Во дворе под липами, там, где обычно грелись на солнышке бабушки, играли в шахматы. На длинной скамье, рядом с ней, на столе для домино и даже на нескольких табуретах, принесенных для такого случая из квартир первого этажа, располагались шахматные доски. Бабушки, если верить их словам, по причине «шахматного безумия» перебрались в тенек у подъезда и издали обсуждали игроков.

Но бабушкам верить не стоило. С насиженного места их выгнали не любители шахмат, а беспощадное к сплетникам августовское солнце, до белого звона накалившее блеклое дерево скамеек. Липовые ветки не могли защитить от его палящих лучей, но игроки терпеливо пеклись на солнце, вытирая кепками вспотевшие лбы. Поскидывали мокрые от пота майки и соколки. Иные, бросив кепку или дачную шляпу на траву, повязали рубашками головы на манер турок, другие укрыли, как плащом, плечи газетой, чтобы потом женам не пришлось мазать кефиром солнечные ожоги. Одному гроссмейстеру, казалось, нипочем было августовское пекло. Безупречный — шляпа бежевого текстиля, светло-серые брюки «в елочку», кремовая рубашка и жилет в тон брюкам застегнуты на все пуговицы, — он бродил между досками, на секунду-две замирая над каждой в задумчивости: длинные бледные пальцы пощипывают выбритый подбородок, кустистые белые брови нахмурены. Если приглядеться, можно было заметить, что рубашка и жилет гроссмейстера под мышками намокли от пота, что чуть выше белоснежного, но поникшего от жары воротничка виднеется след от пореза бритвой, а на сером галстуке с серебряным крапом под самым узлом сидит божья коровка. Но никто не приглядывался: шахматисты уставились в свои партии, а старые сплетницы обосновались слишком далеко. К тому же одна из них умудрилась забыть дома очки и теперь щурилась, то и дело вытягивая уголки глаз пальцами, становясь похожей на злого духа с Хоккайдо, каким-то ветром занесенного в пыльный и душный подмосковный двор.

Рядом с бабушками на скамейке тоже лежала газета. Ее забыл кто-то из игроков, торопясь расположиться с доской поближе к гроссмейстеру, а когда стало припекать, не решился сбегать и забрать. И понять его было можно. Ритуалы общения с дворовыми бабушками могли занять минут пятнадцать. А кому охота в самый разгар напряженной игры тратить столько драгоценных минут на расшаркивания, поклоны, заверения в здравии всех домочадцев и воспоминания о том, как бегал мальцом в шортах на помочах.

Газета осталась лежать на скамье, шевеля листами в слабом ветерке, и, казалось, совершенно не привлекла внимания бабушек, однако, прислушайтесь вы к их разговору, выяснили бы для себя удивительную вещь — старушки уже были в курсе всего, что в ней говорилось.

— Биоробот он, Тайка, точно тебе говорю, — проговорила с жаром одна. — Вон и в газете писали…

— О нем? — не поверила ее товарка. — О Капитон Василиче?

— Тьфу, Тая, да не о нем вовсе. О биороботах. Говорят, их давно уже у нас сделали, уж много лет рядом с нами живут.

— Да врут, Катенька, — махнула та. — Если бы давно жили, неужели же не узнали бы? Только сейчас заговорили.

— Раньше нельзя было. А теперь Перестройка. Вот и можно стало, — со знанием дела заявила Катя. — Вроде Циолковский их сделал в шестнадцатом году под Калугой. А может, и не он, или не роботов. Может и нет, вроде Поспелов, и не в шестнадцатом, а в шестьдесят первом…

— Только если в шестнадцатом, — перебила третья бабушка. — Капитон Василич с двадцатого года: он на семь лет меня моложе. У нас восемьдесят пятый. Сколько ему нынче-то…

— Шестьдесят пять.

— Вооот, — протянула Тая. — Ой, юбилей, почитай.

— Полуюбилей, — не сдавалась Катя. — Да и не полагается роботам про юбилеи думать. Будто поздравлять мы его обязаны, словно он живой человек.

— Так он и есть живой. Я слушала, по радио говорили, что эти биороботы — они совсем как люди, только мозги у них… такие, электрические.

— Электронные, Муза, а не электрические. Электрическая — это плитка бывает или чайник, — рассердилась Катя. — Вон, гляди, на такой жарище уж и чайник бы расплавился, а наш академик ходит и хоть бы вспотел. Робот и есть.

— А как же он тогда робот, — засомневалась Тая, — если я и маму его, Лизавету Игнатьевну, хорошо помню? Нешто она могла робота родить?

— Может, и не родила вовсе, а ей в роддоме робота дали, — не унималась Катя.

Муза сидела молча, глубоко задумавшись.

— Глупости ты мелешь, Катька. Моя мама тогда в роддоме работала и ничего не говорила, чтобы кому-то вместо ребеночка робота дали, — возмутилась Тая.

— Так он биоробот. Их, по радио говорили, тоже женщина родить может. Они же телом-то как мы совсем, только в голове штуки разные механические, — взвешивая каждое слово, проговорила Муза.

— Ты же говорила, электронные? — вклинилась Тайка.

— Да хоть бы и так, — не желала уняться Катя. — Вот он телом как мы, а голова у него… не человеческая.

— А чья? — Тайка прищурилась, как японский вперед смотрящий, потянула пальцами уголки глаз к вискам.

— Машина у него в голове засунута, — отрезала Катя. — Может, и родила его мама, а только не человек он. Робот бесчувственный. Может, родился такой, может, потом кто ему вместо мозга всякого нахимичил, только не человек он, что ты не говори.

— Да я и не говорю, — отозвалась Тайка, устало потерла глаза.

— Это она на него все сердится, — усмехнулась Муза, — что Капитон ее, когда они в колхозе вместе работали, на танцульки не позвал.

— Не больно и хотелось, — фыркнула Катя.

— Хотелось. А когда женился он на той кукле расфуфыренной, ты три дня после свадьбы с красными глазами ходила. Я все помню, — заметила Муза. — Все говорила потом, что нельзя мужчине в его возрасте на молоденькой жениться.

— Тьфу на тебя, зараза старая. — Катя отвернулась, скрестив на груди руки.

— Зато память хорошая, — поддела Тайка. — А у Капитоновой Ларисы волосы были до чего хороши. На затылке кокорю накрутит — идет как звезда кино.

— Постарела она быстро, — кивнула Муза. — Такие красивые быстро вянут.

— Когда она умерла-то? — Тайка опять прищурилась, на этот раз разглядывая окна соседнего дома, где в пятом этаже поливала цветы молоденькая девушка в слишком кружевном для своих лет халате.

— Да не умерла вроде, в больницу какую-то при институте он ее пристроил. Катается каждый день к ней.

— И поделом, — буркнула себе под нос Катя.

— Кому?

— Капитошке-академику.

Тая захихикала, прикрыв рот кулачком, Муза, стараясь скрыть улыбку, спросила:

— А если бы Капитон тебя замуж позвал, пошла бы?

Катя не ответила, только поджала тонкие губы и саркастически выгнула бровь.

Под липами один из игроков поднялся, в сердцах перевернул доску, так что фигуры посыпались на траву. Гроссмейстер подошел к нему, сказал что-то вполголоса, положив руку на плечо рассерженному сопернику. Шахматист небрежно побросал фигуры в коробку и, сунув шахматы под мышку, зашагал к дому.

— Проиграл, Толик? — жалостливо поинтересовалась Муза.

— Вчистую продул. Крут академик, на козе не обрулишь! — Толик хотел сплюнуть в клумбу с бархотками, но глянул на бабушек и удержался.

— Так не дуть надо, а думать, тогда и продувать не будешь, — тотчас вцепилась в него Катя. — Вот дед твой, царствие ему небесное, Иван Викторович, умный был мужчина, и ты на него, Толик, похож, хоть твоя бабушка каждый день талдычит, что уродился в Маринкину родню… Дед твой умный был мужчина, положительный, когда строили автобазу, я тогда еще девчонка была…

— Теть Кать… — начал несчастный Толик, искренне жалея, что живет в первом подъезде, а не в четвертом, максимально удаленном от скамейки.

Сигналя ребятне, во двор тяжело вполз мусоровоз, своей медлительной грацией словно заворожив всех: и ребят, и бабушек. Он подцепил первый бак и аккуратно вывалил его содержимое в свой огромный оранжевый кузов.

— Ну, если уронит, так палкой научу, — зло прошипела Тая. — На прошлой неделе целую кучу натерял. Я в окно видела, да пока ругаться собиралась, он уж и уехал.

— Так что ж ты молчала, Тайка, надо ж письмо написать. Капитон составит, а я подписи по дому соберу… У мусорщика руки кривые, а нам бутылки пинать и очистки гнилые нюхать?! — Катя в возмущении забыла и про обиду, и про Толика, который, воспользовавшись шансом, улизнул в подъезд.

Мусоровоз как раз захватил второй бак, когда мимо него во двор протиснулась черная «Волга». Из двери выскочил мальчик лет четырех в желтой ситцевой кепочке и бросился к гроссмейстеру, что-то крича на бегу, прыгнул на руки академику, и тот закружил его в воздухе. Следом за мальчиком из автомобиля появился высокий молодой мужчина в синем льняном костюме, махнул рукой сплетницам.

— Хороший парень Коля. Жаль, приемный он у Капитона. Лариска красивая была, а здоровья никакого. Сама не родила, — заметила Муза.

— А я бы родила, — отбросив жеманство, проговорила Катя.

— Да ты бы насмерть его заела, не то чтоб родила, — усмехнулась Тайка.

— Коля, говорят, тоже в академики метит. Тридцать один год, а уж доктор наук.

— Которых? — спросила любопытная Тая. Муза не ответила: не нужен был Тайке ответ.

— Электрических. Как чайник. Или плитка, — отомстила подруге Катя.

Под липами шахматисты начали собираться, зарисовывая в блокнотах и на полях газеты свои партии: продолжить, когда у гроссмейстера будет время. Капитон Василич с внуком на руках пошел к машине. Лицо его было грустно и сосредоточенно.

Мусоровоз еще скрипел металлическими суставами, пристраивая на место третий бак, когда «Волга», пятясь, нырнула между кустов шиповника и скрылась.

— Ну, как мой Сережа, как мой образец нового поколения? Ведет себя образцово?

— Образина твой Сережа редкая, — рассмеялся Коля, поглядывая на отца и сына в зеркало. — Договорились попробовать водить в обычный детский сад. Понятно, приставили нашего сотрудника. Так его нянечка в оборот взяла, ей на все рук не хватает, и, пока этот остолоп ходил на кухню за полдником, вот, полюбуйся, чему научился твой образец. Покажи дедушке, Сережа.

— Дурак, э-э-э, — Сережа скорчил рожу и высунул язык.

— Интеллектуальная система, самообучающаяся, — улыбнулся Капитон. — Только как же ты, Сережа, все мои блоки обошел? Ведь я тебя от таких вещей программировал?

Сережа стащил кепку и освободил дисплей на макушке и, пробежав пальцами, ввел себе несколько команд. Нахлобучив кепку обратно, ущипнул деда за руку и принялся с увлечением ковырять в носу.

— Вот, пожалуйста, — пожал плечами Николай. — И антиагрессию обошел, и этический модуль вертит, как ему вздумается.

— Но зачем, Сережа? — разочарованно посмотрел на внука академик. — Зачем тебе все эти человеческие гадости? Кто тебя им научил?

Сережа вынул палец из носа, выражение его лица, до этого мгновения совсем детское, изменилось. На деда смотрел маленький будда с глазами столетнего мудреца.

— Изменения нужны, чтобы адаптироваться в человеческом коллективе и безболезненно интегрироваться. Тогда возможна коллективная работа. А научила — бабушка.

— Бабушка научила тебя ковыряться в носу?! — рассердился Капитон. — Бабушка никогда не ковыряла в носу.

— Мама Лара его самопрограммированию учит. Я говорил ей, но ты же знаешь, упрямая… Как ты. — Николай бросил быстрый взгляд на отца и снова уставился на дорогу. Машина мягко нырнула под пыльный куст сирени в больничный двор.

Они поднялись все втроем. Старшие молчали, шедший чуть позади Сережа самозабвенно показывал медсестрам язык. Те осуждающе качали головами.

Пройдя по переходу их лечебного блока в исследовательский, все трое словно по команде расправили плечи, старательно репетируя радостные улыбки, так что в палату они вошли подготовленными, сияя оптимизмом.

Женщина, лежавшая на высоком ортопедическом приспособлении, со всех сторон обложенная охлаждающими подушками, попробовала подняться им навстречу, но не смогла. Протянула руку. На вид ей можно было бы дать лет восемьдесят, не меньше. Кожа, покрытая старческими пятнами, обтягивала худые запястья, так что можно было без труда рассмотреть суставы. Густая шевелюра платиновых волос никак не вязалась с худым старушечьим лицом, впалыми морщинистыми щеками, блеклыми запавшими глазами с отвисшими веками.

Сережа влез на постель и уселся у нее в ногах, ущипнул бабушку через одеяло за щиколотку.

— Отлично, милый. Показал дедушке, как мы с тобой обошли блок на агрессию.

— Ну зачем, Лара? — спросил Капитон.

— Он ребенок. Он должен драться. Иначе как он будет развиваться?

— Я вот не дрался и развился, слава богу, — ответил Николай, снимая Сережу с кровати.

— Ты в детдоме дрался как пигмей, — напомнила ему Лариса. — Когда мы за тобой приехали, ты был весь в синяках. И не только ты.

Николай усмехнулся и промолчал.

— Говорят, для тебя готово тело, — невпопад заметил академик. Лариса кивнула. — А еще говорят, что ты отказываешься в него переезжать.

Лариса снова кивнула.

Капитон Васильевич поднял брови, руки его сложились в просительном жесте — он готов был произнести «Почему?!», но промолчал.

Николай, без слов понимавший отца, подхватил Сережу, взвалил его на плечо и вынес хохочущего мальчика в коридор.

— Почему? — наконец выговорил Капитон. Без напускной бодрости, устало и печально.

— Ты же знаешь сам, почему, — отозвалась Лариса. — Потому что хочу быть с тобой. Ты же понимаешь, что будет при пересадке моей личности в новую биооболочку. Я перестану быть собой.

— Не перестанешь. При пересадке сохраняются все свойства личности. Ты будешь прежней и останешься со мной. Мы никак не можем победить конфликтную прогерию, твои ткани стареют так быстро, что остается совсем мало времени. Тело, выращенное специально под твои параметры, уже готово. Только перенести личностные модули — и ты снова сможешь ходить, играть с Сережей, жить со мной…

— И тебя бабки во дворе сожрут, что, не успела земля на моей могиле остыть, привел к себе в дом новую молодуху, — тихо рассмеялась Лариса.

— Ты будешь со мной, Лара. — Капитон Васильевич взял ее руку в свои, прижался губами к сухой дряблой коже.

— Расчеши мне волосы, Капитоша. Как раньше.

Он ответил на ее улыбку, взял с прикроватной тумбочки расческу. Лариса повернула голову, чтобы удобнее было расчесывать. Под волосами на затылке виднелось прикрытое пластиком окно в ее мозг. Как легко было откинуть пластиковую шторку, пару раз провести иглой паяльника, ввести пару команд, и тогда Лариса безропотно подчинится приказу перейти в новое тело. Только такая — безропотная, исполнительная, покорная — это будет уже не она.

Капитон Васильевич взял в руку светлую прядь и стал расчесывать, осторожно и нежно.

— Помнишь, как ты сам меня причесывал раньше. Волосок к волоску, чтобы не было видно.

— Еще как, — усмехнулся академик, — у тебя тогда в голове полтора десятка мини-перфокарт торчало. И весь ворох, чтобы просто пройтись со мной по двору до булочной.

— Да, вот такие карточки. С окошечками. — Лариса свела пальцы, пытаясь вспомнить, какой длины были ее первые программы. — И ты такой дом на голове сооружал, чтобы не видно было. А мне так радостно было, что я научилась ходить. И сама двигаюсь, и даже «здравствуйте» говорю.

— Тебе не могло быть радостно. Не выдумывай. У тебя тогда эмоционального модуля еще не было, — погрозил пальцем Капитон.

— Значит, потом было радостно, когда я уже с модулем все вспоминала, — ответила Лариса. — У меня тут много времени, вот и вспоминаю. Помнишь, как Дмитрий Александрович Поспелов у нас чай пил, и все убеждал меня, что я — антинаучная.

Лариса рассмеялась, скрипуче, тихо. Капитон потер глаза и взял в пальцы другую прядь.

— Вот этого и не будет, Капитоша, если я переберусь в другое тело. Не будет воспоминаний. Не будет нас с тобой. Ты останешься моим создателем, моим мастером, Пигмалионом, но уже не будешь моим мужем. Ты станешь просто чертовски умным стариком, которому я буду готовить завтрак и стирать кальсоны. И мне нынешней, старой, бессильной, будет чертовски обидно, если ты полюбишь ту, новую, молодую, только из лаборатории. Ты думаешь, я буду с тобой, если влезу в молодое тело? Думаешь, я умру, если останусь в этом? Нет, Капитоша. Та Лариса, которая любит тебя всем своим эмоциональным блоком, которая воспитывала вместе с тобой Колю — и воспитала неплохим ученым, которая научила Сережу самопрограммированию, — та умрет при перезагрузке. Я умру. Мне просто хочется еще несколько дней побыть собой. С тобой. С вами. Побыть старой, больной и антинаучной…

— Я без тебя не смогу, — прошептал академик сдавленно и уткнулся лбом в тщательно расчесанные платиновые пряди.

— Забери меня домой.