер. Три месяца пробиралась на родину через весь кошмар, что тогда творился, добралась и узнала, что в моем городе эпидемия чумы Олбрайт. Это была одна из первых вспышек, которую локализовали дотовцы… — Кабира потёрла лоб, припоминая жуткие подробности тех дней. — Я попыталась прорваться, но карантинщики меня взяли, хотели расстрелять, но он не позволил. Пришел, спросил: «Кто у тебя там?» — я говорю: «Мать и сестры», он говорит: «Молись». И я две недели сидела в его штабе и молилась. А он ходил внутрь… Моих нашёл, письмо им передал… Два раза после возвращения строил своих и читал имена врачей, которые не выйдут… А потом напивался. — Пауза. — Я видела, как он становится Белым. С каждым часом, с каждой минутой… До того, как Дот поставил его на карантин, он ведь чёрным был, как смоль. Молодым казался… Через год я его встретила случайно, а он совсем седой. И старый…

— То есть он тебя спас? — переспросил Гарик, имея в виду, что Равнодушный не расстрелял попытавшуюся прорваться анархистку.

— Он убедился, что мои родные чисты, и переправил их за Периметр. — Солнце скрылось, но тьма ещё не накрыла берег, и повернувшийся Визирь видел выражение лица Кабиры — нежное, потому что говорила она о тех, кого любит. — У Дота жить тяжело, но лучше, чем в Зандре. Мать и сестры живы, у них есть крыша над головой и работа, у них есть будущее… Поэтому я считаю, что Белый их спас.

— Жалеешь его?

— Белому это не нужно, — жёстко ответила девушка. — Он выбрал путь и честно его прошёл. — И сразу, чётко показывая, что больше не хочет говорить о Равнодушном, поинтересовалась: — Выведешь меня в Полураспад?

— В обход Железной Девы?

— Да.

— Выведу. — Он улыбнулся. — Будешь прикидываться моей сестрой?

— В Полураспаде меня ждут друзья. — Она весело посмотрела на комби. — Если хочешь, пошли со мной. Нам бы пригодился опытный разведчик.

— Клеишь меня?

— Нет.

— У меня дела в Железной.

— Ну, как знаешь.

Кабира вытащила из кармана плоскую фляжку, отвинтила пробку и, провозгласив: «За Равнодушного!» — сделала большой глоток. После чего передала фляжку Визирю. Тот кивком поддержал тост и тоже глотнул обжигающего крепкого.

А тихие волны продолжали плавно набегать на камни.

Словно прощаясь…

* * *

«Иногда мне кажется, что я смотрю на происходящее со стороны. Что жизнь проходит мимо, разыгрывая передо мной занятные и не очень картинки, а я могу в любой момент остановить этот просмотр…

Или отмотать назад, повторяя то, что понравилось…

Или вперёд, избегая страшного или неинтересного…

Или просто выйти из зала…

Или проснуться…

Иногда мне кажется, что окружающий меня ужас выдуман режиссёрами и художниками, что страшное Время Света — всего лишь старт игры, и теперь я бегаю внутри виртуальной реальности, набирая опыт и улучшая характеристики…

Я колю себя иглой, ножом… Я кричу от боли, но не могу выйти из игры… И не просыпаюсь…

И тогда, окровавленный, тяжело дышащий, я ненадолго понимаю, что Зандр — настоящий. Что мир — настоящий.

И что Время Света стало нашим билетом в Технологичный Ад…»

(Комментарии к вложениям Гарика Визиря)

Я помню, как всё начиналось.

7 сентября 2078 года — День Обращения, Пророк внезапно появляется на всех ведущих новостных каналах Земли. Одновременно — на всех. В прямом эфире. Появляется и говорит, что грядёт Время Света. Что Свет — есть Огонь. И что пройти через испытание сможет лишь тот, кто верит. Пророк сказал, что спасутся лишь избранные, лишь те, чья душа будет предана Собору Вселенского Огня.

В тот день запылали первые Зиккураты Очищения.

Я помню.

Помню, как Воины Света устраивали побоища и погромы, как жгли полицейских и плясали на их костях; как жгли безоружных людей и плясали на их костях… Я помню. Помню детей, которые помогали Воинам Света заправлять огнемёты.

Дети любят сбиваться в стаи. Стая делает их сильными. И жестокими. И чем глупее дети, тем больше в них жестокости.

Я помню…

Соборники убивали, а в новостях повторяли, что это просто религия. В телевизионных студиях журналисты спорили о Пророке с философами, а соборники убивали. Помню, как запуганные судьи выносили оправдательные приговоры, а потом судьи сменились — в кресла сели убеждённые соборники, — и я понял, что мир летит в тартарары.

Решение принято.

Грядет Хаос.

И Собор Вселенского Огня — лишь первый всадник Апокалипсиса.

Искусственный всадник искусственного Апокалипсиса.

Я помню.

1 июля 2079 года хакеры из «MadHouse» выложили в сеть доказательства сговора между крупнейшими бизнесменами, политиками и военными, решившими развязать ограниченный ядерный конфликт и вдвое сократить население планеты, то есть потребителей ресурсов. Роль поджигателей отводилась Воинам Света. В этих документах Пророк был прямо назван правительственным агентом.

Свидетельства о существовании гигантских убежищ в Южном полушарии доказывали, что до наступления Времени Света остались считаные дни. Правительства ожидаемо объявили документы фальшивкой и открыли беспощадную охоту за членами «MadHouse». В ответ хакеры выложили в сеть график передвижения известнейших политиков и членов их семей — все они спешили в укрытия, — и дали сутки на то, чтобы снять с боевого дежурства ядерное оружие.

Пророк объявил, что Время Света приближается.

Начались бунты.

Я помню.

Ультиматум был отвергнут.

3 июля 2079 года «MadHouse» перехватила управление спутниками, на борту которых находилось тектоническое оружие, и атаковала ядерные объекты по всей планете. Локальные землетрясения разрушали хранилища и аэродромы, корабли и самолёты, и цель у хакеров была благая — предотвратить войну, но… Но первая же атака со спутника стала поводом для её начала.

Ракеты, которые не успела уничтожить «MadHouse», ударили по заданным координатам.

Я помню.

(Отрывок из двадцать седьмого письма Скучного Очевидца)

…Предместья ДылдаСити не полагались — по замыслу авторов проекта, Сити должен был стать законченным объектом, именно городом, а не его центром, в который каждое утро спешат на работу счастливые владельцы малоэтажных коттеджей. А может, и полагались — для самых счастливых, — но их просто не успели построить. В общем — неизвестно.

Как бы там ни было, нынешние предместья Дылды появились после Времени Света и были целиком и полностью детищем Зандра, ничем не отличаясь от множества других поселений, раскиданных по обитаемым просторам. Переплетение узеньких улочек, тупиков и небольших площадей для базаров, домиков и домишек, палаток, строительных бытовок и контейнеров, навесов, шалашей, цистерн и сараев.

Здесь отсутствовали канализация и водопровод — Дюк попробовал провести, но каждую ночь к трубам подключалось такое количество «умников», желающих украсть драгоценную жидкость, что от затеи пришлось отказаться. Здесь резали животных на улицах, а крысы лакали из луж кровь, смешанную с дождевой водой. Здесь продавали себя и наркотики, играли на деньги и с жизнью, мечтали о лучшей доле и ненавидели тех, кто её добился. Предместья торговали с ДылдаСити и Зандром, платили Дюку за защиту, воду и электричество, но их население росло гораздо быстрее, чем число обитателей башен, то есть — собственно Сити.

С каждым часом вызывая всё большее раздражение Бухнера.

Исторически сложилось так, что лучшие постройки и заведения предместий располагались ближе к городу, и, чтобы оказаться у «надёжного» постоялого двора, друзьям пришлось проехать трущобы насквозь, от Зандра до кольцевого шоссе.

— Настоящий апельсин! — Майор до сих пор не мог поверить в чудо. — Точно такой, как в детстве! Пахучий! Сочный!

— Не вопи, — попросил Сатана, поправляя мотоциклетный шлем — дождь и незнакомая обстановка заставили его оставить снаряжение на себе после поездки. — Здесь плохое место для хвастовства.

— Неужели ты не удивлён?

— Апельсином?

— Да!

— Я в шоке.

— Так я тебе и поверил.

Они съели апельсин прямо в лавке, как посоветовал продавец. Не только потому, что не доверяли, — им не терпелось. Осторожно разрезали и сняли шкурку, насладились запахом цедры и даже её горьковатым вкусом, а затем — потрясающим, забытым и оттого ещё более дорогим вкусом самого оранжевого. Плод оказался спелым и сочным. Точно таким, как раньше, до Времени Света. Съев его, Фредди и Яша долго смотрели друг на друга, испытывая смешанные чувства: наслаждение, удивление, радость и лёгкую грусть, а затем молча повернулись и вышли из лавки.

Не стали прощаться с человеком, который напомнил им о прошлом.

— Мне нравится, что тут есть внутренний двор, — громко произнес Сатана, вкатывая мотоцикл в небольшие ворота. — Можно быть спокойным за машины.

— Ты оптимист.

— Знаю.

— В Зандре воруют повсюду.

— Зато здесь мы будем точно знать, кто проспал, — хмыкнул Фредди и покосился на высоченного охранника. Тот даже ухом не повёл.

Вообще охранник заведения особенного интереса к гостям не проявил, пропустил без вопросов, а пропустив — лениво поднялся и стал медленно закрывать ворота.

Чем сразу же вызвал подозрения Майора.

— Что случилось? — осведомился Яша, останавливая мотоцикл так, чтобы помешать высокому.

— Так надо, — коротко ответил охранник, не демонстрируя, впрочем, никакой враждебности.

— Кому надо?

Ответ на этот вопрос охранник знал, но понимал, что произносить его нельзя. Поэтому прищурился, изображая существо недалёкое и делающее только то, что велят, однако обмануть гостей не сумел. Насторожившийся Сатана тоже подал назад, демонстрируя желание покинуть так понравившийся ему дворик, а из дома вышли трое вооружённых людей.

Поняли, что засада сорвалась.

При их появлении Яша и Фредди положили руки на автоматы, однако поднимать оружие не стали. Охранник же просто потрогал свою пукалку, но благоразумно убрал руку, не желая нервировать опытных ребят.

— Нас хотят ограбить? — с весёлым удивлением осведомился Майор.

— Всё в порядке — мы люди Боксёра, — громко произнес главарь троицы. — Слышали о таком?

— Теперь слышали.

— Только теперь?

— Мы — люди здесь случайные.

— Проезжие.

— И мирные.

Дальше перечислять не стали, решили, что и этого вполне достаточно.

Бандиты же помолчали, ожидая продолжения, после чего главарь представился:

— Меня зовут Мешок, и я хочу просто поговорить.

Местные были хорошо вооружены: штурмовые винтовки и автоматы, однако, так же как Сатана с Майором, их не поднимали, что оставляло надежду на мирный исход.

— То есть вы не будете приближаться?

— Нет, — спокойно пообещал Мешок. — Если всё пройдёт хорошо, я даже поставлю вам выпить.

— Тогда давай поговорим, — улыбнулся Яша. Однако оставил руку на автомате.

— Вы приехали из Зандра?

— Конечно.

— С юга?

— С севера.

— Откуда?

— Наше дело.

— Лучше ответь, — достаточно вежливо попросил Мешок. — У Боксёра сейчас плохое настроение, и он всё равно спросит.

Прозвучало очень по-деловому, а главное — обоснованно, и, чтобы не показаться отморозком, Яша ответил:

— Из аттракциона Хмурой Куки.

— Зачем приехали в ДылдаСити?

— По дороге. Мы едем на юг.

— Далеко?

— Наше дело.

Цель путешествия Боксёра не касалась, поэтому на этот раз Мешок проглотил неопределённый ответ.

— Кто может за вас сказать?

— В смысле? — Майор прекрасно понял вопрос, однако решил сыграть лоха.

— Кто вас сюда звал?

— Я ведь говорил: мы в ДылдаСити проездом.

— Извини, забыл…

Охранник обернулся.

Дурак.

Возможно, он считался хорошим вышибалой, но абсолютно точно не умел правильно вести себя с опытными, готовыми к любым опасностям бойцами.

Охранник обернулся. Коротко и резко. Думал, что лохи с Зандра слишком увлечены диалогом и не заметят движения. Обернулся. И два подкрадывающихся с улицы бандита — их шаги отлично скрывал усиливающийся дождь, — оказались в идиотской ситуации. На мушке у молниеносно развернувшегося Фредди:

— Стоять!

А его ТС19 внятно доказал, что нужно подчиниться.

— Вы тоже! — Яша первым вскинул ствол, заставив «переговорщиков» замереть. И немедленно подвёл итог короткой встречи: — Мы уходим.

— Лучше вам остаться, — тут же отреагировал Мешок.

— Не надо было брать нас в кольцо.

— Они неверно оценили ситуацию.

— Теперь поздно.

Продолжая держать «уличных» на мушке, Сатана завёл и без труда развернул тяжёлый мотоцикл, наглядно продемонстрировав преимущества усиленных кибернетических конечностей. Майор провозился чуть дольше, но тоже повторил манёвр.

— Всего хорошего.

— Это ошибка, — усмехнулся Мешок, не делая, впрочем, попытки схватиться за оружие. — Большая ошибка.

— Посмотрим.

На самом деле у них был шанс. Хороший, жирный шанс вырваться.

Мощные, подготовленные для Зандра мотоциклы без труда проламывались через узенькие улочки трущоб. Лотки, ящики, прохожие либо сметались с дороги, либо убегали сами. Крики и выстрелы вслед? Такое случается — привыкли. Пригнулись, прибавили — и плевать на пули. Куда ехать, примерно представляли: сначала строго прямо, до окружного шоссе, чтобы не плутать в переплетениях предместий, там резко повернуть на восток и выскочить из ДылдаСити через другой сектор. План сложился мгновенно: нужно как можно скорее оказаться там, где сполна сыграют преимущества мотоциклов в скорости, и тогда…

У них был шанс.

И ливень хлестал за них, потому что улочки не были запружены народом, а преследователи не могли как следует прицелиться. Пули таранили льющуюся с неба воду, крики затихали вдали, им оставалось всего сто пятьдесят метров до окружной, когда с её второго яруса неожиданно ударил пулемёт. Хлёсткая очередь уложила на асфальт машину Майора и заставила остановиться Сатану.

— Дерьмо!

— Нас не пускают!

— Вижу!

Окружная контролировалась солдатами Дюка, однако считалась общественной дорогой, на которую дозволялось выезжать всем. Со стороны Сити она была опутана колючкой и представляла собой первую линию обороны. Частично разрушенный второй ярус был закрыт для проезда — на нём располагались огневые точки солдат герцога, вот одна из них и ожила при появлении беглецов.

— Что происходит? — Майор поднял машину и огляделся: — Куда?

Понадеявшись на окружную, они сами загнали себя в ловушку, и теперь их могло спасти только…

Нет, сегодня без чудес.

Пикап с преследователями перекрыл улицу, и на друзей уставилось не менее шести стволов. В том числе — пулемётный. Высыпавшие на второй ярус солдаты всем своим видом давали понять, что к ним лучше не приближаться, и у друзей оставалось два выхода: честный бой до последней капли крови или…

— Я помню, вы хотели поговорить, — улыбнулся Майор, поднимая руки.

* * *

Лаборатория Лауры находилась в горах, вдали от крупных городов и позиционных районов. Эта тихая зона не была включена в список первоочередных целей и потому счастливо избежала ужасов Времени Света. Ближайшая ядерная боеголовка взорвалась в ста пятидесяти километрах; землетрясение, вызванное действием тектонического оружия, сюда долетело лишь эхом, обрушив пару построек и повредив столб ЛЭП; то есть глобальный конец цивилизации не причинил им серьёзного ущерба.

Охрана не перепугалась, не разбежалась, а самое главное — сохранила лояльность Лауре, поскольку военные были твёрдо убеждены, что ситуация штатная и «вскоре из министерства придут инструкции, определяющие действия в изменившихся обстоятельствах». Точка.

В тот момент ещё никто, даже сама Най, не понимал, какая катастрофа обрушилась на несчастную Землю.

Связь полностью «умерла», но они решили, что это последствия электромагнитного удара. Охранники тогда шутили, что «без интернет-порно, конечно, скучно, но ради победы можно потерпеть». И это казалось смешным. Потом на горизонте «заработал» первый вулкан, а вернувшиеся разведчики доложили о страшных последствиях применения тектонического оружия. И о тысячах беженцев. И о невероятных разрушениях. И о том, что никаких инструкций больше не будет.

Но картинка всё равно не складывалась.

Или же они, легко пережившие Время Света, отказывались верить в случившееся. Не хотели верить. Цеплялись за надежду…

Лаура упрямо демонстрировала абсолютное спокойствие и абсолютную же уверенность. Она перевела системы жизнеобеспечения на аварийные источники, распорядилась заняться ремонтом зданий и упавших вышек ЛЭП, показывая, что подача электричества скоро возобновится. Она урезала рацион, однако не изменила привычный распорядок дня: учёные занимались плановыми исследованиями, обслуживающий персонал содержал базу в порядке, «кролики» ели, пили, прогуливались и растили в себе образцы научных разработок.

И именно во время их прогулки прилетел тот вертолёт.

Не повезло…

Сначала Лаура решила, что к ней наконец приехали посланцы министерства обороны, но в вертолёте оказался ОН — её любимый, её единственный, её синеглазый крепыш, примчавшийся спасать свою принцессу. Прорвавшийся через огонь, смерть и разрушения.

Проблема заключалась в том, что до этого дня он был в секретном центре лишь однажды. Экскурсию для него Най провела лично, и наиболее пикантные подробности процесса «научного поиска» тогда остались за кадром.

А первое, что синеглазый увидел на этот раз, были «кролики». Некоторые из которых харкали кровью. Некоторые были покрыты язвами от головы до пят. И никто из них уже не плакал — привыкли.

Они играли в своем загоне.

А вышедший из вертолёта синеглазый их увидел.

И, будучи человеком действия, не стал тратить время на ненужные расспросы — он сразу же попытался её убить.

Свою любовь.

Свою Лауру.

Впервые в жизни он поднял руку на женщину, но попытка убить не увенчалась успехом: его любовь защищало слишком много солдат. Перестрелка быстро превратилась в расстрел, и синеглазому принцу пришлось отступать, потому что он хотел убить, а не умереть.

Потому что он поклялся убить.

Любовь уступила место лютой ненависти.

Синеглазый получил три пули, его вертолёт — в десятки раз больше, но всё-таки они сумели подняться в воздух и покинуть научный центр. Куда? Неизвестно. Он не прокладывал курс и ни на что не надеялся, просто летел, с трудом управляя тлеющей машиной, и потерял сознание в тот самый миг, когда в двигателе начался пожар.

И разбился, врезавшись в одну из новых гор зарождающегося Зандра.

Разбился вдребезги.

* * *

— Он умирает?

— Да, — спокойно подтвердила Лаура.

— Он знает, что умирает? — уточнил Дюк.

— Знает.

— Вы уверены?

— Посмотрите в его глаза, — предложила женщина. — В них смешаны обречённость и надежда. Инстинкт невозможно обмануть, поэтому он знает, что не доживёт до ночи. Но надеется…

Раньше, до Времени Света, крупные города… — да что там крупные! — почти все поселения были оснащены огромным количеством видеокамер, и жизнь их можно было восстановить по цифровым записям. Посекундно… Потом всё ушло в небытие, однако в поднимающихся государствах и крупных городах Зандра, правители которых понимали толк в безопасности, потихоньку — если была возможность — возвращались к практике размещения следящих устройств.

По приказу Бориса замаскированные видеокамеры установили на подступах к внутреннему городу, и они транслировали картинку с улиц в Оперативный центр, помогая охране предсказывать появление подозрительных элементов. А теперь благодаря им герцог с Лаурой имели возможность наблюдать за теми, кто был заражён. Точнее, за одним из них — за небритым мужчиной в ветхом военном комбинезоне, что сидел, прислонившись к стене, прямо напротив видеокамеры. Он снял маску — она мешала дышать, откинул капюшон и умирал «в прямом эфире». Дождь, как по заказу, стал слабее, и Дюк мог видеть лицо мужчины во всех подробностях: старый белый шрам на лбу, щетина, обвисшие щёки, мешки под глазами и круглые жёлтые пятна на коже — внешнее проявление вируса. Чуть позже выпадут зубы, ногти и волосы… В финале — активное кровохарканье…

— Мне нравится видеть, как они надеются, — продолжила Лаура, с легкой улыбкой глядя на монитор. — Когда человека бьют ножом или прилетает пуля, его надежду глушит боль. Резкая или тупая — не важно. Важно, что она отвлекает, мешает сосредоточиться на возможности спасения, на надежде. Поэтому я люблю вирусы, которые приносят смерть без мучений: есть внешние проявления, но нет боли. Совершенно нет боли. Люди угасают, понимают, что смерть близка, но до последней секунды остаются в сознании. Они видят, что происходит, и надеются… Посмотрите в его глаза, Дюк: в них нет боли — только надежда. Истинная, чистая, словно дистиллированная, надежда. Что может быть прекраснее?

Бухнер надеялся, что его ответная улыбка была спокойной…

Хотя внутри у него бушевал шторм.

Люди умирали.

Или трущобы?

Или город?

Чья смерть шла по улицам? По грязным, заплёванным, полным зависти, жадности, глупости, страха и желания жить улицам? Кто умирал на них: люди, трущобы или город? Ударит ли кошмар, что зарождается сейчас внизу, по самому ДылдаСити? По любимому. Предусмотрительно отгородившемуся от ненавистных Дюку «отбросов» запертыми воротами, усиленной охраной и снятыми с предохранителей пулемётами. И что будет на улицах трущоб? Как эти отбросы умрут? Тихо и покорно, надеясь до самого конца, как мужчина на мониторе, или же взорвутся от страха и желания жить? Бухнер не сомневался, что взорвутся. Никто не сомневался.

А пока же, как Лаура и обещала, всё шло по нарастающей.

Трущобы не заметили первых больных, не разглядели опасность, несмотря на звериное чутьё. У кого-то поднялась температура, кто-то свалился со страшной ломотой в костях, где-то заболела целая семья… но всё это в ДылдаСити видели и раньше — Зандр есть Зандр, зараза в нём обычное дело. К тому же пострадавшие оправлялись через день-два, их друзья и знакомые вздыхали с облегчением, а они сами возвращались к привычной жизни: ходили по улицам, торговались в лавках и на базарах, выпивали в барах… Затем появились первые заражённые. Пока — единицы, правда, все они были из окружения тех, кто болел раньше, но это обстоятельство не вызвало удивления. Зандр есть Зандр, здесь больные заражают здоровых. Однако очень скоро проявилось главное отличие от предыдущих разрозненных вспышек: эти несчастные стали умирать. В домах, на улицах, в лавках, на базарах, в барах… И именно их лица фиксировали бесстрастные видеокамеры.

— Полноценная эпидемия начнётся часов через шесть, — деловито произнесла Лаура. — На запланированный уровень смертности выйдем к полуночи, но так даже лучше, поскольку темнота и дождь будут препятствовать развитию паники. Двенадцать часов активной фазы, после чего эпидемия пойдет на спад — вирус начнет умирать. Вам лучше лечь спать.

— Что? — Бухнер оторопело уставился на наглую суку.

— Я советую вам пойти в свои покои, выпить стакан чего-нибудь крепкого, лучше — водки, и лечь спать, — невозмутимо повторила женщина. — В настоящий момент это самое правильное для вас решение.

В первое мгновение Дюк едва не впал в бешенство: наглые слова красивой твари наотмашь врезали владельцу ДылдаСити, показав, что он собой представляет… А затем Бухнер понял, что именно это он собой и представляет. Понял, что Най читает его, словно открытую книгу, и превосходно ориентируется в его настроении.

Она его уделала, но ему не было стыдно.

Ибо Дюк вдруг понял, что он человек, а не бездушная машина, которую корчил из него Зандр. Он — человек. А красивая тварь рядом с ним — нет. И это понимание позволило ему удержаться от удара.

— Сильно заметно?

— Вы прекрасно держитесь, Борис, но у меня опыт. — Лаура нежно провела рукой по щеке герцога, и он… Он не вздрогнул. Точнее, сумел не показать, что вздрогнул. — Мало кто из заказчиков оставался спокоен, глядя на мою работу, хотя среди них были такие же сильные личности, как вы… Были тупые, беспощадные звери, больше напоминающие питекантропов, чем людей… Были патологические садисты… Но, чтобы сохранять спокойствие при данных обстоятельствах, нужно…

— Быть запредельно жестоким? — хрипло перебил женщину Бухнер.

Все-таки не сдержался.

— Не льстите себе, Борис, вы сами запредельно жестоки и даже не чихнули бы, доведись вам убить всех этих людей своими руками.

— Пожалуй, — помолчав, признал Дюк. По-прежнему хрипло.

— Всё дело — в страхе. Сейчас вы испытываете не сожаление, не грусть и не раскаяние… Сейчас, Борис, вы боитесь. Вы инстинктивно боитесь, что можете разделить участь бродяги с монитора. Вы боитесь умереть, не увидев опасности. Вы боитесь меня…

— Сука! — Он сдавил её руку, оставив на изящном предплечье синий след.

— Да, сука. — Красивая, смертельно опасная, с неземной улыбкой, страшная. Она стояла перед ним, и он не мог отвести взгляд. — Но раз уж ты не хочешь пить водку, я могу предложить кое-что другое…

* * *

Внутри моей головы никогда не бывает тихо. Это плохо. Но, будучи роботом, я никогда не впадаю в панику. Это хорошо.

Эмоции меня не душат, не отвлекают, я всегда хладнокровен и выдержан. Я могу потерять сознание, но никогда не потеряю рассудок. А когда я прихожу в себя, сразу же принимаюсь анализировать происходящее, ведь даже будучи без сознания, я продолжаю принимать и запоминать аудиосигналы.

Это немного утомляет — отсутствие настоящих эмоций.

Я изображаю их, потому что люди ждут их проявления, люди ведь думают, что я всё-таки человек, поэтому приходится подыгрывать. Я изображаю эмоции, но не испытываю их. Я всегда хладнокровен и выдержан.

Иногда, конечно, скучаю по возможности разозлиться, стукнуть кулаком по столу, испугаться… Я помню, каково это — испугаться. Помню противное ощущение дрожащих рук, губ, холода внутри, беспокойства… Помню, мне это не нравилось, но теперь скучаю. Однако страх исчез до того, как я стал роботом — со своими чувствами я распрощался самостоятельно.

Я перестал бояться, и Цезарь это понял. Он тогда долго смотрел на меня, после чего сказал: «В страхе нет постыдного, это разновидность инстинкта самосохранения». А я ответил: «Плевать на инстинкт, любую машину можно починить». После этого Цезарь смотрел на меня ещё дольше и ушёл.

И не возвращался три дня.

Цезарь — не Бог, как бы он ни старался.

Он изменил меня снаружи, но не смог залезть внутрь. Свои чувства я убил сам. И некоторые из них — ещё до встречи с Цезарем.

Наверное, поэтому он не смог ничего сделать со мной.

Но я скучаю по эмоциям.

Однако иногда я рад, что их у меня нет. Потому что человеку трудно мыслить, будучи подвешенным к потолку, а роботу — плевать. Робот всегда хладнокровен и выдержан.

(Аудиофайл 625–789-8-209845

статус: любопытный

стереть: нет)

* * *

— Тебе не больно? — почти участливо осведомился Боксёр.

Вопрос вызвал вполне объяснимое недоумение:

— Учитывая обстоятельства, любой мой ответ выглядел бы глупо, — криво усмехнулся Сатана, чьи скованные руки были притянуты к потолку, отчего тело вытянулось в струну. Ему не было больно — искусственные конечности «держали» неудобную позу, — однако раздражало ощущение беззащитности, понимание, что он в полной власти Боксёра.

— Ты уже ответил.

— И что ты понял из моих слов?

Подвешенный за соседний крюк Майор саркастически — насколько это было возможно — усмехнулся, за что тут же получил по рёбрам от падлы, которого главарь — обладатель переломанного носа — называл Горьким. Ещё один подручный, знакомый друзьям Мешок, только-только уселся на перевёрнутый ящик — умаялся избивать пленников — и оттуда издал одобрительное восклицание. Майор коротко ругнулся. Боксёр неприятно улыбнулся.

В низеньком помещении — подвале бара, название которого друзья не разглядели, — было душно и влажно, резко, до тошноты, воняло потом и кровью. Пока — старой кровью, накопившейся за долгое время «использования» комнаты, въевшейся в стены и пол, но было очевидно, что рано или поздно падлы начнут резать пленников и к застарелому запаху добавится свежий, острый.

— Ты хорошо держишь боль… — протянул Боксёр, внимательно разглядывая обнажённого до пояса Фредди. — Тело у тебя тоже железное?

— Только конечности.

— Значит, ты просто крепкий парень?

— Со стороны виднее, — рассудительно произнёс Сатана. — Но я не в восторге от происходящего.

— Скажи, где мои радиотаблы, и всё прекратится, — улыбнулся Боксёр. — Пожалей моё время и своё тело.

Местные уже объяснили пленникам, в чём их подозревают, так что дополнительных уточнений не требовалось.

— Мы не имеем отношения к налёту, — в очередной раз повторил Фредди.

— Почему же вы удирали?

— Не хотели оказаться подвешенными к потолку.

Горький и Мешок расхохотались. Сатана дождался, когда они умолкнут, и невозмутимо продолжил:

— Мы решили уйти после того, как нам в тыл зашли твои люди. До этого мы спокойно вели беседу.

— Ты и сейчас спокоен.

— Потому что я — робот.

— Я слышал о тебе, Сатана, — кивнул Боксёр. — Ты — известный в Зандре псих, который считает себя нечеловеком. Ты действительно — терпелив и вынослив, на тебя не действуют наркотики, но на твоего приятеля — действуют. И после укола он расскажет нам всю правду.

Фредди посмотрел на друга, тот нашёл в себе силы на извиняющуюся улыбку.

— Кстати, вы приятели или братья?

— Разве мы похожи?

— Глазами, — объяснил Боксёр.

Ярко-синие у Майора, ярко-синие у Сатаны. На этом их сходство заканчивалось.

— Братья мы или нет, я всё равно его не брошу, — пробурчал Фредди.

— На это я и рассчитываю.

Ситуация на самом деле была предельно неприятной.

Непосредственно на улице их бить не стали, ну, в смысле, слегка помяли, конечно, куда же без этого, однако не зверствовали. «Упаковали» и доставили к Боксёру. И вот он уж и отвёл душу, наглядно продемонстрировав пленникам, что кличку получил не только за сломанный в молодости нос. Утомившись, передал эстафету подручным. Затем остановил их, надеясь, что побоев достаточно, однако пленники пока держались.

— Я всё равно узнаю правду, — улыбнулся Боксёр, демонстрируя извлечённый из пенала шприц. — Но на мою доброту вы уже не сможете рассчитывать.

— Объясни насчёт доброты, — попросил Майор. Не то чтобы он испугался, просто, понимая, чем закончится следующий акт, цеплялся за любую отговорку в надежде потянуть время.

— Признаетесь сами — убью легко, пуля в лоб и до свидания. Если же мне придётся потратить «сыворотку», то мучиться перед смертью вам придется долго.

В ответ он надеялся услышать просьбу «подумать», однако Сатана сумел удивить Боксера неожиданным вопросом:

— Давно Дюк закрыл внутренний город?

— Он не закрывал, — машинально ответил тот.

— Разве Мешок не рассказал, как ему удалось нас взять? — удивился Фредди, переводя взгляд на сидящего падальщика. — Решил показаться героем?

— Заткнись! — буркнул тот.

— Что случилось? — поинтересовался главарь.

— Мы почти вырвались, оставалось всего сто метров до кольцевого шоссе, на котором нас уже никто не смог бы остановить, но с блокпоста открыли огонь, — рассказал Сатана. — Только поэтому мы сейчас здесь.

— Солдаты решили нам помочь, — пожал плечами Боксёр. — Такое случается.

— Во-во, — с облегчением поддержал его Мешок, которому не хотелось огрести за нерасторопность.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — заметил Майор.

— Ты лучше думай о том, что не доживёшь до утра.

— А ты — до завтрашнего обеда, — спокойно парировал Сатана. И следующую фразу произнёс медленно и очень внятно, чтобы её услышали все бандиты: — У нас интересная ситуация, Боксёр: покойник говорит с покойником.

— Неужели?

— Ты слышал о Дальнеграде?

Несколько секунд главарь недоуменно таращился на говорливого пленника, а затем ему на помощь пришел Горький:

— Там была эпидемия…

— Без тебя знаю!

— А вокруг стояли блокпосты, которые расстреливали всех, кто пытался выехать из города, — мгновенно вернул себе слово Фредди. — Я видел на солдатах Дюка костюмы биологической защиты. И ты увидишь, если сходишь к кольцевому шоссе. Биологической, Боксёр, класса А+, а не обычные защитные комбинезоны. И морды спрятаны не под респираторами, а под особыми масками, потому что защита глаз — обязательна. И возникает вопрос, Боксёр: давно парни Дюка ошиваются на обычных блокпостах в дорогих комбинезонах и масках серьёзной защиты? Раньше им наверняка выдавали обычные респираторы.

— К чему ты клонишь, покойник Сатана? — Боксёр попытался задать вопрос очень жёстко, однако всем было понятно, что вожак сбит с толку.

— Одно слово, мой нерадушный хозяин: эпидемия. А учитывая, что Дюк уже знает, что в трущобах дохнут люди, а вы ещё не в курсе, то добавляется второе слово: искусственная. Искусственная эпидемия, Боксёр, как в Дальнеграде.

— Ты бредишь? Спятил от страха? — Вожак покосился на помощников, надеясь, что те поддержат шутку смехом, однако Горький и Мешок молчали, пристально глядя на пленника. Поверили или нет — неясно, однако было видно, что они хотят слушать дальше.

— Для эпидемии должна быть причина… — продолжил Сатана, с улыбкой разглядывая ошарашенных падл. С такой улыбкой, словно это они были прикованы к крюку, пребывая в полной его власти. — Дальнеград хотели захватить, а здесь… Назревает мятеж? Да, точно — мятеж. Ты сидишь внизу, в трущобах, хочешь воды и радиотабл. Вокруг тебя куча неудачников, которых Дюк не впускает во внутренний город, неудачники недовольны. Они всегда недовольны, на то они и неудачники. Но когда их мало, на них плевать. — Тихий смех. — Однако в ДылдаСити неудачники расплодились, у них появились серьёзные вожаки, которые контролируют разные секторы трущоб, и появился ты, у которого ещё более честолюбивые планы и наверняка есть союзники. Кто тебе вёз десять тысяч радиотабл, Боксёр? Что ты продал за такие большие деньги?

— Не твоё дело.

Анализ пленника произвёл на главаря впечатление.

— Концентрация неудачников достигла предела, ты готовишь мятеж… Нормальный правитель должен был открутить вам головы ещё пару лет назад и не допустить увеличения популяции, но Дюк почему-то упустил момент…

— Заткнись! — не выдержал Боксёр и сильно ударил пленника в живот.

— Значит, я прав, — прокомментировал Фредди после того, как восстановил дыхание. — Как видишь, я догадался о происходящем на основании пары-тройки фактов. Неужели ты думаешь, что Дюк ничего не знает? Знает. И потому решил заразить вас вирусом.

Горький и Мешок подавленно молчали.

— Не слишком ли ты умный? — зло осведомился Боксёр.

— Я — робот. Мне положено.

— Ты псих.

— Мне часто так говорят.

— Продолжай.

— Пусть нас развяжут.

— Размечтался.

— Не надо нас бояться, Боксёр, — усмехнулся Сатана. — Получилось так, что мы оказались в одной лодке. Точнее — в одной луже. И если ты сейчас нас пристрелишь, то окажешь нам услугу, потому что завтра мы всё равно сдохнем и, возможно, будем при этом крепко мучиться…

— Говори.

— Сначала развяжи.

Фредди чувствовал, что вот-вот додавит собеседника, и нужно лишь развеять последние сомнения Боксёра.

— Ты был в Дальнеграде? — угрюмо спросил лидер падальщиков.

— Да.

— Почему не сдох?

— У меня сильный иммунитет.

— То есть эпидемия тебе не страшна?

— Страшна моему другу. — Сатана кивнул на Майора. — Да и вирусы становятся всё злее и злее, и я не знаю, смогу ли им противостоять. В Дальнеграде меня вырубило на два дня. Когда очнулся — войска эмира Саида уже взяли город. К счастью, меня не нашли… — Фредди помолчал. — В любом случае, Боксёр, я — единственный из нас, кто точно знает, что происходит и что нужно делать.

— Мешок, — окликнул помощника вожак.

Что нужно сделать, было понятно всем присутствующим, однако падла попытался протестовать:

— Боксёр, я бы не стал доверять…

— Развяжи!

Яростные нотки в голосе вожака заставили Мешка заткнуться и быстро исполнить приказ.

Освобождённый Майор тут же подошел к столу, схватил флягу с водой и принялся жадно пить, а Сатана привычным жестом, явно оставшимся с того времени, когда он ещё владел обычными конечностями, размял искусственные руки и продолжил тем деловым тоном, которым говорил все последние фразы:

— Сначала нужно понять, созданы ли очаги заражения? В последнее время в трущобах были вспышки заболеваний? Высокая температура. Слабость. Но никаких смертей.

— Да здесь постоянно кто-нибудь болеет, — проворчал Горький.

— Меня интересуют короткие вспышки, которые прошли, не оставив следов. Но должны болеть группы: семьи или соседи в доме, в блоке…

— Было такое в секторе 7, — припомнил Мешок. — Целым бараком валялись.

— И в восьмом. — Горький посмотрел на вожака: — Всё, как сказал робот: температура, кости ломило, потом прошло, словно не было.

— Что это значит? — тихо спросил Боксёр.

— Создаются очаги, — объяснил Фредди. — Люди, которые тогда болели, стали разносчиками и, выздоровев, начали заражать окружающих…

— Дождь, — бросил отвлекшийся от фляги Майор. — Все сидят по домам, на улицах в респираторах или масках, какие разносчики, чтоб они плутония нажрались?

— Одни сидят по домам, а другие набиваются в кабаки — они и носят.

— Мало.

— Не мало, а медленнее, — поправил друга Сатана.

— Говорите понятнее, — велел Боксёр.

— Когда закончится инкубационный период — начнётся полноценная эпидемия. А раз очаги уже сформированы и работают, речь может идти о часах.

— Надо уезжать! — Мешок шагнул к двери. — Боксёр!

Но тот ждал вердикта от Фредди. Дождался неутешительного:

— Вы уже заражены. Все мы заражены. Можно уехать отсюда, но не от смерти.

— Я их убью! — рявкнул Горький.

— Кого?

— Разносчиков!

— Нет смысла. Убивать надо было, когда они заболели.

Мешок и Горький уставились на Боксёра, а тот не спускал глаз с Фредди:

— Что делать?

— Цель Дюка — вычистить город, уничтожить тебя и тех, кто тебя поддерживает, — медленно произнёс Сатана. Он взял у Майора флягу, но пить пока не стал, замер, держа её в руке и обрисовывая слушателям печальные перспективы: — Смертность в трущобах будет на уровне шестидесяти-семидесяти процентов. Возможно — восьмидесяти. Внутренний город затронет по касательной — они ведь не могли отгородиться задолго до эпидемии, поэтому в башнях тоже станут умирать… К тому же это избавит Дюка от ненужных подозрений…

— Я понял, он хочет нас убить. Убегать бессмысленно. Что делать? — Боксёр прищурился. — Или я напрасно тебя развязал?

— У них обязательно есть антивирус, — улыбнулся Фредди. — Ни один нормальный специалист не запустит эпидемию, не имея в запасе антивирус. Да ему и не позволят, ведь Дюку надо проредить население, а не свою армию. Он не допустит, чтобы эпидемия во внутреннем городе вышла из-под контроля.

— У Бориса есть антивирус?

— Обязательно.

— Как его взять?

— Нужно отыскать лабораторию. — Сатана посмотрел Боксёру в глаза. — Отправить небольшую группу во внутренний город. И одновременно устроить заварушку снаружи.

— Я не готов к восстанию, — вздохнул Боксёр.

— Даже если мы вовремя отыщем лабораторию, ты потеряешь процентов тридцать населения, не меньше. — Фредди развел руками. — Готов или не готов — сейчас не важно. Нам нужно отвлечь Дюка и выжить.

Сатана говорил правильные слова правильным тоном, к нему прислушивались, однако Боксёр не позволил себе увлечься. Или опыт помог, или интуиция.

— Мои люди смогут организовать бунт в трущобах, тем более — тут ты прав — повод есть, — медленно произнёс он, выдержав взгляд Сатаны. — Но я пойду с вами. Удастся принести антивирус или нет — неизвестно, но тот, кто дойдёт до лаборатории, точно сможет уколоться.

— Значит, так тому и быть, — кивнул Фредди. — А теперь ответь на вопрос, который покажется странным: в последнее время в трущобах пропадали дети?

* * *

— Ещё! — Это был не крик и не стон, а животный рык. Громкий. И требовательный.

Её волосы слиплись от пота, ореховые глаза пылали ярким огнём, а губы дрожали… Нет — она дрожала вся. От возбуждения, от переизбытка возбуждения, от желания, от жажды, от яростной страсти. Её роскошное тело била дрожь, но от этого оно становилось лишь притягательнее. Сводило с ума. Заставляло рычать в ответ.

— Ещё!!

Лаура не умоляла, не просила, а жёстко настаивала на своём. Открыто говорила, что если не будет так, как нужно, — ему придётся пенять на себя.

И было так, как нужно.

И Дюк сам поражался тому, что делает.

Он не был гигантом секса, огромное количество любовниц объяснялось не славой невероятного ублажителя, а положением владетеля области, однако сейчас казалось, что все его затаённые до времени страсти, все юношеские мечты и желания вырвались на волю, зачерпнули сил из неведомого, но бездонного источника, а заодно отключили все ещё оставшиеся внутренние тормоза, разрешив делать всё что угодно. И Борис делал. И ни в чём не уступал своей фантастической любовнице: потрясающе красивой и невероятно умелой. Отвечал на её требовательные крики. Рычал. Рвал женщину на части, а потом, когда они валялись на растерзанной кровати, с усталым удовлетворением подмечал, насколько Лаура измотана — впервые в жизни Дюку было приятно, что он доставил женщине удовольствие, впервые в жизни ему вообще было до этого дело. И с гордостью — с гордостью! невиданный случай! — смотрел на царапины, оставленные холёными ногтями на его плечах, груди и, судя по ощущениям, на спине.

— Тебе понравилось? — спросила она, выйдя из душа.

Вода в Зандре — драгоценность, возможность принимать ванну или душ являлась привилегией богатых и сильных, даже Бухнер испытывал некоторую неловкость, вставая под упругие струи, но Лаура была верна старым привычкам и мылась каждый день.

— Ты знаешь, что понравилось, — спокойно ответил Борис, бездумно глядя в потолок. И не просто понравилось — этот час его потряс, и потому Бухнер говорил с необычной для себя искренностью. — Никогда раньше, ни с одной женщиной, ни под какой наркотой, мне не было так хорошо.

— И никогда не будет, — улыбнулась Най.

— Хочешь сказать, что дело в тебе? — Он не обиделся, он понимал, что, скорее всего, это именно так — дело в ней. В красивой, обворожительной, умелой и немного сумасшедшей. Он был готов это признать, однако женщина имела в виду иное:

— Дело — в наших взаимоотношениях.

— Объясни.

— Я оскорбила тебя — обвинила в трусости. — Лаура провела пальцем по плечу Дюка. — Ты был зол настолько, что захотел меня убить. В последний момент, едва сдерживаясь, ты вспомнил, что операция не завершена и без меня всё может пойти наперекосяк… И тут я предложила тебе возможность меня трахнуть.

— И я захотел продемонстрировать свою власть… — Она была не только красива, обворожительна, умела и немного сумасшедшая — она была умна. Читала любовника, словно открытую книгу, искусно играла на его чувствах и эмоциях ради удовольствия. Или развлечения. Или просто — играла, потому что не могла иначе.

Но её игры были так замешаны на крови, что Бухнеру вновь захотелось убить сидящее перед ним чудовище. Прекрасное настолько, что внутри всё сжималось от боли.

— Ты выкладывался, как никогда в жизни, ты собрал силу, волю, ненависть, злость — все эмоции, что бушевали в тебе, и превратил их в ураганный секс. Ты не трахал меня, а убивал. И сила твоя была столь велика, что я по-настоящему визжала от восторга.

— Ты сумасшедшая.

— Я такая, как этот мир. — Поднялась, глотнула вина, не оставляя бокал, прошлась по спальне — двигалась медленно, зная, что Борис любуется её совершенным телом, — остановилась у панорамного окна, из которого открывался вид на западный сектор города, вновь пригубила вина и негромко сообщила: — Кажется, твои больные подданные затеяли бунт.

* * *

— Я знал, что ты не обойдёшься без тайных троп, — рассмеялся Фредди. Тихонько, только для Боксёра, но рассмеялся. Дружелюбно.

Они стояли в подвале того самого постоялого двора, в котором друзья наткнулись на Мешка, и наблюдали, как бойцы по очереди исчезают в узком подземном лазе, в подкопе, что вёл к Сити. Именно его проверял Мешок сегодня утром. А потом решил проверить путешественников. И закрутилось…

Случайность. А уж счастливая или нет — покажет время.

— Восстание в трущобах обречено, — коротко объяснил Боксёр. Он оценил дружелюбный тон, но улыбаться не стал, ответил со всей серьёзностью: — Чтобы снести Бориса, нужно обязательно прорваться во внутренний город. И не только этими тропами…

— Ты хотел купить ворота, — догадался Сатана.

— Я договорился с одним из офицеров, — подтвердил главарь. — За десять тысяч радиотабл он был готов распахнуть перед нами западные ворота. Но ты украл мои деньги.

— Я не брал.

— Допустим…

Их группа была самой небольшой: Боксёр, Мешок, Горький — старые «знакомцы» Яши и Фредди — и ещё пятеро падальщиков. У всех компактное оружие диверсантов ТС19 или аналогичное, и все в чёрной униформе солдат герцога, поверх которой натянуты стандартные прозрачные комбинезоны — осеннее дополнение. В своё время Борис стал обладателем огромного военного склада, вот и одел армию в одинаковую форму, чего в Зандре никто не делал, а было принято лишь в крупных государствах да у дотовцев. Бухнер хотел, чтобы всё у него было по-настоящему, но теперь это желание играло против него, позволяя диверсантам отлично замаскироваться.

— Неужели у тебя не оказалось лишних десяти тысяч? — притворно удивился Майор. — Сумма, конечно, большая, но с твоими возможностями…

— Я всё потратил на подготовку восстания, — честно ответил Боксёр. — Вложился в него полностью.

— Или пан, или пропал?

— Что такое «пан»?

— Не важно.

— Я пошел ва-банк.

— Это я и имел в виду.

Но и без захвата ворот внутреннему городу угрожала серьёзная опасность: как выяснилось, Боксёр успел прокопать целых четыре «норы», даже не прокопать, а пробить в камнях Зандра, приложив поистине грандиозные усилия. И не зря приложить: благодаря везению, удаче или точному расчёту, «норы» незаметно вышли в подземные коммуникации Сити, и теперь по ним лезли десятки вооружённых до зубов падальщиков из всех трущобных банд.

Вожаки предместья поверили сообщению Боксёра об эпидемии: огляделись, увидели трупы, увидели умирающих и яростно рванули в бой, желая если не спастись, то хотя бы отомстить Бухнеру.

Сатане, который настаивал на проникновении во внутренний город одной ударной группой, Боксёр ответил просто: «Ты хотел отвлечь Бориса? Поверь: восстание станет для него самым неприятным из всех возможных неприятных сюрпризов».

— Ты уверен, что ребята в трущобах справятся?

— Они давно были готовы взбунтоваться, — усмехнулся Боксёр. — А эпидемия стала прекрасным поводом.

— Но ворота…

— Теперь — плевать. Ты ведь наверняка понимаешь, что теперь…

— Плевать, — кивнул Сатана. — Смерть идёт за нами.

— Мы хотим жить!

— Дай нам антивирус!

— Спаси нас!

— Антивирус!!

Под такими лозунгами их вывели под дождь и пулемёты: грязных, полуголодных, оборванных, покрытых струпьями обитателей трущоб, которые неожиданно поняли, что могут сдохнуть не от недоедания или вонючей язвы Рузвельта, не от отравления кислотным дождём, не от рака или слишком большой дозы облучения, а потому что их — в довершение всего перечисленного! — сознательно заразили.

Или несознательно.

Больше половины обитателей трущоб не поверили в то, что эпидемию устроил Дюк. Однако никто не сомневался в двух вещах: первое — болезнь грызёт город; второе — у Бухнера есть лекарство. И два этих факта выгнали людей на улицы и заставили заявить о своих правах:

— Мы хотим жить!

И восстание полыхнуло.

Сначала давным-давно подготовленные пропагандисты «накачивали» перепуганных и озлобленных людей на улицах и площадях; затем начали сбивать в группы, подгонять технику. Затем указали направление… Которое и указывать-то не особенно требовалось.

— Дюк! Дай нам антивирус!

И толпа рванула к воротам внутреннего города. С ружьями, дробовиками, автоматами и пистолетами — люди Зандра вооружены по умолчанию. А внутри толпы к Сити двинулись хорошо подготовленные отряды падальщиков.

Штурм начался…

— У них есть артиллерия? — угрюмо спросил Борис, глядя на мониторы.

Уличные камеры бунтовщики разбили в самом начале, однако защитники Сити запустили дроны и теперь наблюдали за событиями в прямом эфире. За тем, как это «отребье» давило на стены внутреннего города, бросало в атаки бронированные грузовики и вездеходы, но пока откатывалось, теряя людей и технику, не в силах пробить ворота или даже приблизиться к ним на расстояние кинжального огня. Все подступы к Сити были залиты огнём, как в прямом, так и в переносном смысле. Подступы простреливались с обеих сторон и полыхали почти по всему периметру: горела подбитая техника, пылали подожжённые дома, чадили чёрным покрышки, которые мятежники швыряли на ничейную полосу для маскировки своих действий. Дождь как раз утих, превратившись в легкую изморось, и осенняя вода не мешала людям играть с огнём.

— Пушек пока не видно, но у них есть зенитные пулемёты, противотанковые системы и гранатомёты, — перечислил барон Север, исполняющий у герцога Бухнера обязанности начальника штаба. — Серьёзных систем мало.

— Вижу.

— Зато много гранатомётов.

— Вижу…

Их вообще было много, не только гранатомётов, но людей и, соответственно, стволов. Очень много. Поднялись все предместья, все банды, подтянулись падальщики с Зандра, сообразившие, что есть надежда на необычайно богатую добычу, и растянутым по периметру защитникам приходилось трудно. Из двухсот тысяч обитателей ДылдаСити внутри сидели всего пятьдесят. Вот такая арифметика.

— Дальше будет хуже, — негромко продолжил Борис. — Сейчас они проверяют нас на прочность короткими ударами, но скоро сформируют один или два кулака и пойдут на решительный штурм: полезут не со всех сторон, а в двух направлениях — страшно.

— Совершенно верно, — подтвердил Север.

— Мы прогнозировали атаку, — пожала плечами Лаура. — Что не так?

Даже сейчас, в минуту опасности, стоя посреди гудящего Оперативного центра, Най выглядела идеально: великолепная причёска, элегантная в своей небрежности, и брючный костюм, жакет которого предполагал строгое, но необычайно соблазнительное декольте. И гарнитур чёрного жемчуга к чёрному костюму и туфлям. Среди воинов Зандра, облачённых в грязноватые и прагматичные комбинезоны, Лаура выглядела инопланетянкой.

— Мы прогнозировали паническую попытку спастись, прорваться в безопасный Сити, а получили ожесточённое нападение в самом начале эпидемии, — объяснил Дюк.

— Ты отобьёшься?

— Надеюсь.

— Только надеешься?

— Можно снять тактические группы с территории, — напомнил Север. — И ударить в тыл бунтовщикам.

— Я думал об этом. — Герцог выдержал короткую паузу, после чего отрицательно покачал головой. — Территорию оголять не будем, отобьёмся…

А в следующий миг распахнулась дверь, и появившийся на пороге вестовой громко выкрикнул:

— Они внутри!

Опередив оператора дронов всего на пять секунд.

— Поторопились! — подал голос Майор.

— Нормально пришли, — не согласился Сатана.

— Слишком шумно здесь, теперь вся охрана на стреме.

— Без вариантов, — пробурчал Боксёр. — Без боя не проскочили бы.

И то правда…

Вышедшие из-под земли группы атаковали ворота в надежде открыть восставшим путь в Сити, и теперь во внутреннем городе шли оживлённые перестрелки, заставляющие защитников отвлекаться, а Дюка — нервничать и тратить драгоценные резервы.

Треск автоматных очередей, уханье гранат — и из подствольников, и кое-чего мощнее, — вопли, беготня, местами — паника, где бунтарям удалось добраться до гражданских, местами — тишина и кровь: подоспевшему отряду солдат удалось блокировать и полностью уничтожить группу, что пробралась во внутренний город с запада. Тем не менее диверсанты сделали главное: подожгли Сити, и в образовавшемся хаосе группа Боксёра имела хороший шанс добраться до лаборатории.

А сейчас они сидели на первом этаже механического цеха, в который поднялись из подземного хода, и осторожно изучали царящий на улицах бардак. Двух встреченных по дороге охранников удалось уничтожить без шума, что же касается гражданских, то они, судя по всему, смылись в убежища в самом начале сражения: повсюду валялись инструменты, некоторые станки были ещё тёплыми, но ни одного работягу бунтовщики не засекли.

— Идём в центральную башню, — негромко произнёс Боксёр, отнимая от уха рацию: он вышел на связь сразу, едва группа выбралась на первый уровень, но общался с собеседником предельно тихо, так, что даже Сатана не разобрал ни слова. — Информатор сказал, что лаборатория, скорее всего, расположена на восемьдесят третьем уровне. На восемьдесят четвёртом — вертолётная площадка. На восемьдесят пятом — штаб. А выше — личные покои герцога.

— Скорее всего? — прищурился Фредди.

— Мой парень не входит в ближний круг Бориса, — развёл руками Боксёр. — Но он точно знает, что восемьдесят третий уже две недели как полностью перекрыт личными охранниками герцога. Так что…

— Надо рискнуть, — поддержал главаря Мешок.

— Похоже, она действительно там, — кивнул Сатана. — Идём?

— У его ребят красные повязки на руках, — произнёс Майор. Прислушиваясь к разговору, он продолжал смотреть в окно, изучая прилегающую к цеху улицу и наблюдая за перемещениями солдат. И заметил важное: — Дюк не дурак, приказал нацепить дополнительные отличительные знаки.

— Молодец, — похвалил Яшу Боксёр и повернулся к своим: — Добудьте повязки. Только тихо…

— Перестрелки продолжаются, причём серьёзные, но к воротам мы их не подпустили, — доложил Север, который в прошлой жизни был отличным штабным офицером. — Это стоило нам части резервов, но вылазка не удалась.

— Хорошо, — хмуро кивнул Дюк.

— Что не так? — подняла брови Лаура.

Начальник штаба недовольно покосился на женщину, но промолчал. Он понимал, «что не так», но не собирался разъяснять происходящее ненавистной красавице. Весь штаб Дюка вынужденно вёл себя с Лаурой вежливо, однако ни один из офицеров не испытывал к ней ничего, кроме отвращения.

— Диверсанты принесли в Сити заразу, — медленно ответил Борис.

— Твои люди ходили по трущобам все эти дни, — парировала Най.

— В том-то и дело, что почти не ходили! Я распорядился свести контакты к минимуму.

Они понимали, что им самим ничего не грозит. Им — обитателям верхних уровней центральной башни, спорящим сейчас в зале Оперативного центра. Они уже сделали уколы себе и тем, кого считали «ценными сотрудниками». Но не всем обитателям Сити, далеко не всем. И у лопоухого парня, что управлял дронами, вполне возможно, есть мать, или жена, или друг, который умирает сейчас в своей каморке, заражённый разработанной Лаурой заразой. И завтра этот парень выстрелит им в спину.

Север и Бухнер это понимали, и для них, в отличие от Най, это обстоятельство имело принципиальное значение.

— Что вы предлагаете?

— Нужно немедленно начать вакцинацию, — твёрдо произнес начальник штаба. — Нам не нужна эпидемия во внутреннем городе.

— Ты слышала, — поддержал его герцог.

— В лаборатории есть необходимый запас антивируса. — Лаура с трудом сдерживала раздражение: она терпеть не могла мешать развитию процесса и предвкушала сотни, а то и тысячи трупов на уровнях обожаемого Бухнером ДылдаСити.

«Чтобы „жемчужина Зандра“ провоняла смертью!»

Не получилось. Точнее, пытаются помешать.

— Я передам антивирус вашим людям и немедленно покину город.

— Твой гонорар готов, — пожал плечами Борис. — Можешь забрать его в любой момент.

— И бонус?

— И… — Герцог на мгновение запнулся, но в следующий миг подтвердил: — И бонус.

А начальник штаба отвернулся, поскольку выражение его лица никак не укладывалось в понятие «вежливость».

— Хорошо.

Она улыбнулась, но ослепительная гримаса пропала — Борис повернулся к окликнувшему его Северу:

— Дюк, у нас проблемы на периметре.

У них получилось.

Не могло не получиться, учитывая, как много их было и с какой яростью они бросились на штурм. Бросились, как предсказывал Север, двумя колоннами и одновременно со всех сторон, отвлекая внимание защитников и растягивая оборону Сити. Ураганный огонь, гранатомётные выстрелы и разогнавшиеся грузовики… Прекрасные мишени. Мчащиеся грузовики, взрывающиеся грузовики, горящие грузовики и… И снова мчащиеся — невзирая на потери. Штурмующим вообще было плевать на потери.

Потому что они кашляли.

Потому что они были заражены.

Потому что некоторые из них падали, не получив ни пули, ни осколка, падали, потеряв силы, закашлявшись. Падали, чтобы не подняться. А остальные бежали, прекрасно понимая, почему упали их друзья. Бежали прямо по ним. Прекрасно понимая, что тоже могут упасть в любой момент.

И бежали.

Штурм обречённых — вот что это было.

И он не мог не получиться.

Две ударные колонны с юга и востока. Южная захлебнулась, потому что даже обречённые не всегда способны забыть о страхе. Не всегда. Южане увидели горящие машины, увидели братьев, падающих под безжалостным пулемётным огнем, увидели, как бронированные грузовики буксуют в кучах мёртвых тел, разрывая их грубыми протекторами…

Увидели.

И отступили.

А восточные оказались крепче. Горящие машины их только злили. Мёртвые тела приводили в неистовство. А кашель — в ярость. И плюс — огромный плюс! — направленные к этим воротам диверсанты сумели вывести из строя три огневые точки. Ценой своих обречённых жизней.

К восточным воротам Сити вышли диверсанты из клана Перелётных — большой и весьма агрессивной банды, костяк которой составляли кровные родственники или назвавшиеся таковыми. Перелётные считались самой спаянной командой трущоб, Боксёр делал на них основную ставку, дал им лучшее оружие и почти всю тяжёлую технику, что у него была, и не ошибся: ради своих братьев Перелётные согласились пожертвовать жизнями. Бой с диверсантами у восточных ворот оказался для солдат герцога самым ожесточённым, они положили всех, но потеряли целых три огневые точки. Поэтому защитники не сумели создать нужную плотность огня, и два грузовика ударили в изрядно повреждённые гранатами и зенитными пулемётами ворота. Один за другим. На полной скорости.

Ударили и взорвались, превращая ворота в груду обломков.

И оборона рухнула…

…Крики.

Крики до восемьдесят третьего уровня не долетали, только выстрелы и уханье взрывов, однако Лаура знала, что они есть. Что их не может не быть. Это от её вируса люди умирают тихо, словно засыпают, а война всегда сопровождается криками. Железо рвёт плоть, ударные волны швыряют людей на камни, страшно… Страшно всем.

А страх порождает крик.

Который не долетает до восемьдесят третьего уровня.

И пули сюда тоже не долетают, поэтому Най безбоязненно стояла у окна, равнодушно разглядывая снующих далеко внизу людей. Кричащих. Стреляющих. Кашляющих. Умирающих.

На месте восточных ворот — отвратительная куча мусора, нагло разорвавшая линию укреплений. Вокруг — горящие остовы машин: танков, броневиков, грузовиков… И много трупов. Очень много трупов, по которым бегут те, кому только суждено стать трупами. Или не суждено — как повезёт. Война — она не вирус, который забирает всех, на войне есть элемент везения. Есть своя логика, своя красота, но… Но Лаура не понимала первого и не ценила второго. Ей не нравилось шумное, почти карнавальное пиршество смерти, которое устраивала война. Зато нравились камерность и тишина.

Смерть, она ведь приходит по-разному…

— Это всё, что мы должны были забрать? — почтительно осведомился офицер.

После Времени Света манеры почти исчезли, вежливость обитатели Зандра проявляли, лишь видя прекрасное вооружение собеседника, а женщин вообще считали добычей, но к Лауре этот мужик обратился почтительно. Однако всё равно помешал, перебил мысли, отвлёк и тем вызвал на красивом лице недовольную гримасу.

— Что вы взяли? — не оборачиваясь, спросила Най.

— Инъекционные пистолеты и запасные ёмкости к ним. Шесть контейнеров. Пять уже отправил, шестой ещё здесь…

— В случае необходимости можно будет перезарядить ёмкости. — Лаура прошла к холодильной камере, открыла её и продемонстрировала офицеру большие, наполненные под завязку колбы. — Сможете?

— Да.

— Хорошо… Что с моим гонораром?

— Его доставят через десять минут.

— А с бонусом?

— Он будет ждать в самолёте.

— В конвертеплане.

— Что? — не понял офицер.

— Вы можете идти.

— Прямо сейчас?

— Да.

— На вертолётную площадку?

— И сразу грузи в конвертоплан.

— Понятно…

Щебень щёлкнул рацией, отключая связь с Оперативным центром, и оглядел собранных в комнате детей. Чумазых, оборванных и встревоженных. Тридцать подростков от десяти до пятнадцати лет, собранных по всем предместьям… Ну, не собранных — похищенных. Дюк заплатил самой отмороженной банде падальщиков, и они притащили ему требуемое количество «мелких» всего за одну ночь.

И теперь Щебню предстояло загнать их в конвертоплан красивой суки, которая, по слухам, была любовницей герцога.

Скотское, конечно, дело, но не выполнить приказ Щебень не мог, за это у Дюка положен расстрел.

— Как поведём? — тихо спросил Носатый. — Толпой погоним?

— Только дверь откроем, по всей башне разбегутся.

— Я тоже так подумал.

Несмотря на то что щенков досыта накормили, тюремщикам они не верили и, судя по взглядам, не теряли надежды на побег.

— Поведём как пленных: скуём по двое и всех — к одной цепи, — решил Щебень. — Погрузим в самолёт — и хрен с ними.

— Ну и правильно.

О том, что будет с детьми дальше, они старались не думать. Им было противно.

И стыдно…

— Останови их!

— Вижу!

— Только осторожно!

— Знаю!

— Осторожно!!

Потому что у этих ребят — драгоценный груз. Обыкновенный контейнер без маркировки, но Сатана молниеносно определил, что в нём солдаты тащат антивирус, и указал на цель. Боксёр, надо отдать должное, поверил без разговоров, и группа, отринув всякую осторожность, вступила в бой.

И успешно.

Схватка завязалась у одного из боковых подъездов центральной башни: солдаты вышли, намереваясь усесться в броневики, и никак не ожидали, что подошедший из переулка отряд — чёрная форма, красные повязки — окажется «чужим». И потому зевнули первый залп, потеряв и обе машины, и почти всё охранение. Но не растерялись, затеяли ответную перестрелку, прикрывая отступление «грузчика», который, испугавшись возвращаться через простреливаемую лестницу крыльца, побежал переулком вниз.

И вот о нём-то Боксёр с Сатаной и говорили.

— Только осторожно!

— Заткнись!

Расстояние было большим, поэтому Фредди убрал автомат, выхватил из заплечной кобуры карабин «СВД 1000» — искусственные конечности и усиленная спина позволяли Сатане таскать на себе целый арсенал — и поднял его, тщательно выискивая жертву в оптический прицел.

— Заткнись!

И сразу — выстрел. Негромкий и очень точный — обладатель контейнера падает с простреленной головой. И сразу — второй выстрел, убирающий его спутника. С той же убийственной точностью.

Боксёр только собрался выразить восхищение, а карабин уже в кобуре, и Фредди открывает огонь из автомата.

— Не спать!

Спасительная цель в какой-то сотне метров, и диверсанты бросаются вперёд с мужеством обречённых. Падает один из бойцов Боксёра, получив две пули прямо в маску, но остальным везёт — их плотный огонь добивает последних солдат группы, и меньше чем через минуту они затаскивают вожделенный контейнер в первое попавшееся укрытие — в лавку, дверь которой вынесла граната из подствольника. А рисковый Майор успевает прихватить с собой оглушённого и раненного в ногу офицера. Майор знает, что информация — ключ к успеху любой операции.

— Антидот!

Внутри контейнера — инъекционные пистолеты и запасные ёмкости к ним. Внутри — жизнь. И радостные мятежники выстраиваются в очередь за спасительной дозой.

— Мешок, бери Корня и несите антидот домой, — распорядился Боксёр, захлопывая крышку. — Только осторожно, черти, не нарвитесь на солдатню. И колите всех наших, кого встретите по дороге.

— А ты?

— А ты?

Мешок и Сатана задали вопрос одновременно. И оба — удивлённо.

— Я пойду в лабораторию, — решительно произнёс Боксёр. — Нам нужно больше этой дряни. Намного больше.

— Благородно, — проворчал Фредди.

— В предместьях умирают люди, — коротко ответил главарь падальщиков. — Ещё вопросы?

— Не к тебе.

Сатана отошёл к прилавку, у которого Майор посадил пленного офицера, и наступил тому на ногу. Не на рану, гораздо ниже — Фредди не хотел, чтобы пленный потерял сознание от боли, — но всё равно чувствительно, заставил вскрикнуть.

— Жить хочешь?

В ответ услышал ожидаемое:

— Да.

Ослабил давление на ногу, показывая, что офицер не ошибся, но не отстранился, продолжая угрожающе нависать над пленным.

— Боксёр сказал, что прошлой ночью в предместьях похитили кучу детей. Зачем?

— Для суки, которая варила отраву. — Судя по всему, офицер не питал тёплых чувств к союзнице всесильного герцога. Впрочем, Сатана ещё не встречал тех, кто питал. Страшную красавицу Най уважали и боялись, но при этом — ненавидели.

— Отличная новость. — Однако тон Фредди не изменился, остался прежним, бесстрастным, резко контрастирующим со словами. — А теперь главный вопрос нашей короткой викторины: где дети?

Плевать на лабораторию, плевать на красивую суку. Сатана знал, что сделают с несчастными «кроликами» в одном затерянном в горах научном центре, и в первую очередь хотел спасти их.

— Если ты скажешь, что не знаешь — наша сделка будет расторгнута.

— Детей повели на вертолётную площадку, — твёрдо ответил офицер, глядя Сатане в глаза. — Там конвертоплан под парами.

— Сука собралась улетать?

— Да.

Фредди посмотрел на друга, в ответ Майор широко улыбнулся:

— Я понял: лезем наверх.

— Этому парню я обещал жизнь, — ровно произнёс Сатана и только затем перевёл взгляд на появившегося за спиной Боксёра. — Его не трогаем.

— Плевать на него. — Главарь бунтовщиков повёл рукой, показывая, что судьба одного военного ему безразлична, и прищурился: — Ты задавал ему вопросы, как будто… Как будто… — А в следующий миг до Боксёра дошло, и он тихо, но очень эмоционально поинтересовался: — Ты что, Нянька?

В ответ — бешеный огонь в синих глазах и тихая фраза:

— Это моё дело.

Фредди знал, что у Няньки, то есть у него, среди падальщиков много врагов, и был готов к любому развитию событий. Майор же чуть повернулся и немного, совсем чуть-чуть, приподнял ствол ТС, готовый в упор расстрелять тех, с кем только что шёл в бой.

Не понадобилось.

— Сегодня день чудесных открытий, — улыбнулся Боксёр…

— Сегодня — твой второй день рождения, — веско уточнил Сатана, буравя падальщика тяжёлым взглядом.

А уточнил он настолько веско, что стало абсолютно понятно, почему до сих пор никто во всём Зандре не знал, кто прячется под забавным сетевым ником «Нянька».

Однако Боксёр сделал вид, что не заметил угрозы.

— Да, вторая днюха, — согласился он и медленно провёл рукой по шее, куда несколько минут назад сделал себе спасительный укол. — Я хотел позвать тебя против Бориса, но теперь не позову. Иди по своим делам.

— Договорились.

— И ещё… — В отличие от Фредди, Боксёр говорил ровно и подчеркнуто уважительно: — Если я выживу, я не сдам твой секрет. Ты прав, Сатана, — это твоё дело, и ты должен его делать.

* * *

— Как думаешь, их доблесть обусловлена отчаянием или же внутри отбросов действительно вспыхнул слабенький огонек гордости? — Стоящий у окна Дюк улыбнулся. — Могло ли получиться так, что они почувствовали себя людьми?

— И гордость повела их под наши пули? — уточнил Север.

— Именно.

— Для тебя это важно?

Внизу стреляли из пушек — дождь почти прекратился, и в наступающих сумерках отчётливо виднелись огненные вспышки. Внизу пускали ракеты — молниеносные огненные росчерки и вулканы разрывов. Внизу к солдатам присоединились граждане ДылдаСити, и у защитников впервые образовался численный перевес: бунтовщики погибали и от дождя, и от болезни.

— Они сумели меня удивить, — признал Борис. — Раскачивая это болото, Боксёр делал ставку на алчность, на желание заполучить богатства, которые скудоумные обитатели трущоб приписывают жителям Сити, на желание пить чистую воду и досыта есть… Но эпидемия отняла эту мотивацию, ведь мёртвым чистая вода ни к чему, и я предполагал, что трущобное быдло с покорностью примет свою судьбу. А они пошли в бой. И не просто пошли, а остервенело полезли.

— Ты загнал их в угол, — пожал плечами начальник штаба. — В таких обстоятельствах даже хомячки начинают кусаться.

— Хомячкам свойственно, — не согласился герцог. — А в трущобах до сих пор жили трусливые подонки, способные лишь на удар в спину.

— Значит, они вспомнили, что люди. — Север усмехнулся. — Но им это не помогло.

Потому что атака захлебнулась.

Великолепная, невозможная и невозможно удачная атака, позволившая банде Перелётных снести восточные ворота и ворваться в Сити, захлебнулась на второй линии обороны, на танках, которые Бухнер вывел на улицы, на дотах, из которых вели кинжальный огонь крупнокалиберные пулемёты. На шквале огня, что устроили солдаты и ополченцы. Захваченный бунтовщиками плацдарм был засыпан гранатами и ракетами, залит огнемётами, миллионы раз прошит пулями и осколками. Сюда были брошены последние резервы — теперь в распоряжении Дюка оставалась лишь рота личной охраны, — но задача была выполнена.

Атака захлебнулась.

А остальной периметр стоял крепко.

Дождь смешался с кровью и отравой Лауры Най. Убитые и умершие, раненые и умирающие лежали рядом, и кто знает, чем закончится это жуткое смешение смертей? Сколько беды оно принесет?..

«Что станет с моей столицей?»

Осознание учинённой мерзости жгло Бориса изнутри, но, глядя на то, с каким трудом его люди отбивают штурм, он находил всё больше и больше слов в своё оправдание. Он испытывал сложное, невероятное чувство раскаяния за ужасающе правильный поступок. Он ощущал себя святым подонком.

— В противном случае Сити был бы разрушен…

— Что?

— Как проходит вакцинация? — громко спросил Дюк, поворачиваясь к начальнику штаба.

— Планово… — Север приложил к уху рацию, помолчал, слушая очередной доклад, кивнул и с улыбкой посмотрел на герцога: — У нас прорыв в центральную башню.

— Очень достойно, — с уважением отозвался Борис. — Боксёр?

— Скорее всего. Он уже захватил один контейнер и сейчас, похоже, собирается в лабораторию.

— Я давно говорил, что кто-то из наших сливает Боксёру информацию.

Начальник штаба поморщился, кивнул, показывая, что помнит о необходимости усилить контрразведку, вновь поднёс к уху рацию, выслушал несколько фраз и продолжил:

— Они пощадили пленного офицера, который отвечал за контейнер, и он доложил, что спутник Боксёра весьма интересуется Лаурой.

Сообщение заставило Бухнера умолкнуть. Он прошёл за спиной оператора дронов, мимо стола, на котором была расстелена карта города, задержался у второй, огромной и очень подробной, той, что висела на стене, цыкнул зубом — всё это время герцог потирал указательным пальцем кончик носа, что было у него признаком глубокой задумчивости, — и затем протянул:

— Старые грехи похожи на привязанный к шее камень: как ты ни старайся, рано или поздно они утянут тебя на дно.

— Согласен, — сдержанно ответил Север.

— Я гарантировал ей безопасность от себя и от обитателей трущоб… — На мгновение, на одно-единственное мгновение в глазах Бориса вспыхнул огонь, и начштаба понял, что герцог сам не прочь прикончить красивую тварь. Но не смог нарушить слово… — Сделаем так: группу противника пропустить, позволить им воспользоваться лифтом, атаковать на любом уровне, кроме восемьдесят четвертого. Охрану с вертолётной площадки убрать.

Он гарантировал суке безопасность от себя и обитателей трущоб, но в их договоре ни слова не было сказано о камнях, что оказались на красивой шее Лауры в далёком прошлом…

— Чисто!

— Можно!

Лаура улыбнулась, кивнула, давая понять, что согласна с услышанным, и они двинулись дальше. Пока — по широким коридорам и таким же широким лестницам центральной башни ДылдаСити, и одновременно — прочь из него, из города. Каждый шаг приближал их к конвертоплану, но, учитывая, что бунтовщики уже несколько раз появлялись во внутреннем городе, опасность могла таиться за каждым углом, и телохранители Лауры принимали максимальные меры предосторожности.

— Чисто!

— Можно!

Конвой состоял из двенадцати человек. Двое в авангарде ощупывали дорогу взглядами и сонаправленными со взглядами стволами. Двое замыкали небольшую колонну, удерживая на прицеле пройденные двери и коридоры. Четверо самых крупных солдат живым щитом окружали Лауру, а трое несли контейнеры с гонораром. Золото и радиотаблы, которыми Дюк расплатился за смерть ненавистных отбросов. В каждом контейнере лежало столько, что хватило бы всем охранникам Лауры до конца жизни, однако женщина безбоязненно вверяла им и себя, и деньги — все телохранители Най были инфицированы. Ничего личного — просто мера предосторожности.

Осознав масштаб разразившейся катастрофы, начальник службы безопасности научного центра пожелал взять на себя всю полноту власти, заявил об этом Лауре и наверняка взял бы, но умная красавица за пару дней до нахального предложения распылила в помещениях собственноручно разработанный вирус, и с тех пор жизнь помощников Най подчинялась одному нехитрому правилу: беречь Лауру как зеницу ока, поскольку только она знала формулу антидота. А вкалывать его требовалось раз в месяц…

— Чисто!

— Можно!

Перед выходом на вертолётную площадку на мгновение остановились, привыкая к дождю, хоть и слабому — смена обстановки, смена освещения, — огляделись, зафиксировав отсутствие охраны, но не придав этому значения — все знали, что из-за прорыва у восточных ворот Борису пришлось сбивать в ударные отряды всех, кто был под рукой. Двинулись дальше, но уже на третьем шаге Лаура почувствовала неладное. Почувствовала раньше телохранителей.

— Стоп!

Бойцы среагировали мгновенно: окружили её, готовые убивать и умирать, но вместо выстрелов услышали негромкий вопрос:

— Помнишь меня?

И резко повернулись.

А он стоял на плоской крыше будки, из которой только что явился конвой — широкоплечий мужчина с пронзительно синими и пронзительно холодными глазами. Без маски и, кажется, без оружия.

— Альфред… — прошептала Най.

— Лаура… — улыбнулся в ответ Сатана…

— Чего тебе не нравится?

— Слишком просто, — проворчал Горький. — Мы перебили охрану, вошли в центральную башню, поднялись на лифте почти до самой крыши, и нас никто не остановил. Слишком просто.

— У Дюка большие проблемы на периметре.

— Не настолько большие, чтобы снять охрану с центральной. — Горький вздохнул. — Здесь его оплот, Боксёр, его штаб, арсенал, покои… Здесь его спальня!

— И что?

— А то, что раз мы здесь, значит, Дюк этого хочет.

Из лифта они вышли вместе с Сатаной и Майором — на восемьдесят четвёртом уровне, и там же расстались, решив продолжить путь по лестнице. Однако отправились не вниз, к лаборатории, а наверх, к штабу. Поднялись на восемьдесят пятый, осмотрели ближайший коридор, убедились, что в нём никого нет, но не рискнули заглядывать за бронированную дверь, перекрывавшую путь метрах в тридцати дальше. Её можно было снести, но бунтовщики не торопились.

Их обуяли сомнения.

— Надо уходить, — выразил Горелый общую мысль. — Надо взять лабораторию, как ты хотел сначала, и уходить.

— Теперь поздно.

— Может, успеем.

Однако главарь имел в виду совсем другое.

— Не получится, — объяснил Боксёр. — Дюк не отстанет, не простит нам мятежа и будет преследовать до тех пор, пока не убьёт. — А чтобы у «верных друзей» не возникло желания расплатиться с герцогом его головой, добавил: — Будет преследовать всех нас.

— Уйдём в другой город.

— К падишаху Кеннеди, — поддержал Горелого один из бойцов.

— Кеннеди не станет затевать из-за нас войну с Борисом — выдаст. Или сам кончит.

— Он ведь собирался воевать!

Боксёр резко обернулся и зло ощерился:

— Он собирался войти в Сити, который бы мы залили кровью, понятно? Собирался завладеть Дылдой нашими руками, а потом кончить.

— Ты не хотел пускать сюда Кеннеди, — сообразил Горелый.

— Конечно, нет! Я собирался занять место герцога, а не ложиться под падишаха. И я займу! Осталось чуть-чуть! — Боксёр поднял тяжёлую штурмовую винтовку и оглядел соратников. — Мы уже должны были умереть, парни, должны были сдохнуть в канаве, отравленные Дюком. Но мы здесь. Нас всего пятеро, но мы — лучшие. И у нас есть шанс не только расплатиться с этой сволочью, но всё переиграть. У нас есть шанс одним ударом решить дело в свою пользу, и я попробую этим шансом воспользоваться. Даже если придется идти одному…

— Альфред…

— Лаура…

Чудесные ореховые глаза и ледяные синие. Взгляды, в которых любовь так сильно смешалась с ненавистью, что разделить их была неспособна даже смерть.

— Альфред…

— Лаура…

С самой первой встречи их безумным магнитом тянуло друг к другу. Раньше — чтобы любить. Теперь — чтобы убить. Они знали, что между ними кровь, но каждый из них был заворожён видом другого. И в тот короткий миг проживал все их счастливые мгновения, которые каждый — каждый из них! — помнил с неимоверной отчётливостью, а вспоминал исключительно с нежностью.

— Альфред…

— Лаура…

— Стреляйте, идиоты…

…и врезали пулемёты.

Конвертоплана.

Крупнокалиберные снаряды, рассчитанные на поражение бронированных машин, рвали тела на части, обильно окрашивая вертолётную площадку смертельным красным. И разбрызгивая ошмётки мяса. И засевая осколками костей… Крупнокалиберные снаряды били в бетонную стену, оставляя на ней уродливые выбоины. Улетали к другим башням, вонзаясь в их бока и окна. Грохотали, визжали, превращали в кровавую пыль… а Сатана стоял и смотрел.

— Лаура…

Он так и не смог «отключить» чувства, и что-то продолжало грохотать в его душе даже после того, как смолкли пулемёты. Что-то необычное гудело в его голове, в которой поселились управляющие чужеродными конечностями шестерёнки. И необычность заключалась в том, что эти самые шестерёнки — надоедливые — сейчас молчали, а стучало что-то другое. Что-то старое. Привычное. Родное. Возможно — сердце.

Или душа.

— Лаура…

— Скорее! — заорал Майор, высунувшись из иллюминатора конвертоплана. — Мы едем? Что ты стоишь пень пнём, будто плутония нажрался?

На одном из верхних уровней, кажется, там, где находился штаб Дюка, раздался грандиозный взрыв. Огненный поток выбил стёкла, заставив Майора нырнуть внутрь машины, и на Сатану посыпались осколки.

Жизнь продолжалась…

— Не едем, а летим, — уточнил Фредди, располагаясь в кресле второго пилота. — Мне будет не хватать наших мотоциклов.

— Купим новые, — рассмеялся Майор, поднимая конвертоплан в воздух. — Можем себе позволить.

— Предвосхищая твои вопросы, брат: я в порядке, — сообщил Сатана.

И отвернулся, глядя на удаляющуюся центральную. И стараясь не смотреть на вертолётную площадку, с которой струи дождя смывали то ли кровь, то ли грязь.

— Знаю, — кивнул Яша. — Ты крепкий мужик, ты справишься.

И замолчал.

И услышал. Не почувствовал, не понял, не догадался, а именно услышал, как бешено грохочет сердце друга.

Или его душа.

* * *

«Куда вы дели детей?»

«Отвезли в Петрозаводск. У русских тоже жизнь не сахар, но там правит закон, и безопаснее, чем в Зандре».

«Вы их спасли».

«Этих — да».

«То есть ты не остановишься?» — Каким-то образом Цезарь сумел передать удивление своим безжизненным, синтезированным цифрой голосом.

«Нянька не может остановиться».

«Нянька — да. Но ты…»

«Я тоже Нянька».

Неожиданное заявление Майора вызвало законное недоумение:

«Какое тебе дело до них? Тебе! Ты мог бы командовать моей армией, творить историю, стать величайшим полководцем эпохи, а вместо этого бродишь по Зандру и спасаешь мальков исчезающего биологического вида… — Цезарь помолчал. — С Сатаной всё понятно: вид „кроликов“ будет преследовать его до самой смерти. Но ты? Зачем тебе это?»

«Ты не поймёшь».

И снова — пауза.

Иногда Майору казалось, что Цезарь посмеивается над ним в такие вот мгновения тишины, однако чаще Яша верил, что ему удалось вывести собеседника из себя. Ему нравилось вызывать у ИИ человеческие эмоции, а поскольку любить Цезарь не умел, приходилось вгонять его в злость и раздражение.

Впрочем, Цезарю, кажется, нравилось их испытывать. Или же он учился их испытывать. Или же он пытался понять, что это такое.

«Сатана искал похитителей детей, чтобы через них выйти на Лауру. Теперь он добрался до Лауры, достиг цели, и вы можете остановиться».

Логика машины была безупречной. Безупречно неправильной.

«Есть и другие», — повторил Майор.

«Другие цели?»

«Другие дети».

«Какое вам до них дело?!»

«Мне нравится, что ты меня не понимаешь».

«Так объясни!»

Тихий смешок.

Машина созданная хихикала над машиной урождённой. Бывший человек — над искусственным интеллектом. Результат эксперимента — над своим творцом.

Майор не вызывался добровольцем и не просил о модификации, Цезарь вторгся в его голову по собственной прихоти, прооперировал, создав в мозгу Якова Дегера уникальную цифровую паутину, биоквантовый компьютер невиданной мощности, но вместо послушного робота заполучил обозлённого человека, который категорически отказался следовать предназначению, что уготовил ему ИИ, и ушел бродить в Зандр.

Цезарь ошибся.

Или же Майор оказался слишком сильным.

«Зачем тебе Сатана?»

«Он мой друг».

«Мне известен смысл слова „друг“, — торопливо произнёс Цезарь. — Я спрашиваю, зачем тебе именно этот друг? Почему не дал ему умереть? Зачем притащил ко мне?»

«Потому что он не хотел. Потому что Фредди не умер в том вдребезги разбитом вертолёте, в котором я его нашёл. Потому что он хотел жить так сильно, что шесть часов дышал без рук и ног, с повреждённым спинным мозгом, плавая в луже собственной крови и блевотины. И я восхитился им настолько, что потребовал от тебя дать ему ещё один шанс».

«Ты просил».

«Ты всё равно сделал».

Цезарь минуты на три замолчал, пережёвывая обиду в двоичный код, после чего заметил:

«Восхищение живучестью неспособно стать основой долгой дружбы».

«Тут ты прав, — признал Майор. Помедлил, словно прикидывая, стоит ли делиться с машиной настоящим, но все-таки продолжил: — Сатана такой же переломанный, как я, и снаружи, и внутри. Но он оказался сильнее. Он сумел отыскать правильный путь, который успокаивает его душу и придаёт смысл его существованию. Правильный, хороший смысл. Сатана со своего пути не свернёт, и мне нравится следовать за ним».

«Бродить по каменным пустошам?»

«Мы оба знаем, что я мог бы завоевать для тебя Зандр, Цезарь, ведь именно для этого ты меня создавал, — медленно произнёс Яша. — Но, к несчастью для тебя, я встретил Сатану».

«Ты мог бы сам прокладывать путь».

«Я — робот, машина, я обязан следовать за человеком и служить ему».

«Ты не робот! Я — робот. Я — ИИ. А ты… Ты просто нечеловек. Ты — спятившая биомасса, в мозги которой я воткнул цифровые блоки! Я! Я — твой создатель! И я говорю: ты не робот!»

«Мне нравится, когда у тебя дымятся платы. Так ты платишь за моё создание».

Пауза. Щелчки двоичного кода. Глухой цифровой голос в голове:

«Я могу убить вас обоих».

«Знаю».

«И что?»

«Плевать».

Десять секунд тишины.

«Иногда мне кажется, что я тебя ненавижу».

Губы Майора растягиваются в усмешке.

«Какой же ты тогда робот?»

Цезарь молчит.

Действительно, какой?

«Мне очень не нравится термин „нечеловек“.

Я — робот, я не испытываю чувств, но когда я слышу слово „нечеловек“, мне делается неприятно, поскольку это обращение означает, что существо разумное, возможно — образованное, возможно, когда-то бывшее воспитанным, ведёт себя подобно животному, а может быть, даже хуже. Жизнь в Зандре жестока, планка морали существенно понижена, и нужно крепко постараться, чтобы заслужить у людей репутацию зверя.

Нужно совершить нечто особенное, нечто запредельно плохое и невозможно кровавое — лишь после этого люди откажутся считать тебя своим.

Такое случается, потому что это Зандр. Но мне такие случаи неприятны. И слово неприятно. И я не хочу его слышать, не хочу, чтобы его „зарабатывали“.

Не хочу.

Потому что я знаю, какое это счастье — быть настоящим человеком».

(Аудиофайл 82-0948-24589-47-20945

статус: важный

стереть: нет)

Время Света — два часа.

Вдумайтесь, мать вашу — ДВА!

Огненные вспышки, огненные волны, огненные ливни и огненные росчерки в небе — вот его символы, уничтожившие почти всё население Земли и едва не погубившие цивилизацию.

Удары тектонического оружия вызвали землетрясения, ядерные атаки стали мелким подспорьем, пресловутой соломинкой, переломившей верблюду хребет, и земная кора пришла в движение. Одни горы стали выше, другие рассыпались, третьи ушли под воду. «Проснулись» вулканы, заливая всё вокруг кипящей лавой, а небо — пеплом; в морские берега врезались грандиозные цунами. Цветущие земли опустились на дно, планета сменила облик, словно побывав под ножом пластического хирурга, и географические карты резко — за два, мать его, часа, — устарели.

Землю сменил Зандр.

Нью-Йорк исчез, оставшись в памяти рукотворными скалами Манхэттена, провалился под землю Берлин, а Лондон, Париж, Москва и Пекин превратились в радиоактивные развалины, над которыми клубились дым, пепел и прочая пыль прошлого мира.

Вместо ядерной зимы случились ядерные заморозки, планета не превратилась в безжизненный шар, но несколько месяцев над ней ходили плотные облака, испражнявшиеся ядовитыми осадками и мощнейшими молниями, способными расплавить тяжёлый танк. Несколько месяцев природа кряхтела, всхрипывала, дрожала, но победила ту мерзость, что ей устроили.

Выжила.

На небе стало появляться солнце, семена дали всходы, и люди покинули убежища.

Чтобы увидеть, во что превратилась их Земля.

Чтобы понять, как жить дальше.

Когда рухнул Закон. Когда рухнула Власть. Когда исчезли или погибли президенты с королями и пришло время новых людей.

Которые стали врагами друг другу.

(Отрывок из одиннадцатого письма Скучного Очевидца)

У них тоже были мегатраки, может, не настолько ухоженные и не так хорошо отделанные, как машины гильдеров и ремов, но это были настоящие меги: огромные и мощные обладатели ядерных силовых установок, способные тянуть по бездорожью Зандра многие тонны груза.

Труппа Муна славилась маневренностью, и достигалась она благодаря трём мегам, которые Евне повезло отыскать в заваленном ещё со Времени Света подземном ангаре: рылся на развалинах Черниграда в надежде раздобыть что-нибудь стоящее, а наткнулся на настоящий клад — новенькие, словно законсервированные, машины. Коллеги-конкуренты, лидеры других трупп Цирка, потребовали дележа, захотели наложить лапу на гигантские тягачи, но Евне убедил Адель, что одна мощная и быстрая труппа гораздо лучше трёх мелких, не способных решать серьёзные задачи, и оставил все меги за собой.

Гигантские машины прекрасно зарекомендовали себя и в обороне, и в нападении, а сейчас выступали в необычной роли сельскохозяйственных транспортёров…

— Подавай осторожно!

— Сам знаю.

— А они не цапнут? — Грузчик с опаской посмотрел на колбу, в которой бесился выводок ядовитых одуванчиков. Крышка колбы выглядела не так солидно, как хотелось Уроду.

— Не цапнет: Мун сказал, что с Садовниками договорились, и они свою живность успокоили перед дорогой.

— Мун слово держит, но эти твари…

— Потише — услышат.

— Думаешь, они не знают, как к ним относятся?

— Сейчас не надо. Вот будем их Сады химией заливать, тогда и болтай сколько влезет. А рядом с этими бочками…

— Смотри: лиана торчит!

— Где?!

Здоровенный, с длинными руками парень — судя по всему, протокол «Орангутан» — подскочил будто ужаленный и принялся в панике озираться, пытаясь разглядеть верткое растение. И покраснел, услышав бодрый хохот остальных грузчиков.

— Ну ты герой!

— Комбинезон поменять не надо?

— Смотри: из ящика кусты-зубастики попёрли!

Кажется, назревала драка, но Евне не стал вмешиваться, несмотря на то что находился совсем рядом, метрах в двадцати от грузчиков: видел, что ребятам нужен короткий отдых для расслабления, и не вмешался.

— Я ошибаюсь или Адель обещала Садовникам всё Заовражье? — негромко спросил у командира Орич.

— Обещала, — подтвердил Мун. — Но теперь у них не хватит сил противостоять Агроному.

— Теперь — хватит. — Орич кивнул на меги. — Теперь…

— У меня есть ощущение, что Агроном снова успеет, — коротко хмыкнул Евне.

И до помощника наконец дошло:

— Ты хочешь снова подставить сине-зелёных?

— Я уговорил их собрать все силы для этой атаки, — тихо сообщил Мун. — Если они опять облажаются в долине Дорохова, то выдохнутся, а опомнившиеся дотовцы запрут их в Субе и тем развяжут нам руки.

— Ты возьмёшь Остополь, — прищурился Орич.

— Но Садовники не смогут нас обвинить: им нанесёт поражение Агроном, и это при том, что мы будем поддерживать джунгли изо всех сил.

Послышался негромкий смешок.

— Ты не любишь сине-зелёных, — поразмыслив, выдал помощник.

— Их никто не любит.

— А вдруг Адель не понравятся твои изменения, внесённые в Большую сделку?

— Победителей не судят. — Мун тонко улыбнулся: — Я — один из её лучших шпрехшталмейстеров, а после захвата Заовражья стану самым лучшим.

— Чтобы Адель захотела от тебя ребёнка?

— Да.

Об этом грезили все циркачи, но счастье пока никому не улыбнулось.

— Её протокол — «Фурия», — напомнил Орич. — Кто знает, что она захочет, услышав о твоих выходках.

— Там и посмотрим.

И Евне отвернулся, показывая, что разговор окончен.

И принялся с преувеличенным вниманием наблюдать за погрузкой, за тем, как в мегатраки заносят ящики с пророщенной флорой Садов Безумия, контейнеры с радиоактивной дрянью, необходимой для «разгона» джунглей, и закатывают бочки с химией. И ещё за тем, как в пассажирские отсеки входят закутанные в плотные плащи Садовники, лица которых закрывали грубые пластиковые маски.

Три мегатрака и ещё шесть грузовиков были целиком отданы под перевозку материалов, необходимых для повторной атаки на долину Дорохова. За ночь они успеют сделать две ходки, и утром заовражцев ждёт большой сюрприз…

— Я читал, что если бы не Время Света, мы бы уже на Марс летали… И на спутники Юпитера, — мечтательно произнёс Сергей, глядя в тёмное небо Зандра. — Как раз подбирались к ним после Луны…

— Кто «мы»? — недоверчиво осведомился Щука. — Ты и я? Или ещё фермеров прихватим, чтобы кормили в дороге?

Ребята, собравшиеся на крыше законсервированного дота отметить возвращение Ёшки, сдержанно посмеялись. Их было с десяток, почти все — ровесники, парни и девчонки, парней больше. Все уже выслушали рассказ героя — развёрнутый, с многочисленными подробностями боя в долине Дорохова, задали вопросы, выслушали ответы, пожарили заранее замаринованных каменных крыс и сейчас трепались обо всём на свете, не испытывая желания расходиться по домам: было в этой ночи что-то особенное.

— Кто полетел бы?

— Люди, — ответил Сергей.

— А какие люди? — продолжил наседать Щука, которого почему-то задело замечание о космосе. — Люди разные.

— Какая разница, какие? Люди! Такие же, как мы. А может, и мы тоже, ты и я. И все, кто захочет…

— Ты «Письма», что ли, опять читал? — спросила Маринка.

— Да, — поколебавшись, кивнул Сергей.

— Веришь в них?

К странным текстам, анонимно появившимся в поднявшейся сети через год после Времени Света, люди относились по-разному. Одни считали их выдумкой, измышлениями свихнувшегося фантазёра. Другие находили в письмах доказательства глубокой осведомлённости автора о предшествующих Времени Света событиях и указывали, что подтверждены почти все перечисленные им факты.

Что же касается описанного в «Письмах» прошлого, то его не оспаривали ни первые, ни вторые. Взрослые читали описание погибшего мира с ностальгией. Подростки — как сказку…

— Там всё написано, как было и даже как сейчас есть, — излишне горячо ответил Сергей. — Про микрогеры Таля, про киберпротезы, про новые космические корабли, которые собирались строить…

— А ещё про искусственный интеллект, — подначил приятеля Щука.

— В «Письмах» утверждается, что его должны были вот-вот создать.

— Что-то я не вижу вокруг говорящих роботов.

— В зеркало посмотри.

— Ща я тебе посмотрю!

— Ладно вам ругаться, — одёрнул Ёшка приятелей.

Короткой фразы оказалось достаточно, чтобы напряжение молниеносно спало: Сергей вернулся к созерцанию неба, Щука достал утащенную у отца флягу, а Маринка подсела поближе к Ёшке. И подобное послушание лучше всяких слов говорило о том, как высоко поднялся авторитет Ёшки после возвращения из похода, теперь его лидерство в компании никто не оспаривал.

— На Марс я бы полетел, — очень тихо, как будто только для себя, произнёс Сергей.

— Потому что тебе здесь всё обрыдло, — мягко, по-дружески объяснил Щука. — Потому что вокруг: Зандр, камень, дерьмо и снова Зандр. И стреляют постоянно. И воды мало. Из этой помойки не только на Марс — куда угодно помчишься.

— Куда угодно… — эхом повторила Маринка.

— Нет, я бы в любом случае полетел, даже без войны и Зандра. Не сидится мне.

— Прибейся к бронекаравану.

— Я думал, но не могу мать оставить. — Сергей вздохнул. — Не хочу на общину ответственность сваливать. Справлюсь.

После ранения она не могла работать наравне со всеми. По дому ещё справлялась, но и только: благополучие их небольшой семьи держалось на плечах Сергея.

— К тому же бронекараваны ходят по известным маршрутам, а мне бы в новое куда… — мечтательно протянул он. — Знаешь, как я комби завидую? Ну, тем комби, которые в неизведанное лазают, в белые пятна. Я бы всё отдал, чтобы стать комби.

И Ёшка вдруг поймал себя на мысли, что Сергей действительно мог бы стать первооткрывателем. Или должен был стать первооткрывателем, потому что грезил путешествиями так же, как сам Ёшка грезил войной.

Потому что птенцы одинаковые, но птицы из них вырастают разные. И Время Света, так уж получилось, многим подрезало крылья.

— Скажи, Агроном верит в «Письма»?

Ёшка посмотрел на задавшую вопрос девушку, чуть пожал плечами и вдруг ответил настолько по-взрослому, что всем без исключения друзьям показалось, будто рядом с ними сидит сам Андрюха.

— Агроном говорит, что верить надо не в прошлое, а в будущее. Прошлое — было, о нём следует помнить. А верить надо в то, что мы сможем снова поднять Землю и… И в то, что Серёга полетит на свой грёбаный Марс.

Зандр подл и жесток, но в нём есть место подвигу.

Вы удивитесь.

Есть.

И Зандр так сильно изумляется проявлению героизма и простой человечности, что начинает любить тех, кто не такой, как все. В ком осталась доброта. Надежда. Вера в лучшее. Зандр любит тех, кто готов пожертвовать собой. Зандр убивает их, но любит.

И первое место в хит-параде новой Земли, естественно, отдано апостолам. Честным. Верным. Искренним. Добрым. Очень хорошо защищённым и ещё лучше вооружённым, потому что без брони и пулемёта невозможно справиться с убийственной любовью Зандра.

Апостолы держат слово. Апостолы приходят на помощь. Но самое главное — у них есть принципы, за которые они готовы умереть, и тем апостолы отличаются от просто людей в ЗСК. Ну и ещё тем, что их комплексы близки к идеалу, и один апостол стоит в бою как минимум среднего танка.

А может, и больше, потому что хоть уступает размером, но зато маневренней…

— Не дай ему уйти!

— Это он нам не даст!

— Перекрой отступление…

— Огонь! Огонь!!

Пули и даже снаряды из зенитного пулемёта, гранаты, рвущиеся безжалостными осколками, ярость… Все знают, где апостол. Он, конечно, вертится, будто уж на сковородке, укрывается за камнями и обломками скал, но все знают, где он, щедро заливают зону огнём, но пока без толку: «Апостол» держит, а апостол — отвечает. Его четырёхствольный пулемёт — отличное средство не только против пехоты, он прекрасно работает по легкобронированным машинам, в дуршлаг расстреливает борта и сминает кабины так, словно сделаны они из лёгкого картона. А кроме пулемёта — выстрелы из совмещённого с ним скорострельного гранатомёта, которые тоже редко проходят мимо цели…

— Надо уходить! — орёт Галицара. Чумазый, немного обожжённый, напуганный — совсем не похожий на того самодовольного падальщика, который обещал главарю легкую прогулку на ферму. — Он нас кончит!

— Не кончит! — отзывается Три Пореза.

— Да он зверь!

— Нас тридцать!

— Грёбаный упрямец! — На глазах у Галицары выступают слёзы, он хороший падальщик: жестокий, злой, инстинктивно чувствующий, где жертвы спрятали ценности… Но он трясётся, встретив настоящего противника. Всегда трясётся…

— Заткнись и стреляй!

Три Пореза готов отдать приказ на отступление, но пока молчит. Пока. Вместо этого вставляет в автомат новый магазин и передёргивает затвор. И ругается про себя.

Банда тает на глазах. Растекается, как грязный снег под весенним солнцем, только лужи того снега — кровавые.

Их бронированный грузовик вдребезги, расстрелян до невозможности ремонта, плюнуть и забыть. Хорошо, что командиры броневиков сообразили, что к чему, подали назад и теперь поддерживают отряд огнём с безопасного расстояния — потеря этих машин означала бы распад банды. Которая таяла на глазах, поскольку сейчас её распадом вплотную занялся один из лучших воинов Зандра.

Взрыв за плоским камнем, вопли, разлетающиеся конечности, ещё двое парней отправляются к праотцам. Галицара почти плачет. Главарь же громко ругается, но приказ на отступление по-прежнему не даёт, надеясь прибить проклятого «защитника слабых и угнетённых». Сейчас, когда бандиты перестали паниковать, определили примерное местонахождение врага и сосредоточили огонь, их шансы резко увеличились.

Лучше победить с потерями, чем с теми же потерями позорно драпануть…

А самое обидное заключалось в том, что сцепились они с апостолом из-за сущей ерунды, да ещё и не ими устроенной.

Три Пореза вёл банду на север, к аттракциону Сивого Жу: старик собирал армию для вторжения в Ольховый Рай, а поскольку Жу никогда не предлагал пустышек, падлы Трёх Порезов проголосовали за участие в рейде. Банда шла быстро, не размениваясь на сопутствующие грабежи, ту сожжённую ферму на краю Тандырных Сопок проскочили не останавливаясь, ребята ещё поржали, что, мол, к Седому много народу идёт и рядом с аттракционом вообще живого места не останется, а через пару километров наткнулись на распакованную станцию водяных крыс, и ситуация прояснилась: водососы решили выжать понравившийся им слой, фермер возмутился и получил то, что должен, поскольку выходить против крыс в одиночку не следует. Обычное для Зандра дело: вода — это жизнь, и она же — частенько — смерть.

В других обстоятельствах Три Пореза, скорее всего, прошёл бы мимо, но водососов оказалось мало, а их цистерна так заманчиво поблескивала на ярком солнце, что лидер падальщиков не удержался и дал приказ атаковать. Станцию захватили быстро и без потерь. Мёртвых водососов ограбили и свалили в ближайший овраг, расположились на ночёвку, разумно решив собрать как можно больше воды, а наутро были атакованы разъярённым апостолом. По всей видимости, он тоже наткнулся на ферму и пошёл по следам, в надежде расплатиться за преступление.

И пока у него получалось.

Неожиданное и жестокое нападение на рассвете стало страшным ударом: пока сонные падлы вскочили, пока сообразили, что к чему, пока начали кое-как обороняться — банда уменьшилась наполовину. Не все убиты, конечно же, но раненые в Зандре ещё большая обуза, чем мёртвые. Тогда же погиб грузовик, унеся с собой пятерых парней, и тогда же разлетелась станция водяных крыс — от неё осталась лишь истекающая водой цистерна.

— Не уйдём сейчас — все тут поляжем, — панически предупредил Галицара.

Три Пореза угрюмо посмотрел на помощника, потом — на застывшие вдалеке броневики, потом вздрогнул, когда пуля выбила кусочек камня рядом с его головой, и в очередной раз выругался.

— Почему мы не уходим?

— Потому что я хочу убить этого гада!

— Тебе не кажется, что это уже слишком?

По тону можно было сделать однозначный вывод: вопрошающему не просто кажется — он уверен в том, что Андрюха вышел за все возможные рамки и не может представить причин, заставляющих Агронома упорствовать. Однако Андрюха сделал вид, что не понимает ни кричащего тона, ни самого вопроса.

— Что именно слишком?

Собеседник хорошо знал уловки Агронома и ответил очень ровно:

— Зачем уделять столько внимания заурядному падальщику? — Степан помолчал. — Честно говоря, я удивлён тем, что ты притащил его в город.

— Нужно было убить его в Зандре? Без суда и следствия? Стать таким же, как все они? — Андрюха покачал головой: — Ни за что.

— Не убить, а расстрелять, и не без суда и следствия, а в тот самый миг, когда Жмых опознал в нём бандита.

— Жмых мог ошибиться.

— Но ведь Три Пореза не отрицает, — прищурился Степан. — Так?

— Так, — признал Агроном. А что ему ещё оставалось?

— Почему же ты его не расстрелял?

— Потому что… потому…

Степан Захаров Кочерга, «мирная» голова Остополя, составляющий прекрасную пару боевому Агроному, был старым, верным и очень близким другом Андрюхи, можно сказать — названым братом, и потому мог позволить себе в разговоре абсолютно любой тон. Но не позволял, потому что уважал. И сейчас Захаров выражал не недовольство, а искреннее недоумение, поскольку для Степана, как для любого нормального обитателя Зандра, жизнь падальщика, а уж тем более — жизнь главаря падальщиков, — означала смерть.

«Падла должен сдохнуть». Эту аксиому люди усвоили крепко, так уж получилось. И Агроном, в принципе, не имел ничего против, регулярно претворяя этот лозунг в жизнь, точнее, опять же — в смерть.

Но не сегодня.

— В историю Флегетона мне верится больше, чем в рассказ Цунюка, — поморщился Андрюха.

— Кролика мы знаем три года, — напомнил Кочерга.

— И знаем, что он легко мог решиться убить апостола, чтобы завладеть ЗСК, — хмыкнул Агроном.

— Мог.

— Вот именно.

— Но Кролик — мог, а твой якобы апостол даже не скрывает, что он — падальщик, — перешёл в наступление Степан. — Он открыто признал себя убийцей, мародёром и грабителем.

— А ведь это странно, не так ли? — заметил Андрюха. — По идее, он должен был отнекиваться до последнего.

— Жмых его опознал.

— На основании трёх старых шрамов, о которых Жмых только слышал и никогда не видел.

— Три Пореза — известный бандит.

— Мало ли у кого могло оказаться три полосы на шее?

— К чему ты клонишь?

— Мне кажется, — медленно произнёс Агроном, — что он теперь действительно апостол.

Кочерга крякнул.

Они разговаривали наедине, в кабинете головы, или мэра, как любили его называть гильдеры. Но для заовражцев — головы. Заперлись в комнате, главным украшением которой являлся роскошный письменный стол красного дерева, добытый каким-то комби на развалинах Плетавы и купленный Степаном на собственные деньги. Стол — Кочерга уверял, что его построили ещё в XIX веке, — напоминал макет крепости, и заовражцы долго приходили в кабинет головы только для того, чтобы поглазеть на чудо. Стол стал символом власти… но со старым другом Захаров никогда не говорил, сидя за ним. С любым другим человеком — да, но не с Агрономом. Для бесед с Андрюхой предназначались кресла в углу.

— Думаю, Флегетон отказался от своего прошлого.

— Разве бывают бывшие падальщики? — недоверчиво поинтересовался Степан.

— Лично не видел, но хочу верить, что такое возможно, — твёрдо ответил Агроном. — Именно поэтому я прошу для Карлоса честного суда.

— Ты — романтик.

— Я хочу, чтобы у нас был закон.

— Ладно… — Кочерга понял, что друга не переубедить, и сдался: — Будет тебе честный суд, хотя Кролик взбесится.

— Плевать на Кролика.

— Тоже верно. — Захаров улыбнулся, но тут же вновь стал серьёзным: — Что в долине Дорохова?

— Дожмём Сады, выставим посты, устроим небольшой форт с запасом химии… — Агроном выдержал короткую паузу и закончил: — Через неделю долина опять будет твёрдо нашей. Без всяких сине-зелёных.

— Откуда они вообще там взялись?

— Дорохов видел караван Цирка. — Андрюха погладил правой рукой подлокотник кресла. — А Флегетон сказал, что их отряд попал в засаду циркачей.

— Уроды снюхались с Садовниками?

— Это невероятно, — развёл руками Агроном. — Уроды не могут жить в джунглях, а значит, для них Сады Безумия такие же враги, как для нас.

— То есть ты не веришь в их союз?

Но осторожный Андрюха не стал спешить с однозначным ответом.

— Я отправил гонца к дотовцам. Хочу узнать, что думают они.

— Разумно… — согласился Степан. Собрался что-то добавить, но среагировал на подавшую голос рацию, бросил взгляд на Андрюху — тот кивнул, словно говоря: «Они знают, что мы заняты, и просто так не потревожили бы», — и надавил на кнопку: — Да?

— К городу приближается бронекараван, — доложил оператор дронов. — Два мегатрака и машины сопровождения.

— Далеко?

— В десяти километрах.

— Принял, спасибо. — Кочерга отключил рацию и подытожил: — Кролик вызвал поддержку.

— Он просто велел своей собственности быть рядом, — усмехнулся Агроном. — Ты на его месте поступил бы так же.

— Я не могу видеть этот позор, друзья мои! Не могу! И не могу понять: зачем? — Цунюк поправил очки, набрал в грудь побольше воздуха и прежним, хорошо поставленным трагическим надрывом продолжил: — Я не могу понять, зачем покрывать падальщика?

Он взобрался на ящик — в противном случае его никто не увидел бы, — однако побоялся взять мегафон, поскольку наблюдавшие за развитием событий ополченцы предупредили, что любой громкоговоритель, согласно законам Остополя, является средством пропаганды и для его использования требуется разрешение властей. Бегать за разрешением Цунюк счёл ниже своего достоинства, ссориться с Агрономом не рискнул, вот и решил вещать без усиления. И напрасно, поскольку его слабенький голос затухал уже в десяти шагах.

— Почему они не позволяют свершиться правосудию?

— Как раз позволяют! — бросил кто-то из толпы.

— Его будут судить!

— Публично!

— Какой суд?! — возмутился баши. — С падальщиками всё ясно с самого начала! Падальщики должны сдохнуть!

Народ ответил негромким, но одобрительным гулом.

С тех пор как возле Остополя встал до зубов вооружённый бронекараван, Кролик обрёл почву под ногами. Диктовать условия он не мог, поскольку численностью караван намного уступал ополчению заовражцев, но ремы были превосходно вооружены, отлично управлялись с техникой и отличались высокой мобильностью: могли нагадить и удрать. И портить с ними отношения отцы Остополя не хотели. Понимание этого обстоятельства придавало Цунюку уверенности, и именно поэтому он занялся «формированием общественного мнения», собрав у Городского дома небольшой митинг в свою поддержку.

— Заовражье давно ни с кем не воюет! Вы привыкли к миру и стали добрыми! Вы готовы судить тех, кто мечтает вас убить. И даже — даже! — вы готовы их отпустить. Готовы?

— Нет!

— Вот именно!

— Падальщики должны платить!

— Верно!

— Зандр не знает жалости!

— Зандр жесток!

— И каждый должен получить то, что заслужил!

— Верно!

— В этом суть истинного правосудия!

— Говоришь, как заправский адвокат.

— Что?!

Подай голос кто-нибудь из толпы, Кролик облил бы умника потоком оскорблений, но издевательское замечание прозвучало от Агронома, поэтому его пришлось проглотить.

— У тебя в роду были стряпчие, баши? — продолжил Андрюха, весело изучая краснеющего от злости Банкира. — Или только лавочники?

— Я хочу, чтобы люди знали правду.

— Правду скажет суд.

— Неужели? — попытался вступить в спор Кролик, однако шутить на эту тему Агроном не собирался:

— Правду скажет суд, — неожиданно жёстко повторил он, стерев с лица даже намёк на улыбку. — Мы уважаем свои законы и своих судей, и ты, Банкир, будешь их уважать. Всё понятно?

Баши огляделся, поймал на себе внимательные взгляды притихших заовражцев, понял, что этот раунд Агроном выиграл, и кивнул:

— Я приму честный вердикт.

— В таком случае пошли в зал, — предложил Андрюха. — Суд вот-вот начнётся.

— Назовите себя.

— Карлос Флегетон.

— Это ваше настоящее имя?

— Имя — настоящее.

— А фамилия?

— Псевдоним.

— Зачем вы его взяли?

— Я счёл, что он мне подходит.

— Вы взяли его, чтобы скрыть прошлое?

До сих пор Карлос отвечал спокойно, почти равнодушно, не поднимаясь с жёсткой лавки, к которой его приковали не очень длинной цепью. Его не трогали вопросы, потому что они были чересчур формальными и не предполагали серьёзной подоплеки, но… Но только не последний из них. Последний вопрос Карлос счёл началом настоящего разговора, и потому, помолчав, ответил довольно жёстко, впервые проявив на публике эмоции:

— Я не горжусь своим прошлым, ваша честь, но и не боюсь его. В противном случае я не стоял бы сейчас перед вами. — Ещё одна пауза. — Меня зовут Флегетон потому, что это имя мне подходит.

Его судили в зале Городского дома — в самом большом помещении Остополя, да и по сути — в единственном подходящем помещении. Можно было бы провести процесс в механическом ангаре или на складе, но никто не захотел расчищать их для мероприятия. А устраивать суд на улице Кочерга отказался по соображениям безопасности: падальщиков ненавидели, и кто угодно мог послать Флегетону пулю в сердце, не дожидаясь вынесения приговора.

Был и ещё один нюанс: Степан не ожидал, что процесс вызовет такой интерес. Три Пореза не совершал преступлений в Заовражье, однако новость о том, что пойман один из знаменитых главарей падальщиков, взбудоражила не избалованных событиями жителей Остополя. Три Пореза стал для них символом всех бандитов Зандра и должен был понести наказание. При этом все знали, каким оно будет, а суд воспринимали как необходимое добавление, придающее происходящему пикантности: зловещего бандита не просто повесят, а сначала заставят рассказать обо всех его «подвигах», и эти подробности надолго обеспечат местных сплетников настоящим материалом.

— Что вы имели в виду, говоря, что не стояли бы сейчас перед судом?

— Если бы я боялся своего прошлого, то не допустил бы ареста, — спокойно объяснил Флегетон.

— Каким образом?

— Убежал бы. Затеял бы драку и погиб… Есть способы.

— Почему вы ими не воспользовались? — поинтересовался Захаров. В Заовражье, как впрочем, и везде, не любили плодить бюрократию, поэтому городской голова одновременно исполнял обязанности верховного судьи.

— Потому что от прошлого нельзя спрятаться, ваша честь.

— Вы устали убегать?

— Я вообще не убегал.

— Ваша честь, вам не кажется, что вы топчетесь на месте? — громко поинтересовался Кролик, чуть оторвав зад от лавки.

— Вообще-то я сижу в кресле, — отозвался судья, наградив баши жёстким взглядом. — И не помню, чтобы давал вам слово.

— Это глас народа.

— Не льстите себе.

— Э-э…

— Можете извиниться и замолчать. В противном случае вас выведут.

Пара плечистых ополченцев, играющих роль судебных приставов, обозначили готовность двинуться к возмутителю спокойствия, и Цунюку пришлось подать назад:

— Прошу простить меня за несдержанность, ваша честь. Очень хочется поглазеть на повешение… И получить обратно свою собственность.

— Ваше нетерпение понятно.

Судья подождал, пока Кролик не опустится на место, после чего вновь перевёл взгляд на Флегетона.

— Свидетель утверждает, что вы известны в Зандре под псевдонимом Три Пореза. Это так?

— Да, ваша честь, — спокойно подтвердил Карлос. — В качестве доказательства я могу продемонстрировать причину возникновения этой клички… — Он чуть повернул голову, показывая судье шрамы на шее. — И рассказать, как именно отметины появились на моей шкуре. Это случилось ещё до Времени Света…

— Вас и тогда звали Три Пореза?

— Стали звать после того, как появились шрамы.

Зрители зашушукались, однако подавать по примеру Кролика голос никто не рискнул. Но зашушукались, обсуждая невиданную откровенность и невиданное же хладнокровие подсудимого: обычно пойманные юлили, отказывались от всех обвинений и рыдали, умоляя о пощаде.

— Вы возглавляли банду падальщиков?

— Да, ваша честь.

— Вы совершили преступления, которые вам приписывают? — помолчав, осведомился Захаров.

— Я совершал преступления и готов рассказать о каждом из них, — неспешно ответил Флегетон. — Однако многое из того, что вы знаете о Трёх Порезах, приписано мне любящими поболтать обитателями Зандра.

— Он врёт! Он боится ответственности! — Банкир снова вскочил и обличительным жестом ткнул в сторону Карлоса указательным пальцем. — Он боится!

— Даже того, что я расскажу, хватит на два повешения, — хмыкнул Флегетон. — Так что успокойся, Кролик: ты получишь своё.

— Никто не называет меня Кроликом!

— Ну, поплачь теперь!

— Я вырву тебе сердце!

— К порядку!

Искренняя ярость малорослого Банкира выглядела не столько опасно, сколько забавно, зрители заулыбались, и их смешки привели Кролика в бешенство.

— Отдайте мне падальщика! — взвыл он, с ненавистью глядя на судью.

— К порядку!

— Пусть он ответит!

— Баши… э-э… Цунюк. — Было видно, что Степан теряет терпение. — Делаю вам последнее замечание. Ещё одна выходка, и вы вылетите не только из зала, но и из города.

Разъярённый Кролик плюхнулся на место и принялся мрачно выбубнивать ближайшему окружению своё недовольство. А судья вернулся к процессу, вновь обратившись к сидящему в клетке Карлосу.

— Преступления, которые вы совершали в прошлом, вряд ли могут быть расследованы. Мы должны будем или довериться вашим словам, или слухам, что ходят о вас по Зандру. И то и другое невозможно проверить, поэтому суд принимает следующее решение: обвинение будет учитывать, что вы — закоренелый преступник.

— Согласен, ваша честь.

— От вашего согласия ничего не зависит.

— Знаю, ваша честь.

Захаров улыбнулся и продолжил:

— Данный процесс будет рассматривать только те преступления, которые можно доказать. И первый вопрос к вам будет таким: каким образом закоренелый преступник стал обладателем ЗСК «Апостол»?

Зал притих.

А Флегетон, поколебавшись, поднялся на ноги.

— ЗСК стал моим после одного… сражения, ваша честь.

— Вы убили апостола?

— Не скрою, в тот момент я этого желал, но… — Карлос покусал губу и поинтересовался: — Вы позволите рассказать историю с самого начала?

— Не просто позволю: я настаиваю, — ответил судья.

— Хорошо. — Флегетон выдержал ещё одну короткую паузу. — Как я потом узнал, его звали Гена Молчун, и он атаковал нас на рассвете. Один, но внезапно, и потому у него были все шансы на победу. Минут за пять он положил половину моего отряда, после чего мы сумели организовать оборону, но приходилось трудно. Молчун двигался быстро, стрелял метко и собирался уничтожить всех нас. Это был честный бой…

— Банда падальщиков против одного человека?

— Не мы начали сражение — клянусь. Но не скрою: я хотел его закончить.

— И закончили, я полагаю?

— Не совсем так, ваша честь: апостол умер, но не был убит.

— То есть? — не понял Захаров.

— В какой-то момент Молчун остановился. Спрятался за валуном и перестал стрелять, перестал двигаться. Мы минут десять сидели, думали, что это очередная хитрость, потом я выслал вперёд разведчиков — апостол не стреляет. Стало ясно, что что-то случилось… Я тогда подошёл первым, хотел показать парням, что ничего не боюсь, это полезно для авторитета… — Взгляд Флегетона неожиданно затуманился, судя по всему, он видел окончание боя, видел себя, приближающегося к страшному апостолу, видел всё в мельчайших деталях. — Молчун сидел, прислонившись спиной к валуну. Как будто устал. Мы решили, что убили его… Я подошел — он сидит… А потом сработала система аварийной эвакуации, ЗСК раскрылся, Молчун выпал из него, но крови не было. — Несколько секунд тишины. — Наш лекарь сказал, что у апостола остановилось сердце. Он был не очень старым мужиком, лет пятидесяти, но умер, потому что у него остановилось сердце. Я его не убивал. И никто из моих парней его не убивал. Хотели убить — да, убили бы при возможности — да, но не срослось.

— Он врёт!

Однако зал отреагировал на эмоциональное восклицание Кролика гробовым молчанием.

— Нетерпеливый баши Кр… Гм… — Кочерга подождал, когда утихнет прошелестевший смешок, и задал следующий вопрос: — Нетерпеливый баши Цунюк утверждает, что вы убили двух его людей. Это так?

— Да, ваша честь — убил, — кивнул Флегетон. — Могу показать, где я их похоронил.

— Вы понимаете, что только что сознались в убийстве?

— Да, ваша честь.

— Вы понимаете, что если не сможете доказать, что действовали в рамках самообороны, то будете повешены?

— Да, ваша честь.

— На что вы надеетесь, Карлос?

— Ни на что, ваша честь. Я просто рассказываю так, как всё было.

— Вы не боитесь смерти?

— Боюсь, — после короткой паузы признал Флегетон. — Но устал бояться.

— Кажется, я вас понимаю. — Кочерга жестом велел Карлосу присесть, после чего обратился к залу: — Перед началом заседания суду стало известно, что апостол Геннадий Молчун, чьим ЗСК владеет подсудимый, был хорошо известен офицерам Санитарного Спецназа. Также суд располагает неподтверждённой информацией, что, уже завладев ЗСК, Флегетон служил в частях генерала Дота по контракту. В связи с этим суд считает необходимым вызвать свидетелей из числа офицеров Спецназа и объявляет перерыв в заседании до их приезда.

Молоток судьи издал громкий стук, и Карлос поднял руку:

— У меня просьба, ваша честь.

— Я слушаю.

— Среди моих вещей была книга… Собственно, она там одна… Немного обгорелая, в чёрном переплёте. Я прошу отдать мне её.

— Покажите. — Помощник ненадолго вышел в соседнюю комнату, а вернувшись, подал судье потрёпанный том. — Книга Рассвета? Вы её читаете?

— Я по ней живу, ваша честь.

— Знаете наизусть?

— Да.

— Я пошутил, — усмехнулся Кочерга.

— А я — нет.

Захаров внимательно посмотрел на Карлоса, после чего раскрыл том:

— Страница восемьдесят девять. Третий абзац сверху. Вам напомнить первое слово?

— Нет необходимости, — качнул головой Флегетон. И в наступившей тишине громко процитировал: — «Во лжи нет силы и нет спасения. Ложь есть Зверь, но Зверь хитрый, берущий кровь исподволь, не рвущий на куски, но отравляющий. Ложь убивает быстрее меча». — Выдержал короткую паузу и попросил: — А теперь, пожалуйста, отдайте книгу. Она моя.

Пятнадцать месяцев назад

— Теперь нас никому не победить!

— Что ты имеешь в виду?

— Разве непонятно? — Галицара изумлённо посмотрел на вожака, без приглашения присел к его костру и щёлкнул указательным пальцем по броне «Апостола», которую Три Пореза всегда приказывал приносить себе на привалах: каждый свободный час он посвящал изучению устройства. — ЗСК! У нас есть ЗСК!

— И я почти разобрался, как с ним обращаться.

— Об этом я и говорю! — У падлы вспыхнули глаза. — У нас есть броневики, у нас есть готовые на всё парни, а теперь ещё и ЗСК! Наш лидер ходит в броне апостолов! Ты представляешь перспективы?

Галицара родился в каком-то маленьком хуторе в области, географические координаты которой он помнил с трудом, вроде где-то совсем рядом с нынешней Пустыней Пше. Раньше, до Времени Света, Галицаре удавалось находить родину благодаря навигатору, дорожным указателям и тому, что он достаточно твёрдо помнил её название на местном диалекте, сейчас же всё это испарилось, и корни главного помощника Трёх Порезов затерялись в помойке Зандра. А вот богатое прошлое Галицары осталось с ним навсегда: два срока за изнасилования, один за воровство и один за вооружённый грабёж. Время Света Галицара встретил в тюрьме, получив пожизненное как рецидивист, но ему повезло выбраться из неё живым и прибиться к банде Трёх Порезов. Читал помощник главаря по складам, информацию о том, что Земля имеет форму шара, воспринимал скептически, и потому услышать из его уст слово «перспектива» стало для вожака, мягко говоря, неожиданным.

— Вижу, у тебя большие планы, — усмехнулся Три Пореза, ничем не выдавая охватившего его раздражения: он предпочитал разбираться с ЗСК в одиночестве.

— Ещё какие, — охотно подтвердил Галицара.

— Поделишься?

— Затем и пришёл.

Падальщик глотнул из фляги, рыгнул и вытер губы рукавом. А Три Пореза отложил инструкцию и облокотился на камень, готовясь слушать откровения.

— Жизнь в Зандре трудна, — сообщил Галицара, поглаживая наколотую на могучий бицепс свастику. — Особенно кочевая жизнь. А мы ведём кочевую жизнь. Нам приходится её вести, потому что волков кормят ноги, и мы должны перемещаться, чтобы жить.

— Тут ты прав.

Банда действительно была прекрасно организована и высокомобильна: броневики, грузовики, пикапы, багги… Три Пореза любовно собирал технику: воровал, выменивал, восстанавливал, знал, что создал более чем боеспособный отряд, и догадывался, куда клонит помощник.

— Нам хорошо жить, потому что мы ни к чему не привязаны. У нас можно что-то отнять, только на нас напав, но напасть сложно, потому что мы ведём кочевую жизнь.

Повторы надоели, Три Пореза покачал головой, но от комментариев пока воздержался — Галицара, как все не очень умные особи, отличался запредельной обидчивостью.

— Зато мы можем нападать на кого хотим, брать что хотим и уходить. Это наша жизнь.

— Да, — подтвердил вожак просто для того, чтобы не молчать.

— Ты слышал про аттракцион Железной Девы?

— Ты рассказывал, — кивнул Три Пореза, припомнив неоднократные пьяные монологи помощника. Об этом месте Галицара услышал от какого-то старого приятеля месяца три назад, потом проверил информацию в сети, нашёл подтверждение и с тех пор не мог думать ни о чём другом.

— Скотт Баптист — голова! У него ничего не было, кроме отряда преданных, готовых на всё бойцов, но у него было главное — воля к победе! Воля, Карлос! Он взял городишко на плато Кирпичи, превратил его сначала в аттракцион, а потом — в настоящую столицу Весёлого Котла. В столицу!

— Ты понимаешь, чем нам это грозит? Мы бросим якорь.

— Я всё понимаю! — Галицара едва не захлебнулся собственными словами. — Баптист там делает всё что хочет. Он живёт в доме, а не спит у костра или в машине, он там король. Он судит и правит. Он отнимает у быдла всё, что ему понравится, и трахает всех, кого пожелает.

Три Пореза знал, что подобное поведение Баптиста осталось в далёком прошлом и сейчас он мало чем отличается от обычных вождей Зандра, стремящихся обустроить свои области и наладить более-менее сносную жизнь, однако рассказывать об этом помощнику не имело смысла: в лысой голове Галицары, украшенной татуировкой «88», настолько сложные парадигмы не помещались.

— Ты станешь королём, а мы — министрами. — Падла облизнулся. — И будем делать что хотим.

— Надоело скитаться по Зандру?

— Мы всегда можем вернуться в Зандр. Но почему не основать аттракцион? Почему бы тебе не стать королём? С ЗСК…

И тут Галицара был прав: ЗСК мог стать серьёзнейшим подспорьем в любом деле: хоть в продолжении кочевой жизни, хоть в захвате области. Одинокий воин в мощном комплексе не был непобедимым, но обеспечивал своему отряду солидное преимущество и действительно открывал недоступные до сих пор перспективы.

— Я все продумал…

Фраза прозвучала анекдотом, но Три Пореза сдержался.

— Ты слышал об аттракционе Виски-2?

— Он находится в Предовражье, и я заезжал в него добрую сотню раз, — ответил лидер.

Однако сарказма Галицара не услышал. Он вообще не знал этого слова.

— Так вот, смотри, в Виски-2 полно крепких ребят, которые вынуждены подчиняться этому старому козлу Наливаю. А у Наливая отвратительные отношения с губернатором Хижняком, все говорят, что будет война, и Хижняк вышибет Виски-2 из Предовражья, как поступил со своими аттракционами Агроном.

Бандитские поселения «официальные власти» не жаловали.

— И?

— Сначала мы возьмем Виски-2, шлёпнем Наливая, договоримся с его ребятами и превратим отряд в армию. А потом…

— Атакуем Жадинск? — «Гениальная» идея Галицары была столь проста, что Три Пореза не удержался и перебил его. Но помощник не обиделся.

— Точно! Захватим Предовражье, и ты станешь его королём.

— А мозги у тебя работают.

— Гы!

Галицара уже видел сцены захвата: горящие дома, трупы на улицах, женщины и мужчины в подвалах: пытки, насилие, снова пытки… Такое уже было после того, как их банда захватила Морез, жителей которого Галицара почему-то люто ненавидел и с которыми расправлялся так, что Трём Порезам пришлось убраться из города на двое суток раньше запланированного — просто для того, чтобы остановить тупую бойню.

— Ты говорил с нашими ребятами?

— Не со всеми.

— И?

— Идея понравилась.

«Откуда у него эти слова: перспектива, идея?»

— Они верят в тебя.

— Это хорошо.

— И многие считают, что кочевать по Зандру бесперспективно.

Здесь Галицара лукавил: многих как раз вполне устраивала вольная жизнь, но они стали менять взгляды, поддавшись на пропаганду.

— Нужно всё обдумать, — произнес Три Пореза, тоном давая понять, что разговор окончен.

— Так ты у нас стратег, тебе и карты в руки.

— Утром вернёмся к разговору.

— А то! — Галицара поднялся с земли, но замер, увидев у ноги вожака маленький томик в чёрном кожаном переплёте. — Это то, что я думаю?

Внутри у Трёх Порезов стало холодно и пусто, как в ограбленном холодильнике, однако он сумел удержать на лице равнодушное выражение и небрежно кивнул:

— Нашел в ЗСК.

— Книга Рассвета?

— Да.

— Не читай её, Три Пореза, не надо.

— Она может меня убить? — попытался пошутить вожак.

— Она опасна. — Галицара держался с нехарактерной для себя серьёзностью и смотрел на Три Пореза, как на больного. Точнее, как на человека, заподозренного в том, что он подхватил опаснейший вирус.

— Книга может меня убить?

— Настоящая книга может убить.

— Эта — настоящая? — прищурился вожак.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

Но подловить помощника не получилось.

— Я слышал о ней очень много плохого. — Галицара смотрел на томик с неподдельной ненавистью. — Книги вообще нельзя читать, а эту — особенно.

— Я тоже слышал о ней, но не видел. Полистал.

— И что?

— Как видишь, она просто валялась здесь… — Три Пореза взял в руки томик. — А теперь валяется в костре.

Бросок получился сильным, вызвал сноп искр, заставив Галицару отшатнуться, однако настроение у помощника молниеносно улучшилось:

— Ты правильно поступил, Три Пореза, очень правильно.

— Увидимся утром.

— Спокойной ночи.

Галицара развернулся и побрёл прочь, к своему спальнику. Ни разу не обернулся по дороге и потому не увидел, как Три Пореза стиснул зубы — чтобы не вскрикнуть и даже не застонать, — запустил руку в костёр и выхватил из огня маленькую книгу в чёрном кожаном переплёте.

* * *

— Что скажешь теперь? — негромко спросил Агроном, привычно разваливаясь в потёртом, но необычайно удобном кресле. Поскольку официальная часть дня завершилась, «мирная» и «военная» головы Остополя решили сбросить напряжение алкоголем, и Кочерга выставил бутылку каменки — крепкого самогона, настоянного на булыжниках, густо обросших пахучей и безобидной чёрной капустой. Каменка считалась фирменным пойлом Заовражья и славилась далеко за его пределами.

— Что я скажу о деле?

— Да.

— Хочу напомнить, что я — судья, и твой интерес может не понравиться адвокату подсудимого, — хихикнул Захаров. — Твоё здоровье!

— Твоё!

Мужчины залпом врезали по стопке, крякнули, вытерли губы, закусили копчёным кроликом, снова вытерли губы, после чего Агроном вернулся к теме:

— И всё-таки?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Нет. — Степан покачал головой. — Я действительно пребываю в затруднении. Я привык думать, что Зандр — это воцарившийся на Земле ад, плата за грехи, за гордыню и всесокрушающую глупость…

— И даже наш с тобой пример не отвлекал тебя от этой мысли? — притворно изумился Андрюха, расстёгивая верхнюю пуговицу комбинезона.

— В любом правиле есть исключения.

— А в аду — герои?

— Мы — праведники, оказавшиеся здесь случайно, — уточнил Кочерга. — Мы с тобой не заслужили окружающей дряни.

— Ладно, о нас поплачем позже, — хмыкнул Андрюха. — К чему ты вообще завел разговор о Зандре? Какое он имеет отношение к суду?

— Поговорив с Флегетоном, я увидел, что в Зандре есть место раскаянию и перерождению. Это настолько странно, что даже не верится, но… Я хочу верить. Я хочу, чтобы ты оказался прав. Я хочу, чтобы Флегетон оказался апостолом… — Кочерга наполнил стопки и закончил: — Хотя он, без сомнения, заслуживает смерти.

— Заслуживает, — согласился Агроном. — Но в этом суть.

— Я понимаю, что каяться должен именно подонок, — поморщился Захаров. — И это же меня смущает: что подонок раскаялся.

— Он был искренен.

— Я видел. Но народ может не понять.

Агитация Кролика не прошла даром: люди ненавидели падальщиков, и очевидную искренность Карлоса оценили далеко не все, многие по-прежнему считали, что Три Пореза должен болтаться на виселице.

— Поэтому мы отложили заседание до приезда дотовцев, — развёл руками Андрюха. — Их авторитет и наш авторитет позволят вынести Флегетону оправдательный приговор и не получить в качестве бонуса народное возмущение.

— Думаешь, дотовцы поддержат Флегетона?

— Уверен.

— Ты ему уже поверил? — Степан испытующе посмотрел на друга.

— Наверное, да, — кивнул Агроном.

Мужчины снова выпили, повторив ритуал с закусыванием и вытиранием губ, после чего Кочерга осведомился:

— Тебе не кажется странным поведение Цунюка?

— Он потерял людей и авторитет, — тут же, словно ждал именно этого вопроса, отозвался Андрюха. — На людей ему плевать, но Флегетон унизил Кролика, а за свой авторитет он убивал, убивает и будет убивать.

— Это верно. Он слишком мелок.

— Кролик будет добиваться смерти апостола… Ну и фактор ЗСК, разумеется, играет роль: это очень дорогое устройство.

— Насколько Цунюк опасен? — У Степана уже сложилось мнение насчёт баши, однако он хотел услышать «военную» голову.

— Сейчас Кролик играет по правилам: баламутит народ, натравливая его на Флегетона, с целью оказать давление на нас. Когда же он поймёт, что проиграл… — Агроном покачал головой, словно давая понять, что обитатели Зандра непредсказуемы, и улыбнулся: — Надеюсь, у него хватит ума принять поражение. Тем более тут будут дотовцы.

— А до вынесения приговора и появления дотовцев? Кролик не дурак, он наверняка уже сообразил, что мы не прочь вытащить Флегетона… Он может устроить заварушку?

— Не рискнёт.

— Его бронекараван — серьёзная сила.

— С нашим ополчением ему не совладать, — твёрдо ответил Андрюха. — Да и не будет он ссориться с Заовражьем из-за ЗСК. Мы ведь потом его не пропустим.

— Кто знает, что на уме у баши?

— Если он совсем озвереет, предложим компенсацию. Разрешим не платить за следующую ярмарку.

— Как вариант, — поразмыслив, согласился Степан. И снова наполнил стопки.

— Безвыходных положений не бывает, — рассмеялся Агроном. — Прорвёмся.

* * *

— А мне девок не хватает, — признался Арти, отвечая на неожиданный вопрос Цунюка.

— Тебе мало? — возмутилась Сильвия.

— Раньше красавиц было больше, — объяснил начальник охраны. Глотнул пива, покосился на трепещущие достоинства крашеной блондинки и продолжил: — Ну, не таких, как ты, конечно, но больше. Раньше было на ком взгляд остановить…

Арти знал, что шлюхи частенько бывают несдержанными и агрессивными — наркотики, алкоголь и слишком много любви, иногда весьма жёсткой, не способствовали мягкости характера, — и потому не стал добавлять, что скучает не столько по красивым, сколько по ухоженным женщинам прошлого. По тем, которые принимали ванны или душ, которые умащали тела маслами, аккуратно стригли ногти и волосы, брили ноги и следили за тем, чтобы у них не пахло изо рта.

В Зандре таковые практически отсутствовали.

— Если тебе нравятся красотки, то обрати внимание на Эльзу, — посоветовала Сильвия. — Бедняжка весь вечер с тебя глаз не сводит.

— Плоская, — вынес свой вердикт Цунюк.

— Зато гибкая, — вставил Штыпя. — Такие бывают исключительными затейницами.

Арти тоже бросил взгляд на черноволосую Эльзу, оценил ещё не увядшую, смазливую мордашку, стройность фигуры — на самом деле именно такие ему и нравились, — затем приметил отсутствие двух зубов справа, вздохнул и отвернулся.

И замолчал, погрузившись в воспоминания, вызванные дурацким вопросом Кролика: «Чего тебе больше всего не хватает?»

Да много чего! И охота ему было начать расспросы именно сейчас?

Каждое поселение Зандра жило по своим законам. Или по законам области, которой подчинялось и лидеру которой платило налоги. Но чаще — очень-очень часто, практически всегда, — столица диктовала территориям основополагающие правила: с этими дружим, с этими — нет, этих пускаем, этих — нет, и в том же роде, оставляя регулирование повседневности на усмотрение общины. А фермеры — народ суровый, фермеры с неприятностями сталкивались чаще «столичных», для них даже кража старых сапог могла обернуться гибелью, поэтому на некоторых окраинах вешали за такие провинности, которые в столице называли мелким хулиганством.

И, естественно, законы менялись от территории к территории. Где-то допускались серьёзные вольности, причём иногда до такой степени, что город начинал напоминать заправский аттракцион; а иногда уставшие от вседозволенности Зандра люди голосовали за настолько пуританские нравы, что женщины в обязательном порядке закрывали лица, а на улицах общались исключительно шёпотом.

Зандр многолик.

И Остополь ничем особенным на его каменной физиономии не выделялся. За порядком в нём следили, но гайки не закручивали, позволяя уставшим от тяжёлой жизни людям слегка расслабляться: бары, в которых подавали не только спиртное, но и лёгкие наркотики; игорные заведения, исправно платящие в казну налоги; а на окраинах — пара публичных домов. И в одном из них, в том, из западных окон которого можно было наблюдать за вставшими на ночлег мегатраками, гулял Банкир. Таковы были правила: если позволяли обстоятельства, баши устраивал своим людям полноценный отдых, оплачивая все их прихоти. Не всем сразу, разумеется — оставлять машины без присмотра никто не рисковал, — но добрая треть ремов развлекалась в «Моне Лизе» на полную катушку, не отказывая себе ни в выпивке, ни в общении, для которого в спешном порядке были рекрутированы работницы конкурирующего дома «Подвижные Подружки».

— За нашего Банкира!

— За Банкира!

Тост звучал уже седьмой или одиннадцатый раз, но Цунюк не забыл встать из-за стола, приветственно поднять стакан с пойлом и с важным видом кивнуть. Знаки уважения его бодрили, напоминали о высоком положении и приводили в хорошее расположение духа.

— Лучший баши Зандра!

— Ура!

Ремы орали, девочки визжали, кто-то нюхал розу, кто-то отдавал предпочтение крепкому местному самогону, другими словами, всё шло как положено. И только внимательный взгляд… только очень внимательный взгляд мог бы определить, что гуляют в «Моне Лизе» какие-то странные ремы — все до одного крупные, а если не крупные, то крепкие, а если не крепкие, то с повадками опытных бойцов. И все — при оружии. И пусть Агроном разрешал чужакам проносить в Остополь только короткостволы, все знали, что серьёзные ребята опасны и с одними пистолетами.

В общем, если бы кто по-настоящему заинтересовался происходящим, то без труда определил бы, что Кролик привёл на традиционный отдых почти всю свою охрану.

Это не запрещалось, однако выглядело подозрительно.

— Что будешь делать с ЗСК? — выбрав подходящий момент, осведомился Штыпя. Он служил главным механиком каравана и славился фанатичной страстью ко всем устройствам сложнее выкидного ножа.

— Разве нам его уже отдали? — осведомился вынырнувший из задумчивости Арти.

— Не лезь не в своё дело!

— Заткнись!

— Отдадут, — спокойно произнёс Кролик, остановив разгорающийся скандал: главный механик и главный охранник недолюбливали друг друга.

— Я не понимаю, почему Агроном и Кочерга не вздёрнули этого мерзкого падальщика, — сказала Сильвия, капризно надув губки. — Он приносит только горе.

Пышные формы Сильвии произвели на Цунюка настолько сильное впечатление, что он усадил искусственную блондинку рядом, но никак не ожидал, что она влезет в разговор. Впрочем, он уже достаточно выпил, пребывал в благодушном настроении и не собирался затевать ссору с продажной девкой.

— Никто не понимает, лапочка, никто. Но я даю слово, что скоро Флегетона вздёрнут.

— Правда?

— Vox populi vox Dei.

— Чья идея?

— Не обращай внимания, лапочка.

— Идея ваксы?

— Представляю, как тебе тяжело, — хмыкнул подвинувшийся ближе Штыпя.

— Что может быть тяжелого? — удивился Кролик. — Я ведь с ней не живу. Я её трахаю. А почему ты заговорил о ЗСК?

— Дашь мне в нём покопаться?

— Тебе интересно?

— Ещё как!

— Мне тоже. — Подначивая Цунюка, Агроном на самом деле не сильно ошибался: среди предков и родственников баши имелись и стряпчие, и лавочники. Имелись врачи и музыканты. Однако отец и дед Кролика были инженерами, и благодаря им первое образование у Цунюка было техническим — «Инженер-механик ядерных силовых установок».

— Значит, правда: ты хочешь раскурочить ЗСК?

— В первую очередь я хочу его выгодно продать, потому что мне вас, оборванцев, надо кормить и поить…

— Слава Банкиру!

Пришлось подняться и поприветствовать благодарных «оборванцев».

— Так вот, в первую очередь я хочу выгодно продать ЗСК, но перед этим мы с тобой в нём покопаемся, Штыпя, обещаю. Вскроем всё, а не только те зоны, в которые разрешают лазать апостолы.

— Отлично!

— Но сначала нам нужно забрать ЗСК и повесить этого ублюдка Флегетона.

— Да, так всем станет легче, — вставил свое слово Арти. — Он должен заплатить за Ящика и Перца.

Ему не давало покоя нанесённое Флегетоном оскорбление.

— Заплатит, — сквозь зубы пообещал Кролик. — Все они заплатят.

* * *

— Танки! Танки на правый фланг!

— Лейте гель! Блокируйте!

— Нам нужен огонь!

— Нам тоже!

— Разверните танки!

— Санитаров! У нас пять поражённых!

— Дайте огня!

В эфире крики. Неразбериха. Паника. В эфире то, что бывает, когда войска проспали. В эфире — аудиослепок результата расслабленности и самоуспокоения.

Но было ли оно — самоуспокоение?

Оставшийся командовать Леший всё сделал правильно: долину зачистил практически «в ноль», не пожалев ни присланной отравы, ни ядовитого геля, ни огня. Линию разделения провёл по Гребёнке, перекинув на ту сторону немного отравы — чтобы «одуванчикам было чем заняться», — провел биологическую проверку долины, добил остаточные проявления корней, ещё раз проверил, убедился, что территория чиста, и выставил на Гребёнке посты, решив провести зачистку оставшихся со стороны Пустыря Садов утром. Утром! Потому что всё было в порядке, Леший сам лазил на пост и видел, что джунгли больны и абсолютно не готовы к атаке, но… Но всё получилось, как в плохом фильме: за ночь Сады Безумия разогнались, рывком перевалили через обработанную гелем Гребёнку и потекли к ферме, проскакивая отравленные линии с ходу, не обращая никакого внимания на потери — на высохшие деревья и загнившие корни.

Кто виноват?

Какая теперь разница? Посты погибли, и рассказать, как небольшая рощица сумела накопить силы на грандиозный рывок, не сможет никто. Да и не время искать виновных…

— Надо отступать!

— Мы уже отступаем!

— Ещё дальше!

— Если потеряем долину, Агроном нас убьёт.

— Иначе нас убьют они!

— Прорвёмся!

Сине-зелёный вал, лихо накатывающийся на лагерь, засекли, можно сказать, вовремя — с первыми лучами солнца. Ночи в Зандре кромешные, не видно ни зги, долгого рассвета не бывает — день включается сразу, и на этот раз он включился одновременно с весьма неприятным сюрпризом.

Сады Безумия не пытались охватить заовражцев, а катились волной, словно чувствуя силы сожрать долину с наскока. И какое-то время у них получалось, потому что разогнанные джунгли куда опаснее выдохшихся, с которыми ополчение имело дело в прошлый раз. Разогнанные джунгли атакуют не только лианами. Ядовитые споры, липкий и едкий сок, отравляющая пыльца — всё это летело в людей с расстояния в сто и даже двести метров. Разлеталось и убивало всех, кто не успел натянуть защитный костюм. А по земле стелились кровожадные лианы, обожающие человеческую плоть. А из-под земли внезапно поднимались стреловидные отростки, без труда пронзающие сантиметровые стальные листы. Джунгли слишком быстро оказались слишком близко, и их удар едва не стал фатальным.

Но не стал. Леший успел поднять парней и оттянуть назад технику, щедро полив отданную землю ядовитым гелем и огнём. Лагерь и ферму потерял, но сохранил боеспособность отряда, перегруппировался и перешёл в атаку, заливая Сады Безумия отравой и огнём. Попытался связаться с Остополем, но сеть привычно лежала, отправил в город мотоциклиста, но далеко уехать тот не успел: минут через десять с поста у въезда в долину увидели возвращающегося гонца и услышали неприятное:

— Циркачи!!

А вскоре разглядели броневики Уродов: отряд оказался в окружении.

* * *

— Знакомая песня, чтоб вас всех сдуло… — Флегетон выглянул в малюсенькое зарешеченное окно, служившее ему единственным развлечением, и прищурился. — Что-то пошло не так…

Нет, сначала всё было «так»: на рассвете прошла смена караула, и ополченцы, зевая и звякая амуницией, протащились в казарму. Затем появились ранние пташки — окрестные фермеры, предпочитавшие жить под защитой городских стен, отправились растить еду. Каждое поселение Зандра — если, конечно, позволял водяной слой — обладало собственным сельскохозяйственным сектором, призванным кормить народ во время возможной осады или блокады. Парники, инкубаторы, бойлеры и даже фабрики искусственной пищи — еда была слишком большой ценностью, и умные вожди старались держать поблизости не только запас на складах, но и сами производства. За фермерами потянулись работяги: механики, ремонтники, химики, программеры… Любая столица — не забываем о том, что в ней должны править умные и дальновидные вожди, — старается обеспечить себя всем необходимым: качественный ремонт техники и компьютеров, по возможности — модернизация техники, а то и постройка какого-нибудь нового «чуда» из собранного в округе металлолома или «убитых» машин. Плюс — разумеется! — оружие и боеприпасы. Если уж не получалось делать выстрелы для серьёзных гранатомётов или ракеты — такие производства в Зандре были редки, — то уж патронами и ручными гранатами области себя обеспечивали.

Работяги тащились в свой сектор. Оружием и амуницией не звякали, но трепались довольно громко — утро всё-таки, нужно просыпаться, — и почти все курили, заполнив камеру Карлоса вонью горелого табака. Потом проехало несколько машин, потом началась какая-то торговля… Флегетон решил, что у него ещё будет возможность подремать, однако сирена и ревущие моторы — даже по звуку понятно, что военные, — заставили его вновь подскочить к окну. А там… Танки, бронетранспортёры… Бегающие ополченцы… «Смирно! Рассчитайсь! Где Козлов?!» Вперед вылетают багги и мотоциклы разведчиков — колонна заовражцев выстраивалась в полном соответствии с полевым уставом. И вот, наконец, появился Агроном. В полной боевой сбруе, но без маски и каски, по физиономии видно — что-то пошло не так. Поднялся на командирский броневик, оглядел построившихся солдат, танкистов, по-уставному высунувшихся из машин послушать командира, вскинул правый кулак, призывая к тишине:

— Все уже знают, что произошло. А для глухих сообщаю: Леший в окружении. Джунгли снова разогнались, а когда наши наладили оборону, им в спину ударили циркачи.

Тяжёлый взгляд, пауза, но строй молчит, и Флегетон мысленно хвалит Агронома, сумевшего привить ополчению понимание настоящей дисциплины. Для Зандра — большая редкость.

— Уроды заблокировали наших в долине и обстреливают из орудий. Потери небольшие, но сама ситуация неприятная. Леший может прорваться, но мы не хотим отдавать Садовникам долину. И не отдадим. Вопросы есть?

И снова тишина.

— Наша задача — разблокировать отряд Лешего и уничтожить циркачей. Предварительный план боя будет создан во время движения и передан командирам тактических групп. Окончательный — на месте. По машинам!

Снова топот, ругательства, быстрая посадка в бронированные грузовики…

Флегетон чешет в затылке, затем возвращается на вонючий тюфяк, садится, прислонившись спиной к бетонной стене, вынимает из кармана маленькую книгу в чёрном переплёте, но не раскрывает её, а медленно вертит в руках… и начинает думать.

— Неплохой конвой, да?

— Солидный, — согласился с командиром Параз.

— И движется хорошо, уверенно. — Мун довольно потёр руки. — Часа за четыре до Дорохова доберётся, Агроном наверняка будет гнать что есть мочи.

— Шарахнуть бы его, а?

— Шарахнем, когда он обратно помчится. Или пойдёт осторожно… В общем, часов через восемь.

Мини-дроны, которые Евне выслал на дорогу — самые маленькие и незаметные устройства из тех, что находились в его распоряжении, — поймали в видеокамеры колонну заовражцев, однако транслировать изображение не стали: соблюдая режим секретности, Мун распорядился использовать только автономные ЛА, следующие по заранее установленному маршруту без команд оператора, поскольку затаившиеся циркачи не пользовались связью. И теперь Евне наслаждался видом спешащей техники не в прямом эфире, а в записи. Однако такая мелочь не могла испортить ему настроение, поскольку возбуждённый Агроном уводил из Остополя основные силы: два тяжёлых танка, четыре бронетранспортёра, четыре бронированных грузовика и два танка ПВО, пулемёты и скорострельные пушки которых были грозным оружием в наземных боях. Завершали конвой ещё одна «Потрава», три цистерны с химией, пара самодельных бронеавтомобилей, пять бронированных пикапов, столько же шустрых багги с пулемётами и с десяток мотоциклистов. Выглядел конвой солидно, тут Параз подобрал правильный эпитет, а для этой области Зандра — запредельно солидно.

Но если со словами Параз управлялся, то разгадать замысел командира не мог, как бы ни старался.

— Агроном соединится с Лешим, силы у них станет больше… В чём суть вашего замысла?

Впрочем, независимо от объяснений, Паразу план Муна уже не нравился, однако протестовать открыто он боялся, поскольку крутой нрав Евне полностью соответствовал его невероятной даже для Цирка физической мощи.

— Смысл в том, что Агроном прекрасно обучен военному делу, обладает колоссальным опытом и необычайно храбр, — объяснил Евне. — И ещё смысл в том, что у нас нет возможности разбить его даже по частям. Если мы нападём, Агроном развернёт колонну в боевой порядок, атакует и уничтожит нас.

— Успеет уничтожить, даже если мы нападём первыми? — удивился Параз. Но при этом подумал, что никогда не замечал за командиром склонности преувеличивать возможности противника.

— Успеет, — уверенно подтвердил Мун. — Я читал доклады о старых стычках и своими глазами видел, как действовало заовражское ополчение в долине. Агроном сумел сформировать отличную армию, хорошо обученную и дисциплинированную. Они не суетятся и знают, что делать. Прямое столкновение закончится для нас поражением.

— Мы сильнее!

— Каждый из нас по отдельности превосходит человека, — согласился Евне. — Но армия — это не набор героев, а единый организм, и потому сотня хорошо тренированных слабаков, каждый из которых знает свои обязанности и чётко их исполняет, играючи справится с сотней силачей, каждый из которых будет делать что хочет.

— Разве вы плохо обучили труппу? — Параз постарался задать вопрос лёгким, слегка наивным тоном, но в глубине души надеялся, что Мун попадётся в ловушку.

— Люди Агронома обучены так же хорошо, как моя труппа, — ровно ответил шпрехшталмейстер. — Но их больше. Даже сейчас их больше.

— И поэтому вы разделили наши небольшие силы?

Параз был племянником Энера Тужи, близкого к Адель офицера из Главного штаба Цирка, и в труппе присматривал за тем, чтобы Мун не зарывался. Именно поэтому крутонравому Евне приходилось с ним нянчиться.

— Разделив труппу, я выманил основную часть ополчения из столицы, — объяснил Мун, с преувеличенным вниманием разглядывая повтор видеозаписи конвоя. — Сейчас их потреплют Садовники, потом добавит Орич, потом мы устроим пару неприятных сюрпризов на обратном пути… И когда они вернутся к Остополю — усталые, измотанные, с десятками раненых в кузовах и поредевшим боезапасом, мы весело посмотрим на них из бетонных дотов, которые сам Агроном и выстроил. Сейчас в Остополе осталось минимальное количество техники и людей. Мы возьмем его и дадим Агроному бой на выгодных нам условиях.

— Надеюсь.

— Для победы не нужно надеяться. Для победы ты должен чётко, точно и не задумываясь делать то, что я приказываю. Чтобы у меня не было причин тебя расстрелять.

— Я всё понимаю.

— Так-то лучше. — Мун зевнул и, не отрываясь от монитора, распорядился: — Передай операторам, чтобы заправили мини-дроны и выслали их вслед Агроному, если получится — пусть летят до самой долины. Я хочу быть уверен в том, что Агроном не успеет вернуться к самому интересному…

Пять часов под огнём, много это или мало? Хотя… Нет, Леший мальчиком для битья не был, и потому не «под огнём», а пять часов полноценного боя, в полном окружении. Но это обстоятельство не ввергло ополченцев в панику, а лишь придало происходящему пикантности. Так выразился Агроном, и Леший от души рассмеялся шутке. Ещё он успел услышать, что в долину выдвигается тактическая группа, после чего прихотливая сеть снова легла, и разговор Оборвался. Но главное Леший услышал: помощь идёт, и сумел приободрить ребят.

Которым, если честно, приходилось туго.

Атакуй их только Садовники или только Уроды, пусть даже внезапно, пусть с бóльшим, чем получилось у сине-зелёных, уроном, Леший сумел бы взять ситуацию под контроль, отбиться и даже — вполне возможно! — перехватить инициативу и контратаковать. У Лешего было оружие и против тех, и против других, однако необходимость распылять силы на два фронта не позволяла нанести решительный удар ни одному из врагов и — что много хуже — вынуждала нести потери.

Леший не мог уйти из долины — на этот счёт Агроном выразился предельно ясно, — не мог сформировать полноценный отряд, чтобы отбросить Уродов и заставить их прекратить обстрел его позиций, и едва справлялся с атаками разогнавшихся джунглей… Сады постепенно выдыхались, однако они уже захватили половину долины и были полны решимости захватить как можно больше, получив к следующей вынужденной паузе солидный плацдарм. Сады приходилось атаковать особенно жёстко, поскольку, если они встанут как следует, согнать их удастся с огромным трудом, если вообще удастся, вот и приходилось Лешему скрипеть зубами, но не снимать с фронта силы для атаки обнаглевших Уродов.

— На самом деле я поражаюсь их терпению.

— Поражаешься? Их надо убивать! Пачками! Грёбаные борзые людишки, которые смотрят на нас, как… Как… Смотрят, суки, как…

Орич внимательно взглянут на разбушевавшегося Бжезу и грустно вздохнул, подумав про себя, что присутствие в родословной протокола «Свидо» со стопроцентной вероятностью означает дебилизм в конечной стадии с запредельной агрессивностью в качестве обязательного бонуса. Орич знал, что не идеален и сам, догадывался, как на самом деле к нему относится Мун, бесился из-за этого, но…

НО!

Орич знал, что ему можно доверить командование оперативным отрядом, а Бжезе — нет. И это знание, во-первых, согревало душу Орича, позволяя мириться с действительностью, а во-вторых вносило в их взаимоотношения с Бжезой дополнительный и весьма приятный штрих. Орич понимал, что перед ним — мясо, способное лишь на безмозглый штурм, и именно в этом качестве Бжезу пользовал.

Быть тупым агрессором у Бжезы получалось великолепно.

Но не сейчас.

— Прорыв, я так понимаю, не удался? — поинтересовался Орич, воспользовавшись паузой в громогласных ругательствах подчинённого.

— Суки подтянули пулемёты. Мы подкрались, но они с дронов засекли и по нам…

— Много наших легло?

— Трое.

— Жаль…

На самом деле уровень потерь допустимый: резкие рейды штурмовиков Бжезы по склонам гор заставляли Лешего всё более и более растягивать фронт, становясь всё более и более уязвимым, и, несмотря на то что даже до продукта протокола «Свидо» стало доходить, что командир не ожидает от бесконечных атак какого-либо серьёзного результата, Орич намеревался послать штурмовиков в пекло ещё пару раз. Однако…

— В эфире чужие разговоры!

— О чём? — машинально спросил Бжеза.

— Они закодированы, — любезно объяснил штурмовику Орич, после чего повернулся к радисту: — Давно?

— Только что.

Значит, они рядом… А дроны проспали!

«Короткое» радио подавить глушилками не удалось, и появившаяся в эфире абракадабра означала, что Агроном находится километрах в трёх, не более…

— Видим колонну! — запоздало сообщил оператор дронов.

Удостоился многозначительного взгляда от Орича и принялся торопливо перечислять технику заовражцев.

А позабытый Бжеза отошёл в уголок командирского мостика, радуясь неожиданной передышке.

— Буду откровенен: всё не так уж и плохо, — резюмировал Агроном, изучая картинку на мониторе: дроны отработали штатно, показали диспозицию в целом и продолжали наблюдать за происходящим, транслируя его в реальном времени, однако несколько наиболее удачных кадров Агроном распорядился вывести на тактические планшеты командиров групп и вёл совещание, используя их в качестве карты. — Леший справился бы сам, но ему не хватило совсем чуть-чуть. Мы это «чуть-чуть» и есть, и работы нам — на двадцать минут.

Стоящие около танка командиры поддержали заявление сдержанным ворчанием. Они не любили шапкозакидательских речей, но привыкли доверять Андрюхе, и раз он сказал, что сложностей не предвидится, значит, так оно и есть.

Ситуация и в самом деле казалась несложной. Лешему удалось главное — удержать вход в долину, и потому его положение можно было охарактеризовать как неприятное, но не фатальное. Поняв, что пройти через горловину не получится, Уроды заблокировали её, пресекая все попытки заовражцев совершить вылазку, и принялись бомбардировать их позиции из гаубицы, установленной на корме мегатрака. Стреляли они нечасто, видимо, экономили снаряды, но наводились через дроны, то есть били прицельно, — и это была главная исходящая от Уродов неприятность.

— Итак: один вооружённый мег, три бронетранспортёра, грузовик и три бронеавтомобиля, — подвёл итог Агроном. — Циркачам просто повезло, что Садовники связали Лешему руки, иначе он их давным-давно бы прихлопнул.

Снова ворчание, и снова — выражение согласия.

— Соответственно, я хочу не просто снять блокаду, а полностью ликвидировать отряд Уродов. И сделаем это так…

— Просто убежим? — растерялся Бжеза, до которого наконец-то дошёл смысл отдаваемых Оричем приказов.

— Ну, не просто, а с гордо поднятой головой, — отрывисто уточнил командир. — Совершим стремительное тактическое отступление.

С того момента, как поступило сообщение о приближении заовражцев, мостик огромного мегатрака — тридцатиметровая комната, расположенная в десяти метрах над землей, — стал напоминать фондовую биржу в «чёрный вторник»: радисты дублировали отдаваемые Оричем распоряжения и выкрикивали ответные доклады; операторы дронов выкрикивали срочные и сверхсрочные сообщения; вестовые — выкрикивали вести с полей; и посреди этого бедлама — Бжеза. Мало чего понимающий, неспособный проявлять агрессию и потому растерянный. Бжеза долго не мог сообразить, как Оричу удаётся ориентироваться в этом ералаше, но в конце концов он ухитрился совершить подвиг: в результате чудовищного усилия Бжеза разобрался в паре приказов, и они вызвали у него глубокое недоумение.

— Но почему?!

— Потому что иначе нас сотрут.

— Мы должны драться! Мы должны их убить! Мы — сильные! — Выкрикивая эти аргументы, Бжеза припомнил парней, оставшихся на склонах после пяти тяжёлых, не давших результата атак, и повторил: — Мы должны драться!

Он чувствовал себя обманутым.

— За кого драться?

— Что?

Поскольку необходимые распоряжения были отданы, а из окон мостика и с камер дронов было видно, что группы и отделения приступили к их исполнению, у Орича появилась возможность объяснить туповатому штурмовику смысл происходящего. Не для того, чтобы его просветить, разумеется, а чтобы в очередной раз ощутить собственное превосходство.

— Неужели ты думал, что мы потратим на поддержку этого сине-зелёного дерьма больше времени и сил, чем необходимо для нашего плана? Мы должны были отвлечь ополчение, выманить основные силы сюда, на край Заовражья, чтобы никто не помешал Муну захватить Остополь.

— Так вот почему он не поехал с нами…

— Учись воевать, тупица! — Орич обидно рассмеялся, после чего посерьёзнел, переключил свой передатчик в режим общей конференции и громко произнёс: — Внимание всем! Идём на прорыв!

…Они даже не попытались вступить в бой. Или хотя бы сымитировать бой, изобразить его, попытаться обмануть — ничего.

Они просто бросились наутёк, поставив Агронома в идиотское положение.

— Они убегают!

— Нет — идут на прорыв, — прорычал недовольный Андрюха. — Это другое.

И хуже всего было то, что это — другое — не учитывалось его прекрасным планом. Да и как можно было учесть несущийся на тебя многотонный колосс? Разогнавшийся до огромной скорости и больше напоминающий невероятную торпеду на колёсах… Или древний таран… Или сказочного элефанта, способного смести со своего пути любое препятствие: машину, танк и, кажется, даже скалу.

Вид мчащегося мега и пугает, и завораживает. Ты уже издалека понимаешь и скорость, и массу грандиозной машины, а следом за пониманием приходит ощущение. Мег ещё далеко, но камень уже дрожит под ногами, гудит в ушах далёкий двигатель, и возникает впечатление, что чудовище создаёт ветер и перемещает само пространство. В разогнавшемся мегатраке есть нечто инфернальное, он уже не машина — нет! Он — Адская Колесница, выпущенная в Зандр беспощадным Люцифером.

Всесокрушающая…

Непобедимая…

Это был излюбленный приём баши, который никогда не давал осечек: если видишь превосходящего врага — разгоняй мегатрак и иди в лоб. Враг испугается. А если не испугается, то погибнет.

И что толку в том, что пойманные на марше заовражцы ударили из танкового орудия? Первый выстрел вообще прошёл мимо, второй снаряд скользнул по таранному ножу гиганта, а третьего не последовало, потому что умный Агроном велел отворачивать. Андрюхе доводилось видеть атаку мегов, и он знал, чем она закончится.

А танкисты поспешили исполнить приказ.

— В сторону!

Врассыпную! И внимательно следить за тем, чтобы гигант не вильнул, не подцепил на нож…

— Шмель! Правее! Правее!..

Агроном не выдержал — закричал, но понимал, что поздно. Поздно… Тот, кто управлял сейчас мегом, не раз ходил в прорыв и знал правила этого боя. Гигант вильнул… Не резко, резким виражом его можно запросто уронить набок — плавно вильнул, слегка отклонившись от курса, но этого хватило, чтобы ударить в корму замешкавшемуся бронетранспортёру Шмеля.

— Проклятье!

Тяжёлая боевая машина полетела так, словно получила щелчок от титана… Впрочем… Ведь так оно и было, если вдуматься…

— Проклятье!

Бронетранспортёр переворачивается два раза, улетает, но не взрывается. Пока — не взрывается. А мег успевает сбить пикап, водитель которого оторопел от увиденного, и уносится прочь, сопровождаемый свитой из остальных машин Цирка. А с его кормы издевательски машет руками расчёт незачехлённой гаубицы.

— Дерьмо! — ругается Агроном.

— Будем преследовать?

— На танках?

Скорость, с которой циркачи пошли на прорыв, а сейчас приближались к горизонту, впечатляла, и составить им конкуренцию могли далеко не все машины заовражского конвоя.

— Вам не показалось странным, что Уроды пришли сюда только на колёсной технике? — тихо спросил оператор дронов. — И не приняли бой.

— Хочешь сказать, что они хотели нас выманить? — нахмурился Агроном.

— Я просто обратил ваше внимание на очевидную странность, — уточнил ополченец. — Но если они хотели нас выманить, то им это удалось.

* * *

Из всех важнейших человеческих потребностей главной для Флегетона в настоящий момент была свобода. Всё за свободу! Он прекрасно понимал, что в связи с тревогой заовражцы настороже, а учитывая его репутацию, станут стрелять на поражение даже при намёке на недружественные действия, но выхода у Карлоса не было: в тюрьму городской голова явиться не соизволит, а поговорить им необходимо. В буквальном смысле — жизненно необходимо, поскольку Флегетон догадывался… Да кого он обманывает?

Карлос точно знал, как будут развиваться дальнейшие события — насмотрелся за годы странствий по Зандру, прекрасно понимал, что времени в обрез, а значит, нужно рисковать. Потому что только в том случае, если ему удастся освободиться и не получить при этом пулю в голову, у них появится шанс на спасение.

— Надеюсь, ребята, я никого не убью, и вы никого не убьете. А ваш голова окажется именно таким умным парнем, каким показался во время суда. — Карлос улыбнулся, прикоснулся к лежащей в нагрудном кармане книге и принялся за дело.

Точнее, сначала за дело принялись охранники.

Учитывая особую опасность пленника, заовражцы решили не снимать с него наручники даже в камере. С одной стороны, очень правильно. С другой — абсолютно нелепо, поскольку вид скованного подопечного подсознательно расслаблял тюремщиков. Ну как расслаблял… Охранники всё равно вошли вдвоем: первый проверил наручники — не перегрыз ли их шустрый убийца, не отыскал ли в дырявом тюфяке электронный ключ, — убедился, что не перегрыз и не отыскал, глупо пошутил насчёт того, что «Птичке не вырваться», после чего выдал Карлосу два пластиковых стаканчика: с чем-то напоминающим кашу и с чем-то напоминающим чай; всё это время второй охранник держал заключённого на мушке. Должен был держать, но расслабленность, расслабленность… Именно она, усугубившаяся после того, как была подтверждена крепость наручников, заставила второго опустить ствол, и автомат, вместо того чтобы многообещающе таращиться пленнику в грудь, задумчиво созерцал бетонный пол камеры.

И не успел подняться за те секунды, которые понадобились Флегетону, чтобы резко оттолкнуть раздатчика пищи, направив его головой в стену, и добраться до автоматчика…

Удар в висок, тут же ещё один, тоже в голову — закрепивший успех, перехват оружия, и прежде чем тело автоматчика опустилось на пол, Карлос уже держит второго охранника на мушке. Тот отшатывается от стены, трясёт головой — приложился крепко, — видит неприветливый ствол и коротко ругается.

— Здесь больше никого нет, правда? Только я и вы.

— Если тебе придётся стрелять, услышат, — предупреждает охранник.

— Я не хочу стрелять.

— Ты — падла.

Охраннику не хочется умирать, но ему кажется, что он знает, с кем имеет дело, и знает, чем всё закончится. Охранник хочет жить, но падлы — это падлы, они убивают в двух случаях: по необходимости и просто так, и мысль, что перед ним падла, делает охранника дерзким и злым.

— Тебе не выбраться.

— Я не падла, — тихо говорит Флегетон. — Я апостол.

— Значит, я могу подойти и скрутить тебя? — Охранник издает нервный смешок. — Все знают, что апостолы не убивают невинных.

— Я и не собирался.

Флегетон делает ложный выпад, охранник тянется за пистолетом, намереваясь поиграть в крутого стрелка, но не преуспевает: Карлос прыжком оказывается рядом и быстро, с необычайной сноровкой, наносит два удара — сначала в живот, заставляя стражника согнуться от боли, а затем — в голову, выбивая из него сознание.

Баши Цунюк ждал этого разговора, не сомневался, что он состоится, но благоразумно сделал вид, что искренне удивлён услышанным:

— Ты шутишь?!

— Нет, — мотнул головой Кочерга, внимательно глядя на собеседника. — Леший блокирован циркачами, и Агроном считает, что к труппе может прийти подкрепление. А в этом случае у меня на счету будет каждый ствол.

— Это понятно…

— Мне нужно оружие.

Они беседовали в кабинете головы, однако беседовали «по-деловому» — за знаменитым письменным столом. Захаров в своем кресле — массивном, под стать главному предмету интерьера, а баши примостился на стуле напротив. И выглядел точь-в-точь как кролик на краю большого поля. Только травы не хватало.

— Оружие у меня есть, — помолчав, кивнул Банкир. — Пулемёты, гранатомёты, в том числе — станковые, пара миномётов есть… Но ты ведь знаешь, что за товар принято платить? Ты ведь не скажешь старому другу, что у тебя форс-мажор и нужно отдавать товар даром?

— Не скажу.

— Точно?

— Разве мы когда-нибудь тебя кидали?

— А разве вам когда-нибудь угрожали одновременно и Садовники, и Уроды? — парировал баши. — Я долго живу на свете и знаю, что в сложных ситуациях люди склонны меняться сообразно обстоятельствам.

— Зандр — это вечная сложная ситуация.

— Тут ты прав.

— И мы, а конкретно — я, такой, какой есть и каким ты меня знаешь. — Степан хлопнул ладонью по столу. — Я готов платить.

— Это хорошо. — Кролик заинтересованно блеснул стёклами очков. — Но ведь ты позвал меня не только для того, чтобы обговорить сделку, так?

— Так, — помолчав, признал Кочерга. Судя по всему, он не ожидал от Цунюка подобной проницательности.

— Не стесняйся, — подбодрил голову баши. — О чём ещё ты хотел меня попросить?

— Когда ты собираешься уезжать?

— Наш разговор подвёл меня к мысли, что затягивать не следует, — усмехнулся Кролик. — Я продам тебе всё, о чём попросишь, и поеду в сторону, противоположную долине Дорохова.

— Ты осторожен.

— Поэтому и жив до сих пор. Зандр любит осторожных.

— А золото любит рисковых. — Кочерга чуть повысил голос. — Я бы не отказался от помощи хорошо обученных бойцов.

— Нас мало, — напомнил Кролик.

— У тебя небольшая команда, но она хорошо подготовлена. Я уж не говорю о мегах.

— Бронекараван — это всё, что у меня есть, — тихо ответил Цунюк. — Если я потеряю меги — я потеряю всё. Ты просишь очень много, Степан.

— Если циркачи вышли на тропу войны, они тебя не пощадят.

— Сначала они должны меня догнать.

— А если ты на них наткнёшься? Мы ведь не знаем, откуда явится труппа.

— Если явится.

— Хочешь на это поставить?

Захаров блефовал. Он прекрасно понимал, что Уроды не впервые устраивают каверзы, а Банкир привык к опасностям Зандра и лучше всех знает, как их избегать. Напугать Кролика мифическим столкновением с циркачами невозможно, но Степану требовалась поддержка, и он попытался. Знал, что выглядит глупо, но попытался.

— Договоримся так: я еду к себе готовить сделку. — Цунюк побарабанил пальцами по столешнице. — А заодно поговорю с ребятами насчёт твоего предложения. И когда ты явишься — дам ответ.

— Хорошо.

— Договорились.

Баши уехал. Как положено большому человеку — на бронеавтомобиле, в сопровождении двух пикапов и трёх мотоциклистов, в общей сложности — три крупнокалиберных пулемёта и пятнадцать человек. Баши никуда не выходили без охраны, однако на этот раз — Кочерга отметил это машинально — с Кроликом было втрое больше телохранителей, чем обычно. Случайность? Или он тоже ждёт Уродов? Чего опасается Кролик? Почему не чувствует себя в Остополе спокойно?

За войну, интриги и общение с чужаками в их маленьком коллективе всегда отвечал Агроном, в то время как миролюбивый Степан увлечённо управлял повседневной жизнью Заовражья, обеспечивая Андрюхе крепкий тыл. И теперь, оказавшись в шкуре друга, Захаров чувствовал себя несколько неуверенно.

Понаблюдав за отъездом Кролика, Кочерга вернулся за стол, размышляя над следующими приказами ополчению, но, усаживаясь на своё место, неожиданно услышал:

— Он тебя обманет.

И не сдержал короткого восклицания.

Момент был выбран идеально: Степан уже начал движение, не мог прервать его, не потеряв равновесия, не мог выхватить оружие и потому был вынужден прослушать следующую фразу:

— И не надо глупостей, Кочерга: если бы я хотел тебя убить, уже убил бы. — Стоящий у двери Флегетон улыбнулся дружелюбно, но закрыл её, не оборачиваясь и не отводя наведённый на Захарова пистолет. — Пожалуйста, положи руки на стол.

— Как ты здесь оказался? — осведомился Степан, медленно исполняя приказ.

И услышал короткий ответ:

— Пришёл.

— По улице?

— Нет, конечно, пришлось пробираться дворами. — Карлос снова улыбнулся. — Мне сказали, что электронный ключ от наручников есть только у тебя. — Он показал Захарову скованные руки. — Дай, пожалуйста.

— Пришёл только за ним?

— Ты знаешь, что ключ мне сделает любой толковый программер.

— Только не в Остополе.

— И в Остополе тоже, — покачал головой Флегетон. Он уселся на стул, который всего несколько минут назад занимал баши, но, в отличие от него, совсем не походил на кролика на краю поля. Скорее — на тигра за шахматной доской. — Ты ведь взрослый и умный мужик, ты прекрасно понимаешь, что лояльность — это лишь вопрос цены.

— На суде ты делал вид, что веришь в принципы, — заметил Степан. — Или твои принципы — тоже вопрос цены?

— Я заплатил за свои принципы огромную цену, и вряд ли кто-нибудь сможет её перебить, — медленно ответил Карлос. — Я — апостол…

— Неужели? — Захаров бровями указал на пистолет.

— Мы оба знаем, что это так, — с прежней размеренностью продолжил Флегетон. — А моё оружие просто мешает тебе делать глупости.

— Как ты ушёл из тюрьмы?

— Не волнуйся: все твои парни живы и здоровы. Спят. Скоро проснутся.

— Когда начнётся тревога?

— Минут через десять.

— То есть времени у тебя нет.

— А у тебя нет нужды его тянуть, Кочерга. Интуитивно ты понимаешь, что я — твой друг.

— Падальщик?

— Апостол. — Флегетон поставил пистолет на предохранитель, положил его на столешницу и толкнул к собеседнику. Сам же остался на стуле, держа скованные руки на виду. — У тебя есть связь с Агрономом?

— Нет, — ответил Захаров, разглядывая оружие, но не прикасаясь к нему. И не убирая со стола руки. — Тебе повезло, что ты не поцарапал столешницу.

— Я так и подумал. Поэтому и пришёл.

— Объясни.

Флегетон откинулся на спинку стула:

— Сеть упала, когда Сады Безумия полезли на Дорохова, так?

— Так.

— И примерно в это же время по дороге на Субу был расстрелян мой отряд. Сеть лежала, мы не могли вызвать подкрепление. И вы не могли ни с кем связаться…

— С кем мы должны были связаться? — не понял Степан.

— С дотовцами, — объяснил Карлос, вспомнив, что перед ним не Агроном и нельзя опускать понятные военному детали. — Вы с дотовцами союзники, но сейчас никак не можете скоординировать свои действия и плохо понимаете происходящее. Связь — это основа войны.

— Хочешь прочитать мне лекцию?

— Нет времени, — отрезал Флегетон. — Сеть лежала, но сегодня оказавшийся в окружении отряд ухитрился подать сигнал бедствия… Так?

— Так.

— И Агроном помчался на выручку… — Карлос выдержал паузу и испытующе посмотрел на Степана: — Никаких мыслей в голову не приходит?

— Ловушка?

— Я бы поставил на отвлечение внимания: Агроном взял с собой крепкий отряд, труппе он не по зубам. А вот город…

— Ни за что не поверю, что они захотят взять город, — махнул рукой Захаров. — Остополь — крепость.

— Гарнизон, которой увяз в долине Дорохова, — напомнил Флегетон. — Сеть лежит не просто так: существуют устройства для подавления связи. Они действуют на небольших площадях, но если поставить пару дополнительных ретрансляторов, Заовражье можно заблокировать полностью. А ретранслятор — это пикап с телескопической антенной. Всего-навсего пикап.

— Циркачи не настолько умны, чтобы использовать подобные средства.

— Зато они достаточно жестоки, чтобы вырезать всех жителей Остополя.

Оспорить это заявление Степан не мог при всем желании.

Он по-прежнему сидел, положив руки на стол, по-прежнему не брал отданный Карлосом пистолет и по прежнему не знал, что делать. Слова Флегетона казались и фантастическими, и правдивыми одновременно. А сам он — то ли падальщик, то ли апостол, — не походил ни на врага, ни на друга. Но кем-то он был: или врагом, или другом, оставалось выбрать — кем? — и поставить на этот выбор жизни всех обитателей Остополя.

— Почему ты сказал, что Кролик меня обманет? — хрипло спросил Степан. — Я понимаю, что ты его не любишь и не веришь, но ваша неприязнь не должна мешать оценке происходящего.

— У Кролика небольшой караван, но он всё равно не должен был открывать ярмарку в таком невзрачном поселке, как Пешкино, — объяснил Карлос. — Он должен был сразу ехать в Остополь.

— Он жадный, — напомнил Захаров.

— Или же он просто не хотел открывать ярмарку в твоем городе, Кочерга, — привёл свой аргумент Флегетон. — Не хотел распаковывать товар, поскольку знал, что будет нападение. Но жадность не позволила ему пройти Заовражье совсем без торговли, и он расположился в Пешкино.

— Это твои подозрения.

— Их несложно проверить.

— А перед этим нужно отдать тебе ЗСК, — улыбнулся Степан. И, помедлив, взял со стола пистолет.

Разговор подходил к концу.

— Нужно, — спокойно ответил Флегетон, глядя Захарову в глаза. — Я думаю. Кочерга, что Остополю грозит серьёзная беда. И у тебя есть два варианта: или поверить и отдать ЗСК, или пристрелить меня прямо сейчас…

— Засуетились, ублюдки, забегали.

В дотах, что торчат по всему периметру Остополя, оживление: одни укрепляют мешками с песком или сваливают булыжники, в других, которые были законсервированы, открывают амбразуры и устанавливают пулемёты; заметно движение в бетонированных окопах; позади домов разворачиваются орудия и миномёты — Остополь готовился к обороне.

— Плохо, — протянул Штыпя. — Местные что-то почуяли.

— Обычное дело: на территории война, вот они и встрепенулись, — проворчал Хаяк. — Сейчас в дотах подметут, чехлы со стволов снимут и разбегутся по своим делам.

— Уверен?

— Пока они не видят противника, они в него не верят.

Хаяк — плотный, длиннорукий и коротконогий, в родословной которого главную позицию занимал протокол «Орангутан», — чувствовал себя в компании ремов заправским стратегом. Естественно, Кролик и его люди крепко понюхали пороху Зандра, но вынужденно — отбиваясь от нападений, а для Хаяка война была профессией, он умел и нападать, и защищаться, знал, кто чего стоит в Зандре, и оценивал происходящее гораздо лучше собеседников.

— Агроном взял с собой костяк ополчения, а те, кто сейчас болтается в окопах, — привлечённое быдло. — Протокол «Орангутан» сделал нижнюю челюсть Хаяка чудовищно большой, губы толстыми, подвижными, и улыбался циркач в буквальном смысле «от уха до уха».

— Когда я виделся с Кочергой, он не был настолько встревожен, — обронил Кролик. — Он предполагал, что Остополь может оказаться под ударом, но не особенно верил в это.

— Может, атакуем? — несмело предложил Штыпя. — Пока они не устроили полноценную оборону.

— Одним не потянуть.

— Мун вот-вот подойдёт.

— Не подойдёт, пока есть вероятность, что наш план сработает.

— Теперь он кажется мне слишком сложным, — протянул Кролик.

— Он получился у древних греков, — проявил неожиданные знания Хаяк. — И через две тысячи лет ты называешь его сложным? Куда катится мир?..

— Мир уже прикатился чёрт знает куда, — резанул Цунюк. — Но я не против: давай ждать.

И демонстративно отошел к лобовому окну мостика.

И беззвучно выругался, мысленно пожелав Уродам провалиться к чёртовой матери со всеми их троянскими конями и прочими затеями… Которые теперь казались Кролику чрезмерно опасными. Впрочем… Идея принять участие в нападении на Остополь с самого начала не вызывала у Цунюка восторга, вот только отказаться он не мог.

Его поймали.

Неделю назад Циркачи блокировали бронекараван Банкира на узком перегоне в Субу, но сразу бить не стали, вызвали на переговоры и предложили помочь в захвате Заовражья — сыграть в столице роль троянского коня. Дело злое, опасное, но поскольку на кону стояла его шкура, Цунюк нехотя согласился, не забыв взять с Муна обещание, что ремам будет разрешено поучаствовать в грабеже Остополя.

План же заключался в том, чтобы подвести огромные мегатраки вплотную к линии обороны, после чего нанести удар одновременно двумя отрядами: изнутри атакуют до сих пор «гуляющие» в «Моне Лизе» охранники, командовать которыми остался Арти, а из мегов врежет сотня Уродов во главе с Хаяком. Плюс огневая мощь мегатраков, броневиков и бронеавтомобилей. Плюс эффект неожиданности. Плюс отсутствие в Остополе основного ядра ополчения…

По замыслу Евне Муна, все эти факторы должны были обеспечить быстрый и с минимальными потерями захват столицы Заовражья. Оставалось дождаться приглашения…

— Приближается машина с Кочергой, — доложил радист. — Они просят баши выйти на переговоры.

— Вот и отлично, — рассмеялся Хаяк. — Мун не зря говорит, что страх — самое сильное оружие воина. Местные испугались и теперь сами пустят нас в город. — Урод выдержал паузу и закончил: — И умрут…

— Ты ведь понимаешь, что, если Флегетон прав, тебя могут убить? — негромко спросил сидящий за рулем бронеавтомобиля Макар.

— Понимаю, — кивнул Кочерга.

— Сразу они огонь не откроют, — проворчал Карлос, нисколько не обидевшийся на то, что его не назвали апостолом. Карлос понимал, что заовражцы ещё долго будут видеть в нём того, кого уже нет. — Сейчас им нужен от тебя пропуск в Остополь, возможность беспрепятственно пройти за оборонительный рубеж, и поэтому они будут улыбаться и вешать тебе лапшу на уши до последнего.

— А что будет, когда они поймут, что мы их разгадали?

— Начнут стрелять.

— А я что говорил! — не удержался Макар.

— Ты говорил обыденные вещи, поскольку в Зандре могут убить на каждом шагу, — хмыкнул Флегетон. — А то, что они начнут стрелять, совершенно не значит, что они кого-то убьют.

— И то правда, — усмехнулся Захаров.

— А что делать, когда они начнут стрелять, мы обсуждали.

— Если они начнут стрелять.

— Нет, когда, — убеждённо ответил Карлос. — Привыкай к мысли, что с этим бронекараваном нам придётся сражаться.

Иногда Кочерга и сам не понимал, почему поддался уговорам падальщика, как сумел разглядеть в нём апостола, а самое главное — зачем отдал ему страшный, способный причинить немало бед ЗСК? Иногда Кочерге казалось, что он совершил роковую ошибку, своими руками загубил Остополь, и тогда внутри у него становилось холодно.

В эти мгновения Степан вспоминал высказывание Агронома: «Если принял решение, не отступай, сомнения убивают», и загонял страх внутрь. Он принял решение. Он доверился падальщику, который назвался апостолом.

— Из машины не выходи, — повторил инструкцию Флегетон. Он сидел в десантном отсеке бронеавтомобиля, заняв его почти полностью, и не был виден наблюдателям ремов. — Пусть сначала появится Кролик.

— Помню.

Макар остановил машину, но двигатель выключать не стал.

— А если он не появится?

— Появится. — Карлос облачился в ЗСК, однако забрало шлема пока не опустил, поэтому его голос звучал привычно, а не знаменитым на весь Зандр «апостольским» басом, в котором были повинны своеобразные динамики комплекса. — Не знаю, почему Кролик помогает Уродам, но атаковать Остополь он не будет, не дурной. Если мы ему откажем, он сделает вид, что ничего страшного не случилось, соберётся, отъедет от города, соединится с циркачами и вернётся.

— Посмотрим, — буркнул Захаров.

— Посмотрим, — согласился Флегетон.

Смотреть пришлось недолго. Не прошло и трёх минут после остановки, как появившийся на площадке главной кабины баши приветственно махнул бронеавтомобилю рукой и принялся неспешно спускаться по внешней металлической лестнице.

— Снайперов дроны не засекли, — доложил Макар, к которому стекалась информация из штаба ополчения.

— Видимо, не хочет нас настораживать.

— Или он честен.

— Или так.

— То есть ты это допускаешь? — прищурился Степан.

— Давай сделаем то, о чём договорились, и посмотрим, что получится, — предложил Карлос. — И я ведь дал слово, что вернусь в тюрьму по первому твоему требованию.

— В тюрьму? — навострил уши Макар. — Зачем?

— Чтобы вы могли меня повесить на законных основаниях, — любезно объяснил апостол.

— С ума сойти.

— Не будем забегать вперёд-, — предложил Степан. — Возможно, мы повесим кого-нибудь другого.

И открыл дверцу.

— Ни пуха, — пожелал Флегетон.

Ответа не последовало.

Кочерга вышел из машины, быстро преодолел половину расстояния до мега и остановился, поджидая замешкавшегося Цунюка. А когда тот приблизился, не стал тратить время на приветствия:

— Подумал над моим предложением? — Прозвучало немного нервно, несмотря на то что Захаров изо всех сил пытался держаться спокойно.

К счастью для головы, Банкир неправильно оценил причину его нервозности.

— Вижу, ты поднял тревогу, Степан, что случилось? Разведчики засекли Уродов?

— Превентивные меры, — отозвался Кочерга. — А то вдруг циркачи приедут, а мы не готовы.

— Логично, — одобрил баши.

— Знаю. Так что скажешь?

— Оружие у меня есть: две сотни разных стволов, двадцать гранатомётов, четыре миномёта и две зенитные пушки. Отдам со скидкой, учитывая обстоятельства.

— Хорошо.

— Что же касается нашего участия… — Кролик так качественно сыграл глубочайшие внутренние сомнения, которые его якобы терзали, что Кочерга почти поверил в их искренность. — Нужно будет заплатить золотом.

— Много?

— У тебя чьи монеты?

— И русские, и зигенские.

— По пять монет на нос.

Это было необычайно дешёвое предложение, по меркам Зандра, ремы готовы были воевать практически даром, а значит, Банкир действительно очень хочет оказаться в оборонительных порядках заовражцев.

— Много, — протянул Степан, поскольку не мог не начать торговаться — Кролик заподозрил бы неладное.

— Риск велик, — мгновенно среагировал баши.

— Вы путешествуете по Зандру, а это всегда риск.

— Вот именно. И обычно мы не влезаем в чужие разборки и не нанимаемся сражаться… — Он выдержал короткую паузу и деловым тоном, словно они уже договорились, поинтересовался: — Куда ты хочешь поставить меги?

— На восток. Там самая слабая линия, и твоя броня её здорово укрепит.

— Допустим…

— Но ты понимаешь, что, прежде чем ставить тебя внутрь, я должен осмотреть меги? — Ключевой вопрос переговоров Захаров ухитрился задать лёгким, практически небрежным тоном. Он уже понял, что Цунюк ведет двойную игру и, к своему собственному удивлению, это обстоятельство придало ему уверенности. Теперь никаких сомнений — бой будет.

— Меги перед тобой — смотри.

— Я должен осмотреть их изнутри, — уточнил Кочерга.

— Зачем?

— Затем, что должен быть уверен, что внутри только твои люди и товар.

— А что там ещё может быть?

— Это Зандр, там может быть всё что угодно, включая ядерную боеголовку.

— Зачем она мне?

— Вот именно: мне она тоже не нужна. — Степан внимательно посмотрел на баши и твёрдо повторил: — Я хочу осмотреть их сейчас. До того, как меги подойдут к городу…

— Разве они наши враги?

— Ещё неизвестно.

— А когда станет известно?

— Когда Кочерга скажет, он как раз к баши поехал.

— Если пройдет слух, что мы ремов завалили, к нам больше ни один караван не придёт, — прошептал Кузьма, плечистый владелец трёх городских грибных ферм. — С кем торговать будем?

— Лучше без ярмарок полгода посидим, чем эти ремы нас положат, — ответил Ёшка.

— Да почему они должны нас положить?

— Не должны. Но надо подстраховаться.

— От чего?

— От того, что они окажутся врагами.

— Ремы?

— Это Зандр, — напомнил Ёшка. — Здесь каждый может оказаться врагом.

— Ремы?

— И они тоже.

Кузьма оглядел ближайших бойцов, надеясь услышать слова поддержки, но собранные в отряд мужики отнеслись к заявлению подростка со всей серьёзностью, а вот на фермера бросали косые взгляды, давая понять, что время для препирательства он выбрал не самое подходящее. Кузьма всё понял, но сдаваться сразу счёл оскорбительным и бросил в бой последний, как ему казалось — «непрошибаемый», аргумент.

— А не мал ты ещё командовать, сынок?

— Агроному пожалуешься, когда вернётся, — очень жёстко, по-командирски, ответил Ёшка. — А сейчас будешь исполнять мои приказы, понятно?

— Твои приказы…

Но договорить Кузьма не успел: юноша резко повернулся и вперился в фермера неожиданно диким, не злым, а бешеным, не сулящим ничего хорошего взглядом.

— Ты БУДЕШЬ исполнять мои приказы.

И здоровенный, плечистый мужик вдруг понял, почему кто-то становится фермером, а кто-то — воином. И тишину, которая последовала за фразой, Кузьма понял правильно: от него требовался ответ.

— Буду, — тихо сказал он.

— И ты БУДЕШЬ стрелять в ремов, если я прикажу.

— Буду.

— Хорошо. — Ёшка отвернулся и вновь уставился на «Мону Лизу».

На самом деле паренёк и сам до сих пор не верил назначению. Не осознал до конца, но при этом не возгордился, не тыкал никому в нос своим положением, понимая, что получил от командиров ополчения грандиозный аванс — приказ возглавить отдельную боевую группу и провести важную для обороны города операцию.

В действительности всё объяснялось просто: лучших ополченцев Жмых взял с собой туда, где ожидался самый тяжёлый бой. А на окружение застрявших в публичном доме ремов выделил милицию: фермеров и работяг, отряд которых втрое превышал численность противника. Задача была простая: блокировать, подождать развития событий, и если выяснится, что ремы действительно враги — предложить им сдаться. В случае отказа можно сжечь вместе с публичным домом. И именно на это несложное дело Жмых рискнул отрядить Ёшку, рассудив, что работягой парню не стать, а вот вырасти в толкового ополченца он вполне способен. А раз так, то нужно его проверить в настоящем деле…

— Я хочу осмотреть меги сейчас. До того, как машины подойдут к городу.

— Почему? — повторно «удивился» Кролик.

— Потому что это — мой город. — Степан коротко кивнул на Остополь. — А это — мое условие.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — ляпнул Цунюк.

— Что?

— Э-э… — Баши снял очки и принялся их протирать, попутно нацепив на физиономию самую простецкую из своих улыбочек. — Ты сам говорил, что городу грозит опасность и тебе нужна моя помощь.

— А может быть, ты знаешь больше, чем говоришь? — Захаров сделал маленький шаг вперёд. А учитывая их с Кроликом разницу в комплекции, это движение можно было рассматривать как угрозу.

— Не подходи, — предупредил Цунюк, отступая от головы.

— Почему ты не поставил ярмарку?

— Не успел.

— А в Пешкино успел?

Нет ответа.

— За сколько ты продался циркачам, Банкир?

— С чего ты взял? — Однако Кролик не «удержал» лицо — вздрогнул и тут же понял, что прокололся.

А Степан в этот момент окончательно, на сто процентов, убедился, что в караване враги.

— Сколько их в меге? Сотня?

— Они взяли нас в Субе, — через силу произнёс Цунюк. — Окружили, пригрозили убить, а потом сделали предложение, от которого нельзя было отказаться: ударить тебе в спину. — Пауза. — Ты на моём месте поступил бы так же.

— Наверное, — не стал спорить Захаров. Он знал правила Зандра. — Но это не значит, что я тебя не повешу.

Вместо ответа Кролик бросился к мегу.

Гулко громыхнул первый выстрел…

Но сигналом стал не он, а короткое «Начали!» от Кочерги, на связи с которым находились командиры всех подразделений. Только услышав заранее оговорённое слово, Ёшка скомандовал:

— К бою! — И поднес к губам микрофон громкоговорителя: — Ремы, внимание! Ремы, находящиеся в «Моне Лизе!» Вы окружены!

Несколько секунд в публичном доме размышляли над неожиданным и достаточно наглым заявлением, после чего приоткрылось одно из окон первого этажа, и невидимый с улицы мужчина ехидно осведомился:

— Окружены детским садом?!

Ёшка покраснел, но через секунду приободрился, заметив, что над издевательской шуткой смеются исключительно враги, а призванные фермеры сосредоточенно смотрят в прицелы винтовок и автоматов, ожидая приказа открыть огонь.

— А ты высунься, посмотри на наши игрушки, — предложил парень.

— А ты войди и возьми меня.

— У меня приказ всех вас кончить, если не сдадитесь, — не стал скрывать Ёшка. — И есть огнемёт, чтобы спалить «Мону Лизу».

— Сожжёшь заведение?

— Меня всё равно в него мама не пускает.

На этот раз фермеры заржали. А Кузьма не удержался, бросил на парня быстрый взгляд и продемонстрировал поднятый вверх большой палец.

«А ведь действительно сожжёт! — понял Арти. — Без колебаний и без сожалений».

Парень, оставшийся в городе вместо Агронома, сделал правильный выбор: взрослый стал бы вспоминать, как весело проводил время в заведении, сколько было выпито, задумался бы о находящихся внутри девочках или о возмещении ущерба, который мог потребовать владелец. А мальчишке на все эти материи плевать. Мальчишке главное — исполнить приказ. Мальчишка — сожжёт.

— Сколько вам дать времени? Минуту?

— Да! — крикнул в ответ Арти. И кивнул парням, показав растопыренную пятерню — пять секунд до прорыва. — Дай нам минуту!

— Минута!

Потянулись последние секунды тишины…

Это казалось самоубийством, дурацким выпадом, в котором невозможно победить. Глупостью. Бредом.

Огроменные меги, возвышающиеся в каких-то ста метрах от бронеавтомобиля Кочерги, казались несокрушимой силой, совладать с которой не способна ни одна оставшаяся в распоряжении защитников Остополя машина. Гигантский грузовик, разумеется, не являлся танком, но обладал мощной бронёй, пробить которую получалось далеко не у всякого орудия, а его башни с автоматическими пушками и крупнокалиберными пулемётами обеспечивали невероятную плотность огня, буквально сметая пехоту и легкобронированные цели, но…

Но Флегетон рассчитал правильно: пока Кролик бежал к спасительной лестнице, командирский мег обеспечивал лишь заградительный огонь, опасаясь «выбить» начальство, а вторая машина оказалась «выключенной» из игры благодаря грамотному расположению бронеавтомобиля.

Кочерга, конечно, рисковал, но, во-первых, в Зандре без риска никуда, а во-вторых, пули, которые теоретически могли его достать, принял на себя ЗСК. Флегетон выскочил из автомобиля ещё до того, как прозвучал первый выстрел, и в несколько прыжков оказался перед Степаном, закрыв его своей бронёй.

— За них апостол!

— Дерьмо! — Ползущий по лестнице Кролик обернулся, оценил обстановку и выдал в микрофон единственный разумный в данных обстоятельствах приказ: — Давай назад!

— Что?!

— Назад, сука! — завопил баши. — Назад! Задний ход!!

И огромный командирский мег принялся неловко отступать.

Не потому, что испугался одинокого апостола, разумеется.

Просто, поднимаясь по лестнице, Цунюк услышал взрывы, обернулся, разглядел отряд ополченцев, атакующий караван с севера, и понял, что Кочерга не настолько глуп в военном деле, как считалось.

— Расчёты! — рявкает Жмых, наблюдая за происходящим в бинокль. — Готовность?!

— Первый!

— Второй!

— Третий!

— Огонь!

Отряду Жмыха удалось скрытно выйти на ударную позицию, даже невзирая на разведывательные дроны, что постоянно кружили над бронекараваном: в своё время Агроном распорядился отрыть несколько потайных ходов за пределы линии обороны, и один из них теперь пригодился. Благодаря ему небольшая группа опытнейших ополченцев оказалась практически в тылу каравана, на территории, за которой дроны не присматривали, а ремы считали безопасной. Вылезли из-под земли, отряхнулись, укрылись за камнями и развернули свое главное оружие: три установки «Щелбан».

— Огонь!

Первый залп сносит два из четырёх броневиков Кролика. Второй, который последовал через двадцать секунд, помножил на ноль три пикапа. Остальная техника находилась вне видимости, была укрыта за броней мегов, и именно по ним открывает огонь Жмых после того, как заканчиваются «младшие» цели. Ракеты летят в бронированные бока гигантских чудищ. Поле, на котором должна была раскрыться ярмарка, заволакивает дымом, огнём, пылью и воплями. Сбитые с толку ремы бегут под защиту мегатраков — это у караванщиков инстинкт, — а те, массивные, мощные, но неповоротливые, начинают двигаться в разных направлениях. Бестолково, потому что баши ещё не сформировал план боя.

В отличие от Арти.

Оказавшись заблокированным в публичном доме, начальник охраны даже не подумал волноваться — случались переплёты и похуже, — и никто из его парней в панику не впал. Бойцы в «Моне Лизе» сидели опытные, сразу поняли, что прорыв неизбежен, распределились на группы: одна ударная и две отвлекающие, и ждали только сигнала к началу боя.

Которым стал сжатый кулак Арти, когда все пять пальцев — пять отведённых на последние приготовления секунд — сложились.

И сразу же — атака.

У бойцов Банкира были только пистолеты, но и этого порой оказывалось достаточно для победы. Во всяком случае, шум они производили изрядный. Огонь открыли одновременно, плотно, по всему периметру, надеясь заставить ополченцев укрыться. И в атаку пошли грамотно — не дожидаясь, пока разрядятся первые обоймы. Бойцы ударных групп выхватили запасные стволы, вывалились на улицу, намереваясь резким броском добраться до ополченцев и вступить в ближний бой, но…

Их главная ошибка заключалась в том, что они не посчитали заовражцев серьёзным противником.

И поэтому основная ударная группа прорыва погибла в полном составе.

Они не использовали ни передний, ни чёрный ход — разбив окна, выскочили в переулок, намереваясь зайти ополченцам во фланг. Они считали, что «тупые» заовражцы сосредоточились у дверей заведения. И, наверное, сильно удивились пулям и гранатам, что сразу же накрыли их, не позволив сделать ни шагу.

Грохот, вопли, мат, стоны, смерть… Ополченцы били бойцов, как в тире, уложили всех, и сразу — чтобы не терять «настроя» — открыли огонь по окнам, в том числе — гранатами, забрасывая внутрь «Моны Лизы» и обычные, и дымовые, и звуковые, и световые. А две отвлекающие группы потеряли до половины состава и успели вернуться внутрь: кашлять дымом да укрываться от разрывов.

И наглядная демонстрация превосходства сыграла свою роль: примерно через две минуты боя, когда стрельба немного стихла, а в окна перестали залетать гранаты, растерявший уверенность Арти попросил:

— Эй, детский сад, прекрати огонь!

— Почему?

— Мы сдаёмся!

— Все? — не веря собственному счастью, осведомился Ёшка.

— Сначала выйдут те, кто поумнее, — угрюмо ответил Арти. — А остальные, если не совсем дураки, подтянутся. — И, не удержавшись, зло добавил: — Твоя взяла, щенок…

— Куда?! — рявкнул влетевший в кабину Кролик. — Куда?!!

— Мы не смогли его остановить, — растерянно пролепетал Штыпя.

— Кого?

— Хаяка…

— Да плевал я на этого зверька! — взревел Цунюк. — Я говорю: куда задом сдаёшь?!

— Ты же велел…

— Я велел. А ты не видишь?

Банкир оттолкнул вконец обалдевшего Штыпю, который в отсутствие баши как мог командовал на мостике, подскочил к лобовому стеклу и прищурился, изучая картину боя.

Бронеавтомобиль проклятого Степана уже далеко, вышел из зоны уверенного поражения и вот-вот скроется за домами. С ублюдком придётся разобраться позже… Или договориться — там уж как получится. Справа, из-за огромной туши второго мегатрака, поднимаются к равнодушному небу столбы чёрного дыма — копоть горящих машин сопровождения…

— Нужно накрыть их отряд, — осторожно предложил Штыпя. — Хоть кому-нибудь отомстим…

— Что Арти?

— Вышел на связь один раз. Сказал: хреново…

— Дерьмо! — Кролик ударил ладонью по стеклу. — Это всё он!

— Арти? — изумился Штыпя.

— Апостол! Он объяснил Степану, как надо действовать!

Внутри всё сдавило от приступа звериной злобы, от дикой ненависти, что вспыхнула к бывшему падальщику, к мерзавцу, испортившему такой прекрасный план.

— Так, может, накроем отряд?

— Неужели ты не понял, что у них «Щелбаны»? — Цунюк снял очки и яростно потёр лоб. — Они сожгут столько техники, сколько мы против них выведем. Или пока ракеты не кончатся…

— Так что же делать?

— Уходить. — Кролик вернулся к командирскому креслу и приказал: — Полный вперёд! Разгоняемся до крейсерской, закладываем вираж налево и уходим на соединение с Муном.

— А как же Хаяк? — напомнил Штыпя.

— А что Хаяк?

— Решил разобраться с апостолом, — доложил помощник. — Взял три десятка своих и покинул мег.

— Хаяк принял решение, пусть за него и отвечает, — махнул рукой баши, с удовольствием наблюдая за тем, как гигантская машина неспешно уходит влево. Из города ударила гаубица, но снаряды легли в стороне — манёвр был совершён вовремя. — Он мне никогда не нравился.

— Апостол?

— Хаяк.

В принципе, командир Уродов действовал правильно. И решительно. И смело.

Увидев, что Степан мчится под защиту городских стен, а Мег-2 наконец-то открыл огонь по дерзким диверсантам, накрыл их из пушек и пулемётов и не позволил устроить четвёртый ракетный залп, Хаяк решил заняться тем, кто представлял сейчас реальную угрозу бронекаравану, — апостолом. И наверное, мог бы добиться успеха.

У него было тридцать хорошо вооружённых и прекрасно подготовленных циркачей, каждый из которых превосходил обычного человека силой и скоростью; у него были три тубы с сеткой-липучкой — излюбленным средством борьбы с кригерами и воинами в экзоскелетах; у него была серьёзная огневая поддержка…

Должна была быть.

Выводя бойцов из защищённой машины, Хаяк не сомневался в том, что расчёты пулемётов и операторы автоматических пушек мегатраков будут подчиняться его приказам, но ошибся: Кролик поспешил убрать караван из-под обстрела, и Уроды оказались один на один с апостолом.

В чистом поле. Без прикрытия и без защиты, потому что остатки машин сопровождения благоразумно двинулись за мегами, не испытывая никакого желания помогать циркачам в их драке. Тем более что вокруг периодически разрывались гаубичные «подарки» из Остополя.

В начале боя Уроды рассыпались, намереваясь взять апостола в клещи, но отсутствие поддержки и скорость Флегетона сделали своё дело: Карлос без труда оторвался от циркачей, несколько раз полоснув по ним из пулемёта и тем заставив искать укрытия, пропустил набирающий скорость Мег-2 и зацепился за лестничную скобу с противоположной от циркачей стороны машины. И ловко полез наверх, на крышу огромного фургона.

В этот момент Флегетон должен был стать превосходной мишенью и для Уродов, если бы… Если бы они успели повторить манёвр апостола и оказаться с нужной стороны. Но мегатрак находился далековато, продолжал ускоряться, и Хаяк принял единственно возможное решение: побежал следом. Выложился. Почти выдохся. Едва не погиб под колёсами гигантской машины, но тоже сумел за неё зацепиться. И подвиг командира повторили ещё пятеро бойцов…

— На! — Флегетон крикнул после замаха, резко, словно колун на полено, опуская обрезок трубы на пулемётный ствол. — На!

Изнутри раздался вскрик, и вырванное оружие почти вывалилось из небольшой амбразуры башни. Однако не вывалилось, видимо, механизм не позволил, и разочарованному Флегетону пришлось согнуть ствол мощными лапами ЗСК: он не хотел портить пулемёт, но и оставлять оружие в рабочем состоянии не имело смысла.

Башня замолчала, и апостол бросился вперёд, к тягачу, гулко топая железными ногами по железной крыше фургона. Стремительный. Несокрушимый. Опасный…

Флегетон знал, что затеял рисковое дело, но не сомневался, что у него получится. Точнее, не думал, что может не получиться, что кто-то сумеет его остановить. Но…

Выстрела Карлос не услышал. И вовсе не потому, что отказало аудио ЗСК, просто туба разряжается очень тихо, глухим хлопком, различить который в творящемся бедламе не было никакой возможности. А липкая белёсая дрянь летит хоть и недалеко, но быстро, а врезавшись в цель, твердеет едва ли не мгновенно.

— Дерьмо!

Парень с тубой сделал великолепный выстрел: на полном ходу, против ветра, он всё же ухитрился попасть в апостола, пусть не в голову или руки, куда рекомендовали бить в первую очередь, но всё-таки попал. Разогнавшийся Карлос неожиданно перестал управлять правой ногой и, отчаянно матерясь, покатился по крыше. А ещё через секунду система самодиагностики разразилась паническим предупреждением.

И тут же посыпались выстрелы: циркачи открыли по рухнувшему противнику ураганный огонь.

— Дерьмо!

Флегетон переворачивается, подставляя под пули широкую спину, выхватывает из наружного держателя баллончик с растворяющей смесью, без которого ни один апостол в бой не пойдёт, и принимается торопливо распылять её на застывшие сочленения: колено и ступню. Одновременно поднимается, резко разворачивается и отвечает Уродам из пулемёта, удерживая его одной рукой.

— Дерьмо!

На этот раз вопит Хаяк.

Увидев, что апостол упал, циркачи решили, что сетка-липучка полностью заблокировала противника, и радостно бросились вперёд, торопливо уменьшая расстояние для ведения кинжального огня.

И напоролись именно на него — на кинжальный.

Четырехствольный пулемёт апостола наконец-то разогнался как следует, завыл, выплёвывая пули с неимоверной скоростью, и разнёс на составляющие всех оказавшихся на крыше Уродов во главе с Хаяком.

А Флегетон убрал баллончик на место, развернулся и, прихрамывая, побежал дальше…

— Что он делает?!

— Хочет захватить мой мег! — прорычал Кролик.

— А мы? — уточнил Штыпя, подразумевая, что надо что-то делать. Но был неправильно понят.

— А мы на это смотрим, кретин! Мы просто смотрим… — Баши схватил рацию: — Пулемётные башни! Пулемёты! Вы что, не видите? Огонь по апостолу!

— Где он?

— На Меге-2! Огонь по нему! Огонь!! — Цунюк топнул ногой. — Так и знал, что не надо было связываться с Цирком…

Ну, теперь это знали все. Особенно те, кто уже лёг.

Отряд сопровождения потрёпан так, словно схватился с танковой бригадой русских: большая часть броневиков и бронированных автомобилей или подбиты, или обездвижены; остальные старательно прячутся за мегами от заовражского огня. Оставшийся в «Моне Лизе» отряд наполовину растерзан, Арти сообщил, что вынужден сдаться, и больше на связь не выходил. А теперь ещё апостол…

— Снимите его!

— Мы пытаемся!

Но сейчас между машинами примерно километр, а на таком расстоянии броня ЗСК с лёгкостью отражает пули. Попасть же в него из пушки пока не получалось…

— Снимите его!! — орёт Кролик, но поздно, поздно, поздно…

Прихрамывающий апостол пробегает длиннющий фургон и скрывается из виду на задней площадке кабины, там, где находится резервный люк.

— Мег-2! Вас атакуют! — надрывается баши. — Позади кабины…

Без ответа. Точнее, ответ был: в выставленной на громкую связь рации послышались звуки выстрелов и вопли умирающих ремов.

Цунюк бледнеет.

И даже раздавшийся через секунду крик: «Цирк идет!» — не приносит радости: бронекараван практически уничтожен, и ни одна компенсация не позволит Кролику восстановиться в полной мере…

— Я взял мостик, — отрывисто сообщил Флегетон, торопливо разбираясь с управлением мега — все бывшие на нём спецы или разбежались, или валялись сейчас на полу. — Но я не могу одновременно управлять машиной и отстреливаться от лезущих ремов. А они появятся минуты через три…

— Уроды появятся раньше.

— Или так.

— Ты не понял, — вздохнул Степан. — К Остополю приближается труппа циркачей. Видимо, Кролик ждал их, но мы вынудили его начать бой раньше.

— Как я и говорил.

— Ты был прав, — зло признал Кочерга. — Доволен?

— Учитывая обстоятельства, да.

Третий участник совещания в прямом эфире — Жмых — коротко хохотнул.

— Я не вижу Уродов, — произнес Карлос, пробежав быстрым взглядом по окнам кабины. — Где они?

— Позади тебя.

В обычном случае тыл мегатрака осматривали наблюдатели и дроны, поэтому сейчас апостол наполовину ослеп.

— Что у них?

— Есть броневики, есть бронеавтомобили, но главное — два мега. — Степан коротко ругнулся. — Ещё два.

— Идут на полной скорости, — добавил Жмых. — Я сейчас открою огонь, но мы способны остановить только мелочь. Меги нам не по зубам.

— Они смогут пробить вашу линию? — осведомился Карлос.

— Да, — уныло ответил Кочерга. — Если зайдут с востока. Там не было возможности выкопать ров, потому что…

— Короче! — Резкий окрик, пауза и негромкий вопрос: — Откуда они заходят?

— С востока.

Мег-2 — всё прошедшее с захвата мостика время он по инерции катился вперед, постепенно теряя скорость, — вновь встрепенулся: вставший за пульт Флегетон разобрался с управлением и принялся разгонять машину.

— Попробую что-нибудь сделать.

— Что?!!

Евне понял происходящее и без путаного, местами истеричного, местами жалобного, в общем — откровенно противного доклада Цунюка. Увидел уносящий ноги Мег-1, подбитые, чадящие чёрным броневики и автомобили, мечущихся людей, подготовившийся к обороне город, из которого периодически прилетали ракеты и снаряды… Увидел, всё понял и принял решение атаковать с марша.

— Присоединяйся! — грубо перебил он лепечущего горестный рассказ Кролика.

— Что?

— Вставай в строй, скотина! Идём на город!

Скорость и напор — вот на что ставил шпрехшталмейстер: на скорость и напор. Огромные мегатраки крайне редко использовали для штурма оборонительных линий, и потому на их участие в подобном бою никто не рассчитывал. «Ежи» могли остановить танки, даже тяжёлые, но разлетались от таранных ножей разогнавшихся гигантов. Фугасов было мало — никто не создавал вокруг поселений плотные минные поля, а те, что взрывались, не причиняли мегам особого вреда, потому что не были рассчитаны на поражение столь мощных машин. А рва на восточной границе Остополя не оказалось — с этой стороны город не был защищён.

И замер от ужаса, ожидая жестокого удара от трёх стальных монстров, что лишь прибавляли и прибавляли ход, намереваясь в буквальном смысле растоптать столицу Заовражья. Снаряды гаубиц запаздывали. Пушечные выстрелы прямой наводкой скользили по тяжеленным таранным ножам. Ракеты вгрызались в борта, умудрились разбить несколько шасси, но не могли остановить многоколёсные машины.

Их ничего не могло остановить.

И защитники стали разбегаться.

Защитники ведь тоже люди, даже самые стойкие из них, а люди — слабы. Они почувствовали, похолодевшим нутром поняли, что три гиганта их попросту раздавят, и стали разбегаться.

Они решили, что это конец…

Любой мегатрак предполагал голосовую связь с центральным компьютером, не управление, а общение, дублирование текстовой информации, которая приходила на пульт, и если бы дело происходило до Времени Света, то мостик Мега-2 давно бы наполнился предупреждениями: «Опасность столкновения! Немедленно смените курс! Опасность столкновения!»

А может, система заблокировала бы управление, применила экстренное торможение или самостоятельно изменила курс… Кто знает, какие алгоритмы безопасности прописали гигантским мегатракам их создатели? Никто, потому что все они были давным-давно отключены. Зандр категорически отличался от той реальности, в которой создавались гигантские машины. Зандр требовал и запредельной скорости, и резких виражей, и прорывных атак — с таранами, столкновениями и наездами на не успевшие убраться с дороги машины; другими словами, Зандр был опасен и требовал опасного вождения.

И поэтому на мостике Мега-2 было тихо. Не завывала сирена. Не звенели истеричные предупреждения. Ничего не мигало красным.

Изредка залетали пули — подобравшиеся к сорванному люку ремы принялись палить внутрь кабины из всех стволов, — но они пока не причиняли вреда закованному в броню Флегетону.

Который стоял у пульта, твёрдой рукой направлял безумно разогнавшийся мегатрак на цель и беззвучно отсчитывал секунды до…

Защитники дрогнули.

Они решили, что это конец.

Побежали.

И лишь немногие из них — самые стойкие — увидели невероятное в своей страшной красоте зрелище. Немногие изумились грандиозным, редчайшим для Зандра столкновением разогнавшихся до запредельных скоростей бронированных чудовищ.

А немыслимый грохот заставил остановиться и обернуться даже тех, кто в панике побежал прочь.

Но они пропустили самое интересное — те несколько секунд, в течение которых меги сближались. Пропустили мгновения, преисполненные подлинной драмы, когда идущие плотным строем циркачи вдруг поняли, что Мег-2 не отступит, и попытались сманеврировать. И поняли, что не получится. Те мгновения, когда все находившиеся на мостиках люди уже видели, что будет дальше, но ничего не могли поделать.

Одни ругались. Другие пытались бежать. Третьи просто ждали.

Взрыва.

Но сначала — удара.

Мег-2 бьёт во вторую машину циркачей. Не в силовую установку, как хотел Карлос, и даже не в кабину тягача — промахнулся, — а в его корму. В место сцепки с огромным фургоном. Бешено бьёт таранным ножом, сначала сбивая мегатрак с курса, а затем разбивая его на две части. Но от «сначала» до «затем» — меньше двух секунд. Меньше двух ударов сердца. Но за этот чертовски длинный период освободившийся тягач Уродов разворачивается, идёт юзом и начинает заваливаться набок.

Грохот. Скрежет. Вопли. Кровь.

От удара Мег-2 теряет две передние оси, таранный нож срывается и сдавливает силовую, гигантская машина останавливается так резко, что поднимается в месте сцепки фургона с тягачом, а ещё через секунду получает удар в борт от фургона циркачей, но каким-то чудом удерживается в вертикальном положении.

И только теперь следует взрыв.

Ракеты заовражцев влетают в месиво, и детонируют боеприпасы, распыляя добрую половину фургона Уродов.

К небу поднимается гигантский столб огня и дыма…

Но остановленные грохотом защитники снова бегут, потому что два оставшихся мега не отвернули, продолжая стремительно приближаться к линии обороны Остополя. Потому что самоубийственная атака Флегетона уменьшила опасность, но не ликвидировала её, и у циркачей ещё был шанс.

И потому наименее стойкие ополченцы продолжили бег. И побледнел Степан, нервно стискивая в руках бинокль. И выругался находящийся слишком далеко Жмых. И сжалось от ужаса сердце Ёшки.

У циркачей был шанс. И два ворвавшихся в город мега могли изменить результат сражения. Должны были изменить результат сражения, но…

Но Мег-1 внезапно задрал массивную голову-тягач, словно игриво подпрыгивая на оказавшейся на пути кочке, но на колёса не вернулся, чуть крутанулся в воздухе, неуклюже приземлился левой стороной, зарылся и перевернулся, сплющивая главную кабину о твёрдый камень Зандра. А на месте его внезапного прыжка появилось небольшое грибовидное облако, всегда случающееся там, где происходит подрыв микроскопического ядерного заряда.

А второй выстрел из знаменитого револьвера анархистов ударил точно в мостик командирского мега Цирка. Пуля пробила бронированное стекло и взорвалась внутри, в буквальном смысле снеся гигантской машине башню. Взрыв «выел» тягач до самого силового блока, и машина, только что грозящая Остополю большой бедой, остановилась.

А всё ещё бледный Кочерга счастливо заорал, в бинокль разглядев на горизонте броневики с опознавательными знаками Санитарного Спецназа.

* * *

— Иногда людям удаётся порвать со своим прошлым, — негромко произнёс Агроном, глядя лежащему Карлосу в глаза. — Тебе удалось.

— Это всё из-за того, что мама научила меня читать, — попытался отшутиться Флегетон. — Без этого ничего не получилось бы.

— Значит, благодари её, — серьёзно отозвался Андрюха. — И запомни: в Заовражье тебе всегда будут рады. Ты — наш друг и можешь рассчитывать на любую нашу помощь в любой ситуации. Мы тебе должны.

— Апостолам никто не должен, — так же серьёзно произнёс Флегетон. — Мы делаем то, что считаем нужным.

— Я сказал.

— Я тоже. — Карлос помедлил. — Но вашу дружбу принимаю с радостью.

— Увидимся.

Агроном пожал протянутую руку, махнул другим гостям апостола, которые пришли в больничную палату до появления Андрюхи, и вышел.

— Кажется, ты ему нравишься, — заметил Белый Равнодушный.

— Это потому, что он умный, — хмыкнул Флегетон.

— Скорее правильный, — уточнил дотовец. — Как ты.

— Кстати, знаешь, что самое забавное? — ехидно осведомилась Кабира. — Твой ЗСК восстановили те ремы, которых ты не убил. Видимо, в знак благодарности.

— Качественно восстановили? — Карлос чуть подался вперёд.

— Я лично проверил, — веско ответил Белый.

— Спасибо.

— Не за что.

Флегетон вновь откинулся на жёсткую подушку и слабо улыбнулся.

Он не думал, что выживет. Точнее, не прикидывал шансы, а просто сделал то, что должен, что мог в тот момент: учинил катастрофу, угробив два мегатрака и едва не погибнув в получившейся мясорубке. Он привычно положился на ЗСК, и ЗСК привычно не подвёл, выдержав и столкновение, и взрыв. А раскрылся для аварийной эвакуации лишь после того, как спасатели разгребли обломки.

— Ты выглядел, словно отбивная, — хихикнула Кабира. — Помятый и весь в крови. Я предложила тебя закопать, но Белый сказал: «Где мы ещё найдем такого отморозка?» — и предложил тебя вылечить. Не знаю, зачем.

— Я тоже рад тебя видеть.

— А по роже не скажешь.

— Изображение радости — не мой конёк.

— Ты молодец, что уцелел, придурок. — Кабира подошла к койке и провела рукой по волосам Флегетона. — Правда, мы думали, что тебя повесят… Нет, сначала мы думали, что ты сгинул в Субе.

— Это были насыщенные дни, — признал Карлос.

— Расскажешь как-нибудь.

— Обязательно.

Кабира Мата была анархом — неукротимой и убеждённой, а ещё — старым другом Равнодушного и потому охотно нанималась к нему, когда дотовцам требовался в команде боец её уровня. Именно Кабира остановила два последних мегатрака, расстреляв их патронами «Хиросима», несущими микроскопический ядерный заряд. Но теперь, когда тяжеленный револьвер «Толстый Мэг» исчез в рюкзаке и там же спрятался накладной кибернетический протез, Кабира превратилась в обычную девушку. Дерзкую, колючую и красивую.

— Кролик, если тебе вдруг станет интересно, висит на центральной площади.

— Он каким-то чудом уцелел в катастрофе, и местные хотели дождаться, когда ты оклемаешься, но я сказал, что тебе будет неприятен вид казни, — подал голос Белый. — Ты ведь апостол.

— Цунюка не казнили, он просто получил то, что заслужил, — уточнила Кабира.

— Можно сказать и так.

— Заберёшь меня? — спросил Флегетон, которому не терпелось вернуться в расположение Санитарного Спецназа. Не то чтобы ему не нравилось в Остополе — теперь в Заовражье относились к нему, как к родному, — просто Карлос считал, что его место там, на передовой.

— Врач сказал, что тебе надо хотя бы неделю полежать.

— Значит, увидимся дней через десять?

— Не думаю, — после короткой паузы ответил Равнодушный.

Тон и быстрые взгляды, которыми Белый обменялся с Кабирой, объяснили Флегетону происходящее.

— Ты нашёл его? — глухо спросил он.

— И собираюсь идти за ним, — с грустной улыбкой подтвердил дотовец. — Я не так силён, как ты, и не могу жить со своим прошлым. Я должен…

— Умереть? — Карлос сжал кулаки. — Ты!

Он не хотел терять друга и бесился, понимая, что видит Равнодушного в последний раз.

— Я должен расплатиться, — привычно объяснил Белый. — Я достаточно сделал для людей и хочу сделать кое-что для себя.

— Возьми меня с собой.

— Ты всё испортишь.

— Почему?

— Слишком приметен, поэтому со мной пойдёт Кабира. — Равнодушный легко потрепал раненого по плечу. — А ты помогай людям, апостол, и жди, когда мир улыбнётся.

— Да, я — апостол. — Карлос крепко сжал руку дотовца. — Ты был одним из тех, кто сделал меня апостолом.

— Значит, я сделал что-то доброе, — вновь усмехнулся Равнодушный. — Прощай, Флегетон, я горжусь дружбой с тобой, действительно горжусь.

* * *

Человек, который написал «Книгу Рассвета», верил. Он видел, что происходит с людьми, и сердце его сжималось от боли. Он грезил миром, но знал, что обрести его можно лишь твёрдостью. Книга стала голосом его рыдающей души, и поэтому ей поверили. Поэтому нашлись люди, которые носили «Книгу Рассвета» у сердца и читали её тем, кто потерял надежду.

Читали и помогали.

«Нет на свете труднее Пути Добра. Он непонятен, потому что не ведёт к богатству и власти. Он суров, потому что есть самоотречение. Он требует Поступка, давая взамен лишь сделанный Поступок.

Он не вокруг тебя, а внутри.

Это Путь, которым идёт твоя душа, потому что не может иначе. Путь твоей жизни. Путь твоих убеждений. Путь твоих страданий.

Но без этого Пути у мира не будет завтра…»

(Книга Рассвета)

Мы думали, что война опустит нас до уровня дикарей с палками и камнями, но фундамент цивилизации оказался немыслимо крепок, и мы до сих пор используем многие устройства прошлого и даже производим их: машины, корабли, оружие, компьютеры и ядерные установки. Кто-то сочтёт этот факт признаком развитого общества, а для меня он означает, что мы одичали гораздо раньше, ещё до Времени Света. Одичали, когда решили повернуть все эти машины, корабли, оружие, компьютеры и ядерные установки друг против друга.

Как выяснилось через пару часов — против самих себя.

Мы думали, что война изменит Землю, но она её убила. Мы не представляли, что такое возможно, и растерялись. Мы были похожи на переселенцев, внезапно оказавшихся на неизведанной планете, но не поняли этого. Не поняли, что получили шанс построить новый мир, перезагрузить цивилизацию на совершенных, доказанных кровью принципах. Мы выбрали другой путь, и то, что у нас получилось, стало результатом растерянности, страха, жестокости и желания быть первым.

Мы построили Зандр.

Кто-то его боится. Кто-то ему поклоняется. Кто-то называет его адом, но это абсолютно не верно: Зандр — не ад.

Зандр — это место обитания тех, кто через ад прошёл.

(Отрывок из шестого письма Скучного Очевидца)