Петли дверей кордегардии были смазаны на совесть. Однако в предрассветной тишине их еле слышный скрип прозвучал, как гул сигнального колокола. Томас потёр пальцами слипающиеся глаза и вгляделся в темноту, пытаясь увидеть силуэты начальника караула и идущих на посты часовых.

Яркий сноп искр, разорвавший ночную тьму, заставил его вздрогнуть. А когда перед дверями кордегардии полыхнуло пламя разгорающегося факела, граф с трудом удержался от возмущённого восклицания: полуголое тело, пытающееся построить в одну шеренгу сонных стражников, оказалось не кем иным, как десятником Гмырей! Судя по всему, собирающимся идти менять часовых в одних штанах! И даже без оружия!

«Видело бы тебя твоё начальство… — ошалело подумал граф. — Думаю, плетей двадцать ты бы точно заработал…»

Тем временем десятник душераздирающе зевнул, почесал внушительное пузо и выдал весьма забористую тираду. Из которой следовало, что основная масса стражников Кижера состоит из «грязных свиней», «сонных недоумков» и «тупорылых баранов», в принципе не способных понять, что такое строй, чем отличается караул от похода к девкам и как надо смотреть на «высокое» начальство.

Не согласиться с ним оказалось невозможно — назвать строем то, что изобразили «доблестные» воины Кижера, у Томаса бы не повернулся язык. Назвать этих сонных раздолбаев воинами — тоже.

«Ставлю свой топор против медной монеты, что, добравшись до поста, минимум половина стражников сразу же заснёт…» — хмуро подумал граф. И принялся вглядываться в лица тех, кому доверили покой горожан…

…Разглядеть черты лиц стражников с чердака дома горшечника Мардуга было довольно сложно. Но к тому времени, как строй стражников неторопливо двинулся к городским воротам, Ромерс твёрдо уверился в том, что человека, подходящего под описание, данное Угрем, среди них нет. И хромающих на правую ногу — тоже. Поэтому он расстроенно вздохнул и приготовился ждать ещё два часа. Однако стоило ему потереть слипающиеся глаза, как в дверном проёме кордегардии возник ещё один стражник. И, зачем-то врезав щитом по стене, неторопливо пошкандыбал к городским воротам.

«Он!!!» — увидев, как солдат припадает на правую ногу, подумал Том. И метнулся к спящему на копне сена сюзерену…

…Аурон Утерс оказался на ногах, ещё не успев проснуться. И сразу же перетёк к щели в крыше, через которую было видно площадь перед кордегардией.

— Идёт к воротам, ваша милость… — еле слышно прошептал Ромерс.

— Вижу… — отозвался Утерс. Потом одёрнул свой бесформенный балахон, накинул на голову капюшон и слегка задрал правый рукав. Так, чтобы из-под него было видно край наручных ножен. Ещё пара мгновений на приведение одежды в надлежащий вид — и перед изумлённым Томом возник самый настоящий убийца Серого клана.[10] Такой, какими их описывала народная молва.

Лёгкая сутулость, чуть согнутые в локтях руки, бесшумный шаг — от этого человека веяло опасностью. Настолько сильно, что Ромерсу даже захотелось положить ладонь на рукоять своего топора…

— Ты-то готов? — закончив преображение, вполголоса поинтересовался Ронни.

Том оглядел себя с головы до ног, тоже накинул на голову капюшон, слегка сгорбил спину и выдохнул:

— Угу…

— Тогда я пошёл…

…Толпа часовых, только что сменившихся со своих постов, ввалилась в кордегардию с таким шумом, что перебудила всю Глиняную слободу. В окрестных дворах забрехали собаки, из дома чуть выше по улице раздался чей-то раздражённый рёв, в конюшне таверны «Гнутый вертел» заржали лошади, а где-то далеко, в районе Базарной площади, заревел осёл.

— Доброе утро, Кижер! — криво усмехнулся Ромерс. И уставился в ночную тьму рядом с городскими воротами.

Минут десять ожидания, и от ворот в направлении кордегардии двинулось пятно мрака. Постепенно превращаясь в силуэт Оглобли.

Воин очень торопился. Поэтому припадал на ногу заметно сильнее, чем тогда, когда шёл на пост.

«Согласился? — ошалело спросил себя Том. И тут же ответил: — Наверняка. Иначе бы не оставил свой пост… М-да… Значит, скоро мой выход…»

Тем временем Оглобля добрался до кордегардии, рванул на себя дверь и скрылся внутри.

«Десятник Гмыря? — загадал Ромерс. — Или кто-нибудь ещё?»

Через пару минут из здания вышли сразу четыре (!) человека. Воины лениво оглянулись по сторонам и, не особенно скрываясь, быстрым шагом двинулись к воротам.

«Ого! Про половину стражи Угорь не соврал…» — хмуро подумал граф. И затаил дыхание…

…Следующие пять минут показались графу вечностью: там, в кромешной тьме под надвратной башней, происходило неизвестно что. То ли торг, то ли попытка ареста. Нет, сомнений в том, что Аурон Утерс сможет за себя постоять, у Тома не было. Но неизвестность и желание оказаться рядом с сюзереном жгли его душу похлеще калёного железа.

Поэтому, увидев два снопа искр от кресала, он почувствовал нешуточное облегчение. И, сорвавшись с места, ринулся вниз по лестнице. Впрочем, вбитые в него за год рефлексы сделали своё дело — он слетел на первый этаж совершенно бесшумно. Наступая точно на шляпки гвоздей, вбитых в ступени. И, оказавшись рядом с замотанным в ковёр человеком, лежащим рядом с входной дверью, присел на корточки.

Отогнув в сторону угол плотной ткани, Ромерс нащупал головку иглы, о которой говорил Аурон Утерс, и аккуратно потянул её на себя.

Мгновение — и пленница тут же забилась в конвульсиях. А из-под кляпа раздалось истошное мычание.

Стараясь не думать о тех ощущениях, которые сейчас должна испытывать бедная девушка, Томас одним движением забросил свёрток на плечо, и, открыв дверь, выскользнул на улицу…

…— Деньги! — в хриплом шёпоте одного из стражников, стоящих у герсы городских ворот, звучала неприкрытая алчность.

— Отдам ЗА ВОРОТАМИ. Как и договаривались… — отозвался Ронни. — Половину вы уже получили…

— Четыре золотых — маловато… А вдруг это какая-нибудь дворянка? — поддержал товарища второй солдат. — Думаю, надо накинуть ещё столько же. За риск…

— Уговор дороже денег… — усмехнулся Утерс, видимо, ничуть не удивлённый тем, что его собеседники пытаются поднять цену за свои услуги. — Впрочем, я могу заплатить вам восемь золотых. Но в следующий раз пойду через Восточные…

— Копыто, Лапоть! Бегом к вороту! Поднимите решётку… Живо… — зашипел Грива, мгновенно сообразив, о чём именно говорит Серый. — Мои люди пошутили… Уговор есть уговор… Не обижайся, брат…

«Брат… — прижимая к себе бьющуюся пленницу, мысленно поморщился Томас. — Знал бы ты, кто перед тобой стоит… Впрочем, скоро узнаешь…»

…В это время где-то над их головами заскрипел ворот, и решётка медленно поползла вверх. Чтобы замереть на высоте в половину человеческого роста.

— Оглобля, засов! — приказал десятник, и хромой стражник, ужом проскользнув под герсой, вцепился в совершенно неподъёмный брус…

— Твои деньги, Гмыря… — буркнул Ронни, дождавшись, пока массивная створка сдвинется с места.

Десятник вытянул перед собой ладонь… и потерял равновесие, оказавшись в болевом захвате. А в щель между воротами уже влетал кто-то из воинов Правой Руки…

…Первое, что увидел Томас, поднявшись на эшафот, был топор палача. Широченное отточенное лезвие, отполированное до зеркального блеска топорище, выжженное рядом с обухом клеймо Кижера. Невольно поёжившись, граф прикрыл глаза и вздрогнул: перед его мысленным взором возник Кровопийца — топор Жака Оттса, коменданта Последнего Приюта. Потом он вспомнил ту выщербленную деревянную колоду, покрытую бурыми пятнами от засохшей крови, тот столик с пыточным инвентарём и то людское море, напирающее на тоненькую стену из латников городской стражи, стоящую по периметру эшафота.

Воспоминания оказались такими острыми, что он почувствовал, как заколотилось его сердце, а по спине покатились капельки холодного пота.

С трудом заставив себя оторвать взгляд от топора, он посмотрел на графа Утерса и криво усмехнулся: его сюзерен был абсолютно спокоен! На его лице играла едва заметная улыбка, а в глазах…

Что именно было в глазах Ронни, граф так и не понял: Утерс-младший поднял руку, и на Лобной площади Кижера наступила мёртвая тишина:

— Барон Одвид… господа… дамы… воины городской стражи… жители Кижера и гости баронства! Я, граф Аурон Утерс, Указующий Перст его величества Вильфорда Четвёртого Бервера, обвиняю капитана городской стражи сотника Ширвана Крейдо в преступном пренебрежении своими обязанностями, мздоимстве и использовании служебного положения в корыстных целях. Сегодня ночью его подчинённые — десятник Гмыря Паук, рядовые Верис Оглобля, Эрод Лапоть и Марк Копыто, — получив четыре золотых от убийц Серого клана, открыли городские ворота. И позволили вынести из города похищенную дворянку…

Капитан Крейдо, стоящий рядом с креслом своего сюзерена, смертельно побледнел. А Утерс-младший бесстрастно продолжил перечисление преступлений, совершаемых в городе при попустительстве начальника городской стражи:

— Кроме того, за последние двое суток мои воины, переодетые купцами, охотниками и нищими, пытались ввезти в Кижер оружие, пушнину и негодное к употреблению мясо. Оказалось, что большинство купцов и крестьян, ввозящих свои товары в город, вынуждено платить не только мытарям, но и нечистым на руку стражникам. И что за взятку в город пройдёт даже армия Иаруса Молниеносного…

В толпе раздались смешки, а какой-то разбитной парень в домотканой рубахе, явно находящийся в лёгком подпитии, возмущённо воскликнул:

— Насчёт армии — не знаю, а позволять выносить наших баб — это чересчур…

Ронни мрачно посмотрел на крикуна, и парень тут же заткнулся.

— Согласно Уложению, преступления, совершённые при исполнении служебных обязанностей, являются прямым оскорблением короны и расцениваются, как дискредитация королевской власти. То есть своими действиями вышеупомянутые должностные лица оскорбили самого короля. Властью, данной мне его величеством Вильфордом Бервером, я, граф Аурон Утерс, приговариваю капитана городской стражи Ширвана Крейдо, десятника Гмырю Паука, рядовых Вериса Оглоблю, Эрода Лаптя и Марка Копыто к смерти через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит…

Из толпы дворян и состоятельных горожан, стоящих по левую руку от эшафота, в так называемой Белой части площади, раздался истошный женский крик. Мгновением позже дёрнулся и капитан. Но, почувствовав, что в его плечи вцепились воины Правой Руки, с ненавистью прошипел:

— Законник…

Граф Утерс и бровью не повёл:

— Касательно остальных солдат городской стражи, уличённых в мздоимстве, я скажу следующее: барон Одвид Кижер взял на себя их вину и пообещал лично ответить за них перед его величеством. Поэтому сегодня их на эшафоте нет…

В устах Ронни слово «сегодня» прозвучало с такой угрозой, что задёргались даже латники, стоящие лицом к толпе. А среди простонародья раздались смешки…

— Ну, и последнее. Проверки гарнизона, подобные этой, будут проводиться регулярно. Поэтому всем тем, кто собирается продолжать свой преступный промысел, можно начинать прощаться со своими десницами[11] и головами… Палач?

— Да, ваша светлость! — дюжий мужчина, прячущий лицо под красным колпаком, вытянулся в струнку.

— Можешь приступать…

Кристально кристально-чистый голос маэстро Велидетто Инзаги, раздающийся в Большом зале для приёмов, обычно заставлял короля забывать про всё и вся. Чарующий голос кастрата творил с душой Иаруса Молниеносного что-то необыкновенное и открывал в словах обычных в общем-то песен другой, скрытый смысл. Стоило певцу запеть, и перед мысленным взором восседающего на троне Иаруса возникали неприступные замки и бескрайние степи, штормовые моря и заснеженные пики, прекрасные принцессы и мужественные воины. Даже гимн «Славься, Делирия, в веках» Велидетто исполнял с таким чувством, что известные с детства слова начинали искриться новыми гранями. А стремление к расширению королевства, прописанное в нём давно забытым поэтом, горячило кровь короля и вызывало в нём неудержимое желание расширить Делирию «от царства тьмы и до Эмейских гор».

Правда, в этот раз, слушая чарующий голос маэстро Велидетто, Иарус Молниеносный чувствовал не привычное томление души, а лёгкое раздражение: для того, чтобы раздвинуть границы королевства до этих самых Эмейских гор, требовалось захватить Элирею. Ту самую Элирею, в которой, кроме набивших оскомину воинов Правой Руки, вдруг появился ещё и свой Видящий!

«Ничего… Войти в силу я тебе не дам… А когда тебя не станет, я сровняю стены Арнорда с землёй. И построю на месте дворца Скромняги огромный хлев…» — слушая заключительное «Славься-а-а-а», пообещал себе король. А к моменту, когда в зале прозвучал густой бас церемониймейстера, объявляющего о появлении в Большом зале для приёмов военного вождя народа равсаров Беглара Дзагая, монарх успел настроиться на рабочий лад.

Однако удержаться в этом состоянии ему удавалось недолго. Как только в дверном проёме возник силуэт горца, Иарус Молниеносный почувствовал, что на него накатывает мутная волна бешенства: военный вождь равсаров оказался на две головы выше и в полтора раза шире латников, стоящих по обе стороны от дверей!

— Его называют Равсарским Туром… — восхищённо прошептал стоящий рядом с троном Таран. И тут же замолк. Видимо, почувствовав раздражение короля.

«Тур — это горный козёл…» — ревниво сравнивая руки горца со своими, злобно подумал Молниеносный. И… чудовищным напряжением воли убрал правую ладонь с рукояти меча, а с лица — выражение угрозы…

Тем временем Беглар Дзагай и его немногочисленная свита добрались до центра зала и, проигнорировав инструкции, полученные от церемониймейстера, замерли не на выложенном морёным дубом чёрном квадрате, а всего в паре шагов от трона! Потом Равсарский Тур скрестил руки на груди и рыкнул:

— Ты позвал, и я пришёл… Говори…

«Дик и совершенно неуправляем. Ни во что не ставит своих врагов и всех не-равсаров. Способен на любую подлость… но только по отношению к чужим. Зато со своими соплеменниками — пример для подражания: он кристально честен и болезненно справедлив…» — мысленно повторив про себя характеристику, данную Беглару Дзагаю графом Игреном,[12] король Иарус шевельнул пальцем, и начавшийся в зале ропот мгновенно стих…

— Добро пожаловать в Свейрен, вождь! Крови врагов твоему мечу, мужества — твоим сыновьям и дерева — твоему очагу…

— Твёрдости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — услышав знакомое приветствие, привычно отозвался вождь. А потом криво усмехнулся: — А что, кроме этих слов, ты знаешь о равсарах, долинник?

— Немногое… — не отрывая взгляда от чёрных глаз горца, усмехнулся Иарус. — Вы — воины. Держите данное слово. И что чтите заветы своих отцов… Для меня этого достаточно…

— Достаточно для чего?

— Для того чтобы предложить тебе свою руку…[13] — Иарус повторял вызубренные предложения слово в слово. Не позволяя себе добавлять в них ничего лишнего.

— Для того чтобы предлагать руку равсару, надо… — начал было Тур. Но закончить предложение не успел: повинуясь жесту Иаруса, Таран сделал шаг вперёд и протянул вождю горцев окровавленный мешок.

— …надо быть равсаром… — кивнул король Иарус. — Или тем, кого равсар назовёт своим братом…

Беглар Дзагай щёлкнул пальцами, и один из его воинов, скользнув вперёд, принял из рук телохранителя Молниеносного кровоточащий подарок. А потом, заглянув внутрь мешка, расплылся в ослепительной улыбке.

— Что там? — нахмурился Тур.

— Голова Шайдара, дватт![14]

— Что? — С лица вождя мгновенно слетела маска невозмутимости, и он, вырвав из рук своего соплеменника мешок, вытряхнул на пол его содержимое…

— Голова… и печень похитителя твоей сестры… — негромко сказал Молниеносный. И, увидев выражение лица горца, мысленно пообещал себе наградить графа Игрена.

Подняв с пола голову своего бывшего соплеменника, Равсарский Тур с омерзением плюнул в мёртвые глаза, а потом вопросительно посмотрел на короля:

— А что с Адилью?

Следуя советам начальника Ночного двора, король приложил к груди кулак и воскликнул:

— Славных дочерей рождают матери равсаров! Радуйся, вождь: перед смертью этот… пересохший кусок кизяка сказал, что твоя сестра сберегла свою честь и совершила альджам.[15] Ещё четыре года назад, в день своего похищения…

Горец гордо расправил плечи и улыбнулся:

— Она была настоящая гюльджи![16]

— Вне всякого сомнения… — кивнул монарх.

— Что ж… Значит, мой ардат[17] завершён… — Равсарский Тур швырнул голову врага на пол и поставил на неё правую ногу. А потом вопросительно уставился на Молниеносного: — Завершён… благодаря тебе, дватт. Но для того, чтобы стать мне братом, этого мало. Скажи, зачем тебе надо было посылать людей за этой тварью?

— Я — волк… — ответил давно ожидавший этого вопроса Иарус. — Такой же, как и ты. Я рву овец, населяющих этот мир… И живу в мире с себе подобными…

— Волк… Я о тебе слышал… — согласился Тур, посмотрев на простые ножны и лишённую каких-либо украшений рукоять меча Молниеносного. — Однако ты не ответил на мой вопрос…

— Отвечаю… — усмехнулся Иарус. — Я никого не посылал. Королевство Ратмар, приютившее того, кто предал законы твоего народа — будущая часть моей Империи. Так что моих людей там хватает: прежде чем начинать войну, я должен знать, сколько солдат в гарнизонах крупных городов; какие колодцы лучше отравить, а какие — оставить для своей армии; в каком месте мне давать бой и где этого делать нельзя. В общем, когда мне доложили, что в одной из деревень недалеко от Нивейла[18] живёт простоволосый равсар, я не поверил: о том, что воины вашего народа никогда не поселяются в долинах и не расплетают кос, знает даже ребёнок…

— Он перестал быть равсаром в тот день, когда покусился на честь моей сестры… — мрачно буркнул Тур.

— Волк, предавший свою стаю, превращается в бешеного пса… — пожал плечами Иарус. — А таких надо уничтожать. Вот я и приказал с ним разобраться. Ну а когда мои Барсы сломили его волю, и он рассказал, что оскорбил такого же волка, как и я, я решил, что твоя кровь — моя кровь…

Вождь испытующе посмотрел в глаза Иарусу, потом наклонился, поднял с пола печень своего врага и осклабился:

— Ты разделишь со мной ужин, брат?

— Сочту за честь, брат… — мысленно поздравив себя с победой, ответил король. И, жестом приказав телохранителям держать дистанцию, встал с трона: — Пойдём в трапезную… Поднимем кубки за посмертие нашей сестры…

…Невероятные истории, рассказываемые о нравах равсаров, оказались правдой: они действительно ели печень своих врагов, действительно не пили вина и действительно не отличались многословием. Кроме того, они не бахвалились своими подвигами в бою и постели, не тискали молоденьких служанок и не крали золотую утварь.

«Ну, и кто назвал их дикарями? — то и дело спрашивал себя Иарус, глядя, как свита новоявленного «родственника» ведёт себя за столом. — Эти — утоляют голод. Мои придворные — жрут. Эти — пьют кобылье молоко. А мои вассалы — упиваются вином. Эти следят за каждым сказанным словом, а делирийцы, упившись, вообще перестают соображать… И ведь дело не в поминках…»

Дело действительно было не в поминках — подняв за посмертие сестры три или четыре кубка, Равсарский Тур посчитал свой долг перед усопшей выполненным и вспомнил о новом, взятом на себя только что.

— Скажи, брат, а у тебя есть враги? Не те овцы, которым ты рвёшь глотки походя, не останавливаясь, а такие, с которыми не зазорно скрестить меч?

Молниеносный отставил в сторону свой кубок, обмакнул губы куском выбеленного полотна и кивнул:

— Да, есть…

— Как их имена? — прищурился равсар.

— У них нет имён… — точно следуя инструкциям графа Игрена, король гордо расправил плечи и слегка задрал подбородок: — Только прозвища. Утерс Молчаливый, Утерс Неустрашимый, Утерс Законник…

— Достойные враги… — восхитился Тур. — Тебе есть чем гордиться, брат! Как говорят у нас в горах, имя врага говорит о воине больше, чем имя друга…

— Я слышал эту поговорку… — кивнул Иарус. — Тот, кто это сказал, был мудрым человеком…

— Скажи, брат, а ты не будешь против, если я возьму на себя этот твой ардат?

Монарх мысленно повторил нужную фразу, выдержал небольшую паузу и пожал плечами:

— Мой дом — твой дом… Моя кровь — твоя кровь… Мои враги — твои враги…

— Хейя!!! — От слитного рёва равсаров из окон чуть не повылетали витражи, а одна из подавальщиц от страха выронила из рук поднос с жареными перепелами.

— Скажи, а где находится их родовое гнездо? — удивлённо покосившись на до смерти перепуганную девушку, спросил Тур.

— В самой середине Ледяного хребта… В долине Красной Скалы…

— Они горцы? — искренне удивился равсар.

Иарус кивнул.

— Что ж… Тем интереснее будет наша охота…

Разбег, толчок, несколько мгновений полёта — и я с разгону влетаю в ледяную воду озера с забавным названием Русалочье Царство. И, выдохнув из лёгких весь воздух, опускаюсь на илистое дно. А потом принимаюсь считать удары сердца.

Десять… двадцать… тридцать… сорок… — время тянется медленно, как еловая смола. Стук сердца становится всё чаще и громче, в груди начинает жечь от недостатка воздуха, а русалки всё не появляются: видимо, я для них либо слишком молод, либо слишком трезв, либо слишком жилист. Досчитываю до двухсот, потом в последний раз вглядываюсь в тёмную, почти чёрную толщу воды, и, с силой оттолкнувшись от дна, устремляюсь вверх, к поверхности, разделяющей царство русалок с миром, в котором живём мы, люди…

— Жалеете вы себя, ваше сиятельство… — в голосе Рыжего Лиса, донёсшемся до меня с берега, звучит неприкрытая издёвка. — Будь здесь Кузнечик, вы бы сейчас ныряли до посинения…

— Жалею? — восстановив дыхание, ухмыляюсь я. — Так я задерживал дыхание на полном выдохе, а не на вдохе… Разницу чувствуешь? Впрочем, о чём это я? Марш в воду — попробуешь сам…

— Мне нельзя, ваша светлость! — страдальчески вздыхает десятник. — Буквально через минуту-полторы мне надо будет менять Молота…

— Ничего страшного! — Я подплываю к берегу и, нащупав ногой дно, встаю: — Его сменит Бродяга. Или Игла…

— Они не смогут вымотать Тома так, как это сделаю я… — Лис делает ещё одну попытку выкрутиться. И, увидев, что я поднимаю бровь, сокрушённо вздыхает и принимается стягивать с себя кольчугу: — Эх… Вот так всегда… А я, может быть, с детства не люблю воду…

— Расскажи это девкам из придорожных трактиров… — усмехаюсь я. И, дождавшись, пока воин зайдёт в воду по грудь, добавляю: — На счёт два — выдыхаешь. Потом ныряешь и терпишь до последнего. Кстати, это упражнение тоже придумал Кузнечик. Так что при случае можешь его поблагодарить… Готов?

— Да, ваша светлость…

— Раз… Два… — Моя правая нога с разгону втыкается ему в солнечное сплетение, и пытавшийся схитрить десятник складывается пополам: — Я сказал, полный выдох, Лис!!!

Воин изображает гримасу раскаяния, послушно выдыхает весь воздух и погружается в воду. А я прислушиваюсь к звукам, доносящимся с поляны, которую мы выбрали местом для ночёвки.

Судя по темпу, с которым там звенит сталь, Том всё ещё держится. И держится неплохо. Впрочем, ничего удивительного в этом нет — последние месяцев восемь дали ему гораздо больше, чем три с половиной года, которые он прозанимался у Низала Финта и Фалько Рубаки.

Нет, ничего плохого об этих мастерах я сказать не могу — они действительно дают неплохие навыки владения мечом или топором. Только вот те, кто к ним обращается, развиваются крайне медленно. На мой взгляд, в основном потому, что эти двое, пытаясь заработать денег, одновременно тренируют группы по восемь-десять человек.

В случае с Томасом Ромерсом всё иначе: на одного моего оруженосца приходится несколько десятков учителей. Каждый из которых кровно заинтересован в том, чтобы «ученик» максимально быстро научился выживать. Поэтому каждая ночёвка или днёвка начинается и заканчивается одинаково. Тренировкой.

Том не сопротивляется. Вернее, не так: Том занимается. И занимается с таким фанатизмом, что уже заслужил своё первое прозвище. А это для воинов Правой Руки равносильно признанию его своим.

Да, для самого настоящего графа, пусть и хранящего инкогнито, прозвище «Коряга» звучит не особенно благозвучно, но Том носит его с гордостью. Зная, что вместе с ним заработал не только уважение лучших воинов Элиреи, но и постоянное место в строю…

…Лис выныривает через сто семьдесят восемь ударов сердца. И, судорожно втянув в себя воздух, криво усмехается:

— Кузнечик… — вдох, — редкая… — выдох, — сволочь… — вдох. — Будь… — выдох, — я на вашем… — вдох, — месте, — выдох, — я бы его… — вдох, — прирезал… — выдох, — ещё, — вдох, — в детстве…

— А что, тебе не понравилось? — интересуюсь я. И, выслушав возмущённую тираду, в которой Лис подробно описывает детские травмы, которые могли сказаться на психике моего учителя, неторопливо бреду к берегу. Решив, что ничего нового он мне не скажет…

— Он хочет ещё, ваша светлость! — доносится с опушки леса.

Это Горен Злой, вернувшийся из Больших Околиц…

— Просто стесняется попросить…

— А в челюсть? — за моей спиной возмущённо шипит десятник.

— Можно и в челюсть… — ухмыляется воин. — Рука у графа Утерса тяжёлая, так что тебе точно понравится…

— Ладно, шутник, рассказывай, что у вас там? — перебив не на шутку разошедшегося разведчика, приказываю я.

— Начали запрягать лошадей, ваша светлость… — мгновенно отзывается Злой. — Ряшка опять всю ночь не спал. Зубами скрипел так, что во дворе слышно было… Что-то у него с поясницей не то…

— Вполне возможно… — кивнул я. — Ему надо к костоправу. Но сначала хорошо бы похудеть…

— Боюсь, сегодня ему будет не до костоправов… — криво усмехается Горен. — В Волчью стражу с постоялого двора ушло двое очень интересных мужичков. И явно не до ветру…

— Проследил? — спрашиваю я, заранее зная ответ.

Воин отрицательно мотает головой:

— Нет, ваша светлость… Хитро ушли, заразы: один страховал другого. А когда я наткнулся на их сторожок…

— Наткнулся или наступил? — торопливо натягивая на мокрое тело поддоспешник, хмуро уточняет Лис.

— Что я, совсем зелёный, что ли? — обижается воин. — Я его НАШЁЛ. И даже пощупал руками… Добротно сделано. Даже очень… А, как ты понимаешь, их по одной штуке не ставят…

— Ну, и куда они пошли?

— К Погорелью…

— Значит, завтракать надо в темпе… — заключаю я. И мрачно замолкаю: лязг мечей, всё это время раздававшийся с поляны, внезапно стихает.

— Опять подставился… — вздыхает десятник. — К-коряга…

…Выбравшись на поляну, я окидываю взглядом место тренировки и удивлённо хмыкаю: мой оруженосец стоит. Самостоятельно. В полном сознании. И даже не покачивается. А вот Бродяга Отт — лежит! Навзничь! И очень здорово изображает труп!

— Что с ним? — удивлённо интересуется Лис и, присев рядом со своим подчинённым, прикладывает пальцы к его шее.

— Поймал на противоходе… — угрюмо бурчит Ромерс. — И ударил локтем… В голову. Думал, он среагирует…

— Он и среагировал… — улыбается Игла. Потом чешет бородку и добавляет: — Хороший был удар, Коря… М-да… Пожалуй, первое прозвище ты уже перерос…

…Распластавшись на топчане из розового мрамора, я закрыла глаза и расслабилась. Моё распаренное тело, разминаемое умелыми руками Мариссы, начало млеть от удовольствия, и я, решив, что имею полное право отдохнуть ещё и душой, привычно скользнула в состояние небытия.

Несколько минут концентрации — и перед внутренним взором возник образ луковицы. Причём настолько реальный, что я смогла рассмотреть не только её форму и цвет покрывающих её оболочек, но и их фактуру. Отстранённо отметив, что небытие получается очень глубоким, я осторожно сняла с луковицы первую полупрозрачную фиолетовую плёночку…

…— Прошу садиться! Вот в это кресло, ваше величество…

…Я снова увидела удовлетворение в глазах мэтра Джиэро, и ощутила, как изменился взгляд мамы, почувствовавшей в его голосе нотки удовлетворения. А ещё — заметила отблеск пламени в её глазах, перепутанную прядь волос в локоне, волей придворного парикмахера касающегося её правого плеча. И, сообразив, что в этот раз воспоминания о недавнем прошлом будут намного острее, чем обычно, ненадолго остановила Время. Чтобы собраться с духом и приготовиться заново переживать немногие светлые часы своей жизни…

— А у тебя тут жарковато… — справившись с ужасом, мама заставляет себя усмехнуться. И делает шаг к столику с пыточным инструментом…

К светлым часам период обработки элирейца не относился, поэтому я «отложила» в сторону эту оболочку, отщипнула от луковицы сразу десяток-полтора и провалилась на несколько месяцев глубже.

— Знакомься, Джиэро! Это моя дочь, принцесса Илзе… — Слова срываются с губ отца так, как будто обладают весом. Тяжёлые, как каменные жернова, они обрушиваются на мою душу и играючи проламывают те щиты, которыми я пытаюсь отгородиться от жуткого настоящего… — С сегодняшнего дня она будет помогать тебе в твоём нелёгком труде…

— Как прикажете, ваше величество! — Палач складывается в поклоне. И выпрямляется только тогда, когда слышит рёв раздражённого отца.

— Прекрати кланяться! Не во дворце!

— Прошу прощения, ваше величество! — мэтр Джиэро очень неплохо изображает раскаяние. Для кого угодно, только не для меня: его глаза, руки, губы просто кричат о том, что он сейчас чувствует на самом деле.

Чувств в нём много: злорадство, ненависть, презрение, ехидство, предвкушение чего-то волнующего, почему-то ассоциирующегося у меня со сладострастием. В общем, что угодно, кроме раскаяния. А отец этого не видит!

— Ладно, прощаю… В общем, она — в твоём распоряжении. От рассвета и до заката. Каждый день…

«Каждый день…» — вглядываясь в артикуляцию отца, мысленно повторила я. И поёжилась от ужаса. А Время, словно почувствовав, как мне страшно, остановилось. Само.

Я мрачно вгляделась в бесстрастное лицо отца и, очередной раз не найдя в нём даже тени заботы обо мне, вдруг захотела ещё раз пережить несколько следующих минут, ввергнувших меня во тьму Кошмара задолго до моего совершеннолетия.

…Взгляд палача скользит по моему лицу, спускается на грудь, а потом рывком смещается влево-вверх.[21] Брови сдвигаются вместе, а в глазах возникает немой вопрос.

— Спрашивай… — повелевает отец.

— Простите, ваше величество, а её высочество, что, ещё не опоясана?[22]

— Нет… — покосившись на моё платье, не перетянутое под грудью пояском, кивает отец. — Зачем терять время? Видеть она научилась. Значит, ей пора заняться делом… На благо королевства и… моё…

«Восемь месяцев… прошло уже восемь месяцев…» — горько вздохнула я. Потом в последний раз вгляделась в бесстрастное лицо отца, не знающего, что такое любовь к дочери, и решительно отщипнула от луковицы ещё несколько оболочек…

— Ой! А у вас ссадина на коленке! Прямо как у меня! Хотите, покажу? — графиня Айлинка Утерс по-крестьянски задирает подол платья и тыкает грязным пальцем в своё разбитое колено. — Вот! Это я вчера с Дичка упала!

— С чего? — скомкав в руках снятую с себя грязную мужскую рубашку и с вожделением уставившись на бочку для омовения, спрашиваю я.

— Ну, Дичок, это… Дичок! — сестра моего похитителя непонимающе смотрит на меня, а потом вдруг гордо задирает подбородок: — Жеребец! Ещё не объезженный! Огромный, как Лысая гора, быстрый, как молния, и знаешь, какой красивый? Ой… простите, ваше высочество, заболталась! Знаете, какой он красивый?

— А как вас к нему подпустили? Ну, если он необъезженный? — опустив палец в горячую воду и предвкушая будущее удовольствие, спрашиваю я.

— Меня и не подпускали… — Сестрёнка Аурона Утерса смешно морщит нос, потом, решившись, поворачивается ко мне спиной и ещё раз вздёргивает подол. Демонстрируя мне попу, исчерченную красными полосками.

— Ого! Розги? И сколько ударов?

— Двадцать… Я ни разу не ойкнула…

— М-да… — Состроив на лице подходящее выражение, я наконец погружаюсь по горло в воду и жмурюсь от удовольствия… А потом понимаю, что девочка ждёт несколько более живой реакции на свой поступок. — Не многовато?

— Ну-у-у… — Взгляд девочки уходит вправо-вниз.[23] — Нет. Я ведь могла свернуть себе шею…

— Действительно могла…

Услышав голос, раздавшийся от двери в купальню, Айлинка вздрагивает и слегка краснеет.

— Дочь! Могу я попросить тебя ненадолго оставить нас наедине? — без всякого сюсюканья интересуется у неё графиня.

— Конечно, мама… — кивает девочка и, сорвавшись с места, исчезает из поля моего зрения.

Ход воспоминаний слегка замедлился, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне страшно. Страшно заново ощутить те чувства, которые вот-вот начнёт испытывать мать моего похитителя!

— Ваше высочество! Простите, что отвлекла вас от омовения, но, боюсь, другой возможности побеседовать с вами мне может и не представиться… — вздыхает графиня. — А я должна знать, что задумал мой непутёвый сын. И, по возможности, успеть помочь ему не совершить непоправимую ошибку…

В её словах и жестах было намешано столько настоящих чувств, что я снова растерялась. Ведь при дворе моего отца никто и никогда не чувствовал стыда. Ни за себя, ни за кого-то другого. И никто ни за кого не переживал. Тем более так искренне, как это делала эта женщина.

— Я не знаю, что он задумал… — справившись с удивлением, отвечаю я. И, увидев в глазах своей собеседницы ещё более дикое смешение чувств, ошарашенно замолкаю. Пытаясь разобраться во всех оттенках того, что ощущаю.

Графиня до крови прокусывает губу. И, не заметив (!) этого, задаёт следующий вопрос:

— А… мой сын… не позволял по отношению к вам каких-либо… вольностей?

Ошалев от чёткого ощущения, что она ПЕРЕЖИВАЕТ ЗА МЕНЯ, за дочь того, чья армия вторглась в пределы их королевства, я прикипаю взглядом к её лицу. И, поняв, что мне ничего не привиделось, отрицательно мотаю головой:

— Нет. Если не вспоминать о том, что он меня похитил и насильно привёз в Элирею, то его поведение по отношению ко мне можно назвать безупречным…

— Что ж… Хоть тут он остался самим собой… — снова вздыхает графиня. Потом судорожно сжимает пальцы правой руки и готовится сказать нечто, что в данный момент считает ещё более важным:

— Ваше высочество! Я, графиня Камилла Утерс, супруга Логирда Утерса Неустрашимого, от имени главы нашего рода, в данный момент отсутствующего в замке, приношу вам искренние извинения за проступок моего сына. И предлагаю вам свою защиту…

— От вашего сына? — вырывается у меня.

Ещё бы: поведение графини Утерс вышло далеко за рамки того, что я тогда могла себе представить!

— Да… — кивает графиня. — Если я попрошу, то Аурон откажется от своих планов касательно вас, и…

— …и оставит меня в вашем замке?

— Нет. Проводит вас обратно до Свейрена…

Я опять остановила Время, вгляделась в её глаза и в который раз убедилась, что она искренне верила в то, что говорила. Снова погрузившись в ту мешанину чувств, которые обуревали мою собеседницу, я несколько минут смаковала её любовь, веру в своего сына, чувство вины передо мной, и, ненадолго почувствовав себя человеком, позволила прошлому продолжить свой бег…

— Ради того, чтобы доставить меня в ущелье Кровинки, ваш сын готов почти на всё… Это его слова, графиня… А ещё он сказал, что ему было очень тяжело смириться с такой необходимостью… И что я — тот самый аргумент, который может помешать армии моего отца резать ваших мужчин и насиловать ваших женщин.[24] То есть, как мне кажется, граф Аурон Утерс собирается обменять мою жизнь на жизни сотен или тысяч подданных вашего верховного сюзерена… Как вам такое видение ситуации?

Графиня Утерс бледнеет, как полотно. Потом на мгновение прикрывает глаза, сглатывает подступивший к горлу комок и выдыхает:

— Я могу приказать нашим воинам проводить вас обратно в Свейрен…

— …ничего не сообщая вашему сыну? — криво усмехаюсь я. — А зачем вам это надо?

— Да, жизни подданных его величества — это очень много. Но каждый поступок должен быть… — графиня замолкает на полуслове и краснеет до корней волос: — До Аурона слово «Утерс» являлось синонимом понятий «Честь», «Верность», «Долг»… А он…

— А он умудрился заставить моего отца увести армию из Запруды… — остановив воспоминания, мысленно вздохнула я. — И при этом не потерять лицо и не опозорить свой род…

…Следующая оболочка отделилась от луковицы так, как будто обладала свободой воли. И, растворившись в небытие, оставила меня наедине с человеком, недолгие минуты общения с которым я считала самыми светлыми минутами в своей жизни…

…Кинжал Тома для меня чуточку тяжеловат. Но его клинок, выставленный в направлении, где, по словам графа Утерса, обитает волчья стая, создаёт иллюзию защищённости.

Нет, конечно же, я не обольщаюсь. И точно знаю, что нападения стаи не переживу. Но с оружием в руке можно умереть достойно. Дорого продав свою жизнь. Поэтому я не отрываю взгляда от отрогов горы, вслушиваюсь в каждый шорох и жду…

Голос, раздавшийся справа-сзади, заставляет меня вздрогнуть:

— А зачем вам оружие, ваше высочество?

Опустив ставший ненужным кинжал, я царственно поворачиваю голову направо и… отшатываюсь: мужчина, стоящий в двух шагах от меня, не мой похититель! Вернее, он, но…

…Чёрно-жёлтое сюрко, наброшенное поверх кольчуги с айлеттами. Чёрные кожаные штаны. Наручи, поножи, мягкие сапоги. Рукояти мечей, торчащие над плечами. Дорожный мешок в правой руке…

Кое-как справившись со своими эмоциями, я удивлённо приподнимаю бровь и интересуюсь:

— Вы что, ходили переодеваться?

— Можно сказать и так… — словно не заметив издёвки в моих словах, Утерс вытаскивает из мешка корпию[25] и присаживается на корточки рядом со своим оруженосцем.

Такое невнимание к своей особе задевает меня за живое, и я, окинув взглядом его растрёпанные волосы, презрительно кривлю губы:

— А что, парикмахера там не нашлось?

Граф непонимающе смотрит на меня, а потом УЛЫБАЕТСЯ:

— Лето… День… Ветер со стороны логова… И… не стоило так за меня волноваться, ваше высочество…

Я хмурюсь:

— Я волновалась не за вас: от вашего оруженосца пахнет кровью… А волки — хищники…

— Им сейчас не до Тома. Прежде чем пойти… как вы выразились, «переодеваться», я зарубил парочку волков прямо перед их пещерами…

Там, в прошлом, я задрала нос, презрительно фыркнула и, не глядя, шагнула вперёд. Камень, попавшийся под правую ногу, покачнулся, и я с ужасом поняла, что падаю! Прямо на жуткое нагромождение камней!

…Острая, похожая на нож, грань камня, летящего в лицо… Выставленные перед собой руки с растопыренными пальцами… Вспышка боли в колене… и чудовищный рывок в сторону-вверх… А потом — вопрос. В котором звучит УЧАСТИЕ:

— Вы не ушиблись?

Эмоции графа Утерса такие яркие, что я перестаю соображать. И прихожу в себя только тогда, когда его пальцы уже проминают мою стопу и щиколотку!

Вспыхнув, пытаюсь вскочить с камня и натыкаюсь на удивлённый взгляд графа:

— Я сделал вам больно, ваше высочество?

Время остановилось само. И я, утонув во взгляде Утерса-младшего, в который раз потеряла голову от пережитых тогда ощущений.

Нет, в прикосновениях его рук не было ни тени желания. И штанину он задирал ровно настолько, насколько требовалось для того, чтобы осмотреть и перевязать ссадину. Но при этом искренне пытался почувствовать мои ощущения и облегчить мне боль…

…Несколько мгновений эмоционального безумия, и я, снова начав соображать, вдруг ощущаю слабенький укол… Взгляд на ногу — и по спине прокатывается волна леденящего ужаса: она истыкана иглами!!!

Набираю в грудь воздух… и снова натыкаюсь на его взгляд:

— Боль прошла, ваше высочество?

Прислушиваюсь к своим ощущениям и понимаю, что боли действительно нет! Но ответить не успеваю — за моей спиной раздаётся еле слышный стон…

Граф, доставший из чехла очередную иглу, замер… потом мгновенно оказался на ногах и с тревогой посмотрел на своего оруженосца. И у меня снова оборвалось сердце: ну откуда в нём столько настоящих чувств? Откуда???

Под левой грудью неприятно кольнуло, и луковица, которая всё время маячила перед внутренним взором, начала медленно бледнеть… Я тяжело вздохнула… и вздрогнула: на её месте вдруг возникло хмурое лицо отца. Его губы шевельнулись, и я снова услышала слова, сказанные им в день, когда меня вернули в Свейрен:

— Таран! Эту тварь переселить в Южное крыло, в покои покойной принцессы Кариэны. Выделить ей пару толковых телохранителей и довести до них мой приказ: ни шага из покоев без их сопровождения… Ясно?

— Да, ваше величество… — кивает воин.

В его глазах — злорадство. А в глазах моего отца — ненависть. И едва заметная тень тщательно скрываемого страха перед Видящим, не ограниченным Словом Подчинения…

Мысленно усмехаюсь последствиям своей проделки, опускаю очи долу и… вздрагиваю, услышав следующую фразу отца:

— А завтра я отведу её в Кошмар…

«Ну, вот и ответ… Он — человек. А я — Тварь… — мысленно вздохнула я. — Поэтому и живу в Кошмаре…»

— Вы что-то сказали? — растерянно спросила Марисса. И я поняла, что последнее предложение произнесла вслух…

Бесшумно отворив дверь, Клещ сглотнул слюну и вытер вспотевшие ладони о рубаху. А потом шагнул вперёд. Прямо на поющую половицу, с умыслом уложенную перед входом. И прислушался. Заранее предвкушая удовольствие от того, что на его ложе вот-вот вскрикнет и забьётся от ужаса очередная жертва.

Однако в его Норе стояла мёртвая тишина: в комнате не было слышно ни шороха, ни стона, ни испуганного дыхания!

Почувствовав жуткое, ни с чем не сравнимое раздражение, глава Серого клана Делирии в два прыжка оказался рядом со столом и принялся шарить по его поверхности, нащупывая оставленные Блажем и Оском кресало и кремень…

…С трудом найдя и то и другое, он кое-как зажёг свечу и, с трудом дождавшись, пока она разгорится, наконец, посмотрел на женщину, лежащую на кровати. И… растерялся: в её огромных чёрных глазах не было и тени страха! Мало того, растянутая между четырьмя кольцами, она почему-то улыбалась!

— Доброй ночи, господин! Меня зовут Дилейна…

Дико посмотрев на кожаные ремни, приматывающие конечности женщины к углам кровати, Клещ снова перевёл взгляд на её лицо. И вдруг успокоился. Сообразив, что эта самая Дилейна просто пытается выжить!

Настроение, испорченное непривычным поведением жертвы, начало немедленно улучшаться. А когда Зигги увидел здоровенную ссадину на скуле и чёрный синяк, расплывающийся на её правом виске, к нему вернулось и пропавшее было желание.

— Ну, здравствуй, Дилейна… — поставив подсвечник рядом с ложем, хрипло пробормотал он. И, усевшись на край кровати, прикипел взглядом к тоненькой и хрупкой шейке той, кто вот-вот должна была подарить ему несколько часов наслаждения.

Накатившее на него предвкушение оказалось настолько острым, что рука Клеща сама собой потянулась к голенищу. И, нащупав рукоять засапожного ножа, медленно потянула её на себя… Клинок, словно радуясь прикосновениям хозяина, привычно лёг в ладонь. И Клещ вдруг почувствовал себя совершенно счастливым…

…При виде слегка изогнутого лезвия, возникшего перед её лицом, женщина нисколько не удивилась:

— Отличное решение, господин! Шнуровка платья на спине, я — привязана. Значит, без ножа меня не раздеть… А с ним вы не потеряете ни мгновения своего драгоценного времени…

…Увидев, как двигаются её влажные чувственные губы, Клещ снова впал в прострацию. Ему вдруг показалось, что они живут своей жизнью, отличной от жизни хозяйки. И это ощущение оказалось таким сильным, что для того, чтобы понять смысл слов, которые с них срывались, Клещу пришлось дважды повторить их про себя.

Заметив его заминку, женщина слегка повела плечами, и под тонкой тканью её сарафана тяжело колыхнулась полная грудь:

— Я советую начать сверху…

Очередной раз растерявшись, Зигги кивнул. И прикоснулся ножом не к её горлу, а к платью! А потом удивлённо наблюдал за тем, как его клинок полосует не её кожу, а чисто выбеленную ткань!!!

…Дождавшись, пока нож замрёт где-то у её живота, Дилейна снова шевельнула плечами — и из-под серого полотна показались тёмные, почти чёрные полукружия. И небольшие, но уже отвердевшие соски.

«Она — уличная девка. И просто знает, как и с кем себя вести!!!» — пытаясь удержать пропадающее желание, панически подумал Зигги. И, кое-как вернувшись в привычное расположение духа, надрезал нежную кожу груди чуть ниже правой ареолы…

Зрачки женщины расширились, и в них на мгновение мелькнул дикий, животный ужас… Клещ воспрянул духом, чуть сильнее нажал на рукоять ножа… и в этот момент, вместо того чтобы закричать, Дилейна облизнула губы и хрипло прошептала:

— Эту забаву можно оставить и на потом… А в самом начале вам будет приятнее почувствовать меня пальцами… Дотроньтесь до груди ладонью, мой господин, и вы почувствуете, как сильно она жаждет ваших прикосновений…

— Жаждет? — воспряв духом, хмыкнул Клещ. А потом, вдруг решив, что мужество женщины должно быть вознаграждено, положил нож на кровать.

— Жаждет, господин!

— Она?

— Она… и я — тоже…

— Что ж… Попробую это почувствовать… — Пересев ещё ближе к своей жертве и не отрывая взгляда от её глаз, Зигги изо всех сил сжал пальцами «жаждущее его прикосновений» полушарие…

Вместо того чтобы вскрикнуть или хотя бы поморщиться, Дилейна томно прогнулась в спине и чувственно застонала. Да так, что у Клеща ощутимо помутилось в голове!

— У вас такие сильные руки, господин…

— Тебе что, нравится? — ошалело спросил Зигги.

— А разве это может не нравиться? — В её голосе послышались такие зовущие нотки, что правая рука Клеща сама собой рванула вверх подол платья, а левая принялась судорожно расшнуровывать мотню.

Желание было таким острым, что он вдруг понял, что в этот раз сможет обойтись и без крови! И на него снова накатила мутная волна предвкушения…

…Голос Ваги Топтуна, прозвучавший прямо над ухом, заставил его вздрогнуть.

— Алиедо-шейр, Клещ…

— А?

— Алиедо-шейр!!!

Яркая вспышка изменения, и глава Серого клана Делирии, мгновенно забыв про свои желания и про женщину, невесть как сумевшую разжечь огонь в его чреслах, раздражённо выпростал руку из-под её платья. И медленно повернулся к своему телохранителю.

Деловито обойдя ожидающего команды хозяина, Вага подобрал с кровати засапожный нож… и без размаха всадил его в глаз несостоявшейся жертве. А рявкнул уже потом:

— Ну, и чего ты сидишь? Приводи себя в порядок: нас уже ждут…

— Что-то вы сегодня рано… — сонно пробормотал Шадур Ключник, распахнул дверь… и тут же сложился пополам от страшного удара ногой в живот.

— Что-то вы сегодня рано, ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! — схватив тюремщика за волосы и вытащив его наружу, злобно прошипел Лодд Костыль.

— Д-да, в-ваше в-высочество… — мгновенно проснувшись, проблеял Шадур. Но было уже слишком поздно: удар коленом в лицо заставил его разогнуться…

…Реагировать на очередное избиение Ключника я не стала: ненависть, которую испытывали мои телохранители к охранникам Кошмара, успела мне порядком надоесть. Поэтому, слегка приподняв подол платья, я проскользнула в щель между дверью и дверным проёмом… и замерла: в коридоре, уходящем в глубь Кошмара, не горел ни один факел!

— Костыль! Оставь его в покое… — развернувшись на месте, рявкнула я. — Или сопровождать меня до пыточной придётся тебе самому…

— Могу и сопроводить, ваше высочество! — буркнул воин. Однако остановил ногу в пяди от спины валяющегося на земле тюремщика. — Как вам будет угодно…

Несмотря на уверенный тон, Лодд отнюдь не горел желанием заходить в Кошмар: кромешная тьма Королевской тюрьмы вызывала в нём безотчётный страх. Поэтому, не дожидаясь моего приказания, он наклонился над Шадуром и «легонько» похлопал его ладонью по щеке: — Ну, чего разлёгся? Шевелись — её высочество ждёт!

От таких «похлопываний» Шадур чуть не потерял сознание. И, естественно, так и остался лежать. Что здорово разозлило Лодда. Рванув его за ухо с такой силой, что я явственно услышала хруст, мой телохранитель злобно зарычал:

— Вставай, недоумок! Её высочество ТОРОПИТСЯ!

— Уже встаю, ваша милость! — выплюнув на землю сгусток крови с обломками зубов, пробормотал Ключник. Потом кое-как перевернулся на живот, встал на четвереньки и вцепился в стену…

— Всё! Он готов идти! — нацепив на лицо маску исполнительного служаки, воскликнул Лодд. — Хорошего дня, ваше высочество! Кстати, вечером вас встретит Варис…

…Потянувшись к факелу левой рукой, Шадур ойкнул и схватился за бок.

«Сломано несколько рёбер…» — сообразила я. И недовольно поморщилась.

Увидев выражение моего лица, насмерть перепуганный Ключник тут же вцепился в факел правой! И, стараясь не кривиться от боли, униженно поклонился:

— Прошу вас, ваше высочество!

— Иди впереди… — приказала я. И двинулась следом…

…Душераздирающие крики Валии я услышала задолго до того, как дошла до пыточной. Поэтому успела морально подготовиться к тому, что увижу. Однако стоило мне зайти внутрь, вдохнуть тошнотворный запах палёного мяса и увидеть окровавленное тело женщины, на котором судорожно дёргался мэтр Джиэро, как в душе снова всколыхнулась мутная волна ненависти, которую я испытывала к этому похотливому животному.

— Хватит!!!

Услышав мой голос, мэтр Джиэро отпрянул от распростёртой на дыбе Валии и дико посмотрел на меня:

— Как?.. Ты… тоже… Илзе?

Я молча кивнула и, сделав шаг назад, выглянула в коридор.

Факел Шадура уже освещал решётку, перекрывающую коридор шагах в сорока от пыточной, Гноя видно не было, поэтому я, слегка понизив голос, произнесла:

— Шалини-колейн, Джиэро…

И мужчина превратился в соляной столб…

…На мой взгляд, женщину, отравившую свою соседку и семерых её детей, надо было четвертовать. Сразу. Или сжечь. Тоже сразу. Однако Королевский суд Свейрена решил иначе. И приговорил её к колесованию. С отсрочкой исполнения приговора на три года.

Логика, которой руководствовались судьи, была проста: по их мнению, ни один вид быстрой смерти не мог быть достаточным наказанием за такое чудовищное преступление. А вот ожидание казни и еженедельные пытки — могли. Поэтому её отправили в Кошмар.

Рябая, плоскогрудая, с широченными бёдрами и чуть кривоватыми ногами, Валия всё равно оставалась женщиной. Что сразу не могло не сказаться на её судьбе.

Месяца два после появления в тюрьме её насиловал только мэтр Джиэро — первый человек в иерархии Кошмара. Потом она последовательно «радовала» его помощников, начальника тюремной стражи, десятников и старших смен. Чтобы в итоге перейти в полное распоряжение рядовых тюремщиков. К этому времени Валия давно перестала думать о будущей казни — её рассудок, не выдержав ежедневного насилия, перестал реагировать на любые раздражители.

К концу второго года заключения желающих возлечь с сумасшедшей стало сравнительно немного — к ней наведывались только тогда, когда в Кошмаре «заканчивались» пленницы. Или те, кто в местной табели о рангах занимал последние места. Поэтому, когда в камеру к этому грязному, полуседому чудовищу, принимающемуся выть от любого прикосновения, снова наведался Гной, по Кошмару поползли шепотки. Обитатели тюрьмы пытались понять, с чего это мэтр Джиэро воспылал страстью к женщине, которую в скором времени ждало последнее путешествие в Навье урочище.[26] А единственный человек, который мог объяснить причину этой страсти, предпочитал молчать. И продолжал корректировать психику Королевского палача…

…Идея использовать Валию в своих целях пришла мне в голову эдак месяца через два после первого появления в Кошмаре. Тогда, когда я чётко поняла, чего именно от меня добивается мэтр Джиэро.

О нет — внешне наши совместные допросы выглядели почти так же, как и в первые дни: правая рука палача притаскивал в пыточную очередного заключённого или заключённую, мэтр предлагал ему (или ей) признаться в преступлении ещё до начала пытки, а потом комната оглашалась дикими криками истязаемых людей.

Только вот из всех тех методик ломания психики, которыми владела эта скотина, Джиэро стал пользоваться только теми, которые тем или иным образом могли вызвать во мне плотское желание. Благо опыта и знаний для того, чтобы вынуждать свои жертвы испытывать все грани чувств, включая возбуждение, у него было предостаточно.

И Джиэро неплохо в этом преуспел — уже недели через две после того, как он начал на меня воздействовать, я чётко поняла, что не реагировать на его эксперименты мне становится всё труднее и труднее. И решила сделать всё, чтобы прекратить эти издевательства: превращаться в похотливую тварь, готовую на всё ради того, чтобы отдаваться кому попало, и начать сходить с ума от своей или чужой боли, у меня не было никакого желания…

…Вносить серьёзные изменения в его разум было смерти подобно — отец, регулярно посещающий Кошмар, подолгу общался со своим любимцем и не мог не заметить нестыковок. Поэтому корректировать его поведение я начала с мелочей.

Увы, первые несколько попыток «заговорить» мэтра Джиэро, не погружая его в состояние небытия, с треском провалились — желание, обуревающее палача, оказалось слишком сильным. И я, поняв, что убрать его «в лоб» не удастся, решила сместить акценты.

Правда, для этого мне пришлось недели три ежедневно подводить мэтра Джиэро к самой границе медитативного транса и ещё столько же — в сам транс.

Этот безумный труд принёс ожидаемый результат: в конце концов мне удалось привязать свой образ к личности единственной женщины в Кошмаре, которую мне было не жалко.

В результате вся похоть королевского палача сконцентрировалась на Детоубийце. А ко мне, её «жалкому подобию», пропал всяческий интерес.

Единственная шероховатость, убрать которую мне почему-то не удавалось, было имя: несмотря на почти ежедневные попытки это изменить, мэтр Джиэро упорно продолжал называть Валию Илзе. Поэтому в дни, когда в Кошмаре могли появиться мой отец или мать, мне приходилось являться в пыточную на час раньше обычного. Чтобы оторвать «влюблённого» от его пассии и хоть как-то настроить на работу…

…Испуганный голос Гноя раздался за моей спиной минут на двадцать раньше, чем я ожидала:

— Ваше высочество? Мэтр? Там… эта-а… её величество королева Галиэнна!!!

— «Там» — это где? — хмуро поинтересовалась я. И вздрогнула: заигравшись с изменениями, я забыла приказать унести Валию обратно в камеру!

— Вон-а, по лестнице спускаются… — выдохнул палач.

— Ну, и чего ты встал? — рявкнула я. — Хватай кресло её величества и ставь на место малой жаровни!

— Ага… Уже тащу! — вцепившись в резной подлокотник, заверещал он. Потом сообразил, что сначала надо убрать жаровню, и рванул к ней. Случайно смахнув на пол клещи для вырывания ногтей…

Услышав грохот, Валия, безучастно смотревшая в потолок, дёрнулась и заверещала.

Побледнев, как полотно, Гной затравленно посмотрел на стоящего к нему спиной мэтра и, сглотнув слюну, коротко тюкнул женщину кулаком в висок.

Крик тут же оборвался. Одновременно со Словом Освобождения, которое я под шумок шепнула мэтру Джиэро:

— Ладирен-свисс…

…Вскинутый перед собой лук, зажмуренный правый глаз, искривлённый в мстительной гримасе рот… Высверк лезвия топора… Розовато-белый край перерубленной пополам ключицы, торчащей из раны… Посвист пролетевшей мимо стрелы… Скрежет острия копья, принятого на щит… — в какой-то момент Том вдруг понял, что его тело двигается само. Как на тренировке. А он — думает! Причём не об ударах, защите или перемещениях, а о своём сюзерене, исчезнувшем в лесной чаще.

Нет, он нисколько не сомневался в том, что правильно понял жест «продолжай». И не сомневался в том, что граф Утерс сможет справиться с Фахримом Когтем. Но мысль о том, что выстрел в спину может оборвать жизнь любого, даже самого подготовленного, бойца, упорно действовала на нервы. Поэтому, зарубив последнего разбойника, Том метнулся к краю обрыва, окинул взглядом картину развернувшегося в овраге побоища и, убедившись, что воины Правой Руки прекрасно обходятся и без него, рванул в лес.

Для того чтобы двигаться по следу, оставленному предводителем разбойников, не надо было быть следопытом: Фахрим Коготь, спасая свою жизнь, нёсся сломя голову. Оставляя за собой самую настоящую тропу — разбросанную в разные стороны прелую листву, глубокие вмятины в земле, вывернутые из земли камни и содранный со стволов мох. При желании можно было сказать, где он терял равновесие, где падал, а где пытался оглянуться, чтобы оценить свои шансы на спасение.

Судя по ширине шага и глубине следов, тать был в диком ужасе. И бежал почти не разбирая пути: будь Том на его месте, он бы ни за что не стал взбираться на покрытый осыпью склон. Тем более на четвереньках. И скатываться по противоположному, не менее крутому — тоже. А Фахрим — взобрался. И скатился с противоположного. Чтобы, пятная траву кровью, добежать до стреноженных лошадей, пасущихся на берегу небольшого озерца, и…

…Каурый жеребец, на которого Аурон Утерс взвалил бездыханное тело Когтя, косил глазом на своего окровавленного «седока» и недовольно всхрапывал. Ещё бы: возить людей, перекинутых через седло, он, наверное, не привык. Впрочем, его привычки Законника волновали не особенно сильно — к тому моменту, когда Том спустился с холма, он как раз заканчивал привязывать руки разбойника к подпруге.

— Горазд он бегать, ваша светлость… — полюбовавшись на мокрую от пота рубаху Ужаса баронства Квайст, хмуро пробормотал Том. — Вон сколько отмахал…

— Он просто пытался стать законопослушным человеком… — вздохнул граф. И хлопнул коня по крупу.

— Кем-кем? — Том ошалело вытаращил глаза.

— Законопослушным человеком! — повторил Аурон. И, укоризненно посмотрев на Ромерса, объяснил: — Ну он раскаялся в своих грехах и решил привести меня к остаткам своей шайки, дабы и они не ушли от правосудия…

— Это… шутка, ваша светлость? — оклемавшись от удивления, спросил Томас.

— Нет… — граф показал пальцем на изрубленные тела, валяющиеся за его спиной, и… ухмыльнулся: — Шутка, конечно. Кстати, хорошо, что ты пришёл: взваливать их на лошадей в одиночку не очень удобно…

— Колючка! Колючка, ты спишь?

Услышав хриплый голос Коэлина и мерный стук кремня о кресало, я открыла глаза, посмотрела в окно и мысленно взвыла: Застёжка, самая яркая звезда Потерянного Ожерелья, всё ещё висела над крышей Южного крыла. А, значит, до рассвета было ещё ой как далеко…

— Колючка! Ты спишь? — снова повторил брат. И, не дождавшись ответа, похлопал меня по плечу.

Поняв, что поспать мне не удастся, я перевернулась на спину, подтянула одеяло к подбородку и елейным голоском пролепетала:

— Нет, ваше высочество! Как вы могли подумать? Ну, какой может быть сон за три часа до рассвета?

— Никакого… — зажигая очередной светильник, раздражённо буркнул брат. — Скажи, как ты можешь спать в полной темноте?

— Приблизительно так же, как и при свете… — съязвила я. — Главное, чтобы не мешали…

— Мне нужна твоя помощь… — пропустив мимо ушей очередную колкость, заявил он. — И чем быстрее — тем лучше…

— Рассказывай… — вздохнула я, почувствовав, что он всё равно не отвяжется.

Закончив зажигать свечи на прикроватном столике, Коэлин неторопливо подошёл к подоконнику и, забравшись на него с ногами, хмуро уставился в темноту:

— Мне кажется, что отец приказал мессиру Угтаку[27] сделать всё, чтобы моя рана заживала как можно дольше…

— Зачем это ему? — искренне удивилась я.

— Думаю, что ему надоели мои дуэли… — фыркнул брат. — Заставить меня не драться он не в состоянии. А вот замедлить моё выздоровление — легко…

Я подложила под голову подушку, устроилась поудобнее и поинтересовалась:

— А что, рана всё ещё кровит?

— Нет… Но я до сих пор не могу нормально работать правой рукой! — он взмахнул воображаемым мечом и поморщился от боли. — Любое неловкое движение — и вот тут, в животе, словно что-то рвётся…

— Может, ты слишком торопишься? — начала было я. И тут же замолчала, увидев, как перекосилось лицо брата.

— Тороплюсь? После той дуэли прошёл почти год! Год — а я всё ещё слаб, как двухнедельный телок…

— Рана была очень серьёзной… — вздохнула я. — Никто не верил, что ты выкарабкаешься…

— А я — выкарабкался! Всем назло… — злорадно хмыкнул он. А потом помрачнел: — Только вот выздороветь никак не могу. В общем, мне надо, чтобы ты расспросила Угтака. Желательно прямо сейчас…

— Ты куда-то торопишься?

— Да… Мне надо успеть встать на ноги, пока равсары ещё во дворце…

— Кто? Равсары? — удивилась я.

— Ну, ты в своём Кошмаре совсем оторвалась от жизни… — посмотрев на меня, как на юродивую, буркнул брат. — Отец побратался с Равсарским Туром, одним из самых удачливых военных вождей горцев за последние лет пятьдесят…

— А ты, конечно же, хочешь скрестить с ним меч?

В глазах Коэлина полыхнуло фамильное бешенство:

— Он — животное! Огромное, неуправляемое, могучее… И опасное, как…

— …как веретёнка…[28] — поддакнула ему я. — Поэтому ты готов вцепиться ему в глотку… Зубами…

Коэлин с вызовом посмотрел на меня:

— Да! Готов!!!

— В глотку побратиму своего отца? — уточнила я.

— Да какой он побратим? Так… Очередная игрушка в политических играх… Расходный материал… — поморщился брат. — Уж кто-кто, а я знаю это совершенно точно…

Я недоверчиво посмотрела на него: как правило, Иарус Молниеносный посвящал в детали своих планов только непосредственных исполнителей.

— Отец сказал, что мне пора заняться делом… — увидев сомнение в моём взгляде, объяснил Коэлин. — Поэтому каждый день с рассвета и до обеда я изображаю его тень. И выслушиваю пространные объяснения мотивов того или иного решения…

— Всё равно, ему это не понравится… — увидев, что он не лжёт, вздохнула я. — Если ты убьёшь его игрушку, то тем самым нарушишь какие-то планы…

— Да какие там планы? — скривился он. — Очередные поиски прохода через Ледяной хребет и месть за испытанное унижение. Отец почему-то считает, что горцам тропы не нужны, поэтому они без особого труда доберутся до замка Красной Скалы…

— И что дальше? — внутренне окаменев, спросила я.

— Дальше — всё, как обычно: удар в подбрюшье и торжество победителя…

— Да, но сами Утерсы и воины их Правой Руки — это не тренировочные манекены на заднем дворе… — воскликнула я. — Они порубят равсаров ещё на подходах к замку…

— Было бы кому рубить… — хохотнул Коэлин. — Отец всегда правильно выбирает время для атаки: в настоящее время в замке Красной Скалы воинов почти нет.

— Как это?

— А вот так! Основная масса — в гарнизонах крупных городов и пограничных крепостях. Ещё три десятка отправились вместе с Утерсом Неустрашимым в Арнорд, в королевский дворец. И приблизительно столько же мотается вместе с его сыном, Утерсом Законником, по югу Элиреи. Соответственно, жена и дочери графа Логирда практически беззащитны…

— Жена и дочери? — представив себе лица Камиллы, Айлинки и Лидии Утерс, глухо повторила я.

— Угу… — кивнул Коэлин.

— И ты хочешь помешать убийству беззащитных женщин? — зачем-то спросила я.

— Помешать? — брат непонимающе посмотрел на меня. — Да мне на них наплевать! Меня бесит Равсарский Баран! Когда я вижу его самодовольную рожу, у меня темнеет в глазах: здесь, в МОЁМ дворце, он чувствует себя королём!!!

— Может, стоит поработать ещё и с ним? — осторожно поинтересовалась я.

— Нет!!! — взвыл брат. И тут же схватился за живот. — Я хочу честного боя…

— Честного? Ты не держал в руках меч почти год! Ты еле двигаешься! Ты его не…

— Я — один из лучших мечников Делирии! — гордо вскинув голову, заявил Коэлин. — И зарублю это вонючее животное раньше, чем оно успеет понять, что я атакую…

Увидев капельки пота, выступившие на его лице, я вдруг поняла, что передо мной — тот самый случай одержимости идеей, о котором мне рассказывали ещё на первом году обучения. И попыталась проверить свой вывод:

— Может, стоит подождать, пока ты полностью восстановишься после ранения? Ведь если этот самый Тур стал побратимом отца, то он обязательно вернётся в Свейрен…

— Ждать? Нет! Он должен умереть сейчас!! Немедленно!!! — В глазах Коэлина полыхнуло фамильное бешенство, а пальцы правой руки обхватили рукоять меча. — Эта тварь посмела посмотреть на меня с сожалением!!!

«А вот и причина…» — подумала я и вздохнула.

— Ладно. Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты немедленно отправилась со мной к Угтаку! — потребовал он. — Если сделаешь всё, как надо, и он поставит меня на ноги за два-три дня, то я…

— …что? — перебила его я. — Вытащишь меня из Кошмара?

— Я позволю тебе познать мужчину…

У меня отвалилась челюсть:

— Что?

— Я позволю тебе познать мужчину! — ухмыльнулся Коэлин. — Мало того, сам найду того, кто сможет держать язык за зубами. Ну, и сумеет тебя не обрюхатить…

Перед моим внутренним взором тут же возникла набившая оскомину картина — потная спина мэтра Джиэро, пыхтящего над Детоубийцей:

— А ты уверен, что мне это надо?

— Я — уверен… — усмехнулся Коэлин. — Это ты пока не понимаешь… Но спасибо скажешь. И не один раз… Ладно, давай одевайся — договорим по дороге…

…Олмар и Лотилия Миллз оказались болтливы до неприличия. Уже через час после выезда из Ирлимского оврага я начал подумывать о том, что моё согласие доехать до ближайшего постоялого двора в их карете было ошибкой: они тараторили не переставая, усиленно стараясь пересказать все новости и слухи, которые слышали за последние лет десять. И забалтывались так, что не слышали половины моих вопросов. А ещё они не отличались особой связностью мышления, поэтому для того, чтобы направить их мысль в нужное русло, мне приходилось проявлять чудеса изворотливости и красноречия.

Впрочем, оно того стоило — к моменту, когда мы въехали во двор постоялого двора, расположенного у околицы деревеньки под названием Мельницы, я чётко представлял себе не только нынешние проблемы баронства Квайст, но и основные причины, которые к этому привели.

Если убрать несущественные детали, то получалось, что начало падению рода Квайстов положил основатель рода, Вердо по прозвищу Бросок Костей. Храбрый воин, заслуживший баронский патент на поле боя, он, выйдя в отставку и поселившись в пожалованном королём лене, не смог смириться с бездельем. И… принялся играть. Так же истово, как и воевал. Не мыслящий жизни без будоражащего кровь азарта, он довольно быстро перестал чувствовать грань между игрой и жизнью. А ещё разучился вовремя останавливаться. Хотя зачем ему было останавливаться, если везло ему почти всегда?

Богиня Удачи благоволила к барону Вердо почти всю его жизнь: он регулярно выигрывал деньги, оружие, коней, плодородные земли и, если верить слухам, даже чьих-то жён. А за год до своей смерти вдруг взял и проиграл. И не что-нибудь, а столицу своего лена, город Атерн.

Граф Алан Миллз, прадед графа Олмара, выиграв целый город, не сразу поверил своему счастью — по семейным преданиям, месяца полтора после вступления в права владения он безвылазно жил в Атерне. И каждое утро, выглядывая в окно покоев своего нового замка и видя перед собой Лобную площадь, ошалело восклицал:

— Нет! Ну надо же — целый город за одного коня…

…Сын барона Вердо Квайста не разделял увлечений отца. И, вступив в права наследования, поклялся сделать всё, чтобы вернуть себе бывшую столицу лена. Только вот его связей при дворе для этого оказалось маловато.

Сдаться он не захотел и попытался вернуть город по-другому. С тем же результатом: попытка вчетверо повысить пошлины на проезд по дороге, соединяющей город с землями де Миллзов, завершилась разбирательством в Королевском суде и огромным штрафом. Попытка силового захвата Атерна — гибелью трёх десятков отборных воинов и ещё одним разбирательством в Королевском суде, в результате которого баронство потеряло семь приграничных деревень и что-то там ещё. Попытка запретить своим вассалам торговать с горожанами тоже закончилась неважно — часть свободных землевладельцев подала челобитную королю, а те, чьи земли располагались на границах лена, заключили щитовые договора с менее требовательными соседями. В общем, тридцатилетнюю экономическую войну с графством Миллз выиграли… Миллзы. По мнению графа Олмара, в основном потому, что каждому из наследников их рода с детства вбивали в голову не только дворцовый этикет и технику владения оружием, но и законы экономики.

Последний удар по благосостоянию лена нанёс нынешний глава рода, барон Самед Квайст, которого в народе прозвали Размазнёй: по настоянию своего отца женившись на младшей дочери де Венгаров, девицы волевой и на редкость склочной, он довольно быстро оказался у неё под каблуком и полностью самоустранился от ведения каких-либо дел. Вместо того чтобы заботиться о своих крестьянах или хотя бы продолжить ту же самую войну, Размазня предпочитал проводить время в винном погребе, на псарне или в одном из охотничьих домиков, разбросанных по всему баронству.

Его супруга не возражала. Вернее, ей было всё равно: Майянка Квайст не чаяла жизни вне королевского двора, постоянно жила в Арнорде и вспоминала о лене своего мужа только тогда, когда ей требовались средства на оплату светских приёмов. Или на покупку новых нарядов для королевских балов.

Каждый её приезд в баронство сопровождался повышением налогов. Мытари Квайстов, сопровождаемые вооружёнными до зубов охранниками, отправлялись по деревням, а её милость баронесса Майянка, дурея от безделья и скуки, принималась терзать своего безвольного мужа…

…Чем выше задирались налоги, тем безлюднее становилось баронство: крестьяне предпочитали сгинуть невесть где, чем умереть от голода в самом сердце плодороднейших земель южной Элиреи.

Естественно, уходили не все — часть квайстцев, не желающих продавать нажитое имущество за бесценок, выходила на большую дорогу, решив, что имеет полное право поднимать своё благосостояние за счёт тех, кто пытался сократить путь из столицы в отдалённые уголки юго-восточной части королевства.

Грабили днём и ночью, в ясный солнечный день и в непогоду, летом и зимой. Дворян и крестьян; тех, в чьих повозках лежал жалкий мешок с мукой и на чьих каретах красовались родовые гербы; тех, кто путешествовал один, и тех, кого сопровождали отряды вооружённой стражи.

Вооружённые в буквальном смысле слова чем попало, местные разбойники бросались на добычу, как вороньё на падаль. И частенько гибли под мечами сопровождающих «добычу» солдат. Однако на смену погибшим на тракт выходили другие: жёнам и детям до предела оголодавших крестьян требовалась еда. А для того, чтобы её купить — деньги. Заработать которые честным трудом становилось всё сложнее и сложнее…

Нельзя сказать, что ситуацию, сложившуюся в лене, не пытались как-то изменить: скажем, последний начальник Тайной службы Элиреи, покойный барон Велсер, несколько раз посылал сюда своих подчинённых, а отряды солдат тех же де Миллзов постоянно мотались между Атерном и графством, прореживая число любителей лёгкой наживы. Однако и те, и другие боролись не с причиной, а со следствием. Поэтому разбойников меньше не становилось…

Естественно, слушая разглагольствования графа Олмара, я делал поправку на то, что это — точка зрения всего одной из двух противоборствующих сторон. И пытался поставить себя на место де Квайстов. Однако получалось это из рук вон плохо: я не мог представить себя ни играющим на замок Красной Скалы, ни прячущимся от жены и проблем баронства в винных погребах, ни грабящим собственных вассалов.

А ещё я не понимал, как именно выполню обещание, опрометчиво данное разбойнику: увы, на мой взгляд, законных способов заставить баронессу Квайст снизить налоги в своём собственном лене не существовало, а использовать незаконные я не мог по определению…

В общем, въезжая во двор постоялого двора «Медвежий угол», я пребывал в довольно мрачном настроении. Настолько мрачном, что, услышав звуки ударов и воинственные выкрики сражающихся, даже обрадовался. И вылетел из кареты раньше, чем разобрался в ситуации.

Увы, побоищем на улице и не пахло: во дворе «Угла» кипела самая заурядная потасовка — человек десять вооружённых оглоблями и слегами селян усиленно пытались вбить в землю пятерых охранников купеческого обоза. Те, естественно, сопротивлялись. Используя для этого не мечи, а вырванные из ограды колья.

Первые несколько мгновений смотреть за ними было даже интересно — еле стоящие на ногах «бойцы» умудрялись промахиваться по своим противникам даже тогда, когда били в упор. Однако когда кол, брошенный одним из селян, чуть не влетел в карету к графине Лотилии, я понял, что с этим «весельем» надо заканчивать. И приказал прекратить балаган.

На мой приказ отреагировал только один из атакующих, уже получивший своё — вжимающийся спиной в стенку конюшни и баюкающий сломанную руку. Только вот реакция у него оказалась странная — мужик икнул, потёр подбитый глаз и… продолжил наблюдать за своими более удачливыми товарищами, в чьей крови, разгорячённой выпитым вином, всё ещё играл молодецкий задор.

Впрочем, возмутиться такому неуважению я не успел: услышав мой приказ, Рыжий Лис подал команду «к бою», и между мною и дерущимися мгновенно возникла чёрно-жёлтая «стенка»…[29]

Услышав шелест покидающих ножны мечей, охранники мгновенно сориентировались и, побросав дреколье, попадали на колени.

А вот их соперники — нет: обрадованные «трусостью» чужаков, они рванулись в атаку… и кубарем покатились по земле, сметённые слитным ударом стены из щитов…

— Кто шевельнётся, лишится десницы… — рыкнул Рыжий Лис. И, повернувшись ко мне, так же громко поинтересовался: — Повесить кого, ваша светлость, или как?

На постоялом дворе мгновенно стало тихо, как в усыпальнице.

— Сам разберёшься… — оглядев перепуганные лица драчунов, хмуро буркнул я. И жестом подозвал к себе хозяина…

…В большом зале таверны царил жуткий кавардак. Судя по тому, что две трети столов и лавок большого зала оказались перевёрнутыми, прежде, чем выбраться во двор, дерущиеся вдоволь потешились и внутри.

Окинув взглядом всё это «великолепие», я аккуратно обошёл здоровенную лужу из дешёвого вина, в которой валялись куски мяса, сыра, хлеба и нарезанная кружками варёная репа, добрался до лестницы, ведущей на второй этаж, и мрачно посмотрел на хозяина:

— Другой зал есть?

— Да, ваша светлость! Дворянский! На втором этаже… Там чисто, как… в… э-э-э…

— Отлично… Значит, так. Для начала прикажи принести ко мне в комнату бочку для омовения, а эдак через час собери ужин… На троих… В этом твоём дворянском зале…

— Будет сделано, ваша светлость… Всё, как вы скажете, ваша светлость… Вы не пожалеете, что заехали в «Медвежий угол», ваша светлость… Вторая комната справа, ваша светлость… Позвольте, я её открою, ваша светлость?

…Кинжал медленно опускается вниз… и замирает, почти касаясь глаза моего похитителя. А он смотрит на оседлавшую его девочку и изображает ужас…

Изображает? Так это что, игра? Я непонимающе смотрю на высокую, исполненную достоинства женщину, стоящую у подножия широченной лестницы, и замечаю на её лице тень хорошо скрываемой улыбки.

— Сдаёшься? — воинственно восклицает девочка и грозно сводит брови у переносицы.

— А что мне остаётся делать? — вздыхает Аурон Утерс. И при этом тоже усиленно старается не улыбаться!

«Что за балаган?» — мелькает у меня в голове.

— В общем-то, ничего… — ухмыляется девчушка. Потом убирает кинжал в ножны и… несколько раз подпрыгивает на широченной груди графа: — Что ж, раз ты признал своё поражение, то я…

— Айлина! Оставь брата в покое! Ты что, не видишь, что Ронни не один?

Услышав рык матери (?), тётки (?), воспитательницы (?), девочка съёживается, поворачивает голову в мою сторону, густо краснеет и виновато смотрит на брата:

— Прости… Я просто обрадовалась, услышав, что ты вернулся…

«Обрадовалась? Сестра? Возвращению брата? И он в это поверит?» — спрашиваю себя я. И во все глаза вглядываюсь в её моторику. А через мгновение понимаю, что она не лжёт. Ни в одном слове: в её взгляде — самая настоящая радость, а пальцы правой руки прикасаются к щеке Утерса-младшего с НЕЖНОСТЬЮ!!!

— Не обращай внимания… — одними губами произносит мой похититель. И я сглатываю подступивший к горлу комок: в его глазах горят те же самые чувства, что и у его сестры!

А следующие слова графа заставляют меня почувствовать зависть.

— Я тоже очень рад тебя видеть…

«Рад. Действительно рад… Или мне это только кажется?»

— Могу я попросить тебя заняться моей спутницей?

— Кто такая? — грозно нахмурившись, девочка слетает с его груди и, повернувгиись ко мне, с интересом оглядывает меня с ног до головы.

— Моя пленница… — мгновенно оказавшись на ногах, объясняет Аурон Утерс. Потом растерянно смотрит мне в глаза и… по-мужицки чешет затылок: — Принцесса…

Догадаться, чем вызвана эта заминка, не так сложно: кажется, он просто НЕ ЗНАЕТ, как меня зовут!

Я криво усмехаюсь и прихожу ему на помощь:

— Илзе Рендарр… Простите, графиня, но ваш брат так и не нашёл минутки свободного времени для того, чтобы поинтересоваться именем девушки, которую выкрал из королевского дворца. Рендарров…

Вместо совершенно нормального презрения, чувства превосходства или хотя бы усмешки в глазах девочки появляется ВОСХИЩЕНИЕ!!!

— Ух ты!!! — восклицает она, а потом тыкает брата кулачком в бок: — А Рендарры — это те, которые живут в Свейрене? А как ты пробрался во дворец? А почему ты не взял с собой меня? А…

— Айлина! Марш к себе в комнату!!! — рычит их мать, и я отказываюсь верить своим глазам: в её взгляде — НЕОДОБРЕНИЕ! Причём не тем, что Аурон Утерс не помнит моего имени, а ПОХИЩЕНИЕМ!!!

«Нет, этого точно не может быть! — перепуганно восклицает моё второе «я». — А может, ты просто перестала Видеть?»

Мысль такая чёткая, что я с ужасом смотрю на Аурона Утерса. Потом прикасаюсь к тем местам, куда он вгонял свои иголки, и прихожу к очевидному выводу: их школа Видения использует иные принципы работы с сознанием. То есть моё сегодняшнее искажённое восприятие действительности — результат того, что он сделал со мной по дороге. Скорее всего тогда, когда я спала…

— Ну, ма-ам!!! — восклицает девочка, делает шаг в сторону донжона, а потом вдруг останавливается и расцветает в улыбке: — Нет! Я не могу! Ронни только что попросил меня позаботиться о принцессе Илзе Рендарр, и я просто обязана проводить нашу гостью в её покои…

Усилием воли отогнав подкравшееся было отчаяние, я вглядываюсь в лицо девочки и пытаюсь понять, что именно я вижу не так.

«Любопытство… Чувство долга… Простодушие… Упрямство… Хитрость… И ни следа самодовольства, зависти или расчёта… Как такое может быть?»

— Хорошо… Вверяю её высочество твоим заботам. Кстати, у вас на всё про всё часа полтора. Не больше… — осмеливаясь перечить матери, поддерживает (!) её брат. И в его взгляде, направленном на сестру, я снова вижу ЛЮБОВЬ!

— А потом? — растерянно спрашивает его девочка. И, ИСКРЕННЕ РАССТРОИВШИСЬ, старается удержать наворачивающиеся на глаза слёзы…

— Потом мы поедем дальше…

…Вывалившись из состояния небытия, я затравленно посмотрела в окно и, сообразив, что пережитые только что события — всего лишь воспоминания, заставила себя разжать сжатые кулаки: вернуться в прошлое было невозможно, и с этим надо было смириться. Причём как можно быстрее…

Увы, получалось это у меня плохо: желание вернуться туда, где я на краткое мгновение почувствовала себя человеком, преследовало меня с утра и до позднего вечера. И сопротивляться ему было почти невозможно…

Потом меня посетила мысль о том, что те недолгие минуты счастья, которые я провела в замке Красной Скалы, можно было прожить и без душевных терзаний. Придя к такому выводу, я зачем-то попыталась себе представить, что могла бы почувствовать, если бы не тратила время на анализ поведения графини Камиллы, её дочерей и сына.

«Их любовь, их нежность и их взаимное уважение…» — буркнуло моё второе «я». И тут же замолчало. Словно испугавшись моей реакции на сказанное.

Удивительно, но возражать внутреннему голосу мне не захотелось. Ибо где-то в глубине души я совершенно точно знала, что так бы оно и было: чувства, которыми жил этот род, действительно были настоящими. Не то что те, к которым я привыкла…

«Хорошее — недолговечно… — мрачно буркнул внутренний голос. — Когда до их лена доберётся Равсарский Тур, от матери и сестёр графа Аурона останутся только воспоминания…»

Я заскрежетала зубами. Да так громко, что из-за двери раздался испуганный голос моей наперсницы:

— Ваше высочество! Просыпайтесь: вам снится кошмар!!!

— Уже проснулась… — вздохнула я и откинула одеяло…

— Что с твоей головой? — удивлённо спросил Иарус Молниеносный.

Зигги скосил глаза на мокрую прядь, прилипшую к его носу, слизнул капельку воды, скатившуюся на губы, и пробормотал:

— Мокрая, ваше величество…

— То, что она мокрая, я вижу и без тебя… — разозлился монарх. — Дождя на улице нет. Луж — тоже…

— Пили они вчера, ваше величество… — подал голос Вага Топтун. — Пришлось лечить от похмелья…

— Соображать может, или как? — хмуро поинтересовался Молниеносный.

— Да, ваше величество!

— Что ж… Повезло… — криво усмехнулся король. И постучал пальцами по подлокотнику своего кресла. — Кстати, скажи-ка мне, Клещ, а Дайт Жёрнов тоже участвовал в попойке?

— Конечно, ваше величество! Мы же отмечали не что-нибудь, а его отъезд…

— Он уже собрался домой? — Иарус приподнял бровь и усмехнулся. — Быстро…

— Рвался выехать в ночь, ваше величество… — вспомнив пьяные выкрики элирейца, буркнул Зигги. — Если бы городские ворота не закрывались на ночь, мы бы его не удержали…

— Так… Сейчас — полдень… Получается, что он — уже в пути? — монарх хмуро сдвинул брови и посмотрел на Топтуна.

— Нет, ваше величество! Он здорово перепил и сейчас спит… — доложил Вага.

— Отлично… А про наше… общение он не вспоминал?

— Нет, ваше величество! Вёл себя, как обычно… Ну, разве что чуть агрессивнее… И рвался отомстить…

— Кому? — ухмыльнулся король. — Законнику?

— Ага… Раз двадцать пил за его смерть… — кивнул Топтун. — А ещё за тех, кто его прирежет…

— Что ж… Дней через двадцать — двадцать пять он сможет заняться своими планами вплотную… — улыбнулся монарх и перевёл взгляд на Зигги. — Значит, так, Клещ! Когда вернёшься в свою нору, то первым делом скажешь Жёрнову, что решил послать с ним парочку своих парней. Так, на всякий случай…

— Скажу, ваше величество… — кивнул Клещ и замер: в глазах Иаруса Молниеносного полыхнуло бешенство.

— Рот закрой и слушай! — прошипел король. И от души врезал кулаком но подлокотнику.

До смерти перепугавшись, глава Серого клана рухнул на колени, со всего размаху стукнулся головой об пол и замер.

— Скажешь ему, что твои люди встретят его в таверне «Сломанная подкова» у Западных ворот. И проводят до границы Элиреи и Морийора… Если он спросит, с чего такая забота, то объясни, что на дорогах очень неспокойно, а тебе не хочется, чтобы Эгер Костлявый обвинил тебя в гибели своего брата… Как думаешь, такое объяснение его удовлетворит?

— Да, ваше величество! — выдохнул Зигги. И тут же замолк.

— Отлично… Как ты понимаешь, это будут мои люди. Но знать об этом Жёрнову необязательно… Кстати, что ты слышал о… — король пошелестел каким-то свитком, и после небольшой паузы продолжил, — …мессире Озгаре Неподкупном?

— А кто это такой, ваше величество? — робко спросил Клещ.

— Городской судья из Равенна…

— Ничего, ваше величество… — вздохнул Серый.

— Как так? — нахмурился король. — Во время… э-э-э… допроса Жёрнов сказал, что по дороге в Делирию останавливался в Равенне.[32] Где ночевал в доме городского судьи… Что, с Серым кланом Морийора общается только Эгер Костлявый?

— Нет, ваше величество… — не поднимая головы, пробормотал Зигги. — У нас с ними тоже хорошие отношения. Просто в Равенне мои люди не работают: этот город слишком далеко от границ Делирии. Местные могут не понять…

— Жаль… А в Клайме и Церсте? По словам Жернова, в Клайме[33] он жил у мытаря, а в Церсте[34] — у какого-то десятника. И вообще — в него он и вошёл, и вышел ночью. Через подземный ход!

— В Клайме связи есть… Моим людям п-приходилось п-платить сотнику городской стражи… — сообразив, что не помнит имя сотника, Зигги зажмурился. И изо всех сил вжался лбом в небольшую лужицу из пота и воды, стекавших на пол по его носу, лбу и волосам. Потом собрался с духом и прошептал: — Т-только и-имя его н-не п-помню…

— А в Церсте? — рявкнул Иарус Молниеносный.

— Помню! — чуть не умерев от ужаса, вскрикнул Клещ. — Десятник Вайрен Ремень!

Монарх снова зашелестел свитком и усмехнулся:

— Правильно. Он Жернова в крепость и провёл… Что ты о нём знаешь?

— Его младший брат ходит под Зденко Ночником… — затараторил Серый. — Его помощь обходится в один золотой с рыла… Простите, ваше величество, с человека!

— Что именно он делает? — уточнил король.

— Помогает войти в Церст, минуя ворота. И-или выйти из него…

— Забавно… — задумчиво пробормотал Иарус Молниеносный. — Пожалуй, с твоей памятью надо поработать… Ты — кладезь весьма интересной информации… Да не трясись ты так — жить будешь… Пока мне это надо…

Распахнув передо мной двери моих покоев, Варис Кулак сделал шаг в сторону и негромко поинтересовался:

— Ваше высочество, Костыля вызывать?

— Зачем?

— Ну, Таран сказал, что его величество разрешил вам прогуляться по дворцу. Если вы захотите пройтись по парку, то я обяза…

— Ни на какую прогулку я не пойду… — мрачно буркнула я. И, шагнув в гостиную, криво усмехнулась: — Нет настроения…

— Зря… — еле слышно выдохнул Кулак. И закрыл за мной дверь.

— Зря… — эхом донеслось из моей спальни.

«Коэлин!» — мысленно взвыла я: общаться со сводным братом у меня не было никакого желания.

— Что-то ты сегодня рано… — дождавшись, пока я зайду в спальню, усмехнулся он. А потом нахмурился: — Странно, Кошмаром от тебя не воняет. Где ты была, Колючка?

— В Свейрене. В особняке де Затиаров. Накладывала личину на некоего Дайта Жернова, брата главы Серого клана Элиреи…

— Ну и как? — заинтересованно спросил Коэлин.

Я горько усмехнулась:

— Как обычно. Эдак через месяц, когда этот самый брат доберётся до Арнорда, Серый клан начнёт охоту на графа Аурона Утерса…

— Ну, и чего ты такая кислая? Я бы на твоём месте радовался: что может быть слаще, чем месть своему врагу?

— Месть? — вырвалось у меня. — Врагу?

— Что, карета перевернулась? — участливо глядя на меня, спросил Коэлин.

— В смысле?

— Ну, ты, должно быть, здорово ударилась головой, раз не помнишь, что в прошлом году Законник похитил тебя прямо из дворца…

— Да помню я… Просто…

— Ну и дура же ты, Колючка… — перебил меня он. — Каждый раз удивляюсь… Твоя доброта тебя погубит… М-да… Ладно, то, что ты накладывала личину, я понял. А почему тебя не отвезли обратно в Кошмар?

— Отец остался доволен моей работой и разрешил мне отдохнуть… — упав в кресло, буркнула я. — По его мнению, мне надо прогуляться по дворцу или пообщаться с мамой…

— Назвать отдыхом общение с твоей мамашей может только юродивый… — ухмыльнулся Коэлин. — Впрочем, быть может, напосл…

— Что? — увидев, как дёрнулся взгляд брата, я мгновенно расфокусировала взгляд и в максимально быстром темпе настроилась на работу: он что-то недоговаривал. Что-то очень важное.

— Ты… напо… мнила мне об одном деле… — после довольно короткой паузы «объяснил» он. При этом его взгляд снова вильнул. Сначала вправо-вверх, а потом влево-вниз.[35]

«Лжёт…» — холодно отметила я. И демонстративно поморщилась.

Правильно оценив смысл моей гримасы, брат вспыхнул, вскочил с подоконника и, в два прыжка оказавшись передо мной, вцепился пальцами в моё плечо:

— Да, лгу… Просто, прежде чем знакомить тебя со своими планами, я хочу понять: ты уже сделала свой выбор, Колючка?

— Выбор? — «удивлённо» поинтересовалась я.

— Не делай вид, что не понимаешь вопроса… — зашипел он. — Ты со мной, или как?

«Ну вот, начинается…» — отрешённо подумала я. Потом изобразила на лице гримасу обречённости и тяжело вздохнула:

— Мне не из чего выбирать… Жизнь в Кошмаре — это не жизнь… А ты обещал, что…

— …что вытащу тебя оттуда… — подхватил Коэлин. И, мгновенно успокоившись, покровительственно похлопал меня по щеке: — Ещё дней пять-шесть, и твоя жизнь изменится. Раз и навсегда…

«Так быстро?» — подумала я. И, решившись, отзеркалила движение его руки…

…Установить с ним полноценную связь было невозможно — вбитые в подсознание приёмы защиты от подстройки заставляли Коэлина периодически менять ритм дыхания и пластику. Однако безумное желание поделиться своими планами и выжигающая его изнутри жажда самоутверждения позволили мне найти небольшую брешь в его защите и дали возможность слегка «подтолкнуть» его к действию. В общем, минут через десять после начала работы его наконец прорвало:

— Знаешь, я искренне благодарен барону Ярмеллону за тот удар мечом, который он мне нанёс: если бы не он, я бы до сих пор носился по дворцу, как неразумный мальчишка, выискивал бы себе соперника, и… знать бы не знал о том, что занимаюсь ерундой…

— Ерундой? А как же твоя мечта? — «удивилась» я.

— Первый меч Делирии — это человек, который умеет работать куском отточенной стали. И поэтому способен вершить судьбы тех, кто находится от него на расстоянии выпада… А я научился думать — и уже держу в кулаке нити судеб всех до единого жителей Диенна!

— Ты? А не отец? — легонько поддела его я.

— Отец? Ха!!! Он считает свою власть незыблемой. И не делает ничего для того, чтобы её удержать…

— Как это?

— А вот так! Для того чтобы занять трон, мне надо сделать всего два шага! Два! И ни одним больше! А он этого НЕ ВИДИТ!

— Так мало? Не может быть…

Коэлин презрительно фыркнул:

— Ты — истинная дочь своего отца! И так же, как он, не способна понимать суть событий, происходящих вокруг тебя!

— Я — Видящая… — притворно возмутилась я. — Значит, вижу намного больше, чем все остальные…

— Твой дар — это ещё не всё! Главное — это голова! — ухмыльнулся брат. А потом склонил голову к плечу: — Что ж, я сейчас тебе это докажу. Скажи-ка мне, на ком, по-твоему, зиждется власть моего отца?

— Не на «ком», а на «чем». На верности его военачальников и наиболее приближённых дворян… — почти не задумываясь, ответила я. И по реакции брата поняла, что он ждал именно этих слов.

— Видишь? Вместо того чтобы подумать, ты выпалила первое, что пришло в голову. А ведь правильный ответ лежит не так уж и глубоко! Скажи, почему отец так уверен в их верности, и ты получишь правильный ответ!

— Потому, что их постоянно контролирует моя мать…

— С ума сойти, догадалась… — усмехнулся Коэлин. Потом покосился на дверь и перешёл на шёпот: — А теперь сделай следующий шаг и назови имя того самого человека, благодаря которому отец забыл, что такое покушения.

— Королева Галиэнна… — поняв, куда он клонит, пробормотала я. — Только что это даёт лично тебе?

Брат аж подскочил на месте:

— Всё! Сколько в Делирии действительно сильных Видящих?

— Двое… Мама и я… А лет через пять, когда подрастёт Аньянка, будет трое…

Услышав имя своей будущей жены, брат поморщился:

— Пока она ещё совсем ребёнок. Про неё можно забыть. Итак, Видящих двое: ты и твоя мать. Галиэнна у власти, а ты убиваешь свой дар в Кошмаре. Так?

— Так…

— Что, по-твоему, сделает отец, если с Галиэнной случится… ну… какая-нибудь неприятность? — Взгляд Коэлина вильнул влево-вверх, и я похолодела. Поняв, что первый шаг к трону — это убийство моей мамы.

Постаравшись, чтобы мой голос прозвучал предельно спокойно, я поинтересовалась:

— Какая неприятность?

— ЧТО СДЕЛАЕТ ОТЕЦ, Колючка!!! — зарычал брат. — Отвечай на заданный вопрос, дура!!!

— Он вытащит меня из Кошмара и заставит выполнять её обязанности… — заставив себя не реагировать на оскорбление, выдохнула я.

— Правильно: он ВЫТАЩИТ ТЕБЯ ИЗ Кошмара, и… верность военачальников и цвета дворянства Делирии станут зависеть от тебя! Значит, к тому времени, когда отец вернётся из Церста…

— Откуда? — удивилась я.

— Он собирается пообщаться с Урбаном[36] Красивым… Так вот, к тому времени, когда он вернётся в Свейрен, ты сделаешь всё, чтобы двор считал королём МЕНЯ! И вот тогда я сделаю второй шаг к трону…

— Да, но ведь он…

— …наш отец? — посмотрев на меня, как на умалишённую, усмехнулся он.

Я молча кивнула.

— И это говоришь ты? Та, которую он отправил умирать в Кошмар?

— Мой дар — слишком опасная вещь для того, чтобы…

— Не говори глупостей! Твой дар — это оружие, способное ставить на колени целые королевства. Поэтому, вместо того чтобы гноить тебя в тюрьме, он должен был использовать этот дар… на благо Делирии! Так, как это сделаю я…

Мысленно отметив, что Коэлин снова сказал не то, что думает, я решила не перегибать палку. И опустила взгляд:

— Пожалуй, ты в чём-то прав…

— Ещё бы… — хохотнул он. — Прав! Потому, что научился думать… Кстати, а ты заметила, что мой план в точности соответствует любимому принципу отца?

— Да… «Удар по врагу должен быть абсолютно неожиданным…» — процитировала я.

— «И молниеносным… — добавил Коэлин. — И тогда ты не сможешь не победить…»

…Дальнейшие разглагольствования брата я слушала вполуха — суть того, что он задумал, была понятна, а вникать в подробности у меня не было никакого желания. Ибо мне надо было как можно быстрее придумать способ, который бы позволил мне не стать разменной монетой в его игре…

…Пергаментно-жёлтое лицо, покрытое пигментными пятнами и сеточкой полопавшихся сосудов. Белые полоски склер между отвисшими нижними веками и радужкой глаз. Пустой, ничего не выражающий взгляд. Ввалившиеся щёки. Клокастая бородка, в которой запутались крошки хлеба. Спутанная грива немытых седых волос. Мелко-мелко трясущиеся пальцы. Помятая одежда, явно знавшая лучшие времена. И голос, напоминающий скрип половиц:

— Рад видеть вас в своём замке, граф!

Рад? Как бы не так — судя по тому, что барон то и дело морщится и облизывает пересохшие губы, проснулся он только что и ещё не успел опохмелиться. А значит, сейчас его мучает головная боль и сухость в горле. Впрочем, держится он хорошо. И почти не косится в сторону небольшого столика, на котором стоит вожделенный кувшин с вином.

— Как здоровье многоуважаемого графа Логирда?

То, что Утерсы не болеют, знает и стар и млад. Но привычка, въевшаяся в кровь, заставляет Размазню играть роль радушного хозяина, задавать мне обязательные вопросы и улыбаться, улыбаться, улыбаться.

А вот его супруге не до улыбок: она напряжена, как струна, и не сводит взгляда с мэтра Лейрена, стоящего рядом с Томом. Логично: присутствие в свите Указующего Перста его величества коронного нотариуса Атерна случайностью быть не может. Следовательно, мой визит к ним вызван настоятельной необходимостью. И осознание этого факта заставляет её дёргаться. В буквальном смысле слова — тонкие нервные пальцы баронессы то вцепляются в подлокотники кресла, то пытаются разгладить подол роскошного бархатного платья, то принимаются теребить вышитый золотом поясок.

— Я надеюсь, путешествие по дорогам моего лена было достаточно спокойным?

— Спокойным? — Вопрос барона Самеда заставляет меня отвлечься от анализа поведения его супруги и удивлённо приподнять бровь: — Ну, я бы так не сказал…

— Опять разбойники? — всплеснув руками, восклицает леди Майянка. И сопровождает это такой очаровательно-испуганной улыбкой, что я с трудом удерживаюсь от кривой ухмылки: судя по всему, она искренне уверена, что сможет меня обаять. И сейчас пытается нащупать тот самый путь, по которому можно добраться до моего сердца.

Я киваю:

— Они самые…

— Надеюсь, не шайка Фахрима Когтя? — захлопав ресницами, восклицает баронесса. И встревоженно подаётся вперёд.

Её движение абсолютно естественно: леди Майянка пытается разглядеть на мне следы жестокой рубки. А то, что при этом из глубокого декольте чуть не вываливается её грудь, конечно же, совершенная случайность.

— Она…

— И?.. — Баронесса нервно облизывает губки и замирает, слегка открыв рот.

Я мысленно ухмыляюсь, а потом пожимаю плечами:

— Шайка уничтожена, а сам Фахрим Коготь будет казнён на Лобной площади Атерна завтра в полдень…

В глазах леди Майянки появляется такая гамма чувств от восхищения и до неприкрытого желания, что перед моим мысленным взором тут же возникает нахмуренное лицо Кузнечика:

— Королевский двор — это самое настоящее змеиное гнездо. А сами придворные — это змеи, готовые ужалить в любую минуту. Мужчины, женщины, дети — каждый из тех, кто обретается рядом с его величеством, способен на всё, лишь бы подойти к нему на шаг ближе. Любовь, дружба, искренность, восхищение, лесть для них не более чем средства, позволяющие добиваться вожделенной цели. Хочешь избежать участи стать ступенькой на чьём-то пути вверх — анализируй каждое слово, каждый жест. Особенно у тех, кто выглядит слабым. И опасайся женщин — они умеют пользоваться и твоими, и своими слабостями как никто другой…

— О-о-о, как бы я хотела посмотреть на этот бой, граф… — хрипло произносит леди Майянка. — Чёрно-жёлтые молнии, рвущие на части толпу вооружённых до зубов разбойников… Ужас в глазах тех, кто привык убивать безоружных и насиловать беззащитных женщин… И кровь на ваших клинках…

Услышав знакомые нотки в голосе жены, барон Квайст горько вздыхает, морщится и еле удерживается, чтобы не плюнуть на пол. Впрочем, он быстро вспоминает о своей роли радушного хозяина и, взяв себя в руки, снова изображает улыбку:

— Кому-нибудь из ваших воинов требуется помощь лекарей?

— Благодарю за предложение, барон, — все, кому нужна была помощь врача, её уже получили…

— А сколько людей вы потеряли?

Отличный вопрос. Тот самый, который мне нужен. Расправляю плечи, свожу брови у переносицы и медленно, почти по слогам, произношу:

— Тысяча четыреста семьдесят три человека… За последние три года…

— Ско… Что? Как это понимать? — удивлённо восклицает барон. А его супруга, вздрогнув, переводит взгляд на мэтра Лейрена.

Коронный нотариус пожимает плечами и… кивает.

Получив ответ на незаданный вопрос, баронесса бледнеет, как полотно. И, забыв про то, что только что собиралась меня соблазнить, вжимается в спинку своего кресла.

Мысленно усмехаюсь, набираю в грудь воздуха и чётко произношу:

— Я, Указующий Перст его величества Вильфорда Четвёртого Бервера, обвиняю вас, барон Самед Квайст, в преступном пренебрежении своим долгом перед верховным сюзереном и своими вассалами…

…Слова рождаются сами по себе. Почти без моего участия. И тяжким грузом ложатся на душу насмерть перепуганного барона. Ещё бы: слово Указующего Перста — это слово короля. Окончательное. И не подлежащее обсуждению. Размазня не мог не слышать о моей должности. И о правах, данных мне Вильфордом Бервером. А ещё он чувствует мою уверенность. Кожей. Видимо, поэтому в его глазах довольно быстро появляется тень обречённости. Той самой, с которой можно взойти на эшафот и положить голову на плаху.

Его супруга, наоборот, пытается найти выход: её взгляд мечется от меня к коронному нотариусу и обратно. А в глазах мелькают отблески обуревающих её чувств.

— …согласно договорам, заключённым ещё бароном Вердо Квайстом со свободными землевладельцами, проживающими на территории пожалованного ему лена, ваш род обязался охранять своих вассалов и их имущество от внутренних и внешних врагов в обмен на…

— Так! Постойте, граф! Отношение с вассалами — личное дело каждого сюзерена! — восклицает баронесса.

— До тех пор, пока эти отношения не начинают приносить вред королевству… — соглашаюсь я. — Однако на сегодняшний день известно, что ваши вассалы убили одну тысячу четыреста семьдесят три подданных его величества, баронесса!

— Это не наши вассалы, а разбойники! — истерически восклицает она.

— У вас будет возможность ознакомиться с показаниями тех, кто совсем недавно закончил свою жизнь в петле… — говорю я. Потом киваю мэтру Лейрену, и тот демонстрирует леди Майянке кофр со свитками. — Оказалось, что абсолютное большинство из них вышло на большую дорогу от безысходности…

Сдаваться она не собирается:

— Из какой такой безысходности?

— Скажите мне, баронесса, какую часть дохода вы взимаете со своих вассалов в виде налогов?

— Э-э-э… Мне трудно сказать вот так сразу…

— Что ж, тогда воспользуемся помощью мэтра Лейрена…

Увидев мой повелительный жест, коронный нотариус разворачивает один из свитков, прокашливается, и, подслеповато уставившись в собственноручно написанные строки, выдыхает:

— В прошлом году, ваша милость, ваши мытари забирали у свободных землевладельцев от семи до девяти из каждых десяти заработанных ими монет…

— Сколько? — «искренне» удивляется баронесса. — Не может быть…

Я пожимаю плечами, поднимаю правую руку и сжимаю её в кулак. Через мгновение за моей спиной раздаётся еле слышный скрип, потом приглушённая перебранка — и в зал вталкивают четвёрку псов Сучки Квайст, арестованных по моему приказу.

— Я надеюсь, вы не будете утверждать, что эти люди вам незнакомы?

— Н-нет… — еле слышно произносит баронесса.

— Если у вас есть такое желание, то они могут ещё раз озвучить полученные от вас указания…

На носу и на лбу леди Майянки выступают капельки пота:

— Не надо…

Я снова поднимаю кулак, и насмерть перепуганные мужчины мигом оказываются в коридоре. Ещё один жест, и следом за ними выходит и моя свита.

У барона Самеда вытягивается лицо. А в глазах его супруги вспыхивает надежда. Мне тут же становится смешно — неужели они действительно считают, что я сейчас начну с ними договариваться?

— Мы… вас слушаем, граф… — негромко произносит леди Майянка. И, вспомнив про главное оружие женщины, едва заметно поводит плечами.

«Змея… — мелькает в голове. — Ядовитая…»

Естественно, вслух говорю я совсем другое:

— Барон? Баронесса? Правом, данным мне его величеством королём Вильфордом Бервером, я налагаю на вас арест. У вас есть час на сборы. А когда я закончу беседовать с вашими вассалами, мы выедем в Арнорд… Вернее, в Атерн — в столицу мы поедем завтра. После казни Фахрима Когтя…

— А что будет с нашим имуществом? — негромко спрашивает баронесса, почему-то не обратив внимания на самую важную часть моего заявления. Впрочем, меня это почти не удивляет: насколько я понял её характер, деньги для неё — всё. И даже больше.

— Я оставлю в замке три десятка воинов Правой Руки, своего оруженосца и мэтра Лейрена…

— А этого зачем? — удивляется она.

— Пока мы будем добираться до Арнорда, им придётся проделать довольно большой объём работы. В частности, допросить всех ваших вассалов…

— На предмет чего? — обречённо интересуется барон.

— Для того чтобы принять беспристрастное решение, Королевскому суду потребуется довольно много информации. В том числе и о суммах, которые вы с них незаконно взыскали.

Размазня вдруг оказывается на ногах и, с вызовом посмотрев на меня, кладёт руку на рукоять парадного меча:

— Моя жена не имеет ко всему этому никакого отношения!

Я пожимаю плечами:

— У меня другие сведения, барон. И… как говорил мой учитель, слово мужчины имеет вес только тогда, когда за ним стоит Поступок. А ваша жизнь — одно сплошное бездействие…

…Как ни странно, ожидание выдалось не особенно долгим — перед самым закатом из слухового отверстия донёсся недовольный рык, и я, припав к смотровому глазку, увидела перекошенное от бешенства лицо брата.

— Валтор! Ко мне-е-е!! Бего-о-ом!!! — заорал он и, выхватив меч, изо всех сил рубанул по резному деревянному столбику, поддерживающему балдахин его кровати. И тут же отскочил на шаг назад, словно уходя от предсмертного удара уже поверженного врага…

— Я тут, ваше высочество! О-о-о, какой удар!!! Срез гладкий, как стекло…

Услышав восторженный голос телохранителя моего брата, я криво усмехнулась: почувствовавший настроение Коэлина, Валтор пытался отвлечь его от темы раздумий, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.

— Какая скотина рассказала этому горному козлу про мой поединок с бароном Ярмеллоном? — зашипел Коэлин, пропустив мимо ушей грубую лесть телохранителя.

— Беглару Дзагаю? Не знаю, ваше высочество…

— А кто знает? — зашипел Коэлин и, снова сорвавшись с места, обрушил град ударов на ни в чём не повинную кровать. — Эта… грязная… немытая… мразь… посмела… меня… пожалеть…

— Да, но барон Ярме… — начал было Валтор, но договорить не успел: сообразив, что именно он хочет сказать, брат вдруг оказался вплотную к нему и, прижав лезвие своего меча к его горлу, еле слышно зашипел:

— Но?! Ярмеллон? Ярмеллон считается восьмым мечом Делирии! Восьмым!!! Значит, я — в лучшем случае девятый. А Дзагай — первый меч равсаров! Первый, понимаешь?!

Дёргаться телохранитель не стал: прекрасно зная характер своего хозяина, он предпочёл его переубедить:

— Первый меч чего, ваше высочество? Какого-то вшивого племени, в котором наберётся от силы пара десятков хороших рубак? Да лучше быть девятым из сотен тысяч умелых бойцов, чем первым — среди горстки горных козлов, не имеющих представления, с какой стороны надо браться за меч! Кстати, кто-нибудь вообще видел, как он дерётся?

Коэлин задумчиво склонил голову к плечу, нахмурил брови и, подумав, пробормотал:

— Я — нет…

— Ну, так говорить можно всё, что угодно…

— Ты видел, как он двигается? — возмутился брат. — Он лёгок, как пёрышко. И быстр, как ветер…

— Видел… — кивнул Валтор. — Заяц тоже лёгок. И быстр. Однако не справится даже с лисой. В общем, если бы не ваша рана, вы бы его срубили с одного удара. Ну, примерно как этот столбик…

Коэлин опустил меч и задумчиво посмотрел на обрубок:

— Ну-у-у… определённый резон в твоих словах есть… Но всё равно — ты себе представляешь его наглость? Жалеть наследного принца и девятый меч Делирии!

— Так деревенщина же, ваше высочество! Никакого понятия об этикете…

— Да… Пожалуй… А деревенщин надо учить… — мстительно прищурился мой братец. — Ладно, всему своё время…

Потом забросил клинок в ножны и принялся озираться по сторонам.

— Может, налить вам вина, ваше высочество? Сегодня жарковато, и постоянно хочется пить… — правильно истолковав взгляд хозяина, поинтересовался Валтор. И, не дожидаясь утвердительного кивка, подскочил к столику, на котором стоял запотевший кувшин, в который я не так давно накапала двенадцать капель снотворного.

— Налей… Потом прикажи, чтобы тут прибрались… А я, пожалуй, пока схожу и навещу Колючку…

…Снотворное начало действовать минут через сорок, когда Коэлин, по своему обыкновению сидящий на моём подоконнике, пересказывал мне новую сплетню о леди Лусии:

— …нет, ты представляешь, он ей говорит, что она ему нравится. А эта… а-а-ахх… потаскуха тут же отвечает: «Ты — тоже! Приходи ко мне… а-а-ахх… сегодня, и я покажу тебе, насколько…» А потом при всех прижимается к нему грудью, поворачивается на месте и уходит!

«Положим, грудью я не прижималась… — мысленно возмутилась я. — И говорила совсем не это…»

— Что самое смешное, а-а-ахх… этот горный козёл решил, что… а-а-ахх… завоевал самую неприступную крепость Делирии… — зевая чуть ли не через слово, торжествующе ухмыльнулся принц. — Поэтому… а-а-ахх… тут же послал… а-а-ахх… одного из своих спутников узнавать, где именно… а-а-ахх… находятся покои Полной Луны…

— М-да…. Назвать леди Лусию неприступной крепостью у меня бы не повернулся язык… — улыбнулась я.

— Ага! Она, скорее, похожа на… а-а-ахх… задние ворота какого-нибудь городского рынка: сквозь них шастают все кому не лень… И… э-э-э… не только… э-э-э… шастают… да-а-а… А ещё… и… м-да… О чём это я?

…Прислушиваться к бессвязному лепету засыпающего Коэлина мне было некогда: до начала «свидания» с Равсарским Туром оставалось всего ничего, а мне надо было ещё добраться до любимых покоев Лусии де Ириен, проверить, насколько правильно Адиль выполнила мои указания, и внести посильную лепту в подготовку к будущему свиданию. Поэтому, дождавшись, пока он уснёт, я с большим трудом перетащила безвольное тело брата на свою кровать, подпёрла входную дверь креслом и, сдвинув в сторону плиту потайного хода, подхватила со стола масляный светильник…

…Шагнув в гостиную леди Лусии, я принюхалась и… онемела: кроме ожидаемого аромата Цветка Пламенной Страсти[37] и заметного только посвящённым запаха экстракта милитриски,[38] в комнате пахло… похотью! Нахмурившись, я быстренько пересчитала свечи, пламя которых отливало зелёным, потом вгляделась в лицо своей наперсницы, как раз заканчивающей сервировать стол, и мысленно обозвала себя дурой: Адиль, которой я забыла дать противоядие, провела в комнате, в которой горело восемь свечей с милитриской, больше часа! И теперь сходила с ума от желания!

Раскрасневшиеся щёки, масленый взгляд, пересохшие губы, хриплое дыхание и рваные, нервные движения — моя обычно чопорная наперсница была готова отдаться первому встречному мужчине. И не могла думать ни о чём другом!

Задвинув на место плиту, закрывающую зев потайного хода, я подскочила к столу, плеснула в кубок вина, вытащила из поясного кошеля пузырёк с Ледяным Дыханием и щедро плеснула его в вино:

— Адиль! Выпей это!! Ади-и-иль!!!

Наперсница непонимающе уставилась на меня. Потом облизнула пересохшие губы и хрипло пробормотала:

— Ваше высочество? Я… сделала всё, как вы… приказали…

— Пей, я сказала!!!

— Как скажете… — облизнув губы, прошептала она. И томно прогнулась в пояснице…

— Да пей же!!! — взвыла я и, оказавшись рядом с ней, насильно влила ей в рот содержимое кубка.

— Хорошее вино, ваше высочество… — хрипло пробормотала девушка и мечтательно вздохнула. — О-о-о… какое… вкусное…

— Сядь. Посиди минут десять… — приказала я. И, вытащив из корсета палочки с ушерой, поднесла их к ближайшей свече.

— О-о-о…

Услышав сладострастный стон Адили, я развернулась на месте и чуть не взвыла от злости: из-за моей непроходимой глупости единственный человек во дворце, которому я могла доверять, находился на грани чувственного безумия! Плотно сжатые скрещённые ноги, закрытые глаза, раскрасневшиеся шеки и грудь…

— Встань! Бегом за вином!! Мне надо ещё два кувшина!!! Быстро!!!! — заорала я. И, не дожидаясь, пока девушка поймёт смысл того, что я сказала, рывком подняла её с кресла и поволокла к двери. — Ну же! Шевелись!! И по дороге умойся, слышишь?!

— Э-э-э… за преступления, совершённые против короны и народа Элиреи… э-э-э… главарь шайки разбойников Фахрим Мелён, называющий себя Когтем, приговаривается к казни через колесование…

Закончив зачитывать приговор, королевский судья Атерна ударил по лежащей перед ним деревянной плашке небольшим молоточком и вопросительно посмотрел на стоящего рядом с ним Законника:

— Разрешите приступать, ваша светлость?

Граф Аурон кивнул.

— Гирен, начинай…

Услышав приказ судьи, городской палач Атерна, дюжий детина в красном колпаке и кожаном переднике, угрюмо кивнул и, повернувшись к своим помощникам, щёлкнул пальцами:

— Выводите…

Народ, собравшийся на площади, слитно качнулся вперёд: и горожанам, и жителям окрестных деревень, съехавшимся в Атерн поглазеть на казнь самого удачливого разбойника юго-востока Элиреи, захотелось получше видеть происходящее.

Стражники, стоящие вокруг эшафота, упёрлись плечами в щиты и слитно выдохнули, принимая на себя натиск любопытствующей толпы. А мгновением позже над лобным местом разнёсся дикий крик приговорённого:

— Не-е-ет!!! Я не хочу умирать!!!

— А моя дочь хотела? А, тварь?! — вцепившись в щит стоящего перед ним стражника и приподнявшись на носки, заорал седобородый мужик с рябым от оспинок лицом. — Теперь твоя очередь!!!

Над площадью тут же поднялся многоголосый ор: чуть ли не каждый из собравшихся на площади людей пытался что-то прокричать. И, по возможности, погромче. При этом абсолютное большинство продолжало переть вперёд, и стражникам, охраняющим подступы к эшафоту, пришлось здорово поднапрячься.

Впрочем, стоило одному из помощников палача отомкнуть навесной замок клети и распахнуть дверцу, как толпа вдруг замерла и… разразилась истерическим хохотом: гроза дорог баронства Квайст, неустрашимый Фахрим Коготь, цеплялся скованными руками за стальной прут и остервенело лягался, пытаясь не дать вытащить себя наружу!

— Кувалда, дай ему по голове! — приказал одному из помощников Гирен. А потом, спохватившись, опасливо посмотрел на Законника.

— Помочь? — усмехнулся граф. — Или сами справитесь?

— Справимся, ваша светлость! — затараторил палач и, сорвавшись с места, в три прыжка оказался у клети.

Тяжеленный подзатыльник парня по прозвищу Кувалда вбил голову Фахрима между двух прутьев, а удар кулака Гирена, пришедшийся в область печени, заставил разбойника согнуться пополам. Потом из клети раздался короткий вскрик, хруст ломающихся пальцев и истошный вой…

…Помощники королевского палача старались не за страх, а за совесть — уже через минуту после того, как Фахрима вытащили из клети, его руки и ноги оказались привязаны к концам деревянного креста,[40] а зажатое между деревянных плашек лицо — обращено к толпе. Несколько мгновений ожидания — и в мёртвой тишине, воцарившейся над площадью, раздался звук шагов королевского палача.

Мэтр Гирен не торопился — сдвинув в сторону одного из помощников, он подошёл к столику со своим инструментом, взял с него гранёный стальной ломик и вопросительно посмотрел на графа Утерса.

— Делай своё дело, палач… — кивнул Законник.

— Как прикажете, ваша светлость…

Услышав последние слова, Фахрим забился в конвульсиях и, не сумев вырваться из пут, истошно завыл.

В толпе, ожидающей начала экзекуции, раздались смешки.

Впрочем, стоило мэтру Гирену оказаться рядом с крестом и поднять ломик, как заткнулись даже самые завзятые шутники.

Примерившись, палач взмахнул рукой — и над площадью раздался хруст костей предплечья. А потом — дикий крик Когтя:

— Не-е-ет!!!

…Гирен ломал кости в точном соответствии с рекомендациями трактата «О телесных наказаниях и способах умерщвления приговорённых», написанного мэтром Седдиком Весельчаком лет эдак пятьдесят тому назад. То есть так, как предписывалось всем мастерам пыточных дел Элиреи. Правое предплечье, правое плечо, левое предплечье, левое плечо. Несколько минут передышки, позволяющих приговорённому свыкнуться с испытанной болью и начать представлять себе дальнейшие мучения. Потом — удары по ногам: правая голень, правое бедро, левая голень, левое бедро. Пауза вдвое длиннее — и три удара, ломающие хребет. А ещё он вёл себя абсолютно равнодушно: в его глазах ни разу не промелькнула даже тень каких-либо эмоций. И даже перебивая Фахриму позвоночник, мэтр Гирен наносил удары так, как будто отрабатывал их на манекене.

Зато у одного из его помощников мучения Когтя вызвали приступ нездорового сладострастия: после завершения экзекуции, привязывая переломанное тело разбойника к колесу, парень то и дело вытирал потеющие ладони о штаны и чуть ли не рычал от удовольствия. А когда колесо с воющим от боли Фахримом закрепили на шесте и подняли на высоту десяти локтей, по телу парня пробежала дрожь удовлетворения…

Скривившись от омерзения, Томас покосился на своего сюзерена и вздрогнул: в глазах Законника плескалось самое настоящее безумие:

— Гирен!!!

Услышав рык графа, палач аж присел. И развернулся на месте так быстро, что потерял равновесие:

— Я, ваша светлость!

— Вот этому… сластолюбцу — двадцать плетей! А тому, кто взял его на работу в пыточный приказ — двадцать пять…

— Он не работает в приказе, ваша светлость… — робко подал голос королевский судья. — Это доброволец… Атерн — город маленький, должности помощника палача у нас нет, поэтому на каждую казнь мы набира…

— Ясно… — слегка успокоившись, буркнул Утерс. — Тогда накажете только этого… Не сейчас! После моего отъезда… А пока засуньте его в клеть…

— За что, ваша светлость? — заорал парень, почувствовав, как на его предплечьях смыкаются стальные пальцы Гирена.

— Пытки и казнь — это наказание. Для преступников. А не способ получения удовольствия для тех, кто их пытает… — с омерзением глядя на него, объяснил граф. Потом хмуро посмотрел на палача и добавил: — Если я узнаю, что эта тварь ещё раз поднимется на эшафот, ты получишь пятьдесят…

— Не поднимется, ваша светлость… — хмуро пробормотал палач. — Разве что в последний путь… Я прослежу…

— Хорошо… — кивнул Законник. Потом жестом заткнул начавшего причитать парня, обвёл тяжёлым взглядом не понимающую, что происходит, толпу и поднял перед собой правую ладонь: — Итак, шайка Фахрима Когтя прекратила своё существование. То же самое будет со всеми, кто решит зарабатывать себе на жизнь разбоем или воровством. Я вам это обещаю. Так что, прежде чем брать в руки кистень или копьё и отправляться на большую дорогу, представьте, что вы делаете первый шаг на эшафот…

— Уже представили… — хохотнул какой-то парнишка. — Страшновато! Только вот некоторым уж очень хочется кушать…

Услышав звук подзатыльника, которым родственники окоротили разошедшегося смельчака, Ронни криво усмехнулся:

— Про размер налогов в баронстве Квайст я уже знаю. И принял меры: у вассалов барона Самеда будет возможность зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Мало того, то, что взято у них мытарями барона Квайста сверх положенного по закону, будет возвращено. В самое ближайшее время. Поэтому любой, кто считает себя пострадавшим, может отправляться в родовое имение Квайстов и обращаться с прошением к моему оруженосцу Томасу или к коронному нотариусу Атерна мэтру Девиро. Да, ещё. Хотелось бы обратить ваше внимание на то, что каждый случай переплаты будет разбираться предельно тщательно, а лица, уличённые в завышении причинённого им ущерба, получат по заслугам…

— Чуточку попроще, ваша светлость… — еле слышно прошептал Ромерс, увидев, как вытянулось лицо стоящего перед эшафотом мужика.

Законник жестом показал, что понял, и, снова приподняв ладонь, заставил толпу замолчать:

— Для тех, кто не понял. Вы получите только то, что вам должны. И ни медяком больше. А те, кто решит обмануть моих людей, будут наказаны…

— Обманывать Утерсов — тоже шаг на эшафот… — хихикнула разбитная девица лет эдак двадцати от роду, опирающаяся на плечо мрачного, как грозовое небо, старика. — Скажите, ваша светлость, а правда, что вы арестовали барона Квайста и Сучк… его супругу?

— Правда… — кивнул граф. — Закон — един. Для всех. В ближайшие дни чета Квайст предстанет перед Королевским судом…

— С ума сойти… — выдохнула девица. Потом ошалело посмотрела на своего спутника, зачем-то подёргала себя за косу и… рухнула на колени. Прямо там, где стояла…

Вопреки обыкновению, двери в покои её высочества открылись не за полчаса до рассвета, а через час после него! И не еле слышно — а с таким грохотом, как будто их вышибли тараном. Вскочив на ноги, Варис прижал к бедру ножны меча и склонился в поклоне:

— Ваше высоче… Адиль?

— Привет… — расстроенно буркнула выскочившая в коридор девушка. А потом развернулась на месте и воскликнула: — Да, ваше высочество! Он тут! Ждёт…

Мгновением позже из покоев донёсся недовольный голос принцессы:

— Это платье тоже никуда не годится! Так в чём мне идти?

— В этом, ваше высочество… Тем более, вы уже опаздываете, и если об этом доложат его ве… — начала было Адиль но заткнулась на полуслове, услышав раздражённый вопль Илзе:

— А мне плевать! Я не могу идти в Кошмар, одетая, как портовая шлюха!

Варис ошарашенно почесал затылок. И с трудом удержался от желания заглянуть в щель между косяком и дверью.

Впрочем, его любопытство оказалось вознаграждено буквально через пару минут. Когда в дверном проёме показалась принцесса Илзе, одетая как на бал!

Поклонившись и поприветствовав её высочество, Варис оглядел её с ног до головы и не смог удержаться от восхищённого восклицания: вместо набившего оскомину глухого чёрного платья принцесса нарядилась в намного более открытое. Нежно-фиолетового цвета. С серебристыми вставками под грудью, по краю подола и на рукавах.

Смотрелось оно потрясающе — серебристый поясок, стягивающий платье, выгодно подчёркивал размеры и форму груди, а отсутствие кринолина давало возможность оценить красоту бёдер и узость талии…

— Великолепно выглядите, ваше высочество! — искренне выдохнул Варис.

Дико посмотрев на него, принцесса скрипнула зубами, быстрым шагом прошла к зеркалу, висящему в оконном проёме, оглядела себя с ног до головы и зарычала: — Адиль! В следующий раз я тебя запорю…

— Простите, ваше высочество! — виновато отозвалась наперсница. — Ночью прошёл дождь, и чёрное платье просто не успело высохнуть…

— Меня не интересуют твои отговорки! — воскликнула принцесса. — Ты понимаешь, что в таком виде в Кошмар не ходят?

— Понимаю! — виновато пробормотала Адиль. — Этого больше не повторится…

— Ну смотри. Я тебя предупредила… — раздражённо фыркнула принцесса, подобрала подол и, выглянув в окно, слегка побледнела: над крышей конюшни алел диск восходящего солнца!

Сообразив, что она действительно опаздывает, принцесса скрипнула зубами и чуть ли не бегом устремилась к лестнице. Варис, естественно, рванул следом…

…В этот раз на дорогу до Кошмара ушло вдвое меньше времени, чем обычно: принцесса шарахалась от каждого из попадающихся на пути зеркал и всё ускоряла и ускоряла шаг. Однако к моменту, когда они пересекли двор и добрались до дверей тюрьмы, обращённых к королевскому дворцу, снова вспомнила про своё платье:

— Варис, как ты думаешь, я успею вернуться и переодеться?

Кулак отрицательно помотал головой:

— Мне кажется, что это будет ошибкой. Вы и так уже опоздали больше чем на час. Если мэтр Джиэро доложит его величеству, то у вас будут крупные неприятности…

— Будут… — горько выдохнула принцесса. И застонала…

— Не расстраивайтесь, ваше высочество! Платье смотрится просто замечательно! Думаю, что, увидев вас в нём, мэтр Джиэро тут же забудет про ваше опоздание…

Услышав последние слова Кулака, принцесса вспыхнула, прикрыла ладонями вырез на груди, затравленно посмотрела на мрачные стены королевской тюрьмы и вжата голову в плечи:

— Только этого мне и не хватало…

Узнать, что именно испугало Илзе, Варис не успел — в этот момент жутко заскрипела открывающаяся дверь, а потом из-за неё высунулась помятая физиономия Ключника:

— Доброе утро, ваше высочество! Э-э-э… мэтр Джиэро спрашивал о вас раза три или четыре…

— Всё. Я побежала… — выдохнула принцесса и, закусив губу, сделала шаг вперёд…

…Сидение на лавочке рядом с дверями городской тюрьмы Варис ненавидел больше всего на свете. И не потому, что здесь, рядом со стенами Кошмара, время тянулось, как еловая смола, а час ожидания казался длиннее суток. Проблема была в другом — здесь, в четырёх шагах от узенького окна-бойницы, были слышны отголоски истошных воплей и хрипов пытаемых внизу людей. А ещё дикий хохот и плач узников, сошедших с ума от боли, страха и отчаяния. Час-полтора ожидания — и голоса заключённых обретали глубину и чёткость, а перед внутренним взором Вариса возникали образы всего того, что с ними должны были творить палачи.

Мысленный счёт или попытки думать о чём-нибудь почти не помогали. Вернее, не помогали вообще: обычно к обеду Варис начинал чувствовать, как его пожирает ненависть ко всем тем, кто служит в королевской тюрьме, а к заходу солнца переносил её на Иаруса Молниеносного. Отправившего свою родную дочь в Кошмар.

Увы, других лавочек перед стенами тюрьмы не было. И желание убивать тварей, получающих удовольствие от чужой боли, становилось всё острее и острее…

Да, конечно, при желании можно было ждать и стоя. Или прогуливаться где-нибудь неподалёку. Но такую возможность Кулак даже не рассматривал: любое проявление слабости обязательно вызвало бы насмешки у охранников Кошмара. А доставлять им такое удовольствие он не собирался. Поэтому, проводив взглядом фигурку её высочества, воин привычно натягивал на лицо пренебрежительную ухмылку, усаживался в самый центр единственной скамьи и закрывал глаза. Делая вид, что дремлет.

Однако «спать» получалось недолго — за час до полудня из Кошмара выбирался его комендант, мессир Дюк Лейст. И, усевшись на скамью рядом с Кулаком, часа по два-три разглагольствовал об однообразии и скуке, царящей в стенах его заведения.

Портить отношения с этим человеком Кулаку не хотелось, поэтому всё время до его ухода он старательно поддерживал беседу, при этом изо всех сил стараясь не потерять лица. А это было не так легко: как правило, новости Кошмара вызывали у него либо приступ тошноты, либо омерзение.

«Вчера, сажая на кол вора, пойманного на городском рынке, Гной направил остриё не туда, и эта тварь умерла ещё до того, как закончилась казнь!!!» Нет, к казням Варис привык. И не боялся ни смерти, ни увечий. Однако одна мысль о том, что смерть может прийти к нему в виде Кровавого Орла[41] или Последнего Глотка,[42] вызвала безотчётный страх. И желание держаться как можно дальше и от Кошмара, и от тех, кто в нём служит. Только вот возможности оставить своё место у него не было…

…В этот день мессир Лейст выбрался погреться на солнышке только после обеда. И опустился на лавочку в таком мерзком настроении, что Варис мысленно взвыл: слушать новости, которые смогли расстроить Дюка по прозвищу Крюк-под-ребро, ему совершенно не улыбалось.

— Детоубийца сдохла… — пробормотал комендант вместо приветствия. — Представляешь?

— Кто такая? — поинтересовался Кулак.

— Да тварь, когда-то отравившая соседку и семерых её детей…

— И что с того? — удивился Варис. — Собаке — собачья смерть…

— На неё последнее время западал мэтр Джиэро… — «объяснил» мессир Лейст. И, сообразив, что Варис ничего не понял, добавил: — Ну, нравилась она ему. Представляю, как он взбесится, когда узнает, что её нет…

— Найдёт себе другую… — пожал плечами Варис. — Что в ней было такого особенного?

— В ней — ничего… — вздохнул комендант. — Да, когда её только привезли, она выглядела сравнительно нормально — у неё была грудь, пусть и небольшая, полные бёдра, ровные длинные ноги. Но за последний год она превратилась в живой труп: тощая, запаршивевшая, седая… Да и с головой у неё стало совсем плохо…

— Ну, и что он в ней тогда нашёл?

— Да не знаю я!!! Нашёл — и всё! Не моё это дело: он — любимчик его величества. И делает всё, что хочет…

— Пусть делает. Вам-то что, мессир?

— Он взбесится — значит, у меня будут неприятности…

— Не обязательно… Хотя… от чего она умерла-то? — спросил Кулак. — Надеюсь, не от недоедания?

— Какого такого недоедания? — мессир Лейст аж подскочил от возмущения. — Всё, что выделяет казна на питание заключённых, тратится на продукты! Мне эти деньги не нужны! А умерла она потому, что он её сам и замучил! Сам! Брал её каждую ночь и терзал с вечера и до утра. А она, хоть и безумна, но всё-таки не железная…

— Тогда вы тут точно ни при чём…

— Да знаю я… Только вот, боюсь, что это мне не поможет…

…Жуткий женский крик, внезапно раздавшийся из бойницы, заставил коменданта удивлённо вытаращить глаза:

— Кого он это?

— Понятия не имею… — честно признался Варис.

Мессир Лейст задумчиво подёргал себя за бородку, немного подумал и вздохнул:

— Да всё равно кого… Видимо, ему уже сообщили… Вот и бесится…

— Успокаивать не пойдёте?

— Н-нет! Сейчас к нему лучше не подходить… Да и в пыточной сейчас… грязновато…

Представив себе эту «грязь», Кулак поёжился. Потом сообразил, что там сейчас находится её высочество принцесса Илзе, и заставил себя перевести разговор на другую тему:

— Кстати, мессир Дюк, а правда, что ваш сын вызвал на дуэль внука графа Эрвела Фарбо?

Третий раз правое заднее колесо кареты баронессы отвалилось в паре вёрст перед деревенькой с говорящим названием Топь. Отвалилось качественно — так, что переломилась ось, с обеих дверей поотлетали баронские гербы, а леди Майянка заработала здоровенный синяк под правым глазом.

Полюбовавшись на расстроенное лицо баронессы Квайст, я спешился, подошёл к вознице, в неподдельном отчаянии ломающего руки рядом с каретой, и, по-отечески похлопав его по плечу, расстроенно вздохнул:

— Третий раз за день. В первый день пути… Плохая примета…

Мужик захлопал ресницами, засиял, как ясное солнышко, и радостно воскликнул;

— Ага, ваша светлость! Если день не задался…

— …то вечером жди беды… — поддакнул ему я. — Правда?

— Правда…

— Вот и я так думаю… — Я попинал ногой ни в чём не повинное колесо и… холодно улыбнулся: — Как ты думаешь, по двадцать плетей за каждую «случайную» поломку — это не чересчур?

— Э-э-э… что, ваша светлость?

— Я спрашиваю, шестьдесят плетей для тебя не многовато? Или подождать, пока ты заработаешь сотню?

Возница смертельно побледнел:

— За что, ваша светлость?

— За преданность своим хозяевам… И за попытку помешать мне доставить их к его величеству королю…

— Я… это…

— Старался… — кивнул я. — Молодец. Ты сделал всё, что мог. А теперь слушай меня внимательно: максимум через шесть дней барон Квайст и его супруга окажутся в Арнорде. Даже если для этого мне придётся заставить их передвигаться пешком. Так что твоя «помощь» им только повредит…

— Пешком? — у возницы отвалилась челюсть. — Её милость — и пешком?

— Да… — кивнул я. — Или у тебя есть сомнения, что я, Утерс, сдержу своё слово?

— Н-нет, ваша светлость… — помрачнел возница. Потом затравленно посмотрел куда-то сквозь карету и вздохнул: — Я всё понял… Этого больше не повторится…

— Вот и хорошо… — кивнул я. — Ночевать мы будем в Полесье, так что, как починишь карету, гони её туда…

— А…

— А её милость с бароном Самедом доедут до него верхом…

…М-да. Уже часа через два, задолго до того, как мы подъехали к Полесью, я начал понимать причины, заставившие Размазню прятаться от жены в винных погребах. Леди Майянка была невыносима. Ни в малых количествах, ни в больших. Её раздражало всё — «кляча, на которой она вынуждена ехать», седло, пошитое «невесть кем и невесть как», пыль, поднимающаяся из-под копыт лошадей дозорных, затягивающие небо облака и даже лёгкий ветерок, дующий «прямо в правое ухо». Даже в присутствии меня, человека, арестовавшего её и её супруга, баронесса умудрялась истерить практически без остановок.

А ещё она всячески пыталась замедлить наше передвижение. Сначала — жалуясь на то, что от «такой посадки» у неё устаёт поясница, а потом — заботой о «бедной лошадке» и постоянными остановками по нужде…

…«Застудилась, наверное…» — очередной раз возвращаясь из десятиминутной отлучки в придорожные кусты, вздохнула она. И затравленно посмотрела на сопровождавшую её наперсницу.

Желчная старая тётка по имени Веномия сокрушённо кивнула головой и мрачно пробормотала, что такую простуду лучше лечить в постели. Причём не в какой попало, а той, что стоит в их имении: там «не нужно никуда ездить, чтобы найти нужное лекарство»…

…Вылечить занедужившую баронессу удалось без всяких проблем. Даже не возвращаясь в её имение. Для этого мне пришлось проехать мимо поворота к постоялому двору «Стол у дороги», и в ответ на удивлённое восклицание леди Майянки сообщить, что ночевать мы будем только в Полесье. Сколько времени бы ни пришлось до него добираться.

Ещё пара распоряжений, данных мною Воско Игле, ввергли баронессу в состояние ступора: узнав, что выезд из Полесья я планирую за час до рассвета, и, представив, сколько времени ей останется на сон при такой скорости передвижения, она ненадолго заткнулась, и… предпочла вылечиться. От всех недомоганий сразу. За исключением разве что стервозности…

…Вторую попытку замедлить наше передвижение леди Майянка предприняла с утра. Послав ко мне свою наперсницу с сообщением, что занедужила и изволит почивать. Выслушав крайне эмоциональное сообщение служанки, я вздохнул, буркнул, что так и знал, и приказал Рыжему Лису срочно найти Молота.

Лис мгновенно вылетел в коридор, а я, вытащив из ножен кинжал, пододвинул к себе пару новых нательных рубах. И, развернув верхнюю, принялся деловито отрезать от неё кружевной воротник.

Понять, зачем я уродую ещё не надёванную вещь, Веномия не смогла и удивлённо вытаращила глаза.

В это время в дверь постучали, и на пороге возник запыхавшийся Молот:

— Звали, ваша светлость?

Я кивнул:

— Ну, и что там с колодой?

— Нашли, ваша светлость! В третьем доме, у мясника… Грязная, правда… Но ничего — её сейчас отмывают, и эдак через полчаса всё будет готово…

— Молодец… — буркнул я, и, повернувшись к Веномии, бросил ей изуродованную рубашку:

— Сложи её поаккуратнее… А то помялась…

Выполнив мою просьбу, служанка снова превратилась в соляной столб. До тех пор, пока я не закончил со второй:

— Сложи и эту, а потом отнеси их своим хозяевам. Как проснутся — пусть сразу и надевают…

В оценке умственных способностей старой змеи я не ошибся — сложив два и два, она мгновенно побледнела и, сглотнув подступивший к горлу комок, пролепетала:

— Простите, ваша светлость, но зачем?

— Как ты понимаешь, должность Указующего Перста его величества — это не столько права, сколько обязанности… — вздохнул я. — Увы, оценив скорость нашего передвижения, я пришёл к выводу, что раньше чем через десять-двенадцать дней мы до Арнорда не доберёмся. А такого количества времени у меня нет: если я прибуду в столицу позже чем через пять, я гарантированно не успею выполнить всё то, что обещал королю Вильфорду. Нарушить данное слово я не могу, поэтому вынужден воспользоваться правом карать…

— Правом… что? — побледнев ещё сильнее, выдохнула служанка.

— Карать… Ну, наказывать… — хмуро буркнул я. — В принципе, какая разница, кто вынесет приговор, я или Королевский суд? Уложение — одно, значит, решая судьбу твоих хозяев, и я, и судьи будем руководствоваться одними и теми же статьями. Соответственно, если в рассмотрение дела не вмешается его величество, барон Самед и леди Майянка отправятся на эшафот. Получается, что особой необходимости везти их в столицу нет…

— Как это нет? — взвыла Веномия. — Вы же сами сказали, что король Вильфорд может вмешаться?

— Может… Если сочтёт раскаяние твоих хозяев искренним, и если за них попросят люди, к мнению которых он прислушивается…

— Вот! Значит, необходимость есть!

— Да нету! — раздражённо воскликнул я. — Если бы они раскаивались, то мчались бы к королю, забыв про еду и сон. А они «занедужили и изволят почивать»… Так что давай неси… И не расстраивайся так — рука у меня лёгкая, они уйдут из жизни быстро. И почти безболезненно…

— Хто? — ленивый голос Меланта, раздавшийся сверху-сзади, чуть не заставил меня вздрогнуть.

— Да Валия, Детоубийца… — раздражённо ответил ему Гной.

— Сдохла, что ли?

— Нет, в город, на подработку несу…

— Ну, скажешь тоже, «на подработку»… — возмутился стражник. — Да кто на неё позарится?

— Мало ли желающих?

— Ладно! Тогда выручкой поделиться не забудь… — хохотнул Мелант, наконец сообразив, что Гной над ним издевается. А потом вспомнил о необходимости проверять трупы, которые выносят из Кошмара: — Брось её на землю — ткну копьём, что ли…

— Давай… — безразлично буркнул Гной, и я почувствовала, что сползаю с его плеча.

«На спину!!! Клади на спину!!!» — почувствовав землю правым боком, взвыло перепуганное подсознание.

«Сейчас перевернёт…» — без особой уверенности подумала я и тут же ощутила, как сапог палача упирается мне в плечо.

Несильный толчок — и я оказалась на спине. А мгновением позже услышала, как икнул Мелант.

Представив себе то, что сейчас должен видеть стражник, я ему даже посочувствовала: в добром десятке дыр, прожжённых в укутывающей меня мешковине, виднелась обугленная плоть. А под правой грудью — поцарапанные и закопчённые обломки рёбер!

— Ужас… За что её так, а? — воскликнул стражник, кое-как оклемавшись от увиденного.

— Мэтр Джиэро думал, что она притворяется… — фыркнул Гной. — Вот, клеймом и истыкал…

— Раскалённым? — зачем-то уточнил стражник.

— А каким ещё? Раскалённым, конечно… Только вот эта тварь всё равно не ожила…

— С такими ранами оживёшь, как же… — с омерзением в голосе пробормотал Мелант. И, подумав, буркнул: — Ладно, что тут проверять? Неси уже. Тем более что падальщик уже подъехал…

— Как скажешь… — хмыкнул палач. И снова пошутил: — Только калитку открой, а то через стену я её не переброшу…

— Открываю… — вздохнул Мелант, и я услышала самый восхитительный звук на свете — звук сдвигаемого в сторону засова. А мгновением позже расплылась в счастливой улыбке — с улицы донёсся голос того самого падальщика, который уже возил меня в Навье урочище: — Добрый день, ваша милость!

— Привет… Сегодня труп один… — поздоровался с ним Гной. Потом сделал несколько шагов и с размаху зашвырнул меня в телегу. Что меня не особо расстроило: стены Кошмара остались позади, а, значит, там, впереди, меня ждала новая жизнь…

…Новая жизнь началась с удара спиной обо что-то твёрдое, жуткого смрада разлагающихся трупов и омерзительной лужицы из слизи, в которую я уткнулась правым плечом и носом. Через мгновение к этим ощущениям добавилась тяжесть от пары собачьих трупов, зачем-то брошенных на меня возницей, и боль в растянутом во время падения запястье. Однако всё это ничуть не ухудшило моего настроения. И как только телега тронулась с места, я тут же ушла в воспоминания…

…Плёночки слетели с луковицы так быстро и легко, как будто обладали собственной волей, и искренне хотели мне помочь. Слегка удивившись их «поведению», я собралась с духом, вгляделась в возникшую перед глазами картину и заулыбалась: надо мной стоял граф Аурон. Собственной персоной. Таким, какой он был в первое утро нашего знакомства:

— Всё. Теперь вы снова можете и двигаться, и говорить. Приношу вам свои извинения и за похищение, и за способ, которым мне пришлось воспользоваться, чтобы вывезти вас из Свейрена…

— Уважающий себя дворянин сначала представляется… — там, в прошлом, пробормотала я. А я-сегодняшняя прикипела к глазам своего похитителя: в них вот-вот должно было появиться самое настоящее чувство вины! Вины передо мной!

Конечно же оно появилось. Сразу же, как только граф понял, что у меня затекли руки:

— Кровообращение сейчас восстановится…

«Угу… Восстановится… А ты сейчас покраснеешь…» — ехидно подумала я. И… остановила Время: смотреть на то, как лицо графа заливает краска стыда, мне почему-то расхотелось.

Сообразив, что опять «поплыла» и готова потеряться в приятных воспоминаниях, я мысленно обозвала себя дурой, кое-как отрешилась от всего, что говорил мне Утерс-младший, и принялась вглядываться в окружающий его рельеф.

«Две сосны над обрывом… Правильно… Пять камней, похожих на жемчужины в баронской короне… Вот… Перекат с двумя валунами, похожими на женские колени… Отмель… Луг… Дуб на опушке… А где тот самый овраг? Должен быть чуть правее дуба… Вот!!!»

Увидев последнюю примету, нужную не столько Равсарскому Туру, сколько мне, я почувствовала жуткое облегчение. И позволила себе немножечко расслабиться и заново пережить такую волнующую процедуру купания меня в реке…

…Там, в прошлом, стоя на берегу в одной рубашке и глядя на прячущего взгляд графа, я искренне верила в то, что без всяких проблем сломаю и его, и его слугу. И, вместо того чтобы наслаждаться чистотой его помыслов и чувств, работала, пытаясь нащупать его слабости!

«Прикажите своему спутнику уйти куда подальше, потом помогите мне раздеться и намыльте спину… — мысленно передразнила себя я. — Вы всегда так обращаетесь с женщинами?»

«Всегда…» — с горечью отозвалось моё второе «я». И услужливо напомнило фразу, сказанную мне леди Камиллой по поводу его поведения по отношению ко мне: — «Что ж, хоть в этом он остался самим собой…»

«Разве это плохо?» — мысленно воскликнула я. И, не дождавшись ответа, поняла, что он и не нужен.

Это было плохо. И ещё как. Ведь я точно знала, что за всё время нашего «путешествия» от Свейрена и до ущелья Кровинки Утерс-младший ни разу не посмотрел на меня как на женщину.

Чтобы отогнать от себя грустные мысли, я сконцентрировалась на образе горящей свечи и ушла в транс. Как можно глубже. И… перестаралась…

…— Ва-а-аше высочество-о-о-о! Очни-и-итесь!! Ну, ва-а-аше высочество-о-о!!! — услышав плач Адили, я открыла глаза, удивлённо уставилась на склонившуюся надо мной наперсницу и вздрогнула: рядом с её щекой, на иссиня-чёрном небе, искрилась россыпь Пояса леди Ирикнии![44] А значит, я провела в трансе не несколько часов, а целый день! И теперь не успею осмотреть место моего «торжественного выхода»!

— М-да… — мрачно вздохнула я и попыталась сесть.

— Ой!!! — услышав мой голос, воскликнула Адиль. — Вы… очнулись?

— Как видишь, да… — хмуро пробормотала я и принялась избавляться от остатков мешковины.

— Вам не больно? — с ужасом глядя на «мои» живот и грудь, спросила наперсница. — Ваши ра…

Вместо ответа я отодрала от внутренней стороны мешка обугленный кусок мяса и продемонстрировала его служанке:

— Он не болит…

— Ух ты! — восхитилась она. И засияла.

— Сколько рубашек ты привезла? — принюхавшись к одежде Валии, поинтересовалась я.

— Четыре, как вы и приказали… И всё остальное по списку…

— Отлично… Тогда идём к реке — я хочу выкупаться и переодеться…

…Ночное купание в Мутной оказалось гораздо менее приятным занятием, чем год назад. Во-первых, спину мне мылил не граф Аурон, а Адиль, а во-вторых, мне было безумно страшно. Страшно уходить из Свейрема. Страшно ночевать в лесу в полном одиночестве. Страшно оставаться наедине с Равсарским Туром и его воинами. Поэтому, несмотря на тёплый ветерок, дующий вдоль русла реки, я тряслась мелкой дрожью и клацала зубами.

Адиль, зная мой упрямый нрав, благоразумно молчала. И лишь иногда позволяла себе тяжело вздохнуть.

Правда, к моменту, когда мои волосы оказались высушены, а я — одета, она всё-таки не выдержала и поинтересовалась:

— Ваше высочество! А может не стоит?

— Стоит… — вздохнула я. — Если я вернусь во дворец, то умрёт моя мать, мой отец и… ещё очень много ни в чём не повинных людей…

— А если не вернётесь?

Я закрыла глаза, вспомнила безумное лицо Детоубийцы, забившейся в угол своей камеры, свою руку с пузырьком Чёрного Забвения над глиняной кружкой с водой и тяжело вздохнула:

— Одну жизнь я уже забрала… И на этом, судя по всему, не остановлюсь…

— Но тогда… — начала было Адиль и тут же замолчала. Видимо, вспомнив про мою мать и отца. — Ясно… А можно, я пой…

— Нет… — я помотала головой. И, представив себя без единственной верной служанки, чуть не застонала в голос: — Нет, нет и ещё раз нет!

— Как прикажете, ваше высочество… — глотая слёзы, пробормотала Адиль и зажмурилась.

В свете звёзд её искажённое мукой лицо вдруг показалось мне серым. И я вдруг почувствовала, что ей тоже нужна надежда:

— Как я и сказала, езжай в имение. К отцу. Если всё пройдёт, как я планирую, то мы ещё увидимся…

…Еле слышный перестук копыт я услышала перед самым восходом солнца. И, прислушавшись к своим ощущениям, криво усмехнулась: Великая Мать Виера из меня пока не получалась. Нет, справиться с нервной дрожью и ознобом мне удалось без труда, но до полной уверенности в себе было ещё далеко.

«Великая Мать Виера прекрасна, как рассвет в высокогорье, горяча, как огонь лесного пожара и нежна, как прикосновение южного ветра. Её голос чарующ, как пение ветра в горных теснинах, а взгляд ласков, как поцелуй матери… — голосом Беглара Дзагая подсказала память. — Но всё это — только для её эдилье.[45] Для всех остальных гюльджи-эри[46] холодна, как вечные снега Белого Клинка. И смертоносна, как Меч Полуночи…»[47]

«Ты прекрасна, как рассвет… — вполголоса буркнула я. — Поняла? Вот и соответствуй!»

«Неразумные щенки, узнавшие про кинжал, который Великая Мать носит на поясе, верят в то, что этот кусок отточенной стали — тот самый Жнец Душ, которым Ойтарр сразил Великого Змея Угериша. И страшно боятся его прикосновения. Что с них взять — дети! Главное оружие гюльджи-эри — это Слово. Одно шевеление её губ — и там, в будущем, рвутся нити чьих-то жизней, а в ткани мира, выплетаемой сёстрами Дэйри, меняется рисунок… Великая Мать — это Солнце и Ночь, Страсть и Тлен, Жизнь и Смерть…»

«Слышишь, а ещё ты — Страсть и Тлен! — увидев, что из-за поворота русла показались головы головного дозора равсаров, хмыкнул внутренний голос. — Давай уже, соберись! Иначе ты никогда не увидишь ни замок Красной Скалы, ни своего ненаглядного Аурона Утерса…»

«Увижу!» — разозлилась я и, забившись поглубже в овражек, приготовилась ждать…

…Восседающий в седле мощного чёрного жеребца Равсарский Тур вёл себя, как подросток, первый раз в жизни выехавший в военный поход: хватался за меч, привставал на стременах, без нужды пришпоривал и осаживал коня. И не замечал удивлённых лиц своих воинов.

На мой взгляд, его можно было понять: где-то тут, у одной из излучин Мутной, его обещала ждать Великая Мать Виера. И он панически боялся не узнать место, которое она ему описала.

Я тоже этого боялась — до рассвета оставалось всего ничего, а этот недоделанный Тур упорно не замечал ни «Коленей» в русле реки, ни приметных деревьев на холме, ни баронских «жемчужин» под ними.

«Дура ты! — ругалась на себя я. — Какие, к Великой Матери, жемчужины для горца? Кремень, гранит, базальт… Лёд, в конце концов…»

Второе «я» угрюмо возражало:

«Ну не слепой же он, правда? Значит, не может их не увидеть!»

И не ошиблось: Беглар Дзагай всё-таки увидел. Колени. Но только тогда, когда проехал мимо и обернулся…

— Хейя!!! — подняв коня на дыбы, заорал он и, выхватив из ножен меч, вскинул его над головой.

«Грохнешься же, дурень…» — подумала я, наблюдая за чудесами вольтижировки. И на всякий случай поплотнее вжала голову в плечи, чтобы мечущийся вдоль противоположного берега всадник меня не заметил.

На то, чтобы сообразить, где именно я приказала ему ждать, у моего «эдилье» ушло минут десять. И ещё столько же он метался вокруг плоского, как стол, камня, пытаясь меня углядеть. В общем, к моменту, когда русло реки залил свет восходящего солнца, я пребывала, как бы выразиться помягче, в крайне раздражённом состоянии. И, не переставая, орала. Мысленно, конечно: «Сядь же, наконец, дурень!!!»

Сел. Но вертеться продолжил. Его воины, не понимающие, что происходит, пялились на своего вождя. А я — на солнце. Вернее, на розовую полоску, медленно наползающую на самый край овражка, в котором я пряталась.

Когда полоска ненадолго замерла на самом краю, а потом поползла вниз, я набрала в грудь воздуха, дождалась, пока Тур очередной раз отвернётся, и встала. Мгновенно оказавшись залитой солнечным светом с головы и до середины бёдер.

…При виде меня, возникшей из ниоткуда, у воинов Тура поотваливались челюсти. Зато на лице у их вождя появилась восхищённая улыбка:

— Великая Мать!!!

Нет, его голоса я не слышала — его заглушало журчание воды и шелест листьев в кронах деревьев. Но сказать что-либо ещё он был явно не в состоянии.

Мысленно поблагодарив своих учителей за науку, я неторопливо спустилась к кромке воды и еле заметно пошевелила пальцами.

О-о-о! Тур оказался в седле чуть ли не раньше, чем я закончила движение. А мгновением позже его конь влетел в реку. И рванулся ко мне, поднимая целые облака разноцветных брызг.

Прыжок с коня к моим ногам был не менее красив, чем эта скачка: Равсарский Тур вылетел из седла, как огромный горный орёл, пал на землю, как сокол, взявший дичь, и… замер, стоя на одном колене!

— Великая Мать! — еле слышно прошептал он.

— Мой эдилье… — так же тихо ответила ему я.

Беглар Дзагай дёрнулся, как от удара хлыстом, и посмотрел на меня расширенными от дикого восторга глазами:

— Эдилье?

— Да… — кивнула я. И улыбнулась. Так, чтобы он понял, как я его вожделею…

С трудом проглотив подступивший к горлу комок, военный вождь равсаров облизнул разом пересохшие губы и… догадался поздороваться:

— Крови врагов твоему… клинку, мужества твоим сыновьям, дерева твоему очагу…

— Твёрдости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — после небольшой паузы ответила я. Естественно, сделав акцент на последних двух словах.

Воин покачнулся, потом мигом оказался на ногах и прижал кулак к правой половине своей груди:

— O-о-о… Я…

Дать ему возможность проявить силу своих чресел в мои планы не входило, поэтому, прижав палец к его губам, я негромко прошептала:

— Молчи… Сейчас, в начале Пути, ты ещё только эйлешш…[48] А вот когда я тебя прокую…

Равсар вздрогнул всем телом, закрыл глаза и… расправил плечи ещё шире:

— Приказывай, о Великая Мать! Я готов идти за тобой даже в пасть Угериша…

— Ответ, достойный моего эдилье… — усмехнулась я. Потом нахмурилась, подняла правую руку на уровень глаз, покрутила её вправо-влево и поморщилась: — Прикажи своим воинам забрать её вещи. Этому телу нужен достойный уход. И… где моя лошадь?

— А вот и Юлдуз-итирэ…[49] — вполголоса пробормотал Касым. — Вон, над барханом…

— Вижу… — так же тихо ответил Алван.

— Час волка. Третий день осени… — непонимающе уставившись на побратима, добавил воин. — Или я не так понял белолицего лайши?[50]

— Ты понял его правильно… — устало прикрыв глаза, выдохнул Алван. — Но шестнадцать полных рук[51] воинов — это ещё не термен.[52]

— Да, но он сказал, что в этот день и этот час на южной стене Ош-иштара[53] не будет ни одного часового! — возмутился Касым. — Значит…

— Лайши хитры, как лиса, и ядовиты, как скорпион. Кто знает, чего они ищут в степи?

— Тогда зачем мы сюда пришли? — удивлённо спросил воин.

— Не знаю… — честно признался Алван. — Хотя… Нет, знаю! Я пришёл, чтобы дождаться знамения…

— А оно будет? — немного помолчав, спросил воин.

— Всё в руках Субэдэ-бали.[54] Как он решит — так и случится…

— Ойра![55] — вполголоса буркнул Касым и затих…

…— Ты что, ослеп? Я тут, справа! Вернее, уже слева! А теперь — за твоей спиной! Да что с тобой, Ронни? Давай уже шевелись… И это ты называешь уходом от удара? Слишком медленно, мальчик мой! Слишком!!! М-да… Эта попытка тоже никуда не годится: скручивание корпуса должно быть быстрым, как бросок шеи. Или удар молнии. Пропустил мимо себя удар — и в атаку… А ты двигаешься, как новорождённый телёнок… И чему я тебя учил?… Всё, ты — труп… Дважды… Нет, трижды… Да брось уже мечи — руки я тебе уже отрубил… Эх, чему я тебя учил всё это время?… Ладно, дуй в Угол — поработаем над скоростью передвижения…

— Опять в темноте? — мрачно спрашиваю я. И, встав с пола, обречённо бреду к указанному месту.

— Разве это — темнота? — удивлённо спрашивает Кузнечик. — По-моему, света тут предостаточно…

…Действительно, разве это темнота? Свеча горит? Горит. Что-то там освещает? Освещает. А то, что подсвечник стоит в дальнем от меня углу комнаты, за поставленным вертикально щитом, на который, для «полного счастья», наброшена ещё и воловья шкура — это ерунда. Мелочи. Ведь если в комнате есть горящая свеча, значит, я должен видеть. Всё: пол, стены, мебель и даже потолок. А ещё противника, его оружие, движения, направление взгляда. Ни, и реагировать на них.

А у меня почему-то не получается. То ли потому, что Кузнечик слишком быстр, то ли потому, что ТЕМНО!!!

— Драться днём, при свете солнца, на сухой и ровной поверхности может любой дурак… — мгновением позже, пытаясь вбить тренировочный меч мне в печень, усмехается Учитель. — А вот по колено в грязи, под струями проливного дождя и в кромешной тьме — только те, кого этому целенаправленно учили. И у кого хватило силы воли и упрямства заставить себя и двигаться, и смотреть, и видеть. Не криви губы — света тут действительно предостаточно. Иначе бы я не попадал туда, куда хочу… Вот твоя левая ключица. Чувствуешь? А вот — правое колено… Левое подреберье… Локоть… О!!! Увернулся!!! Случайность?

— Угу… — стараясь не обращать внимания на вспышки боли, бурчу я.

— В бою нет места для случайностей. Одна ошибка — и погибнешь не только ты, но и те воины, которых тебе, Утерсу, придётся вести за собой. А, значит, десятки, если не сотни мужчин уже никогда не вернутся к своим семьям. Представил? Молодец! А теперь перестань таращить глаза и постарайся меня почувствовать. Всего сразу. Да не пялься ты на мои руки, дурень! Я же говорю — всего сразу!!!

«Всего сразу…» — мысленно повторил я. И криво усмехнулся: сейчас, при свете звёзд, я видел не только контуры фигуры прячущегося рядом с кузницей мужчины, но и гримасу, уродующую его лицо.

Ненависть. Нетерпение. Предвкушение. Что-то вроде беспокойства — видимо, за друга, оставшегося лежать где-то за моей спиной. И готовность атаковать…

— Беги!

Услышав едва слышный хрип, раздавшийся из-за моей спины, этот наглец упрямо сдвинул брови и переложил меч в левую руку.

— Да беги же! Это сама Смерть!!!

«Не побежит…» — подумал я. И, ощутив начало движения, скользнул на полшага вперёд и в сторону, уклоняясь от брошенного в меня ножа.

— Тварь!!! — взвыл мечник, обескураженный своим промахом. И тут же бросился в атаку…

…Как говорил Кузнечик, «ненависть — не лучшее подспорье в бою». Ибо она мешает думать. Поэтому первое же движение воина, явно привыкшего работать только в строю и со щитом на левой руке, оказалось последним: мой правый клинок аккуратно чиркнул по сгибу локтя его мечевой руки. А левый врубился в колено выставленной вперёд ноги.

— А-а-а!!! — устрашающий вопль, который должен был ввести меня в ступор и дать убийце шанс меня достать, слегка запоздал. Как и удар в живот кинжалом, зажатым в левой руке: к тому моменту, как остро отточенное лезвие рванулось вперёд, я уже стоял за спиной противника, а навершие рукояти моего правого меча завершало путь к его виску…

Увидев едва заметную тень, несущуюся ко мне со стороны постоялого двора, я выхватил из ножен метательный клинок и… тут же вложил его обратно: судя по пластике движений и топору, зажатому в правой руке, это был Колченогий Дик.

— Что, и этого уже уделали, ваша светлость? — остановившись в шаге от меня, вопросительно выдохнул он.

— Угу… Останови ему кровь, а потом оттащи и его, и второго… куда-нибудь на конюшню… И допроси… — приказал я. Потом забросил мечи в ножны и рванул обратно. К постоялому двору…

…Благосклонно улыбнувшись склонившемуся в поклоне маэстро Велидетто Инзаги, Иарус Молниеносный перевёл взгляд на фигуру, возникшую в дверях Малого зала для аудиенций, и мрачно свёл брови у переносицы: в свете факелов, закреплённых на стенах коридора, посол Урбана Красивого выглядел, как сгусток мрака! Чёрное, без какой-либо вышивки, котарди. Чёрные шоссы, заправленные в чёрные сапоги. Чёрный кожаный пояс. Ножны парадного меча — и те в чёрном бархатном чехле!

«Он в трауре? А по какому поводу?» — удивлённо подумал монарх. И, не отводя взгляда от скорбного лица барона, еле слышно произнёс:

— Игрен? Почему он в чёрном? Что-то с Урбаном? Или с родственниками самого Эйтрейи?

— Не знаю, ваше величество! — так же тихо ответил стоящий по правую руку начальник Ночного двора. — Позавчера в Лативе[67] всё было спокойно…

— Позавчера? — раздражённо прошипел король. — За два дня с Урбаном могло произойти всё, что угодно: его могли отравить, прирезать, задушить в собственной постели! Он мог упасть с коня и свернуть себе шею или умереть, пытаясь ублажить какую-нибудь молоденькую фаворитку…

— Если бы что-то случилось, сир, мне бы доложили… — виновато пробормотал граф Игрен. И, подумав, добавил: — После аудиенции я пошлю голубя в Лативу и обязательно выясню…

…Ждать конца аудиенции оказалось не нужно: замерев на предписанном этикетом расстоянии от трона и поклонившись, барон Логвурд сокрушённо вздохнул:

— Его величество Урбан Рединсгейр выражает вам искренние соболезнования в связи с трагической гибелью любимой дочери и надеется, что вы найдёте в себе силы пережить этот тяжелейший удар…

«Соболезнования? Мне? — чувствуя, как его глаза застилает пелена бешенства, подумал Иарус. — Но откуда он знает?!»

— Гибель отца, брата или сына тоже является невосполнимой утратой, — продолжал вещать посол, — но смириться с ней легче. Ведь любого мужчину с самого детства готовят к тому, что весь его жизненный путь будет проходить под взглядом самой Смерти. Поэтому мы, воины, умеем отвечать ударом на удар. А женщины, рождённые для нежности и любви, не умеют. Поэтому их гибель, тем более такая ужасная, разрывает наши сердца, как арбалетный болт, выпущенный в упор…

…Взять себя в руки удалось с большим трудом. Поэтому анализировать словесные кружева, которые плёл барон Логвурд, Иарус Молниеносный начал только в самом конце этой «прочувствованной» речи. Впрочем, даже этого ему хватило за глаза: судя по завуалированным намёкам, до барона дошли не просто слухи о гибели принцессы Илзе — он совершенно точно знал, где и как она умерла! И не просто знал: он успел сообщить об этом своему сюзерену!!!

«Ещё день-два, и надо мной будет смеяться весь Диенн… — с трудом удерживая на лице скорбное выражение, мрачно подумал Иарус. — А как можно бояться короля, который позволил какому-то вшивому палачу снасильничать и убить свою дочь?!»

…— Морийор скорбит вместе с вами, ваше величество… — закатив глаза, продолжал распинаться посол. — В Лативе объявлен двухдневный траур, а празднование дня Урожая перенесено на десять дней…

«Морийор скорбит…» — мысленно повторил Иарус. И покосился на пустующий трон Галиэнны.

Поймав его взгляд, барон Логвурд глубоко вдохнул, состроил ещё более скорбное выражение, чем раньше, и мрачно покачал головой:

— Горе её величества королевы Галиэнны невозможно выразить словами! Стоит представить себя на её месте — и в душе воцаряется вечная ночь! Ибо смириться с гибелью единственной дочери, юной, ослепительно-красивой девушки, рождённой для любви и счастья, воистину невозможно! Будь моя воля — её убийца умирал бы вечно…

«Так! Откуда же ты знаешь о смерти Илзе, а, скотина?» — подумал Иарус. И, подав Тарану знак «внимание», прикоснулся патьцами к уголкам своих глаз.

Телохранитель даже не шевельнулся — так и продолжал изображать статую. Однако огоньки свечей едва заметно колыхнулись — значит, там, за спинкой трона, открылась и закрылась потайная дверь…

«Полчаса я, так и быть, потерплю…» — мысленно буркнул король. И, слегка успокоившись, приподнял правую ладонь:

— Увы, в связи с… последними событиями… я вынужден ограничить время аудиенции. Поэтому она будет несколько короче, чем я планировал. Однако прежде чем приступить к обсуждению вопроса, из-за которого я вас сюда вызвал, я бы хотел выразить его величеству Урбану мою искреннюю благодарность за соболезнования и поддержку. Ваш сюзерен достоин уважения: далеко не каждый мужчина способен на сопереживания. Тем более по отношению к тем, кто не является его близким родственником или другом…

Барон Эйтрейя сложился пополам:

— Благодарю вас, ваше величество! Непременно передам! Слово в слово…

— Вот и хорошо… — король изобразил некое подобие улыбки. И, снова покосившись на пустующий трон королевы Галиэнны, мысленно отметил, что отсутствие рядом Видящей здорово усложняет жизнь.

Пытаясь заполнить затянувшуюся паузу, барон Логвурд трагически приподнял брови, набрал в грудь воздуха, однако ляпнуть что-нибудь приличествующее ситуации не успел.

— Итак, на восьмой день после праздника Урожая я прибуду в баронство Ларс… На псовую охоту. Вечером следующего дня я заеду на постоялый двор «Винный погреб», расположенный в двадцати перестрелах от крепости Церст. Знаете такой?

— Конечно, ваше величество! — кивнул посол. — Там подают неплохое киосское и…

— …и исключительно готовят оленину… — закончил за него Иарус. — Там я пробуду до рассвета. Однако, как вы должны понимать, в нынешней ситуации мне, скажем так, не до охоты. То есть на границу с Морийором я поеду по другой, намного более важной, причине…

Барон встревоженно сдвинул брови:

— Вы позволите спросить, по какой именно?

— Позволю. И даже отвечу: я собираюсь проверить боеготовность подразделений, расквартированных на территории бывшего королевства Челзата. И оценить возможный театр боевых действий…

Посол слегка побледнел:

— Насколько я понимаю, ваше величество, ключевое слово в последней фразе — «возможный»?

— Да… — кивнул монарх. — Именно так. Я планирую продолжать завоевания, но куда именно направлю свою армию, пока не решил…

— И… что может повлиять на ваше решение? — Эйтрейя Логвурд превратился в слух.

— Немногое… Вот это самое «немногое» я и хочу обсудить с вашим сюзереном. Во время личной встречи в «Винном погребе»…

— Да, но этот постоялый двор расположен на территории Делирии… — воскликнул барон.

— Вашему сюзерену ничего не угрожает… — пожал плечами Молниеносный. — Даю слово. Кстати, на мой взгляд, эта встреча нужна прежде всего ему самому. И королевству Морийор… Если он проанализирует последние новости, то придёт к такому же выводу…

— Какие именно, ваше величество?

— Вы передайте то, что я сказал, слово в слово, а выводы ваш сюзерен сделает сам. Кстати, не забудьте добавить, что эти самые новости — не последние. Дальше будет хуже…

— Что вы имеете в виду, ваше величество?

Иарус задумчиво посмотрел сквозь стоящего перед ним морийорца, постучал пальцами по подлокотнику трона и криво усмехнулся:

— Война — это игра умов. Сражения, в которых гибнут воины, взятые штурмом города, кровь, пожарища и слёзы — лишь результат столкновения идей тех, кто стоит во главе армий противоборствующих сторон. Согласны?

— П-пожалуй…

— Чем изощрённее ум завоевателя, тем меньшее значение начинают играть такие понятия, как численный перевес войск, стойкость духа солдат, прочность стен крепостей и городов…

— Разве? — удивился посол. — Мне кажется, что боевой дух…

Монарх жестом приказал ему замолчать:

— Не смешите меня, барон! Вспомните пословицу: «Нет такого города, который не мог бы взять осёл, гружённый золотом». А ведь осёл с золотом — это не всё, что может придумать умный человек. Далеко не всё! Знаете, в чём разница между мной и теми королями, на которых я иду войной? В том, что я — охотник, а они — жертвы. Никто из них не знает, когда и куда я ударю. И сколько этих самых ослов с золотом я зашлю на территорию их королевств задолго до начала войны…

В глазах барона мелькнуло понимание:

— То есть вы хотите сказать, что готовы к войне с Морийором?

— Нет. Не так… — усмехнулся король. — Я хочу сказать, что Морийор уже пал… То есть, если я решу идти на вас войной, то гарантированно захвачу ваше королевство за какие-то две — две с половиной недели. Мало того, уже сейчас я могу довольно точно сказать, во что мне обойдётся эта война. Могу. И напасть, и захватить… Но… по некоторым причинам предпочёл бы направить свою армию куда-нибудь ещё. А с вами… решить дело миром…

— Почему, ваше величество?

— Причины я объясню вашему сюзерену. Если, конечно, он примет моё приглашение и прибудет в «Винный погреб»…

— А если не примет?

— Тогда вам придётся искать себе другого сюзерена. В том случае, если вам удастся пережить эту войну…

Барон Логвурд угрюмо сдвинул брови и поклонился:

— Я передам его величеству всё, что вы сказали. И сделаю всё, чтобы между нашими королевствами царил мир и согласие…

— Слова, достойные настоящего мужчины. И патриота своей страны… — кивнул Иарус. — Не торопитесь уходить — моя венценосная супруга изъявила желание лично поблагодарить вас за высказанное нам соболезнование. Она подойдёт с минуты на минуту… А пока я бы хотел обсудить кое-какие вопросы межгосударственных отношений…

…Мир, существующий в моих воспоминаниях, совсем не похож на тот, в котором я живу сейчас. Там, в прошлом, я несусь к предгорьям Ледяного Хребта. Одвуконь. В темпе, которому позавидовали бы даже посыльные армии моего отца. Тут я царственно еду на буланой кобылке. Останавливаюсь там, где мне заблагорассудится. И стараюсь сберечь свои «божественные» зад и бёдра, давно отвыкшие от седла. Поэтому вечер «там» частенько приходится на день «тут». И наоборот. А ещё «там», ломая голову над тем, как подчинить себе графа Аурона или его оруженосца, я постоянно анализирую их поведение. И почти не вижу дороги, по которой меня везут. «Тут» я трачу все свои силы на то, чтобы найти в своей памяти хоть какие-то зацепки, которые позволят мне повторить проделанный однажды путь, привести равсаров к замку Красной Скалы и спасти семью графа Аурона…

Медитировать в седле с открытыми глазами, вглядываясь в окрестности, и ежеминутно сравнивать то, что пробуждаешь в памяти, с тем, что видишь вокруг, — совершеннейшее безумие. Однако, как говорит моя мать, необходимость — лучший учитель. И я вынуждена балансировать на грани небытия, накладывать один образ на другой, и… медленно сходить с ума: совмещать два совершенно непохожих мира кажется невозможным…

…Сейчас «там» идёт дождь. Непроницаемая серая пелена скрадывает расстояния, меняя внешний вид всего того, что я вижу. Вот, например, этот дуб, растущий справа от тропы, «там» кажется чёрным и страшным. Ветви, похожие на скрюченные пальцы отжившей свой век старухи, тянутся к моему лицу так, как будто пытаются выколоть мне глаза. И я, отшатываясь от метнувшейся в лицо тени, чуть не вываливаюсь из седла.

Прикосновение графа Аурона, невесть как успевающего меня поддержать, заставляет меня вздрогнуть: его ладонь мокрая, холодная и… жёсткая, как клинок меча. Удерживаю рвущийся наружу крик, поворачиваюсь к нему лицом и… снова вздрагиваю. Но уже «тут»: капельки дождевой воды, висящие на листьях над его головой, вдруг напоминают мне кровь. На раме для подвешивания за ребро…

На то, чтобы отрешиться от ненужных воспоминаний, уходит целая вечность. И к моменту, когда я оказываюсь в состоянии сравнивать, то самое дерево уже пропадает из поля моего зрения.

Вертеться в седле я себе не позволяю — Великая Мать Виера должна быть холодна, как вечные снега Белого Клинка, — поэтому, мысленно вздохнув, я снова ухожу в прошлое. И не сразу реагирую на негромкий выдох Равсарского Тура:

— Великая Мать! Ты прозрела что-то… нехорошее?

Мысленно вздрагиваю от радости, повторяю про себя подготовленную фразу, и, решив, что готова, медленно поворачиваю голову направо:

— Да, мой эдилье… В ткани мира оборвалась нить… Сёстры Дейри слышали Слово… И подают знак…

— Знак? — Беглар Дзагай непонимающе смотрит мне в глаза. — Какой знак? И какое слово?

Я растягиваю губы в ледяной улыбке:

— Что может быть понятнее, чем дыхание смерти?

— Ничего… — равсар хмурится, тянется рукой к мечу… потом в его взгляде вспыхивает понимание, и он, развернувшись на месте, вглядывается в лицо едущего за ним Гваззы Итрая: — Он? Слово о нём, гюльджи-эри?

Я медленно киваю:

— О нём, мой эдилье…

Тур угрюмо сводит брови у переносицы, стискивает пальцы на рукояти меча и с вызовом смотрит на меня:

— Гвазза — мой лайназ.[68] И я не позволю кому бы то ни было взять его кровь…

В моих глазах появляется грусть:

— Ты — достойный сын своего отца, Беглар. Однако против меня и сестёр Дейри бессильны даже боги…

Жестикуляция привставшего на стременах горца и звуки команд, раздающиеся за моей спиной, заставляют меня усмехнуться:

— Твои воины способны на многое. Они прикроют твоего лайназа от меча и арбалетного болта. Защитят от броска снежного барса и укуса ядовитой змеи. Но разве кто-нибудь из них способен срастить оборванную нить его жизни?

— Н-нет… — выдыхает Тур. И, снова приподнявшись на стременах, с надеждой смотрит мне в глаза: — А ты, Великая Мать? Ты — можешь?

Я еле заметно киваю:

— Я — могу. Но не буду…

— Почему? — сжав руки в кулаки, спрашивает он. И, увидев, что я ухожу в себя, бледнеет: — Он… он просто старался меня защитить! Так, как предписывают адэты…[69]

«Искреннего раскаяния» баронессе Квайст хватило только до Лисьих Нор, деревеньки, расположенной рядом с перекрёстком Эмейского и Юго-восточного тракта. Не доехав до её околицы каких-то четырёх перестрелов, леди Майянка вдруг схватилась за живот, густо покраснела и затравленно посмотрела на меня:

— Ваша светлость! Мне… надо на какой-нибудь постоялый двор… Срочно…

Я придержал коня, вгляделся в её искажённое мукой лицо и мысленно восхитился: баронесса изображала страдания так правдоподобно, что ей мог бы позавидовать любой балаганный актёр. Закушенная губа, капельки пота на лбу и крыльях носа, мертвенная бледность, взгляд «в себя». Ну и до кучи мелко дрожащие пальцы, стискивающие поводья и посадка в седле «наискосок». В общем, не знай я о том, что бледность и потливость — результат действия любимого снадобья Сучки Квайст, с помощью которого она когда-то начинала вить верёвки из своего мужа, поверил бы. Безоговорочно. И уже поворачивал бы коней к постоялому двору, злясь на то, что гарантированно потеряю дней пять.

А так я без особого внутреннего сопротивления изобразил тревогу и поинтересовался:

— Что случилось? На вас лица нет!

Баронесса, не отрывая левой руки от живота, страдальчески скривилась и, пряча взгляд, еле слышно прошептала:

— Занедужила я… По-женски… Понимаете?

— Опять? — искренне удивился я.

— Что значит, «опять»? — на мгновение забыв про «испытываемую» боль, возмущённо воскликнула леди Майянка. — В вашем возрасте уже пора знать, что у женщин эти недомогания случаются раз в месяц. И длятся они…

— Раз в месяц? — холодно усмехнувшись, перебил её я. — Тогда вам ещё рано: если мне не изменяет память, прошлые закончились за четыре или пять дней до моего приезда в Квайст…

Баронесса вытаращила глаза:

— Н-не поняла?

— Что тут непонятного? Перед тем, как отправиться в дорогу, я убедил одну из ваших служанок рассказать мне обо всех ваших недугах…

— 3-зачем?

Объяснять ей, что пытался поставить себя на её место, чтобы понять, каким именно образом она может вынудить меня прервать путешествие в столицу, у меня не было никакого желания. Поэтому я ограничился общими словами:

— Предпочитаю решать проблемы задолго до их появления…

В глазах баронессы полыхнуло пламя. А губы перекосило так, что я на мгновение испугался, что она устроит одну из своих любимых истерик. Поэтому я тут же выдал заранее придуманную фразу, которая должна была снова заставить её испугаться:

— Кстати, о недомоганиях: если верить стражникам Последнего Приюта, то лучшее средство от этого дела — Кровопийца Жака Оттса: один удар, и вас уже не беспокоит ничего…

Представив себе то ли топор палача, то ли собственную казнь, баронесса нервно потёрла шею. И, поймав мой насмешливый взгляд, вспыхнула:

— Вы… вы… вы…

— Я… что?

— Вы… страшный человек, ваше сиятельство… — прошипела она. — Такой же, как и…

— …мой отец… Вы это уже говорили… Знаете, я не считаю страшным ни его, ни себя. Мы просто делаем то, что должны. И делаем это добросовестно.

— Это я уже заметила… — леди Майянка саркастически поморщилась. — А то, что от вашей «добросовестности» страдают ни в чём не повинные люди, вам побоку…

— Степень вашей вины… или невиновности установит суд… — усмехнулся я. И, чтобы окончательно унять не желающую успокаиваться женщину, добавил: — Кстати, я бы посоветовал вам не забывать о том, что королевский обвинитель обязательно поинтересуется моим мнением о…

— Простите мою супругу, ваша светлость! — перебил меня прислушивавшийся к разговору барон Самед. — Она просто… слегка не в себе…

— Кто «не в себе», я не в себе? — возмутилась баронесса. И даже набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить всё, что она думает о своём муже и о своём состоянии. Однако, услышав оглушительное карканье, посмотрела вперёд и… окаменела: головной дозор, как раз подъезжающий к придорожной виселице, потревожил покой нескольких десятков до предела обожравшихся ворон. И птицы смерти,[73] оставив в покое исклёванные трупы казнённых, начали многоголосо выражать ему своё недовольство.

— Ворьё… — обратив внимание на отсутствие десниц[74] у двоих из четверых повешенных, хмыкнул я. — Допрыгались…

Баронесса Квайст сглотнула подступивший к горлу комок и… зажмурилась…

«Надо же, как они вовремя…» — мысленно усмехнулся я. И, решив, что надо ещё немного усилить эффект, добавил:

— Как видите, леди, рано или поздно, но закон всё-таки торжествует. И лица, пытающиеся наживаться на чужом горе, получают по заслугам…

— Угу… — угрюмо буркнула баронесса. И потеряла сознание. По-настоящему…

…Во второй половине дня небо затянуло тучами, и я, поняв, что не смогу определить нужный момент по солнцу, выждала час и приказала Туру разбивать лагерь. Равсар удивлённо приподнял бровь и поинтересовался:

— Ты уже устала?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, мой эдилье… Просто мне кажется, что тебе нужно успеть попрощаться со своим лайназом…

Дзагай нахмурился, развернулся в седле и, пристально посмотрев на едущего в кольце воинов побратима, пробормотал:

— Он бодр, весел и совершенно здоров. Ты… уверена в его будущем, Великая Мать?

Я грустно улыбнулась:

— Я вижу ткань мира, слышу недовольное ворчание сестёр Дейри. И чувствую приближение Вестника…

— Вестника? Какого Вестника? — удивлённо спросил Тур.

— Вестника Смерти. Память людей коротка. Вы забыли о его существовании. Но это не значит, что четырёхкрылый ворон моего отца перестал являться в подлунный мир…

…Немножечко внушения — и мой эдилье искренне поверил в то, что со стороны Шевистских гор к нам летит слепой на один глаз и чёрный, как ночной мрак, ворон. С острым клювом, с которого вечно капает человеческая кровь, с иссиня-чёрными перьями, которые не способна пробить даже арбалетная стрела, и стальными когтями, с лёгкостью вырывающими из груди человеческое сердце. Видимо, образ, описанный мною, оказался настолько живым, что Беглар Дзагай, не боящийся никого и ничего, сглотнул подступивший к горлу комок. И… предпринял очередную попытку спасти своего побратима:

— Великая Мать Виера! Скажи, что мне сделать для того, чтобы ты его остановила?

— Кого, Беглар? — ехидно поинтересовался подъехавший к нам поближе Гвазза.

— Вестника… — вздохнул Равсарский Тур. И с грустью посмотрел на побратима. — Четырёхкрылого ворона, уже летящего по твою душу…

— Ты наслушался сказок, балар, и забыл, что место женщины — у очага или в постели… Поэтому…

Увидев выражение моего лица, Дзагай мертвенно побледнел. Ещё бы: я старательно изобразила бешеный взгляд моего отца. И его же мстительную усмешку…

— Не слушай его, Вели…

— Ты сделал всё, что мог, Тур. Я его не прощу… — холодно процедила я. И, заметив в глазах Гваззы характерные красные пятнышки, добавила: — Кстати, поторопись с привалом: Вестник будет тут максимум через полчаса…

…В начавшейся суете я участия не принимала. «Великодушно» позволив Туру забыть про себя любимую, я устроилась на седле, брошенном у будущего костра, и ушла в небытие. Неглубоко — лишь бы со стороны казаться абсолютно неподвижной.

Гвазза Итрай, отказывающийся верить в то, что обречён, ехидно поглядывал на меня. И периодически интересовался у своего балара, что тот будет делать через полчаса, если он, Гвазза, не умрёт.

Тур морщился, но молчал. И с грустью смотрел на своего, пока ещё живого, побратима.

Мнения остальных воинов разделились: абсолютное большинство верило своему вождю и не понимало, зачем его лайназ продолжает злить Великую Мать. А человека три-четыре сомневались. Впрочем, последним хватало мозгов, чтобы молчать. Хотя бы до предсказанного мною момента…

…Увидеть, как лицо Итрая покрывается капельками холодного пота, я не смогла: в этот момент между нами оказался кто-то из воинов Дзагая. Однако, услышав единодушный вздох, мысленно усмехнулась: яд треуты добрался до сердца. А значит, в глазах Гваззы только что полопались кровеносные сосуды, и он стал похож на живого мертвеца.

— Тур! Прощайся! Его время вышло… — командным голосом рыкнула я. И, поймав перепуганный взгляд вождя, мстительно осклабилась: — Вестник уже тут…

— Да что она несёт! — воскликнул его побратим и, отодвинув в сторону товарища, с вызовом посмотрел на меня: — Я жив, видишь? И здоров, как бык! Я не умру, слышишь?

Я пожала плечами, вгляделась в воздух чуть выше его головы и поздоровалась:

— Вечной ночи тебе, Вестник!

— О-о-ох… — выдохнул кто-то из воинов. Видимо, заметив, как чернеют губы их товарища. А мгновением позже отчаянно заорал Равсарский Тур:

— Гвазза-а-а!!!

Увидев, что Итрай только что схватился за сердце, я заставила себя холодно улыбнуться. И, мысленно сосчитав до двадцати, негромко «попрощалась»:

— …И тебе, Вестник! Передай отцу моё почтение…

Медленный поворот головы, взгляд, провожающий «полёт» Четырёхкрылого создания моей буйной фантазии — и до меня донёсся полный горечи голос Беглара Дзагая:

— Покойся с миром, Гвазза! Хмельного посмертия тебе, брат…

Всю дорогу до гостевых покоев я пытался убедить себя в том, что в некоторых случаях политическая целесообразность может оказываться важнее справедливости. Однако аргументы, приходящие мне в голову, почему-то казались недостаточно весомыми: с самого детства мне внушали, что любая уступка этой самой «целесообразности» может вызвать непредсказуемые последствия. Точно так же, как падение снежка на заснеженный склон — лавину.

«Наказание должно быть справедливым, неотвратимым и касаться всех без исключения. Только тогда народ начнёт уважать и закон, и тех, кто за ним стоит… — мысленно повторял я фразу, вбитую в мою голову Кузнечиком. — Уважение к закону нарабатывается годами. А потерять его можно в одночасье. Приняв всего одно неправильное решение…»

«Да, но перспектива новой войны действительно реальна… — внезапно буркнул внутренний голос. — Если и король Вильфорд, и граф Орассар, и отец считают, что граф Конт способен пропустить через свой лён армию Иаруса Рендарра, значит, так оно и есть. Следовательно, чтобы сохранить жизни тысяч жителей северо-запада Элиреи, необходимо придумать, как обойти закон и смягчить наказание для четы Квайстов…»

«Не спорю… — мрачно вздохнул я. — Только вот, если по мне, вместо того чтобы искать компромиссы с собственной совестью, надо раз и навсегда решить проблему с верностью де Байсо. Скажем, отправить к нему в лён пять-шесть десятков воинов Правой Руки и достаточное количество скрытней. Таким образом, можно будет не только пресекать любые попытки неповиновения со стороны барона, но и отлавливать шпионов Иаруса Молниеносного…»

Мысль, мелькнувшая в голове, показалась мне довольно интересной, и я, начав её обдумывать, ушёл в себя настолько глубоко, что не сразу услышал растерянный голос постельничего:

— Куда вы, ваше сиятельство? Покои Морской Волны вот за этой дверью.

Пришлось отвлечься…

…Зайдя в гостевые покои, я окинул взглядом огромнейшую кровать с иссиня-чёрным балдахином, гобелен, изображающий восход солнца над морем, тёмно-синий ковёр с силуэтами каких-то рыб и усмехнулся: тот, кто украшал эту спальню, искренне старался передать будущим постояльцам свою любовь к морю.

Пройдя по узенькой полоске «прибоя» к изголовью кровати, я полюбовался на покрывало, расшитое морскими звёздами, и, сняв с себя перевязь с мечами, положил их в изголовье кровати. А потом, развернувшись, вопросительно уставился на придворного, всё ещё стоящего у двери:

— Что-то ещё?

— Мыться изволите, ваше сиятельство? Или завтра поутру? — с поклоном поинтересовался он.

Я утвердительно кивнул:

— Хотелось бы сейчас. Если можно, конечно…

— Бочка с горячей водой — в комнате во-он за той дверью. Там же можно оставить вещи, нуждающиеся в стирке…

Я оглядел свою пропылённую и пропотевшую одежду и вздохнул:

— Стирать надо всё. Только, скорее всего, не получится: я планирую выехать из города на рассвете…

— Высохнет, ваше сиятельство! — пообещал постельничий. — Я прослежу! Лично…

— Это меняет дело… — улыбнулся я. И, раздеваясь на ходу, поплёлся мыться.

Вернее, собрался пойти. И даже сделал шага четыре к вожделенной двери. Только вот добраться до бочки с водой мне не удалось — в этот момент в коридоре раздался раздражённый голос принца Вальдара:

— Пейрил? Куда поселили графа Аурона?

— Сюда, ваше высочество! В покои Морской Волны…

— Он ещё не спит? — поинтересовался наследник престола. И, услышав отрицательный ответ, возник в дверном проёме: — Доброй ночи, Ронни! Я только что узнал, что ты в Арнорде! Рад тебя видеть! Надолго к нам?

— Доброй ночи, ваше высочество! — улыбнулся я. — Я тоже рад…

И, увидев, как засияло лицо наследника престола, виновато отвёл взгляд в сторону: — Увы, нет. Только до рассвета. Мне надо домой, в Вэлш.

Принц расстроенно вздохнул:

— Как обычно… Не понимаю, к чему такая спешка? Отдохнул бы хоть пару дней! Сколько можно мотаться по королевству?

— Рыжий погиб, ваше высочество. Десятник… Помните? Я отправил его тело домой. А теперь, когда разобрался с делами, тороплюсь на его похороны…

Вальдар Бервер с грохотом закрыл входную дверь, прошёл к столу и, рухнув в первое попавшееся кресло, приказал:

— Рассказывай…

…Принц слушал молча. Не перебивая. И с каждой минутой всё больше и больше мрачнел. А когда я закончил рассказ, угрюмо уставился на меня:

— Вы что, совсем с ума посходили? Ладно, ты, мальчишка! Но мой отец-то должен понимать, что так нельзя! Или они с графом Логирдом ждут, пока ты до всего додумаешься сам?

— Вы о чём, ваше высочество? — удивлённо поинтересовался я.

Принц Вальдар в сердцах стукнул кулаком по столу и зарычал:

— Ронни! Ты слеп, как крот! Скажи, неужели ты ни разу не задумался о том, что у твоей любимой Справедливости как минимум две грани?

Я непонимающе нахмурился:

— В каком смысле, ваше высочество?

Принц раздражённо поморщился:

— Во всех, Ронни, во всех! Сколько времени ты мотаешься по Элирее в качества Указующего Перста моего отца? Месяцев семь-восемь?

— Девять с лишним…

— Орш, Льес, Сегрон, Гелор, Приол, Кижер, Венгар, Атерн. Города, приграничные крепости, крупные деревни. Ты отбил себе зад, разъезжая по стране в поисках грабителей, убийц, воров, мздоимцев и им подобных. И наказываешь, наказываешь, наказываешь. А сколько раз ты кого-то поощрил или наградил? Молчишь? Правильно, ни разу! И это при том, что далеко не в каждом городе стража берёт взятки или позволяет воровать и грабить приезжих… Не перебивай! Я читал твои докладные, и знаю, что, например, в Гелоре за три недели вам удалось отловить лишь парочку воров и одного нечистого на руку купца! Так почему, уезжая из этого лена, ты не отметил заслуги барона Огринда и его людей? Ты вообще понимаешь, что так нельзя? Пойми, если ты не научишься воздавать добром за добро, рано или поздно тебя начнут ненавидеть. Причём все до единого — и дворяне, и купцы, и простолюдины…

— Ну, и как вы себе представляете процесс поощрения, скажем, барона Огринда? — огрызнулся я. — Подарить ему лён кого-нибудь из провинившихся? Вручить кошель с десятком золотых? Жениться на его дочери?

— Не говори глупостей! — поморщился его высочество. — Подарить лён — не в твоём праве. Кошель с деньгами от ровни любой уважающий себя дворянин воспримет как оскорбление. А жениться на леди Видаре я не пожелаю даже своему злейшему врагу: она страшная, как смерть. И дура… Лучше скажи, ты согласен, что твоя деятельность, скажем так, слегка однобока?

Спорить с этим было глупо, и я утвердительно кивнул.

— Значит, нужно придумать способ, который позволит тебе не только карать, но и миловать. Причём чем быстрее — тем лучше…

— Попробую… — вздохнул я. И добавил: — Только мне сначала надо смириться с понятием «политическая целесообразность»…

Принц Вальдар удивлённо уставился на меня:

— Ты это о чём?

Перед моими глазами тут же замелькали лица тех, кто был хоть как-то связан с этой самой «целесообразностью». Отъевшаяся харя старшего мытаря леди Майянки. Хмурая физиономия некогда свободного землевладельца, ставшего разбойником и закончившего жизнь в петле в Ирлимском овраге. Чумазая мордочка нищей девчушки, просившей милостыню на одном из перекрёстков Атерна. Потом я представил себе холёное лицо супруги барона Самеда и… вдруг понял, что точно знаю, как её наказать!

Тем временем принц Вальдар, устав ждать моих объяснений, нетерпеливо рявкнул:

— Ронни! Я задал тебе вопрос! Ты собираешься на него отвечать?

Радостно улыбнувшись, я в два прыжка оказался рядом со своей кроватью и, подхватив с изголовья перевязь с мечами, метнулся к входной двери:

— Ваше высочество! Вы не будете возражать, если я отвечу на него по дороге к кабинету его величества? Просто мне в голову пришло решение одной очень серьёзной проблемы, и… в общем, мне срочно надо к королю…

…Увидев вертикальную стену, за которой, по моим словам, начиналась тропа в долину Красной Скалы, Равсарский Тур недоверчиво уставился на меня:

— Ты… уверена, Великая Мать?

На моих губах зазмеилась ледяная улыбка:

— Ты с-с-смеешь во мне с-с-сомневатьс-с-ся?

— Нет! — Дзагай, ничуть не испугавшись проявления моего гнева, пожал плечами. — Просто я подумал, что ты могла перепутать…

— Ушейба! Ко мне! — рыкнула я, с трудом вспомнив имя одного из влюблённых в меня равсаров. И, мрачно посмотрев на возникшего рядом парня, приказала: — Лезешь к трещине, похожей на куриную лапку. Потом берёшь правее и поднимаешься во-он к тому уступу. Как увидишь расщелину, сместишься влево, обогнёшь торчащий на уровне груди камень и окажешься на скальной полке, которая приведёт тебя к седловине чуть ниже во-он того пика. Заберёшься на седловину — иди вправо. До пирамидки, сложенной из камней. Снимешь с неё чёрный голыш в форме дубового листа — и принесёшь его сюда. И… поторопись: если не успеешь до заката, то я оборву нить твоей жизни…

Воин сорвался с места, как выпущенный из арбалета болт, в два прыжка оказался у трещины, и рванул вверх по скале так же легко и быстро, как граф Аурон. Удостоверившись, что он двигается точно по тому пути, который я ему описала, я повернулась к своему эдилье, поймала его взгляд и, тщательно выговаривая слова, процедила:

— Человек! Ты играешь с огнём! Моя благосклонность не бесконечна…

Четыре сказанных слова — и горло личины Беглара Дзагая сковал сильнейший спазм. Почувствовав, что он не может вдохнуть, Тур побледнел и вытаращил глаза.

Мысленно порадовавшись своей предусмотрительности, я сосчитала до тридцати, а потом произнесла фразу, прекращающую действие Защитного Слова:

— Я ведь могу и разочароваться…

Почувствовав, что он снова в состоянии дышать, Дзагай с хрипом вдохнул и… упал на одно колено:

— Великая Мать! Я виноват… Прости меня, пожалуйста! Скажи, чем я могу вернуть твоё благоволение?

Извинение было искренним: в глазах Тура не было ни злости, ни обиды, ни желания отомстить. Поэтому, выдержав короткую паузу, я чуточку смягчила свой взгляд:

— Не лжёшь… Это хорошо… Ладно, на первый раз прощаю… Прикажи воинам разбить лагерь — эту ночь мы проведём тут…

В свете лучин кожа лайш-ири[81] казалась белой, как предрассветный туман, весной и осенью окутывающий берега Сердца Степи. Или как застывшие слёзы Наэли-иштар,[82] которые в самые холодные зимы изредка приносит в степь северный ветер. Тёмные пятна синяков на предплечьях, шее и груди только подчёркивали эту белизну. И делали её настолько яркой, что Алван даже прищурился:

— Адгеш-юли…[83] Самая настоящая…

— Да, берз! — поддакнул стоящий за девушкой Касым. — Я никогда не видел такого цвета кожи!

— Я тоже… — признался Алван. И жестом приказал девушке повернуться спиной…

…Нежные, никогда не знавшие работы ладони, тоненькая шейка, хрупкие ключицы, полная грудь с почти бесцветными сосками, узкая талия без валиков жира на боках, подтянутая круглая задница, длинные ноги с маленькими, как виноградинки, пальчиками — всё тело северянки было белым, как молоко. И чистым, как утренняя роса. Ни единого тёмного пятнышка. Ни одной родинки. И ни одного волоска. Ни внизу живота, ни на предплечьях, ни на ногах, ни на пояснице, ни вокруг сосков! И из-за этого девушка казалась ребёнком.

«Интересно, какова она будет на кошме? — задержав взгляд на узеньких щиколотках девушки, подумал Алван. И почувствовал, как к его чреслам приливает кровь. — Норова не чувствуется. Совсем…»

— Оставить эту или привести кого-нибудь ещё? — устав ждать решения вождя, негромко поинтересовался сын Шакрая.

— Оставь… — усмехнулся Алван, продолжая любоваться непривычной красотой девушки. — Посмотрю, на что способны эти северянки…

…Почувствовав, что воин, стоявший за её спиной, вышел из юрты, лайш-ири дёрнулась, чтобы прикрыть срам. И… тут же замерла. Видимо, сообразив, что такой жест может разозлить сидящего перед ней вождя.

— Молодец… — усмехнулся Вождь Вождей. И, взглядом показав на чаши, стоящие на айнуре,[84] спросил: — Выпьешь вина?

— А почему бы и нет? — девушка пожала плечами. И, словно забыв, что только что стеснялась своей наготы, неторопливо подошла к айнуру и грациозно присела около тяжеленного бурдюка: — Вам налить?

Несмотря на то что девушка сидела на корточках со сдвинутыми коленями, Алвана захлестнула мутная волна желания. Рванув ворот рубахи, он хрипло втянул ноздрями воздух и только потом сообразил, о чём именно спросила его северянка.

— Налей…

Удивительно, но мгновением спустя, вместо того чтобы наброситься на протянувшую ему чашу девушку, он всё ещё сидел на своей кошме и смотрел на то, как она двигается. Ибо в движениях лайш-ири, разливающих вино по чашам, чувствовалась порода. Или годы вложенного в них труда. Девушка двигалась, как танцовщица — чёткие, точные жесты, потрясающая пластика. И ни капли страха перед будущим. Поэтому, дождавшись, пока она пригубит вина, Алван смирил бушующее в нём желание и хрипло поинтересовался:

— Ты умеешь танцевать?

— Да, Алван-берз… — грустно улыбнувшись каким-то своим мыслям, вздохнула девушка. — И не только танцевать…

— Что тебе надо для того, чтобы показать мне, как ты двигаешься?

Лайш-ири допила вино, аккуратно поставила чашу на айнур, дотронулась пальцем до огромного синяка на левой груди и криво усмехнулась:

— Станцевать я могу и под своё пение. Только вот танец будет без души. Ведь для того, чтобы танцевать, нужно настроение…

— Я могу разозлиться… — нахмурился Алван. И, увидев в глазах пленницы сочувствие, ошарашенно воскликнул: — Ты что, совсем меня не боишься?

— Боюсь… — грациозно выпрямившись во весь рост и спокойно посмотрев ему в глаза, призналась девушка. — Только что это меняет? У меня был очень тяжёлый день. Я потеряла кров, дядю и всю его семью. А ещё — вот-вот потеряю честь, а потом — и жизнь… Увы, вложить в танец душу я не смогу А танец без души — это как сабля в руках юродивого: острая, но не пугает…

Представив себе картинку, нарисованную лайш-ири, Алван усмехнулся:

— Да… Пожалуй, ты права… Кстати, а почему я не вижу на твоём лице следов слёз?

— Как говорят у вас, ерзидов, «слезами пал не затушить…».

— Откуда ты знаешь наши поговорки? — искренне удивился Алван.

— От отца… Он пришёл в степь тридцать лет тому назад. И до самой своей смерти торговал с родом Цхатаев… — договорив, девушка снова налила себе вина, отпила пару глотков и, прислушавшись к себе, с вызовом посмотрела на Алвана:

— Хорошее вино… Крепкое… Для настоящих мужчин…

— Вот я его и пью… — почувствовав, что девушка готовится улечься на его кошму, сын Давгала снова ощутил желание. И, облизнув враз пересохшие губы, похлопал ладонью рядом со своим бедром, хрипло пробормотал: — Иди сюда, Адгеш-юли! И не бойся… Я…

Договорить ему не удалось: шкура пардуса, закрывающая выход из юрты, отлетела в сторону, и перед глазами вождя возникло виноватое лицо Касыма:

— Алван-берз? Тут… это… пришёл тот белолицый лайши…

— Что? — Вождь Вождей мгновенно забыл про девушку, опустившуюся перед ним на колени, и, подхватив саблю, оказался на ногах. — Где он?

— Ждёт у моей юрты, берз! — стараясь не смотреть на пленницу, буркнул шири. Потом помотал в воздухе связкой из человеческих ушей и возмущённо заявил: — Передал вот это… Говорит, в дар… И просит встречи.

«Уши часовых с южной стены Ош-иштара. Отличный подарок…» — мысленно усмехнулся Алван-берз. И добавил, но уже вслух:

— Зови его… И… забери мою Адгеш-юли — мне пока не до неё…

…Если бы не безумная слабость, мешающая прийти в сознание, то, проснувшись и увидев лицо сидящего рядом Беглара Дзагая, я бы точно заорала от страха. А так, приоткрыв глаза и с трудом сообразив, что мутное пятно передо мной — это лицо человека, я снова опустила веки. И еле слышно поинтересовалась, кто он такой и что ему от меня надо.

— Великая Мать Виера! Это я, Беглар! Жду, пока ты проснёшься…

На то, чтобы сообразить, почему меня называют матерью, да ещё и великой, кто такой этот самый Беглар и почему он сидит рядом со мной, ушла целая вечность. В результате, к тому времени, когда я нашла в себе силы снова открыть глаза, я вспомнила и предыдущий вечер, и то, что приказала равсарам выпить по одному глотку «айира». Поэтому была морально готова увидеть перед собой чудовище с красным, покрытым капельками пота лицом, с вздувшимися венами на висках, с расширенными зрачками и перекошенным ртом.

— Ну, как тебе айир, Тур?

— Я чувствую себя… — восторженно начал равсар, и… замолчал.

Для того чтобы понять, какое слово постеснялся произнести военный вождь горцев, не надо было быть Видящей. Достаточно было услышать его прерывающийся от восторга голос.

— Богом? — усмехнулась я.

Беглар вгляделся в моё лицо и, не увидев на нём признаков гнева, кивнул:

— Да, Великая Мать! Это… восхитительно! Я вижу мир, как орёл, летающий под самыми облаками, — каждый камушек, каждую травинку, каждую букашку! Я чувствую движение противника раньше, чем он начинает двигаться! Я… я совсем не устаю…

— А как остальные?

— Чувствуют то же самое… — радостно оскалился Беглар. — Мы тут провели несколько тренировочных боёв — так мои воины стали двигаться так, как не снилось даже Азнуку Мзаану…

— Дался тебе этот Мзаан… — поморщилась я. — Забудь про него, Тур! Тебе надо думать о встрече с моим отцом. И пить айир два раза в день…

— Мех почти пуст… — расстроенно пробормотал равсар. — На рассвете, как ты и приказала, каждый из моих воинов сделал ещё по глотку, а там было совсем немного. Ночью к нему не прикасались — это точно. И утром никто не пытался выпить больше, чем следует…

— Тебе-то хватило? — перебила его я.

Равсар кивнул:

— Да… Я выпил два… Но там осталось совсем немного… В общем, на вечер уже не хватит…

— Видимо, глотки были о-о-очень большими… — хмыкнула я. И, мысленно представив себе последствия принятия такого количества отвара равельника, ужаснулась: — М-да… Что ж, всё равно до вечера айир потеряет силу, и мне придётся снова отворять ей кровь. Поэтому прикажи вылить то, что осталось, и хорошенько прополоскать мех…

Беглар встревоженно посмотрел на меня, подёргал себя за ус и хмуро пробормотал:

— Я-то прикажу. Только… М-да… В общем, если ты собираешься вечером отдать нам столько же её крови, то тебе надо выпить вина, чтобы восстановить хоть какую-то часть…

— Угу… — кивнула я. — Только сначала не мешает поесть…

…Несмотря на весьма плотный завтрак, выпитое вино сразу же ударило в голову, И как только Равсарский Тур привязал меня к своей спине и двинулся к скальной стене, меня потянуло в сон. Причём настолько сильно, что я, сделав несколько безуспешных попыток уйти в состояние небытия, сдалась. И сразу же провалилась в мутное чёрное Ничто.

Впрочем, ненадолго: где-то через час, когда мой эдилье взобрался на седловину, мне в левый бок задул ураганный ветер и, мгновенно выстудив кольчугу до температуры льда, заставил прийти в себя…

…Работать со своей памятью, умирая от слабости и холода, оказалось безумно сложно: я то соскальзывала с зыбкой грани между небытием и реальностью, то теряла нужные мне плёночки, то впадала в сонное оцепенение. Кроме того, у меня жутко затекли перетянутые ремнями бёдра, а левую ногу начала сводить судорога. Поэтому, в те короткие промежутки времени, когда у меня получалось нормально соображать, я до рези в глазах всматривалась в окрестные скалы и нагромождения камней, или горячечным шёпотом описывала Беглару приметы будущих ориентиров.

В отличие от меня, равсары, находящиеся под действием отвара равельника, не чувствовали ни холода, ни усталости. И неслись по горам, как по ровной дороге. Что удивительно, их нисколько не беспокоило то, что их лица превратились в кроваво-красные маски, склеры стали отливать жёлтым, а под глазами появились чёрные мешки: эти наивные дети гор действительно верили в то, что все эти признаки — следствие воздействия мифического айира…

…К приметной скале, нависающей над верхним входом в узкое и извилистое ущелье, которое вело к замку Красной Скалы, мы подошли часа за три до заката. Воины, всё ещё чувствующие в себе «божественную силу», рвались идти дальше, но, услышав мой приказ, мгновенно побросали дорожные мешки и принялись обустраивать лагерь. Равсарский Тур, аккуратно посадив меня на брошенную на камень бурку, опустился на колени и заглянул мне в глаза:

— Как ты себя чувствуешь, Великая Мать?

— Я? Или это тело? — устало поинтересовалась я.

Беглар непонимающе сдвинул брови, а потом расхохотался:

— А, ну да! Не сообразил…

Я «полюбовалась» на его лицо, украшенное звёздочками полопавшихся сосудов, на потёки крови на его усах и бороде, и вдруг почувствовала себя хладнокровной убийцей. Такой же как, мэтр Джиэро, Коэлин или мой отец.

«Как же я ненавижу слово «Долг»… — мысленно повторила я слова, сказанные мне графом Ауроном в день, когда я поклялась от него не убегать. И добавила от себя: — И свободу выбора между смертью и Смертью…»

— Скажи, Мать Виера, — почему-то опустив титул «Великая», хрипло спросил Тур. — А как ты выглядишь на самом деле?

Проследив за направлением его взгляда, я мысленно схватилась за голову: совершенно не уставший во время дневного перехода равсар почувствовал желание. И сейчас, пялясь на мою затянутую кольчугой грудь, пытался удержаться от действий…

— Увидишь, мой нетерпеливый эдилье… Скорее всего, послезавтра… — улыбнулась я. И, почувствовав, что он начинает плыть, еле слышно прошептала: — Адириэла-тэйс!

Услышав Слово, воин застыл и мгновенно превратился из возбуждённого самца в безмолвного, готового на всё раба.

«Вот и всё…» — улыбнулась я. И, поглядывая по сторонам, принялась корректировать его крону…

…М-да. Избавить Беглара от вспыхнувшего желания оказалось сложней, чем я ожидала: даже находясь в трансе, воин упорно не желал отказываться от своих намерений и подсознательно сопротивлялся моему внушению. Кроме того, мимо нас то и дело проходил кто-нибудь из воинов, и мне приходилось делать вид, что мы просто беседуем. В общем, к тому времени, как «мой эдилье» перестал видеть во мне объект неутолимой страсти, равсары закончили обустройство лагеря, выложили на чистый кусок полотна вяленое мясо, сыр и порядком зачерствевший хлеб и принялись прислушиваться к нашей «беседе».

Закончив работу, я вывела Тура из транса, жестом подозвала к себе Ушейбу, и, приказав ему принести мне мех с вином и три кубка, хмуро уставилась на всё удлиняющиеся тени: времени оставалось всё меньше и меньше, а я до сих пор не решила, что мне делать с равсарами.

Прочувствовавшие те преимущества, которые им даёт моя «божественная» сила, они были готовы выпить из моих рук всё, что угодно. И следовать за мной в Рейвейн, к престолу «моего отца», зная, что вечное посмертие даётся вместо жизни…

Только вот для меня вариантов их будущего было два: снотворное — сон на камнях — смерть от рук воинов Правой Руки, или смесь снотворного с ядом — смерть во сне, но уже от моей. Разница — совсем небольшая. Но существенная: в первом варианте я перекладывала свою ответственность за их жизни на плечи вассалов графа Утерса. А во втором — брала её на себя. То есть должна была отнять их жизни. Сама. У двадцати девяти человек. Хладнокровно и расчётливо, как наёмный убийца. И стать почти такой же, как они…

«Что выбрать, смерть или Смерть?» — раз за разом спрашивала себя я. И не находила ответа…

…Увидев, что вождь начал соображать, я ненадолго отвлеклась от тягостных раздумий:

— Беглар? Где баночка с айиром?

Непонимающе посмотрев на меня, Дзагай прикрыл глаза, несколько раз сжал и разжал кулаки и, наконец, разродился:

— А, айир? У меня…

— Давай его сюда. И принеси мне мой дорожный мешок — сегодня я вас немного полечу…

Равсар тут же оказался на ногах. И, вместо того чтобы выполнить мою просьбу, хмуро уставился на своих воинов:

— Ну и чего вы расселись? Райваз! Лашша! Спуститесь вниз по ущелью и…

— Стоять! — не дав ему договорить, рыкнула я. И, закрыв глаза, изобразила очередное «прозрение»: — В часе ходьбы отсюда — два воина Правой Руки… На высокой скале… Наблюдают за тропой… С этой стороны к ним не подняться… С той, пожалуй, тоже…

Развернувшись ко мне, Тур удивлённо сдвинул брови:

— Но они же как-то поднялись?

— Спустились. С другой скалы. По верёвкам… — я пожала плечами и медленно открыла глаза. — Они хорошие воины, Беглар! Ничуть не хуже твоих…

— Их двое, а нас…

— Для того чтобы запалить сигнальный костёр, им потребуется одно мгновение. Дальше объяснять?

— Да, но пройти мимо них, в полной темноте, по совершенно незнакомой тропе…

— Я тебе обещала, что помогу? — снова перебила его я.

— Да, Великая Мать! — кивнул равсар.

— Этих я не трону. Но через четыре часа после рассвета оборву нити жизни тех, кто сменит их на посту…

— Спасибо, Великая Мать! — заулыбался Беглар. И, вспомнив про мою просьбу, повернулся к своим воинам: — Лашша! Тащи сюда дорожный мешок Матери Виеры…

…«Две капли настойки лисьего корня на кубок воды дают достаточно сил, чтобы сражаться от рассвета и до заката. Но через сутки отнимают вдвое больше. Три капли удлиняют этот срок на четверть и отнимают впятеро. Четыре — останавливают сердце. Даже самым здоровым мужчинам… — балансируя на грани небытия, я смотрела и на шевелящиеся губы матери, и на свою руку с зажатой в ней баночкой с настойкой. — Если человек, которого ты собираешься напоить этой смесью, юн или тщедушен, то разводи не больше одной капли на один кубок. Если у него слабое сердце или лёгкие, то используй что-нибудь другое: лисий корень его убьёт. И ещё: поить этим настоем следует заблаговременно. Ибо через десять минут после его употребления у того, кто его выпил, появляется лёгкая одышка и потливость. Через двадцать — ускоряется сердцебиение и начинаются приступы удушья. Ничего особенно страшного, но в течение первого часа даже опытнейшие воины бывают настолько слабы, что не в состоянии поднять собственный меч. Потом эти ощущения пропадают, возникает лёгкая эйфория, притупляется чувствительность к боли, и человек превращается в натасканного на убийство пса…»

«Две или одну?» — глядя на баночку с настойкой, спросила себя я. И, сравнив своё запястье с запястьем сидящего напротив Беглара, мысленно вздохнула.

Густая чёрная капля медленно оторвалась от горлышка и, совершив короткий полёт, разбилась о поверхность воды.

Кап…

«Две или одну?» — задержав руку, повторила я. И снова покосилась на руку Беглара.

«Ты и юна, и тщедушна… — хмуро буркнул внутренний голос. — А ещё потеряла много крови. Тебе и одной многовато! Уймись! Убери её куда подальше и займись делом!»

«Делом?» — переспросила я и, помешав ложкой в кубке, залпом выпила его содержимое…

— Лучше бы выпила айир… — встревоженно уставившись на моё перекошенное лицо, пробормотал Тур. — Смотреть на тебя страшно…

— Нельзя ей айир… — вытерев губы тыльной стороной ладони, вздохнула я. — Сгорит за сутки… А так — продержится ещё дней семь-восемь…

— Семь-восемь? — не удержался стоящий за Туром Ушейба. — А потом?

— Потом сгорит… — криво усмехнулась я.

— Не надо. Великая Мать Виера!!! — воскликнул парень. И, с вызовом уставившись на удивлённо повернувшегося к нему вождя, выдохнул: — Она не должна умирать!

— Это почему? — поинтересовалась я.

— Она красивая…

— И что? Сколько красивых женщин умерло от твоей руки?

Взгляд парня метнулся влево-вверх:[98]

— Они были другими… А эта…

На мгновение представив себе, что именно он может вспоминать, я почувствовала, что теряю над собой контроль. И с огромнейшим трудом удержав на лице равнодушное выражение, аккуратно положила баночку с настойкой лисьего корня обратно в свёрток со снадобьями и вцепилась в баночку с ворсянкой…

— …очень красивая… — после небольшой паузы всё-таки закончил равсар. — Поэтому она должна…

— Рот закрой и иди отсюда… — неожиданно для меня рыкнул Тур. И подхватив с земли выскользнувшую из моих рук баночку с ядом, встревоженно заглянул в глаза: — Великая Мать, может, час-другой подождать?

— Нельзя, мой эдилье… — вздохнула я. И решительно принялась разматывать повязку на запястье…

…Как ни странно, глядя на то, как равсары пьют дикую смесь из моей крови, вина, отвара равельника и отвара ворсянки, я не чувствовала ничего — ни угрызений совести, ни сочувствия, ни страха. Видимо, взгляд-воспоминание Ушейбы оказался той самой последней каплей, которая переполнила чашу весов и помогла мне сделать выбор между смертью и Смертью. В пользу последней. Поэтому, дождавшись, пока последний из них сделает вожделенный глоток, я повернулась к Туру и протянула ему смесь, приготовленную лично для него:

— Пей. Это для тебя…

Опрокинув в себя содержимое кубка, Беглар вытер губы и прислушался к своим ощущениям:

— В сон пока не тянет…

Пришлось объяснять по второму разу:

— Ещё рано… Подействует минут через пятнадцать…

— Я думал, сразу…

— Нет. Отвар этой травы должен впитаться в кровь. Только тогда он сможет убрать нездоровую красноту с ваших лиц, желтизну из глаз и унять боль в правом подреберье…

Равсар удивлённо посмотрел на меня, шевельнул рукой, словно пытаясь прикоснуться к боку, а потом усмехнулся:

— Каждый раз удивляюсь твоему всеведению…

— Все вы такие вначале… — усмехнулась я. Заранее зная, что увижу в его глазах ревность…

Осадить коня… Потянуться… Спешиться… Выхватить мечи… Провернуть их в руках, изобразить пару ударов и закинуть обратно в ножны… — вбитую в подсознание последовательность действий, свидетельствующих о том, что я не пленник и еду в долину Красной Скалы по своей воле, я выполнил через «не могу». Потом торопливо запрыгнул в седло, привычно запретил себе смотреть вправо-вверх, в направлении потайного поста над ущельем, и… удивлённо уставился на Колченогого Дика, зачем-то съехавшего с тропы к самой реке и оттуда вглядывающегося в противоположный от Насеста склон ущелья.

— Дик?

— Что-то случилось, ваша светлость… — угрюмо буркнул воин. — Сигнальный костёр палят…

Подняв голову, я нашёл взглядом крону кривого деревца, растущего из трещины рядом с приметным треугольным выступом, вгляделся в тёмное пятно чуть правее и выше, и, не увидев там даже намёка на сияние, недоумённо повернулся к Дику.

— Не туда смотрите, ваша светлость… — буркнул воин. — Отблеск света можно увидеть только отсюда. И то, если знать, куда именно смотреть…

Решив, что могу себе позволить минутную задержку, я спешился, спустился по склону почти до самой Кристальной и, следуя указаниям Дика, нашёл взглядом длинную вертикальную трещину, потом скол, напоминающий серп, и следом — еле заметное пятнышко света рядом с косой тенью от торчащего из скалы камня.

— Вон то пятно, похожее на солнечный зайчик? — удивлённо спросил я, убедившись, что других светлых пятен там нет.

— Угу… — кивнул Колченогий. — Оно самое…

— М-да… А я и не знал, что из ущелья можно углядеть отблески сигнального костра… — почесав затылок, признался я. — Его же зажигают внутри пещеры…

— И я не знал… — вздохнул Колченогий. И помрачнел: — Лис показал… Перед отъездом в Арнорд…

Перед моим внутренним взором тут же возникла счастливая улыбка на иссиня-белых губах десятника. И мёртвый взгляд в никуда.

— Хороший был воин… — скрипнув зубами, пробормотал я. И, в два прыжка оказавшись рядом с конём, взлетел в седло.

— Угу… — буркнул Дик. И тоже затих…

…Подвесной мост Рожна начал опускаться вниз, как только мы вылетели из-за поворота ущелья. Причём с такой скоростью, как будто за нами гналась наступающая армия врага. А над Правой башней курился лёгкий дымок — свидетельство того, что там сейчас пылает сигнальный костёр. На всякий случай оглянувшись и удостоверившись, что преследователей за нами нет и не предвидится, я осадил коня и уставился на стоящего за опущенной герсой десятника Учаху Секиру. Вернее, не на него, а на его пальцы…

…Вопросы, задаваемые мне Учахой, были совершенно обычными. И требовали обычного подтверждения. Поэтому я зашевелил пальцами в ответ:

«Еду не под принуждением». «Чужих в отряде нет». «Очень тороплюсь».

Дождавшись контрольной фразы «Болт, нож, двое справа», на первый взгляд не имеющей никакого смысла, десятник облегчённо вздохнул, рыкнул на своих подчинённых и дёрнулся, словно пытаясь ускорить движение начавшей подниматься решётки.

Я криво усмехнулся: для того, чтобы приподнять кованую герсу, надо было быть сказочным инеевым великаном. Или обладать силой пары сотен человек.

Тем временем Секира проскользнул под решёткой, остановился в шаге от моего коня, прижал к груди правый кулак и склонил голову:

— С возвращением, ваше сиятельство!

Приветствие прозвучало глухо. И совсем не радостно. Впрочем, удивляться было нечему: до того, как стать десятником, Учаха несколько лет служил в десятке Рыжего. А значит, должен был переживать его гибель.

— Спасибо… — отозвался я.

— Скажи, зачем ты приказал палить сигнальные костры?

— Это не я, ваша светлость… Приказ вашей матушки: сообщить, как только вы появитесь в ущелье…

Продолжать десятник не собирался. Значит, не имел никакого представления о причинах, вынудивших мою мать отправить почтовых голубей в Льес, Заречье и Сегрон.

— Когда Лиса привезли? — спросил я, не отрывая взгляда от решётки, медленно ползущей вверх.

— Третьего дня, ваше сиятельство… Ждут только вас…

— Где?

— Дома… — вздохнул Секира. И уточнил: — У Лиса… Графиня Камилла предлагала положить его в зале Памяти вашего замка, но Дайрика упёрлась, как… э-э-э… В общем, отвезли в Изумрудку…[99]

Представив себе чёрное от горя лицо супруги Лиса, я скрипнул зубами:

— Ей… виднее…

Десятник угрюмо кивнул:

— Угу…

…Когда герса поднялась выше холки моего коня, я спешился, подал знак «делай, как я» и, перекинув повод через голову коня, рванул через двор к внутреннему захабу Рожна…

…— Нет. Не одна, а с тремя десятками отборных рубак из Шевиста, посланных Иарусом Рендарром, чтобы вырезать всё население долины Красной Скалы…

Графиня Камилла ещё не закончила говорить, а её сын уже превратился в Смерть. В мою Смерть. И в мгновение ока перетёк на пол перед моим креслом. Потом Смерть наклонилась надо мной и с хрустом сжала кулаки.

Я оцепенела и краем сознания отметила, что по моей спине текут струйки холодного пота, во рту пересохло, а сердце колотится так, словно старается разорвать грудную клетку.

— Ронни!!! Сын!!! Стой!!! — истошно закричала графиня Камилла. И в её голосе я услышала самый настоящий страх! За меня!

Однако вдуматься в происходящее у меня не получилось: я чувствовала, что изо всех сил вжимаюсь в спинку кресла, пытаясь отодвинуться от нависшего надо мной графа, ощущала боль в позвоночнике, правой лопатке и крестце, но напрочь отказывалась соображать!

— Вы… привели… сюда… равсаров? — делая паузы после каждого слова, спросила Смерть. Потом разжала правый кулак и шевельнула пальцами. И я вдруг представила, как именно они сомкнутся на моём горле.

Найти в себе силы, чтобы вымолвить хотя бы одно слово в свою защиту, я не смогла. Поэтому мелко-мелко замотала головой из стороны в сторону.

— Ронни, стой! Я просто неудачно выразилась!!! — затараторила графиня Камилла, безуспешно пытаясь оттащить от меня своего сына. — Она их не довела! Вернее, убила!! По дороге сюда, понимаешь?!

Смерть застыла. На целую вечность. А потом уступила место Недоверию:

— Убила? Тридцать равсаров? Бред…

— Я осматривал их тела, Ронни… — буркнул пожилой воин, невесть откуда возникший за спиной графини Камиллы. — И лично допрашивал их предводителя, которого принцесса Илзе решила оставить в живых…

Недоверие моргнуло, перевело взгляд на мои ладони, судорожно тискающие подлокотники кресла, и односложно поинтересовалось:

— Зачем?

Я открыла рот, чтобы рассказать ему о планах моего отца и брата, о том, что я испугалась за жизни тех, кто отнёсся ко мне, как к человеку, что у меня не было другого выбора, и… промолчала: спазм, перехвативший моё горло, не дал вымолвить ни слова.

— Ронни! Сядь!! Ты её пугаешь!!! Ну, пожалуйста!!!! — видимо, почувствовав моё состояние, взмолилась графиня Камилла. И, наконец, сумев подобрать нужные слова, обрадованно воскликнула: — Да пойми же ты: её высочество отказалась от своего будущего, чтобы спасти Лидию, Айлинку, меня и всех тех, кто живёт в нашем лене!

— Спасти? — глухо переспросило Недоверие. Потом вздрогнуло, поплыло… и уступило своё место мрачному, как грозовая туча, Вниманию: — Рассказывайте… Подробно… С самого начала…

…Собраться с мыслями мне удалось через Вечность. А открыть рот и начать говорить — через две или три. Однако облегчения мне это не принесло: сама не своя после пережитого ужаса, я была не в состоянии облечь свои мысли в слова. Не говоря уже о том, чтобы построить из них даже самые простые предложения! Хотя нет, не так: предложения у меня иногда получались. Но какие-то рваные, безумно запутанные, лишённые всякой логики и абсолютно пустые. Аргументы, казавшиеся мне убедительными и вескими, в лучшем случае звучали просто глупо. А тщетные попытки объяснить, что именно я имела в виду в том или ином случае, запутывали даже меня саму! В общем, в какой-то момент я поняла, что не смогу объяснить графу Аурону ни причин своего побега из Свейрена, ни необходимости использовать для перехода через Ледяной хребет Беглара Дзагая и его людей, ни мотивов своего страха за жизни графини Камиллы и её дочерей. Поэтому, сделав несколько безуспешных попыток начать рассказ сначала, я сдалась. То есть замолкла на полуслове, зажмурилась и расплакалась. Как маленькая девочка.

И не сразу поняла, что именно мне говорит стоящий передо мной мужчина:

— Принцесса Илзе Рендарр! Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, от всей души благодарю вас за спасение моей семьи. И принимаю на себя ответственность за вашу жизнь и вашу честь…

Среагировав на последние несколько слов, я ошалело вытаращила глаза:

— Что?

— Принимаю на себя ответственность за вашу жизнь и вашу честь… — не изменившись в лице, повторил Утерс-младший. Потом сделал небольшую паузу и добавил: — А ещё я прошу простить меня за вспыльчивость и… недоверие…

Я проглотила подступивший к горлу комок, облизнула пересохшие губы и зачем-то уточнила:

— Граф! Вы… только что дали мне клятву Жизни! Но зачем?

— Ради спасения моей семьи вы отказались от будущего. Я вам его и возвращаю…

Вспомнив тёмные и холодные коридоры королевской тюрьмы, лица мэтра Джиэро, Гноя и Валии Детоубийцы, я криво усмехнулась:

— Единственное будущее, которое у меня было, — это Кошмар. Так что, сбежав из Свейрена, я потеряла немногое…

— Возражения не принимаются… — перебила меня графиня Камилла. А потом улыбнулась. Так искренне, что у меня оборвалось сердце: — Всё, Илзе! Теперь этот дом — твой…

— Всё, Илзе! Теперь этот дом — твой…

Принцесса благодарно посмотрела на маму! Снова не удивившись тому, что к ней только что обратились на «ты»! Потом повернулась ко мне, встала и присела в реверансе:

— Аурон Утерс, граф Вэлш! Я, Илзе Рендарр, вверяю вам свою жизнь и…

— …и всё остальное! — донеслось из-за портьеры.

Принцесса вздрогнула и густо покраснела.

А Айлинка, не удовлетворившись произведённым эффектом, отодвинула в сторону тяжёлую складку и ехидно посмотрела на меня:

— Молодец, Ронни! Будь я на твоём месте, предложила бы её высочеству то же самое. Если бы, конечно, вспомнила о существовании этой клятвы…

— Айлинка!!! — грозно сдвинув брови, прошипела мама. — Ты что тут делаешь?

— Радуюсь выбору брата! Принцесса Илзе — настоящая красавица! Не то что эта клуша Шарлин де Бейль…

— Ваше высочество! Прошу прощения за неподобающее поведение моей дочери… — начала было мама. Но закончить не успела: Айлинка упёрла в бока кулачки и возмущённо фыркнула:

— Выходку? Ничего себе! Брат у меня один-единственный! И позволять ему жениться на ком попало я не собираюсь…

Мама грозно сдвинула брови, набрала в грудь воздуха и зарычала:

— Айлинка! Ты что себе позволяешь?!

Сестричка ничуть не испугалась. Видимо, как и я, разглядев в её глазах что-то вроде понимания:

— Мама, я тут из чувства долга! Любимый брат… Ну забочусь я о нём, понимаешь?!

Тем временем принцесса Илзе успела прийти в себя:

— А я, значит, не «кто попало»?

— Неа! Вы мне нравитесь! Даже очень…

— Айлинка! Марш к себе! Я с тобой потом поговорю… — хлопнув ладонью по подлокотнику, рыкнула мама. — Слышишь?

Сестричка посмотрела на меня с такой искренней надеждой, что мне стало слегка не по себе. Однако возражать маме я не стал. И просто пожал плечами.

Поняв намёк, Айлинка вздохнула, прикусила губу и медленно-медленно пошла к дверям.

— Спасибо… — чуть запоздало поблагодарила её Илзе Рендарр. И снова покраснела. Но уже не так густо, как в первый раз…

— Пожалуйста! — хихикнула несносная девчонка. Потом остановилась, хитро посмотрела на меня и изрекла: — А ты — точно Законник! Самый настоящий…

Я растерянно посмотрел на Кузнечика и, увидев в его глазах отражение Айлинкиной улыбки, вдруг сообразил, что данную мною клятву Жизни действительно можно расценить как недвусмысленный намёк. Намёк на то, что я испытываю к её высочеству совершенно определённые чувства!

— Клятву Крови может дать только глава рода, а отец сейчас в Арнорде… — начал было я. Но моя робкая попытка оправдаться не удалась: её заглушил дикий хохот.

Рассмеялись все — и мама, и принцесса Илзе, и Айлинка. Последняя хохотала так, что даже вцепилась в ручку двери. Чтобы не упасть. Да что Айлинка — улыбался даже Кузнечик!

Возмущённо сжав кулаки, я зарычал:

— И потом, перекладывать свою ответственность на плечи отца я не собираюсь! Иарус Рендарр отправил сюда убийц только потому, что счёл оскорблением похищение своей дочери! А похитил её я, а не папа!

Это объяснение вызвало ещё один приступ хохота. Правда, чуть менее громкий: моя сестричка угрюмо промолчала. Правда, хватило её ненадолго: минуты через полторы, посмотрев на меня, как на юродивого, она демонстративно постучала себя по голове:

— Ты что, Ронни! Какая клятва Крови? Если её высочество войдёт в род на таких условиях, то станет считаться нашей сестрой! А значит, ты никогда не сможешь на ней жениться!

— А сейчас — сможешь… — утерев выступившие слёзы, поддакнул ей Кузнечик.

Я невольно посмотрел на принцессу Илзе.

Поймав мой взгляд, её высочество захлопала ресницами и сокрушённо вздохнула:

— Прямо сейчас я не готова… Но вот эдак часа через полтора…

…Перед поворотом на улицу Роз карета резко дёрнулась вправо. Потом снаружи раздалась ругань кучера, щёлкнул кнут, а мгновением позже — зашелестел покидающий ножны меч.

— Эй, ты! Замри!! Оружие в ножны!!!

Услышав рёв десятника Вакши, граф Ратский раздражённо выругался, сдвинул в сторону занавеску и выглянул на улицу. Пытаясь высмотреть наглеца, который посмел не выполнить приказ сотрудника Тайной канцелярии.

Наглецом оказался молодой воин в изорванной и забрызганной кровью кольчуге, с покрытыми пеплом волосами и на редкость чумазым лицом. Сжимая в руке обнажённый меч, он нёсся следом за каретой и не обращал никакого внимания на приказы догоняющих его всадников.

— Тварь! Остановись!! Я забью твой кнут тебе в глотку!!!

Рассмотрев цвета полуоторванной нашивки на плече самоубийцы, граф Дартэн удивлённо приподнял бровь, а потом зарычал:

— Лорри! Останови карету!! Немедленно!!!

Потом повернулся к сидящему напротив командиру Особой сотни и хмуро поинтересовался:

— Скажи-ка мне, Виллар, что делает вассал графа Гайоса на улице Горшечников, в двух кварталах от городского дома Ранмарков?

Сотник подскочил на месте, виновато посмотрел на начальство, потом метнулся к двери кареты и, высунувшись наружу чуть ли не по пояс, уставился на мальчишку. Несколько мгновений тишины, и граф Дартэн чуть не оглох от его вопля:

— Кот! Лорри! Изар! Взять его! Живо!!!

На улице тут же зазвенела сталь.

Рывком вернув командира Особой сотни обратно на подушки, начальник Тайной канцелярии негромко процедил:

— Кажется, я приказал задержать и допросить всех, кто во время убийства находился в доме Ранмарков…

— Мои воины сделали всё, что было в их силах… — виновато глядя в пол, буркнул Виллар Зейн.

— Всё? — зарычал начальник Тайной канцелярии. — Тогда откуда тут взялся этот мальчишка?

— Ваша светлость, осмелюсь напомнить вам, что граф Гайос отправил вдогонку за убийцами своего сына два десятка солдат. И они покинули дом ещё до того, как мои воины въехали в Серебряную слободу. Соответственно, задержать этих людей у них не было никакой возможности…

— А, точно… — пробормотал граф Дартэн, потом задумчиво постучал пальцами по своему колену и прислушался к происходящему на улице.

— Вот так-то лучше… Хватит дёргаться, а то я разозлюсь…

— Отпустите меня! Немедленно! Я выполняю приказ своего сюзерена, коннетабля его величества графа Гайоса Ранмарка…

— А нам плевать, чей приказ ты выполняешь! Ещё одна попытка вырваться — и получишь рукоятью меча по голове!

— Кажется, ты прав, Виллар! — пробурчал начальник Тайной канцелярии. И, услышав злое сопение придавленного к земле мальчишки, решительно толкнул дверь кареты и выбрался наружу: — Поднимите его на ноги и подведите сюда! Ну, живее, живее!

Воин тут же оказался на ногах и, морщась от боли в заломленных за спину руках, повернулся к карете:

— Э-э-э… граф Дартэн?

— Молодец… — холодно улыбнулся граф Ратский. — Узнал…

— Вас трудно не узнать, ваша светлость… — усмехнулся воин. И, вытерев лицо о собственное плечо, гордо вздёрнул подбородок: — Простите, ваша светлость, а с каких пор сотрудники Тайной канцелярии арестовывают ни в чём не повинных людей?

— Ты не арестован, а задержан. Для небольшого, но очень содержательного разговора. Так что залазь в мою карету… Живо!

— Втолкнуть меня в вашу карету не так сложно. Но разговора ни в ней, ни где-нибудь ещё не будет! Ибо я умру, но выполню приказ своего сюзерена…

— Я сказал — живо!!!

— Буду говорить только после получения соответствующего приказа от графа Гайоса Ранмарка! — отчеканил мальчишка. — А сейчас прошу меня извинить…

— Твоя верность своему сюзерену достойна уважения! Но прежде, чем отказываться выполнить приказ начальника Тайной канцелярии, тебе бы стоило подумать, чем это тебе грозит…

— Я — воин… — гордо усмехнулся мальчишка. — И не отступлю от данного слова, чем бы мне это ни грозило…

— Лезь в карету!

— Только для того, чтобы помолчать…

Заметив, что сотник Зейн начал поднимать руку, сжатую в кулак, начальник Тайной канцелярии отрицательно покачал головой:

— Не торопись, Виллар!

Потом подошёл вплотную к вассалу коннетабля и еле слышно произнёс:

— Четвёртое убийство за десять дней, мальчик! Камерарий его величества, королевский казначей, начальник королевской гвардии и… восемнадцатилетний юноша, не дослужившийся даже до чина камер-юнкера…[103]

— И что с того, ваша светлость?

— М-да… Думать ты не хочешь… Ладно, скажу сам: целью убийц, пробравшихся сегодня в ваш дом, был не граф Алатейя, а его отец и твой сюзерен, королевский коннетабль Онгарона граф Гайос Ранмарк!

— Возможно, вы правы, ваша светлость! — юноша пожал плечами. — Но какое это имеет отношение к приказу лезть в вашу карету?

— Мне нужна информация о том, где ты был и чем занимался! — ответил граф Дартэн, изо всех сил стараясь удержать себя в руках. — Каждая минута молчания уменьшает вероятность того, что я смогу найти убийц наследника твоего господина. Пойми, скрыть то, что граф Гайос остался в живых, нам уже не удастся: десятки людей видели и слышали, что он лично руководил тушением каретного сарая и кузницы. Значит, в ближайшие дни убийцы повторят покушение…

— Не повторят… — усмехнулся воин. — Мы их догнали…

— Где? Сколько их было? Живым кого-нибудь взяли?

— Простите, ваша светлость, но обо всём этом я доложу только своему сюзерену… И если вы действительно торопитесь что-то узнать, то езжайте к нему: вполне возможно, он с вами и поделится…

Граф Дартэн холодно улыбнулся, ещё раз оглядел мальчишку с ног до головы… и мысленно расхохотался: судя по горбинке на носу, выступающим надбровным дугам, широким скулам и чёрным, как смоль, волосам, мальчишка был уроженцем Эмэи. А значит, обладал непрошибаемым самомнением и ослиным упрямством! Таким же, каким славился и его сюзерен.

— Лахчи?[104] — ехидно поинтересовался граф.

— Да, ваша светлость! — гордо кивнул воин. А потом нагло расправил плечи.

— Виллар! Отпустите вассала графа Ранмарка… Верните ему меч и подайте коня…

— Э-э-э… сию минуту, ваша светлость! — после небольшой паузы отозвался командир Особой сотни. Впрочем, графу Ратскому было не до него.

— Я ехал к твоему сюзерену, сынок. Присоединяйся к моей свите: верхом и под защитой моих воинов ты доберёшься до него гораздо быстрее…

— Я не боюсь передвигаться по городу пешком и в одиночку, ваша светлость… — улыбнулся мальчишка. А потом, наткнувшись на бешеный взгляд графа Дартэна, решил не рисковать: — Однако сочту за честь сопровождать вас и вашу охрану…

…За стенами «Винного погреба» бесновалась осень. Порывы ураганного ветра раз за разом бросали толстенные струи воды в окна постоялого двора, словно пытаясь взять на меч комнаты, пышущие жаром растопленных каминов, и заставить их обитателей сдаться на милость приближающейся зимы. Смотреть на буйство непогоды было… неприятно: пламя огня, пылающего в камине, окрашивало тяжеленные капли воды, стекающие по мутному оконному стеклу, во все оттенки алого. И превращало их в потёки крови на стенах домов взятых штурмом городов. А потрескивание прогорающих дров, периодически заглушающее шелест дождя, иногда заставляло вздрагивать и хвататься за меч: в такие мгновения Иарусу Рендарру чудилось, что там, за его спиной, щёлкает тетива спускаемого арбалета, и тяжеленный болт, направленный рукой безжалостного убийцы, начинает короткий полёт к его сердцу.

«Откуда тут взяться убийце? — справившись со вспышкой иррационального ужаса, мысленно спрашивал себя кутающийся в плед монарх. — Постоялый двор охраняется ничуть не хуже, чем мой дворец: в лесу — сотня стрелков Молинера, во дворе и в здании — шесть десятков Медведей; на втором этаже — Барсы; за моей спиной — Таран. Я в безопасности…»

«В безопасности…» — отзывались дрова в камине. И… снова щёлкали тетивой арбалета…

…Увидев, как срывается с места один из несущих службу Медведей, Иарус Молниеносный отскочил влево. И, спрятавшись за краем стены, вопросительно уставился на возникшего рядом телохранителя.

Внимательно вглядевшись в происходящее во дворе, Таран вернул в ножны выхваченный меч и повернулся к королю:

— Вернулся граф Игрен, сир…

— Прикажи, чтобы позвали… — рыкнул Молниеносный. И, отбросив в сторону плед, уселся на походный трон…

…Начальник Ночного двора возник в дверном проёме минут через десять. И, увидев выражение лица монарха, сложился пополам:

— Простите, что так долго, сир — переодевался в сухое…

— Я… тебя… ждал!!! — раздражённо прошипел Иарус.

— Дороги развезло… Я…

— Это не мои проблемы! — перебил его король. — Давай новости, да поживее!

— Начну с плохих… — зачем-то покосившись на Тарана, начал граф Игрен. — В общем, разобраться с поставками продовольствия в Ларс мне не удалось…

…Как и предполагал Иарус Молниеносный, к поджогам имущества купца Михря Бороды Серый клан Делирии не имел никакого отношения. Оказалось, что склады и обозы крупнейшего поставщика королевского двора уничтожались его конкурентами. В частности, людьми Видара Царапки и Коттара Живота. Правда, для того, чтобы выяснить, кто именно стоит за поджогами, пришлось отправить в Ларс ещё один обоз с зерном.

Поджигатели, схваченные на месте преступления, запирались недолго. И уже через двое суток воины Ночного двора арестовали настоящих виновников срыва королевских поставок.

— Пятьдесят серебрушек за каждый сожжённый склад! — возмущался начальник Ночного двора. — Пять — за телегу! Две — за жизнь приказчика! Одна — за охранника или возницу! Представляете, сир, сорванная война обошлась им в смехотворную сумму — в семь золотых и три серебрушки на каждого!!!

— Что в итоге? — с хрустом сжав кулаки, поинтересовался король.

— С обоих содрали кожу, колесовали, а тела выставили на всео…

— Меня не интересует, что сделали с этими недоумками!!! — зарычал Молниеносный. — Что с поставками продовольствия?

— Ничего хорошего, сир… — виновато вздохнул граф. — В результате их действий Михрь Борода потерял четыре пятых запасов зерна, две трети — репы, капусты и сыров и почти всю муку. Того, что мои люди обнаружили на складах Царапки и Живота, армии хватит дней на двадцать…

— А что, кроме этих троих, в Делирии купцов не осталось?

— Купцов предостаточно, сир! Однако с городами, расположенными на территории бывшей Челзаты, торгуют немногие. Говорят, что невыгодно… В общем, в настоящее время мои люди ведут переговоры с Одриром Вороном, Матёром Толстопалым, Гардэном Ло…

— Мне плевать на имена! Скажи, когда начнутся поставки? — перебил его монарх.

Игрен угрюмо пожал плечами:

— В ближайшие дни начнут грузить телеги. Только вот по такой погоде они прибудут в Ларс ой как не скоро…

— М-да-а-а… — мрачно вздохнул король. Потом приподнял одну бровь и… расхохотался: — Слышь, Игрен, а что если переложить заботы о моей армии на Красавчика?

— Как это, сир? — удивился граф.

Король довольно осклабился:

— Скорость передвижения армии равна скорости передвижения её обозов. Так?

— При марше на большие расстояния, сир! — подумав, согласился граф. — А если…

— А если армия двигается налегке, то кормить её должен кто?

— Кто?

— Проигравшая сторона!

— А она согласится?

— Куда она денется… Ладно, с Урбаном я разберусь сам… Давай следующую новость…

— Сотник Гогнар Подкова прислал очередного голубя…

Услышав знакомое имя, король нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотникам:

— Ну, и что он пишет?

— В Эрдэше состоялся Большой Хэйвар.[108] Орс-алуг Шакраз произнёс прочувствованную речь, и…

— Не тяни, Игрен!!!

— …и Алвана, сына Давтала, избрали берзом! В ближайшее время он получит в своё распоряжение полную руку терменов, сир! — улыбнулся граф. — Представляете?

Иарус угрюмо сдвинул брови:

— А теперь повтори по-человечески!

— Простите, ваше величество! Я хотел сказать, что Вождь Вождей степных племён получит в своё распоряжение десять тысяч отборных солдат…

— Ого! — восхитился король. — И сколько времени потребуется на то, чтобы их собрать?

— Гогнар утверждает, что чуть больше двух месяцев. А через три армия Алван-берза подойдёт к Ларс-ойтэ… в смысле, к Найризу…

— Что ж… Прекрасная новость! Что ты там обещал Гогнару?

— Двадцать золотых, сир!

— Не мелочись, Игрен! Заплатишь ему сотню… Кстати, помнится, ты утверждал, что не все вожди пойдут за этим «выскочкой» Алваном. Так ты что, просчитался?

— Ну, как вам сказать, сир? За день до Большого Хэйвара трагически погиб Рокран-алад. Упал с коня и свернул себе шею…

Иарус приподнял бровь:

— Степняк? Упал с коня? Не может быть…

— Может… — пожал плечами граф. — Сотник Гогнар и его воины знают своё дело…

— Опять Гогнар! — расхохотался король. — Как я понимаю, с его помощью этот самый Рокран-алад мог бы даже утонуть! В какой-нибудь лужице или… в каплях утренней росы!

— Мог бы, сир: для Снежных Барсов нет ничего невозможного…

— А что сыновья вождя?

— Они услышали «недовольный рык» Дэзири-шо и быстро сообразили, что смерть их отца — не что иное, как намёк Субэдэ-бали! В общем, сир, наследник Рокран-алада, Лаймар-алад, вскинул саблю[109] одним из первых…

— Замечательно! — Иарус довольно потёр руки, потом посмотрел в окно и нахмурился: — От Равсарского Тура новостей нет?

— Нет, сир… Рановато…

— Что слышно от поводыря Дайта Жернова?

— Въехали в Арнорд. Позавчера. С Костлявым пока не встречались…

— Значит, Законник пока жив…

— Жив, сир… — кивнул начальник Ночного двора. — Но в ближайшее время умрёт…

— Что ещё?

— Подъезжая к «Винному погребу», я столкнулся с наблюдателем, возвращающимся от Церста. Он сообщил, что его величество Урбан выехал из крепости и скоро будет тут…

— Скоро? — поморщился монарх. — Ты видел, во что превратились дороги?

— Да, сир. И не только видел… — тут же отозвался граф Игрен. — Будь я на месте Рединсгейра, поехал бы не в карете, а верхом…

— В такой дождь? Ты думаешь, что говоришь? — криво усмехнулся Иарус. — Урбан Красавчик не ездит верхом даже в хорошую погоду: вдруг одежда запылится? Или сапоги?

— Ну да… — хохотнул начальник Ночного двора. — Как потом с этим жить-то?

— Никак. Поэтому добираться до «Винного погреба» он будет часа полтора, если не два. А я за это время умру от скуки…

— Ну, если вам настолько скучно, сир, то сходите к мэтру Гаурену…

— Зачем? — удивился король.

— Он уже должен был закончить одну очень интересную работу. На мой взгляд, это — новый взгляд на картографию…

…Айлинка Утерс металась по залу, как маленький ураган. Её лёгкие, но от этого не менее смертоносные мечи безостановочно испытывали на крепость защиту Кузнечика. И раз за разом высекали искры из его клинков. Или проваливались в пустоту.

Упорству юной графини можно было позавидовать — каждый акцентированный удар, заканчивавшийся промахом, заставлял её терять силы. А принятый не вскользь удар — отбивал руки. Однако вымотанная трёхчасовой тренировкой девчушка упорно не желала признавать своё поражение и, закусив губу, пыталась поймать своего учителя хоть на какой-нибудь ошибке.

Удивительно, но, даже двигаясь на пределе своих возможностей, сестра графа Аурона умудрялась думать. И не только думать, но и реализовывать только что придуманные планы. Молниеносные выпады, атаки в корпус, голову и конечности, разного рода финты, «грязные» удары из арсенала бретёров и наёмных убийц — пытаясь достать Кузнечика, Айлинка меняла не только стратегию и тактику боя, но и пластику движений! Да что там пластику — за один сорокаминутный поединок она умудрилась дважды очень правдоподобно изобразить усталость, раз восемь ошибиться во время ухода, трижды провалиться во время атаки и бессчётное количество раз потерять равновесие. Увы, ни одна из этих хитростей не увенчалась успехом: её учитель без особого труда уходил из самых хитроумных ловушек, двигаясь так лениво, как будто сражался с одноруким колченогим старцем, вооружённым неподъёмным бревном.

Впрочем, по сути, так оно и было — несмотря на великолепную технику юной графини, она явно уступала в скорости передвижения и мощи и графу Аурону, и большинству из воинов Правой Руки. Ни один из которых, по словам Утерса-младшего, так и не смог справиться с этим пожилым бойцом.

— Кто так ходит?! Правый локоть выше!! Куда ты бьёшь — там меня нет!!! — безостановочно ворчал Кузнечик. Но в его голосе неизменно звучали искренняя любовь и не менее искреннее уважение…

…Нет, к проявлению этих чувств между членами семьи Утерсов я уже начала привыкать, но любовь и уважение в глазах их вассалов заставляли меня сомневаться в своих способностях: ну не могла какая-то там кормилица смотреть на графа Аурона с такой же нежностью, как его родная мать! А семейный лекарь не должен был так сильно расстраиваться при виде какой-то царапины, появившейся на руке графини Лидии!

Не могли. Не должны были — однако любили и уважали. По-настоящему…

…Закончив тренировочный поединок, Кузнечик подробно разобрал ошибки своей ученицы и, задумчиво посмотрев на меня, удалился.

Заметив, что на лице графини появилась обида, я удивлённо уставилась в спину уходящему воину.

— А в Угол? — по-детски выпятив губу, воскликнула Айлинка.

— А гостья? — не замедляя шага, вопросом на вопрос ответил Кузнечик. И… исчез!

— Ой, простите, ваше высочество! — повернувшись ко мне лицом, Айлинка присела в глубоком реверансе. — Я… заигралась…

Я полюбовалась на мечи в её руках, на тренировочный костюм, нисколько не похожий на женское платье, и улыбнулась:

— Ничего страшного! Мне было очень интересно смотреть, как ты тренируешься. А что такое «в угол»?

— Угол? Ну… если в комнате, то это место соприкосновения двух стен… — ехидно сморщив носик, хихикнула девчушка. — В него ставят, когда наказывают… Или когда поощряют…

— Поощряют? В углу? — удивилась я. — В первый раз о таком слышу…

Айлинка Утерс фыркнула и, очень похоже изобразив походку Кузнечика, его голосом пробормотала:

— «Попробуем… Но только тогда, когда ты научишься держать в руках мечи…»

— Это что, часть тренировки?

— Угу… — стянув с себя тяжеленный кожаный поддоспешник, пробормотала девочка. — Ронни он в нём почему-то гоняет… А меня — нет…

Расстроенно покосившись в дальний угол, она тяжело вздохнула и, вдруг запрыгнув на подоконник, выскочила в окно!

Испуганно вскрикнув, я вскочила с кресла и рванулась к ней. Вернее, к настежь распахнутому окну. И, свесившись наружу, с ужасом вгляделась в бурное течение реки, беснующейся в тридцати локтях подо мной.

Увидев белобрысую головку графини, мелькающую в клочьях белой пены локтях в четверти перестрела ниже по течению, я схватилась за голову, потом забралась на подоконник, набрала в грудь воздуха и…

— Может, не стоит, ваше высочество? Если вы не заметили, то там достаточно высоко. Кроме того, в воде под самой стеной несколько очень больших камней… Боюсь, вы их не перепрыгнете…

— Там ваша сестра!!! — выпалила я в лицо невесть как оказавшемуся в тренировочном зале графу Аурону и, сообразив, что с каждым мгновением у меня остаётся всё меньше шансов догнать самоубийцу, изо всех сил оттолкнулась от подоконника…

…Короткий полёт, удар, леденящий холод — и я, открыв глаза, увидела вокруг себя тёмное пятно, оказавшееся подолом задравшегося выше головы платья. А мгновением позже меня закрутило в чудовищном водовороте и потянуло куда-то вправо-вниз. Судорожно рванувшись, я поплыла туда, где, по моим представлениям, должна была находиться поверхность, и тут же застыла: вырывающиеся из моих ноздрей пузырьки воздуха двигались не вверх, а куда-то в сторону!

Попытка выпростать лицо из мокрой ткани не удалась — в этот момент поток больно ударил меня спиной о камень, а потом, несколько раз перевернув, потащил куда-то в глубину…

…Справиться с всё усиливающейся болью в ушах и головокружением тоже не получилось: безумный холод, сковавший тело, мешал думать. А когда я пребольно ударилась затылком об очередной камень и чуть не потеряла сознание, то чётко поняла, что вот-вот захлебнусь…

…Рывок за платье — и натянувшийся воротник чуть не оторвал мне голову. Еле удержавшись от вскрика, я потянулась к вцепившимся в меня рукам, и… заставила себя расслабиться: мешать тому, кто пытался меня спасти, было глупо. Увы, моей силы воли хватило ненадолго: лёгкие горели огнём; в глазах мутилось от недостатка воздуха, а поверхности, к которой меня тащили, всё не было и не было! В общем, поняв, что ещё немного, и я вдохну воду, я извернулась, вцепилась в руку своего спасителя… и всё-таки вдохнула…

…— Двадцать ударов розгами!.. Я сказал, иди!!! — в голосе, донёсшемся до меня, звенела сталь. Я попробовала открыть глаза, но поняла, что не могу — просто нет сил.

— Хоть пятьдесят! Но потом!! Когда её высочество придёт в сознание и я извинюсь!!!

— Айлинка!!! — зарычал тот же голос. И я с удивлением поняла, что он принадлежит графу Аурону. — Бегом!!!

— Нет!!! — в голоске его сестры звенела та же самая сталь. — Я приму любое наказание, но после того, как очнётся её высочество…

— Я уже оч… — прошептала я. И закашлялась. А мгновением позже меня вывернуло наизнанку…

…Кое-как открыв глаза, я увидела перед собой землю, здоровенную грязную лужу и мокрый кусок ткани, обтягивающий колено Утерса-младшего. Удары по спине и дикий озноб я почувствовала чуть позже — когда ко мне вернулась способность соображать.

— Больно!!! — хрипло пробормотала я. И снова закашлялась.

— Ничего… Зато вы живы… — облегчённо выдохнул граф. И осторожно перевернул меня на спину.

— Простите, ваше высочество! Я — дура!!! — затараторила Айлинка Утерс. Потом сделала небольшую паузу и добавила: — Мне просто захотелось… похвастаться…

— Чем? — кое-как справившись с приступом тошноты и с трудом заставив шевелиться замёрзшие губы, выдохнула я.

— Тем, что теперь тоже заканчивает тренировку прыжком в Кристальную… — рявкнул граф Аурон.

— Т-то есть это не… — начала было я и тут же замолчала: произносить фразу «попытка покончить с собой» мне почему-то расхотелось.

— Я не подумала… — выглянув из-за плеча брата, чуть не плача пробормотала девчушка. — Просто Ронни прыгал в Кристальную с детства. А мне всегда запрещали… Ну, а когда я смогла… В общем… простите меня, пожалуйста…

Увидев, что в глазах Айлинки стоят слёзы, а губы искусаны до крови, я кое-как заставила себя улыбнуться:

— Я бы, н-наверное, т-тоже не удержалась…

— Правда? — расцвела девчонка. — Правда-правда?

— Всё? Извинилась? — повернувшись к сестре, поинтересовался граф. И, не дождавшись её ответа, приказал: — Бегом на конюшню. Двадцать ударов розгами. А потом — к маме: расскажешь, что натворила…

…Вмешиваться в воспитательный процесс я не стала. Просто проводила взглядом хмурую, как грозовое облако, девочку, а потом, тщетно стараясь не трястись от холода, уставилась на графа Аурона:

— Вы спасли мне жизнь…

Убрав со лба прядь мокрых волос, юноша криво усмехнулся:

— А вы пытались спасти жизнь моей сестре…

— Да, но…

— Простите, что перебиваю, ваше высочество, но для меня прыжок в Кристальную — это норма. А для вас — подвиг… Так что благодарить должен я…

— Я сделала то, что была должна… — выдохнула я.

— Я — тоже… — улыбнулся граф. И, подхватив меня на руки, встал: — Я отнесу вас к Брю… шевалье Рутису: он поможет вам встать на ноги…

Прокашлявшись, я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что хочу только одного: согреться!

— А у н-него есть б-бочка с г-горячей водой?

…Как я и предполагал, купчихи из её высочества не получилось. Так же, как и дочери какого-нибудь свободного землевладельца: не заметить того, что в жилах Илзе Рендарр течёт голубая кровь, мог только слепой.

Нельзя сказать, что она не старалась — прекрасно понимая причины, вынуждающие нас путешествовать инкогнито, принцесса была готова носить одежду из грубого домотканого полотна, покрывать лицо и руки кремами, имитирующими грязь, и уступать дорогу не только дворянам, но и обычным солдатам. Только вот получалось это у неё из рук вон плохо: даже одетая в жуткое тряпьё, она умудрялась выглядеть так, как будто собиралась на королевский бал — гордо посаженная голова, взгляд сверху вниз, безукоризненные манеры.

В общем, промучившись часа полтора, я решил, что единственный образ, который сможет носить дочь Иаруса Молниеносного — это образ дочери какого-нибудь обнищавшего дворянина, по каким-то одной ей известным причинам направляющейся в Арнорд. В этот образ должны были вписаться и всё вышеперечисленное, и царственная посадка в седле, и нежелание общаться с кем бы то ни было, и абсолютное неумение униженно кланяться. Ибо, как говорил Кузнечик, «чем меньше средств, тем выше нос…».

Удивительно, но даже в выцветшем платье фасона времён моего прадеда, практически без драгоценностей, и с волосами, убранными в самую незатейливую причёску, которую я когда-либо видел, принцесса выглядела по меньшей мере герцогиней! Стоило ей войти внутрь постоялого двора и откинуть капюшон дорожного плаща, как на неё начинали пялиться все присутствующие. А я, её единственный спутник и телохранитель, тут же превращался в невидимку. Правда, ненадолго — до первой же попытки познакомиться.

Увы, разыгравшаяся непогода играла против нас — вместо того чтобы месить грязь колёсами своих карет, большинство путешествующих по дорогам Элиреи дворян предпочитало пережидать дожди в тавернах и постоялых дворах. Естественно, не просто так, а с кувшином-другим крепкого вина. Надо ли говорить, что за несколько дней такого «времяпрепровождения» они умудрялись дойти до состояния полного нестояния, несидения и нележания? Правда, это состояние почему-то не мешало им жаждать подвигов и «высокой любви». В частности, увидев Илзе Рендарр, чуть ли не каждый из них начинал мечтать о штурме её сердца…

То, что её высочество не желает, чтобы её сердце брали штурмом, понимали не все: личности, особо уверенные в своей неотразимости, принимали категорический отказ «провести вечер за куртуазной беседой» за признак кокетства. Или за каприз глупой девицы, «не понимающей своего счастья». И, не успев проводить её взглядом, отправлялись следом! Дабы убедить кокетку в том, что они — это лучшее, что ей встречалось в жизни…

Если бы не два десятка воинов Правой Руки, «совершенно случайно» останавливающиеся в тех же постоялых дворах, что и мы, не обошлось бы без жертв. А так, услышав требовательный стук в дверь, я выходил в коридор, слегка повышал голос и дожидался, пока в коридоре «совершенно случайно» появится кто-нибудь из моих вассалов. Потом галантно прощался с бледными, как полотно, возмутителями спокойствия, и возвращался к принцессе…

Конечно же, путешествуй я не в образе телохранителя, проблем с ухажёрами можно было бы избежать: ни один из них не рискнул бы клеиться к моей спутнице, даже находясь в сильнейшем подпитии. Но тогда я рисковал не добраться до Арнорда: по подсчётам её высочества, и личина Дайта Жернова, и воины Иаруса Рендарра уже должны были добраться до столицы…

…Странно, но необходимость ночевать со мной в одной комнате принцессу нисколько не смущала — оставшись со мной наедине, она вела себя так, как будто я был её сестрой. Или мамой: могла забраться на кровать с ногами, лечь и даже попросить меня расшнуровать корсет! Однако в таком её поведении не было ни распущенности, ни наигранности, ни кокетства: принцесса держала одно и то же расстояние. Правда, это самое расстояние вдруг стало меньше длины вытянутой руки.

Понять причину таких перемен я не мог. Поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. А когда сообразил, что рядом со мной не просто девушка, а Видящая, то целых два дня анализировал чуть ли не каждый её жест или взгляд. Пытаясь найти в них признаки хоть какого-то воздействия на моё «я».

Не нашёл: во время общения со мной Илзе Рендарр не меняла ритм дыхания, не повторяла мои жесты и не копировала мою пластику. Вообще! Мало того, она отвечала на любой заданный вопрос. Максимально искренне и подробно. Даже если этот вопрос казался ей нетактичным или глупым! В общем, на четвёртый день пути, подъезжая к Оршу, я решил поинтересоваться причинами такого поведения.

Выслушав меня, Илзе Рендарр пожала плечами и улыбнулась:

— Вы дали мне клятву Жизни. Я её приняла…

— Да, но… вы — девушка, а я — мужчина… — чувствуя себя последним придурком, пробормотал я. — Значит, вы должны… ну… вести себя… как-то иначе…

Её высочество посмотрела куда-то сквозь меня, а потом вздохнула. Так горько, что у меня оборвалось сердце:

— За первые пятнадцать лет моей жизни я не встретила ни одного человека, которому могла бы доверять. Сколько себя помню, я всегда была средством для достижения чьих-то целей. Для отца — побочным отпрыском его рода, единственным будущим для которого может быть смерть в Кошмаре. Для матери — инструментом, способным облегчить работу с придворными и послами сопредельных королевств. Для брата — тоже инструментом. Сначала — позволяющим манипулировать его противниками. А потом — способным помочь ему перехватить управление сознаниями скорректированных мамой дворян… Любой инструмент имеет срок жизни — говоря иными словами, я знала, что в любой момент могу стать ненужной. И кто-то из стражников, придворных или слуг, которые меня окружали, исполнит приказ на моё устранение… Единственным человеком, к которому я не боялась поворачиваться спиной, была моя наперсница Адиль. И то только потому, что я её скорректировала… Вы и ваша семья — другие. Я уверена в том, что ни один из вас не сделает мне ничего дурного. Поэтому и не боюсь. И… по-настоящему счастлива…

…Вечером того же дня, устроившись на придвинутом к дверям топчане и наблюдая за тем, как принцесса расчёсывает волосы, я попытался поставить себя на её место.

Вместо королевского дворца Рендарров я представил себе дворец Вильфорда Бервера, вместо Кошмара — Последний Приют, а вместо принца Коэлина — принца Ротиза, маркиза Лиеннского.[111] День в тюрьме, вечер — в компании мечтающего о троне принца, ночь — в коротком забытье на своей кровати. Картинка получалась настолько страшной, что у меня испортилось настроение. А потом в моей памяти вдруг прозвучала одна из фраз, сказанная принцессой во время рассказа о своей жизни до побега из дворца:

«…А через четыре месяца после возвращения из ущелья Кровинки отец отправил меня в Кошмар. Даже не дождавшись моего совершеннолетия…»

Видимо, зубами я заскрипел слишком громко, так как принцесса уронила гребень, прислушалась к тишине за дверями комнаты, а потом вопросительно посмотрела на меня:

— Что-то случилось, граф? На вас лица нет…

— До меня только что дошло, что в прошлом году, вернув вас вашему отцу, я, по сути, отправил вас в Кошмар…

Принцесса отложила в сторону гребень, закусила губу, а потом вздохнула:

— А что, у меня были другие перспективы?

— Ну, если бы я оставил вас в нашем замке…

— Тогда мой отец не поверил бы в то, что вы — Видящий, и ни за что не увёл бы армию из захваченной крепости…

— Во что бы не поверил? — вытаращив глаза, переспросил я.

— В то, что вы — Видящий! — повторила принцесса. И слегка покраснела.

— Я — не Видящий. И вы это знаете не хуже меня… — начал было я. И тут же заткнулся: до меня дошёл смысл второй части сказанного её высочеством предложения: — Вы хотите сказать, что Иарус Рендарр увёл армию из Запруды только потому, что решил, что я — Видящий?

Принцесса удивлённо посмотрела на меня:

— А вы думаете, что он испугался вас и армии Вильфорда Бервера? Отец — воин! И прекрасно понимает, что любая война — это риск. Он готовится к ним загодя. Изучая не только местность, в которой ему придётся воевать, но и сотни вещей, на первый взгляд никак не связанных с планируемой кампанией. Вспомните — он захватил крепость, считавшуюся абсолютно неприступной. И сделал это, не потеряв даже сотни солдат. Отец всегда добивается своих целей. И отступает только для того, чтобы атаковать с другого направления…

— Какое отношение… э-э-э… таланты вашего отца имеют к тому, что я — Видящий? — дождавшись первой же паузы, спросил я.

— Самое прямое: отец не любит неоправданный риск. И боится только покушений — их невозможно предугадать заранее. В своём дворце он практически ничем не рискует: королева Галиэнна, моя мать, держит под контролем чуть ли не всех тех, кто имеет хоть какую-то возможность покуситься на его жизнь…

— То есть там, в ущелье Кровинки, он счёл риск неоправданным?

Принцесса кивнула:

— В отсутствие моей матери вы могли сделать личиной любого из его воинов…

— Я — не Видящий!!! — невесть в который раз повторил я. — И вообще, с чего он вообще это взял?

— Я ему сказала… — буркнула принцесса Илзе. И покраснела. Так, как будто призналась мне в любви…

«Всё равно я не должен был вас отдавать…» — мысленно буркнул я. И ошалело уставился на её высочество: она смотрела на меня так, как будто услышала эту мысль!

…Отложив в сторону свиток, король Вильфорд невидящим взглядом уставился в противоположную стену и устало закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возник текст письма, только что доставленного почтовым голубем: «Твои люди заговорили… На тебе — кровь… Жди…»

— Не поверил? — хмуро поинтересовался сидящий напротив граф Орассар.

Монарх отрицательно помотал головой:

— Нет…

— Значит, всё-таки война?

Король Вильфорд с хрустом сжал кулаки, скрипнул зубами и угрюмо уставился на начальника Внутренней стражи:

— А что, есть другие варианты?

— Пожалуй, что нет, сир!

— Может, мне стоит попробовать поговорить с Бадинетом лично?

Граф Орассар задумчиво пожевал ус, а потом вздохнул:

— Не думаю, что это что-то даст, сир! Нардириен не умеет верить на слово, а факты — против нас…

— М-да…

— Он — в бешенстве, сир: по его приказу люди графа Дартэна задержали всех элирейцев, проживавших в Малларе. А их, между прочим, было более четырёх сотен человек! Семерых тут же обвинили в пособничестве нашей Тайной службе и отправили в тюрьму. Остальных сейчас везут к границе королевства…

— Ты уже говорил…

— Это ещё не всё, сир! Их имущество конфисковано в пользу короны. А связи арестованных проверяются сотрудниками Тайной канцелярии. Далее, в Маллар ввели Золотую тысячу: теперь городские ворота, склады с оружием и продовольствием, колодцы и городские рынки охраняются воинами графа Гайоса. Досматривается каждая телега, въезжающая в город, и каждая лодка, которая в него вплывает. А Тайная канцелярия занимается поисками врагов и, заодно, уничтожает членов Серого клана Онгарона…

— Вполне логично… — хмуро буркнул король. — Я бы приказал сделать то же самое…

— …Алая, Белая и Зелёная тысячи выдвинулись в направлении нашей границы… — словно не заметив реплики сюзерена, продолжил граф Орассар. — Туда же двигаются и обозы…

— Нормальная подготовка к войне… Практически то же самое происходит и у нас…

— Ага… — криво усмехнулся начальник Внутренней стражи. — Кстати, здесь, в Арнорде, начались очень неприятные шевеления…

— Активизировались люди барона Эйдиара?[112]

— Эти — под постоянным контролем. И беспокоят меня меньше всего. Гораздо хуже другое: в столицу съезжаются «купцы» в сопровождении десятков приказчиков, «свободные землевладельцы» со своими родственниками и десятки «безземельных крестьян»…

— Военная выправка, конечно же, видна за перестрел?

— Далеко не у всех, сир! Но все они организованы. И к чему-то готовятся…

— Думаю, что как минимум половина из них — вассалы графа Конта… — пожал плечами король. — Ну, или его родственников…

— Этих — чуть меньше трети, сир… — уточнил граф Орассар. — Кстати, с ними тоже надо что-то делать…

— Суд назначен на завтра. Значит, послезавтра о них можно будет забыть…

— Откровенно говоря, я думал, что вы его отмените…

— А зачем? — удивился король. — У де Байсо и его родственников порядка восьми сотен солдат. Я бы не хотел, чтобы они ударили мне в спину…

— Ладно, считаем, что с этой третью всё решится… — буркнул граф Орассар. — А что делать с остальными?

…Остальными, предположительно, являлись люди Иаруса Рендарра, Урбана Рединсгейра, Аристарха Найлинга[113] и Конрада Баррейра.[114]

Деятельность лазутчиков Морийора, Вестарии и Баррейра беспокоила Вильфорда Бервера постольку поскольку. А вот активизация делирийцев заставляла задуматься: либо Молниеносный имел какое-то отношение к убийствам вассалов Ленивца, либо готовился воспользоваться сложившейся ситуацией.

Переправить армию через Ледяной хребет, не захватив Запруду и Чёрную Веху, он не мог. Начинать боевые действия в преддверии зимы — не стал бы. Значит, вероятнее всего, им планировалось физическое устранение принца Вальдара, самого Вильфорда, а также министров и военачальников армии Элиреи.

Граф Орассар считал так же. Поэтому усилил охрану королевского дворца, ввёл патрулирование городских улиц и в настоящее время готовился к единовременному захвату всех выявленных лазутчиков. Единственное, что беспокоило начальника Внутренней стражи — это некоторая беспечность военачальников.

— Мне кажется, что в сложившейся ситуации собирать армию в пределах городских стен чревато непредсказуемыми последствиями, сир… — хмуро глядя на короля, заявил он. — Я не уверен в том, что прибывшие на ваш зов вассалы того же графа Конта всё ещё испытывают к вам верноподданнические чувства. От Стрелецких казарм до королевского дворца — десять минут езды рысью. От Сборного[115] дома — и того меньше…

— Я только что подписал приказ о назначении графа Логирда командующим формирующейся армии. Завтра утром он вступит в должность и быстренько наведёт порядок и в городских казармах, и в военных лагерях за городскими стенами…

— Тогда я спокоен… — по губам начальника Внутренней стражи скользнула едва заметная улыбка. — И даже сочувствую тем, кто окажется под его началом…

— Сочувствовать надо нам… — оборвал его король. — Война — это не повод для веселья…

Граф Орассар виновато опустил взгляд.

— Ладно, иди… — с большим трудом справившись с раздражением, буркнул Вильфорд Бервер. — Мне надо подготовиться к беседе с графом Ромерсом…

…Белый зал Дворца Справедливости оказался переполнен: желающие поприсутствовать на суде дворяне заняли не только Высокий Балкон, но и всё Возвышение Купцов со Ступенью Ремесленников. Если бы не воины Внутренней стражи, окружившие площадь — кусок зала, предназначенный для свободных землевладельцев, — то занятой оказалась бы и она! Несмотря на то что в любое другое время один только намёк на то, что какой-нибудь из присутствующих в зале дворян может наступить на устилающие её серые плиты, стал бы прекрасным поводом для дуэли.

Единственным местом, на котором не толпились ожидающие начала суда, был Помост Обвинителей. И то только потому, что подступы к нему охраняли воины Внутренней стражи, а в одном из кресел уже восседал комендант Последнего Приюта мессир Жак Оттс. Трудно сказать, чего больше опасались толпящиеся в зале дворяне — воинов графа Орассара или палача. Но держали дистанцию. Изредка косясь на отполированное до зеркального блеска орудие его труда — тяжеленный топор по прозвищу Кровопийца, — покоившееся в самом центре стола на алой бархатной подушке. И старались не ёжиться…

…Ожидая появления короля Вильфорда и графа Лагара де Лэйри, народ вполголоса обсуждал будущую войну с Онгароном, подробности убийства вассалов Бадинета Ленивца и вероятные потери обеих армий. И старательно обходил стороной будущий приговор чете Квайст.

И совсем не из-за какого-то там такта или сочувствия. Причина такого поведения была гораздо более прозаической: добрая треть собравшихся в Белом зале являлась родственниками баронессы Майянки. А, значит, любое неосторожно сказанное слово могло выйти боком кому угодно. Включая приближённых его величества.

Впрочем, последствий своей невоздержанности боялись далеко не все — скажем, графу Олафу де Лемойру, занявшему место в самом правом углу Высокого Балкона, на это было наплевать: старый вояка поглядывал на Сучку Квайст с таким презрением во взгляде, словно в клети Обвиняемых сидел трус, сбежавший с поля боя.

Окружающие графа сыновья разделяли чувства своего отца. Но тоже предпочитали помалкивать. Зная, что их отец не уважает болтунов.

Бальдр Тиррер, граф Орман, занявший место чуть правее и выше де Лемойра, тоже не обращал внимания на родственников обвиняемых. Но обсуждать подробности преступлений четы Квайст не спешил, ожидая выступления королевского обвинителя и самих обвиняемых, чтобы иметь возможность составить собственное мнение…

…Нет, один человек, в чьей речи то и дело проскальзывало имя Майянки Квайст, в зале всё-таки был. Только вызвать его на дуэль никто из присутствующих бы не посмел. Ибо связываться с Осадной Башней мог решиться только юродивый. А сама Башня, или баронесса Шейла де Нейриор, вовсю обсуждала подробности жизни сидящей в клети супружеской четы. И изредка посмеивалась. Что здорово нервировало воинов Внутренней стражи, выстроившихся перед Высоким Балконом: она нашла себе место не где-нибудь, а в нескольких шагах от графа Арти де Венгара[116] и леди Гвианы!

…Десятники Внутренней стражи, контролирующие происходящее во Дворце Справедливости, ели свой хлеб не зря: когда граф де Венгар потерял всякое терпение и пошёл красными пятнами, а его супруга решительно отложила в сторону веер, посыльный, выскользнувший из толпы менее именитых дворян, с поклоном вручил Осадной Башне роскошный букет цветов и запечатанный свиток.

В Белом зале тут же наступила мёртвая тишина: ошалевшие от такого чуда дворяне вставали на цыпочки, чтобы разглядеть герб безумца, решившего изъявить свои чувства «первой красавице» Элиреи.

…Подобрать отвалившуюся нижнюю челюсть баронесса де Нейриор смогла далеко не сразу. И справилась со своим удивлением только тогда, когда на неё чуть не завалился излишне любопытный наследник графа Малика де Фарки восемнадцатилетний обалдуй по имени Конас.

Рёв Осадной Башни, возмущённой нарушением её личного пространства, наверное, услышали даже у городских стен. А звук раздавшейся следом пощёчины — и того дальше…

«Начинается…» — сокрушённо подумал граф Логирд. И, оторвав руку от подлокотника, переплёл пальцы в знаке «внимание». Однако увидеть результат поданной команды не успел: сначала за его спиной скрипнули створки Ворот Неизбежности, а мгновением позже под сводами Белого зала раздался рёв фанфар.

Граф тут же забыл и про Осадную Башню, и про лежащего на полу графа Конаса: на Помосте Обвинителей появился граф Лагар де Лэйри. И, хмуро оглядев мгновенно успокоившуюся толпу, медленно повернулся к королевской ложе…

…— Смогу… — жутко скрипнув зубами, пробормотал Аурон Утерс. И уставился в пол.

Читать чувства стоящего передо мной графа было жутковато: в его глазах мелькали абсолютно взаимоисключающие эмоции — стыд и убеждённость в своей правоте, ненависть и любовь, неуверенность и непреклонная решимость. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, он словно боролся с самим собой. И… никак не мог победить.

Больше всего меня пугало то, что эта борьба каким-то образом касалась меня: когда его взгляд останавливался на мне, там, в глубине его глаз, почему-то мелькала боль.

Мысль о том, что Утерсу-младшему нужна помощь, мелькнула в моей голове не сразу. Но показалась мне настолько важной, что я, забыв про стеснение, прикоснулась к его груди и спросила:

— Скажите, граф, что вас так мучает?

Мой «телохранитель» хрустнул костяшками пальцев и, не глядя на меня, с горечью произнёс:

— Ваш отец, ваше высочество…

— Простите, не поняла…

— Иарус Рендарр — враг моего сюзерена. И отец девушки, которой я дал клятву Жизни…

…Понимание оказалось таким горьким, что я чуть было не разрыдалась: неосторожно данная мне клятва связала графа Аурона по рукам и ногам. И теперь он оказался в положении, в котором любой сделанный им шаг должен был заставить его потерять лицо!

Для того чтобы открыть рот и начать говорить, мне пришлось собрать все свои силы. И даже скользнуть на грань небытия:

— Я, принцесса Илзе Рендарр, возвращаю вам вашу клятву. Вы более не несёте никакой ответственности ни за мою жизнь, ни за мою честь…

Аурон Утерс вытаращил глаза так, как будто его ударили по голове. А потом улыбнулся. По-детски. И от вида этой улыбки я сорвалась: по моим щекам потекли слёзы, а сердце заколотилось так, как будто собиралось вырваться из грудной клетки.

Следующая фраза графа донеслась до меня, как сквозь толстое меховое одеяло:

— Простите, принцесса, но я не заберу её обратно ни за что на свете…

— Не заберёте? Ни за что на свете? — ошалело повторила я.

— Ага! — ухмыльнулся граф и… потрепал меня по волосам! — Знаете, я ни разу не пожалел о том, что её дал, и… горжусь тем, что вы её приняли…

Слёзы моментально высохли. А сердце ёкнуло так, что у меня подкосились ноги: он опять не лгал! Ни словами, ни дыханием, ни взглядом!

— Да, но из-за неё вы оказались в безвыходном положении… — с трудом собравшись с мыслями, пробормотала я. — Значит…

— Безвыходном? — искренне удивился он. — С чего вы это взяли?

Сердце замерло… и резануло такой болью, что на мои глаза снова навернулись слёзы: граф Аурон не мог не понимать, что любое его действие против моего отца заставит его нарушить данную мне клятву, а игнорирование приказов своего сюзерена покроет позором не только его самого, но и его род. Значит, он собирался отступить от слова, данного кому-то из нас двоих!

Чтобы протянуть время, я достала из рукава платок, тщательно вытерла глаза и, ещё раз прокрутив в голове все возможные последствия поступков графа Аурона и не найдя в ни одной лазейки, позволяющей обойти требования обеих клятв, пожала плечами:

— Я его не вижу…

Аурон Утерс аккуратно закрыл мне глаза руками и поинтересовался:

— Вы меня видите?

— Нет… — буркнула я. И почувствовала, что краснею…

…Заставить себя извиниться оказалось неимоверно тяжело:

— Простите, граф, я… подумала о вас плохо…

Граф помрачнел. Потом склонил голову к плечу, посмотрел на меня, как на какое-то чудо, и усмехнулся:

— Извиняться за мысли — это… это… достойно уважения… Ваше высочество! Называйте меня Ронни. И на «ты»… Если, конечно, вы сочтёте это…

Закончить предложение ему не удалось: в коридоре загрохотало, а потом из-за двери раздался голос кого-то из воинов Правой Руки:

— Ваша светлость!!! Это я, Отт! Мы готовы…

Граф скользнул к двери, толкнул её от себя и вышел из комнаты.

— Планы изменились… Коней можете не рассёдлывать… Так… Принеси-ка мне несколько листов пергамента, чернила, перья и песок… И на всякий случай выстави по часовому тут и под нашим окном…

— Сотник и два десятника… Один — в цветах де Лемойров… Налегке… Лошади свежие… Судя по следам копыт, приехали со стороны Элкора…[122] На дороге — никого… В общем, всё так, как вы сказали… — вынырнув из придорожных кустов, доложил Молот.

— А где Игла? — зачем-то поинтересовался я.

— Остался неподалёку от них… На всякий случай… — пожал плечами воин.

Я поправил перевязь мечей, стряхнул с колена еловую хвою, потрепал кобылку промеж ушей, повернулся к Илзе… и, наткнувшись взглядом на плотный чёрный мешок, наброшенный на её голову, еле удержался от вздоха: принцесса надела его сама. Без всяких напоминаний с моей стороны…

«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной!» — невесть в который раз мелькнуло в голове.

«Ничего… Ты и так делаешь всё, что можешь…» — не отрывая взгляда от связанных рук принцессы, мысленно ответил я. И подал кобылку вперёд…

…Услышав перестук копыт наших коней, троица мгновенно ощетинилась мечами. А потом, разглядев цвета наших с Нодром сюрко, подняла коней в галоп. И, в мгновение ока преодолев половину перестрела, подлетела ко мне.

— Ваша светлость? Сотник Пограничной стражи Даргар Острога! — представился старший. — Мне приказано доставить вам письмо, ответить на все ваши вопросы и оказать любую помощь, которая потребуется…

Я кивнул. Потом вытянул перед собой руку. И, дав сотнику возможность рассмотреть родовой перстень, перевернул её ладонью вверх:

— Будьте любезны…

Удостоверившись, что я — это я, сотник подъехал поближе и с поклоном протянул мне крошечный свиток.

Внимательно оглядев обе печати, я вытащил кинжал, перерезал тесьму и, пробежав глазами текст, вопросительно посмотрел на Острогу:

— Как давно прилетел голубь?

— Третьего дня, ваша светлость!

— Что известно об армии Онгарона?

Сотник показал взглядом на «пленную» и, дождавшись подтверждающего жеста, принялся за доклад:

— Вчера на рассвете первая, третья и шестая сотни Алой тысячи переправились через Чиграк[123] в двух верстах ниже села Кежары и, скрытно поднявшись вверх по течению, захватили Элкорский мост. Охранявшая его семнадцатая сотня Пограничной стражи сдалась в плен. В полном составе. Приказа отбить мост мы не получили, поэтому за неполные сутки по нему прошли остатки Алой тысячи, четвёртая, восьмая и десятая сотни Зелёной, и вторая — Белой…

— Что с гарнизоном Элкора?

— Отступил в направлении Влара… Тоже в полном составе… — воин изо всех сил стиснул поводья и, виновато посмотрев на меня, добавил: — Ваша светлость! Мы это… были готовы! О начале переправы патрули сообщили заранее! А их… отозвали! Потом нас построили во дворе и вообще запретили вступать в бой!! Я… я не понимаю, что происходит!!!

Я пожал плечами:

— Приказ его величества… Думаю, ему виднее…

Сотник мрачно вздохнул:

— Ну да, конечно… Понимаю… Но отступать, ни разу не обнажив меча — это… это…

— В Кежарах жертвы были? — перебил его я.

— Что вы, ваша светлость: Ленивец же никогда не воюет с мирным населением…

— Отлично… — с облегчением выдохнул я. Потом убрал письмо в перемётную суму и жестом приказал сотнику замолчать: — Нам надо как можно быстрее добраться до Элкорского моста. Вернее, до полевого лагеря армии Онгарона, который наверняка разбили где-нибудь рядом с ним. Добраться, по возможности, скрытно. Я просил выделить пару воинов, хорошо знающих окрестности…

— Я служу на границе четырнадцатый год и знаю тут каждый камень… — угрюмо буркнул сотник. — Когда выступаем?

…Тропы, по которым мы пробирались, были мне знакомы — тут, на границе Онгарона, и по другую сторону Чиграка я бывал трижды. Поэтому, шагая за сотником Даргаром, вслушивался в щебетание птиц и думал. Пытаясь понять, как я должен ответить на заданный мне вопрос…

«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной?»

Я ломал голову над ответом целую ночь и всё утро. Ибо не мог понять, как женщина может дать клятву Жизни мужчине.

«Хочешь понять врага — ставь себя на его место», — любил повторять Кузнечик. И, хотя Илзе врагом не являлась, я пытался. Изо всех сил.

То, что в вопросе не было ни кокетства, ни расчёта, я знал совершенно точно: пусть в темноте схрона я не видел её лица, но зато слышал её голос. Искренность в нём была. Робость — тоже. А ещё стеснение и надежда. В общем, создавалось впечатление, что принцесса просто понимает клятву Жизни не так, как я…

Поломав голову ещё некоторое время, я додумался представить, как выглядит уже данная мною клятву с её стороны. И… понял, что на правильном пути. Потом я проанализировал все известные мне случаи принятия таких же клятв, вдумался в некоторые неочевидные нюансы и почувствовал, что краснею: моё представление о клятве Жизни было… детским!

Да, её действительно предполагалось давать тому, кто слаб и нуждается в защите. Естественно, ничего не требуя взамен. Но… нигде не оговаривалось, что она должна быть односторонней! И что тем, кто даёт слово, обязательно должен быть мужчина. По сути, для того, чтобы её дать, требовалось всего одно: почувствовать желание заботиться. А всё остальное — свобода воли, характер, твёрдые жизненные принципы, незапятнанная репутация и материальные возможности — были делом десятым!

То есть получалось, что принцесса ощутила потребность заботиться. И решила, что может взвалить на себя такую ответственность. Значит, она имела полное право предложить расширить наши отношения!

…«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной?» — мысленно повторил я. И очередной раз посмотрел на покачивающуюся в седле принцессу.

Увы, увидеть лицо, скрытое под плотной чёрной тканью, мне не удалось, но представить его получилось без каких-либо проблем. А потом я вдруг сообразил, что представляю не столько лицо, сколько взгляд! Прямой, спокойный и… полный души…

«Души?» — растерянно подумал я. И тут же вспомнил Кузнечика.

«Чем мастер отличается от отличного воина? Нет, не силой. Не скоростью. Не способностью предугадывать атаки противника… Когда мастер ест — он ест. Когда дышит — дышит. Когда сражается — сражается… Смеёшься? Зря: ты просто не слышишь того, что я тебе говорю… Действие без мысли — пусто. И опасно. Прежде всего, для тебя самого: атакуя врага и думая о песчинке в своём сапоге, ты рассеиваешь своё внимание и помогаешь ему себя убить. Отрабатывая движение и глядя в окно — тратишь время зря. А что такое мысль? Мысль — это твоя душа… Вдохни её в свои поступки — и ты изменишь свою жизнь…»

Остановившись, я жестом приказал воинам Пограничной стражи продолжать движение, дождался, пока со мной поравняется кобылка её высочества, заставил её остановиться и еле слышно прошептал:

— Илзе! Я принимаю твою клятву. И… большое тебе спасибо…

…— Гнутая? Гнутых н-ножек у неё было две, в-ваша с-с-светлость… Обе — со с-стороны ж-жаровни… И вмятина… э-э-э… к-кажется, в ближнем к-ко мне у-углу…

— Какого размера?

— С к-куриное яйцо… Ов… овальная т-такая…

— Количество лепестков у «груши»?

— Н-не помню, ваша с-светлость! К-кажется, т-три…

Граф Дартэн смахивает со лба пот, заглядывает и свои записи и снова склоняется над несчастным Глантом:

— Насколько, ты сказал, её величество было ниже своей помощницы?

…Вопрос задаётся раз пятый или шестой. В тех или иных вариациях. И каждый раз на него даётся один и тот же ответ:

— Они б-были одного роста, в-ваша светлость…

— Да? А у меня записано, что помощница была выше… — «удивляется» начальник Тайной канцелярии. — Ты же сам сказал! Вспомни!

— Од-дного роста, в-ваша с-светлость… — обессиленно выдыхает Глант. И заходится в жутком кашле.

Я изо всех сил сжимаю зубы, перевожу взгляд на Молота и удивлённо понимаю, что он стоит не за Илзе, а слева и чуть впереди неё!

Удивлённо приподнимаю бровь… и вздрагиваю: его пальцы складываются в знак «внимание»!

Застываю… читаю еле заметную жестикуляцию: «Справа»… «опасность»… «арбалет»… «два»… «левый — мой»…

Устало повожу плечами, сажусь поудобнее и, словно невзначай, оглядываю стены.

М-да… Чёрное пятнышко справа от вертикальной дыбы еле заметно меняет оттенок… Представляю, где должен быть второй стрелок — и перевожу взгляд на стенку над пыточным креслом.

Есть… Ещё одно такое же пятно! Стрелки? В пыточной? Зачем?!

Складываю пальцы в жесте «вижу», в сотый раз за вечер смотрю на мерную свечу, а потом… прозреваю. И, пока есть время, вглядываюсь в дознавателя…

…— Высота петель входной двери над уровнем пола?

— Верхняя — мне п-по п-плечо… Н-нижнюю — не у-увидел…

Дознаватель — стар, сед и немощен. Левая кисть — без безымянного пальца и мизинца. Чуть выше лопатки — горб. Похож на настоящий. Во взгляде — недюжинный ум. Реакции на вопросы графа Дартэна — вполне: старик не только понимает смысл каждого, но и, в случае необходимости, способен продолжить допрос и без начальника…

…— Ломик ржавый?

— Нет, в-ваша с-с-свет… кха-кха… светлость…

…Свеча почти догорает, а от барона Ушера Ларэ[129] — ни слуху ни духу. Снова сжимаю кулаки… и замираю: за дверями пыточной слышится приглушённый разговор.

Де Ларэ?!

Душераздирающий скрип — и в пыточную вваливается чудовище в кожаном фартуке палача:

— Э-э-э… ваша светлость! Тама… эта… посол Элиреи барон… Ларан… с разрешением… с подписью его величества!

— Барон Ушер Ларэ! — поправляет его сотник Зейн. И удивлённо косится на меня.

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Думаю, его присутствие нам не помешает…

Граф Ратский медленно выпрямляется, задумчиво смотрит на меня и… кивает:

— Проводи барона к нам…

…Приветственный поклон барона Ларэ идеален. Придраться к углу наклона его головы, положению корпуса, рук и выражению лица не сможет самый ярый поборник традиций. И так же идеально его приветствие.

Граф Ратский прерывает допрос, так же учтиво здоровается и предлагает послу занять любое удобное ему место.

Де Ларэ благодарит, оглядывает пыточную и прогулочным шагом идёт к ближайшему креслу.

Я готов его убить. За его медлительность. Граф Ратский, наверное, тоже. Впрочем, лицо начальника Тайной канцелярии остаётся абсолютно бесстрастным. Несколько секунд ожидания — и до меня доносится очередной вопрос:

— Скажи, у королевы Галиэнны есть ямочка на подбородке?

…Барон Ларэ усаживается в кресло, опускает руки на подлокотники и откидывается на спинку. Я кидаю взгляд на перстни, украшающие пальцы его левой руки, перевожу взгляд на правую — и облегчённо прикрываю глаза: Пайк — уже тут. А посыльный будет через пять минут! Значит, пора начинать… Или… Нет: сначала вглядеться в писца!

…Молод — года на четыре старше меня. Широкоплеч. Серый балахон не скрывает ни толщины шеи, ни ширины плеч… Записывает… Но явно меньше, чем говорит Глант… Думает? Хм… «Пёс»? Быть может… Телохранитель Ратского? Вряд ли: хватило бы одного Зейна…

А это что за полоска под капюшоном? Шрам? Над левой бровью? О-о-о! А вот и ямочка на левой щеке… Что ж, ясно… Вот теперь — действительно пора…

Не особо скрываясь, смотрю на мерную свечу, подаю Воско и Нодру общевойсковой знак «внимание» и, краем глаза поймав движение сотника Зейна, начинаю демонстративно постукивать пальцами по подлокотнику…

Начальник Тайной канцелярии прерывается на полуслове и поворачивается ко мне:

— Вы хотите что-то сказать, ваша светлость?

Киваю:

— Считаю, что со своей стороны я сделал всё, что мог: оба так называемых убийцы и вспомнили все подробности, и заговорили… Поэтому, раз необходимости в нашем присутствии уже нет, я возвращаюсь в Элирею…

Взгляд графа леденеет. Плечи слегка напрягаются… И до меня доносится его сокрушённый вздох:

— Ваша светлость, я настоятельно прошу вас повременить с отъездом — у меня остались кое-какие сомнения в том, что эти люди говорят правду…

Кривлю губы в презрительной гримасе:

— Жаль… Жаль, что вы не удержались от соблазна…

Начальник Тайной канцелярии картинно приподнимает бровь и недоумевающе смотрит на меня:

— Что вы имеете в виду?

Пожимаю плечами:

— Вы считаете, что жизни тысяч ваших подданных — достаточная цена за возможность наложить лапу на это оружие? Или решили, что я настолько беззащитен, что не сумею позаботиться о своей пленнице?

На виске графа начинает биться жилка, а лицо чернеет от дурной крови:

— Ваша светлость, вы забываетесь!

В коридоре наконец раздаются торопливые шаги. Встаю. Делаю пару шагов «абы куда»… и прикрываю Илзе от правого арбалетчика. Одновременно отрицательно киваю напрягшемуся сотнику Зейну и, для пущей убедительности, повожу плечами, демонстрируя рукояти мечей:

— Не стоит…

«Пёс» переводит взгляд на начальство…

Скрип петель…

— Граф Дартэн! Будьте так любезны, вчитайтесь в то сообщение, которое вам принесли…

Сотник срывается с места, выхватывает из рук посыльного свиток и передаёт его графу Дартэну…

— Ваша светлость! Срочный пакет от его величества короля Бадинета Рединсгейра… — с запозданием слышится от двери…

…Краем глаза ловлю слишком спокойное выражение лица писца, усмехаюсь… и сигналю Воско: «этот — твой»…

Игла — кивает. И смещается ближе к цели…

— Всё! Хватит! — поняв смысл этого движения, рычит «писец». Потом вскакивает с табурета и, сорвав с головы клобук, изо всех сил швыряет его в графа Ратского: — Дартэн! Скажи, тебе не надоело? Интриги, интриги, интриги!!!

Начальник Тайной канцелярии пожимает плечами, косится на меня и, увидев мою улыбку, сжимает кулаки:

— Я должен думать о благе государства, ваше высочество! У нас много врагов, и…

— Так и борись с врагами! — срывается на крик наследник престола. — А не с друзьями, которых и так мало!!!

Граф Ратский кривит губы и, сделав шаг вперёд, протягивает принцу свиток:

— Ваше высочество! Вот пример поступка «настоящих друзей». Оцените…

Принц пробегает взглядом текст, хмурится и поворачивается ко мне:

— Граф Аурон! Как вы это объясните?

Склоняю голову. Выпрямляюсь. И пожимаю плечами:

— Это намёк. Его светлости графу Дартэну Ратскому…

— Сюрко цветов вашего рода, появившееся на ложе моего отца, — это намёк? — ошарашенно переспрашивает принц Гаррид. — На что?

— Если бы мы хотели убить его величество короля Бадинета… или вас, то сделали бы это без всяких личин. Однако граф Ратский предпочёл про это забыть. Посчитав, что ради человека, способного их создавать, стоит рискнуть нашим к вам отношением. Кроме того, он упорно отказывается понять, что мы УЖЕ пользуемся оружием, которое он так мечтает заполучить…

М-да. Судя по выражению лица принца Гаррида — он больше воин, чем политик.

— Боюсь, не уловил нюансов…

— Чисто теоретически личиной может оказаться любой из ваших вассалов. Соответственно, обострять отношения — не в ваших интересах…

Начальник Тайной канцелярии в бешенстве: на скулах перекатываются желваки, ноздри трепещут, а пальцы правой руки нервно прижимают к бедру ножны меча.

Смотрю на него, не скрывая презрения: да, лакомый кусочек! Да, неопровержимый аргумент в любой политической игре! Но ради этого терять лицо?

— Но… в показаниях убийц действительно много разночтений! — восклицает принц. Видимо, почувствовав, что мои слова — не угроза, а констатация факта.

Вглядываюсь в его глаза. Киваю. Потом перевожу взгляд на графа Ратского:

— Ваша светлость! Вы не будете так любезны дать его высочеству принцу Гарриду тот документ, который вы должны были прочитать после допроса?

Начальник Тайной канцелярии еле слышно скрипит зубами и протягивает принцу тот самый свиток:

— Прошу, ваше высочество…

Жду. Молча. Не обращая внимания ни на ненавидящий взгляд графа Дартэна, ни на жестикуляцию сотника Зейна.

Минута. Две. Пять… Наконец, принц Гаррид заканчивает читать и поворачивается ко мне. Его нижняя челюсть выдвигается вперёд, а во взгляде появляется упрямство. Мысленно вздыхаю, расслабляю плечи и кисти… и удивлённо замираю:

— Его величество король Вильфорд Бервер не имеет никакого отношения к убийствам подданных моего отца…

Склоняю голову. Не отрывая взгляда от глаз наследника престола. Жду два удара сердца и снова выпрямляюсь.

— Письмо вашему сюзерену будет отправлено завтра на рассвете… — чеканит принц Гаррид. — Приказы командирам Алой, Белой и Зелёной тысяч отправят ещё сегодня, сразу же, как я доберусь до дворца. Ущерб, полученный Элиреей в результате вторжения нашей армии, будет возмещён. В самое ближайшее время. Далее, я…

— Простите, что перебиваю, ваше высочество, но согласовывать большинство перечисленных вами вопросов стоит не со мной, а с полномочным послом его величества короля Элиреи бароном Ушером Ларэ…

Принц переводит взгляд посла, кивает, и в этот момент по пыточной раздаётся надсадный кашель Гланта…

Мрачнею: оба элирейца убивали. Не по своей вине, но убивали… И на их руках — кровь…

— М-да… — вздыхает принц. Видимо, поняв, о чём я думаю. Потом решительно встряхивает головой: — Обоим вассалам вашего сюзерена будет оказана врачебная помощь. И выделено пожизненное содержание…

Благодарю. Искренне. На мгновение забыв и про сотника Зейна, и про арбалетчиков.

— Не стоит благодарности, граф! Я просто восстанавливаю справедливость…

Смотрю на мерную свечу. Потом склоняю голову:

— Ваше высочество, мне пора…

— Был счастлив с вами познакомиться… — кивает принц. Потом тоже смотрит на неё же и добавляет: — На улице — ночь. Если вы вдруг передумаете, то… буду рад, если вы воспользуетесь моим гостеприимством…

Не будь со мной Илзе — может быть. А так…

— Искренне благодарю за предложение, но неотложные дела требуют моего скорейшего возвращения в Арнорд…

Взгляд графа Ратского плывёт.

— Я выделю вам сопровождение… — уловив это изменение восклицает принц. И в бешенстве сжимает кулаки.

Мысленно усмехаюсь. И делаю шаг к двери:

— Если только… до Северных ворот: за ними меня ожидают пять десятков воинов Правой Руки…

…Отрывистые команды начальника караула, топот солдатских сапог, скрип петель городских ворот — и порыв холодного ветра со всего размаха влепил в мою левую щёку мокрую ткань порядком поднадоевшего мешка. Я тряхнула головой и… улыбнулась: мы выезжали из города! Значит, всё получилось!

«Ещё немного…» — мысленно пробормотала я. И вслушалась в неспешную беседу принца Гаррида и Ронни.

Обсуждали мизерикордию работы мэтра Гарреры, некогда подаренную королю Бадинету Вильфордом Бервером. Насколько я поняла, Аурон про неё только слышал. А его высочество расхваливал клинок с таким энтузиазмом, что я на какое-то время забыла и про тошнотворный запах крови и нечистот, пропитавший волосы, мешок и одежду, и про страх оказаться в лапах графа Ратского.

Впрочем, граф Ратский напомнил о себе сам. Сразу же, как только под копытами наших лошадей перестала цокать булыжная мостовая:

— Ну, и где ваши воины, ваша светлость? Хотя о чём это я? Вы же сказали «за воротами»! То есть, по сути, где угодно… Опять же, открытое поле. Ни холмика, ни деревца… Спрятаться просто негде…

Я раздражённо поморщилась: судя по голосу, начальник Тайной канцелярии успокаиваться не собирался. И старательно пытался вывести Ронни из себя.

— Никогда не думал, что начальник такой серьёзной службы, как Тайная канцелярия, может позволить себе торопливость в суждениях. Деревца и холмики нужны для отъевших пузо придворных. Мои воины, как вы уже имели возможность убедиться, подготовлены заметно лучше. И при желании могли бы ждать моего появления даже в надвратной башне Северных ворот…

С каким бы удовольствием я заглянула в глаза графу Дартэну, когда Ронни намекал на способ, с помощью которого чёрно-жёлтое сюрко появилось в спальне короля Бадинета! Однако ткань мешка, надетого мне на голову, была всё так же непроницаема, и мне пришлось довольствоваться слухом.

Хмыкнули двое. Кажется, принц Гаррид и сотник Зейн. Или принц Гаррид и Нодр Молот? В общем, какая разница — главное, что хмыкнули. А сам начальник Тайной канцелярии как ни в чём не бывало продолжил «куртуазную беседу»:

— Боюсь, вы преувеличиваете возможности вассалов вашего отца, граф! Воины Золотой тысячи… э-э-э…

«Э-э-э» графа Ратского получилось очень выразительным. И я чуть было не присоединилась к хихикающему принцу:

— Да-а-а! Это какой же нужен холмик, чтобы спрятать такое количество солдат?

— Да тут только передовой дозор! — усмехнулся Ронни. — Каких-то два десятка… Ну, может быть, чуть больше… Остальные-то ждут у въезда в Меглисское ущелье…

— М-да-а-а… — задумчиво протянул принц Гаррид. — Каких-то полтора перестрела от надвратной башни… А хвалёная Золотая тысяча — ни ухом ни рылом…

— А почему не ближе, ваша светлость? — язвительно поинтересовался граф Ратский. — Ведь если бы вам пришлось пробиваться к воротам с боем, то эти двадцать человек вам бы не помогли…

— Ваша светлость! Как видите, я — уже за воротами… Вопреки вашим желаниям… Вам есть над чем задуматься, не правда ли?

— Дартэн! Ты мне надоел… — раздражённо рыкнул принц Гаррид. — Возвращайся в город! Немедленно!!!

— Но это может быть опас…

— Это приказ! Ну? Зейн? Тебя это тоже касается…

Раздался свист хлыста… Заржал конь… Застучали копыта…

Минута молчания, и до меня донёсся тяжёлый вздох:

— Граф Аурон! Приношу извинения за неподобающее поведение начальника Тайной канцелярии! Я приложу все усилия для того, чтобы в дальнейшем ничего подобного не повторилось…

— Ваше высочество! Может, он просто так понимает свой долг?

— Может. Но всему есть предел… В общем, я с ним разберусь… Потом… А пока возьмите вот этот перстень. Я понимаю, что к границе вы поедете не по тракту, но если вас кто-нибудь попытается задержать, то можете сказать, что действуете по моему повелению…

— Благодарю…

…Слушать, как принц Гаррид и Ронни обмениваются любезностями, мне быстро надоело: да, его высочество старался всячески загладить то неприятное впечатление, которое должно было остаться у Утерса-младшего после крайне непродолжительного пребывания в Малларе, но я ждала другого. Момента, когда мы наконец тронемся в путь и меня избавят от ненавистного мешка и верёвки, натирающей запястья.

Увы, когда его высочество и его телохранители сорвали своих коней в галоп, мы остались на месте!

Не понимая, что происходит и почему не слышно голосов Ронни, Молота и Иглы, я принялась нервно кусать губы. И докусалась: во рту стало солоно, а по подбородку потекла тёплая струйка крови. В этот момент я наконец услышала голос Аурона:

— Барон Ушер! Благодарю вас за помощь…

— Я выполнял свой долг, ваша светлость! — церемонно ответил посол. — Так же, как и вы…

— И тем не менее… Кстати, мне должны были передать некую последовательность цифр и букв… В письмах, которые вы получили, не было ничего подобного?

— Было, ваша светлость! Я запомнил: сорок, четыре, шесть, «К». Просто у меня не было возможности их озвучить…

— Ничего страшного… — судя по голосу, граф Утерс здорово обрадовался. — Главное, что всё-таки передали… Ещё раз спасибо за помощь… Счастливо оставаться…

— Корг! Ко-орг!! Ты где, малыш?

Услышав зов, из настежь распахнутых дверей псарни тут же вылетел рослый, волчьей масти, щенок и радостно понёсся навстречу королю.

Присев на корточки, Иарус Рендарр вытянул перед собой ладонь с куском свежего мяса и усмехнулся:

— Ого, какой вымахал… Скоро до отца дорастёт…

— Да, сир! — отозвался Таран. — И перерастёт: лапы у него уже крупнее, чем у Рагга. И кость, пожалуй, потолще…

— А как бежит! — любуясь псёнком, восхищённо пробормотал король. — Жду не дождусь, когда его можно будет взять на охоту…

— Да что там осталось-то, сир?

Щенок, радостно виляя хвостом, перепрыгнул через небольшую лужу, потом вдруг остановился, плюхнулся на толстый зад и принялся ожесточённо чесаться.

Иарус Рендарр удивлённо приподнял бровь, потом вскочил на ноги, подбежал к щенку и, присев рядом с ним на корточки, провёл пальцем против шерсти.

— Волосожорка,[130] сир… — выдохнул оказавшийся рядом Таран.

Король потемнел от бешенства, медленно встал, набрал в грудь воздуха и зарычал:

— Манар! Ко мне!! Живо!!!

В псарне что-то загремело, из дверей вылетела пара перепуганных сук, а следом за ними — и доезжачий:[131]

— Да, ваше величество? Не увидел, что вы…

— Манар! Тварь!! У Корга — волосожорка!!! — взвыл Молниеносный.

— Да, ваше величество! Знаю… Я уже вычесал ему шерсть, смазал[132] маслом и…

— Ты что, не понимаешь? — угрожающе прошипел монарх. — Волосожорка — у моего лучшего щенка!!! Как ты допустил?

Псарь смял пальцами подол рубахи, сглотнул и, пряча взгляд, пробормотал:

— Н-не знаю, сир… Два дня мучаемся…

— Мучаетесь, значит? — вкрадчиво переспросил король. И тут же перешёл на крик: — Мучается Корг! А ты и твои люди — спите и жрёте!!! Таран?

— Да, ваше величество?

— Манару… и всем выжлятникам[133] — по сорок плетей! Проследишь!! Лично!!!

— Хорошо, сир…

— Учти, до смерти никого не засекать — они должны быть в состоянии хоть как-нибудь, но передвигаться…

— Хорошо, сир…

— Хотя… судя по тому, что собаки всё-таки заболевают, выжлятников у меня развелось многовато… В общем, этого — поберечь, а остальных пусть секут, как полагается…

— Помилуйте, сир! — упав на колени, истошно взвыл Манар. — Мои дети не ви…

— Волосожорка завелась? Завелась. Корг болен? Болен. Значит, виноваты. Плохо учил…

Псарь опустил голову и еле слышно застонал.

— Не выведешь волосожорку за неделю — повешу… — проводив взглядом убегающего к псарне щенка, пообещал король. И, пнув смертельно побледневшего доезжачего, повернулся к телохранителю: — Пошли обратно, Таран! Всё настроение пропало…

…Добравшись до кабинета, Иарус Рендарр скинул с плеч мантию и, рухнув в любимое кресло, мрачно уставился на замершего рядом с дверью телохранителя:

— Игрена ко мне…

— Сию минуту, сир! — кивнул воин, скользнул за портьеру, а через мгновение из коридора раздался его повелительный рык: — Графа Игрена — к его величеству! Немедленно!!!

…Игрен явился минут через двадцать. И тут же нарвался на раздражённый рык короля:

— Ну, и где тебя носит? Почему я должен тебя ждать?

— Ваше вели…

— Объяснения — потом! — не дав начальнику Ночного двора вымолвить и слова, продолжил монарх. — Есть новости из Элиреи?

— Новостей — предостаточно… — вздохнул граф. — И не все радуют…

— Рассказывай…

— Людям Эгера Костлявого наконец удалось обнаружить невесть куда пропавшего Законника… — начал граф Игрен. — Приблизительно полторы недели тому назад Утерс-младший объявился в Орше. Вопреки своему обыкновению, проверять местный гарнизон или шерстить Серый клан он не стал — переночевав на задрипанном постоялом дворе у Восточных ворот, граф унёсся в сторону Сегрона. Увы, подстрелить его не удалось: люди Костлявого утверждают, что просто «не успели добраться до постоялого двора». Но мне кажется, причина в другом: по их же словам, Законника сопровождало то ли два, то ли три десятка воинов Правой Руки… Эти твари просто испугались…

— Двадцать чёрно-жёлтых — это не подвыпивший приказчик с чернильницей на поясе… — кивнул Иарус. И задумчиво посмотрел куда-то сквозь Игрена: — Унёсся, говоришь? На Сегрон? Интересно, а к тому времени вымпелы на башнях Орша уже висели? Впрочем, какая разница? В любом случае, такой стремительный отъезд Утерса-младшего в Вэлш может быть связан только с одним — с последствиями появления Равсарского Тура в долине Красной Скалы…

Начальник Ночного двора утвердительно кивнул:

— Так и есть, сир! Вчера вечером один из разъездов, патрулировавших Зайдский тракт, наткнулся на отряд Беглара Дзагая, двигавшийся по направлению к границе графства Фарбо. Вместо указанных в подорожной тридцати человек Дзагая сопровождало двадцать два. Семеро из которых еле удерживались в седле. Если бы Тур не выполнил своё обещание, их было бы заметно меньше…

— О-о-о!!! Вот это новость!!! Та-а-ак… Немедленно отправь Дайта и своих Барсов в Сегрон. Пусть найдут место для засады где-нибудь возле Рожна: когда Законник зальёт своё горе, вспомнит о вассальном долге перед Скромнягой и решит вернуться в Арнорд, они должны высказать ему свои соболезнования…

— Уже распорядился, сир! Думаю, дня через четыре они уже будут там…

— Молодец! Что ещё?

— Армия Ленивца заняла Влар, сир! — глядя в пол, буркнул Игрен.

— И что тебе не нравится? — удивился Молниеносный.

— Без боя, сир! А гарнизон Влара отступил к Кижеру…

— М-да… — нахмурился король. — Это точно?

— Да, сир! — кивнул граф. — Мало того, я практически уверен, что Вильфорд сдаст и Кижер…

— Утерс Неустрашимый!

— Простите, ваше величество?

— Кижер сдаст граф Утерс! — криво усмехнулся Иарус. — Скромняга бы до этого не додумался…

— Да, но…

— Игрен, не тупи!!! — раздражённо воскликнул король. — Зачем гнать армию до границы, если точно знаешь, что Ленивец — чистоплюй, и ни за что не станет воевать с мирным населением? Скажи, онгаронцы хоть кого-нибудь убили?

— Нет, сир…

— Вот видишь! Знаешь, что будет дальше? К тому времени, как воины Нардириена доберутся до Арнорда, Неустрашимый сделает всё, чтобы подготовить город к осаде. А его вассалы, которые наверняка уже съезжаются к столице, возьмут командование над рубаками де Лемойра, Бальдра Тиррера и де Варси и уйдут в леса. Когда армия Ленивца осадит Арнорд, они перекроют все окрестные дороги и лишат её снабжения…

— А ещё будут терзать её по ночам… — вздохнул Игрен.

— Ну наконец-то догадался! Далее, как ты понимаешь, взять Арнорд с наскоку невозможно. Месяц-полтора осады — и Бадинет проклянёт тот день, когда решился вторгнуться в Элирею: он потеряет как минимум половину армии, а Неустрашимый за то же самое время — от силы десятую часть… Но это — не самое худшее: для того чтобы удерживать Арнорд, Утерсу потребуется не так много сил. Значит, при необходимости, он сможет отправить часть армии в Морийор. До которого она доберётся вдвое быстрее, чем от границы с Онгароном…

— То есть…

— Где именно сейчас находится армия Бадинета? — жестом приказав Игрену заткнуться, спросил Молниеносный.

— В полевом лагере неподалёку от Влара. Но не вся: сегодня утром Алая тысяча двинулась на Кижер…

— Дней шесть… От силы семь — и Бадинет будет у Арнорда… А я всё ещё в Свейрене! На конюшню, живо!!!

— Зачем, сир? — робко поинтересовался начальник Ночного двора.

— Прикажи седлать лошадей… — вскочив с кресла, приказал король. — Мы выезжаем. Немедленно…

— А… Беглар Дзагай?

— С ним пообщается Галиэнна: такой способный воин мне ещё пригодится…

— А вот и Иарус… — хмуро буркнул Урбан Красивый, увидев бесформенное чёрное пятно, постепенно протаивающее сквозь серую пелену непрекращающегося дождя. — Разворачивает армию в боевые порядки…

— Да, сир… — поддакнул ему граф Мальир, стоящий рядом со стременем коня своего сюзерена.

— Двенадцать тысяч солдат! И… одни ветераны… — судя по голосу, короля Морийора слегка потряхивало от страха. — Снежные Барсы, Медведи, Волки…

— А кто ещё, ваше величество, сумеет перейти через горы за двое суток? — усмехнулся я. — Да ещё в такую погоду…

— Немногие… — тяжело вздохнул король Урбан. — И это меня пугает…

— Зря… — я равнодушно пожал плечами. — Его воины голодны и наверняка еле стоят на ногах. Обоз безнадёжно отстал. Атаковать сейчас — сумасшествие…

— Иаруса не зря прозвали Молниеносным… — угрюмо буркнул граф Мальир. — Он — великолепный стратег. А его воины не знают поражений…

— Пора поднимать вымпел, граф! — напомнил я. И улыбнулся, вспомнив, как армия Делирии покидала ущелье Кристальной.

Видимо, моя улыбка вывела тысячника из себя. Он надулся, надменно посмотрел на меня и… заткнулся. Видимо, правильно оценив мой бешеный взгляд.

— С-с-сию минуту, ваша светлость! — прошипел он. И, повернувшись к своему адъютанту, что-то угрюмо пробормотал.

Поворачиваться и проверять, подняли ли вымпел, я не стал: оскорблять графа Мальира ещё и таким образом мне показалось излишним.

— Вымпел поднят, сир! — доложил граф. Не мне, а своему сюзерену. Причём с таким видом, как будто этот самый вымпел подняли не на вершине Большого Черменского холма прямо за порядками тяжёлой пехоты королевства Морийор, а на крыше дворца Иаруса Рендарра в Свейрене.

Я с трудом удержался от улыбки. А Урбан Красивый раздражённо фыркнул:

— Мальир! У тебя такой вид, как будто для этого тебе пришлось пробиться через строй Медведей!

Граф склонился в куртуазнейшем поклоне:

— Я просто рад вам служить, ваше величество!

— А вот и ответ… — негромко буркнул я, увидев, что над рядами закованных в сталь делирийцев появилось едва заметное белое пятнышко.

Урбан Рединсгейр еле слышно скрипнул зубами, потом мрачно посмотрел на меня и вздохнул:

— Вы уверены, что… это правильное решение?

Я утвердительно кивнул:

— Да, ваше величество…

— Тогда удачи…

— Беседуют… — нервно поёжившись, буркнул Бадинет Нардириен.

— Угу… — кивнул король Вильфорд.

— Долго…

— Угу…

— Да что ты всё «угу» да «угу»? — рванув на горле завязки плаща, раздражённо воскликнул Ленивец. — Неужели тебе всё равно, к чему они придут?

Бервер улыбнулся и пожал плечами:

— Иарус уйдёт. Сегодня же. И не тронет даже Церст…

— Почему ты в этом так уверен? И вообще, не понимаю, зачем вы отправили на переговоры мальчишку? Что он вообще сможет там сделать?

— Всё. Этот мальчишка — Утерс…

Конец второй книги.

«Забыть о контроле» — здесь и далее курсивом будут выделяться термины Видящих.

Длинник — вид кнута.

Основа — человек, на которого накладывается второе сознание.

Так называемый «язык».

Отзеркаливает — повторяет. Чуть мягче и не до конца. Пытается установить связь.

Навье урочище — свалка в окрестностях столицы, куда обычно свозят падаль.

Байсо — город на северо-западе Элиреи, на границе с королевством Морийор.

Личина — вторая личность, наложенная на основу.

Поводырь — человек, сопровождающий личину и контролирующий выполнение задания.

Серый клан — название уголовного мира Элиреи.

Десница — правая рука.

Граф Игрен — бывший командир отряда Барсов, ныне — начальник Ночного двора Делирии.

Предложить руку — военный союз.

Дватт — уважительное обращение к вождю.

Альджам — ритуальное самоубийство.

Гюльджи — в эпосе равсаров что-то вроде валькирии.

Ардат — поиски кровника.

Нивейл — столица королевства Ратмар, расположенного северо-восточнее Делирии.

Скрытны — воины Внутренней стражи, работающие в толпе.

Серая глина — местное средство маскировки, отбивающее запах человеческого тела.

Взгляд влево-вверх — зрительные воспоминания.

Ещё не опоясана? — В этом мире после совершеннолетия на платье у девушек появляется поясок.

Взгляд вправо-вниз соответствует кинестетическим воспоминаниям. То есть воспоминаниям о пережитых ощущениях.

Описано в первой книге «За гранью долга».

Корпия — надёрганные нити или ткань для перевязки ран или язв.

Навье урочище — свалка недалеко от Свейрена.

Мессир Угтак — королевский лекарь.

Веретёнка — одна из самых ядовитых змей Диенна.

«Стенка» — вид боевого построения воинов Правой Руки.

Щитовые — вид налога в средние века.

Палочки ушеры — благовония на основе местных наркотиков.

Равенн — город на границе между Морийором и Элирией.

Клайм — город в Морийоре.

Крепость на границе между Морийором и Делирией.

Движение глаз по такой траектории называется петлёй лжи.

Урбан Рединсгейр Красивый — король Морийора.

Цветок Пламенной Страсти — местный афродизиак.

Свеча с экстрактом милитриски — «химия» из арсенала Видящих.

Собственноручно расставленные силки — аналог нашего «не рой другому яму».

Деревянный крест с выемками под плечами, предплечьями, бёдрами и голенями облегчал палачу перебивание костей.

Вид казни, при котором у человека на спине вскрывают и разводят в стороны рёбра, а потом достают наружу лёгкие.

Вид казни, при котором человека поят раскалённым свинцом.

Дубло, шамша, известье — материалы, используемые при дублении кожи.

Пояс леди Ирикнии — созвездие северного полушария.

Эдилье — Избранник.

Гюльджи-эри — предводительница валькирий.

Меч Полуночи — легендарный клинок равсаров.

Эйлешш — заготовка, из которой боги куют Великие Мечи.

Юлдуз-итире — Кобылица Рассвета, одно из самых красивых созвездий северного полушария.

Лайши — северянин.

Полная рука — десять человек.

Термен — тысяча всадников. Дословно — сотня полных рук.

Ош-иштар — буквально «стена севера». Так степняки называют самый южный город Морийора, Дилесс.

Субэдэ-бали — бог воинского счастья у степняков.

Ойра — буквально: «да будет так»… Выражение согласия у степняков.

Шакалы — одно из созвездий северного полушария.

Сердце Степи — озеро, рядом с которым живут старейшины и шаманы ерзидов.

Одизи-лашшар — ужас песков. Созвездие северного полушария.

Ерзиды — самоназвание степняков.

Полная рука — десять человек.

Ичитай — глава Полной Руки. То есть десятник.

Белая кошма — ковёр, на который складывается доля военного вождя.

Касым-шири — тысячник Касым.

Диагностика пульса проводится двумя руками. Пальпируются шесть точек — по три на каждом запястье.

Хороший врач-иглорефлексотерапевт должен различать 12 видов пульсов, соответствующий каждому из 12 меридианов, и различные патологические оттенки каждого пульса. В Древнем Китае различали 27 видов пульса.

В Китае чувствительность пальцев диагноста развивали специально.

Латива — столица королевства Морийор.

Лайназ — младший побратим… Что-то вроде вассала и друга в одном лице.

Адэты — свод неписаных законов у равсаров.

Фалахш — окалина. Пренебрежительный эпитет по отношению к мужчине и воину.

Яд, используемый Видящими для устранения неугодных.

Балар — старший побратим.

Птицы смерти — так на Диенне называют ворон.

Десница — правая рука. По Уложению королевства Элирея, лицо, уличённое в краже в первый раз, наказывается усекновением правой руки. Второй раз — казнью через повешение.

Койф — кольчужный или полотняный капюшон.

Взгляд вправо-вверх — представление некоего визуального образа. Фантазирование.

Нектар — в греческой мифологии напиток богов, дарующий бессмертие.

Амброзия — в греческой мифологии пища богов, дарующая бессмертие и красоту.

Равельник — сильнейший стимулятор. Вызывает привыкание, а при постоянном применении разрушает мозг.

Рейвейн — город богов.

Лайш-ири — северянка.

Наэли-иштар — дословно «мать севера». Богиня Северного Ветра.

Адгеш-юли — красавица из сказок, никогда не видевшая солнца.

Айнур — кусок ткани, используемый степняками в качестве стола.

Высокая юрта — жилище вождя.

Зелёная кошма — место советника вождя.

Идэге-шо только вырвался на свободу — то есть около полуночи.

Согласно легендам ерзидов, единственный удар, который пропустил Субэдэ-бали за свою бесконечную жизнь, оставил след на его лице.

Алуг — что-то вроде шамана.

Ларс-ойтэ — стойбище торговцев. Город в Морийоре, чуть севернее Ош-иштара. По-морийорски — Найриз.

Стойбище, в котором проживают старейшины и шаманы ерзидов.

Орс-алуг — верховный шаман ерзидов.

Ичит — десяток.

Лагитка — река, за которой заканчивается степь

Пардус — леопард.

Рокран-алад — вождь одного из крупнейших племён ерзидов.

Эрдэгэ — советник вождя.

Влево-вверх — зрительные воспоминания.

Изумрудка — Изумрудная Роща, деревня в графстве Вэлш.

В случае войны часть крестьян мобилизуется.

Хауберк — вид кольчужного доспеха.

Падучая — аналог эпилепсии.

Камер-юнкер — самый нижний придворный чин.

Лахчи — самоназвание небольшой народности, славящейся своим упрямством.

Алаира — река, протекающая через столицу королевства Онгарон.

Маллар — столица королевства Онгарон.

Груша — весьма специфический инструмент для пыток.

Большой Хэйвар — совет вождей племён степи.

Вскинуть саблю — проголосовать «за».

Морри — боевой клич армии Морийора…

Принц Ротиз, маркиз Лиеннский — третий сын Вильфорда Бервера (см. первую книгу «За гранью долга»).

Барон Карл Эйдиар — посол Онгарона в Элирее.

Аристарх Найлинг по прозвищу Бурдюк — король Вестарии, восточного соседа Элиреи.

Конрад Шестой Баррейр — король Баррейра, расположенного южнее Онгарона.

Сборный дом — комплекс казарм, в котором размещают прибывающие в столицу войска.

Арти де Венгар — отец баронессы Майянки Квайст.

«Живот — за живот» — в данном случае баронесса рассуждает об имуществе.

Нет крови — значит, она их не убивала.

Ворон — один из коней Иаруса Молниеносного.

Влар — город неподалёку от границы с королевством Онгарон.

Мэтр Угтак — лекарь Иаруса Рендарра.

Элкор — город рядом с границей Элиреи и Онгарона, в отрогах Эмейских гор.

Чиграк — пограничная река.

Барон Алан Глайр — командир Алой тысячи.

Пёс — презрительное прозвище сотрудников Тайной канцелярии Онгарона.

Плащ правосудия — аналог т. н. Нюрнбергской девы — железный или деревянный саркофаг с торчащими изнутри шипами или лезвиями.

Крест смирения — аналог нашего «молитвенного креста» — пыточного инструмента, используемого для длительной фиксации пытаемого в крайне неудобной позе.

Стойка для пытки «желудочным огнём» в нашей истории называлась «дочерью дворника» или «аистом». От фиксации головы и конечностей в неестественно скрюченной позе у преступника вызывался сильнейший мышечный спазм в области живота.

Барон Ушер де Ларэ — посол Элиреи в Онгароне.

Волосожорка — местное название собачьей вши (волосоеда).

Доезжачий — старший гончего отделения псового двора.

Смазал маслом — реальный рецепт борьбы с собачьими вшами.

Выжлятник — охотник, ведающий гончими псами.

Олени — конница Иаруса.

Осы — лучники.

Синий вымпел — знак готовности к капитуляции.