Конец апреля. Десять вечера. Гонка на юг по 112-му флоридскому шоссе через восточную часть округа Сайприс милях в двадцати от пересечения его с Тамайами-Трейл.

Может быть, я чересчур разогнал старушку «мисс Агнес» по узкой щебеночной дороге. Над головой — звезды, под колесами — клубы стелющегося над землей тумана, но небольшие, редкие. Колеса старого синего «роллса»-пикапа громыхали по жесткому дорожному покрытию. Слева параллельно дороге тянулся большой черный дренажный канал. Там и сям через него были перекинуты арки старых деревянных мостов в помощь редким дряхлым каркасным домикам, завязшим в непроходимых болотах. Никакого движения на дороге не наблюдалось. А день был длинный-предлинный, и я спешил вернуться в Лодердейл, в Байя-Мар, к «Лопнувшему флешу», где надеялся подольше постоять под горячим душем, насладиться холодной выпивкой и крепко поспать.

Пришлось включить специальные, дальностью в милю, фары, низко установленные на массивном переднем бампере, жизненно важные при быстрой езде благоуханными флоридскими ночами по прямым, узким окольным дорогам. Собственные фары моей машины слишком слабые и слишком высоко расположены.

Мейер, сидя рядом со мной, пребывал в полудреме. Мы присутствовали на свадьбе дочери одного старого друга в принадлежавшем ему лагере для рыбаков на озере Пасскоки. Исключительно редко выпадает возможность на протяжении одного часа выпить шампанского, поймать окуня весом в девять фунтов и поцеловать новобрачную. Мейер прочел мне очередную лекцию об институте брака.

Да, я гнал, но помнил о диких зверях. Мне ненавистна мысль об убийстве енота. Урбанизированная Флорида, оправдываясь мифом о бешенстве, уничтожает их с помощью ружей, капканов и ядов. Но средний енот гораздо любезнее, интеллигентнее и опрятнее среднего остолопа, желающего от них избавиться, и, как правило, намного симпатичнее.

Прискорбная ирония заключается в том, что районы, где не остается енотов, вскоре начинают кишеть змеями.

Я внимательно присматривался, не отразится ли свет моих фар в звериных глазах у темных обочин дороги, не мелькнет ли в длинных лучах света темная тень.

Но я не был готов к порождению ночи, которое внезапно вынырнуло из темноты и побежало очертя голову слева направо. При скорости восемьдесят миль покрываешь в секунду около ста двадцати футов. Когда я ее увидел, она была футах в шестидесяти перед машиной. Стало быть, через полсекунды между нею и правым передним крылом оставалось десять дюймов, причем эти самые десять дюймов возникли в результате моей первой реакции. Десять дюймов жизненного пространства вместо сокрушающего кости и плоть удара, звук которого, раз услышанный, навсегда остается звучащим в памяти эхом.

Тут пришлось вплотную заняться «мисс Агнес». Ее зад сначала занесло к левой обочине, потом — к правой. Фары вертевшейся машины высвечивали то один участок дороги, то другой. Я не рисковал нажать на тормоза. Шла отчаянная игра, руль раз за разом боролся с заносами, и за каждое продвижение по прямой я скармливал «мисс Агнес» подачки — глотки бензина. Я знал, что одолеваю ее, чувствовал — каждый следующий занос не так крут, как прежний.

Но тут задняя покрышка лопнула, и все пропало, окончательно, бесповоротно. Зад вильнул, завизжала резина, затрещали кусты, а у меня в черепе произошел громкий яркий взрыв. Потеряв ориентацию, я смутно сообразил, что нахожусь под водой, весь в чем-то запутавшийся, и осознал, что это не самое лучшее для пребывания место. Не чувствовалось никакой тревоги. Просто умеренное недовольство и раздраженность таким положением.

Что-то стало хватать меня, я попробовал отбрыкнуться. Потом вновь очутился в мире полном воздуха и вдруг обнаружил, что лежу на каком-то склоне, кашляю, задыхаюсь и думаю, что под водой было гораздо приятнее.

— Как ты, Трев? С тобой все в порядке?

Я не мог ответить, пока не перестал икать и кашлять.

— Еще не знаю.

Мейер помог мне подняться. Я встал на усыпанной гравием обочине, промокший насквозь, разминая самые необходимые члены и мышцы. Из черной воды исходило странное сияние. Я понял: фары «мисс Агнес» еще работают, а сама она, должно быть, на глубине в десять футов. Свет внезапно погас — вода закоротила проводку.

Обнаружилась пара болезненных мест там, где я ударился о руль и о дверцу, а также пульсирующая шишка на голове, прямо над линией роста волос.

— А ты как? — спросил я у Мейера.

— Я подвержен инфекциям верхних дыхательных путей, и хотелось бы несколько сбросить вес. В остальном вполне прилично.

— Скоро начну радоваться, что ты со мной поехал.

— Может, ты бы и сам выбрался.

— Не думаю.

— А я думаю. Извини. Иначе мне придется делить ответственность за все твои будущие поступки.

— Я когда-нибудь делал то, чего ты не сделал бы, Мейер?

— Список составить?

И вот тут наступила реакция — хорошенький приступ икоты и дрожи. Коленки превратились в вареные макароны. Я мягко сел на обочину, обхватил ноги руками, опустил голову на мокрые колени.

— Как ты, Трев?

— Что ты заладил одно и то же! Полагаю, минут через пять буду чувствовать себя прекрасно, просто превосходно.

Было совсем тихо. Мелкие насекомые начали нас обнаруживать. Где-то далеко позади в болотах вякнула ночная птица. Глаза приспособились к очень бледному отсвету звезд на шоссе, на черной стеклянной глади дренажного канала.

Там лежала «мисс Агнес», покоясь на том боку, где шоферская дверца, передом в ту сторону, откуда мы ехали. Прости, старушка. Мы хорошо постарались и почти справились, черт побери. Не считая лопнувшей покрышки, ты, как всегда, вела себя отлично. Надежно, солидно, послушно и очень достойно. Даже в крайних обстоятельствах умудрилась спасти меня от смерти.

Я поднялся, икнул, срыгнул полчашки болотной воды и, прежде чем Мейер успел повторить свой вопрос, сообщил, что мне гораздо лучше. Но я был раздражен, поэтому добавил:

— От всей души хотел бы вернуться, разыскать это слабоумное существо женского пола, отшлепать от злости по заднице и попробовать научить ее дышать под водой.

— Существо женского пола?

— Ты что, не видел? — удивился я.

— Мне снилось, что лично я, Мейер, решил проблему золотодобычи и ко мне обращаются все гномы Цюриха. Просыпаюсь, а нас заносит. Я счел это ощущение неприятным.

— Она перебегала перед нами дорогу. Очень близко. Если бы я не успел среагировать, то сбил бы ее правым передним крылом, и сейчас она куском дохлого мяса висела бы на верхушке дерева справа от шоссе.

— Только одного мне, пожалуйста, не говори.

— Чего не говорить?

— Скажи, что это была старая сморщенная карга. Или даже скажи, что ты ее не разглядел. Умоляю!

Я закрыл глаза и снова прокрутил эпизод на мысленном домашнем экранчике. Повторная прокрутка всегда очень полезна. Так и должно быть. При том образе жизни, когда всякие вещи совершаются очень быстро, очень неожиданно и порой грозят смертью, обучаешься держать объектив широко открытым. Помогает сводить концы с концами.

— Я дал бы ей от двадцати до двадцати пяти. Волосы черные или темно-каштановые. Если бы она не неслась с адской скоростью, они были бы длиною примерно до плеч. Схвачены какой-то лентой или пластмассовым обручем. Не коренастая, но крепкая. С виду здоровая. Не очень высокая. М-м-м… Босиком? Точно сказать не могу. Может быть, у нее носорожьи ступни. Одета во что-то коротенькое и цветастое. С цветочным рисунком? С каким-то рисунком. Из легкого материала. Возможно, какой-то ночной мини-халат. Впереди снизу и на шее расстегнут, развевался за ней вместе с темными волосами. Под халатом, по-моему, ничего. Может, трусики, может, это было белое тело в контрасте с загаром. Еще я заметил что-то блеснувшее на запястье. Браслет или часы с браслетом. Бежала хорошо, сильно, высоко поднимала колени, активно работала руками. Похоже, напугана, но не в панике. И не задыхалась. Рот закрыт. Зубы, как я полагаю, стиснуты. Полна решимости. Неслась как черт, но не куда-то, а от чего-то. Если бы она стартовала на десятую долю секунды раньше, сейчас мы уже катили бы на восток по Тамайами-Трейл. А на десятую долю секунды позже — была бы покойной юной леди, мне пришлось бы отправить «мисс Агнес» на более длительную стоянку, и, возможно, ты, я или мы оба вошли бы в историю. Извини, Мейер. Сложи воедино: молодая, интересная, предположительно даже хорошенькая.

Он вздохнул:

— Макги, перед тобой никогда не вставал вопрос, не источаешь ли ты некий сублиминальный аромат, истинную собачью радость средь всех ароматов? Я читал о роли запахов в репродуктивном цикле моли, которые мы не способны учуять. Ученые опрыскали им ветви деревьев в далекой глуши, а через час сотни и сотни…

Он замолчал — в этот миг мы увидели вдалеке приближающиеся огоньки. Казалось, прошло много времени, прежде чем они приблизились и стало слышно урчание мотора. Мы шагнули на шоссе, замахали руками, седан рывком притормозил, потом выровнял ход и промчался, набирая скорость. Номера штата Огайо. С виду мы не походили на тех, кого кто-нибудь пожелает посадить темной ночью в машину на очень пустынной дороге.

— Я изобразил самую очаровательную улыбку, — опечаленно объявил Мейер.

Мы обсудили возможности и вероятности. До Тамайами-Трейл отсюда двадцать миль по пустому шоссе. А в другом направлении — около десяти до перекрестка с темным магазином и темной заправочной станцией. Мы двинулись вперед, и я попробовал приметить место, где под свет фар выскочила девушка, но прочитать на черном щебне следы шин, оставшиеся при заносах, не было возможности. Никаких огоньков ни в одном доме ни с той, ни с другой стороны. Ни одного деревянного мостика. Ни одной подъездной дорожки. Жди до кровавого пота, пока кто-то проедет. Итак, начнем долгий путь в двадцать миль, вломимся в первый дом, где горит свет. Может быть, кто-нибудь подвезет. Возможно, не скоро.

Перед уходом пометили место упокоения в воде «мисс Агнес», воткнув в грязь длинную толстую сломанную ветку с нацепленной на нее алюминиевой пивной банкой.

Перед самым уходом меня настиг очередной приступ тошноты, вышла последняя чашка воды из канавы. Держась середины шоссе, мы нашли правильный ритм, со временем прекратили шлепать подошвами, зашагали в хорошем марафонском стиле.

— Четыре мили в час, — подсчитал Мейер. — Если удастся не делать привалов, до Тамайами-Трейл пять часов. Сейчас примерно без четверти одиннадцать. Значит, без четверти четыре утра. Несколько остановок придется сделать. Добавь полтора часа… м-м-м… пять пятнадцать.

Шарканье, стук башмаков по черному дорожному покрытию. Оркестровое причитание древесных жаб и квакш. «Г-рр-румп», — это лягушка-бык. Жалобная равномерная песнь голодного москита, импровизированное «вжик» вылетевшей из придорожных зарослей мухи. Пролетел самолет, чересчур высоко, огней не разглядеть. Испуганное карканье и паническое хлопанье крыльев ночной птицы, добывающей свой обед в канале. И однажды — далекий призрачный вой флоридской пантеры.

Второй автомобиль, промчавшийся на очень большой скорости, полностью нас игнорировал, равно как несколько минут спустя старый грузовик, державший путь на север.

Однако по дороге, звякая и дребезжа, плюхался старый добрый «форд», пикап-грузовичок. Он звучно жаловался на пятнадцать лет тяжкой службы на плохих дорогах, отважно перематывая спидометр во второй или третий раз. Одна его фара мигала. Грузовичок затормозил, остановился чуть впереди нас, и мы рванули к нему по левой обочине. Я разглядел дородную фигуру за рулем. А когда поравнялись, в окне водителя мелькнула вспышка, раздался сильный, ровный, не раскатившийся эхом гром, и приблизительно в дюйме от моего правого уха просвистел ветер. Если в тебя уже раньше стреляли хоть раз, этот отчетливый звук узнаешь безошибочно. Его слышит лишь тот, кто находится прямо перед самым дулом. А если ты его слышал не раз и живешь до сих пор, значит, рефлексы у тебя в порядке. Схватив Мейера левой рукой за талию, я при звуке второго выстрела ринулся, как нападающий бейсбольной команды, и мы по заросшему склону скатились в грязный провал канала. Грузовик вновь заскрипел и запрыгал, с трудом набирая скорость, оставляя в ночном воздухе запах бездымного пороха и горячего, наполовину сгоревшего масла.

— Ну и ну! — протянул Мейер.

Оказавшись по пояс в воде, мы выползли на склон, как неуклюжие аллигаторы.

— Они носят с собой оружие, напиваются вдрызг и пробивают дыры в дорожных знаках, — констатировал я.

— Пугают голосующих на дорогах и хохочут до колик?

— Пуля прошла в дюйме от моего уха, дружище.

— Откуда ты знаешь?

— При этом одновременно со звуком выстрела происходит какое-то чмоканье. Если бы она пролетела далеко от уха, я его не услышал бы. Если бы стреляли с сотни ярдов, ты тоже услышал бы. Когда же снайпер палит из винтовки с пятисот ярдов, раздается жужжание, чмоканье, а потом выстрел.

— Благодарю тебя, Тревис, за сведения, которыми, надеюсь, никогда не воспользуюсь.

Он начал было карабкаться дальше, но я схватил его и сдернул:

— Отдохни пока, Мейер.

— По какой причине?

— Если это какое-то хобби, вроде охоты с фонарем на оленей, значит, он с дребезгом укатился из нашей жизни, распевая старые застольные песни. Но если его намерение по неизвестным нам причинам было серьезным и истинным, этот тип еще вернется. Мы не сумели определить, где именно из кустов вышла юная леди, потому что у нас теперь нет фар. А у него они есть, так что он сможет увидеть, где мы выбрались из кустарника. Поэтому давай сейчас уйдем вдоль склона к югу футов на тридцать и еще чуточку обождем.

Так мы и сделали, обнаружив более покатый склон. Но только уселись, как услышали, что грузовик возвращается. Видимо, для разворота ему пришлось проехать какое-то расстояние. Мы слышали, как он замедлил ход, видели свет на траве в паре ярдов над нашими головами. Затем огни передвинулись дальше, грузовик затормозил и, наконец, остановился. Мотор тарахтел лениво, с перебоями. Я прополз червяком поближе к грузовику, раздвинул траву, взглянул на его зад. Слабый свет освещал наполовину заляпанный грязью флоридский номер. Разобрать его не было никакой возможности. Мотор умолк, фары погасли. Правые колеса стояли на обочине. Наступила полная тишина.

Я подался назад, прижался губами к уху Мейера:

— Надеюсь, фонарика у него нет.

Мейер ничего не ответил. Насекомые и лягушки постепенно закончили ночной концерт. Я затаил дыхание, напрягся, вслушиваясь в каждый звук, и даже вздрогнул, когда ржавая дверца грузовика неожиданно хлопнула.

Осторожно нагнувшись, я зачерпнул пальцем грязь, вымазал себе лицо и снова пополз вверх по склону, чтобы получше рассмотреть грузовик. Однако в звездном свете на расстоянии футов в двадцать разглядел лишь угловатую тень.

— Орвилл! Слышишь, Орвилл! — позвал кого-то мужчина хриплым шепотом. — Теперь ты один, парень. Я ведь уложил дылду Хатча, правда? Он мертв или почти мертв. Отвечай, Орвилл, будь ты проклят ко всем чертям!

Меня не привлекла мысль объявить, что тут нет ни Орвилла, ни Хатча.

Помолчав, мужчина проговорил в полный голос:

— Орвилл! Можем договориться. По-моему, ты меня слышишь. Спрячь убитого поглубже, слышишь? Утопи его в грязи, а завтра мне позвони, слышишь? Придумаем, где встретиться, обговорим дело в каком-нибудь людном месте, чтобы мы оба не дергались.

Вдали послышался шум приближающейся машины. Снова хлопнула дверца грузовика. Медленно и болезненно взвыл стартер, заставляя работать основной аккумулятор. Потом раздался грубый рев, вспыхнул свет задних подфарников, зажглись фары, и грузовик уехал. Я подумал, что, возможно, мужчин было двое. Один остался и ждет, пригнувшись на склоне, — горит желанием пробить дыру в старине Орвилле.

Я велел Мейеру не двигаться, а сам под прикрытием шума и ветра, поднятого движущимся на север седаном, которому предстояло вскоре нагнать грузовик, выскочил и побежал вдоль обочины в ту же сторону. Пришлось сильно щуриться, чтобы хоть что-то видеть во тьме, и надеяться, что если кто-то здесь притаился, то он не поступает точно так же. Я скатился по склону там, где стоял грузовик, остановившись около самой воды. Никого.

Тогда снова выбрался на дорогу, позвал Мейера, и мы проворно направились к югу. И так прошли ярдов триста, останавливаясь раза три-четыре, прислушиваясь и приглядываясь, не возвращается ли грузовик с потушенными огнями.

Наконец нашли более или менее открытое место на восточной стороне дороги, на другой стороне канала. Продирались туда сквозь заросли, присмотрели местечко под большой австралийской сосной и уселись на пружинистой подстилке из коричневой хвои, прислонившись спинами к огромному стволу. Пересмешник над головой вежливо и торопливо предупреждал всех других пересмешников, чтобы они, черт возьми, держались подальше от его гнезда, дамы сердца и ребятишек.

Мейер перестал шумно пыхтеть и сказал:

— В высшей степени необычно быть подстреленным на пустынной дороге. В высшей степени необычно для девушки перебегать ночью пустынную дорогу. Я бы сказал, мы ушли приблизительно мили на четыре от места упокоения «мисс Агнес». Грузовик появился оттуда. Вполне логично допустить тут определенную связь.

— Не огорчай меня логикой.

— Подтекст дела коммерческий. Меткий стрелок разъезжает в поисках Орвилла и Хатча. Не хочет заключать сделку с обоими. Знает, что они пешие, знает, что движутся на юг. Может, мы по комплекции грубо им соответствуем? К тому же здесь не пешеходная зона.

— Хатч, — подхватил я, — повыше и поопаснее. Я так быстро рванул, что шофер думал, будто выстрелил мне прямо в лицо. А если бы у него был хороший, состоятельный и разумный повод убить Хатча, он не стал бы просить Орвилла бросить тело в канал и как следует утопить.

— А на месте Орвилла, — добавил Мейер, — я несколько поостерегся бы идти на свидание с этим типом.

— Готов к походу?

— Полагаю, пора, пока москиты не высосали последнюю кровь.

— А когда кто-то появится с любой стороны, мы заляжем в кустах по эту сторону от дороги.

— Пожалуй, попробую насладиться прогулкой, Макги.

— Но все твое расписание полетело к чертям.

И мы пошли, преисполнившись эйфории, валяя дурака в непроглядной ночи. Остаться в живых, когда чуть не утонул и чуть не получил пулю в лоб, — это все равно что выпить доброго вина. Может быть, отклонись дуло на градус, пуля попала бы мне в переносицу. Поэтому мы беспечно шагали, обмениваясь глупыми шутками, старыми байками, и время от времени пели песни.

При первом проблеске близящегося рассвета, когда деревья лишь начали обретать форму и собственный вид, мы вышли на пересечение 112-го флоридского шоссе и Тамайами-Трейл. Там, на другой стороне главного хайвея, стояла большая станция техобслуживания и гараж. Горели ночные огни. Табличка на двери офиса гласила: «Менеджер Эл Стори».

Немногочисленные машины проезжали очень быстро. Я всем сердцем жаждал увидеть могучий приземистый грузовик техпомощи с двухпозиционным распределителем позади и с мощным подъемным устройством, у которого хватит сил вытащить из канала «мисс Агнес». Чем больше у него будет сил, тем меньше она пострадает.

Мы осмотрелись. Автомат с кока-колой, автомат с леденцами, сырными крекерами и тому подобным. Я нашел кусок проволоки, открыл замок на двери мужского туалета, и мы умылись. Больше никаких других построек в поле зрения не было. Хозяин станции предусмотрительно установил круглый бетонный стол со скамейками с одной стороны. Из центра стола торчал пляжный зонт с оборками.

Когда оранжевое солнце наполовину выглянуло из-за ровного горизонта со стороны Майами, мы сидели за столом и завтракали добытой из автоматов снедью, разложив на бетонной столешнице для просушки содержимое бумажников — водительские права и деньги. Москиты нас здорово разукрасили, но я знал, следы скоро исчезнут. Пожив какое-то время в царстве москитов, обзаводишься иммунитетом. Зуд вызывает фермент, который они впрыскивают для разжижения крови, чтобы сосать ее тонким жалом. А вот укус красноклопа — совсем другое дело. Тут уже никакого иммунитета. Нас обоих они искусали от колен до паха. Укусы клещей до того долго чешутся, что возник миф, будто клещи откладывают под кожей яйца. Сократить продолжительность этого жуткого, дикого зуда с нескольких недель до нескольких дней позволяют только специальные препараты в сочетании с кортизоновой мазью. Солнце согрело нас, начало подсушивать деньги. Мимо стало проноситься все больше автомобилей и грузовиков, издавая рев, слабеющий по закону Доплера. Стайка земляных голубей патрулировала участок. Я расчесывал укусы песчаных блох, мечтая о просторной и мягкой постели с чистыми белыми простынями.

Появившийся в двадцать минут седьмого грузовичок «фольксваген» с закрытым кузовом замедлил ход, свернул и остановился с другой стороны здания. Проезжая, сидевшие в нем двое мужчин поглазели на нас, потом скрылись из виду. Деньги и документы вполне высохли. Мы собрали их и направились ко входу, столкнувшись на углу с одним из приехавших — человеком лет пятидесяти, проворным, жилистым. Хаки, бейсбольная кепка, на кармане рубашки вышито красным «Эл». Послышались стуки и звяканье — другой мужчина поднимал большую дверь.

— Что, машина сломалась? — спросил Эл.

Это был комплимент — мы не тянули даже на владельцев велосипеда.

— Свалились в канал вчера вечером на сто двенадцатом шоссе.

— Туда часто падают, — кивнул Эл. — Дорога узкая, кочек тьма. Многие так и не выбираются из машины. Дайте-ка я открою станцию, явятся мои работники, поглядим, как вас оттуда вытащить.

— Надеюсь, вы не рассердитесь, — сказал я. — Мне пришлось открыть замок туалетной комнаты, нам надо было помыться.

Он быстро, с прищуром, взглянул на меня, поспешно прошел к туалетной, осмотрел замок, нашел ключ в кармане, попробовал.

— Ну, если ничего не испортили, ладно. Как вы это сделали?

— Куском проволоки.

— Замок вроде хороший.

— Хороший не открылся бы. С виду хорош, а на самом деле хлам. Если на главных дверях у вас точно такие замки, лучше смените.

Он с некоторой подозрительностью и нерешительностью поблагодарил меня и заторопился открывать свое заведение. Я побродил вокруг. Дело на станции было поставлено хорошо. Чисто и аккуратно, инструменты расставлены и разложены на подобающем месте, отчетность явно в порядке. Другой парень оказался молодым и крупным. У него на кармане значилось «Терри». Широкоплечий, в удобных штанах, в легкой рубашке. Грубоватая физиономия была бы симпатичной, если б не слишком близко поставленные глаза и до того скошенный подбородок, что рот был только чуть обозначен. Поэтому парень казался неповоротливым, тупым и вульгарным.

Понемногу начиналась торговля бензином и дизельным топливом.

Потом в ближайшем боксе остановился патрульный седан, съехавший с хайвея. Эл пошел его обслуживать, оглянулся, махнул мне, окликнул. Патрульный был старше обычного, тяжеловеснее обычного, с широким красным лицом, в очень больших темных солнечных очках.

Он спросил, кто из нас владелец машины, имеются ли у меня права и регистрационные документы. Потом вздохнул, отыскал нужный бланк, вошел в помещение, сел за стол Эла и переписал сведения из моих водительских прав, изучил регистрационные документы.

Возраст «мисс Агнес» его заметно поразил.

— Какой «роллс-ройс»?

— Ну, обычный пикап. Я хочу сказать, кто-то давным-давно превратил его в грузовой пикап.

— Стоит труда и затрат его вытаскивать?

— Она… э-э-э… с ним связаны определенные сентиментальные воспоминания.

— Машина прошла осмотр? Есть карточка на ветровом стекле?

— Все в порядке, офицер.

Он снова вздохнул:

— Ладно. В инциденте участвовала другая машина?

— Нет.

— Где и когда это произошло?

— Милях в двадцати к северу отсюда, на сто двенадцатом шоссе. Вскоре после десяти вчера. Я ехал на юг.

— С какой скоростью?

— Шестьдесят — шестьдесят пять.

— На таком старом драндулете?

— Машина в полнейшем порядке, офицер.

— Вы сидели за рулем, ваш приятель рядом. Держались на шестидесяти пяти, не встретились с другой машиной и угодили в канал?

— Не совсем так. Прямо передо мной дорогу перебежала женщина. Выскочила неизвестно откуда. Пришлось резко вильнуть, чтобы ее не сбить.

— Вы уверены, что не сбили ее?

— Абсолютно уверен. Я чуть не потерял управление, вилял по всей дороге, пытаясь выправить машину. Наконец почти справился, но тут лопнула покрышка и довершила дело. Машина опрокинулась. Лежит под водой, на глубине футов десяти, передом в том направлении, откуда мы ехали. Легла на левый бок. Мы выбрались, пришли сюда, ждали, пока Эл откроет.

— Пункт отправления и назначения?

— Мы выехали с озера Пасскоки, возвращались домой, в Лодердейл.

— Раз это случилось в двадцати милях к северу, значит, вы были в округе Сайприс. Вот ваш экземпляр протокола. Может, Эл свяжется с окружной полицией по радио, когда будет связь. Если у шерифа Норма Хайзера найдется машина, чтоб съездить взглянуть, протокол подтвердит, что вы сообщили о несчастном случае. Наверное, ваша страховая компания тоже захочет взглянуть.

Патрульный направился к своей машине и заговорил в портативный микрофон. Я знал — полисмен проверяет, нет ли чего на автомобиль и на водителя. Этой стандартной процедурой редко пренебрегают, ибо коп выглядит на редкость глупо, обнаружив впоследствии, что симпатичного незнакомца разыскивают за ограбление банка.

После долгого разговора офицер нагнулся, прицепил микрофон на место, чуть сдвинул назад шляпу огромной лапой, а другой вытащил из кобуры пистолет.

— Ну-ка, вы, оба, лицом вниз! Ноги раздвиньте. Руки за шею.

Быстро, грубо и тщательно нас обыскали. Офицер Нагл был компетентным копом.

— Чего они натворили, Биф? — поинтересовался Эл.

— Даже не знаю. Знаю только, что их ищет Норм. Сейчас приедет за ними.

— Как насчет наших гражданских прав? — смиренно полюбопытствовал я.

— Если бы я производил арест, зачитал бы их вам по бумажке, Макги. А я вас только задерживаю, оказываю профессиональную услугу шерифу округа Сайприс. Двигайте вон туда, в тень, прислонитесь к стене. Держитесь чуть подальше один от другого, ребята. Вот так, хорошо.

— Вы совершаете ошибку, — заявил Мейер.

— Я? — переспросил патрульный, смахивая на удивленного филина. — Как я могу совершить ошибку, выполняя просьбу об услуге? Любая ошибка будет на счету Норма Хайзера, а я слышал, что он их нечасто делает. Правда, Эл?

— По-моему, его снова выберут, — сказал тот.

По его тону я догадался, что он не принадлежит к фанатичным поклонникам шерифа Хайзера. Эл направился к боксу позаботиться о пыльном «бьюике», у которого ремень вентилятора издавал шум. Молодой здоровяк по имени Терри стоял, уставившись на нас пустыми глазами, сопя носом от напряжения и аденоидов.

На 112-м шоссе появился синий «рэмблер», обождал у знака «стоп», повернул и остановился у станции. Из него вылез крупный загорелый мужчина с белоснежной улыбкой. Над карманом формы надпись: «Генри».

— Привет, Биф. Что стряслось?

— Почему ты никак не можешь поспеть вовремя? — спросил Эл.

— Слушай, честно, ночь у меня была плохая, снова начисто проспал будильник, а…

— А Хаммеру обещали доставить «олдс» к десяти тридцати, причем ты еще даже не принялся за тормоза, так что не стой и не задавай идиотских вопросов. Не хочу, чтобы Хаммер взбесился и снова начал орать мне в лицо. Он брызжет слюнями.

Время шло. Дорожное движение выходило на пик, но наглядно и слышимо замедлялось при виде патрульной машины с отличительными синими огнями на крыше. Мейер хотел мне что-то сказать, но Биф Нагл вежливо попросил нас не разговаривать.

Наконец я услышал приближавшийся издали вой сирены. Автомобиль подъехал по 112-му, притормозил у знака, свернул, впечатляюще остановился, напустив дыму и оставив на бетонированной площадке росчерк шин. Зеленый седан с красной мигалкой на крыше. Департамент шерифа округа Сайприс. Шериф Норман Л. Хайзер. Из машины быстро вылез мужчина в форме хаки с надписью на нашивке у плеча «помощник шерифа» — рыжеватый блондин с длинной бугорчатой физиономией нездорового желтоватого цвета. Очки в стальной оправе не придавали ему ни малейшего сходства с ученым педантом.

Значит, другой — Хайзер. На вид близко к пятидесяти. Высокий, худой, держится очень прямо. Черный костюм, сверкающие черные туфли, накрахмаленная белая рубашка, темно-синий галстук, золотое обручальное кольцо, белая стетсоновская шляпа. Темноволосый, с лицом благородного героя, лишенным всякого выражения. Губы плотно сжаты. Ярко-голубые непроницаемые глаза исследовали нас долго, пристально.

Потом он изучил содержимое наших карманов, изъятое Наглом, и составленный им протокол о происшествии. Похоже, заинтересовался указанным во флоридских водительских правах родом наших занятий.

— Консультант по спасательным операциям? — процитировал шериф мягким низким голосом, едва слышным в шуме машин на дороге. — Экономист?

— В данный момент этого, кажется, и не скажешь, — прокомментировал Мейер в лучшей манере приглашенного для выступления лектора, которая никак не вязалась с заросшими щетиной щеками, заляпанной грязью одеждой и жалкого вида обувью.

— Вы имеете право хранить молчание. Имеете право на консультацию с адвокатом. Если вы не в состоянии нанять адвоката, он будет вам предоставлен. Если решите отвечать на вопросы, все вами сказанное может служить свидетельством против вас. Вам понятно, Макги? Вам понятно, Мейер?

— Нам понятно, — подтвердил я. — Мы ответим на все вопросы, которые вы пожелаете нам задать. Только хорошо бы узнать обвинение.

— Подозрение в преднамеренном убийстве.

Лицо Хайзера было абсолютно бесстрастным. В речи никакого местного акцента. Ничего общего с нашими флоридскими шерифами. Ледяная стеклянная глыба. Я призадумался, почему он довольствуется местом шерифа округа Сайприс с его бесчисленными болотами, пальмами и населением, самое большее, двадцать тысяч человек.

— Садитесь в машину. — Помощник открыл заднюю дверцу и отступил назад.

— Шериф, мне хотелось бы договориться, чтобы мою машину вытащили из канала.

— Мы об этом в любом случае позаботимся, Макги.

— Можно мне показать мистеру Стори, где она затонула?

— Нам известно, где она затонула.

— И нет никакой нужды, привлекать меня к этой работе, да, шериф? — с ухмылкой вставил Эл.

— Думаю, нет, мистер Стори.

— Кого убили? — спросил здоровяк Терри.

Хайзер поколебался, но ответил:

— Фрэнка Бейтера.

— Давно пора, — заметил Эл Стори.

Мы сели в машину. Между нами и парой спереди оказалась стальная сетка. По бокам надежные стекла без ручек. Дверных ручек внутри тоже не было. Помощник шерифа высмотрел свободное место в потоке машин, нырнул, довел скорость до девяноста. Хайзер сидел прямо, молча, неподвижно. Через несколько миль из кустов со стороны канала вспорхнула белая цапля, попыталась набрать высоту и не вполне преуспела, ударившись о правый верхний угол ветрового стекла и крыши. Я оглянулся, увидел падающие, точно снег, белые перья.

Мы ехали слишком быстро, сидя в клетке, пропахнувшей дезинфекционными средствами и застарелой рвотой. Руки Мейера были сложены на коленях, глаза закрыты, на губах полуулыбка. Он покачивался и подпрыгивал при резких движениях седана.

Далеко впереди я увидел машины и какую-то суету. Мы остановились и долго чего-то ждали, потом помощник резко дал газ и рванулся вперед. Подъехав к машинам, оба полицейских вышли, плотно захлопнув дверцы, и направились к большому сине-белому грузовику техпомощи, занятому работой. Движение в обоих направлениях было блокировано. На боковой дверце грузовика я разглядел надпись: «Помощь на дороге — Джонни Мейн». Туго натянутый работающей лебедкой канат уходил в черную воду. Раздавались крики, кто-то махал руками. Потом я увидел, как из канала появился величественный и сверкающий угловатый перед «мисс Агнес».

— Они все делают правильно, — сообщил я Мейеру. — Ставят ее на попа под таким углом, чтоб колеса пришлись прямо на берег.

— Ура! — пробормотал он.

— Надо было правильно закрепить тросы, расположить колеса, чтобы поднять и вытащить ее одним махом.

— Замечательно.

— Обычно ты с удовольствием наблюдаешь за хорошей работой, Мейер.

— А эта мне не нравится, ни в одной детали.

Мне она тоже не нравилась, хотя, может быть, по другим причинам. Грузовик подался вперед, быстро, мягко и ловко вытащил «мисс Агнес», затем свернул от нас в сторону, съехал на обочину. Ожидавшим автомобилям и грузовикам разрешили проезжать.

Хайзер провел много времени за осмотром старушки «мисс Агнес». Наш автомобиль раскалился, как печка. Мы обливались потом.

Наконец полисмены вернулись и сели. Я осведомился насчет повреждений. Никто не ответил. Свернув, седан проехал мимо «мисс Агнес». Борта ее были немного помяты, через ветровое стекло и капот тянулись ярко-зеленые плети водорослей. Я с радостью заметил, что какой-то истинный спортсмен ставит запасную шину. Было бы больно видеть мой «роллс» ковыляющим на одном ободе.

Мы не могли получить ответов, пока к нам не обратятся с вопросами. Затем последуют извинения, улыбки, рукопожатия.

Может быть.

Вскоре после полудня толстый полисмен постарше принес мне холодный жирный чизбургер в вощеной бумаге и картонный стаканчик с тепловатым кофе, в котором уже были сливки и чересчур много сахара.

— Почему такая задержка? — спросил я. — Что происходит?

— Отвали, приятель, — буркнул он, вышел и запер за собой дверь.

Комнатка была маленькой, с прочным, привинченным к полу столом, с прочными, привинченными к оштукатуренным стенам скамейками, с лампой в сетке на потолке и единственным загороженным решеткой окном. Окно находилось на втором этаже здания в мавританском стиле. Выходило оно через узкий двор на другое крыло дугообразного корпуса. Пол в комнатке был выложен кафелем в коричневую и зеленую крапинку. Стены желтовато-коричневые. Я открыл пустой ящик крепкого стола, обнаружил в нем кучу сигаретных окурков и сожженных спичек. Вдали слышался шум дорожного движения, где-то, видимо по радио, орала рок-звезда, раздавались птичьи голоса. Было слишком жарко. Закатав в рубашку башмаки, я изготовил импровизированную подушку, растянулся на скамейке и вздремнул.

— Пошли, — сказал помощник шерифа в стальных очках.

Я потянулся, зевнул, размял плечи, надевая рубашку и обуваясь, затем спросил:

— У вас имя есть?

— Билли. Билли Кейбл.

— Здешний?

— Всю жизнь тут живу. Шериф ждет, пошли.

Подчиняясь его указаниям, я прошагал впереди него по лестницам самых разных модификаций.

— Шериф приказал привести тебя длинным кружным путем.

Короткий участок длинного кружного пути приходился на окружную тюрьму. Билли сообщил, что корпус новый, с иголочки, выстроен только три года назад. Камеры максимально надежные, верхний свет очень яркий. Их размеры приблизительно пять на восемь, койка, раковина, туалет. В одной из них, наклонившись вперед, свесив голову и обхватив руками колени, на низкой койке сидел Мейер. Обильная струя крови со сгустками медленно стекала с его губ на бетонный пол, образовав между босыми ногами небольшую лужицу с чайное блюдце.

Я окликнул его. Он медленно поднял голову, наклонил ее, чтобы открыть один глаз, и проговорил, шевеля разбитыми губами:

— Макги, мне по-прежнему это дело не нравится, ни в одной детали.

Я повернулся к Билли. Он быстро отпрянул назад, схватившись за кобуру, и предупредил:

— Ну-ка, тише! Полегче.

— За что, черт возьми?!

— Лучше спроси шерифа, когда с ним увидишься.

Неподвижно закрепленная койка, тонкий жесткий матрас. Бетонный пол со стоком в центре. На потолке яркая лампа в крепкой проволочной сетке. Чугунная раковина с одним железным краном, без стока. Вода течет на пол, к сливному отверстию, находящемуся в трех футах от нее. Унитаз без крышки и без сиденья. Окон нет. Через верхнюю часть двери, забранную прочной решеткой, других камер не видно. Нижняя часть — сплошь прочная сталь.

Я лежал на спине, закрыв глаза согнутой в локте рукой. Сунул всю эту поганую чертовщину в дальний ящик и плотно захлопнул. Оставил на потом, ибо размышления на эту тему только злили. А злому плохо думается.

В моей жизни было много периодов ожидания: порой кошачьего у мышиной норы на протяжении бесконечных, отчаянно скучных часов; порой — мышиного многодневного с надеждой, что с наступлением очередной темноты можно будет удрать.

Поэтому обучаешься пользоваться особыми запасами фантазий и воспоминаний. Надо только пустить мысли в бег по старым долинам, взгорьям, пастбищам давних лет и выбрать предмет. Например, ролики. Старые, те, что пристегивались к обычным ботинкам. Рассматриваешь их, ощупываешь, подгоняешь. Прикрутил поношенный башмак слишком сильно — подошва коробится. Крутанешь одно колесико, слушаешь рокот, ощущаешь зернистую фактуру металла, поцарапанного о бровку тротуара. Вспоминаешь странное чувство неловкости, неуклюжести и медлительности, когда, прокатавшись целый долгий субботний день на роликах, идешь на другой конец города. Мучает боль в натертых ремнями лодыжках над щиколоткой. Если она становится слишком сильной, останавливаешься, передвигаешь ремень пониже, на шнуровку ботинок. Большая темная болячка на ободранном колене. Тошнотворный удар головой о тротуар. И еще что-то насчет самих роликов… Ну конечно! Позади у них есть выдвижная планка для подгонки к ботинкам. Если ее как следует не зажать или если она разболталась, ролик незаметно удлиняется, зажимы уже не захватывают края подошвы, и при очередном толчке наступает ошеломляющий миг — ролик выворачивается, и ты либо на полном ходу падаешь, либо катишься на одной ноге с хорошим роликом, подняв другую с болтающимся, пока не найдешь, где можно присесть, снять ботинок и еще раз закрепить. Ролики, песочница, яблоня или чулан. Годятся качели на детской площадке, лесопилка, классная доска, воздушный змей — все, что было тогда, когда откладывались живые воспоминания. И они до сих пор тут. Находишь маленькую дверцу и, как Алиса, ныряешь в страну чудес, где каждая яркая вспышка воспоминания высвечивает следующее.

У каждого свой способ. Однажды я два месяца вел наблюдение вместе с одним тихим человечком. Темы для разговоров были исчерпаны за два дня. Но он казался бесконечно терпеливым и абсолютно довольным. Через месяц я полюбопытствовал, о чем он думает. И тихоня признался, что страстно любит бридж. Поэтому мысленно наудачу сдает себе карты, потом из оставшихся тридцати девяти сдает противнику слева, противнику справа, передает оставшиеся своему партнеру. Так же в голове делает заявки, разыгрывает карты, вносит результаты в колонку подсчета очков. Добавил, что иногда несколько устает и забывает, где валет или бубны — слева или справа. Тогда просит всех открыть карты и вновь начинает аукцион.

Когда те, за кем мы следили, сделали наконец ход, возникла проблема — мы не могли добраться до автомобиля, стоявшего в шести кварталах. Игрок в бридж решил ее одним смертельным броском. Успел вовремя, дверцу захлопнули, прежде чем добыче удалось улизнуть. Рассказывали, что он сел на заднее сиденье, тяжело дышал, смеялся, потом пискнул и умер. Я мельком увидел его и подумал о партиях в бридж, погибших у него в голове вместе со всем прочим.

В пять тридцать пришел тюремщик Прискитт с сообщением о возможности рискнуть на запланированный американский обед или подписать заказ на доставку блюд из ресторана ниже по улице, присовокупив, что стоимость будет вычтена из моих арестованных фондов после их возвращения. Он порекомендовал именно этот особый заказ, который состоял из куска жареного мяса, вареной картошки, избыточной порции зеленой репы, вонючей кислятины с подобием запаха кофе и сырой корки яблочного пирога. Четыре с четвертаком плюс семьдесят пять центов доверенному лицу, посланному за заказом.

Ленни Сибелиус не появился ни в шесть тридцать, ни в семь, ни в семь тридцать, ни в восемь. Я начал гадать, не загнал ли он свой «Апач»[1] в болото.

Почти в половине девятого Прискитт явился за мной и привел в маленькую, запертую на замок комнатку в дальнем конце нижнего коридора. Пахло там как в непроветренной прачечной. На выщербленном металлическом столе сидел Ленни, покачивая сшитыми на заказ башмаками. На нем были лимонно-желтая рубашка и бледно-голубые слаксы.

— Твой портной не слишком-то для тебя постарался, приятель, — заметил он.

— Так давай от него откажемся, ты найдешь мне другого.

— Откажемся, не волнуйся. Только не сию минуту.

Я сел на скамеечку перед шкафчиками:

— Когда добрался?

Он ответил, что находится здесь уже более двух часов, проведя несколько интересных бесед.

— Хочешь что-нибудь повторить для записи на пленку?

— Я бы сказал, в этой комнате чисто, Трев. Думаю, Хайзер работает по инструкциям. Отношения адвоката с клиентом конфиденциальны. Может сунуть жучок в камеру подозреваемого, прослушать разговор, чтобы схватить ниточку, но, по-моему, правила для него кое-что значат.

— Он — нечто невообразимое, Ленни.

— Получается больше смысла, когда узнаешь всю картину. Местный парень. Чертовски хороший квотербэк[2] в высшей школе. Посыпались предложения со всей страны. Принял одно в Мичигане. Неплохо справлялся, но оказался недостаточно быстрым для профи. Женился на замечательной здешней девушке. Оба стали учителями. Она преподавала ораторское искусство. Взялась за его акцент, все исправила. Оба работали в муниципальной школьной системе в Рочестере, штат Нью-Йорк. Мать Хайзера заболела, очень тяжело, так что Норман с женой и малюткой дочкой приехали сюда. После смерти матери он еще пытался вывести из дому вещи и выставить его на продажу, когда двое ребят из Майами угнали машину и совершили налет средь бела дня на мини-маркет на окраине города. Оглушили продавца рукояткой пистолета, и вдруг на полной скорости вылетел полицейский автомобиль с включенной мигалкой. Грабители помчались сломя голову через весь город, не вписались в поворот, вылетели на тротуар и врубились в бетонный столб. Один погиб, другой покалечился. Но у входа на почту в тридцати футах до того столба они сбили жену Хайзера с малышкой. Хайзер похоронил их рядом с матерью и исчез. Почти через год появился и подал заявку на место шерифа. Никаких партийных пристрастий. Независим. Выигрывает по-крупному. Его любят. Два года назад он со скрипом пролез, ибо вообще никому руки с радостью не протягивает. Затем победил благодаря своим достижениям. Живет ради работы. Ведет свой корабль аккуратно. Держит округ стерильно чистым. Абсолютно никаких посторонних интересов. Если он сумасшедший, это продуктивное помешательство. Ходят слухи, будто Хайзер тихонько накапливает досье на каждого политика в округе, так что, пожалуй, им не захочется, чтобы кто-то на него наехал. Он закончил заочные курсы. Закон, криминология, баллистика, социология, профилактика преступлений, реабилитация, пенология.

— А я просто очередной тип, сбивающий возле почты жен и детей?

— Возможно. Но так глубоко в душе, что снаружи ничего не видно.

— А Мейер?

— Эта деталь не стыкуется. Я озадачен. Намерен свести концы с концами, и кому-то придется гораздо хуже, чем он думает. Но чтобы дело начало обретать смысл, нам надо знать больше.

— Что тебе рассказал Хайзер?

— Процитировал все вопросы и все ответы до той точки, когда ты бросил играть в его игру.

Тогда я сообщил Ленни про конверт с нацарапанными на обороте указаниями Джимми Эймса насчет дороги. Объяснил, каким образом сумел четко вспомнить, что с ним делал.

Рано утром, когда мы пришли на автостанцию Эла Стори, содержимое наших бумажников было еще мокрым.

— Я все вытащил. Каждый раз, залезая в бумажник, обнаруживаешь в нем какой-то ненужный хлам. Я выложил кучку хлама на стол под утреннее солнце. Точно знаю, конверт с указаниями был там, так как я его развернул и взглянул для проверки. А если Хайзер сказал правду, Фрэнк Бейтер к тому времени был уже мертв. После открытия станции я собрал бумажки, свои и Мейера, и выбросил их в урну, стоявшую у стены, поверх каких-то старых газет, тряпок, банок из-под масла.

— Значит, конверт кто-то вытащил, отвез за двадцать миль на север, проскользнул мимо полицейского, охранявшего дом Бейтера, и подложил так, чтобы его нашли? И Хайзер должен поверить, что все было именно так?

— Он мог выпасть у меня из кармана, когда я убивал Фрэнка Бейтера.

— Ладно, ладно, разберемся. Но по-моему, Хайзера беспокоит кое-что еще. Вы направлялись в Лодердейл. Ехали с озера Пасскоки. Собирались куда-нибудь заезжать по пути?

— Нет.

— Зачем тогда было ехать по сто двенадцатому к Тамайами-Трейл? Непростая дорога.

— Это у нас получилось случайно. Я углядел маленькую, не отмеченную на карте дорогу, которая должна была вывести нас на прямое шоссе. Но с такими дорогами все выходит иначе. Примерно через три мили стало ясно, что мы свернули не туда. Поехали дальше в надежде, что чертова тропка приведет к шоссе. А она все петляла да пропадала и в конце концов вывела нас на сто двенадцатое милях в пятнадцати от Сайприс-Сити. Тут мне показалось, что явно быстрей и короче проехать вниз по нему, потом вдоль Тамайами-Трейл до шоссе номер двадцать семь, а оттуда по восемьсот двадцатому свернуть к Парквею.

— А еще Хайзер все размышляет, почему ты и Мейер так соответствуете описанию.

— Какому описанию, черт возьми?

— Помнишь, четыре года назад какие-то типы взяли инкассаторскую машину с деньгами, которая везла все наличные с ипподрома?

— Возле Майами? Смутно. Забыл, как было дело.

— Замечательно, — объявил Ленни. — Абсолютно прекрасно. Три придурка из этой машины каждую поездку на ипподром совершали одним и тем же привычным манером. Приезжали пустыми, останавливались позади на площадке у забегаловки, все втроем отправлялись перекусить, убивали какое-то время, пока опустеет большая парковка, ждали, когда работники в кассе взвесят деньги, запечатают в пачки, сложат в мешок и вынесут. Забирали их и совершали пятидесятиминутную поездку назад в закрома. Взяли этих ребят при перевозке очень большого куша. Очнулись они в какой-то канаве за каким-то заброшенным клочком земли. Замки высверлены, автомобиль и радио выведены из строя. Они были совсем одуревшими, чтобы идти за помощью. В полиции их разлучили, по отдельности допросили, перепроверили. Одна и та же история. Минут через пятнадцать после погрузки денег каждого начало сильно клонить ко сну. Солидные дозы какого-то барбитурата. В крови еще оставались его следы. Водитель клюнул носом и остановился, решив лучше поспать по примеру двух охранников, храпевших сзади. Полиция нашла нескольких человек, видевших, как огромный грузовик техпомощи подцепил бронированный автомобиль на буксир, поднял перед и утащил. Пошли по следу инкассаторской машины назад, к крошечной забегаловке. Днем там обычно работают двое — мужчина на кухне и девушка за стойкой. По вечерам еще одна девушка разносит заказы к машинам. В тот раз инкассаторы приехали за деньгами после крупных воскресных дневных скачек, включая вечерние выручки за пятницу и субботу. Помнили, что за стойкой была новая девушка, блондинка, они еще с ней мило поболтали. А полиция к тому времени получила еще одно сообщение на ту же тему. За полчаса до прибытия инкассаторов в забегаловку ворвались девушка и трое мужчин. Заткнули рты официантке и повару, сунули их в чулан. Повар слишком перепугался, прямо до истерики, и не заметил ничего полезного. Официантка полностью описала все, что заметила и запомнила. Один из налетчиков был твоих габаритов, Трев. Описанию другого соответствует Мейер. Третий — среднего роста, с очень широкими, мощными плечами и шеей. По мнению официантки, мог быть и четвертый настороже возле черного входа, но она не уверена в этом. Сообщила, что девушка совсем молоденькая.

— Тебе много известно, Ленни.

— У меня был клиент, которому пытались пришить это дело. И вот, через три с лишним года я получил еще парочку.

— Значит, этот самый Фрэнк Бейтер участвовал в ограблении?

— Шериф Хайзер все-таки не совсем раскололся, чтобы полностью выложить мне свои проблемы, приятель. Мы наладили отношения на основе взаимного уважения. В этом округе жили целые поколения Бейтеров, одни весьма солидные, другие весьма непредсказуемые, но все крутые и шустрые, попадались среди них крутые, шустрые и сообразительные. Вроде Фрэнка. Он жил один в том старом семейном доме у дороги. Пропадал неделями, месяцами. Налоговые документы и прочие счета шли в Сайприс, в банковскую и трастовую компании. Оплачивались деньгами, которые он держал на специальном счете. Никаких явных признаков посторонней помощи. Когда Фрэнк возвращался, в доме, как правило, объявлялась гостья. Какая-нибудь временная симпатичная куколка в тесных штанах. Хайзер заботится об округе Сайприс, а не о занятиях Фрэнка Бейтера в других местах. Потом произошла забавная вещь. Сообразительный Фрэнк Бейтер в субботу вечером вдрызг напился и устроил адский тарарам на заправочной станции в городе. Ввалился туда, выгреб деньги из кассы и разбросал. Его забрали, посадили в камеру. Он не смог внести залог, признал свою вину и был приговорен судьей выездного суда к пяти годам за вооруженное ограбление. Отправился в Рейфорд. Просидел три с половиной, а двенадцать дней назад его выпустили.

— Ну?

— Пункт первый. Анализ крови вдрызг пьяного Фрэнка, взятый вопреки его протестам, показал, что он мог выпить две маленькие кружки пива, а может быть, три. Пункт второй. Выяснилось, что денег на его специальном счету вполне хватило бы для уплаты залога на три месяца до суда, но он на это не пошел. Пункт третий. Для такого любителя привольной жизни, бродяжничества по лугам и болотам, Фрэнк чересчур охотно приспособился к существованию в местной тюрьме и затем в Рейфорде. Пункт четвертый. Отправившись после ареста осматривать дом Бейтера, Хайзер обнаружил, что хозяин позаботился обо всех мелочах, которые одинокий мужчина считает нужным уладить перед долгим отсутствием. Закрыл ставни, спустил воду из труб, отключил и смазал насосы, осушил аэратор.

— Ясно, хотел попасть за крепкую решетку.

— Хайзер пришел к заключению, что если бы кто-то хотел убить Фрэнка Бейтера, то скорей сам устроил бы на него засаду, чем прятаться в тюрьме. Хайзер исследовал все крупные дела в стране, случившиеся незадолго до добровольной посадки Бейтера по обвинению в уголовщине, и все время возвращался к машине с деньгами в Майами. Бейтер среднего роста, с бычьей шеей и широченными могучими плечами. Подростком он работал у своего дяди, владельца маленького предприятия по изготовлению бетонных плит, перетаскал столько тонн раствора и готовых блоков, что накачал лишнюю мускулатуру. Хайзер предположил, что Фрэнк Бейтер как-то облапошил партнеров, смылся с деньгами, припрятал их хорошенько, а потом надолго заручился бесплатным жильем и кормежкой, рассчитывая, что оставшиеся на свободе подельники его не дождутся. У этих громил, Трев, очень мало времени для производительной деятельности. Их быстро упрятывают, либо в могилу, либо за тюремные стены. Нельзя не учесть и такую деталь: между ограблением машины с деньгами и, можно сказать, добровольным заключением Фрэнка в тюрьму округа Сайприс прошло всего около двух недель. Хайзер хотел поторопить события. Договорился о получении сведений о поведении Бейтера в тюрьме. Узнал, что к концу года он приручил нескольких заключенных латиноамериканцев. Усердно учил испанский. Похоже, уже вполне бегло заговорил. Все сходилось. Выйдет, прихватит деньги, улетучится и проживет до конца жизни как греческий судовладелец, достаточно владея испанским, чтобы знать, кому сунуть взятку, и располагая неплохими деньгами, чтобы гарантировать себе неприкосновенность.

— Он многое успел тебе рассказать, Ленни.

— Кое-что рассказал, кое на что намекнул, кое-что я сам додумал, заполнив пробелы. Шериф обыскивал каждый дюйм дома и участка Бейтера, всякий раз оставаясь с пустыми руками. А тут начался второй акт. Кто-то сильно шарахнул Фрэнка Бейтера по голове, прикрутил к стулу, обмотал пластырем, оставив одно ухо и рот. Потом за него принялись и здорово измордовали. Он должен был сообразить, что ему конец. Беречь было нечего, только дольше бы мучился. И Фрэнк, вероятно, рассказал, где деньги. Тогда ему в сердце воткнули ржавый колун для льда.

— Это предположение?

— Окончательное. Интервью завершилось. Судя по останкам, пытки продолжались бы до самой его смерти от столь старательной обработки.

— Значит, Хайзер, — устало подытожил я, — купился на идиотскую мысль, будто мы в компании с Бейтером взяли инкассаторскую машину, потом вели за Фрэнком постоянную слежку, узнали о времени его освобождения из Рейфорда, разработали сложную легенду прикрытия и осуществили ее, добрались до него, пытали, убили, оставив на месте уличающий конверт, затем опрокинули мою старушку машину в канал, а потом… Ради Господа Бога, Ленни! Ты не можешь его вразумить? Где деньги?

— Там, где их спрятал Фрэнк Бейтер. А теперь об этом известно тебе и Мейеру, и вы ждете удобной возможности их забрать.

Ленни заставил меня описать инцидент, о котором мы были обязаны сообщить и не сообщили. Задал кучу вопросов. Рассчитывал время. Расхаживал по тесной комнатке, сверкая глазами.

— Единственный способ защиты в любом деле сводится к построению альтернативной возможности до возникновения логичных сомнений, Макги. В грязи у канала была девушка. Допустим, та самая молодая девушка, которая изображала официантку. Допустим, Фрэнк Бейтер охотился за ней ночью. Хатч — здоровяк, соответствующий по описанию тебе. Орвилл подходит под описание Мейера. Вчера вечером они пришли за Фрэнком Бейтером. Девушка убежала. Бейтер сел в свой старый грузовик и поехал искать Хатча с Орвиллом. Вы свалились в канал в десять часов. Выстрелы прозвучали чуть позже одиннадцати. Бейтер решил, что попал Хатчу в голову. Предложил сделку Орвиллу. Далее поехал обратно к себе, не таясь, ибо думал, что знает, где теперь Орвилл и Хатч. Вернулся, а они его повязали. Может быть, спрятали где-то машину поблизости; сейчас, может быть, оба и девушка уже за пятьсот миль отсюда, смеются и распевают песни в машине, битком набитой деньгами. Но этот чертов конверт, Трев, вещественная улика. Ты абсолютно уверен, что его выбросил?

— Никаких сомнений.

— Значит, помощник шерифа, поставленный у дома Бейтера, соврал Хайзеру, что туда никто не входил. Можешь вспомнить, как его зовут?

— По-моему, Арнстед. Но зачем кому-то…

— «Зачем» стоит в самом конце списка, клиент. После «как», «когда», «где» и «что». «Как» — серьезное слово.

Он открыл дверь и свистнул. Прискитт увел меня обратно после того, как Ленни пожелал мне приятного сна, сообщив, что сам на это не рассчитывает.

Пока Прискитт меня запирал, я спросил его про Мейера.

— Его самочувствие гораздо лучше. Обворожительный человек. Гости, подобные вам обоим, превращают нашу службу почти в цивилизованное занятие, Макги. Спокойной ночи!

Лампы на потолке были подключены к реостату. В десять часов свет из сияюще-белого превратился в тускло-желтый.

Нельзя не задуматься, что означает следующий десяток лет в такой камере, невозможно не гадать, удастся ли вынести это и выйти на волю в относительно здравом рассудке.

Я вспомнил одну фразу, давно прочитанную, неизвестно где и когда, неизвестно кому принадлежащую: «Гетеросексуальность — единственное, от чего излечивает тюрьма».

Вернемся к конверту. Акция безусловно незапланированная. Импровизация. Шанс замутить воду. Кто-то принял решение после того, как шериф Хайзер с помощником Кейблом нас увезли. Клиент или служащий автостанции. Или босс, Эл Стори, или тупой молодой здоровяк по имени Терри. Или тот старший, что позже приехал в голубом «рэмблере». Генри… Мужчина с необычайно белыми зубами. Или кто-то еще, заступивший на службу попозже. Эл, Терри, Генри — все они слышали сообщение шерифа Хайзера об убийстве Фрэнка Бейтера. Поведение шерифа ясно свидетельствовало, что он подозревает в причастности к этому нас с Мейером.

Я принялся расчесывать искусанные места. Вытащи меня отсюда, Ленни! Вытащи нас отсюда!

Очень хмурое утро тянулось до самых одиннадцати часов. Потом с радостным мычанием явился Прискитт, неся вешалку, а на ней — свежевыстиранные и отглаженные рубашка и слаксы. В другой руке он держал мой туалетный несессер.

Отпер дверь камеры и провозгласил:

— Прискитт к вашим услугам, сэр. Не пожелаете ли принять душ? Вы свободны, можете передвигаться самостоятельно.

— Эти вещи были…

— В вашем чемодане, а он был в вашем автомобиле вкупе с туалетным прибором. Пока еще сыроваты, но не так уж и страшно. Приветствую вас от имени округа Сайприс, мистер Макги. Сию минуту вернусь с туфлями, носками и нижним бельем.

— Где мой друг?

— Предположительно в душе.

Но Мейер оказался не в душе. Он стоял над раковиной и старательно, осторожно сбривал черную щетину с распухшей, почерневшей физиономии. Оглянулся и предупредил:

— Только прошу меня не смешить.

— Плохо дело?

— Добавится неплохой счет от дантиста. Беспокоит меня постоянная головная боль, слабость, да еще в глазах как-то двоится. И челюсть поскрипывает. Ленни собирается переправить меня в Лодердейл самолетом, там пойду обследоваться.

— Кто это сделал?

— Здоровенный парень с огромными скулами, маленькими темными глазками и очень длинными баками. Я еще удивился, зачем он натягивает кожаные перчатки. Ты перечислял несколько полезных вещей, которые можно сделать в таких обстоятельствах. Я попробовал, но они плоховато сработали.

— Кто был в тот момент рядом?

— Помощник шерифа Кейбл. Он высказывал возражения.

— А физически не пытался его остановить?

— В конце концов попытался. Но сперва, я бы сказал, просто внушал тому парню, что мистер Норм рассердится. Называл типа с баками Лью. Позже я узнал его имя полностью. Помощник шерифа Лью Арнстед.

— А где был Стерневан? Такой крупный, жирный?

— Ему пришлось выйти. Лью быстро управился. Это только казалось, что долго. Наверное, секунд за пятнадцать-двадцать. К тому времени я уже не соображал, вернулся Стерневан или нет, но, по-моему, именно он вместе с кем-то другим помог вывести меня из камеры.

— Мейер!

— М-м-м?

— Мне очень жаль.

Он оглянулся, окинул меня мрачным торжественным взглядом опухших глаз на большой желто-сине-зелено-багровой физиономии.

— Кто застрахован от неожиданностей, Макги? Я могу отказать себе в удовольствии дружить с тобой и таким образом сократить шансы на непредвиденные происшествия. Но зарегистрирован случай, когда женщина, лежа в собственной постели, была ранена в бедро куском раскаленного докрасна железа — метеоритом, со свистом примчавшимся Бог весть из какого закоулка галактики. Я оценил нашу ночную прогулку, Трев. Мы видели восход солнца, сознавали, что остались в живых после выстрелов. Я человек взрослый, сам делаю выбор. Достаточно взрослый, чтобы жить по своему выбору. Лицо у меня болит, голова болит, мне бы хотелось убить того парня с баками чем-нибудь, что я в силах поднять. Я себя чувствую разъяренным, униженным и очень-очень уставшим. Но я рад, что поехал с тобой.

— Продолжай в том же духе.

— Окажи нам обоим услугу, убери отсюда вот это тюремное барахло.

Он был готов, а я почти готов, когда за нами пришел Стерневан. Кинг прищелкнул языком, повернул Мейера к свету и пристально осмотрел.

— Для начала, профессор, вы и не были таким уж красавцем.

— Кинг, — сказал я, — мне нужен шанс встретиться с Лью Арнстедом, когда он не будет при исполнении.

— Я слышал, с нынешнего дня этот шанс составляет все сто процентов. Ты серьезно, Макги?

— Настолько серьезно, что спрашиваю тебя, как с ним справиться.

— Он парень сильный. Любит обделывать все по-своему. С таким, как ты, постарается быстро разделаться, например быстро врежет в мошонку ногой. Проводя любой прием, старайся, чтобы ему показалось, будто это ничем ему не грозит. Он правша. И бьет правой ногой. Следи за балансом. Как только сместится, уворачивайся от удара в сторону, хватай за лодыжку и дергай, выкручивай вверх. Тогда, если сможешь достаточно быстро и сильно его зашибить, он в твоем полном распоряжении.

— Спасибо, Кинг.

— Мистер Норм ждет вас, ребята.

На вывесках и регистрационных карточках мотеля-гостиницы «Белый ибис» присутствовал небольшой символ, указывавший на принадлежность этого заведения очередной подсекции одного из самых вездесущих конгломератов. Поэтому здесь могли позволить себе такое количество обслуживающего персонала, которое независимого владельца привело бы к банкротству.

Какие-то старательные молодцы в каком-то далеком городе ввели этот район в стандартную компьютерную программу, присовокупили региональные данные о росте и мобильности населения, о запланированном и перспективном строительстве дорог, стоимости земли, соответствующих налоговых ставках, шкале заработной платы, и Ай-би-эм-360 распорядилась построить на 112-м шоссе к западу от Сайприс-Сити гостиницу и терпеть убытки, пока растущий спрос приезжающих на ночевку не начнет приносить прибыль.

Немедленное бронирование по телетайпу, немедленный кредит по карточкам, немедленный, заученный, официально любезный прием, оказанный женщиной за стойкой, которая отвела мне номер 114, поставила на схеме крестик и сделала штришок, указав, как доехать до крестика, на соответствующую, расположенную по диагонали парковку. Заявив, что понятия не имею, надолго ли задержусь, я ее несколько огорчил. Приезжающим это следует знать, чтобы служащие получили возможность аккуратно вести учет.

Я закрылся в тихом 114-м номере, распаковал вещи, принял душ, растянулся на кровати. Много дел, и никакого желания что-либо делать. Полная апатия. Желание отстраниться, ни в чем не участвовать. Подобное состояние называется кризисом личности. Последнее время я не слишком-то хорошо справлялся с делами. Мальчишеский громкоголосый спектакль перед шерифом, легковесные ниточки, не имеющие никакого значения.

Кто-то весьма остроумно попробовал впутать нас в грязное насилие, но талант убеждения Ленни и дотошность Нормана Хайзера развалили импровизированную постройку.

Любые клетки пугают. Иногда после короткого времени, проведенного в небольшой клетке, рождается ощущение, что из нее тебя выпустили в другую, побольше, которую ты годами сам вокруг себя возводил. Обманчивое представление о полной свободе воли — наихудшая клетка. В ней холодно. Может быть, так же холодно, как в «мисс Агнес», лежавшей под водой в канале на глубине десяти футов, если бы Мейер меня оттуда не вытащил. Или так же, как в могиле, если бы первый выстрел Фрэнка Бейтера угодил мне в лицо.

Неимоверным усилием я заставил себя потянуться за телефонным справочником, отыскать департамент шерифа, сообщить диспетчеру мой временный адрес. Потом оделся, сел в белый автомобиль и поехал в ремонтную службу Джонни Мейна, отыскав ее по производственным ангарам и стоянкам грузовиков.

Там была дизельная заправочная колонка и полдюжины больших пандусов для ремонта грузовиков. Еще была красильная мастерская, механическая мастерская, а в сторонке располагалась площадка, битком набитая автомобилями, явно превратившими своих хозяев в месиво из крови, стекла и железа. Я увидел большой сине-белый буксировочный грузовик. Никаких работ не велось, кругом царила сонная тишина прекрасного апрельского дня. В маленьком офисе сидел пожилой мужчина, читая криминальный журнал. Тощая костлявая девушка в джинсах и топе медленно размазывала полироль по зеленому металлу джипа.

«Мисс Агнес» стояла в шеренге машин у боковой ограды — величественная престарелая вдова среди тинэйджеров. Я вылез из «бьюика» и пошел к ней. Со стороны мастерских вывернул крупный юноша лет девятнадцати и направился через бетонную площадку. Низко сидящие на бедрах джинсы, рваная, заляпанная маслом футболка, густые черные сальные волосы до могучих плеч.

— Вы мистер Макги? — Я кивнул, и он продолжил: — Я — Рон Хэч. Джонни Хэч мой отец. Он хозяин этого заведения. Не хотел, чтоб я связывался с вашим «роллсом», это ведь конфискованная машина. Да я просто видеть не мог, как она тут торчит. Ну, отец говорит, делай что хочешь в свободное время. Я с ней только что покончил, где-то всего час назад. Вытащил бак и головку, положил в керосин, продул трубки подачи горючего, просушил систему зажигания, катушку и прочее. Аккумулятор заряжен. Покрышке конец, и, по-моему, вам придется обшарить Майами в поисках «Данлопа» на такой обод.

— Я очень благодарен, Рон, что вы не позволили ей тут торчать.

— Черт возьми, это ведь грандиозная старая зверюга. Сплошная ручная работа, все просто на редкость слажено и подогнано. Все вкладыши вроде бы в полном порядке, мистер Макги. Только есть и проблема. — У него были крупные жилистые кисти прирожденного мастерового с похожими на бананы пальцами. Рон вытащил из кармана джинсов сложную втулку. — Вот, видите свежую поломку? Может, это произошло при ударе о склон во время падения. Это втулка с конца рычага рулевого управления, левая передняя. Я на время поставил струбцину, чтоб дотащить машину сюда, в парк, но вести вы ее не сможете. Я не знаю тут ни одной мастерской, где это могли бы исправить. Резьба нестандартная, нужных метчиков ни у кого не найдется, и самостоятельно их не сделаешь, слишком сложно.

— У меня есть приятель механик в Палм-Бич, в мастерской, где хранятся запчасти для «роллсов» с самого первого года выпуска.

— Может быть, у него и отыщется. А тем временем… я поработал бы с кузовом и над крыльями.

— Сколько я вам уже должен?

Он замялся.

— Дело у нас тут поставлено так, что гаражам приходится конкурировать за контракты. Так что семьдесят пять долларов за буксировку и по десятке в день, пока машина под арестом. С налогом получится сто девять долларов двадцать центов. Как только мы нынче утром получили известие из офиса шерифа, что можем отдать вам машину, десятка в день отменяется.

— А если бы меня продержали три месяца?

— Тогда… если люди не хотят платить за хранение, машина как бы вообще ничего не стоит. Отец продает их оптом за любые деньги. Прошел слух, будто вы с вашим другом убили Фрэнка Бейтера, и вас взяли, поэтому отец и сказал, что нет смысла возиться с машиной. Только… я просто видеть не мог, как эта игрушка стоит тут без дела. Я хочу сказать, что работал по собственной воле… Если вы не хотите платить ни за что больше, кроме хранения и буксировки, то и так ладно.

Я вытащил две купюры из пачки, которую дал мне Ленни, — сто и пятьдесят.

— Пожалуйста, дайте мне счет за буксировку и за хранение. Остальное вам. Окончательно рассчитаемся, когда закончите.

— С корпусом?

— Вы ведь не будете делать шпатлевку?

— Шутите!

Я знал, что он сделает. Отобьет вмятины резиновой колотушкой, ошкурит, отполирует, отгладит, чуть зальет в безнадежных местах свинцом, в паре мест счистит наждаком грунтовку, а потом выкрасит краской высшего качества, без конца зачищая границу меж старым и новым слоем.

— Надеетесь подобрать такую же краску, Рон?

— С покраской работа все равно жуткая. Я бы скорей выкрасил целиком заново. Перекрасил бы в желтый, в несколько слоев, кладя между слоями побольше хорошей золотой полировки.

— Простите, она должна остаться синей. По сентиментальным соображениям.

Он пожал плечами:

— Такого же оттенка?

— Не обязательно точно такого.

Он впервые улыбнулся, явно испытывая облегчение:

— Могу привести ее в наилучший вид. Обождите, увидите. Надеюсь, вы скоро достанете втулку. На самом деле я с ней не справился бы, если бы не удалось вытащить, поставив на колеса. Когда краном вытаскивают, совсем другое дело.

Из офиса вышел старик и заорал:

— Ронни! Беги к телефону!

Парень помчался большими длинными скачками. В моей памяти тут же вспыхнуло воспоминание. Решительный вид девушки, бегущей в ночи, разлетаются темные волосы, высоко поднимаются голые коленки. Неуловимое сходство, вроде семейного. Даже больше, ибо девушка была истинной девушкой, тогда как этот бегун — настоящий мужчина. Есть у меня небольшая причуда, связанная с молодыми представителями мужского пола с мужественными чертами и локонами до плеч. Имея с такой прической усы, бороду или то и другое, они для меня обретают утонченно-романтический имидж, привкус давней галантности, отзвук старых имен и названий: Самтер, Кастер, Битва в Глуши, марш Шермана.[4] Но, скажем, «Битлз» и Рон Хэч, без бород и усов, напоминают мне армейских медицинских сестер, с которыми я слишком часто знакомился.

Интересно, разрабатывает ли мистер Норм линию бегущей девушки? Ее непричастность к событиям была бы чересчур фантастическим совпадением. А причастность наоборот возможна с самого начала. Какая-то молодая девушка изображала официантку в светлом парике в выходной, когда опоили снотворным мужчин из инкассаторской машины.

А может, она послужила приманкой, отвлекала внимание Фрэнка Бейтера, чтобы Орвилл и Хатч могли его поймать? Или была женщиной Бейтера, местной или импортированной, сладким куском юной плоти после почти сорока месяцев голодовки. Вполне вероятно, что девушка хорошо знала лес, думала — справедливо или ошибочно, — будто кто-то следит за ней ночью, а под прикрытием шума и движения моей машины собиралась прорваться в кусты на дальней стороне дороги. Но не рассчитала расстояние, перебежала слишком близко. Только почему, черт возьми, не позади машины?

Я осматривал «мисс Агнесс» внутри, когда вернулся Рон. Все было старательно очищено от грязи, колючек, воды и прочего.

— Ох, забыл совсем. Ваши вещи, рыболовные снасти, инструменты и все такое заперты здесь, в кладовой. Я переписал. Вещи ведь пропадают. Может, чего-то уж не было, когда я переписывал. Хотите посмотреть?

— Попозже, пожалуй.

— Никто не думал, что вас выпустят. Дело ведь совсем другое, чем воровство.

— Люди здесь думают, если шериф Хайзер кого-то схватил, значит, он прав? Так?

Рон секунду смотрел на меня, потом отвел глаза:

— Говорят, он хороший шериф. Справедливый и честный.

— Еще раз спасибо за мою машину. Загляну в понедельник.

Остановился я точно на том самом месте, которое возводивший мотель архитектор решил отвести для хозяина автомобиля из номера 114. В номере мигал красный огонек телефонного аппарата. Я записал телефоны звонивших, которые сообщила мне леди за стойкой. Из Лодердейла звонила до мозга костей британская представительница штата Ленни, изложившая диагноз Мейера: сотрясение средней степени, перелом скуловой кости. Его положили на сутки для обычного обследования.

Другой телефон оказался местным. Я позвонил, выждал десять гудков, как предписано в телефонном справочнике, и положил трубку. Потом звякнул шерифу. Он оказался у себя.

— Слушаю, мистер Макги.

— Мне не хочется совершать каких-либо неугодных поступков. Я подумывал съездить на станцию Эла Стори, а потом вспомнил, что это за пределами округа.

— С какой целью?

— Хотелось бы выяснить, каким образом меня кто-то подставил.

— По этому поводу ведется расследование. В помощи мы не нуждаемся.

— К чему-нибудь пришли?

— Я, пожалуй, не стал бы сейчас комментировать.

— Таков ваш оптимальный подход?

— Буду признателен, если вы останетесь под моей юрисдикцией, мистер Макги.

— Да будет так, шериф.

Какое-то время я сердито разглядывал ковер, на котором не остается пятен и который никогда не рвется, потом поискал в телефонном справочнике номер Арнстеда. Никакого Лью, Лу, Льюиса. Арнстедов оказалось трое — Джей-Эй, Генри Т. и Кора.

Попробовал Джей-Эй.

— Лью дома?

— В этом доме такого нет и никогда не было, мистер. — Бах!

Попробовал Генри Т.

— Лью дома?

— Черт возьми, нет, приятель. — Бах!

Начал было звонить Коре, потом решил, что вполне можно съездить по адресу и удостовериться лично. В справочнике значилось: Кэттлменс-роуд, 3880. Я отыскал Кэттлменс-роуд в полумиле к западу от «Белого ибиса», свернув на север по 112-му шоссе. Равнина с прямоугольными бунгало, которые по мере продвижения на север попадались все реже.

На большом деревенском почтовом ящике справа от дороги было написано красными буквами: «Арнстед». Песчаная подъездная дорога вела к дому из розовых бетонных панелей, стоявшему на небольшом участке с зарослями неухоженных пламенных мексиканских лиан, карабкавшихся по стенам. Въезд с дорожки был перегорожен барьером для скота. За домом находились хозяйственные постройки, несколько огороженных пастбищ с большим прудом. Десяток голов низкорослых коров абердин-ангусской породы жевали зеленую травку на берегу голубого пруда. Стайка белых китайских гусей курсировала по нему. Преодолев барьер, остановившись у дома и заглушив мотор, я услышал, как гуси подняли тревогу, звучавшую баритональным хором рожков. Птенцы в гнездах на болотистом участке через дорогу площадью в акр начинали распеваться к вечеру. Изобретательный пересмешник покачивался на верхушке огромного дерева, разучивая какую-то песнь кардинала, чтобы включить ее в репертуар.

Пес непонятной породы в черных и коричневых пятнах, с вздыбившейся на холке и стоящей торчком на спине шерстью, выдернул из парадных дверей маленькую сухую старушку. Он издал горловое рычание и продемонстрировал мне несколько очень больших белых клыков.

— Баттеркап! — закричала старушка. — Стой! Стой!

Баттеркап остановился, весь трясясь от желания поскорее попробовать меня на вкус. Старушка была в старых синих джинсах, темно-красном пуловере, синих матерчатых туфлях, она цеплялась обеими руками за крепкую цепь, пристегнутую к ошейнику кобеля. Худенькая, как фигурка из палочек на детском рисунке.

— Я надеялась, это Лью, — сказала старушка. — А может быть, Джесс или Генри явились наконец проведать, все ли со мной в порядке. Только, видно, они еще так и не повзрослели. Вы кто? С моими глазами ничего сделать не могут, пока катаракта не вызреет, а я, признаюсь, совсем ослабела и утомилась от ожидания. Кто вы?

— Меня зовут Тревис Макги. Ищу Лью.

— Зачем?

— Просто немножко поговорить.

— Пожалуйста, стойте на месте. Сейчас скажу псу, что все в порядке. Баттеркап! Хорошо! Хорошо! Хватит рычать! Сидеть!

Пес сел. Прекратил рычать. Высунул язык. Но янтарные глаза смотрели на меня с явным скептицизмом.

— Теперь медленно подойдите к нему, мистер Макги, чтобы он мог вас обнюхать. Только резко не двигайтесь.

Я осторожно подошел. Пес снова зарычал, старушка сделала ему выговор. Он обнюхал мою штанину. Она велела протянуть открытую руку и дать ему обнюхать. Потом пес опять встал и завилял хвостом. Старушка разрешила мне почесать его за ухом. Ему понравилось.

— Ну, теперь можете не бояться. Если бы он бегал без привязи, то пригнулся и прыгнул бы на любого вошедшего, но если стоять на месте и дать ему себя обнюхать, то никогда не тронет. Не будь у меня Баттеркапа, я гораздо больше нервничала бы тут одна.

— Конечно, он вам помогает. Не знаете ли, когда Лью…

— Прежде чем перейти к делу, не окажете ли вы мне услугу? Я все думала позвонить, позвать кого-нибудь на помощь. Черный конь Лью сегодня с раннего утра криком кричит, а я плохо вижу и не пойму, что его беспокоит. Конюшня возле дома, он стоит в стойле с дальней стороны. Что-нибудь знаете о лошадях?

— Они большие, с огромными зубами, доводят меня до седьмого пота и ненавидят с первого взгляда.

— Я вот что думаю. У Лью столько всяких хлопот, он вполне мог забыть про корм и воду.

Я обошел дом, обнаружил стойло с открытой и закрепленной верхней половиной двери. Там, повесив голову, стоял вороной жеребец. Шкура тусклая с виду. В стойле давно не чищено. Жужжит густой рой мух. В кормушке и в поилке пусто. Конь вскинул голову, дико завращал глазами, хотел отпрянуть назад, но едва не упал, поскользнувшись на грязи копытами. Судя по засохшей грязи на боках, пару раз уже падал.

Я вернулся, описал ситуацию миссис Арнстед и спросил, почему коня нельзя выпустить.

— Лью держал его в стойле из-за болячки на плече, которую надо смазывать, а ловить жеребца каждый раз слишком трудно. По-моему, лучше выпустить. Надеюсь, он не выпьет пруд досуха.

Когда я открыл засов на нижних половинках, распахнул дверцы и отступил в сторону, конь вышел гораздо медленнее, чем я ожидал. Двигался он неуверенно, словно не доверяя ногам, но постепенно, направляясь к пруду, ускорил шаг. Долго пил, прервался, еще попил, потом потрусил от пруда с заметно раздувшимся брюхом, медленно опустился на колени, упал, перевернулся. Я подумал, что конь решил умереть. Но он начал кататься по траве, счищая грязь с черной шкуры.

Я оглянулся, увидел в стоявшем во дворе закроме затхлое проросшее зерно, заметил кругом разруху и пренебрежение.

Миссис Арнстед села в плетеное кресло на узкой затянутой сеткой веранде и жестом пригласила меня. Я уселся, подошел Баттеркап, положил мне на колено большую голову, ожидая почесывания за ушами.

Лился сумеречный золотой цвет, плыли ароматы цветов.

— Даже не знаю, — проговорила она. — Не надо бы взваливать свои беды на незнакомца. Лью — мой младший, единственный, кто остался дома. Отлично отслужил в армии и так далее. Вернулся, стал помощником шерифа. И дома трудился, хозяйство держал в порядке, встречался с девушкой Уиллуби. Конечно, я мать, только это не означает, будто не вижу происходящего. Джейсон старший, потом Генри, а до рождения Лью после этого прошло шестнадцать лет. Господи Боже мой, Джейсону сорок три, он уже двадцать четыре года женат, а их первенец, девочка, вышла замуж в шестнадцать, так что моему правнуку почти шесть. Знаю, Лью всегда был трудным мальчиком, но он много и хорошо работал, заботился о животных. А за последние полгода превратился в кого-то другого, мне почти незнакомого. Порвал с Кларой Уиллуби, завел шашни с целой кучей дешевых громкоголосых сильно надушенных женщин. Озлобился. Начал так безобразно вести себя с братьями, что те не хотят его больше видеть. Забросил хозяйство, забросил меня, носится где-то со всякой поганью вроде Перрисов. Его уволили с работы, не знаю за что. Может быть, даже отправят в тюрьму. Просто не представляю, что будет. Хозяйство свободное от долгов, чистое, незаложенное, куплено на мое имя, но дает мало денег. На еду, налоги, электричество и все прочее не хватает. Джейс и Генри помогают, да толку от этого мало, пока я в таком состоянии. Придумали, чтобы я до конца моих дней полгода жила то у одного, то у другого, как какая-нибудь туристка. Чем мой мальчик мог так рассердить мистера Норма? Почему он уволил его? Вы не знаете?

— Знаю. История не слишком хорошая.

— Похоже, в последнее время со мной ничего хорошего не случается.

— Одного очень доброго, любезного и дружелюбного человека задержали для допроса. О расследуемом деле он ничего не знал. Ваш сын жестоко избил его без каких-либо явных причин. Сейчас тот мужчина в больнице в Форт-Лодердейле.

Она медленно покачала головой. При таком освещении, под таким углом, я вдруг увидел ее юной девушкой. Она наверняка была очень хорошенькой.

— Это не Лью. Вовсе нет. Он всегда был немножечко вспыльчивым, но совсем не таким. К выпивке не пристрастился, ведь когда глаза мои ослабели, то нюх обострился, как у гончей собаки. Что-то нехорошее творится у него в голове. Ведет себя странно. Порой не обмолвится ни единым словечком. Сядет за стол, съест пол-ужина, снова натянет кожаную куртку, уйдет, хлопнув дверью, исчезнет на всю ночь. А порой разговорится. Господи Боже мой, столько мне наболтает, так и сыплет словами, смеется, расхаживает туда-сюда, да и меня смешит.

— Когда он был здесь в последний раз, миссис Арнстед?

— Дайте вспомнить. С полудня четверга не появлялся. Я все боюсь, что он ушел навсегда. Вчера ближе к вечеру кто-то сказал мне по телефону про его увольнение с работы. Хотелось бы видеть получше, чтобы… ну, может, порыться в его вещах, не найдется ли там какой-то подсказки, где его можно искать. Не хочу звать других сыновей. Так о чем вы хотели с ним поговорить?

— Пожалуй, хотел убедиться, что это тот самый Лью Арнстед, а потом собирался задать ему хорошую трепку. Мужчина, попавший в больницу, — мой лучший друг.

Она смотрела на меня старыми синими заледеневшими глазами, а потом от души рассмеялась хриплым, каркающим смехом. Отдышалась и объявила:

— Мистер Макги, вы мне нравитесь. Не плетете любезную ложь и очень мило беседуете. Не отправившись его искать, не были бы мужчиной. Только надо быть настоящим мужчиной, чтобы задать моему Лью трепку. Я вижу ваши очертания, размеры, по-моему подходящие. Однако этого недостаточно. У вас тоже должна быть какая-то злость.

— Думаю, мне ее хватит.

— Что ж, вы хотите его отыскать, и я тоже. Может, пойдете со мной в его комнату и расскажете, что сумели найти?

— Макги, я смотрю, ты еще не наткнулся на нашего друга Лью, а?

— Откуда ты знаешь?

— Я уже говорил, что поставил бы на тебя, только он все равно бы тебя пометил. Тут уж ты ничего не поделаешь. Я кругом расспрашивал, и никто этого сосунка не видал.

Цивильный наряд Кинга состоял из просторной красной спортивной рубашки с изображением пальмового дерева и помятых слаксов цвета хаки непомерных размеров. На макушке торчала маленькая соломенная шляпа с узкими полями, из нагрудного кармана высовывались сигары.

Нам приходилось орать, чтобы слышать друг друга, а мне не хотелось орать то, что надо было сказать. И Кинг охотно вышел за мной во внезапную тишину вечера. Мы пошли, сели в «бьюик» с опущенным верхом.

— Как считаешь, примерно с полгода назад Арнстед пошел вразнос?

— Может быть, и с того времени. Не обращал внимания.

— А до того был в порядке?

— Вполне хорош. Может, не хуже Билли Кейбла, а Кейбл чертовски отличный коп, уж поверь. Но… Не знаю. Девчонки, наверное. Несколько месяцев назад Лью побил одну свою подружку. Она подала было жалобу, потом забрала обратно. Ну, еще кое-что. Наверное, мне следовало доложить по начальству. Ехал я в своей машине шесть-семь недель назад. Он направлялся в другую сторону по сто двенадцатому шоссе, один, в нашем патрульном автомобиле номер четыре, причем он весь у него был помятый, до самой крыши. У нас «форды» с двигателем «Кобра-428», с мощной подвеской, толщина сзади триста пятьдесят. Надо держаться по правилам на двадцати пяти, а он летит, будто асфальт под ним горит. Черт возьми, я повернул — и за ним. Думаю, может, кто врезался ему в крыло. Нет, ничего не стряслось. Говорю: «Какого дьявола, Лью? Ты же убьешься на такой дороге». А он велел мне проваливать. С тех пор мы на ножах. Порой и самые крутые с катушек съезжают, как только девчонка начнет им мозги пудрить.

— Кинг, ты когда-нибудь думал, что он мог к чему-нибудь пристраститься?

Он не спешил с ответом, сердито глядя на длинный столбик сигарного пепла, потом стряхнул его на асфальтовую парковочную площадку.

— Ну, вот теперь, когда ты спросил.

— А если я точно знаю?

— Тогда скажу две вещи. Скажу, что тебе нечего совать нос и разнюхивать, потому что тогда мистер Норм чуть-чуть сдвинется на сторону этого олуха. И второе: чем больше я об этом думаю, тем больше похоже. Может, «колеса»? Возьми боксеров — нынче, наверное, один из десяти попадает в главную обойму, минуя ступеньку с какими-то супертаблетками. Ничего тут хорошего нет, приятель. Скачут они, словно черти, без устали, да и мозгами получше ворочают, только могут здорово пораниться и ничего не заметить, не обратить внимания и умереть. Тратишь сил больше, чем получил, отключаешься на два-три дня, пока не придешь в норму. А совсем на них сесть — это дело другое. Я вот сейчас думаю, Лью в последнее время почти не спит и вес сбросил. Что же его толкнуло?

— Дурная компания, как говорят проповедники.

— Дружище, такая у всех у нас есть понемножку. Все это означает, что тебе лучше не пытаться его отыскать. Лучше, черт возьми, держаться от него подальше.

— А еще это означает, что он начинает делать неверные умозаключения. Поэтому набросился на Мейера. Он мог его убить.

— Эх, не вовремя я ушел!

— А почему Билли Кейбл его не остановил?

— Потому, что они с Билли не особенно хорошо ладили, а когда видишь, как парень сам себя губит, зачем его останавливать? Так или иначе, Билли в конце концов его приструнил, а не то Лью убил бы твоего друга. Потом, когда пришла твоя очередь идти к мистеру Норму, Билли улучил момент продемонстрировать тебе приятеля, чтобы мистер Норм оперативно получил четкий и красочный портрет Лью. Жалкий сукин сын.

— Кинг, а женщину, которая написала на Арнстеда жалобу, а потом забрала, зовут Бетси?

— Господи Иисусе! Да ведь ты вроде бы первый раз в городе! Бетси Капп. Миссис Бетси Капп. Разведенка, работает старшей официанткой в обеденном зале в пансионе «Лив-Оук» у миссис Теффер. Там лучшая кормежка в округе.

Приятно было получить от Кинга подтверждение мнения Ленни Сибелиуса о местной кухне. Мы вместе вернулись в заведение, а спустя двадцать минут я уже катил через центр города. В обеденный зал вошел чуть позже девяти. За длинным столом у дальней стены шло семейное торжество с шампанским и тостами, которые мужчины средних лет поднимали за девушку со свежим личиком и ее краснеющего будущего супруга. Еще две тихие пары сидели за столиками с кофе, десертом, свечами в подсвечниках. Трое дородных бизнесменов чертили на скатерти хитроумные и коварные планы.

Пока официантка приближалась ко мне, прижав локтем к боку меню, я уже знал — это наверняка Бетси Капп. Та самая худосочная блондинка, что красовалась на десятке полароидных снимков Лью Арнстеда, не совсем успешно пытаясь изобразить сексуальный призыв. Теперь она была в темно-синем форменном платье с небольшим накрахмаленным белым воротничком, с заинтересованным и одновременно неодобрительным выражением, намекнувшим мне, что для обеда несколько поздновато.

Но прежде, чем она успела меня завернуть, я сказал:

— По мнению моего поверенного, мистера Сибелиуса, я был бы круглым идиотом, если бы обедал в каком-то другом месте, миссис Капп.

— А! — отозвалась она, а потом: — О! — Затем оглянулась на часы в фойе. — Ну вообще-то чуть-чуть поздно, но если вы… не пожелаете чего-нибудь слишком изысканного…

— Филей, печеная картошка, салат с маслом и уксусом, кофе.

— По-моему… Садитесь где хотите, я сейчас…

Она быстро зашагала на кухню, несколько стреноженной в коленях походкой, а я выбрал столик у стенки, как можно дальше от четырех других компаний.

Миссис Капп вернулась с улыбкой:

— Слава Богу, гриль не выключили. Только печеной картошки нет. Жареную?

— Отлично.

— Стейк?

— Средне прожаренный.

— Могу принести вам из бара коктейль.

— Если найдется, джин «Плимут» со льдом. Чистый, двойной. Если нет, «Бутс».

Она приняла заказ, вернулась с выпивкой, ушла к кассе, занялась уходившим семейством, потом бизнесменами. Я наблюдал за ней. Бетси выглядела чуть моложе и симпатичнее, чем на любительских снимках, возможно благодаря оживленному лицу, быстрым движениям и хорошей осанке. Не видя фотографий, я заподозрил бы, что ошеломляющая грудь накачана искусственно, символизируя одержимость общества полногрудостью. Но теперь знал — она настоящая, поразительно, восхитительно подлинная.

Подавая салат, Бетси Капп пояснила:

— Мне приходится заменять официантку. Еще выпьете?

Потом принесла обед. Кусок мяса поистине великолепный. Когда я наполовину управился, последняя пара, расплатившись, ушла, обеденный зал оказался в моем распоряжении.

— Теперь кофе?

Я кивнул на пустой стул напротив:

— Две чашки.

Она поколебалась.

— Почему бы и нет? Спасибо. Я на ногах с половины девятого утра.

Бетси принесла кофе, села напротив, потянулась с сигаретой к зажженной свече.

— Истинное удовольствие обслуживать мистера Сибелиуса. Такой очаровательный мужчина.

И вдобавок, подумал я, раздает очень солидные чаевые каждому, кто на глаза попадется. Протянул руку, представился:

— Тревис Макги.

Она протянула в ответ ладонь с длинными пальцами и быстро выдернула:

— Я слышала, вы… у вас были какие-то неприятности.

— Еще не закончились. Жутко не повезло оказаться в неудачный момент в неудачном месте. Но по-моему, все проясняется. Я никогда не слышал о мистере Фрэнке Бейтере, пока нас не забрали за его убийство. Наверное, если б шериф до сих пор не передумал, я бы сидел за решеткой.

Кто-то заколотил в дверь фойе, потом, видно, отчаялся и ушел.

— Меня вот что интересует, — сказала она.

— Что именно?

— Мистер Сибелиус не знает моего имени. Я уверена. А вы знаете.

Я пожал плечами:

— Какие-то люди стояли на улице, разговаривали. Я поинтересовался, не поздно ли пообедать, они посоветовали зайти и спросить Бетси Капп. Когда вы шли ко мне с меню, показалось логичным назвать вас миссис Капп. Возможно, это была ошибка. Может быть, я ошибся, мисс Капп?

Она скорчила гримаску:

— Нет, миссис.

— Это ваш родной город, Бетси?

— Нет. Я родом из Винтер-Хейвена. В двенадцать лет меня отослали сюда, к тетке. Она умерла, когда мне стукнуло семнадцать. Вернулась домой, дела там шли просто ужасно, я снова сюда приехала, вышла замуж за парня, как и собиралась. Потом он погиб в жуткой автокатастрофе, а я получила страховку, уехала в Майами, оттуда в Атланту, только мне ни там, ни там не понравилось. Опять оказалась тут, вышла за Грега Каппа… Мы зверски скандалили, пока мне не надоело, и я развелась. Не знаю, куда он делся. И знать не хочу. Теперь совсем скоро будет четыре года, как я здесь работаю. Кажется, все время бегаю, да ведь знаете, как бывает, — трудно сидеть без дела. Работа мне как бы нравится, все ко мне хорошо относятся. Зачем это я вам рассказываю свою историю?

— Потому что мне интересно. Хорошая причина?

— Думаю, настоящая. Бог знает, почему вы заинтересовались. Вы женаты, Тревис Макги?

— Нет. И никогда не был.

— Наверное, вы по работе все время на воздухе? Кажется, в очень хорошей форме.

— Спасательные операции в Форт-Лодердейле.

— На корабле?

— Нет. Свободно работаю по контрактам. Беру что попадется. Живу один на прогулочном судне в порту.

— Ух ты, грандиозно! Что ж, я тоже живу одна, но не на судне. В маленьком коттедже, его мне оставила тетка. Пока мне не исполнился двадцать один год, им владел банк и платил за него. Грег все ко мне приставал, требовал продать. Я рада, что его не послушалась. Переехала после развода, когда у арендаторов кончился срок.

— Должно быть, к тому времени вы хорошо знали Сайприс-Сити?

— Вполне.

— Мне бы хотелось кого-нибудь расспросить про город, про здешних жителей. Про шерифа Хайзера, Фрэнка Бейтера и так далее. Только у вас наверняка полно дел.

— Потому, что сейчас субботний вечер? Ха! Единственное мое дело — подвести итог, сосчитать деньги, сдать Фрэнку, бармену, наличные и чеки.

— Так я могу обождать.

— Я правда недолго.

Она поднялась, сияя улыбкой, заимствованной из нескольких сотен фильмов, отточенной в одиночестве перед зеркалом в ванной, порожденной жаждой романа, чуда, трепетной страстной любви. Это был эпизод счастливой встречи, навеки прославленный Дорис Дэй[6] и ей подобными, нежданный подарок тридцатилетней блондинке с детскими пухлыми губами, которые никогда не станут по-взрослому жесткими. Вечное стремление, вечная надежда, вечная вера — они никогда не исчезнут.

Бетси взяла одну из двадцаток Ленни, протянула сдачу, ушла к кассе. Возникла небольшая деликатная проблема. Давать чаевые или не давать? Дашь — возникнет натянутость в отношениях, которые она, пряча нервозность, пыталась установить. Поэтому я подошел и положил на стойку у кассы пятерку.

— Приберегите для официантки, которая так поспешила уйти, Бетси.

Она хихикнула:

— Как бы другую щеку подставить, да? Элен хорошая официантка, только всегда жутко спешит домой к ребятишкам. Позабочусь, чтобы она ее получила, и присмотрю, чтобы в следующий раз вы сели за ее столик.

Мы вышли вместе. Я спросил совета, куда пойти выпить. Она сказала, что сначала должна отвести домой машину. Я поехал следом. У нее был маленький желтовато-коричневый «фольксваген» со слегка помятыми крыльями, потрепанной обивкой и легкими пятнами ржавчины. Во встречных огнях вырисовывался ее прямой силуэт. Она гнала сломя голову, беря на лету повороты. Мы промчались через старые жилые кварталы, где в сумрачном свете комнат сидели люди, наблюдая за лихорадочной имитацией веселья на маленьких домашних экранах, глядя на хозяина и хозяйку телевизионного шоу, своих старых добрых близких друзей. Давным-давно у их родителей были старые близкие друзья, которых звали Чингачгук, Натаниель Бампо и Мейбл Дунгам. Но читать гораздо труднее — приходится рисовать мысленные картинки. Легче сидеть и смотреть на картинки, придуманные другими. Приятное однообразие позволяет занять голову, которая иначе начнет размышлять и тревожиться.

«Ваша миссия, мистер Фелпс, если вы пожелаете ее принять, заключается в дискредитации сводного брата диктатора Катаянции, поисках девяти миллионов золотом и их передаче лидеру свободного демократического подполья, а также в выводе из строя Ай-си-би-эм, которую сейчас монтируют в Заикающихся Горах. Если вас или кого-то из вашего отряда мгновенного реагирования убьют или возьмут в плен…

— Постойте минуточку, черт возьми! Принять подобную идиотскую миссию? Вы что, свихнулись? Нам никогда не выбраться живыми из этой ничтожной вонючей страны!

— Мистер Фелпс!

— Амбар за это не взялся. Париж не взялся. И я не возьмусь. Ищите другого. Пошлите хоть Корицу. Возвращайтесь через неделю, босс, с чем-нибудь поумнее».

И гаснут экраны от покрытых нефтью берегов Мэна до покрытых нефтью берегов Южной Калифорнии. Капитан «Железнобокого старика»[7] возвращается на куриную ферму. Маршал Диллон[8] простреливает себе ногу, пытаясь выбраться из тяжелой переделки в Тумстоне. Топор падает с дерева и разрубает пополам Дэниела Буна.[9] В американских гостиных воцаряется тишина. Люди изумленно смотрят друг на друга, очнувшись от многолетних сладких, долгих, ленивых механических фантазий.

— Куда уходят все эти герои, Энди?

— Может быть, детка, туда же, куда ушли все остальные, давным-давно. Как бы никуда. Тарзан и сэр Галахад,[10] Робин Гуд и Бен Кейси,[11] капитан Ахав,[12] Кролик Питер. Уходят и присоединяются к ним.

— Но что же нам делать, Энди? Что делать?

— Может… немножко поговорим? Подумаем о всяких вещах.

— О чем поговорим? О чем подумаем? Мне страшно, Энди.

Впрочем, на самом деле никаких проблем не возникает, ибо после того, как экраны погаснут и смолкнут, все записывающие устройства в мозгах зрителей автоматически вырубаются через пять секунд.

Проснувшись в первый раз воскресным утром, я получил возможность надолго предаться ироническим размышлениям, восстанавливая в памяти длинную цепь совпадений, сцен, словесных ловушек и заблуждений, которые привели меня в два пятнадцать ночи в постель Бетси Капп. Изображая Дорис Дэй, она вывела нашу постельную сцену далеко за рамки случайной встречи. Сплела столько мифов, что для освобождения из паутины я был должен развеять ее иллюзии насчет нее самой. Порой ты просто обязан играть роль, навязанную тебе силой. Бетси погрузилась в серьезную драму. Слезы, прострация, отступления, которые обязательно требовали ответной реакции.

В качестве компенсации она окутала нас ароматом судьбы, трагического романа, неизбежного одиночества человеческого существа. Проливала по разнообразным причинам реальные слезы. Превратила нас обоих в особые существа в мире олухов, ибо иначе осталась бы просто старшей официанткой столовой, которая привела домой рослого незнакомца, чтобы слегка потискаться и пощекотаться, как говорят британцы. Короче, я был обязан завоевать ее нерешительное сердце, чтобы она ничего не могла с собой поделать. Отныне и навеки нам предстояло жить с ощущением вины и человеческой слабости. Разумеется, это произошло потому, что так было предписано звездами.

Но если отбросить драматургию, то, когда все началось и безошибочно стало реальностью, превосходящей все хитросплетения дневных телесериалов, затмив их чувственной силой, Бетси оказалась упорной чистосердечной труженицей, сильной, гибкой, такой предсказуемой, что было легко все угадывать, приноравливаться, столь явно доставлять удовольствие, что я, как дурак, самодовольно принял ее тайный трепет за невысказанный комплимент. Для меня это тоже была игра в шарады, только я гораздо лучше нее понимал, что это именно игра. Мы разыгрывали наши роли под неизбежным пологом над двуспальной кроватью, при слабом свете ночника с розовым абажуром на туалетном столике. В этой пьесе участвовали Он и Она на желтых простынях с голубыми цветочками, после перемещения стаи плюшевых зверей на белый плетеный диван с подушками в форме дыни в тон прозрачному пологу над головой.

Лежа на спине, я погрузился в утреннюю иронию, ощущая плечом округлость ее лба и чувствуя ее глубокие равномерные теплые выдохи, на груди — вес расслабленной тонкой руки, а у левого бедра — сонное прикосновение круглого колена. Медленно повернув голову, я увидел беспорядочную копну роскошных светлых волос, закрывших лицо, краешек одного уха, приоткрытый рот, кончик розового языка, два нижних зуба. Затейливое покрывало спустилось до талии, но обнимавшая меня рука не позволяла разглядеть половинку огромной белой левой груди. Маленькие голубые вены на белом фоне. Медленный, ощутимый подъем и падение при дыхании.

Бетси вслух вздохнула, дыхание изменилось, вдох, задержка, и в горле раздался какой-то звук. Левая рука шевельнулась, отбросила назад волосы. Серо-голубые глаза сонно глянули на меня, лицо начало розоветь.

— Милый, милый, милый, — прошептала она, потянулась, упала мне на грудь, широко раскинув руки. — Не смотри на меня, я, наверное, похожа на ведьму.

— Ты выглядишь прелестно.

Реплики не требуют никаких усилий, роль проиграна тысячи раз в дневных мыльных операх.

— Не знаю, что ты обо мне думаешь, — сказала Бетси. — Я совсем не такая. Не пойму, что на меня нашло.

Попытка предотвратить жестокий и очевидный ответ. Но слова в истрепанном сценарии легко читаются.

— Мы просто не сумели с собой совладать, дорогая.

— Я так тебя люблю, — вздохнула она.

Переверни страничку, читай следующую реплику.

— Я тоже тебя люблю.

Предосудительно? В определенном одномерном смысле любить что-то означает нежелание без нужды причинить ему вред. И слова эти сказаны не для того, чтобы побудить леди раздвинуть атласные бедра, ведь они прозвучали уже после события, чтобы придать реальность ее фантазии.

Медленно погладь белую спину, сверху вниз, до круглых ягодиц. Медленно, медленно, выполняй инструкции сценария, следуй ремаркам в скобках. Ее дыхание станет легким и быстрым, тело размягчится, откроется, она начнет издавать короткие хрипловатые стоны, подставит губы, и скрытый в бедрах мотор примется слегка, почти незаметно пульсировать.

Проснувшись во второй раз тем воскресным утром, я увидел, что она стоит у кровати и быстро толкает меня в плечо. Волосы схвачены желтым обручем. Крошечный белый костюм для загара. Глаза накрашены, губы весьма умело подведены помадой.

— Милый, можешь сейчас принять ванну. Я там кое-что для тебя положила. Осторожнее с душем. Кран с горячей водой открывается в другую сторону.

Сцена представляет собой малюсенькую ванную. Тесная душевая кабина. Без конца стукаюсь о кафель локтями. Большой кусок сладкого розового мыла. Большое мягкое тигровое полотенце в черную и желтую полоску. Мягкий желтый коврик. Пикантный смешанный запах духов, мазей, лосьонов, аэрозолей, естественных женских ароматов. Желтые занавески на запотевшем окне. Желтое махровое седалище на унитазе. В высоком, от полу до потолка, зеркале мелькает загорелое, волосатое, покрытое шрамами тело. Огромная, жилистая, костистая громада, вызывающе мужественная среди всей этой сладкой мыльной декорации. Новая зубная щетка. Мятная паста. Ремарка: соскребает щетину с помощью куска мыла и миниатюрной золотой с белым безопасной бритвы с игрушечным лезвием. Останавливается, смотрит себе в глаза в зеркало над умывальником. Спрашивает сурово:

— Какого дьявола ты здесь делаешь, Макги?

Не груби мне, приятель. Я попал в одну пьесу из тех, что разыгрывает Бетси Капп. Считается, будто эта пьеса важнее нас обоих. О’кей. Разумеется, могу уйти в любое время. Взрослый мужчина. Извини, детка. Мне нравятся более яркие, более забавные женщины с лучшей внешностью. Прошу прощения, ты не подходишь. Не звоните нам, мы сами вам позвоним. Оставьте ваше имя и адрес у администратора.

— Макги, не валяй со мной дурака и себя не обманывай. Меня твои рассуждения не интересуют. Подвернулся шанс, и ты прыгнул в койку. Точно?

Если тебе так уж хочется нахамить. Только ты одно упустил. Я с абсолютной уверенностью ожидал, что в койке она окажется очень скучной. Раз уж я попался, то собирался по-мужски с этим справиться. Ждал ребячливого трепыхания, а может быть, неуклюжих серьезных попыток, прямо из руководства по счастливой семейной жизни, да каких-нибудь диалогов из каждой известной плохой пьесы.

— Ну и?..

Ну и все было в полном порядке! Так что назови это неожиданным удовольствием.

— Макги, ты меня убиваешь. Действительно, бродишь по свету, так сильно переживаешь. Все эти сеансы постельной терапии, которые ты бесплатно устраиваешь, должно быть, чертовски тебя утомили. Как тебе удается, парень, вечно отыскивать птичек-подранков со скрытыми талантами? Простое везенье?

Я не мог ответить и велел ему убираться. Оделся, пошел ее искать. Она приготовила и сервировала завтрак на столе красного дерева в тенистом уголке личного садика Рауля. Сок со льдом, яичница, тосты с маслом на белой салфетке, поджаренный бекон, огромный кувшин дымящегося черного кофе.

Бетси с удовольствием наблюдала за крупным мужчиной, который ел как степной волк. Ах, как ей было весело! Она флиртовала и забавлялась, фамильярничала и хихикала, говорила певуче, повышая и понижая тон на две октавы. Кипела воодушевлением, радостью, счастьем, косилась на меня, то и дело заливалась румянцем, умирала от хохота при малейшем проблеске остроумия, заботилась о моих желаниях и удобстве. Я помнил об одном старом знакомом феномене, об утрате возможности глядеть на нее объективно, рассматривать со сравнительной точки зрения, оценивать по какой-либо шкале лицо и фигуру. Акт полного познания превратил эту женщину в близкую знакомую, она стала Бетси, совершенно самостоятельной личностью. Я подмечал детали, которых не видел раньше: необычайную тонкость кистей с длинными пальцами, пухлые подушечки у костяшек пальцев, потемневший клык, возможно погибший. Две оспинки на левой щеке, небольшие морщинки у глаз, наверное, от легкой близорукости; складка шрама сбоку у рта, меньше дюйма длиной. Я не мог классифицировать эти детали на хорошие или плохие, приятные или неприятные, воспринимая их только как неотъемлемые черты этой женщины, Бетси. Она подскакивала и позировала, похлопывала меня и сияла, вздыхала и цокала языком, а я был великой, старой, глупой царицей-жабой в ее праздничном садике, которой прислуживали, которую чествовали и непомерно обожали. Все это было написано в пьесе. Обязательная приправа к Дорис Дэй: яркое утро после неохотно-желанной сдачи и Самого Утонченного Обладания.

Я узнал, что она работает через воскресенье и сегодня у нее выходной. Без какого-либо обсуждения наших планов на нынешний день она принялась косвенно их обрисовывать. Можно чуточку позагорать в саду, подремать, потом выпить «Кровавую Мэри», съесть отличный бифштекс, припасенный в морозильнике на особый случай вместе с подаренным одним другом вином, которое он назвал просто замечательным… «Шато», или как его там, но на самом деле она не слишком-то разбирается в винах. Один друг подарил ей динамики, и они все стоят в гараже в картонной гофрированной упаковке, может, я помогу их установить, потому что ее любимые мелодии будут великолепно звучать в саду, есть и провод для микрофона и все такое, только она не знает, куда что втыкать. И весь день мы не будем упоминать, не будем вспоминать ни о каких безобразных вещах, ни единого раза.

И тогда я сказал, что план хороший, только мне надо заехать в «Белый ибис», взглянуть, нет ли для меня сообщений, и переодеться в чистое. Она нашла все это вполне разумным и прильнула ко мне на пороге с таким долгим бурным поцелуем, что голова у нее несколько закружилась, ее повело в сторону.

Выйдя, я уставился на пустую подъездную дорогу, на секунду подумав, что кто-то угнал белый «бьюик». Потом вспомнил: когда стало ясно, что я остаюсь на ночь, Бетси попросила меня выйти и отвести его за гараж, чтобы не было видно ни соседям, ни с улицы. Нечего давать повод для праздной болтовни, сказала она.

И я пошел к гаражу. Глянул в синее небо, увидел крупного черного флоридского сарыча, сидящего в мрачном молчаливом ожидании на верхушке столба в конце линии электропередачи. Символ воскресных похорон какого-то маленького существа. Подходя к машине, оглянулся на дом и заметил брата сарыча на краю крыши в дальнем углу коттеджа.

А сделав следующий шаг, понял, что возбудило их голодный интерес. Я оставил верх «бьюика» опущенным. Тело небрежно втиснули между передним и задним сиденьями. Одна нога на полу, другая стоит на кресле, колено согнуто под острым углом. Крупный, крепкий, мускулистый юноша с черными волосами, высокими жесткими скулами. Длинные баки. Мейер говорил, что у Лью Арнстеда глазки темные, маленькие. Глазки были маленькие, темные, один открыт шире другого. На нем был запачканный пиджак и грязные белые джинсы. Голова наклонилась, выставив напоказ пробитый висок перед правым ухом, чуть выше. Череп проломлен внутрь, как бы длинной трубкой приблизительно в дюйм диаметром. Крови мало, вокруг раны скопился десяток блестящих мух.

В такие моменты ничего не делаешь. Стоишь, сосредоточившись на быстром глубоком дыхании. Гипервентиляция способствует мышлению. Начинаешь рассматривать варианты.

«Шериф, я только что провел ночь здесь, с миссис Бетси Капп, а когда пару минут назад вышел к моей машине, обнаружил мертвеца, который, возможно, окажется вашим бывшим помощником. Приезжайте в любое время, я тут».

Итак, старушка знает, что ты разыскивал ее сына. Кинг Стерневан прочел тебе короткую лекцию, как расправиться с Лью, вступив с ним в схватку. Арнстед разбил лицо твоему старому настоящему другу. М-да.

Бетси Капп допросят. Может быть, о ее связи с Лью известно.

«Мистер Макги был со мной. Он никак не мог убить этого гадкого сумасшедшего типа, который меня избивал».

Кто-то пошел на серьезные хлопоты, доставляя мне этот подарок. Кто-то пошел на определенный риск. Логично предположить добавление следующих небольших штрихов, чтобы покрепче упрятать меня в мешок. Например, орудие убийства. Отрезок трубы под передним сиденьем, в отделении для перчаток или в ближайших кустах.

Итак, я не стал звонить Хайзеру. Пришлось смириться с просчитанным риском и не звонить шерифу, что в дальнейшем способно сильно осложнить ситуацию. Может быть, Хайзер уже в пути, а Билли Кейбл сидит за рулем.

Вариант: поднять верх, уехать и выгрузить где-нибудь труп. А полиция уже обо всем знает и стоит на посту, поджидая моего выезда с грузом. Эпизод выйдет в высшей степени неудачным. Плохого актера просто забросают тухлыми яйцами.

Или: вернуться, объявить Бетси, что я передумал — ехать в отель не имеет смысла. Вовлечь ее в игры на целый день и следующую ночь, надеясь, что за мной придут, постучат в дверь и убедятся в нашем полном и жутком ошеломлении.

Или: прямо сейчас привести сюда Бетси. «Взгляни вот на эту мелкую неприятность, милочка». Истерика с икотой, дрожь, рыдания, беготня по кругу.

Факт: ночью, где-то между половиной второго и двумя часами, я выходил переставить машину. Факт: отчасти я остался из-за опасений Бетси, как бы Арнстед не рыскал поблизости. Факт: я искал Бетси, найдя спрятанное в комнате Лью письмо, которое мистер Норм в ходе событий причислит к уликам. Кинг вспомнит, что назвал мне имя Бетси.

Предположение: не будь я подозреваемым в причастности к убийству Бейтера и с явным нежеланием освобожденным мистером Нормом, то мог бы справиться с ситуацией, дав полезные разъяснения. Но сейчас не стоит рассчитывать, что мистер Норм их проглотит.

Шаткое подозрение: на меня свалили этот тюк просто по удачно подвернувшейся случайности, как побочный результат первичной необходимости заткнуть рот Лью, уничтожив память о промежуточном звене между Фрэнком Бейтером и его палачами.

Безнадежный вариант: спрятать посылку прямо здесь, и побыстрее.

Ни один вариант мне не нравился.

— Трев! — окликнула Бетси, направляясь ко мне. — Трев, милый, не слышу, как ты отъезжаешь, и думаю…

— Вернись в дом!

— Милый, ты на меня практически рявкнул! Я только…

Я ринулся остановить ее, но она уже сделала тот единственный шаг, после которого оказалась так близко к машине, что заметила мертвое лицо с погасшими помутившимися глазами.

Пошатнулась, глаза забегали, всхлипнула, задохнулась, я бросился к ней, схватил за плечи. Лицо ее помертвело, зубы застучали, длинные белые руки и ноги покрылись гусиной кожей. Она снова глянула, я развернул ее в сторону, вывел на солнышко. Оглянулась в моих объятиях, и я ее придержал. Бетси икала, вздыхала, потом вырвалась, хмуро уставилась мне в глаза:

— Я уже в полном порядке. Но почему? Господи, как он тут оказался?

— Это Арнстед?

— Конечно! — кивнула она. — Разве ты никогда его раньше не видел?

— Нет.

Она безуспешно попробовала улыбнуться:

— Я на секунду подумала, может, он был здесь ночью, как я и боялась, а ты вышел перегонять машину… Прости меня, дорогой. Ты же не мог после этого вернуться в мой дом, в мою постель, и… у нас все так не было бы. Но какая же гнусность по отношению к нам — оставить здесь тело!

— Кто-то должен был знать о моем здесь присутствии.

Она обогнула меня, вошла в гараж, появилась с порванной простыней, служившей для обтирки, прошагала к машине, встряхнула простыню, накрыла тело.

— Почему ты не поднял верх? Его в любом случае нельзя оставлять опущенным, милый. Внутри все вымокло от росы.

Я дотянулся до рычага, дернул, верх поднялся, поехал вперед и захлопнулся. Сарычи улетели.

Утешительно было не видеть труп.

— Ты очень крепкая женщина, — заметил я.

Она слегка удивилась:

— А я себя чувствую так, будто вопила до умопомрачения. Но ведь это ни к чему хорошему не приведет, правда? Будем сейчас звонить?

— Посмотрим, не осталось ли двух чашек кофе, немножко поговорим и решим, надо ли нам звонить.

Она слушала, бросив девичьи игры. Пришлось начать с самого начала, описать все события. Не совсем все. Я смолчал про ее письмо и снимки. Перечислил свои варианты.

Когда все было сказано, Бетси хмуро проговорила:

— Допустим, шериф Хайзер поспешно придет к неправильному заключению и опять посадит тебя в тюрьму. Может, это гораздо безопасней, чем пробовать… что-нибудь сделать и плохо кончить? Я хочу сказать, тебя ведь наверняка оправдают. В конце концов, ты не какой-то преступник, у тебя есть друзья, бизнес…

— Добавь еще одно убийство, Бетси, и «Сайприс-Сити колл энд джорнэл» прекратит относиться к делу в целом как к местному происшествию. Сюда из Майами нагрянут газетчики и телевидение. Мое последующее оправдание и освобождение не будет стоить ни черта. Я не могу допустить подобной огласки, подобной известности.

— Почему? Ты… тебя еще за что-то разыскивают?

— Нет. Я занимаюсь спасательными операциями, но не такими, о каких ты думаешь. Это частные операции. Представь, будто какой-нибудь умник существенно обобрал невинного голубка, и голубок испробовал все возможные законные способы вернуть обратно свое достояние. Кто-нибудь направляет его ко мне, и если я вижу шанс, то ставлю на кон мое личное время и деньги, условившись о получении половины спасенного. Я — последнее прибежище, специалист по спасению. С негромкой ценной репутацией. Мои методы не совсем законны. Если Хайзер тщательно мною займется, то обнаружит, что я веду образ жизни, который он назовет отвратительным. Я намного заметнее и подозрительнее, чем хотелось бы. Это мешает моей работе. Как только обо мне напишут на первых страницах, поместят фотографии и дадут красочное описание моего способа зарабатывать себе на жизнь, это положит конец моему образу жизни, милая. Я больше никогда не получу шанса подобраться поближе и что-то спасти, а закон с той минуты не спустит с меня сверлящих глаз. Нет, спасибо.

— Но ты можешь найти какой-то другой способ зарабатывать деньги, правда?

— Не обернется ли это другим типом тюрьмы?

Она уставилась в пустоту, потом кивнула:

— По-моему, необходимый тебе образ жизни стоит крупного риска.

— Только ты теперь тоже частично берешь на себя риск. Нечестно просить тебя об этом. Тебе разумно позвонить.

— Фу! Если бы я умела делать разумные вещи, то давно начала бы. Милый, а корабль, где ты живешь… У него есть моторы и все такое или он просто стоит в порту?

— Он курсирует, очень-очень медленно, но очень-очень приятно.

— Пансион в июне закрывают, хотят переделывать всю центральную часть, кухню, обеденный зал и бар. Если кто-то берет на себя риск, он должен получить прибыль, как ты считаешь?

— Ладно, детка. Июнь проведешь на борту «Лопнувшего флеша».

— Буду готовить, стирать, все такое…

И никаких телефонных звонков. Вдобавок, обсудив разнообразные аспекты неизвестного риска, она высказала наилучшую мысль. Поэтому переоделась в блузку и юбку и слегка дрожащей походкой, с застывшей улыбкой направилась к своему «фольксвагену». Я же использовал время для тщательных поисков дополнительных премиальных, которые могли быть оставлены вместе с особым подарком. Наихудшее приберег напоследок. Труп окоченел, трудно было рыться в карманах. Солнце двигалось, раскалив изнутри машину. Мертвый помощник шерифа начинал попахивать.

Бумажник из бычьей шкуры, еще с шерстью, на нем выжжены буквы «Л.А.». Тридцать восемь долларов. Грязные удостоверения личности и кредитки. Потрескавшаяся фотография черного коня. Два моментальных коммерческих снимка и живописная клиническая порнография.

Пластиковый тюбик с восемью двухцветными капсулами. Тупой карманный нож, весь в нитках и табачных крошках. Смятая пачка с тремя сигаретами «Вайсрой». Зажигалка «Зиппо». Несколько ключей на потертой цепочке. Тридцать шесть центов мелочью.

Приз лежал в верхнем правом нагрудном кармане поношенного пиджака. Пол-листка голубой канцелярской бумаги, небрежно надорванной. Поспешно нацарапанные слова: «Лью, если ты снова когда-нибудь подойдешь к моему дому, клянусь Богом Всевышним, возьму пистолет и убью тебя насмерть, как только увижу». Подписано большой буквой «Б». На шариковую ручку нажали так сильно, что точка проделала крошечную дырку в бумаге.

Я уже видел почерк Бетси на такой же голубой бумаге, но в гораздо более длинном письме, с более тщательно подобранным словами.

За каким дьяволом надо припутывать эту женщину?

Я вошел в дом. Рауль завертелся в ногах, издавая короткое приветственное мяуканье. Интересно, действительно ли у леди имеется пистолет? Существуют определенные потайные места, так что всегда экономишь время, начав с самых общеизвестных. Чемоданы, шляпные коробки. Потом закрытые кастрюли, жаровни в кухонных шкафах, ящики в спальне. Поэтому на поиски пистолета ушло, наверное, минут двенадцать. Нижний ящик левой тумбы туалетного столика. Спереди в нем лежал пластиковый пакет с «молнией», содержащий противозачаточную мембрану в розовом пластиковом футляре вместе со вспомогательной трубкой. Пистолет оказался сзади, под стопкой ярких, тщательно сложенных шарфиков, тоже в пластиковом мешке с «молнией», завернутый в благоухающий шелковый шарф. Не маленький дамский пистолет мелкого калибра, не европейский пистолет для дамской сумочки, украшенный цветочками и пригодный для стрельбы по Микки Маусу, а смертоносный, весом в четырнадцать унций вороненый кольт 38-го калибра, известный под торговой маркой «Агент», с отштампованным алюминиевым корпусом, полностью проверенный и отлаженный. Шесть пуль в обойме и полная коробка в пластиковом мешке, в которой отсутствовали эти шесть пуль. Револьвер почти новенький. Очень серьезное для леди, опасное оружие ближнего боя. При искреннем и серьезном желании кого-нибудь пристрелить эта игрушка упростит задачу и ускорит процесс.

Я положил его обратно точно на то же место.

Через несколько минут услышал похожий на газонокосилку мотор «фольксвагена», дребезжавшего по подъездной дорожке в гараж.

Бетси поспешно вбежала в дом, в мои объятия, ненадолго прижалась ко мне, потом с усталой кривой улыбкой чмокнула в уголок губ, отошла, плюхнулась на диван, сбросила сандалии, откинулась на спинку, прикрыла локтем глаза.

— Тебя долго не было, дорогая.

— Ну… Хотела как следует все разузнать. Ценный факт тот, что за домом совсем никто не следит. Объехала вокруг и еще раз вокруг, покаталась во всех направлениях. Никого.

— Утешительно.

— Поехала к «Белому ибису», подошла к стойке администратора, спросила про тебя. Позвонили, говорят, нету. Взглянула на почтовую ячейку 114-го и ничего не увидела.

— Тебе не следовало туда ходить.

— Так скорей всего можно выяснить, не разыскивает ли тебя кто-то, милый. А если бы там кто-то был и увидел, что я тебя разыскиваю, то сюда заглянули бы в последнюю очередь. Что будем делать?

— Вот что я у него нашел, — сказал я и вручил ей записку.

Она прочла, резко выпрямилась, на лице выразилось изумление.

— Да ведь я это писала в прошлом году! Зачем он носил с собой это письмо? Тут даже не все.

— Что было наверху?

— Дай подумать. Наверное, дата. И еще что-то, про жуткие побои, про мое лицо…

— Ты написала сразу после побоев?

— На второй день. В первый было так плохо, что я и писать не могла.

— Думаешь, он мог вернуться?

Она снова откинулась на спинку дивана:

— Не знаю. Понимаешь… Я хотела, чтобы он вернулся. В этом была моя слабость. Хотела, несмотря ни на что. Боялась… если он вернется и если захочет, я лягу с ним в постель. Ненавидела за побои, но желание было сильней ненависти. Поэтому не знаю, то ли пыталась держаться от него подальше, пока не утихнет желание, то ли… хотела раздразнить и заставить вернуться.

— У тебя когда-нибудь было оружие?

— Конечно. Сиди, я сейчас принесу. — Она принесла револьвер в гостиную, вытащила из пластикового пакета, протянула мне. — Даже смотреть на него боюсь. Мне его дал Лью. Забрал у кого-то и не вернул, хоть и собирался. Купил для него патроны, зарядил, показал, как он работает. Только я никогда не стреляла. Хороший пистолет?

— Очень надежный приблизительно на тридцать футов.

— Лью сказал, если когда-то придется воспользоваться, не надо стараться целиться. Просто наставить, как палец, и нажать на спуск. По-моему, я в любом случае не смогу ни в кого выстрелить.

Я вернул ей оружие, она уложила его, унесла. Села, как раньше, и заключила:

— У него в кармане была только эта половинка записки… Если бы кто-то ее нашел, то подумали бы, что он явился сюда.

— Кто-то сунул записку в карман уже после смерти. Тело принесли сюда. Увидели «бьюик», впихнули. Думали, ты одна.

— А потом передумали. Как по-твоему, что они сделали бы, будь я одна?

— Обставили бы дело так, будто ты его убила. Однако возникает небольшая проблема с орудием, которым ты могла бы его убить.

— Я… недолго на него смотрела. Видела эту жуткую рану. Чем ее можно нанести?

— Куском трубы, примерно вот такой длины и приблизительно вот такого диаметра, — показал я на пальцах. — Для подобной раны достаточно одного хорошего удара.

Она передернулась:

— Я не могла сделать ничего подобного.

— Давай как следует обдумаем. Лью слишком тяжелый, тебе его не дотащить. Значит, вы должны были столкнуться на улице. Ночью ты бы не вышла, значит, это должно было случиться раньше. Когда ты приезжаешь домой, то едешь к гаражу, выходишь из машины и идешь к боковой двери, так?

— Так. Свет в гараже гаснет не сразу. Успеваю войти в дом, пока он не погас.

— Значит, он мог ждать тебя в гараже или в кустах возле двери. В такие места удобно подбросить тело. Значит, там или там должно найтись что-то, чем можно ударить.

Она оперлась о колени локтями, уткнулась в кулаки подбородком:

— Не могу припомнить ни одной вещи, которая там валялась бы… Ой!

— Что?

— Может, ручка от одной штуки в углу дома? Установка новой опоры обошлась бы в двести долларов. Старая по какой-то причине начала как бы уходить в землю, и мистер Кауфман с нашей улицы посоветовал заказать эту штуковину по каталогу, мол, обойдется дешевле девяти долларов, а послужит не хуже, ее надо только поставить, и все.

— Не понял. Лучше покажи.

Мы вышли, она присела на корточки у заднего угла дома и показала скреплявшую его стяжку типа домкрата. С трубчатой ручкой.

Ручка, примерно тридцати дюймов длиной, валялась на земле под домом за стяжкой. Я разглядел, что она слишком ржавая, отпечатки не сохранятся, дотянулся, схватил и вытащил. На одном конце запеклись сгустки темной засохшей крови, короткие черные волосы, кусочки кожи.

Бетси вскочила, пробежала три шага, согнулась, и ее стошнило. Когда приступ закончился, посеменила в дом, пряча от меня лицо. Я бросил ручку в «бьюик» на пол сзади.

Вернулся в дом, сел на диван и сидел, пока она, наконец, не вышла из ванной, бледная, ослабевшая. Принялась извиняться.

— Нам придется продолжить, Бетси. Ладно, значит, на него навалились на углу дома. Ты обнаружила тело утром и позвонила в полицию. Хайзер — человек дотошный. Ты, безусловно, не шарила по карманам Арнстеда и не находила этой старой записки.

— Конечно!

— Полиция займется реконструкцией. Людям наверняка известно о твоем с ним романе.

— Слишком многим.

— Ты не можешь дать объяснения насчет записки, не докажешь, что не написала ее вчера или в пятницу, не докажешь, что Лью не приходил сюда в последнее время. Хайзер получит ордер. Рассказ о том, как к тебе попал револьвер, несколько слабоват, ибо Лью не способен его подтвердить. Значит, он ждал твоего возвращения с работы вчера вечером.

— Слава Богу, что я была не одна!

— Вы поссорились. Ты бросилась к дому. Свет в гараже погас. Ты нащупала ручку, схватила, ударила по голове, сбила с ног. Не зная, что он убит, вошла в дом. Обнаружила тело сегодня утром, постаралась придумать какую-то ложь, чтобы выпутаться из этого дела.

— Но на самом деле никто не поверит, что я могла…

— Чего-то недостает. Как он сюда добрался?

И тогда она небрежным прогулочным шагом направилась в тихие соседние кварталы. Джип стоял за четыре дома, позади пышно разросшегося кубинского лавра в боковом дворе пустого дома. Охранная цепь на подъездной дорожке была отцеплена и снова прицеплена. Пришлось мне опять лезть в карман к мертвецу и, задержав дыхание, выуживать ключи от машины. Она совершила еще одну прогулку, а вернувшись, сообщила, что один ключ подошел к зажиганию и она просто оставила всю связку там.

Джип доказывал, что Лью приехал один к женщине, угрожавшей его убить, если он когда-нибудь снова появится. Он появился. И она это сделала.

— Что теперь, Тревис? Что нам теперь делать? Дождаться темноты, а потом…

— Ждать темноты слишком долго. Убийцы могут потерять терпение. И занервничать.

Поэтому мы были вынуждены пойти на риск. Сначала спланировать, потом сделать. Риск тошнотворный, ибо перемещение трупа — самый лакомый кусок мяса для любого прокурора. Ни один присяжный никогда не поймет, зачем мы это сделали.

Я вывел ее «фольксваген» с подъездной дорожки и остановился на дальней стороне улицы. Огромная индийская смоковница отбрасывала густую тень. Через три двора толстая леди в розовых брюках, стоя на коленях, выпалывала сорняки. Проехал грузовик специальной воскресной доставочной службы, свернул на следующем углу. К этому времени Бетси должна была успеть подвести «бьюик» к концу своей узкой, загороженной со всех сторон подъездной дороги, поэтому я, как условились, дважды погудел, сообщая об отсутствии прохожих и транспорта.

Двинулся на восток, увидев в зеркале заднего обзора, как она выехала и свернула на запад. Спор по поводу машин выиграла она. Напомнила мне мои собственные слова, что я сам по себе подозрительно выгляжу. А в белом автомобиле с откидным верхом запомнюсь вдвойне, вдобавок слишком многие меня в нем видели. Конечно, гораздо больше народу знает в лицо ее, но в большой мягкой шляпе с широкими полями, которую Бетси вытащила из шкафа, и в огромных солнечных зеркальных очках, давно купленных и редко надеваемых, никто не узнает. А меня вряд ли узнают и вряд ли запомнят в самом обыкновенном с виду «фольксвагене» и твидовой кепке, которую оставил ее второй муж. Я трижды переспросил, уверена ли она, что справится, постоянно помня о сидящем прямо за спиной трупе, и Бетси, разумеется, объявила, что не собирается о нем думать.

Она описала мне идеальное место. Начертила карту, а я повторял указания, пока точно не выучил, как его отыскать. Бетси направилась прямой дорогой и должна была приехать на место первой. Прежде чем поворачивать в последний раз, нам обоим следовало убедиться, что путь в обоих направлениях пуст.

С дополнительной ветки 112-го шоссе следовало ехать до ее пересечения с собственно 112-м. Затем четыре мили на север, потом налево, на запад, до окружной Лайн-роуд. Повернуть у заброшенной заправки на углу. Там трава растет в трещинах на бетоне, где раньше стояли колонки. Так и было, и я повернул.

Еще миль пять или чуть больше до плавного поворота налево. Когда дорога опять выпрямится, слева покажется площадка, где когда-то стоял дом. Теперь только печная труба и фундамент.

Когда я подъехал, движения в обоих направлениях не было, поэтому свернул на густо заросшую подъездную дорогу, объехал вокруг бывшего дома, потом, по ее указаниям, двинулся по песчаной колее среди пальм и сосен, мимо болота и увидел впереди упомянутый ею пруд, а в дальнем конце пруда заметил за меч-травой проблеск белого автомобиля.

Бетси сидела в пятидесяти футах от машины на стволе упавшей сосны и смотрела на пруд.

— Были какие-нибудь проблемы? — спросил я.

— Никаких. А у тебя?

— И у меня никаких. Лучше сначала покажи мне место.

— Конечно, — сказала она, какая-то ослабевшая, угнетенная, и поднялась. — Вон там.

Оно находилось дальше, в ста футах. Старая промоина. Вся эта земля была некогда морским дном. Мергель, окаменелости, известняк. Сквозь известняк вниз просачивалась чистая вода, образуя огромные подземные реки. Иногда после засухи подземные пустоты рушатся и земля проваливается. Это была старая промоина, поросшая жестким кустарником и довольно большими деревьями.

Бетси привела меня к месту, о котором рассказывала. Откос из мергеля, выгоревшие на солнце скульптуры из искореженного известняка, и заросшая кустами впадина пяти футов глубиной с темной дырой неправильных очертаний в центре. Дыра приблизительно в ярд диаметром. Я спустился во впадину, встал на колени, заглянул в дыру. Оттуда пахнуло холодом и сыростью. Подобрав кусок известняка размером побольше моего кулака, бросил его в дыру. Услышал, как он стукнулся о стену, потом, через пару секунд, еще раз, потише. Чуть позже раздался почти неслышный шлепок.

— Донни как-то высчитывал с секундомером.

— Донни?

— Мой муж. Молодой, который погиб. Он считал с секундомером. Помню даже цифру, которую он мне назвал. Триста шесть футов. Вывел по времени, когда слышится стук. Он был просто помешан на математике. Тебе… подойдет это место?

— Здесь много народу бывает?

— Никого, насколько я знаю. Я начала приезжать сюда с Донни, когда нам обоим было по шестнадцать. Мы искали место, где можно спрятаться от людей. Приезжали на велосипедах, устраивали пикники. Как-то Донни нашел эту дыру. Я часто приезжала сюда после его смерти, прежде чем снова вышла замуж. Грега никогда не привозила, да и никого больше. По-прежнему приезжаю, когда… когда мне плохо. Здесь так тихо. Я ни о чем не думаю. Просто хожу вокруг, слушаю тишину, сижу, слушаю. И потом мне становится лучше.

— Почему бы тебе и сейчас не пройтись, Бетси? Я сам обо все позабочусь.

— Могу чем-то помочь?

— Нет. Нет, спасибо.

Поставив машину на своем пятачке у мотеля, я вошел в номер. Мигал огонек телефона. Я вышел в другую дверь, направился вверх по внутренней дорожке мимо бассейна и маленького, тщательно устроенного сада камней к дальнему входу в вестибюль.

В моей ячейке лежали два листка. Один оставила Бетси. Другой содержал просьбу позвонить помощнику шерифа Кейблу. Я понес листки в номер. Какие-то толстые дети барахтались и плескались в бассейне. Похоже, с каждым годом становится все больше толстых детей, которые поднимают все больше шуму.

Позвонил в офис шерифа. Кейбл отсутствовал. Диспетчер пообещал передать ему о моем звонке и сказал, что, может быть, Билли мне перезвонит. Я велел сообщить, что Макги в мотеле.

А через несколько минут увидел подъехавший автомобиль, подошел к двери и поприветствовал вылезающего из машины Кейбла.

— Хотите зайти, Билли?

— Если вы не против.

Я включил цветной телевизор. Шла игра в гольф. У игроков были зеленые физиономии. Билли Кейбл подошел, отрегулировал цвет, приглушил звук.

— Загони маленький круглый мячик в маленькую круглую лунку, и тебе выдадут сорок тысяч долларов. Господи Иисусе! Наверное, я выбрал не ту работу.

Он сел на кровать, откинулся, опираясь на локти. Весьма компетентный, крутой, непроницаемый, с внимательным выражением на лице. К очкам в стальной оправе были прикреплены темные солнечные линзы, он протянул руку и поднял их.

— Чем обязан подобной чести и так далее, Билли?

— Мистер Норм забеспокоился, выяснив утром, что вы тут не ночевали. Думает, не совершил ли он с вами какой-нибудь нехорошей ошибки, Макги.

— Лучше бы вам облегчить его совесть.

— Я уже это сделал по пути сюда. Хотя сам не так нервничал.

— Правильно.

— Провел кое-какое расследование и узнал у Кинга, что вы искали Бетси, близкую знакомую Лью, и он вам объяснил, что это наверняка Бетси Капп. А по сообщению бармена Фрэнка вы обедали в пансионе и уехали в своей машине одновременно с Бетси. Ну, тогда я отправился к ней, а там вообще никого нет. Обошел вокруг, заглянул в окно, увидел, что на полке сушится всего по паре: чашки, блюдца и прочее. Очень мило. Я слышал, будто ее сиськи настоящие. Вряд ли можно поверить.

— Вы проделали хорошую полицейскую работу, Билли, но редакторские ремарки можно отбросить. Согласны?

— Ладно, только ведь ее имя вы где-то должны были раскопать, прежде чем расспрашивать Кинга. А еще мистер Норм мне велел повсюду разыскивать этого чертова дурака Лью Арнстеда. Приехал к нему, мамаша сказала, что его не было дома три дня и три ночи. Спросил у нее, не разыскивал ли его кто-нибудь, а она ответила, что меня это, черт побери, не касается. Уточнил, не искал ли его здоровенный тип по имени Макги, а она заявила, если мне уже все известно, то нечего и язык чесать, спрашивать. Знаете, мне старушка понравилась.

— Мне тоже.

— Кроме Бетси, чьи еще имена вам известны? Список должен быть длинный.

— Я мог бы ответить, что вас это, черт побери, не касается. Но будем друзьями. Клара Уиллуби. И все. Наверное, его мать учет не ведет.

— Клара хорошая девушка. Собирается замуж за богатого парня из Форт-Майерса.

— Я ее не видел. После Клары возникла Бетси.

— Да ведь все это было давно, по-моему, в конце прошлого года.

— Я подумал, не назовет ли мне Бетси кого-нибудь посвежее.

— Зачем вам это понадобилось?

— В данный момент Лью не представляет закон. Я решил отыскать его и как следует взгреть.

— Кинг считает, что вы его можете одолеть.

— Думаю, стоит попробовать. Кстати, спасибо, что оттащили его от Мейера.

— Мне надо было бы побыстрей пошевеливаться. Он уже рухнул на пол. Последний удар был опасней всего. Еще один такой, и Лью бы его убил.

— Зачем он это сделал?

Билли Кейбл сел, вытащил из нагрудного кармана форменной рубашки половинку сигары, сплюнул намокшую крошку табака.

— В тот момент нам казалось, что это вы с Мейером поработали над Фрэнком Бейтером. Фрэнк был, конечно, дурной, да никто не заслуживает такой тяжкой смерти. Мы с Лью видели его тело. А Лью знал, что Мейер ничего ценного не сказал мистеру Норму. Иногда в нашем деле доходишь до точки, когда так и хочется кого-нибудь стукнуть.

— И вы поддаетесь этому желанию, Билли?

— Я? Черт возьми, нет. А Лью стал не такой, особенно в последнее время. Похоже, у него все катушки пошли вразнос.

— Хорошо, а зачем вы устроили мне поучительную экскурсию, прежде чем привели к Хайзеру?

— А что? Вашему другу был причинен вред. Я этого не одобрял и знал, что Хайзер взбесится. Почему не воспользоваться удачной возможностью? Поглядев на такое, невольно подумаешь, что начальству об этом знать не повредит.

— Но мы не имели к Бейтеру ни малейшего отношения.

— Начинает на то походить.

— Когда я смогу покинуть эти кущи?

— Это мистеру Норму решать. Я одно хочу знать, вы Лью нашли?

— Пока нет.

— По-моему, если бы Бетси вчера все вокруг обзвонила, в конце концов нашла бы его, попросила прийти, он явился бы к ней. Тогда вы получили бы шанс.

— Хорошая мысль. А я и не подумал попросить ее об этом. Что же вас на нее навело?

— Нынче утром около половины двенадцатого поступил анонимный звонок. Я только сейчас сложил два и два. Звонивший не назвался. Сказал, что проживает на Хейдон-стрит, это сразу за Семинол-стрит, где живет Бетси. Говорит, часа в три утра поднялся страшный шум, мужчина вопил и ругался, женщина визжала, а если мы не в состоянии обеспечить порядок в приличном квартале, людям, может быть, следует выбрать другого шерифа.

— Наверное, небольшая субботняя праздничная вечеринка. Очень жалко, но в той конкретной компании меня не было.

— Не предполагаете, где сейчас Бетси?

— Жду, скоро должна ко мне заскочить. По-моему, отправилась за покупками.

Кейбл медленно встал, потянулся, стряхнул на ковер пепел.

— Ну, поеду теперь отбивать себе задницу на деревенских дорогах, искать этого сумасшедшего Лью. Рад, что вы не удрали, Макги.

Я проводил его до дверей, обождал, пока он сделает три шага к своему седану, а потом сказал:

— Билли, не знаю, поможет ли это вам его найти, только мать Лью сказала, что, по ее мнению, он не нажил бы неприятностей, если бы не начал якшаться с дрянными людьми вроде Перрисов.

Он оглянулся и слишком долго смотрел на меня. Видимо, в его голове вертелось множество соображений. Однако на физиономии ничего не отражалось. Потом слишком небрежно бросил:

— Вполне могу и туда заглянуть. Спасибо.

Бетси Капп приехала через десять минут. Рядом с ней громоздился огромный бумажный мешок. Мертвенно-бледная, доведенная до предела, поспешила войти, оказаться за закрытой дверью.

— Милый, я увидела полицейскую машину и проехала мимо. Дважды проехала. Кто это был? Чего им нужно?

Я ей все рассказал, включая мою последнюю реплику, и описал, как молчал Билли Кейбл.

— Тебе эта фамилия что-нибудь говорит, Бетси? Перрис.

— Кто-то мне рассказывал, что Лью связался с Лило Перрис. Она живет ближе к югу округа. Молодая, можно сказать, хорошенькая, только на такой дешевый, показной лад. У нее все время нелады с законом. Громкоголосая, злющая, крепкая, точно гвоздь.

— Судя по твоему описанию, редкий бриллиант. Похоже, должна что-то знать об убийстве Лью.

— Я так не думаю. У нее другие проблемы. Главным образом драки, нарушение порядка, оскорбление приличий. Она просто крутая и дикая, ее не волнует, чем и с кем она занимается.

— Словом, не из тех, с кем следовало бы связываться служителю закона.

— Боже мой, да конечно! Только такую связь и постоянной-то не назовешь. Лью скорей как кобель в стае, что мчится за сучкой. Мужчины говорят, будто она очень уж сексуальная. Я этого просто не вижу. Может, он оказался на юге, в каком-то притоне по Шелл-Ридж-роуд, вместе с браконьерами и самогонщиками. Тревис, что значит тот анонимный телефонный звонок?

— Если бы мы с тобой были в то время в полиции, пытаясь утверждать, что не знаем, откуда взялся труп Лью, как он прозвучал бы?

— Кошмар!

— А если бы вскрытие показало, что смерть наступила около трех утра?

— Повезло нам, правда?

— Пока да.

— Ты тоже умираешь с голоду, милый? Смотри! Хороший ржаной хлеб, салат, сыр «Блэк Даймонд», сардины, болонская колбаса и холодное пиво. Хочешь, сделаю тебе сандвич, или сам приготовишь?

Я велел ей приниматься за дело. Она расположилась на белой пластиковой стойке рядом с почти неслышным телевизором, где продолжался гольф. Только я откусил кусок сандвича, не дожидаясь, пока она приготовит себе, как в дверь постучал Билли Кейбл.

Я впустил его, а она одарила незваного гостя лучезарной улыбкой:

— Привет, Билли. Сделать тебе сандвич?

— Я только что ел, Бетси, спасибо. Пожалуй, кошерной колбаски попробую. — Он куснул, одобрительно кивнул и, жуя, продолжил: — Увидел машину, похожую на твою, да и Макги говорил, будто ты собиралась заехать, ну и остановился выяснить.

— Что выяснить?

Он сел на кровать.

— Если бы я каждый раз знал, о чем пойдет речь, когда мистер Норм спросит, что я сделал, а чего не сделал, то жить мне было бы гораздо легче. Думаю, он меня спросит, выяснил я или нет, не подсказала ли ты Макги, где искать Лью.

— Не имею ни малейшего представления, где искать Лью Арнстеда, и даже представить себе не могу, что когда-нибудь этого пожелаю.

— Похоже, мистеру Макги очень хочется его найти.

— Ну… вроде как. Причем я вполне его понимаю, а ты? Лью, в конце концов, изуродовал очень хорошего друга Тревиса. Разве ты не искал бы того, кто избил твоего друга? Если, разумеется, у тебя вообще есть настоящие друзья, Билли.

Я заметил, как глаза Кейбла на миг прищурились. Но потом он мягко улыбнулся:

— Значит, Макги только вполсилы хочет найти Лью?

— Вот именно.

— Кстати, о моих друзьях… У тебя, Бетси, настоящий талант заводить дружбу, поверь.

Она повернулась, прислонилась к стойке, откусила кусок сандвича с сардинами.

— Что ж, спасибо, Билли.

— По-моему, старику Хомеру надо включить тебя в новый рекламный проспект, который он составляет для Торговой палаты.

— Что ты хочешь сказать?

— Сам не знаю. Может, под маркой какого-нибудь природного ресурса округа Сайприс. Не в каждом городке в нашем болотистом округе найдется отличный обеденный зал с хорошей едой, где работает старшая официантка с самыми крупными мячиками к югу от Вэйкросс.

Поджав губы, Бетси отвела руку с сандвичем, оглядела себя сверху вниз:

— Ну, Билли, не такие уж они крупные. — В ее речи послышался местный акцент. — Должно быть, сорок-пятьдесят женщин тоже носят чашечки такого размера. Они только кажутся крупными, потому что во всех остальных местах я худая.

— Думаю, немало здешних мужчин, да и из других мест, проверили, настоящие ли они.

Обнаружился сильный сексуальный антагонизм. Бетси покраснела, потом улыбнулась:

— Ох, Билли Кейбл! Знаю, ты просто подшучиваешь надо мной, но когда начинаешь валять дурака, дорогой, так и кажется, будто гадости говоришь. Тебе попросту деликатности не хватает. Верю, что не хотел сказать ничего плохого.

— Очень мило, миссис Капп. Премного благодарен.

Она совершила сносную попытку весело рассмеяться, взглянула на меня и продолжила:

— Милый, старина Билли действительно проверял, настоящие они или нет. Наверное, года полтора назад…

— Поберегись! — резко предупредил Кейбл.

— Ты сам этот разговор начал, Билли, а мистеру Макги может быть интересно. Я уж думала, какой-нибудь сексуальный маньяк за мной гонится. Чуть не до смерти перепугалась. Иду темной ночью от пансиона к машине, вдруг меня кто-то сзади хватает. Меня одна подружка учила, надо совсем расслабиться и упасть, ни в коем случае не сопротивляться. Ну, села я на парковочную площадку, и он меня выпустил. Смотрю, Боже мой, старина Билли! И давай меня лапать за грудь, будто собрался погудеть на старом автомобильном рожке типа груши. От этого девушки иногда рак получают. Ну, до того я взбесилась и перепугалась, что размахнулась и вмазала сумочкой прямо по очкам бедному Билли. Они вдребезги. А от этого он сам взбесился, тоже замахнулся, как будто собрался снести мне голову с плеч долой, да я уклонилась, а Билли упал. А дальше что было, Билли?

— Заткнись, Бетси.

— А дальше он говорит, либо я веду его к себе домой, либо попаду под арест по любому поводу, какой взбредет ему в голову. А я что ответила, Билли?

— Бетси, заткнись! Я забыл.

— Я ответила, что скорее пять лет проработаю в тюремной прачечной, чем на пять минут лягу с тобой в постель. Так, Билли?

Он смотрел на нее и молчал. Бетси сделала к нему два шага, выпятила челюсть и тихо добавила:

— До сих пор продолжается то же самое, помощник шерифа. Ты ничего не способен сказать или сделать, что заставило бы меня передумать.

Он уставился на нее, потом на меня. Ничего не выражающее, словно маска, лицо, но в глазах за стеклами очков ядовитая ледяная рептильная злоба. Билли Кейбл развернулся и вышел, хлопнув дверью номера, затем дверцей машины. Мы слышали, как взвизгнули шины его автомобиля на повороте у выезда на дорогу.

Бетси бросилась ко мне в объятия, трепеща и тяжело дыша. Последствия очередной роли. Только эта роль была ей навязана. И на свой лад героически сыграна. Ничего между нею и тигром, пистолет с пистонами и дешевый хлыст.

— Я… прости, что это было у тебя на глазах, Тревис.

— Да я все понимаю.

— Правда? Я все равно никогда ему этого не спустила бы, ни на чуточку, в любом случае. Иначе… он бы взял надо мной верх, а, по-моему, этого я бы не вынесла. Это было бы… неприлично.

Непременное условие — чтобы было прилично.

— Иди ешь свой сандвич, женщина.

Она пошла, взяла со стола бутерброд и сказала:

— Он возненавидит тебя за то, что ты все это слышал.

— А я от ужаса прямо в обморок падаю.

Она приподнялась, села на стойку, скрестив худые ноги, принялась за сандвич, держа его обеими руками, и проговорила:

— До чего сумасшедший день. Просто дикий.

— Меня вот что интересует. Как Билли Кейбл смотрел на твою связь с Лью Арнстедом?

— Не очень-то хорошо. Я Лью рассказала, что Билли за мной увивается. Его это позабавило. Я велела ему не делать Билли умных замечаний на этот счет. Он ведь старший помощник, всегда мог наделать Лью гадостей. Ну, в конце концов они все же поцапались. Лью отделал его, только мне никаких деталей не сообщал.

Толстые сандвичи с холодным пивом. Бетси глубоко зевнула, лицо смягчилось, веки вдруг отяжелели, произошла резкая перемена, как с сонным ребенком. Повалилась на кровать, сбросила туфли и снова зевнула.

— Если честно, мне надо соснуть.

— Разрешаю.

Она вытащила из-под покрывала подушку, легла на спину.

— Позже можем поехать домой. Хорошо, если бы мне удалось поразмыслить. Ты сказал, будто я что-то знаю, только сама об этом не знаю. Что-то есть, да никак не могу отыскать у себя в голове.

— Попробуй еще разок, когда проснешься.

— Милый!

— Да?

— Не пытайся заняться со мной любовью, ладно? У меня ничего с собой нет. А… мне может слишком сильно захотеться. Это ведь как бы гадко, да? После того, что нам пришлось сделать.

— Бывает. После чьей-нибудь смерти тело хочет отпраздновать, что оно живо. В любом случае я намерен оставить тебя ненадолго одну, Бетси.

Сонные глаза широко распахнулись.

— Нет!

— Повешу на обеих дверях таблички с просьбой не беспокоить, запру номер на ключ. Все будет в полном порядке. Вернусь к половине шестого, к шести.

— Ты куда?

— Так, по одному поручению. Ничего важного.

— Ладно, только поосторожней, любимый, — пробормотала она.

Повернулась на бок, воткнула кулачки под подбородок, согнула и подтянула колени. Спустя несколько секунд засопела. Непомерно отягощенная грудная клетка медленно, глубоко опускалась и поднималась. Я задернул шторы, чтобы в номере стало темнее, набросил на нее одеяло.

Первый звонок не успел дозвонить, как я схватил телефонную трубку. Бетси не проснулась.

Это был Мейер.

— Я свободен, — объявил он. — Приведен в порядок для исполнения службы. Превратился в объект любопытства и благоговения. Моя некогда симпатичная физиономия смахивает на мяч, которым сумасшедшие играли на пляже. На борту моего утлого судна две нежные девушки по очереди держат меня за руку, прикладывают холодные компрессы и делают маленькие вкусные подарки. Велят передать тебе привет. Мне вернуться?

— Оставайся на месте. И радуйся.

— Как дела на передовой?

— Смутно. У прекрасного юноши оказался настолько хороший вкус, что он воспылал любовью к «мисс Агнес», принялся за ней ухаживать, но, чтобы она могла сдвинуться с места, мне надо достать в Палм-Бич запчасти.

— Когда тебе будет дозволено передвигаться?

— Нет смысла просить разрешения, пока не добуду запчасти.

— Как развлекаешься?

— Сегодня по телевизору поразительно интересная партия в гольф.

— Макги, не совершай детских попыток меня заморочить. Мой мозг не поврежден. Когда мы улетали, ты был в полном упадке. Не желал ввязываться в тамошнюю белиберду. Голос твой был еле слышен. А сейчас очевиден подъем, оттенок приятного нетерпения. Ты ввязался.

— Ну, теперь, когда ты сказал, пожалуй, да.

— Сможешь передать мое почтение помощнику Арнстеду?

— Пока нет. Он, похоже, исчез. Или струсил. Но я не теряю надежды.

— Если машина окажется на ходу и шериф Хайзер позволит уехать, уедешь?

— Может быть, нет.

— Не возникла ли возможность заключить небольшой контракт на спасательные работы?

— Возможно, подвернется. Мейер, я рад, что с тобой все в порядке.

— Разделяю твою радость.

Завершив разговор, я взглянул на экран телевизора. Очень мрачный молодой человек в оранжевом костюме склонился над лункой. На челюсти у него образовался желвак. Он ударил, мячик полетел к лунке и остановился в нескольких дюймах. Молодой человек взглянул в небеса со смертельной тоской классического отчаяния. Он еще не исчез с экрана, когда я выключил телевизор, повесил таблички, запер номер и ушел.

Баттеркап бежал на меня, пригнувшись, урча, предвкушая, как его зубы вопьются в мясо чужака. Я присел, протянул руку и проговорил:

— Тише, Баттеркап. Полегче, парень.

Он затормозил, остановился, потянулся, деликатно понюхал, отыскал аналогию в банке памяти и принял удрученный вид. На веранде показалась Кора Арнстед.

— Кто там? Ты вернулся домой, Лью?

— Простите, это снова Тревис Макги, миссис Арнстед.

— Пришли рассказать что-нибудь про моего мальчика?

— Очень жаль. Мне хотелось бы что-нибудь вам рассказать.

— Билли Кейбл тоже сегодня тут его искал. Моего сына уволили. Зачем мне сбиваться с ног, помогать им? Если он так уж нужен, найдут.

— Как животные? Могу чем-то помочь?

— Очень мило, что предложили. Да я позвала на помощь парнишку Силверстафф. Они живут вверх по дороге. Он тут почти все утро возился. Идите на веранду, садитесь.

Солнце застилала дымка. Она откинулась в плетёном кресте, раздула ноздри.

— Слышите вонь?

— Увы, нет.

— Какая-то кислота. Теперь ее несет на нас почти каждый раз, когда ветер с северо-востока. Там где-то фосфатный завод. А когда ветер с юга, слышен запах окружного крематория. Всем плевать, мистер Макги. Толкуют, болтают, но никто по-настоящему не потрудится что-нибудь сделать. Поэтому люди однажды схватятся за горло и упадут замертво по всему штату Флорида. Надеюсь спокойно умереть, пока этого не случилось. Чего вам от меня нужно?

— Шериф Хайзер старается отыскать Лью. Если вскорости не найдет, может явиться сюда или кого-то пришлет обыскать его комнату, в поисках подсказки.

— Ну и что?

— Найдут тайник, точно так же, как я. Я не полностью вам описал содержимое.

— Так и я думала. Грязь какая-нибудь?

— Немного самой обыкновенной грязи, что скапливается под мебелью, несколько весьма красочных любовных записок от женщин и коллекция полароидных снимков целой кучи его подружек, все в обнаженном виде. Попади они не в те руки, могут быть неприятности.

— Например, к Билли Кейблу?

— Вот именно, миссис Арнстед.

— По вашим словам, еще много таблеток амфетамина. Хватит, чтобы и с этим возникли проблемы?

— Более чем достаточно. Подпадет под статьи о наркотиках.

Долгие десять секунд она смотрела в пустое пространство.

— Я не умею врать, мистер Макги. Поэтому не хотелось бы, чтобы кто-то явился сюда, обнаружил пустой тайник и спросил, не впускала ли я кого-нибудь, кто его опустошил. А если спросят, не сама ли я это сделала, да полюбопытствуют, что там было, мне придется сказать. Нет, сэр, я не могу вас пустить в комнату моего мальчика, чтобы забрать его личные вещи и распорядиться ими по вашему усмотрению. Не могу дать разрешение. Только окажите любезность, мистер Макги, пройдите в дом, на кухню, принесите мне стакан воды. Откройте кран, пусть подольше стечет, будет похолоднее.

Пустив воду, я опустошил тайник. Вложил снимки и письма в какую-то книгу, книжки и брошюры засунул к себе под куртку, таблетки в брючный карман.

Принес стакан воды. Она отхлебнула, поблагодарила.

— Приезжайте как-нибудь меня навестить, слышите? Извините, что не позволила унести вещи Лью.

— Да, я понимаю.

— У меня почему-то такое предчувствие, что мой младшенький никогда не вернется. Не знаю почему. Старушечьи бредни. Он был хорошим маленьким мальчиком. Правда. Всегда любил играть сам с собой. Не особенно бегал в компаниях. Это он в армии переменился. После нее стал другим.

Я кружил по ночному спящему городу, проверяя стоянки, разглядывая подъездные дорожки, прочесывая улицу за улицей в поисках характерных очертаний жучка-«фольксвагена». При свете фар и фонарей трудно отличить серый от желтовато-коричневого. Потом вспомнилось: чтобы легче находить машину в тесных рядах на парковке у торгового центра, к радиоантенне ее «фольксвагена» прицеплена финтифлюшка — пластмассовый подсолнух, большой, как блюдце. Стало проще отбрасывать похожие автомобили.

Несколько раз я останавливался у ярко освещенных телефонных будок, похожих на поставленные на попа гробы. Пережидал по десять гудков — и каждый раз та же самая десятицентовая монета вываливалась обратно. Ощутив наконец гложущий голод, я повернул назад, туда, где видел круглосуточную закусочную. После одиннадцати заказы в автомобили здесь не подавали. Внутри было очень светло. Тинэйджеры за большим столом перешептывались и гоготали над сокровенной сладостной чепухой, старательно отгораживаясь от прямолинейного мира взрослых. Кое-где за стойкой торчали немногочисленные полуночники. Пластмассовое радио с хриплым динамиком передавало приглушенный рок.

Официанткой оказалась пухленькая хорошенькая девушка с безжизненно висевшими, обесцвеченными до грубой белизны волосами. Форма из синего нейлона, над карманом табличка с надписью «Дори». Под глазами круги от усталости. С автоматической улыбкой она протянула мне прейскурант в сальных пятнах.

Здесь это называлось «макси-бургер», подавалось на поджаренной булке, посыпанной тмином. Мясо было горячим, абсолютно безвкусным, с кусочками хрящей. Кофе оказался гораздо лучше, чем я ожидал. Жуя мясо, прихлебывая кофе, я гадал, почему девушка кажется мне такой знакомой.

Расплатился, вышел, запустил мотор и только тут понял возможную причину подобного ощущения. Полез за полароидными снимками, разобрал и, включив свет в салоне, нашел Дори. У нее была другая прическа, но то же лицо, та же пухлость. Мордашка испуганная, изображение одной руки смазано, видно, она ею махнула.

Вернув снимки на место, я сунул в карман ее фотографии и вернулся обратно. Дори подошла, с автоматической улыбкой протянула меню, потом сообразила:

— Ой, вы ведь только что были тут, правда?

— Решил выпить еще чашку кофе.

— Ладно, забуду, что вы ушли и вернулись, поэтому вторую можете в любом случае выпить бесплатно.

Она принесла кофе, я поблагодарил:

— Спасибо, Дори. Когда у вас будет минутка, я хотел бы кое-что спросить.

— Минутка есть прямо сейчас. Что?

Я вытащил снимки, опустив их так низко, чтобы видела только она, и вгляделся в нее. Девушка сглотнула, прикусила нижнюю губу, опасливо оглянулась на другую официантку, наклонилась ко мне, забормотала:

— Слушайте, это какая-то путаница. Уберите их, а? Он, наверное, напутал, правда. Должен был их разорвать, мистер. Пойдите, найдите его и скажите, мол, Дори велела быть поосторожней.

— Не похоже, чтоб он перепутал.

— Какая у вас машина?

— Белый «бьюик» с откидным верхом.

— Слушайте, допивайте кофе, идите, сидите и ждите, у меня скоро перерыв. Я выйду и все объясню. Ладно?

Да, действительно, надо быть поосторожнее. Я покончил с пометками на обороте тринадцати фотографий. Теперь мне было известно шесть фамилий.

Суд, третий класс, строительные материалы, фирма по сделкам с недвижимостью, магазин канцелярских товаров.

Нерегулярная армия Арнстеда, жалкие маленькие проститутки с неполным рабочим днем. Каждая воображает себя совершенно особенной личностью, способной играть мрачную, низкую роль и все-таки в основном оставаться истинно прекрасной самой собой.

Не бывает проституток с золотым сердцем. Просто ленивые, жадные, глупые девушки, которые получают величайшую радость от кучи тряпок, зеркала и туалетного столика. Очень простая задачка — накачать в глубь мышц упругий силикон, который, как всем известно, вызывает рак, потуже подпоясаться, смачно и соблазнительно повилять бедрами. Простая задача, порой даже приятная — совокупиться подобающим образом, скрытно пережить взрыв и вздохнуть с облегчением. Потом объявить, до чего это было прекрасно, он был просто великолепен, а она еще никогда не испытывала ничего подобного. Продемонстрировать заученные перед зеркалом гримасы и позы, снова привести его в готовность известными способами, ведь чем лучше обслужишь, тем больше шанс получить чаевые, а в витрине стоят дивные голубые сандалии за тридцать долларов.

Задача так проста, что скоро лишается смысла. Довольно скоро оказывается, что нет никакого смысла быть женщиной в том самом смысле. Остается единственный смысл — нескончаемое украшение тела, покупка вещей. То же самое происходит с убийцей-наемником. Он сидит в одиночестве, улыбается, льет на брусок масло, еще острее затачивает лезвие боевого ножа, надеясь так быстро прирезать следующего часового, чтобы практически не ощутить в животе щекотки профессионального удовлетворения, а почувствовать почти любовь к незнакомому солдату за то, что все так гладко прошло.

Ни в наемниках, ни в проститутках нет ничего дьявольского. Только лень, небольшая привычная жадность, спокойное предвкушение незначительных ощущений и вечная мучительная проблема, какую цацку купить на гонорар.

Бедный Фредди. Почему она не уйдет и куда ей идти? Она уйдет, солдат. Уйдет в один прекрасный день, потому что нож наемника, независимо от его униформы, всегда пронзает то же самое сердце, вновь и вновь останавливая его. Изменяется только угол удара, пока все сердца не превратятся в одну и ту же мишень. Проститутка получает от всех клиентов одну и ту же сливово-упругую головку пениса, одним и тем же спазматическим глотком захватывает ее во внутреннее слизистое мышечное кольцо, сжимает, накачивает до небольшого смертельного удара и снова приветствует, прикрепленную к чреслам другого незнакомца, но всегда одинаково жаждущую смерти. Изменяется только продолжительность акта. Пока у всех, включая мужа, одинаковая эрекция, все одинаково не имеет смысла. Остается лишь шанс испытать удовольствие и заработать деньги.

Я подумал о Бетси, о ее глупой, трогательной, романтичной уверенности в уникальности, значительности и грандиозности каждого эпизода. Это результат веры и убеждений, а дорогое стерео и бесплатные записи — дружеский жест. Суровый мужчина не мог понять этого, избил ее, а потом из-за этого плакал.

Было почти половина пятого утра, а ее телефон так и не отвечал. Я попробовал звякнуть шерифу, его не оказалось. Лег подумать, что делать дальше, как подогнать друг к другу детали, и вдруг наступило светлое утро, свет в номере все горел, во рту у меня пересохло, глаза щипало.

Только я протянул руку, чтобы открыть душ, зазвонил телефон. Шериф Хайзер сообщил, что ни миссис Капп, ни ее автомобиля пока не обнаружили, но нашли черный джип Лью Арнстеда, спрятанный во дворе пустого дома, четвертого вниз от коттеджа миссис Капп по Семинол-стрит. Может быть, мне захочется заскочить.

Я не задал ни одного вопроса, быстро принял душ и в двадцать минут девятого был на месте. Автомобиль Хайзера стоял на подъездной дорожке Бетси. Кажется, он был один. Свежий костюм, рубашка, галстук, башмаки. Шериф дважды порезался во время бритья.

Мы пошли вверх по улице. Цепь отстегнули. Полицейский, с профессиональной тщательностью и сосредоточенностью посыпав ее порошком, снимал фрагменты отпечатков, делая пометки об их расположении.

— Меня интересует, мистер Макги, не спрятал ли Арнстед свой джип здесь вчера вечером, после чего вошел в дом миссис Капп и уехал вместе с ней в ее машине.

— Думаю, вполне возможно.

— Нет, поймете, когда кое-что увидите. Идите сюда. — Он подвел меня спереди к джипу, ткнул пальцем во что-то коричневое, прилепленное к защищенному месту под верхней фарой, и пояснил: — Роющие осы. Гнездо свежее. Когда высохнет, побелеет. Ночью осы не работают, а гнездо почти готово. Подождите минуточку, и оса прилетит с очередным комочком грязи. Чтобы столько сделать, надо было начать вчера утром. Достроит до определенной стадии, найдет нужного паука, парализует жалом и сунет туда. Скоро останется только маленькая дырка. Она отложит там яйца и запечатает, а потом молодые личинки будут питаться паучьим мясом, дожидаясь, когда смогут вылететь.

— Как интересно.

— Итак, гнездо уже было в субботу ночью. Вы провели ночь здесь. Слышали что-нибудь?

— Ничего.

— Мы получили телефонное сообщение о скандале в этом квартале в три часа утра.

— И этого тоже не слышал.

— Не вижу смысла, по крайней мере пока, зачем ему понадобилось прятать джип, уйти и не вернуться.

— Значит, не смог вернуться.

— Или кто-то оставил машину здесь, чтобы навести на ложный след. Том, не забудь посыпать бутылку «Доктора Пеппера», что валяется на полу.

— Не забуду, сэр.

— Есть что-нибудь стоящее?

— Слишком много смазано. Несколько вполне приличных фрагментов, а прямо вот здесь, сверху на ветровом стекле, один действительно хороший, вся пятерня. Судя по размеру, может быть женской или детской.

— Позвоните Джонни, пусть приезжает с буксиром, и, когда закончите, как можно быстрее везите в бюро мешки от пылесоса.

По дороге назад к подъездной дорожке Бетси я заметил:

— Вы очень внимательный человек, шериф.

— Стараемся.

— По-моему, вы должны знать обо всем происходящем в округе Сайприс.

— Надеюсь, что знаю все необходимое. Года два назад мы пережили слияние, городская полиция объединилась с окружной, все вопросы законности перешли в департамент шерифа. Сократилось дублирование и расходы.

— Простите, шериф… Кажется, будто сегодня вы более дружелюбно ко мне расположены.

— Хочу быть справедливым. Вы утверждали, что Перрис должен был уйти со станции в пятницу утром. Я проверил еще раз. Позвонил Элу Стори сегодня с утра и спросил, покидал ли рабочее место Генри Перрис по любой причине, деловой или личной. Он сначала отрицал, точно так же, как раньше, потом вспомнил, что Перрису предстояло закончить ремонт тормозов старого «олдсмобила» и отвести его вниз по дороге клиенту по имени Хаммер, выполнив одновременно проверку тормозов и доставку. Потом Хаммер привез Перриса обратно на станцию. Добираясь до Хаммера, Перрис проезжал мимо маленького придорожного парка с телефонной будкой. Можете дорисовать остальное, мистер Макги?

— Кому-то позвонил, чтоб забрали конверт, вложенный в телефонный справочник.

— Возможно. Стори даже не счел это отлучкой со станции. Отлучка связана с личным делом, тогда как доставка машины — работа. Я просил Стори не отвечать, если Перрис где-нибудь поблизости. Эл сказал, он опять опаздывает, как обычно. Я его предупредил, чтобы он не рассказывал Перрису об этом разговоре.

— Собираетесь задержать Перриса?

— Пока нет. Хочу, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Хочу, чтобы дело двигалось.

— Теперь и участие девушки признаете?

Взгляд шерифа застыл.

— Если в дальнейшем свидетельства продемонстрируют ее сознательную причастность к какой-либо криминальной деятельности, она будет арестована и ей предъявят обвинение.

Конец дружелюбию. Конец беседе.

Я вошел в офис секретаря округа и самым приветливым, общительным тоном осведомился, имеется ли какой-нибудь алфавитный перечень налогоплательщиков с указанием облагаемой налогом собственности. Меня послали в кабинет оценщика, откуда направили в главный архивный отдел и затем обратно вернули к окружному секретарю. В конце концов я уселся просматривать самую огромную во всем округе книгу с данными аэрофотосъемки и с помощью схем на первой странице сумел отыскать планы северной части Кэттлменс-роуд до округа Вагнер.

Там я обнаружил три места, где направляющаяся на север машина может свернуть налево, а затем направо на разные частные земли. При каждом снимке был прозрачный вкладыш с указанием имени собственника, номера книги актов и страницы этой книги, где регистрировалась собственность на землю.

Халлинджер, Рейтер, Ренч, Доуд, Олбриттон, Эггерт, Олдермен, Дженкинс, Хайатт, Макгроун, Фезермен. Много земель Фезерменов, и Халлинджеров.

На втором аэрофотоснимке последней дороги, на прозрачной вкладке к длинному, неправильной формы участку, который был гораздо меньше соседних кусков, я увидел надпись: «Арнстед — 3,12 акров. Книга 23, стр. 1109».

Удалось разглядеть тоненькую ниточку подъездной дороги, частичные очертания спрятанной под соснами крыши. Сверившись с масштабом, я рассчитал, что въезд расположен почти ровно в двух милях от поворота с Кэттлменс-роуд.

Девушка в очках помогла мне отыскать книгу 23. Там я нашел старый акт о передаче земли Льюису Б. Арнстеду, младшему сыну, от отца, за что взыскана сумма в один доллар, и прочие ценные сведения.

Нередко, бывает, очень сильно везет, а ничего путного не выходит. Потом пробуешь выстрелить с дальним прицелом, и все получается.

Прежде чем уйти, я, воспользовавшись автоматом, позвонил Бетси и получил обратно мои десять центов.

На улице не было никакого ветерка, жаркое солнце затянуло дымкой. Проезжая мимо дома Коры Арнстед, я увидел вороного коня, стоящего в тени у пруда и пощипывающего травку. Гуси спали в траве, один часовой сидел, высоко держа голову. Стреноженный скот находился в дальнем конце пастбища.

Я без труда отыскал поворот и подъездную дорожку в двух милях к западу от него. Кусты царапали бока белого автомобиля. Броненосец взглянул за меня, вынудив затормозить, потом потрусил дальше в густые заросли.

Лачуга, говорила Джини Даль. И точно. Крепкий сосновый остов был обшит старыми почерневшими кипарисовыми досками, крыша крыта толем, серо-белым от времени, испещренным пятнами черного гудрона. Дырявые ставни. Пожелтевшие занавески. Солидный висячий замок на дверном засове сломан. Я толкнул дверь и вошел, ощутив внутри удушающую жару. Пахло как в львином логове. Старая покосившаяся кровать отодвинута от стены, матрас распорот в пяти-шести местах, грязные старые простыни и одеяла валяются на полу. Стенная обшивка содрана. Пол частично взломан. С потолка свисают куски обшивки.

Кто-то весьма старательно тут поработал, уделив внимание чулану и туалету. Я отметил несколько мест, которые с первого взгляда посчитал пропущенными. Но затем увидел тайник, кем-то уже обнаруженный. Он был устроен в топке пустого камина, выложенного огнеупорными кирпичами. Смети пепел, вытащи кирпичи слева — и откроется крышка цилиндрического сейфа, заказанного по почтовому каталогу. В бетоне выбита и просверлена дыра, сейф вставлен туда и зацементирован. Диск с рычагом вывернут, дешевые петли выдраны. Крышка валялась в камине. Внутренность сейфа оказалась пуста.

Я присел на корточки, разглядывая кучку обугленных дочерна кусков бумаги в правой стороне топки. Фотографическая бумага горит особым образом, оставляя много пепла. Я осторожно пошевелил пепел щепкой. Были там маленькие фрагменты бумаги другого типа, не совсем сгоревшие. Явно листки из записной книжки, сложенные вместе, порванные, а потом сожженные. Сверху обуглились, внутри лишь пожелтели и стали хрупкими. Обрывки имен, адресов, дат, сумм. Из кусочков не удалось сложить ни одной целой странички, но и они позволили заключить, что это был список клиентов с именами девушек, обозначенными инициалами: «Д.Л.А.», «Л.Ф.», «Д.С.», «Б.Д.», «Д.П.», «Л.Ф.», «Г.А.».

Счета главной бухгалтерской книги, рекламные образцы товара и, может быть, страховые полисы очень маленького предприятия. Последние — в виде признаний, фотографий, писем. Домашнее производство, обанкротившееся по непредвиденным обстоятельствам. Владелец оказался в яме.

Я вдруг почувствовал, что с меня хватит удушающей жары, вони львиной клетки, пыльной паутины, дохлых жучков и старого пепла. Встал, направился к двери и увидел на стене дешевые аляповатые электрические часы того типа, которые неожиданно появляются перед Рождеством во второсортных аптечных лавках. Провод болтается, не подключен. Маленький позолоченный циферблат с торчащими в стороны черными металлическими спицами. Я пошел назад, определил положение фотоаппарата. Да, стол там, конец кровати здесь. Лило Перрис стояла вот тут, закрывая головой циферблат.

Подтверждение партнерства. Крепкая, мускулистая, загорелая девушка со всеми противоречиями, написанными на лице, подстрекала Арнстеда и так выполняла случайные поручения, что даже через полтора года ее изображение заставило миссис Фредди Северисс смертельно побледнеть и облиться потом, сглотнув внезапно прилившую желчь.

В прилипшей к спине рубашке я вышел из разграбленной львиной клетки на пыльный двор, в полуденную тишину, где смолкли птицы и насекомые. Даже легкий ветерок не шелестел в соснах, не шуршал, как дождь, в кронах пальм.

Я обошел границы участка, тихо ступая по коричневому слою старой хвои. Колея вела в сторону — старые частичные следы автомобильных колес в засохшей грязи. Держась в тени, я прошел двадцать футов и уже собирался повернуть назад, как вдруг в кустах вспыхнул единственный яркий серебристый солнечный отблеск.

И тогда, подойдя ближе, я увидел его — пластмассовый подсолнух, выросший на чужой земле. Обошел кусты и нашел желтовато-коричневый «фольксваген», застывший в терпеливом тупом ожидании, свойственном всем маленьким некрасивым машинам. Бетси в машине не было.

Она была в сорока шагах от нее, стояла у ствола старой высокой сосны, слегка подогнув колени. Бросив на кровать юбку и блузку, Бетси после душа переоделась в брюки лимонного цвета и лимонно-золотистую кофту.

Еще одна сыгранная ею роль. Смешай розовый с синим, получится необычный, запоминающийся фиалковый. Кто-то взял длинную гальванизированную проволоку, соединил концы за стволом большого дерева, закрутил плоскогубцами. Наверное, тогда она стояла прямо. А когда проволока стала глубже впиваться в горло, осела, согнув колени. Шутовское раздувшееся лицо, долгий фиалковый взгляд выпученных глаз, лопнувшие пожелтевшие вены, толстый черный язык торчит изо рта в бесконечной гримасе. Игра. Жуткая маска, чтобы подразнить детей. «Ну-ка, взгляни на меня. Испугался? Немножко? Милый, на самом деле мне не очень-то нравится эта роль. Красивые брюки в дерьме, от меня начинает идти жуткий запах, а обещанный мною бифштекс все еще в морозилке. Вино охлаждается. Но я задерживаюсь. Из-за роли, которая мне не очень-то нравится».

Она пробыла в доме больше десяти минут. Вышла, кивнула, направилась к моей машине. Пока я подходил, первой прыгнула на водительское сиденье и повернула ключ. Я сел рядом, положив прорезиненную сумку на пол.

— Так проще будет, чем дорогу показывать, — объяснила Лило. — Не хочу ездить в своей, пока Генри оттуда не вытащит ту дребезжащую штуку. Не возражаешь?

— Нисколько.

— Симпатичная сумка какой-нибудь симпатичной леди? — Она выехала задом на немощеную дорогу, взяв курс на юго-запад.

— Одной приятельницы по имени Джини Даль.

— М-м-м… Так вот где ты разузнал про меня и про Дори.

— И про побочный промысел Лью.

Лило вела машину гораздо консервативнее, чем я ожидал.

— Знаешь, хоть ты и наслушался сплетен от старушки Бетси Капп, не потерял даром время, когда присосался к этим огромным сиськам. Кто знает, сколько ей Лью наболтал. Для начала, вообще непонятно, как они спутались. У него была прямо потешная слабость к этой старой дуре. Говорю ему как-то, надо ее в отряд записать. Вызвалась даже сходить уговорить, а он пригрозил, если когда-нибудь я даже близко к ней подойду, скрутит и воткнет голову между коленями. По-моему, вполне серьезно.

Я увидел знак с указанием, что мы выезжаем из округа Сайприс.

— Хайзер просил меня оставаться в его юрисдикции.

— Разве это хоть что-нибудь сейчас значит для вас, мистер?

— Не сказал бы.

— Мы недалеко едем, милый. Скоро будет нужный поворот, еще до въезда на Трейл. А дорога повернет назад в округ Сайприс. Хорошо идет машина.

— Вроде бы. Куда мы едем?

— В дом, который мне одолжил один приятель, пока служит на флоте. Там нас совсем никто не увидит.

Действительно, это был довольно новый алюминиевый дом-трейлер средних размеров, установленный на бетонном фундаменте среди кипарисовой рощицы на сырой травянистой лужайке. Маленькая дорожка от старой ухабистой дороги до рощицы усыпана привозным известняком. Между кипарисами, хлопая крыльями и ныряя в воздухе, пролетела стая белых цапель, приземлившись неподалеку на серый мох.

Подойдя к трейлеру, Лило пригнулась, протянула руку, вытащила ключи из отверстия для вентиляции в фундаменте. Вернулась, отперла небольшую дверцу насосной и щелкнула выключателем, запустив хриплый бензиновый генератор.

— Теперь у нас работает кондиционер, а скоро будут и белые кубики льда, милый Мак.

— Можно мне возразить против Мака?

— Можешь просить все, чего душа пожелает.

— Тревис или Трев Макги.

— Согласна на Макги.

— Идет.

Она отперла трейлер, вошла.

— Эй, давай окна откроем, пока кондиционер не раскачается.

Мы открыли окна. Внутри было тесно. Помещение напоминало кабину хорошего катера с полной загрузкой. Лило проверила, есть ли вода в ванночках для льда, включила маленький красный радиоприемник, начала крутить ручку настройки, пока не отыскала какой-то тяжелый рок, отрегулировала громкость так, чтобы заглушить шум генератора, гудение холодильника, деловое хлюпанье компрессора кондиционера.

Завела назад руки, расстегнула на несколько дюймов «молнию» от треугольного выреза.

— Чего время тянем, Макги?

Стянула комбинезон спереди с плеч, спустила, перешагнула через него и отбросила в сторону. Я отметил с отстраненной объективностью, что груди на четверть тона светлее остального тела, а полоска бикини на бедрах такая же белая, как на снимке.

Она, как любое животное, чувствовала себя обнаженной совершенно естественно. Передвигалась без всякой застенчивости, но и без бравады. Подошла к складной кровати, проползла на коленях к стене, перевернулась на спину.

— Каждому дураку ясно, что я совсем готова. Может, закроешь другие окна, только вот это оставь. Ты, разумеется, жутко торопишься, а? Оружие не зарядилось, Макги?

Я с демонстративной торопливостью закрыл окна. Должно быть, это знак. Хотя Мейер мог попытаться оспорить мое утверждение, у юных девушек не было обыкновения делать мне неожиданные предложения, увозить в тайный приют, сбрасывать с себя одежду, ложиться на спину и тяжело дышать.

Только как меня собираются повязать? Я не слабее ее и не вижу возможности причинить мне голыми руками какой-то серьезный вред. Если здесь есть оружие, где оно? Под матрасом? В пределах ее досягаемости никаких тумбочек. Расстегивая рубашку, я заметил, что два крючочка, удерживающие металлические жалюзи на окне, сняты с петель.

Ловушка. Телефонный звонок из дому. Крики, шум, суета. Ей велено открыть конкретное окно, снять крючки. Велено отодвинуться на дальний край складной кровати под самое окно. Мы ждем визитера. Может быть, он уже прибыл и распластался под окном, дожидаясь пиршественного шума. У нее, безусловно, хватит силы, чтобы достаточно долго удерживать меня и любого другого в нужном положении, не позволяя двигаться.

Она явно пришла в состояние сексуального возбуждения, лицо смягчилось, глаза затуманились. Бедра медленно покачиваются из стороны в сторону, груди колышутся, соски напряглись, мышцы живота содрогаются и трепещут.

— Ну же, — проговорила Лило глуховатым капризным тоном, — ну, давай!

Я так долго возился с пуговицами, что она поднялась, подползла, потянулась помочь, а когда приняла нужную позу, я вспомнил лицо мертвой Бетси и ударил Лило Перрис с такой силой, с какой никого никогда в жизни не ударял, нанеся удар идеально точно. Поднял руку, как будто хотел вытащить из рукава, и опустил. Рука опустилась на восемь дюймов, прежде чем попасть в челюсть слева, и, разбив ей рот, преодолела расстояние еще в полтора фута. Не желая бить женщину, я приказал себе бить не в цель, а сквозь нее. Это помогает. Нанося удар кому-то в нос, старайся расквасить воображаемый нос того, кто стоит прямо позади него. Тогда получается легче.

Она отключилась мгновенно, обмякла, лицо помертвело, голова и одна рука свесились с кровати, ноги раскинуты, как у лягушки. Я нащупал на горле пульс, быстрый, но сильный.

Теперь, милочка, мы готовы к визиту. Посмотрим в шкафчиках. Ничего. Ничего. М-м-м… Провод-удлинитель. Пачка салфеток «Клинекс». И в следующем ничего. Ах, вот! Замечательный толстый рулон черной электрической изоленты.

Покатайся в клевере на далеком севере. Потрогаем челюсть, пошевелим. Вроде бы не болтается. Никакого хруста сломанной кости. Даже хорошенький зубик не треснул. Хотя само место удара начинает припухать и темнеть. Крепко забьем рот салфетками и приклеим крест-накрест черную ленту. Вытяни руки вперед, сомкни локти, я их несколько раз перевяжу. Хорошенько свяжем руки прямо над локтями, еще раз предплечья и третий — запястья. Теперь сложим ладошки… вот так, так и еще разок. Прекрасная поза милой молящейся девушки. Подними коленки, сдвинь ближе. Одна перевязь прямо над ними, другая пониже, третья на щиколотках. А теперь, моя мускулистая крошка, скрутим тебя в клубочек, в позу зародыша, пропустим под коленками удлинитель, его же пропустим под мышками и завяжем вот тут, на загривке, покрепче. Удобно? Особые услуги для очень сильной девушки.

Орет радио. Звуковая завеса действует в обоих направлениях. Держись пониже, Макги, чтобы тебя не увидел никто, заглянув в окна. Осторожнее с дверью. Потихонечку. Ничего. Стратегическое окно с другой стороны. Проскользни за угол. Ничего. Теперь к другому углу, ляг ничком, спрячь голову за угловым бетонным блоком.

Богом клянусь, да ведь это же загорелый могучий Генри Перрис, мастер-механик, похититель жены, развлекавшийся с падчерицей по воскресеньям, стоит, напрягшись, пригнувшись под окном, рядом с удобной грудой бетонных плит. А что там в руках у доброго старины Генри? И правда, похоже на короткий отрезок ручки от мотыги с насаженным на коней острым коротким куском металла. Наклонил голову, слушает, уткнувшись пальцами в стену алюминиевого любовного гнездышка. Чего ждешь, Генри? Сигнала? Ну, разумеется, очень логично. Леди в экстазе кричит ничего не подозревающему парню, гарцующему в седле: «Вот! Сейчас!» И добрый старина Генри встает на бетонные плиты, лезет в окно и вонзает острую металлическую головку прямо в затылок любовнику, в то самое место, где череп соединяется с шеей. Причем если правильно рассчитать время, то это доставит леди, которая забавляется, истязая людей, поистине незабываемое и волнующее ощущение. Его же испытывает леди-паучиха, поедая самца в момент совокупления.

Вполне можно предположить, что и Хатчесону, и Орвиллу выпала одинаковая судьба в тех же самых руках. Пока она говорила по телефону, просто не было времени на подготовку чего-нибудь столь же сложного.

Я отполз назад и поднялся. Может быть, озарение — это то, что выскакивает на поверхность после подземного логического процесса. Если двумя членами шайки из пятерых, ограбивших инкассаторскую машину, были Перрис и Лило, то Фрэнк Бейтер отправился в Рейфорд с уверенностью, что они остаются на месте, ожидая дележки после его освобождения. Явившимся Хатчу и Орвиллу не удалось бы заставить ни Генри, ни Лило сказать то, что им было неведомо. Генри и Лило должны были тихо убрать их со сцены. Бейтер наверняка знал, что Лило по призванию компетентный палач. Не окажись Фрэнк в недосягаемости, у нее не было бы никакого шанса застать врасплох Хатча и Орвилла и подобраться поближе. А вернувшемуся Фрэнку, естественно, можно соврать: они так и не явились, может быть, с ними что-то стряслось, они так и не пришли, Фрэнк.

А потом мертвецов использовали, чтобы выманить Фрэнка Бейтера, заставить его рыскать в ночи на старом пикапе и к его возвращению занять позицию.

Опьяненные обманчивым сознанием своего неотразимого мужского шарма, Хатч и Орвилл один за другим охотно улеглись на смертное ложе вместе с сильной коричневой паучихой. Я сообразил, что если бы не наткнулся на письмо Бетси к Лью, не увидел на лице Дори Северисс пот и бледность во время рассказа о Лило, то вел бы себя гораздо беспечнее. Мог поверить ее рассуждениям: «Ты рассчитываешь, что я больше скажу…»

Никаких проблем со звонком Генри на станцию. Он помчался на запад по Тамайами-Трейл, свернул в дальнем конце Шелл-Ридж-роуд и мог оказаться здесь раньше нас. Ей было велено ехать медленно. Он, возможно, проехал по маленькой дорожке дальше к рощице, спрятал машину и подошел под прикрытием шума генератора и рока по радио.

Я слишком много ей выложил, называл имена… Впрочем, раз она связана, может быть, и не слишком. «Я как будто бы помогаю им через что-то переступить или от чего-то избавиться». Помогаешь избавиться от труда жить, дышать. А Дори рассказывала: «…ведь она улыбалась, хихикала, говорила мне ласковые слова, добавляла, как будет забавно убить меня по-настоящему».

Мысли неслись в голове, как грохочущий поезд в тоннеле, тогда как другой отдел мозга перебирал возможные способы одолеть Генри Перриса. Я не знал, хорошо ли он движется. Знал, что с виду он производит впечатление сильного мужчины, и оно вполне может соответствовать истине. Знал, что у него в руках действенное орудие.

Рассмотрим треугольник. Генри от меня в пятнадцати футах. Белый автомобиль с откидным верхом в двадцати футах позади Генри и, наверное, в тридцати от меня. Если рвануть в полную силу, можно почти добежать до машины, пока он среагирует. Лило развернулась, поставив «бьюик» носом к выезду. Водительская дверца с этой стороны. Пляжная сумка на полу с другой стороны.

Значит, обежать вокруг спереди, распахнуть дверцу, схватить мешок, нащупать револьвер под тканью, выскочить, имея очень хороший шанс сделать шаг в сторону и выстрелить прямо через мешок. Если он окажется слишком близко, не успеть прицелиться в плечо или в ногу. Если достаточно далеко, может быть, хватит одного выстрела в землю под ноги.

Раз, два, три, вперед, Макги! Не смотри на него, не теряй скорости, пока не обогнешь капот. Теперь взгляни. Вон он, лежит за плитами, демонстрируя тебе яркий прорезиненный пляжный мешок, открытый в суетливой спешке. Надо было получше подумать, Макги. А ты плоховато подумал. Одно дело вышло, и вообразил себя чересчур умным, забыл, что она поставила автомобиль в мертвой зоне, которую не видно ни из одного окна трейлера, а Генри шел под таким углом, что, естественно, осмотрел машину, ощупал сумку, безошибочно распознал характерные очертания и забрал с собой.

Сейчас прозвучат выстрелы, вспугнут белых цапель, удивят загорелую девушку, если та уже очнулась. А если очень быстро не поумнеть, то вдобавок проделают последние некрасивые дыры в парне, к которому ты на протяжении долгих лет нередко испытывал нежные чувства.

Факт: на таком расстоянии легко ошибиться. Быстро загляни в машину. Факт: ключей нет. Факт: мешок с револьвером у Генри. Факт: чертовски далеко бежать в укрытие, если ты думаешь про кипарисы. Вероятность: останешься у машины, он подойдет сбоку, спереди или сзади, держась в пятнадцати футах от автомобиля, и абсолютно спокойно тебя шлепнет.

Я упал, заглянул под машину. Идет под тем самым углом к заду «бьюика». Не бежит. Лучше бы бежал. Топает потихоньку. Терпение и хорошие нервы.

Найди под машиной место, где лучше всего оттолкнуться, спружинить. Хорошо. Ляг на спину. Упрись в днище, как кот, играющий под диваном. Выныривай с другой стороны, вскакивай на ноги, на несколько первых шагов включи полную скорость, потом прибереги ее для головоломных зигзагов, как в давние времена, когда на тренировочной площадке раскладывали старые покрышки. Абсолютно заледеневшее пятно — мишень на спине. Угол трейлера явно отодвигается дальше. Слишком быстро не приближайся. Бах! Мимо. Эта штука бьет точно маленький кузнечный молот. Бах! Ты уже за углом, летишь, тормозишь, точно комик в кино, скользишь, лихорадочно останавливаешься, таращишь глаза, рывком распахнул дверь, ворвался в трейлер, упал на четвереньки, плотно захлопнул дверь, дыша со свистом, чувствуя дрожь в коленях.

Красное радио распевало о «друзьях, которые придут на помощь». Скользни к окну, постарайся увидеть его. Неожиданная тишина. Музыка захлебнулась. Испустил дух кондиционер, ослабело гудение вентилятора. Методичный субъект. Не спешит, хорошо думает. Избегает ошибок.

Я отполз к камбузу, открыл логически вычисленные ящики, нашел хилый изогнутый нож, тупой кухонный нож, четыре ржавых ножа для устриц — стальные лезвия на ручках с закругленным концом. Попробовал. Лезвие точно прилажено к ручке с шарниром. Все изготовлено из одного куска посредственной стали. Взял нож в правую руку ручкой наружу, и лезвие ровно прилегло к большому пальцу с внутренней стороны, от кончика до основания. Когда я прятался с Мигелем в Сьерре, было у нас одно маленькое развлечение. У него оказался единственный нож для метания. Мишенью служило дерево. Он разъяснял мне основы. Всегда одно и то же движение — длинный бросок от плеча. Всегда с одним и тем же усилием. Можно пользоваться этим приемом лишь на разумно точных расстояниях. Пусть нож естественно отрывается от большого пальца — сделает пол-оборота, улетит на пятнадцать шагов. Держи за ручку, нож сделает полный оборот — улетит на тридцать шагов. Держи за лезвие, полтора оборота, сорок пять шагов. Я бросал, пока не уставала рука, пока ноги не уставали шагать от дерева и обратно к зарубке. Я взял в левую руку за рукоятки три устричных ножа. Мигель называл того, кто пытается поразить очень важную мишень с тридцати футов, легкомысленным. Пятнадцать гораздо вернее. При медленном вращении надо бросать вперед лезвием, тогда двенадцати-пятнадцати футов достаточно для поражения в определенных пределах. На десяти футах и на двадцати нож ударится плашмя. Не пытайся приспособиться. Всегда бросай так, чтобы с пятнадцати футов нанести удар под нужным углом.

Шорох камешков под приблизившимися шагами за алюминиевой стенкой.

— Макги! — Голос хриплый. Никакой спешки. Спокойный, осмысленный. — Хочешь поиграть в детектива, Макги?

Я попятился в сторону от окна, а потом чуть подался вперед, прикрыл рот рукой, чтоб голос не выдал моего точного расположения.

— Что продашь, Генри?

Он продал выстрелы. На сей раз не бахнуло. Скорее дробно прогрохотало. Дыра на уровне груди, в футе от края окна, выходное отверстие высоко на дальней стене. Я топнул обеими ногами по обтянутому ковром полу, застонал и подался назад.

— Хитрый ублюдок, да это не поможет. Я слышал, как пуля просвистела и вылетела. Не могла тебя задеть. Что ты сделал с девушкой?

На это ответила Лило. Завопила сквозь плотный кляп, издав чисто животный, злобный звук, точно кошка на дне корзины с грязным бельем.

— Связал и заткнул рот? — уточнил Генри. — Нелегкое дело. Хотелось бы мне посмотреть, в самом деле. Тепло тебе там?

Отвечать не было смысла.

— Я кое-что придумал, Макги. Пожалуй, вот что сделаю. Обойду вокруг, выпущу газ из баллона для кухонной плиты в бак, перережу трубу, суну конец в дыру и открою вентиль. Хорошая мысль?

Да, мысль великолепная. Просто и эффективно. Если я не вывалюсь, задыхаясь и кашляя, он через какое-то время способен придумать какой-нибудь способ поджечь газ. Мысль настолько хорошая, что с его стороны вроде бы неразумно стоять и докладывать про нее. Надо идти приводить ее в жизнь. Значит, есть фактор, который его удерживает. Скорее всего, серьезная угроза здоровью мисс Перрис.

Я отошел назад, положил ножи, одним рывком передвинул маленький холодильник на середину, присел за ним.

— Генри, при самом первом пуске пропана я возьму тупой кухонный нож и располосую твоей крошке горло. Советую поверить.

— А мне что за дело?

— Не знаю. Может быть, дело в преступной любви отчима к весьма энергичной девушке. Ты оставил мне только эту единственную возможность, Генри.

— Давай, режь. — Чересчур равнодушно.

— Генри, можешь попробовать меня выкурить. Можешь взять трос, прицепить пониже с одной стороны к трейлеру, перебросить через крышу, привязать к «бьюику» и уволочь его отсюда. Подумай. У тебя тут машина. Можешь развернуть «бьюик», разогнаться как следует и просто врезаться со всего маху в эту груду алюминия. Но если я почую дым, Генри, почую движение, услышу «бьюик» или еще что-нибудь непонятное, то займусь хирургией.

Во время нашего диалога Лилиан издавала глухое мычание и, даже связанная, умудрялась, напрягая и расслабляя мышцы, ворочаться на складной кровати.

— Она хорошо связана? Не сможет освободиться?

— Гарантирую, — заверил я. Подошел как можно тише к постели, сел рядом с ней, положил устричные ножи на полку над изножьем, лезвиями наружу. — Фактически, Генри, я сижу к ней так близко, что, если еще раз попробуешь выстрелить, с такой же легкостью можешь в нее угодить.

Я взглянул на Лило. Она лежала, согнувшись, на левом боку, ногами ко мне. Глянула на меня с почти физически ощутимой яростью. Потом закрыла глаза, напрягла мускулы, силясь ослабить или разорвать прочную изоленту. Я слышал потрескивание, хруст суставов и сухожилий. Потом выдохнула и расслабилась, тяжело дыша. Я протянул руку, нежно, по-дружески, погладил ее по боку, слегка шлепнул по коричневому бедру. Она подскочила, как рыбка в неводе, вытаращив глаза.

— Можем уладить дело, Макги! — крикнул Перрис.

— Каким же образом, Генри?

— Она остается живой.

— Пожалуй, признаю это первоочередным приоритетом.

— Может, за это дам тебе немного времени. Не знаю, долго ли с ней провожусь и сколько пройдет после того, как справлюсь. Я бы мог подальше отойти, бросить тебе ключи от машины, и ты мог бы отсюда убраться. Но ведь будет проблема, не рванешь ли ты прямиком к телефону, не испортишь ли мне все дело.

— А на слово не поверишь?

— Не думаю.

— И я тебе не поверю, Генри. Пат.

— Что?

— Шахматный термин. Ни один игрок никоим образом не может выиграть.

— А! Клянусь Богом, я, конечно, свалял дурака, когда придумал подбросить конверт. Должно быть, чересчур нервничал. Принял тебя за болвана, который понравится мистеру Норму. Лило мне говорила, что это плохая идея, да я все равно велел ей действовать.

— Оставил конверт в справочнике в телефонной будке, когда доставлял «олдсмобил», да? Потом она его забрала и отвезла в дом Бейтера.

— По-моему, ты все так организовал, что я никак не могу сейчас тебя выпустить, Макги. Конечно, Арнстед пустил ее в дом, разрешил посмотреть на место происшествия. А она получила возможность подбросить конверт, когда Лью не смотрел. Ей достаточно было пообещать ему, что все скоро утихомирится. Он до того одурел, что изрубил бы старуху мать в кашу и продал на кошачий корм, только бы залезть Лило под юбку. Она этого парня держала на сухом пайке.

Лило взглядом пыталась мне что-то сказать. Умоляла, кривила рот. Я дотянулся, подцепил изоленту ногтем, сорвал с губ. Она языком вытолкнула разбухшую салфетку «Клинекс», сглотнула несколько раз, потом тихо проговорила:

— Я знаю, где лежит куча денег. Он хочет, чтобы я сказала ему. Если убьешь его, скажу тебе. Можем их забрать и уехать.

— За убийство я много беру.

— Получишь четыреста пятьдесят тысяч. Точно поровну. Никаких фокусов. Я хотела отделаться от него. Он дурак. А ты нет. Мне нужен такой помощник.

— Только никаких фокусов.

Она улыбнулась радостной улыбкой, симпатичной, обезоруживающей мальчишеской усмешкой.

— Никаких, милый. Никогда.

— Тогда прямо сейчас скажи, где они. Понимаешь, мне нужен стимул.

— Потом скажу. Обещаю. Сними эту ленту, а?

Заняв у трейлера другую позицию, Генри крикнул:

— Беседуете? Она пытается тебе что-то продать, Макги?

— Она хочет продать мне тебя, Генри.

Увидев ее исказившееся лицо, я успел приложить к губам палец, прежде чем она вмешалась в переговоры. Протянул руку, закрыл ей рот, снова заклеил крест-накрест, разорвал несколько пут, позволив распрямиться, и она вновь напряглась в таком диком усилии, что казалось, может переломать себе кости.

— Знаешь, какая она на самом деле? — спросил Генри.

— Имею довольно хорошее представление.

— С Фрэнком такое выделывала, что меня просто стошнило, Макги. Я стоял под окном, когда он наконец ей сказал, да так тихо, что я не слышал. Я и полшага не успел сделать, как она всадила колун для льда ему прямо в сердце. Для гарантии, что второй раз не повторит. Собираешься ей поверить?

— Я вам обоим не верю.

Он опять сменил позицию. Двигался тихо.

— Какое ты слово сказал… Пат?

Он стоял у груды плит под окном у складной кровати. Я догадывался, каким шансом он собрался воспользоваться. Встать на плиту, пригнувшись, резко выпрямиться и выстрелить через ставню. Окно в три фута шириной, подоконник примерно в двадцати дюймах над кроватью. Я обдумал возможность отпрянуть назад и броситься в это окно. Снятые с крючка ставни распахнутся. Только придется сильно ударить в створки, полностью расчищая дорогу, и высоко выбросить ноги, перепрыгивая подоконник. Налечу на него, сшибу, сам свалюсь, откачусь, и он получит идеальный шанс выстрелить, успев оправиться от неожиданности, прежде чем я развернусь и его атакую. Если дождаться, когда в окне мелькнет силуэт, можно ранить его в руку.

Конечно, меньше всего он ждет моего появления снаружи, с другой стороны трейлера. Я сбросил башмаки, придвинулся поближе к окну.

— Генри, если намереваешься выстрелить через ставни, я держу ее прямо перед собой. Подумай.

Схватил четыре устричных ножа, как можно быстрее и тише направился к двери. Генри думал несколько секунд, сообразив, что лучше всего внезапно распахнуть ставни, выпрямиться и накрыть меня с девушкой на близком расстоянии. Можно перепрыгнуть через подоконник и полностью овладеть ситуацией, оказавшись так близко, что мне не удалось бы прикрыться. Девушка слишком маленькая.

Открой дверь, спрыгни, быстро обойди домик спереди. Огибая последний угол, я услышал жестяной стук упавшей ставни. Генри приник к окну в пятнадцати футах от меня. Голос Мигеля из давних времен говорил у меня в голове: «Локоть, amigo,[14] указывает на мишень и не двигается, пока рука не выпрямится. Когда рука свободно выпрямится, локоть идет вниз, кисть в конце концов опускается к правой лодыжке. Бросай с силой, только никогда не спеши. Левая нога впереди правой, оба колена согнуты. Нож перед броском возле правого уха. Зафиксируй запястье, чтобы оно не двигалось. Целься в центр тела. Если противник вооружен, завершив бросок, падай на землю. Потом, если это правша, перекатись вправо, тогда ему придется развернуть оружие и стрелять через себя, а ведь это гораздо трудней, правда?»

И тогда, следуя указаниям, щурясь в слепящих отсветах солнца на ярком алюминии, я с силой бросил нож, выхватил из своей левой руки второй и опять с силой бросил, нырнул вперед, лихорадочно перекатился вправо, вскочил, нащупал третий нож, услышал выстрел с близкого расстояния, ощутил боль от брызнувшего и ударившего в бедро гравия. Делая третий бросок, понял, что слишком поторопился и промахнулся. Чуть не выронил четвертый нож, поймал, перехватил правильно и держал наготове, а Генри, пригнувшись, сверкнул белоснежной улыбкой, выстрелил прямо перед собой в землю и рухнул с груды, вытянув руки, чтобы смягчить удар. Перевернулся на спину и опять на живот, придавив одну руку туловищем. Обе ноги задергались, заскакали, запрыгали, как у бегущего во сне пса. Потом он распластался на утоптанной земле в безошибочной неподвижности смерти, которая превращает одежду в мешок, набитый сырым холодным мясом.

Меня вдруг прошибла такая дрожь, что застучали зубы. Я подошел к нему. Левая рука согнута, кисть лежит над головой. Правая с пистолетом где-то под телом. Похоже, первый нож попал в левую подмышку, когда он еще заглядывал в окно. Другой, без единого пятнышка, валялся на земле у груды плит. Третий, вонзившись кончиком, торчал в алюминиевой стене под окном. Крови на обшивке возле стальной ручки было немного. Значит, смертельная рана под мышкой, в артериях выше сердца.

«Говоришь, нож — скверное оружие, Тревис? Знаю. И пистолет скверный, и смерть скверная. Но порой можно воспользоваться только ножом. И надо знать, как им пользоваться. Нам тут долго придется торчать. Так почему не убить время, учась друг у друга?»

Спасибо тебе, Мигель. Спасибо за уроки. Без них мы оба были бы мертвы, вместо одного тебя. Спи спокойно.

Я вернулся в трейлер, раскалившийся, точно печка. Извиваясь червем, Лило переместилась так, чтобы видеть дверь. Она сильно вспотела, лоснилась, как будто облитая маслом. Черные брови на миг изумленно вскинулись. У нее не было никаких оснований считать, что пули не угодили в меня.

Раз я вошел, значит, мертв приемный папочка. Верхняя половина лица обрела иное выражение, что означало попытку улыбнуться под черной перевязью. Если снять ее, она скажет: «Все о’кей, милый. Бросим Генри в болото. Половина денег твоя. Из нас выйдет отличная команда».

Я сел на край кровати, взглянул на нее. Отнимать у людей жизнь — игра для лишенных воображения, неспособных поверить по-настоящему, что они тоже могут умереть. Проклятие сострадания заключается в том, чтобы видеть в каждом мертвеце самого себя, чтобы видеть дитя, скрытое в каждом мертвом теле. Счет в местном боксерском матче тошнотворен. Хатч, Орвилл, Бейтер, Лью Арнстед, Бетси Капп, Генри Перрис. Вполне можно добавить и Линду Фезермен. Мейер чуть-чуть не попал в этот список.

Не знаю, что она прочитала на моем лице, но улыбка исчезла. Взгляд стал пристальным, напряженным. Блестящие черные волосы разлохматились, слиплись от пота, капли текли по щекам, ребрам, груди, животу, темными пятнами расплывались на голубой простыне.

Я встал, открыл другие окна, чтобы впустить хоть какой-нибудь ветерок. Ее глаза следили за мной.

— Кто-нибудь за тобой придет, Лилиан.

Она яростно дернула головой в знак протеста, что-то забормотала, пытаясь заговорить, согнулась вдвое, потянулась ртом к круглым коленям, стараясь сорвать изоленту.

Я бросил на нее последний долгий взгляд:

— Не хотелось бы слышать то, что ты можешь сказать. Мне не нужны деньги, которые ты предлагаешь. Не взял бы и вдвое больше.

Прицепил на место ставню, закрыл на крючок. Убедился, что заперты все остальные. Запер трейлер, положил ключи в карман, сел на низкую ступеньку снаружи, зашнуровал башмаки. Пришлось дотронуться до тела Генри, доставая ключи от «бьюика».

Через четверть мили я поднял стекла в машине, включил на полную мощность кондиционер, направив струю на себя. Холодный воздух высушил вспотевшую грудь под расстегнутой рубашкой.

Добравшись до Шелл-Ридж-роуд, свернул, держа курс на северо-восток. Проезжая мимо дома Перриса, повернул, подкатил к дверям. Открыла пожилая женщина, жилистая, высокая, абсолютно бесстрастно глядевшая на меня. На шафраново-желтом лице смешивались расовые признаки индейцев племени семинолов и негров.

— Нулия?

— Угу.

— Мисс Перрис просила заехать и передать вам, что она сегодня не вернется. И мистер Перрис тоже.

— Мы договорились, что я сейчас уйду домой делать свои дела. Никак не могу остаться. Она это знает.

Я нащупал пятидесятидолларовую бумажку Ленни Сибелиуса, влажную от моих тяжких трудов, протянул и сказал:

— Прошу вас остаться и позаботиться о миссис Перрис, Нулия.

Она взглянула на деньги, удержавшись от проявления каких-либо эмоций.

— Что-то дурное творится, кэптен?

— Можно и так сказать.

— Каждый Божий день своей жизни молю Господа, чтоб дьявол выполз из преисподней, дыхнул адским пламенем, топнул копытом и совершил свое дело, уволок бы ее в смоляное болото и вечный огонь. — Она сунула бумажку в карман фартука. — Останусь, только буду работать на вас, кэптен, а не на нее, пока не скажете, хватит. Премного благодарна.

Банковские часы показывали двадцать минут шестого, когда я прибыл в центр города. Температура — девяносто два градуса.[15]

Остановился за полицейскими автомобилями. Вошел. Кипела обычная деятельность. Один из деловитых молодых людей за высокой стойкой сообщил, что шериф занят. Я сказал, что хочу повидать его прямо сейчас. Он взглянул на меня, прочитал на моем лице нечто такое, отчего сделал стойку, как хороший легавый пес.

Через несколько минут привел меня в кабинет Хайзера и встал позади.

— Хочу вам кое-что сообщить, — объявил я. — Организуйте магнитофонную запись. Хотелось бы, чтобы при моем рассказе присутствовал Кинг Стерневан.

— Он сменился со службы.

— Можете вызвать его?

Хайзер отыскал номер в списке под стеклом на столе, набрал. В тишине я услышал гудки на другом конце. После восьмого шериф положил трубку.

— Билли Кейбл не годится?

Я подумал. Это должен быть либо один из них, либо другой. Не может быть, чтобы оба. Кивнул. Хайзер велел дежурному передать на коммутатор, чтобы вызвали Билли.

Я сел в кресло в шести футах от стола и стал ждать. Шериф Норман Хайзер, полностью сосредоточившись, продолжил работу с бумагами. Через семь минут по стенным часам постучал и вошел Билли Кейбл. Взглянул на меня с неприязнью на окаменевшей физиономии.

— Посадите его вон там, у стола, шериф, чтобы я видел его лицо.

— Это что еще за дерьмо? — рявкнул Билли.

— Сядьте там, Кейбл, — приказал шериф. — Магнитофон включен, Макги.

— Шериф, вы когда-нибудь слышали об открытии одной планеты, расположенной далеко от Солнца? До нее доходило совсем мало света, так что ее никто никогда не видел, никто не знал, что она там, не знал, куда надо смотреть.

— Вы сняли меня с патруля, чтоб я слушал…

— Закройте рот, Билли.

— Рассчитали орбиты всех прочих планет и поняли, что они не совсем правильные, есть еще какое-то неизвестное гравитационное воздействие. Взялись за математику, сообразили, где надо искать, и нашли. Я знал, что орбиты неправильные. И никак их не мог подогнать. Значит, есть кто-то еще. Кто-то сильно влияет и искажает орбиты.

— Явления какого рода показались вам… отклонениями от нормы, мистер Макги?

— Вы, шериф. С виду такой замечательно деловой, высоконравственный. Люди, кажется, верят, что вы знаете обо всем происходящем в округе. Тем не менее вы позволили одному из ваших помощников открыть у себя под носом торговлю девушками, вовлекая их в дело угрозами с помощью значка полицейского.

— Шериф, хотите, чтоб я…

— Вы будете слушать с закрытым ртом, Кейбл, даже если для этого мне вас придется связать и воткнуть кляп.

— Есть, сэр.

Хайзер внимательно смотрел на меня.

— Кроме того, — продолжил я, — вы рисковали деморализовать своих собственных служащих, спуская Арнстеду с рук поступки, за которые выгнали бы любого другого помощника. Когда вы в конце концов выдвинули против него обвинения и уволили, он весьма удивился.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Кроме того, не могу понять вашего отношения к Лило Перрис. В вашем округе очень многим известно, что это больное, злобное, извращенное, опасное и дурное животное, поэтому хоть какие-то сведения должны были до вас дойти. Вы прекрасно реконструировали ограбление, признав, что его спланировал Бейтер. И должны были знать о его прежней связи с девушкой. Логично признать, что она исполняла роль официантки в светлом парике. Но вы либо проглядели это, либо хотели заставить других проглядеть, объявив ее просто здоровой юной леди с сильным характером. В результате либо вы попадаете в центр событий, шериф, либо все это означает, что на вас кто-то давит, не позволяя делать дело, которое вы якобы делаете.

— Она могла по глупости оказаться в такой ситуации, что…

— Шериф! У меня с собой есть письмо. Пришлось спрятать его в машине. Несколько месяцев назад Бетси Капп написала Лью Арнстеду. Изучая на практике человеческую натуру, вы, по-моему, согласитесь, что в нем изложена очевидная истина. Оно иллюстрирует одну из тех… ситуаций, в которых оказывалась по глупости Лило Перрис. — Я нагнулся, шлепнул письмо на стол, добавив: — Полагаю, для подтверждения можно вызвать Родди Баррамора.

Он прочел письмо про себя, и под кожей и плотью проступили формы черепа, лицо как бы сморщилось и скривилось. Прокашлялся, ровным тоном прочел его для записи. Я видел, чего ему это стоило, но не мог понять причины.

— Когда будет найдена миссис Капп, — сказал он, — я хочу получить от нее еще одно подтверждение, что письмо написала она.

— Миссис Капп в воскресенье вечером прикрутили проволокой к дереву. Проволока обмотала шею и насмерть задушила ее.

Хайзер схватил шляпу и встал:

— Немедленно проводите нас на место.

— Когда закончу. Небольшая отсрочка не имеет для нее никакого значения.

После долгих колебаний он сел.

— Где вы взяли письмо?

— Нашел в одном тайничке Лью. — Я полез в передний карман куртки, услышал шлепок ладони Билли по кобуре, быстро вытащил пакет со снимками и выбросил их на стол. — Рекламные образцы Арнстеда. Фирма по прокату шлюх. Кое-кто мне известен. Например, Лило Перрис, Джеральдин Кимми, Линда Фезермен.

Билли ближе подвинул стул, потянулся взглянуть, пока Хайзер изучал снимки, охнул:

— Господи!

— Только не делайте вид, Билли, — предупредил я, — будто вы никогда не знали о бизнесе Лью.

— Черт возьми, знал, что на него работают несколько шлюх. Но мисс Кимми! Дочка Фезермена? Нет!

— Шериф, тело Бетси Капп находится неподалеку от дома, где Лью Арнстед устроил главное хранилище. Кто-то проник туда, нашел сейф под огнеупорными кирпичами в топке камина, вскрыл его и развел костер. По-моему, Арнстед именно там прятал то, что давало ему власть над женщинами. Фотографии, письменные признания, списки клиентов, свидания, время, суммы, места встреч. Таким образом, некто очень заинтересованный в уничтожении всех свидетельств относительно некой конкретной девушки мог приехать и сжечь улики на всех, забрав деньги, которые Лью там держал. Возможно, он знал или подозревал, что Лью мертв, и не желал допустить, чтобы кто-нибудь перехватил и продолжил дело. А возможно, считал его живым и хотел прикрыть бизнес или снять с крючка определенную девушку. Или хотел гарантировать, что никто никогда не докажет, будто один из помощников мистера Норма эксплуатировал целую армию женщин.

— Много возможностей, мистер Макги.

— Предлагаю еще одну. У Лью с Бетси Капп были особые отношения, в отличие от его связей с другими женщинами. Может быть, он рассказал ей об этом месте, и она туда приехала в неудачный момент, когда кто-то там занимался расчисткой.

— Теперь можем ехать?

— После того как рассмотрим другие возможности и кое-какие истинные факты, ставшие мне известными. Машину с деньгами брали пятеро. Бейтер, Перрис, Хатч, Орвилл и Лило. Хатч и Орвилл явились сюда, вероятно, довольно давно. Полагаю, я знаю, где надо искать их трупы. Теперь конверт. Лило заходила в дом Бейтера, прежде чем отправиться с Лью в котельную. Прошлой ночью она пытала Бейтера, пока тот не сказал ей, где деньги. При этом присутствовал Генри, но его стошнило, он вышел и ничего не услышал. А она воткнула в Бейтера колун для льда, чтобы он не повторил дважды.

Хайзер сидел с закрытыми глазами, поставив локти на край стола и сомкнув ладони.

Зазвонил телефон. Он снял трубку:

— Шериф Хайзер. Да, Кинг. Слушаю. Что? Хорошо. Возвращайтесь и оставайтесь там. Мы скоро будем.

Положил трубку, ущипнул себя за переносицу, снова закрыл глаза. Наконец взглянул на меня:

— Раз уж мы выкладываем карты на стол, Макги, признаюсь, что Стерневан не сменился со службы. Я получил для него разрешение на работу в южном от нас округе. Это знаю лишь я. Звонил ему домой для отвода глаз. Я велел ему поставить на «рэмблере» Генри Перриса сигнальный маяк, а в своем личном автомобиле приемник. Сейчас он доложил, что Перрис ушел от него, и ему пришлось долго колесить по окольным дорогам, пока одна из них не привела его прямо к машине. Он нашел Перриса и девушку. Они мертвы.

Я не позаботился ни об отпечатках пальцев, ни о следах колес «бьюика». И Нулия расскажет про пятьдесят долларов.

— Когда я оттуда уезжал, с девушкой все было в полном порядке. А вот Генри действительно мертв. Его убил я. После этого сразу приехал сюда.

Глаза копа. Внезапно оказываешься по другую сторону невидимого барьера, и они смотрят на тебя сквозь барьер, как хозяин ранчо, высматривающий заболевшего быка.

— Револьвер оставался под телом. Он упал на него. Генри хотел убить меня. Я метнул в него нож для устриц. Все покажу на месте.

Хайзер встал и обратился к Билли:

— Убедитесь, что у него нет оружия. Возьмем его с собой. Пусть Уоллес и Таунсенд едут следом со всем своим оборудованием. И пусть обязательно возьмут прожекторы. С доктором я свяжусь по радио.

Обратно по той же дороге, в той же клетке, где я ехал с Мейером, где так же слабо пахло болезнью и отчаянием. Вторая машина почти догнала нас, когда мы подъехали. Начинался грандиозный закат, окрашивая алюминиевый трейлер в золотисто-оранжевый цвет.

Они вышли, оставив меня в клетке. Кинг стоял возле старого бело-зеленого «доджа»-седана, почти в той же самой цивильной одежде, в которой я встретил его в «Искателе приключений», с сигарой в углу рта. Они немного поговорили, потом Билли вернулся и выпустил меня.

— С самого начала, — коротко бросил Хайзер. — Короткий вариант. Никаких разглагольствований. Детали добавим позже.

И я рассказал главное, в том числе откуда взялся револьвер, как Генри чуть не пристрелил меня возле «бьюика», как я домчался до трейлера и снова вышел оттуда, где стоял, что было с девушкой, когда я ее оставлял.

Меня повели посмотреть на нее. По-прежнему связана. Лежит на боку на коврике возле складной кровати. Коврик мокрый. Рядом с ее головой на коврике валяется пластиковое голубое ведерко. Изолента с губ сорвана. Волосы мокрые. Лицо потемневшее под загаром, странного цвета. В уголках губ запеклась пена.

— Ее сунули головой в ведро, — заключил Билли, — вытащили, чтобы заговорила, а если смолчала, опять сунули. В конце концов она сказала, тогда Макги снова сунул ее в ведро, придержал, пока точно не захлебнулась, и бросил. Она на бок свалилась, а он ушел.

— Билли, — сказал я, — вы дурак на сто десять процентов.

— Шериф, — продолжал он, — считаете, он рассказал бы про это, если бы Кинг в тот момент не позвонил? Вам чертовски хорошо известно, что не рассказал бы.

Хайзер не ответил. Он все смотрел на труп девушки.

— Ты не соображаешь, Билли, — вмешался Кинг. — Зачем ему вообще было являться к шерифу? Нет, сэр. Я бы вот как сказал. Кто-то пришел сюда после его ухода и до того, как я сумел отыскать этот чертов маяк в машине Генри Перриса.

В трейлер набилось чересчур много крупных мужчин. Стало слишком тесно. Мертвая девушка лежала у наших ног. Я ощутил дурноту.

Хайзер протиснулся между нами к дверям, мы последовали за ним. Прибыл доктор, за ним машина «Скорой помощи». К тому времени так стемнело, что над телами пришлось держать лампы, но обследование было недолгим. Никаких загадок относительно причин смерти.

— Что касается мужчины, — сообщил доктор, — нож вошел достаточно глубоко, чтобы перерезать устье аорты. Я бы сказал, смерть наступила через восемь-десять секунд. На глазных яблоках девушки отчетливые точечные кровоизлияния, характерное потемнение кожи. Смерть от утопления или удушения. Необходимо установить время? Я измерил температуру. Как минимум, час, возможно, два.

— Для вас есть еще кое-что, — сказал Хайзер.

— Еще? Что, черт возьми, происходит?

— Я свяжусь с вами позже.

Сделали фотографии для досье. Я смотрел, как два тюка с мясом сунули в «скорую» и неторопливо уехали в сумерках. Больше некуда торопиться.

Подойдя к стоявшему Хайзеру, я сказал:

— По дороге назад я останавливался у дома Перриса, дал денег женщине, чтобы она присматривала за миссис Перрис. Сказал ей, что девушка с мистером Перрисом сегодня не вернутся. Не знал, что Лило умрет.

Он взглянул на меня:

— Что?

— Я говорю, заезжал и…

— Да-да. Я слышал. Кейбл, Стерневан, оставайтесь здесь, помогите закончить. Билли, пусть Кинг покажет вам, где машина Перриса, и вы ее отведете. Я забираю Макги с собой. Пошли! — Подходя к автомобилю, добавил в мой адрес: — Можете сесть спереди.

— Спасибо.

Вел он машину плохо, рыскал из стороны в сторону, беспричинно тормозил и прибавлял скорость.

В свете фар я увидел голубой «опель» под большим деревом, потом мы свернули на подъездную дорожку и остановились.

Открыла Нулия, проговорив с изумившим меня удовольствием:

— Добрый вечер, шериф Хайзер, добрый вечер! По-прежнему заглядываете сюда?

Я вошел следом за ним.

— Как она сегодня, Нулия?

— Ну, вы знаете как. Без особых перемен.

— Думаю, лучше ей сразу сказать. Они оба мертвы, Нулия. Генри и Лилиан.

Она стиснула руки, прижала к груди, склонила голову, закрыла глаза, губы молча зашевелились.

— Аминь. Пускай лучше узнает. Что с ней теперь будет, скажите на милость?

— Я прослежу, чтоб о ней позаботились. Макги, ждите здесь.

Хайзер уверенным шагом проследовал через гостиную в коридор.

— Шериф заходит порой навестить миссис Ванду, — сказала Нулия. — Звонит мне домой, просит звякнуть ему, когда их обоих наверняка не будет. Она точно ком теста сырого. Пальцем не может пошевельнуть. Конечно, с нею много возни. Чтобы ответить, глазом моргает. Один раз — «да», два — «нет». Когда не хочет говорить, совсем их закрывает.

Его не было пятнадцать минут. Вышел с усталым видом.

— Как по-вашему, все в порядке, шериф? — спросила Нулия.

— По-моему, да.

— Ну и нечего глаза по ним обоим выплакивать, ни ей, ни кому другому. Я согласилась остаться тут на ночь. Старший мой принесет все, что надо.

Я вышел, сел вместе с шерифом в машину. Теперь он ехал увереннее, замедлил ход, посветил фонариком в сторону от дороги, потом осторожно свернул на короткий частный мостик через дренажный канал, въехал во двор.

— Дом Бейтера? — спросил я.

Он кивнул, выключил фары, заглушил мотор, вышел и привалился к водительской дверце, словно вдруг ему стало плохо.

— Что с вами, Норман?

— У него было две недели, прежде чем он сам себя засадил ко мне в тюрьму, а потом получил приговор и отправился в Рейфорд. Мог логично рассчитывать через два, три, четыре года выйти за примерное поведение. Позаботился обо всех обычных мелочах, которые необходимо сделать, собираясь оставить дом в нашем климате, в жаркие сезоны, учитывая возможность урагана. Я все приходил сюда, старался рассуждать так же, как Бейтер. Думаю, договорился встретиться для дележа, условился о встрече подальше отсюда, чтобы успеть спрятать деньги. Вы же знаете, груз большой. Я просмотрел депозитную ведомость ипподрома. Например, двадцать три тысячи по одному доллару. Считают по весу. Положи на весы девяносто девять бумажек или сто одну, стрелка отклонится в сторону. Купюры автоматически сортируются по достоинству, запечатываются в пачки. Сто пятьдесят одна тысяча в пяти пачках пятерок. Триста семьдесят три — восемь пачек десяток. Сто восемьдесят восемь — три пачки двадцаток. Девяносто шесть тысяч — пятидесятидолларовыми бумажками. Восемьдесят восемь — сотнями. Девятьсот двадцать шесть тысяч долларов. Возьмем одни десятки. Больше тридцати семи тысяч бумажек. Двести сорок фунтов, или около того. Все вместе помещается в шести тяжелых чемоданах.

— Как их сюда доставили?

— Могу только догадываться. Эл Стори припоминает, что примерно в то время Генри Перрис обнаружил какие-то неполадки с лебедкой на большом ремонтном тягаче и увел его к себе домой, поработать в выходные. Ну, мог сменить номера, прикрыть надпись на дверцах какой-то другой. Когда охранники в инкассаторском автомобиле заснули, подцепил его на крючок, отвез на место встречи, где ждала другая машина, одна или несколько. Может быть, перегрузили деньги в машину Бейтера, и они с Лилиан приехали сюда с грузом, а Генри другой дорогой перегнал назад ограбленный автомобиль. Возможно, велели двум другим побыстрей отправляться в Майами и обеспечить алиби. Встретиться в таком-то мотеле в Джексонвилле или еще где-нибудь. Двум специалистам пришлось согласиться, потому что у Бейтера известная репутация. Он никогда никого не обманывал и хорошо разрабатывал планы. Только ему никогда раньше не попадался такой большой куш. Хватило бы на всю жизнь. Больше никакого риска. Поэтому он их одурачил и поручил Генри с Лилиан о них позаботиться, когда они явятся. Фрэнк Бейтер сделал солидное капиталовложение, засадив самого себя в Рейфорд. Это снимало с него подозрения, если бы кто-нибудь хоть когда-нибудь пришел к выводу, что машина с деньгами — его рук дело. И застраховался, поскольку один знал, где спрятаны деньги. Не думаю, чтобы его волновало, кто кого убьет. По-моему, деньги где-то здесь. Сухие, чистые, в полной сохранности. Но я не смог их найти.

Я отмахивался от москитов, жужжащих в ушах, расчесывал укусы на ногах, полученные во время ночной прогулки с Мейером.

Воцарилось молчание.

— Впрочем, это, наверное, значения не имеет, — сказал наконец Хайзер, — для меня здесь все кончено. Ухожу. Билли может управиться, пока не подыщут кого-нибудь до следующих выборов.

— Почему?

— Все как-то странно пошло наперекосяк. Говорю не с личной точки зрения. Глубоко в душе знаю, что ошибался. Закрывал глаза на… личные дела, говорил себе, что во всех других отношениях целиком и полностью предан работе, а остальное не важно. Но ничего не вышло. Весы плохо работают. Одна мелочь в одной чашке весит больше… всего прочего на другой.

Неполная луна поднялась над темной линией верхушек деревьев. Я не рискнул сказать что-нибудь. Шериф говорил сам с собой. И одновременно делал редкое предложение дружбы. Просил какой-то помощи. Гордый, вдумчивый, озабоченный человек.

— Дело даже не в том, что я отмотал пленку обратно, искоренил почти все следы акцента, присущего людям, среди которых рос. Не в осознанном и признанном мною факте, что голова у меня работает лучше, чем я считал во времена своей студенческой спортивной карьеры. Подобные вещи могут оторвать мужчину от его корней. Только еще что-то носится в воздухе. Лица молодых, взгляд стариков… Затуманились ориентиры. Все копы свиньи? Если я действую в рамках системы, где суды по делам молодежи не могут тронуть богатых юнцов; где невинные — то есть пока еще не осужденные, значит, невинные по презумпции — вместе с виновными сидят в тюрьме, не имея возможности внести залог; где мудрые юридические решения обусловлены дружбой и внешним влиянием; где существуют два типа закона — для белых и черных… Если при этом придерживаться инструкций, стану каким-то иудиным козлищем, если начну подправлять правила, совершенствуя — со своей точки зрения — структуру общественного закона, буду руководить своим собственным маленьким полицейским государством. Лучше мне отказаться от этого, потому что не могу жить ни с тем, ни с другим решением.

— Даже слегка подправляя правила тут и там?

— Как я подправлял их для Лило Перрис? Для Лью Арнстеда?

— Гравитационное воздействие, о котором я говорил?

— Знаете что? Попробуйте догадаться.

— Она ваша дочь. Она это знала, и Лью это знал.

— Да ведь это же очевидно, черт побери! — крикнул он, и голос его сорвался.

— Лишь для того, кто назвал ее имя при Джонни Хэче и услышал от Нулии, что вы время от времени навещаете Ванду.

Эту банальную, ординарную, мелочную историю ему непременно хотелось поведать подробно, как бы наказывая себя. Ванда была замужем за Джонни Хэчем больше года. Скучала, волновалась, полная жизненных сил. Норман Хайзер приехал домой из колледжа на пасхальные каникулы, помолвленный, но еще не женатый. Задний двор Хайзеров и задний двор Хэчей имели общую границу, хотя дома стояли на разных улицах. Она попросила его прийти помочь выкопать и пересадить небольшое деревце, потом пригласила зайти в дом умыться, принялась дразнить, подшучивать, провоцировать и, наконец, соблазнила. Страдая от сознания своей вины, он чувствовал, что не способен держаться от нее подальше во время коротких каникул. Потом удалось объективно подумать, увидеть, как ловко она все подстроила, как мало для нее значило произошедшее. Но когда он вернулся с женой и малюткой дочерью, чтобы после смерти родителей вывезти из дома личные вещи и приготовить его к продаже, она осторожно пришла с черного хода и сообщила, что у него есть прелестная трехлетняя дочка по имени Лилиан. Назвала дату рождения, предложила самому подсчитать. Есть еще мальчик, сказала она, Ронни, определенно от мужа. А Лилиан — его семя.

В тот день они занимались любовью на брошенном на пол матрасе в коридоре на втором этаже, и на следующее утро, и дальше, закончив примерно в то время, когда его жена и дочь погибли под налетевшим автомобилем.

Классическая библейская вина и искупление, грех и кара. Он вернулся, стал шерифом. Лишь ему одному была известна одна деталь бракоразводного дела Джонни и Ванды. Адвокат Джонни представил судье в кулуарах медицинское заключение, согласно которому мужчина с группой крови Джонни не мог быть отцом ребенка с группой крови Лилиан, рожденного матерью с группой крови Ванды. Его не стали оглашать. Против нее и без этого хватало свидетельств.

— Лило была единственным в мире существом моей крови. Она была… может быть, символом маленькой погибшей девочки. Легко закрыть глаза и уши, утверждать, что не может она быть испорченной и извращенной. Порочной в классическом смысле слова. Обойди правила. Отпусти ее, сделай выговор. У нее ведь такой же насмешливый взгляд, как у матери. Она знала. И понимала, что я никогда ее не признаю. Арнстеду все стало известно четыре года назад. Напоил Ванду, уловил что-то во всем ее лепете, бормотании, мычании, заставил слегка протрезвиться, рассказать до конца, написать, пока она окончательно не протрезвела и не сообразила, что он ее использует в своих целях.

Арнстед дал понять Хайзеру, что ему все известно. Не прямо, легкими намеками. Ванда стала толстой, грубой, громкоголосой, а Хайзер уже слишком часто слишком легко отпускал девушку. Шериф, над которым посмеиваются, теряет авторитет и проигрывает выборы.

— Ничего нельзя было сделать, — сказал он. — Лью не особенно разворачивался, не выставлялся напоказ, и я убедил себя, будто особенного вреда он не причиняет, может быть, даже приносит пользу. Уверял себя, что эти девушки все равно стали бы проститутками, лучше уж их держать под контролем.

— А потом он зашел чересчур далеко?

— Избиение арестованного. Пренебрежение должностными обязанностями. Всякие мелочи, совершавшиеся месяцами, дошли до кульминации. Я был вынужден принять решение. Так или иначе, все катилось под горку, и в конце концов принимаешь решение.

— Теперь ясно, почему вам так хотелось повесить на нас дело Бейтера.

Он подумал.

— Да. Возникло подсознательное подозрение, с которым я сознательно не мог согласиться, и вы с Мейером подвернулись под руку. Этого вполне достаточно, чтобы со всем покончить и двигаться дальше. Обойди правила, и начнешь обходить свои собственные суждения.

— Не выяснив, кто убил Лило?

— С этим тоже покончено. После первого удара Ванда еще могла ходить и пришла со мной повидаться. Левая сторона лица была парализована. Взяла с меня обещание присматривать, чтобы Лилиан не попала в беду. Я обещал. Наверное, это тоже сыграло свою роль. Когда я ей все сейчас рассказал, захотелось узнать, что она чувствует. Задал проклятый жестокий вопрос — жалко ли ей, что Лило мертва. Она дважды моргнула — нет. Генри? Тот же ответ. То письмо, что вы мне показали… Этого даже материнская любовь не перенесет.

Я догадался — он хочет услышать какой-то ответ.

— У вас пара неизлечимых пороков, Норман. Один — старомодная благопристойность. Второй — слишком много раздумий, старание отделить причину от следствия, найти источник вины. Вы не вписались в пьесу. Виноват только пойманный. Мужчина принял яд и сошел со сцены, так хватайте весь хлеб, какой попадется, как сможете. Радуйтесь жизни.

— Ну конечно, Макги. С вами-то как обстоят дела?

— Продолжаю попытки, да все как-то не удается проникнуться духом вещей. Постоянно возвращаюсь к своим ролям, знаете, белый конь, прекрасная дама, чаша Грааля, драконы и прочая белиберда.

Шериф Хайзер издал ровный невеселый смешок.

— Не хочу быть тошнотворно сентиментальным, — сказал я, — и считаю языческим варварством почитать пустую плотскую оболочку, давно лишенную духа, но думаю про Бетси, которая где-то там, в ночи, прикручена проволокой к проклятой сосне, вспоминаю ее лицо… и вечное желание прилично выглядеть. Одно слово… прилично.

Он открыл дверцу машины:

— Покажите. Людей можно вызвать оттуда.

В багажнике у него был большой яркий прожектор. Мы шли медленно, он освещал землю, чтобы не уничтожить следы ног и покрышек.

Я с трудом ориентировался ночью. Будь здесь желтовато-коричневый «фольксваген», он сильно помог бы. Но автомобиль исчез. И Бетси, и лопата тоже. К могиле мы подошли беспрепятственно — мягкая упругая подстилка из многолетней коричневой хвои не хранила никаких следов.

— Вы уверены? — спросил Хайзер.

— Третий раз задаете мне этот вопрос. Да, чертовски уверен. Пожалуйста, перестаньте спрашивать. Все точно. Одно из тех деревьев, примерно того же размера, как это.

Именно Хайзер приметил шелковую лимонно-золотистую нитку, прицепившуюся к стволу дерева подходящих размеров, футах в четырех от земли. При близком осмотре под ярким лучом я нашел на коре пару светлых волос, и на этом основании сумел указать расположение наполовину выкопанной могилы.

Опустился на колени рядом с шерифом, держал фонарь, пока он осторожно сметал сосновую хвою до самой земли. Земля оказалась влажной, свежей, ровно утоптанной. На ней остались те же самые отпечатки подошв, которые я видел в грязи в недокопанной яме.

Хайзер что-то проворчал и начал так же осторожно сметать хвою обратно.

— Что вы делаете?

— Рискну допустить, что миссис Капп похоронена здесь. Ваша… сентиментальность позволит на время ее тут оставить?

— Позволит. Меня терзало дерево. Так сойдет. Что вы задумали?

— Вещь полезная в нашей работе — что-то знать, когда кто-то не знает, что ты это знаешь. Иногда наперед не догадываешься, как это знание пригодится. Приду сюда завтра один, сниму слепки следов, отпечатков шин, какие найдутся. Заглянем теперь в ту лачугу.

Кем бы ни был тот, кто вернулся завершить недоделанное и похоронить ее, он попутно навел в лачуге порядок. Растер пепел, поставил сломанную крышку на сейф, прикрыл его кирпичом. Я показал сейф шерифу.

По пути в город сообщил ему, не говоря лишнего, о своей любви к лишней огласке и к шуму в прессе.

Помощник шерифа Билли Кейбл составил официальное сообщение для прессы и представил на одобрение шефу. Тот сел за свой стол, прочитал и сказал:

— Билли, позаботьтесь, чтобы все держали язык за зубами, а потом возвращайтесь сюда.

Билли вернулся, прежде чем Хайзер закончил вносить в заметку поправки. Наконец шериф протянул ему бумаги:

— Перепечатайте заново, и пусть кто-нибудь передаст мистеру Госсу в редакцию.

Билли прочитал и пришел в уныние.

— Но…

— В чем дело?

— Вы поправили на «неизвестный преступник или преступники», а ведь этот сукин сын Макги признался в убийстве Генри Перриса.

— Ему так показалось, Билли, — мягко пояснил Хайзер. — Искреннее заблуждение. Вы в самом деле способны поверить, будто брошенный с расстояния почти в двадцать футов устричный нож мог вонзиться под мышку Генри?

— Ну, я слышал, как он сказал…

— Моя реконструкция событий такова: Перрису попал в голову некий тяжелый кусок металла и сбил его с ног. После того как Макги уехал, явился к нам и обо всем сообщил, туда пришел кто-то другой, ему представилась удачная возможность, он схватил нож и воткнул в потерявшего сознание человека.

— Что ж, если вам так хочется.

— Мне так хочется.

— А еще вы зачеркнули про миссис Капп.

— Мистер Макги привез меня на место, где якобы видел ее, как ему показалось, но явно ошибся.

— Не хочу раздражать вас, шериф, только не должен ли старший помощник знать, что за чертовщина…

— Возвращайтесь, когда передадите отчет, и я вам расскажу.

Дверь захлопнулась, и я сказал:

— Большое спасибо.

— Я стараюсь помочь вам, Макги. Но если кто-то пойдет под суд за убийство Лилиан, не собираюсь выкладывать перед государственным прокурором сфабрикованное досье, на основании которого большое жюри вынесет приговор. Вам придется выйти на сцену, однако, учитывая оружие, из которого в вас стрелял Перрис, и снимки пулевых отверстий в стенах трейлера, удастся убедить суд, что это была самозащита. Я засвидетельствую, что вы немедленно сделали признание, которое я сохранил в тайне, чтобы не предоставить убийце слишком много информации. Поднимите правую руку.

На нем было обилие золотого орнамента, орел и три щита, покрытых цветной эмалью, — красный, белый и синий. Он означал, что я в конце концов предал все свои убеждения и принес присягу помощника шерифа округа Сайприс, штат Флорида, получив соответствующие права и приняв на себя соответствующие обязанности. К нему прилагалась и кожаная обложка с карточкой, на которой стояли подписи шерифа и моя. Я приколол значок к обложке, немножко попрактиковался, ловко распахивая и захлопывая ее, представляя, как Мейер обхохочется до икоты.

Билли Кейбл вошел в тот момент, когда я, заканчивая последнее упражнение, засовывал обложку в карман. Он вытаращил глаза и взвыл:

— Норм! То есть шериф! Он? После всего, что было?

Вой оборвался, а Билли внезапно преисполнился внимания.

— Вы лучший офицер из всех у меня имеющихся, Кейбл, — сказал Хайзер. — И девяносто пять процентов обязанностей выполняете лучше других. А на оставшиеся пять процентов превращаетесь в суетливого, глупого, никуда не годного человека, доставляя мне больше неприятностей, чем того стоите. Знаете, в чем ваш недостаток?

— Я… э-э-э… нет, сэр.

— Тогда предлагаю вам догадаться.

— Наверное… ну, может быть, иногда позволяю моим чувствам… сэр, да ведь человек не машина!

— Кейбл, сменившись со службы, можете на своем личном участке дать полную волю всем чувствам, эмоциям, предрассудкам. Можете в них барахтаться и купаться. На службе, в моем подчинении, будете машиной. Понятно?

— Да, сэр.

Это было очень лаконичное «да, сэр». Кейбл сглотнул. Только самая убойная жвачка заставит взрослого мужчину сглотнуть.

— Временный помощник шерифа Макги будет частным образом подчиняться мне лично, никоим образом не подпадая под вашу юрисдикцию и контроль. Вдобавок вы никому не расскажете о его статусе. Теперь подойдите, пожмите ему руку и приветствуйте в нашем департаменте.

Кейбл подошел. Взгляд слегка остекленевший, рука вялая.

— Помощник шерифа… я рад… надеюсь, вам понравится наш…

— Спасибо, Билли. Меня зовут Трев.

— Теперь оба можете сесть, — продолжал Хайзер. — Обсудим теорию гравитации Макги, выявим неизвестные отклонения. Билли, я составил график… недавних событий. Проверил служебные карточки, служебные рапорты, записал ваше приблизительное местонахождение и действия в правой колонке. Не вижу возможности какой-либо вашей непосредственной причастности.

— Господи помилуй, шериф! Если вы думаете, будто я…

— У нас ведь уже состоялась небольшая дискуссия об эмоциях?

— Виноват, сэр.

— Это просто для сведения, чтобы продемонстрировать вам, как мне хочется организовать специальный проект. Я хочу, чтоб вы проделали то же самое относительно шести других помощников, никому не давая понять, что именно выясняете. Я хочу, чтобы вы убедились в точности заполнения служебных карточек и служебных отчетов в интересующий нас период времени.

— Кто-то из наших? — спросил Билли.

— Макги думал, либо вы, либо я. Оказалось, ни тот, ни другой. Поэтому давайте удостоверимся, что это не кто-то из наших.

В один опасный момент, преисполнившись дружеских чувств и гордости от обладания красивым, наделяющим властью значком, я хотел дать им полный отчет про Лью Арнстеда, внеся его в составленный Хайзером список недавних событий. Разумеется, милая старушка Бетси поклялась бы, что каждое слово — правда. Я раза три стукнул себя в то место, где ныне хранился значок, и услышал, как звякнула стальная дверь.

Хайзер, подняв брови, смотрел на Кейбла до тех пор, пока тот внезапно не подскочил, сорвался с места и вылетел из кабинета.

— Таким образом, — заключил мистер Норм, — у нас остаются еще два варианта. Или три. Лью Арнстед. Миссис Капп могла догадываться, где он прячется, могла знать о той тайной лачуге, поехала и нашла его. Он закрыл лавочку, забрал деньги, собрался в дорогу.

— И забыл, где находится сейф?

— Или после того, как убил миссис Капп, разгромил дом, чтобы было похоже на вторжение неизвестного. Взломал сейф, выбил дверь.

— Он такой тонкий мыслитель?

— Любой полицейский знает, куда смотрят другие полицейские и как они рассуждают. Назовите это благоприобретенной тонкостью мышления. Он знал, что Лилиан провела его и подбросила ваш конверт в дом Бейтера. И отправился ее искать. И нашел.

— Вы сказали, три варианта?

— Кто-то пытался либо вытащить из кабалы некую женщину и навсегда избавиться от Арнстеда, либо расквитаться за то, что произошло с некой женщиной.

— Фезермен?

— Может быть. Может быть, миссис Капп приехала и обнаружила там кого-то. Там же лежал мертвый Арнстед. Его тоже могли похоронить под сосновой хвоей.

— С этим не согласуется черный джип на улице Бетси.

— С первым вариантом тоже. Если мы не слишком фантазируем и не складываем головоломку из каких попало деталей, не заботясь об их соответствии, Лью оставил там джип, чтобы запутать дело. Или кто-то схватил его прямо на месте и привез в лачугу.

— Или его убили Генри с Лилиан, опасаясь, что вы догадаетесь, кто подбросил конверт. Может быть, Генри и Лилиан знали про лачугу, хотели убедиться, что Арнстед не припрятал какой-то улики, которая связала бы их со смертью Бейтера. И на сцене появилась Бетси.

— Это был мой третий вариант, — сказал он. — Приберегай лучшее напоследок.

— Лилиан про лачугу знала. Лежащая у вас в столе фотография сделана там. Помните часы на стене?

Он вытащил снимки, нашел, рассмотрел.

— Очень хорошо, помощник шерифа. Вы наблюдательны.

— Когда попал в переплет, пора четко мыслить или удирать.

Он положил фото обратно, резко задвинул ящик и заключил:

— Все ходим и ходим по кругу. Как мифическое животное, которое хватает себя за хвост, начинает пожирать и исчезает в собственной глотке.

— Пятый участник ограбления машины с деньгами? А может быть, Генри и Лилиан покончили либо с Хатчем, либо с Орвиллом, но не с обоими.

— Мы совсем уж уходим в туман, — отреагировал он. — Поэтому вернемся к конкретным деталям. Автомобиль миссис Капп мог бы нам что-нибудь рассказать. Наверху в кустарнике сотни фрагментарных следов. Завтра вызову вертолет для поисков. Самая существенная деталь — вполне разумное предположение, что Лилиан рассказала кому-то о признании Фрэнка Бейтера. Способ с пластиковым ведром весьма эффективен — прием продолжается до тех пор, пока не начнешь получать один и тот же ответ.

— Вы имеете представление о ее силе?

— Да. Присутствовал при одной демонстрации. Уловил вашу мысль. Таким образом обойтись с ней, даже со связанной, мог только сильный человек или двое.

— Согласен на двоих.

И тогда он дал мне поручение. Мы просмотрели инвентарный список конфискованного оружия, и я остановился на стандартном пятизарядном карабине «магнум» 44-го калибра. У меня одно время был такой на борту «Лопнувшего флеша». Я стрелял из него в акулу, гнавшуюся за попавшейся на крючок макрелью, пока в один прекрасный день не решил, что акула делает свое дело, и убивать честного хищника только за то, что он явился на поле, где я старался победить, жестоко и неуважительно. С тех пор правила рыбной ловли с «Муньекиты», пришедшей в страну макрели на буксире за «Флешем», предписывали рыбаку крикнуть, впервые увидев плавник, и отпустить макрель в тот же момент в том же месте, а не позже, у борта лодки. Мы не приносили домой мертвое мясо, не держали для демонстрации на весу, чтобы туристы ахнули. Фотографировали хорошую добычу, потом кто-нибудь наклонялся и отрезал леску. Нержавеющие крючки растворяются в губе марлина, тунца или парусника за несколько дней, и они оказываются на свободе, получая возможность заглотнуть наживку какого-нибудь крупного промыслового судна, потрепыхаться изо всех сил, пытаясь преодолеть притяжение буйков, а после того, как акула бесплатно позавтракает, оставить на крючке губу, а то и всю голову. Рыбаки ее выудят и швырнут обратно.

Поэтому я знал, что карабин выпускает пять зарядов весом двести сорок гран с такой скоростью, с какой ты успеваешь нажимать на курок, что он обладает разумной для оружия длиной в ярд и весом чуть меньше шести фунтов.

«Магнум» отобрали у браконьера. Норм Хайзер одобрил мой выбор, выдал пригоршню фирменных патронов. Выслушав его объяснения по поводу моей задачи, я попросил еще кое-какое снаряжение. Он повез меня в торговый центр, показал открытый допоздна отдел скобяных товаров. Я купил необходимую белиберду, а потом совершил налет на супермаркет и запасся провизией для сорокавосьмичасового дежурства. Хайзер решил, забросив меня, поехать к «Белому ибису», положить мои вещи в прокатный автомобиль и загнать его в свой гараж с глаз долой.

В десять тридцать он высадил меня у дома Бейтера, пожелал удачи и уехал.

Глаза приспосабливались к темноте дольше обычного. В первую очередь надо было намазаться репеллентом, прежде чем пара десятков москитов поздоровее соберутся в стаю и загонят меня на дерево, чтобы попировать в свое удовольствие.

Я осмотрел котельную, оставил внутри фонарь, закрыл дверь и опять обождал, пока глаза привыкнут, проверив, сколько света видно снаружи. Вполне неплохо. Узкая трещина над дверной ручкой и щель пошире внизу. Можно заткнуть изнутри кусками старого одеяла.

Необходимые приготовления заняли больше часа. Купленной проволоки хватило на длинный путь через кусты от котельной до старого деревянного моста. Заслышав приближение автомобиля, я всякий раз выключал фонарик. Со временем обнаружил на мосту старую посеревшую кривую доску, достаточно глубоко проседавшую, с подходящей выбоиной внизу. Закрепил одну маленькую медную клемму из разобранного фонарика в выбоине, другую прикрепил к доске, унес зуммер подальше, уложил на дороге так, чтобы слышать сигнал с моста. Нельзя ни пройти, ни проехать, не замкнув цепь.

Для желающих по какой-либо причине явиться с другой стороны приготовил примитивную старую погремушку с черной ниткой. Закрыл дверь котельной, включил фонарик, заткнул щели, изготовил два волчьих толстенных сандвича, выпил кварту почти холодной воды. Растянулся на узкой подстилке, подыскав место для карабина, где без суеты, не тратя времени, можно достать его рукой. Выключил свет, открыл дверь, снова лег.

Я звал сон, чтобы расслабить шею и плечи. Помощник шерифа Макги на посту. Просто смех. Или слезы.

И позволил себе провалиться в темную круговерть, зная, что увижу там мутные глаза Арнстеда, Бетси, играющую свою роль с фиалковым взглядом и тошнотворной гримасой, плоскую стальную рукоятку, торчащую прямо под мышкой, пену, запекшуюся в углах мертвых губ безумной молодой девушки.

Очнувшись с первым лучом, я проверил мою сигнальную систему, забрал жестянки с ниткой, сунул под матрас. С восходом солнца изучил участок, отмечая логичные места вторжения, чтобы на закате лучше расставить погремушки.

Нашел способ закрепить дверь котельной так, чтобы при толчке снаружи она казалась запертой. Хайзеру не хотелось вскрывать печати на дверях дома Бейтера, так что я отыскал оконную задвижку, которую удалось сдвинуть, и влез через окно. С кресла, где умер Бейтер, еще свисала широкая белая липкая лента, которой он был привязан, на коричневом ковре под креслом и перед ним темнели заскорузлые пятна его засохшей крови.

Отыскав тенистый закуток с хорошим осмотром окрестностей, я уселся там, положив карабин рядом. Нахлынула ностальгия, не теплая, от которой туманится взор, появляется опечаленная улыбка, а иная, когда напрягаются мышцы и втягивается живот, пробуждаются старые автоматические инстинкты выживания. Скажем, время от времени, заслышав крики птиц и жужжание насекомых, наполовину сдерживаешь дыхание, пока они не умолкнут где-то в невидимом месте. Слушаешь, не раздастся ли легкий стук, звяканье, маслянистый щелчок оружия на взводе. Раздув ноздри, ловишь в легком дуновении бриза привкус чужого пота. Время от времени слегка разминаешься, так как в неподвижности немеют мышцы, а когда придется пошевеливаться, возможно, понадобится шнырять быстро, как ящерица, иначе примешь смертельный удар неожиданно грянувшего автомата.

В одиннадцать загрохотали доски моста. На него въехал старый белый «мустанг», набитый юнцами. Двое белобрысых парнишек на одноместных сиденьях и три шумные длинноногие девчонки в бикини, высоко взгромоздившиеся на опущенный верх. Водитель с такой лихостью обогнул старый красный пикап, что одна девчонка едва не свалилась. Ее подхватила подружка, сидевшая посередине. «Мустанг» остановился. Мне хорошо было слышно из моего закутка.

— Томми! Вот гад, ты ж меня чуть не убил, летишь как сумасшедший.

— Если б ты упала на голову, не убилась бы, Банни Ли.

Они сбились в кучку, направились к дому, обошли вокруг, заглядывая во все окна. Девчонки рассказывали, будто тут полно привидений, сообщали друг другу о случившемся с Фрэнком Бейтером.

— Давайте зайдем в дом и хорошенько посмотрим, — предложил один парень.

— Ну его ко всем чертям! — сказал другой. — Старик Хайзер тут все опечатал. Хочешь, чтобы он в задницу тебе вцепился? Мне как-то не хочется.

— Да ладно тебе, — не отступал первый. — Гляди вон на старушку Норму Джин. Она решила, что сдохнет, но проберется туда, чтобы позабавиться со мной на койке старика Бейтера.

— Ох, и трепач этот чертов Томми! — взвизгнула девушка.

Девочки принялись хлопать себя по голым ногам и плечам.

— Ребята, везите-ка нас отсюда, — сказала одна. — Меня почти съели. Ничего тут нет. Лучше давайте поиздеваемся над старушкой Долорес.

Они побежали к машине, набились в нее и поехали. Завизжали шины на мощеной дороге.

Я совершил еще один обход. С другой стороны дома Бейтера было грубое подобие внутреннего дворика — патио — примерно в двенадцать квадратных футов, в трех шагах от опечатанной двери гостиной. Вокруг низкая блочная стенка, выкрашенная в светло-голубой цвет. Там стояло несколько цветочных горшков с торчавшими из запекшейся в них земли мертвыми стеблями. Площадь патио была вымощена солидными бетонными плитками размером чуть больше обувной коробки. Их укладывали на утрамбованную землю, в пазы засыпали песок, заливали водой. Неряшливая работа. Дождями основу размыло, она стала неровной. В трещинах проросли сорняки. В углу торчало старое кресло красного дерева, выгоревшее до серого цвета, со сломанной ручкой. Нескольких плиток недоставало.

Я немного посидел на низкой стене, был обруган голубой сойкой, думал о Бетси в ее могиле почти на другом конце округа Сайприс, в подсознании порой всплывали более важные вещи, и в конце концов пришла мысль — странно, что одни плитки кажутся светлее и новее других.

Поэтому я присел, вытащил одну плитку, перевернул, уложил на место другой стороной и получил ответ. Хайзер приказал провести тщательный обыск. Значит, плитки вытаскивали, копали или втыкали в землю острый щуп, а потом не успели или не потрудились положить каждую плитку точно так же, как раньше. Перевернутые выглядят поновее — не так долго подвергались воздействию погодных явлений.

Собственно, полицейские даже не все уложили на место. Четырех плиток в дальнем конце не было.

У каждого есть свой набор мелких идиотских причуд. Одни обязательно точно выравнивают стопки своих бумаг по краю стола. Другие поправляют висящие картины, третьи одержимо вычищают пепельницы. Я помешан на картинках-головоломках. Увидав незаконченную составную картинку, начинаю кружить, наклоняюсь, нахожу деталь, которая идет туда, потом сюда. Маленькие триумфы. Не могу видеть стойку для удочек, рассчитанную на пять штук, в которой стоят только четыре. Иду по жизни, расставляя вещи на подобающие места.

Пустив поток мыслей в другом направлении — на сей раз снова к трейлеру, вокруг которого кружил Генри, — я все шарил и шарил в буйной траве, в сорняках, ползал кругами по трем сторонам патио, двигался в поисках недостающих плит дальше, удовлетворяя свою идиотскую страсть к порядку и соответствию.

Сообразил, что уполз почти на сорок футов от патио. Никаких плиток. Почувствовал раздражение. Куда, к черту, они подевались?

Пауза на раздумье. Ладно. Стало быть, патио обыскали. Все плитки сняли. Сложили грудой в сторонке, но неподалеку. Зачем утаскивать их хоть на дюйм дальше необходимого? Вполне могли складывать на низкой широкой стене.

Пошел на угол, тщательно осмотрел стену. Нет, черт возьми. На земле видны продолговатые углубления. А вот тут виноградная лоза оборвана, значит, ее поднимали. Стебель у корня зеленый, а на переломе коричневый.

Я выпрямился и встал с разинутым ртом. Так и стоял в комической позе под большим фонарем, висевшим над головой. И слышал звучный, гибкий голос Ленни Сибелиуса: «…среднего роста, с бычьей шеей и широченными могучими плечами. Он подростком работал у своего дяди, владельца маленького предприятия по изготовлению бетонных плит, и перетаскал столько тонн раствора и готовых блоков, что накачал лишнюю мускулатуру…»

Фонарь потускнел, замигал. Минуточку, временный помощник шерифа. Будь патио заново вымощен за две недели до целеустремленной посадки Фрэнка в тюрьму, он бы бросался в глаза, как торчащий большой воспалившийся палец. А эти плитки старые. Им, наверное, лет двадцать.

Однако Бейтер мог в своем грузовике далеко увезти прежние плиты и где-нибудь утопить. И добавить грязи в новый раствор. Я вывернул плитку, положил на стену. Вывернул вторую, ударил по первой. Плитка покачнулась и чуть не свалилась мне на ногу. От второго удара отлетел угол. При третьем она раскололась, как орех. В скорлупе покоилось ядрышко подходящих размеров и формы. Очистив его, я добрался до двух запечатанных пачек десятидолларовых банкнотов. Две тысячи долларов с ипподрома. Завернуты в прочный пластик, туго перевязаны и опущены в парафин. О дальнейшем процессе легко догадаться. На дно смазанной деревянной формы заливается слой бетона. Когда начинает густеть, в самый центр кладется пакет и добавляется остальной раствор.

Адский труд, мистер Бейтер. Две недели. Наверное, в каком-нибудь дальнем укрытии, куда никому не придет в голову заглянуть. Погрузить, привезти, уложить, постараться, чтобы новые плитки с виду не отличались от оригинальных, затоптать, исцарапать. Можно добавить в раствор чуточку каменной соли, пусть слегка потрескаются. Ты, наверное, весьма утомился, приятель, когда тебя наконец сунули в камеру.

Я никогда не обнаружил бы этого, не додумался бы, если бы не четыре пропавшие плитки, если бы выдранные сорняки не свидетельствовали, что их недавно вынимали. Кто-то обливался потом, выкачивая из Лило Перрис правду с помощью водных процедур. Стало быть, кто-то вчера вечером приходил за образцами, прежде чем Хайзер меня сюда послал.

Дилемма. Прямо сейчас сообщить Хайзеру? Но шериф сказал: «Пока не придет визитер, не звоните мне, не раскрывайтесь. Я сам с вами свяжусь».

Ясно. Выполняй приказание. Но сначала прими определенные меры, отчасти ради предосторожности, отчасти ради ошеломляющего сюрприза.

Я нашел за котельной ржавую мотыгу. Вскоре рассчитал силу удара, чтобы раскалывать плитки, не повредив деньги. Залитые парафином пачки выкладывал на широкую стену. На площади двенадцать на двенадцать ярдов оказалось поразительно много плиток, из них всего семь без начинки.

Старое армейское одеяло из котельной превратилось в импровизированный мешок Санта-Клауса. Я перетаскал увесистый груз за пять раз, закончив работу до половины пятого. Уполз в свой закуток, натрудившись до боли, выдохшийся и чрезвычайно гордый. В голове замелькали подлые мыслишки. Приложив немного сообразительности, можно вполне впечатляюще себя связать, нанести неплохой удар по голове… «Боже, шериф, наверное, он все-таки как-то мимо меня проскользнул. Я его так и не видел».

Получится около двадцати лет роскошной жизни. Никаких следов. Купюры мелкие, можно тратить спокойно. Никто не станет с дурными намерениями разыскивать деньги или тебя. Может быть.

Я припомнил слова Мейера, что, если когда-нибудь мне доведется очень-очень разбогатеть, возникнет тенденция к моему превращению в стопроцентного лодыря. «А когда исчезнет последний процент, — предсказал он, — я, возможно, сочту тебя жутко скучным. Тебя красит время от времени спорадически вспыхивающее беспокойство. Это придает тебе изысканность».

Когда солнце опустилось совсем низко, я начал готовиться к ночи. Поблизости от котельной уловил треск зуммера и не понял, от чего налетел ветерок, от машины или от шагов человека. Нырнул за котельную и услышал машину, выглянул и увидел зеленый седан с синей мигалкой на крыше.

Поэтому вышел с карабином в руке — усталый и честный мужчина, готовый с радостью честно рапортовать своему справедливому временному начальству. Но это оказался Кинг Стерневан, который выпростал из-за руля свою тушу и наблюдал за моим приближением, стоя спиной к круглому золотому солнцу.

— Кинг, — сказал я, — надеюсь, ты привез еду и холодное пиво.

— Если б подумал об этом, приятель, привез бы.

— Тогда, может быть, сообщишь мистеру Норму, что с его стороны было бы очень мило доставить своему рекруту один горячий сандвич и одно холодное пиво?

— Сообщить и проваливать?

— Серьезно, мне надо его повидать. Хочу, чтобы он приехал как можно быстрее. Будь добр, свяжись с ним.

— Конечно. — Он снова полез в машину, щелкнул рычажком передатчика, заговорил в микрофон: — Девятый вызывает коммутатор департамента, прием. Девятый вызывает департамент, прием. — Ничего. Попробовал еще пару раз, и вылез. — Я же говорил Реду, в этой чертовой штуке что-то отсоединилось. То работает, то совсем глохнет.

— Мне там окно удалось открыть. По-моему, телефон в доме работает, только мне велено не звонить. Может, ты звякнешь и просто скажешь, что… хочешь ему кое-что показать в доме Бейтера?

— А у тебя есть что ему показать? Нашел что-то, Макги?

— И да, и нет. Слушай, Кинг, ты же знаешь, я отчитываюсь непосредственно перед ним.

— Черт возьми, знаю, ты в его прямом подчинении. Он мне сказал, можно просто заехать, взглянуть, как ты тут. Расскажи, и я сразу же двину обратно, доложу лично, не стану по телефону болтать.

Мне хотелось подумать, я шагнул вперед, собравшись прислониться к машине. Кинг стоял на пути, несколько неуклюже держась на ногах. Впрочем, во время небольшой демонстрации в душевой двигался он хорошо.

Поэтому я сказал:

— Ладно, Кинг. Может, действительно, так лучше будет. Я тебе все расскажу. Только сядем в машину. Идет?

— Слишком уж мне тяжело влезать и вылезать из этой тесной консервной банки. Выпускают чересчур маленькие машины для моих габаритов.

— Ладно. Ты стой, а я сяду.

Он даже не шевельнулся, и тогда я понял. Отскочил на добрых десять футов, наставил дуло карабина прямо в толстое брюхо.

— Ты чего, парень? Что за фокусы?

— Положи правую руку себе на макушку, да помедленней, ну!

— Черт возьми, ты как будто…

Оружие в кобуре висит на брючном ремне.

— Левой рукой расстегни ремень. Теперь верхнюю пуговицу. Расстегни «молнию». Спусти штаны.

— Да ты что…

— Кинг, поверь лучше, пробью в тебе дыру прямо посередине.

Он спустил брюки, я велел перешагнуть через них, отойти подальше — подальше от машины, сделал круг и, держа его на прицеле, заглянул в седан. Сперва не увидел и, будь он поосторожнее, может быть, вообще не заметил бы. Микрофон оказался вырван из передатчика, висел на крючке, а оборванный провод болтался.

— Я тебе чуть не поверил.

— Да ты лучше подумай как следует! Перед тобой Кинг. Я на твоей стороне, приятель.

Он в самом деле казался расстроенным и встревоженным. На нем были синие боксерские трусы. Ноги массивные, белые, безволосые. Я еще кое-что вспомнил. Приказал расшнуровать ботинки, сбросить и отойти назад. Приближаясь по мере его отступления, поднял башмаки, поднес к свету, разглядел потертые подошвы, гладко сношенные на подушечках пальцев.

Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, слегка нажал на спусковой крючок.

— Ты чуть до них не добрался, Кинг. Был совсем близко.

— Лучше бы кто-нибудь посадил тебя под замок, пока ты никому не навредил, парень.

— Ты хороший могильщик?

— Неужели прикажешь мужчине с такими размерами копать себе яму?

— Тебе ведь не приходится тяжко трудиться, Кинг. А нет ли у тебя свежих мозолей?

Он невольно взглянул на правую ладонь и, как ребенок, спрятал руку за спину:

— Недавно работал у себя в саду.

— Что ж ты там посадил? Мертвую леди?

— Ради Бога, Макги!

— И аккуратно насыпал сосновых иголок. А мы их очень аккуратно смели, и вот этот ботинок будет полностью соответствовать снятому Хайзером слепку. Тебе не составляло никакого труда следить за машиной Генри. Спрятался, увидел, как я уезжаю, и вошел. Сунул девушку головой в ведро. Сил тебе хватило.

— Подкожно колешься дурью или прямо в вену?

— Кинг, не буду рисковать и возиться с тобой. Слишком уж ты хороший боксер. Очень медленно повернись. Я сейчас тебя свяжу, а при обыске в твоем доме найдут куски разбитого бетона, немного парафина и немного наличных.

Я собирался подойти поближе, оглушить Кинга ударом приклада по голове, приковать наручниками к рулю, подведя его машину поближе.

Он не стал поворачиваться.

— Хочешь поиграть в бойскаута, Макги, давай, стреляй. Ты совсем близко, как сам раньше сказал. Давай!

— Почему Бетси?

— Хороший вопрос. Почему бы и нет?

Я снова демонстративно шевельнул пальцем на спусковом крючке.

— Явилась обыскивать хижину Лью как раз в тот момент, когда я срывал крышку сейфа. Решила, будто это я его убил. Не сказала, но показала. Я решил, что отлично смогу вас обоих прищучить. Хотел знать, что сталось с телом Лью, и когда начал копать могилу, она раскололась. Ну, закрутил проволоку потуже, да тут пришлось отправляться на службу.

— Почему Лью?

— Я думал, Лило ему рассказала, где Фрэнк спрятал деньги. Он и сам кое-что накопил да припрятал. Была у меня неплохая догадка, где именно. Оказалось, семечки, — одиннадцать тысяч. И куча порнографии. Гадкие письма и гадкие грязные снимки. Пришлось жечь. Там одна непристойность. Линда Фезермен хорошо ко мне относилась. Разговаривала как с человеком, а не со старым жирным боксером, превратившимся в копа. После ее гибели Лью подмигнул мне, я понял, он хочет сказать, что она была среди его женщин, и решил его убить. Я расследовал ее гибель. Она замечательно обращалась со мной. Просто прекрасно.

— Тебе везло, Кинг. Главным образом потому, что ты очень тупой.

— Знаешь, сколько бы у меня было денег? Знаешь, какие гонорары я мог получать, будь у меня хорошие руки и хорошие менеджеры, да если б я не так легко калечился? Все остальное работало на меня. Имел бы в любом случае миллион баксов, парень. Прямо сейчас. Все остальное у меня было — скорость, удар, инстинкт.

— Стало быть, эти деньги по праву твои.

— У меня было бы даже больше.

Я вдруг сообразил, что он как-то чересчур близко придвинулся, и попятился, а он бросился, низко пригнувшись, оттолкнул локтем дуло, всадил в ребра сильный удар левой, низко, справа. Я почувствовал, как подкосились ноги, почувствовал, как плыву назад, падаю, кувыркаюсь через голову, легкий, словно пушинка чертополоха, почувствовал, как проваливаюсь, увидел его в красном свете — он решительно шел на меня, шаркая ногами, — увидел подплывающий кулак, ощутил размозживший живот удар, увидел завертевшееся небо, снова упал, ощутил губами холод металла.

— Давай, приятель, — просительно проговорил он где-то вдали. — Вставай! Оп-ля! Попляши чуточку со стариком Кингом.

Рука нащупала металл. Эта игра забавляла его, он никак не хотел вести дело иначе. Палец нащупал предохранитель. Я был сломан пополам, а обе половинки находились на расстоянии самое меньшее в ярде друг от друга. Я перевернул правую руку, приподнял карабин и как можно быстрее нажал на спуск, но оружие содрогнулось, как минимум, через пять минут. Акула нырнула в море красного солнца, красное море поглотило меня, и чем глубже я тонул, тем темнее оно становилось.

Одним прекрасным майским днем Мейер привел «мисс Агнес» к дверям больницы в Лодердейле, и веселая леди в сером подкатила меня в коляске по короткому пандусу к обочине тротуара. Мейер вышел из машины, я встал, шагнул, сел на сиденье и вытянул ноги.

Поблагодарил леди, которая посоветовала не спешить возвращаться. «Мисс Агнес» выглядела лучше прежнего. Рон вручную отполировал столько слоев синей краски, что в нее можно было смотреться, как в зеркало.

— Хорошо бегает? — спросил я Мейера.

— Отлично, не считая того, что водить ее так же приятно, как бронированный грузовик.

Весь мир в каждой краске и каждом очертании казался ярким, новым, необычайно блистательным. Вот на что способна пара недель в больнице. В собственной одежде я себя чувствовал непривычно. Вдобавок она оказалась мне несколько велика.

— Приятно выйти, — сказал я.

— Какое-то время назад никто не надеялся.

Это мне было известно. Куда-то выпало несколько дней. Врач полностью отказывался поверить, будто два удара человеческим кулаком могли причинить подобные повреждения. Заявил, что мышечный слой так тверд и плотен, что выдержит такой удар. Заявил, что от этого у меня не могли сломаться три ребра, порваться передняя мышца и образоваться кровоизлияние в печени. Конец сломанной реберной кости воткнулся в край левого легкого. От этого началась пневмония, против которой никак не могли подобрать подходящий антибиотик. В тот день я был в неплохой форме, но не для ринга.

— Можешь забыть о суде, — объявил Мейер.

— Что ты хочешь сказать? Что случилось?

— Стерневан умер сегодня утром. С ним все было в порядке. Раздробленное бедро скрепили штифтами, вроде бы хорошо заживало. Позвонил Хайзер, сказал, обширная коронарная недостаточность.

— Мы оба должны были умереть. Лежали бы там на земле в восьми шагах друг от друга, медленно истекали бы кровью. Да, к счастью, ребята в «мустанге» вернулись, решили все-таки залезть в дом. Мейер, друг мой, в округе Сайприс нам изменила удача.

— У меня нет особой нужды возвращаться туда. Кстати, Хайзер предупредил, что твой чек придет через несколько дней. Два с половиной процента от найденной суммы. Что-то около двадцати двух тысяч.

— В округе Сайприс всем изменила удача.

— Наверное, девятьсот двадцать тысяч — несчастливое число. Руки потеют, и на тебя начинают сыпаться несчастья.

— Мейер, нашли какие-нибудь тела рядом с трейлером?

— Я же тебе говорил, что нашли. Рассказывал десять дней назад. Казалось, ты слышал.

— Чьи?

— Неизвестно. Слишком долго пролежали. Мужчины — один высокий, другой пониже. У обоих круглые отверстия у основания черепа. И это я тоже тебе говорил.

— Не бурчи. Разве трудно два раза сказать?

— Просто думаю о других вещах, о которых уже говорил, а придется повторять.

— Еще будет время. Мы никуда не собираемся. Я в отключке, случайно, ничего не болтал?

— Кое-что.

— Что-нибудь интересное?

— Полный бред и мрак. Знаешь, как в обычном припадке белой горячки. Секс и насилие. Ничего оригинального.

— Спасибо. Красный свет.

— Даже если бы я не видел, то понял бы, слыша, как ты втягиваешь воздух сквозь зубы, Макги. Говорить вслух об этом излишне. Я могу рассердиться и кого-нибудь переехать.

— Ты ведешь машину. Ну и веди. Оставляю тебя в покое.

— Какое блаженство!

— Нанял кого-нибудь, Мейер?

— Разве сам бы не справился, если бы не нанял? Подыскал женщину для готовки и уборки. Безобразную. Несколько туговатую на ухо. Пока ты в таком состоянии, я тебе услужил, подобрав безобразную. В свободное время будет читать тебе книжечки вдохновенных стихов.

— Ты слишком хорошо ко мне относишься, Мейер.

— Неточная формулировка. Я слишком хорош для тебя.

— Зеленый.

— Разве я так поступаю, когда ты сидишь за рулем? Разве жалуюсь, когда ты опрокидываешься в канал?

— Нет. Но постоянно напоминаешь об этом.

Вскоре мы проехали под пешеходным мостом, свернули налево, и Мейер привел «мисс Агнес» на стоянку в разумной близости от дока Ф.

— Хочешь проехаться на грузовой тележке?

— Пойдем пешком. Медленно.

И мы пошли по пирсу Ф-18, куда с дальних судов доносились вопли и крики, а с близких приветственные возгласы. И гнусные комментарии. Мистер, вы, случайно, не папаша Тревиса Макги? Мейер, кто этот бледненький костлявый старикашка? Макги, где твой загар? В овсяной муке вывалялся? Милый, я дам тебе адрес портного моего покойного мужа!

Веселись, народ. Я хочу одного — поскорее попасть на борт и лечь.

Топчась на маленьких сходнях, опасливо цепляясь за трос ограждения, я заметил, что мой плавучий дом выглядит почти так же отлично, как древний «роллс»-пикап. Сплошной блеск и сияние. Он выглядел так хорошо, что я даже расстроился. Почему мне не удается держать его в таком состоянии?

— Мейер, кто этот энергичный полировщик?

— У глухой женщины масса лишней энергии. Она меня все спрашивала, что делать дальше, и я однажды ответил, что судно можно вымыть и снаружи.

Мейер помог мне войти в салон, вниз по коридору, мимо камбуза, в капитанскую каюту. Постель была застлана накрахмаленными простынями и разобрана. Я разделся и лег, а Мейер сказал, что мне наверняка пойдет на пользу добрый глоток джина «Плимут» со льдом, а я ему сказал, что он хороший человек. И услышал, как он где-то звенит бутылками и бокалами.

Звяканье приближалось, я протянул руку, открыл глаза, спрашивая:

— Мейер, где…

А Хайди Гейс Трамбилл сунула мне в руку бокал и громко засмеялась над моим изумлением и над моей радостью. Она по-прежнему выглядела самой элегантной из всех прочих кошечек, только стала чуть постарше, но ни на фунт тяжелее, появилось больше радости жизни во взоре, больше привкуса разных моментов и мест на губах. Красивая, недавно загоревшая, благоухающая духами, Хайди наклонилась, быстро и мягко поцеловала меня в губы, уселась на краю постели, глядя на меня затуманенным взором.

— Макги, ты что, плачешь как идиот?

— Это от слабости, милая. Вода вытекает из глаз. Почти ничего не значит. Или очень много. Выбирай. Но какими судьбами? Когда я тебя видел в последний раз…

— Я села с вещами в машину и оставила тебя стоять на дороге, дорогой мой. В Сент-Круа. Оглянулась — стоишь ужасно одинокий. А мое сердце все разрывается и разрывается.

— Помню, ты сказала, что едешь устраивать свою жизнь, найти нужного парня, завести пухленьких ребятишек… Ну и?..

— Нашла, только кто-то другой отыскал его раньше. Была длинная нехорошая сцена, милый, но я со всем этим покончила полгода назад. Писала картины как сумасшедшая. Все мои работы с выставки проданы.

— И что ты здесь делаешь?

— Разве ты не знаешь? Я безобразная, глуховатая, буду читать тебе вслух вдохновенные стихи.

— Это ты надраила дряхлую посудину?

— Посмотри на мои бедные руки, милый. Взгляни на ногти!

— Нет, серьезно, как…

— Тревис, дорогой, давным-давно — может, на самом деле не так уж давно, только кажется, будто вечность назад, — я сказала Мейеру, что ты однажды собрал меня из кусочков, поэтому, вдруг тебе когда-нибудь понадобится то же самое, пусть он меня найдет, сообщит, я мгновенно примчусь, если не буду страдать от какого-нибудь сложного перелома. Вчера была неделя, как я приехала.

— Так вот почему у Мейера был такой благодушный, самодовольный, таинственный вид! Почему же ты не приходила в больницу?

— Я их терпеть не могу, дорогой. Извини. Разве так вышло не лучше?

— Можно только мечтать. Господи, ты чудесно выглядишь. А еще ты совсем особенная, Хайди.

— Тебя надо собрать из кусочков?

— Разве не видишь?

— Ох, черт. Я совсем не о том, что ты выглядишь точно смерть. Это всего лишь тело. Я сказала, собрать тебя из кусочков.

Я смотрел на нее и понимал.

— Что-то пошло вразнос, и становится хуже. Не знаю. Я что-то потерял, не пойму что. Какое-то… ощущение легкости, цели, движения. Неуклюже тыкался в углы и оказывался беззащитным, посередине. Кажется, мир огрубел, и я вместе с ним. Все, что было, прошло, и его не вернешь. Реагирую хуже, к тому же неправильно. Я по-прежнему забавляюсь, только теперь с каким-то презрением. Не знаю… не знаю.

— Милый, снова тот же синдром. Вода течет из глаз.

— Извини.

— Ты же знаешь, ничего плохого с тобой не случилось. Это просто второе взросление.

— Правда?

— Конечно, милый Тревис. У меня был запоздалый подростковый период. Помнишь ту просто жуткую аналогию, когда ты меня сравнивал со старым желтым «паккардом», который купил в детстве и который в конце концов замечательно бегал?

— Действительно.

— Мейер из твоего бреда понял, что ты обещал одной леди в июне круиз на борту своего дивного судна, а ей по каким-то причинам, о которых он не рассказывал, не удалось в него отправиться. Можешь мне объяснить или нет, как угодно. Только я предлагаю себя взамен.

— Это очень хорошая мысль, Хайди.

— От запоздалого переходного возраста меня вылечил взрослый мужчина. Думаю, взрослая женщина сможет вылечить от второго взросления, как по-твоему?

— Шоковая терапия?

— Макги, я очень взрослая женщина, гораздо взрослее, чем в тот мрачный день, когда мы прощались на том чудном острове.

— По-моему, да. Я бы сказал именно так.

Она взглянула на меня, и я вдруг точно понял, о чем думала Мона Лиза. Точно та же улыбка, только на более симпатичном для меня лице.

— Думаю, дорогой, для нашего с тобой здоровья, причем для душевного тоже, жизненно важно, чтобы ты долго и сладко спал, ел полезные великолепные блюда, которые я буду готовить, с каждым днем чуть больше упражнялся, загорал на солнышке и…

— По-моему, это самое важное. Да, действительно.

— А во время круиза мы побываем в далеких краях, милый. Уплывем дальше всех, кто куда-либо раньше плавал, куда только можно доплыть на этом корабле за один чудный месяц.

Я допил мою порцию. Она взяла бокал и сказала мне позже, что я заснул с улыбкой, а потом ко мне присоединился кот Рауль, свернувшись в теплом гнездышке у меня на груди.

За более чем тридцатипятилетний период своей литературной деятельности Джон Макдональд написал 69 романов, изданных отдельными книжками в мягких обложках. Подобно «Кондоминиуму» («Condominium»), в котором описываются махинации финансово-промышленных корпораций с целью прибрать к рукам земли Флориды, или роману «Еще одно воскресенье» («One More Sunday»), где речь идет о деятельности евангелической церкви, собирающей средства с помощью телевидения и компьютеров, подавляющая часть этих романов посвящена теме противозаконной, алчной и нередко жестокой деятельности воротил крупного бизнеса. В других, произведениях поднимается проблема коррупции в политических кругах местного масштаба или, как, например, в «Забудьте все наши клятвы» («Cancel All Our Vows»), повествуется о хрупкости и ущербности семейных отношений в предместьях американских городов.

Однако в большей степени Макдональд известен все же по серии произведений, начало которой было положено в 1964 году романом «Расставание в голубом» («The Deep Blue Goodby») — повествование в нем ведется от имени некоего Тревиса Макги. Другие книги, уже без участия Макги, такие, как «Единственная девушка в игре» («The Only Girl in The Game») (о невинной девушке, обманным путем вовлеченной в деятельность преступного синдиката, орудующего в лас-вегасском отеле, и в конце концов убитой) или «Пожалуйста, запросите нас о подробностях» («Please Write for Details») (о группе бездомных американцев, которых рекламные объявления заманили в сомнительного рода религиозную секту), чрезмерно насыщены всякого рода стереотипами — осуждением воинствующей невинности, вялыми протестами против «системы» и так далее, — да и вообще написаны гораздо более примитивным языком.

Что же касается Макги, то это определенно привлекательная и отнюдь не простая личность, в которой удачно сочетаются едкие комментарии по поводу жизни в современной Америке, четкие и ясные моральные взгляды и к тому же богатый жизненный опыт. Этот симпатичный, сильный мужчина ростом под метр девяносто, в прошлом профессиональный футболист, чувствует себя вполне уютно и независимо, живя на своей яхте «Лопнувший флеш», выигранной им в результате шулерских махинаций в покер и пришвартованной в Форт-Лодердейле. Когда ему требуется машина, он пользуется «роллс-ройсом» модели 1936 года, переделанным в некое подобие грузовика. Средства на свое существование «отставника-пенсионера» он получает преимущественно от деятельности, которую сам же называет «спасательными операциями». В одном из телевизионных интервью в 1984 году сам Макдональд образно сравнил Макги с «обнищавшим рыцарем на хромом коне».

Обычно Макги появляется в романах в связи с какими-то обязательствами, доставшимися ему из прошлого. Например, желая помочь жене или дочери своего давнего, а ныне покойного друга или узнав, что честный и порядочный, но совершенно беспомощный человек стал жертвой неких преступных организаций. Свой долг перед прошлым Макги выполняет страстно, даже рьяно, полагаясь в первую очередь на физическую силу, природный ум, а порой и на помощь неких властных структур, в свое время оказавшихся перед ним в долгу. «Спасательные операции» носят не только спасительный и финансовый, но также и эмоциональный характер, ибо он регулярно приглашает своих подзащитных дам совершить с ним длительное уединенное путешествие на борту «Лопнувшего флеша». В чем-то он действительно похож на современную разновидность странствующего рыцаря вкупе с психотерапевтом, использующим свои незаурядные личные качества в борьбе с корпоративной коррупцией.

Включенные в романы небольшие эссе, как правило, призваны еще более рельефно очертить моральные принципы Макги. В подобных эссе, равно как и в самих романах, наиболее часто поднимается вопрос о вреде, наносимом окружающей среде промышленными выбросами крупных предприятий, заинтересованных лишь в одном: как бы урвать побольше прибылей. Макги ностальгически вспоминает мир Флориды, некогда похожий на рай, полный певчих птиц, красивых озер и болот, а ныне испоганенный чрезмерным перенаселением и потому превращающийся в «дешевую, жалкую и шумную показуху», все более покрывающуюся асфальтом и опускающуюся в пучину безмерной жестокости. Жители крупных городов, чувствующие «близкий конец эры свободного выбора», в массовом порядке, словно саранча, переселяются во Флориду.

Всегда уважавший порядок, чистоту и уют на собственной лодке, ибо замызганное и неухоженное судно, по мнению Макги, красноречиво свидетельствует об эмоциональной безответственности его владельца, он яростно противится всяким современным нововведениям типа «индустриализованного воздуха» (хотя в иных условиях и сам не прочь в жаркий летний полдень отдохнуть под струями кондиционера), компьютерной информации, университетских программ, проводимых при поддержке федерального правительства, всевозможных агентств, за бесценок вербующих своих служащих в бедных и разлагающихся предместьях Нью-Йорка, а также большинства проявлений «системы» и нынешней общественной организации. Во всех своих романах Макдональд настойчиво и довольно эффективно бичует субкультуру потребителей наркотиков, байкеров, всякого рода любителей излишеств, охотников и вообще любителей пострелять, сторонников «бесчувственного» секса, а также тех, кто усиленно стремится искоренить или как-то изменить человеческую совесть. В романах 60-х годов типа «Глаза с желтизной» («One Fearful Yellow Еуе») он связывает зло современного мира с некими социальными и внешними причинами, с расизмом южных штатов, нацистским прошлым или трагическими и разрушительными последствиями Второй мировой войны; в более же поздних книгах причины коррупции видятся уже в неких особенностях индивидуальной психической структуры человека либо в обобщенном чувстве зла, перерастающем свои собственные причины.

Впрочем, иногда и сам Макги не прочь воспользоваться плодами некоторых форм коррупции. Так, в романе «Бледно-серая шкура виновного» («Pale Grey for Guilt») он на пару со своим закадычным другом Мейером (чертовски умным волосатым любителем шахмат, в прошлом экономистом) разрабатывает хитроумный план по выпуску в обращение большого числа поддельных акций, что позволяет не только обогатиться им самим, но также помочь вдове их убитого друга и заманить в ловушку группу преступников.

Все романы Макдональда являются весьма познавательными и увлекательно описывают то механизм функционирования фондового рынка, то работу профессиональных татуировщиков, то процедуру запуска воздушных шаров, то различные стадии съемки порнографического фильма («Свободное падение в багровых тонах» — «Free Fall in Crimson»), то хитрости установления личности человека посредством анализа его деловой активности («Пустое медное море» — «The Empty Copper Sea»), то премудрости того, как на море избежать опасностей обратного прибоя, а то и как найти в большом городе элегантную «девушку по вызову».

Макги отнюдь не является примитивным моралистом или «гласом разгневанных», как это можно было наблюдать в некоторых романах Макдональда, написанных им до появления данного персонажа. Он — прекрасно информированный путешественник, хорошо разбирается в еде и выпивке, женщинах и литературе, может с одинаковой легкостью цитировать Рильке, отдельные положения Второго закона термодинамики или произведения Синклера Льюиса, иронически высказываться о подчеркнутой мужественности героев Хемингуэя, комментировать военные подвиги генерала Паттона или деяния героев Микки Спиллейна.

Ярко выраженный «сексуальный разбойник», Макги тем не менее имеет четко разработанный и опробованный им же кодекс поведения в общении с женщинами. Он никогда даже пальцем не прикоснется к жене друга, сколь бы великой ни оказалась та помощь, которую он ей оказал. Во время своих «терапевтических круизов» он способен неделями, а то и месяцами ждать, пока героиня окончательно не залечит свои раны и не выплеснет мучащую ее боль, и лишь после этого станет заниматься с ней любовью. Обольстительность Макги, его обожание женщин и уважение к старомодной «сексуальной тайне» являются вполне человечным и в чем-то тонизирующим средством, а не простым механически упрощенным актом. При этом он отнюдь не одними лишь «постельными» методами облагораживает и гуманизирует стереотипный образ крутого детектива, часто замечая, что человеческий мозг — «компьютер избирательного свойства», умеющий оперировать деталями головоломки, которые на первый взгляд вроде бы никак не подходят друг к другу, и высмеивает те романы, в которых детектив неизменно демонстрирует чудеса дедукции или физической удали.

Мир, окружающий Макги, столь же коррумпирован, сколь и жесток, и зло он встречает честно, лицом к лицу и с полным знанием дела. Образ своего героя Макдональд рисует достаточно лаконично, порой резковато, иногда при посредстве метафоричной, чувствительной и даже юмористичной прозы. В некоторых более ранних романах из данной серии Макги предстает перед нами простоватым и в чем-то незамысловатым защитником американских ценностей, демонстрирует верность ветеранам войны, считает индустриальных магнатов чужеродными созданиями, преступниками вроде скрывающихся нацистов или расистами. Однако начиная с 1970 года в романах «Молчание золотых песков» («А Tan and Sandy Silence»), «Бирюзовые рыдания» («The Turquoise Lament») и «Свободное падение в багровых тонах» Макги обнаруживает, что и сам способен убивать «не по закону», может временами получать удовольствие от жестокости, быть алчным и равнодушным к другим людям. Ощущение зла становится более сложным, многослойным, а сам Макги, также усложняющийся, все чаще занимается самокопаниями и становится более уязвимым. Несмотря на то что в итоге он все же остается верным своим принципам и своей чувствительности, Макги постепенно, от романа к роману, смотрит на мир и на себя самого уже не столь строго по-моралистски.

В ранних романах статус Макги как безупречного любовника ни разу не подвергался сомнению; по завершении своих «терапевтических круизов» он неизменно расставался с девушками, дабы сохранить в целости свою сексуальную независимость, и лишь в одной книге, «Бледно-серая шкура виновного», подружка сама уходит от него, но и то лишь потому, что страдает от редкой неизлечимой болезни. В более же поздних произведениях вроде «Бирюзовых рыданий» или «Коричной кожи» («Cinnamon Skin») благодарные спасенные красавицы по завершении «терапии» по собственной инициативе оставляют Макги, предпочтя ему либо нового мужчину, либо просто работу, тем самым показывая, что признательность, верность прошлому и привлекательность отнюдь не то же самое, что настоящая любовь. В поздних романах меняется и роль Мейера — теперь это уже не просто высокоэрудированный закадычный дружок, ему также приходится — не без помощи Макги — бороться со стыдом за собственную трусость («Свободное падение в багровых тонах») и восстанавливать попранную честь («Коричная кожа»). Макги же, постепенно старея и становясь еще более чувствительным, все отчетливее понимает, что «спасательные операции» необходимы не только сексуально привлекательным жертвам, но также проницательным друзьям, да и ему самому.

«Апач» — тип легкого самолета. (Здесь и далее примеч. перев.).

Квотербэк — ведущий игрок в американском футболе.

«Дейтона-500» — крупные ежегодные автогонки в штате Флорида.

Самтер Томас (1734–1832) — революционный и политический деятель времен Войны за независимость. Кастер Джордж Армстронг (1839–1876) — офицер, погибший в битве с восставшими индейскими племенами, которая получила название «Последний рубеж Кастера». Битва в Глуши — кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны на севере штата Вирджиния в глухих местах с густым подлеском. Марш Шермана — глубокий рейд армии северян под командованием генерала Шермана.

Франшиза — мелкая фирма или семейное предприятие, торгующие по лицензии товарами крупных компаний.

Дэй Дорис (р. 1924) — голливудская актриса и певица, снимавшаяся в мюзиклах и комедиях.

«Железнобокий старик» — прозвище фрегата, участвовавшего в англо-американской войне 1812–1814 гг.

Маршал Диллон — член банды, устроившей перестрелку, которая вошла в историю, близ городка Тумстон в Аризоне, известном в 80-е гг. XIX в. как центр серебряных рудников.

Дэниел Бун — шериф, участник борьбы за освоение Дикого Запада, охотник, строитель дорог.

Галахад — один из героев цикла легенд о рыцарях «Круглого стола» короля Артура, воплощение благородства.

Бен Кейси — зазнайка-бейсболист из стихотворения американского поэта Э. Тейера.

Капитан Ахав — герой «Моби Дика» У. Мелвилла.

Лой Мирна (1905–1993) — киноактриса, прозванная «королевой Голливуда», лауреат премии «Оскар».

Друг (исп.).

Около 33,5 градуса по Цельсию.