Случилось так, что первой настоящей француженкой, с которой я познакомилась, стала Натали. В то время она жила на старой отреставрированной ферме, расположенной к югу от Парижа, где ее муж и группа амбициозных трюффо[1] снимали фильм о безответной любви и экзистенциализме. (Такое возможно только во Франции!) Натали была одета в обтягивающую черную юбку при уже очень беременном животе, футболку под прозрачной блузкой и обута в замшевые ботинки. Длинные волосы были зачесаны назад и заколоты черепаховым гребнем, но несколько непослушных прядей в беспорядке спадали на плечи. И на ней не было ни грамма косметики.

Она была абсолютно довольна собой и, несомненно, чувственна, а когда она начинала говорить, что было нечасто, вы понимали, что она обладает незаурядным умом. Это было именно то невероятное соединение красоты и ума, которое наполняет француженок и делает их лица такими привлекательными, благородными и сильными. Было бы просто предположить, что очарование Натали заключалось в ее внешности (волосах, одежде, общем облике). Слишком просто. Как у большинства француженок, je ne sais quoi Натали скорее проистекало не из ее внешности, а из ее истории: она была сформирована поколениями женщин с независимым умом (многочисленными королевами, куртизанками и сохраняющими традиции французскими матерями); негласными правилами приличий и куртуазной любви; наследием женской хитрости и силы интеллекта – и в тот момент, идя по деревенской улице, где слои цивилизации были такими толстыми, что их можно было резать ножом, все, что я хотела, – умереть и заново родиться француженкой.

Это, увы, было невозможно.

Однако мне представился шанс достаточно долго прожить во Франции и изучить на довольно близком расстоянии те неотъемлемые качества, которые делают француженку такой французской. И постепенно начиная понимать главные принципы, которые формируют ее восприятие мира, я стала задавать себе вопрос: как мы, с нашим культурным багажом и традициями, можем интегрировать некоторые из этих качеств в свою жизнь и найти в себе свою внутреннюю француженку? Разумеется, нам нужно оставить в стороне миф о французском стиле, который так легко принять за определяющую черту француженки, и взглянуть гораздо глубже, на некоторые базовые принципы, на то, как она видит себя и ведет себя в мире.

Француженки, которых мы любим

ЖАННА Д’АРК

За то, что слышала голоса и следовала зову своего сердца. La Pucelle (Девственница) была честной, пылкой и бесстрашной – она была первой девушкой-партизаном. Мы считаем, что за свою короткую жизнь она достигла потрясающих высот, и, глядя на нее, хотим быть лучше, верить искренне и ничего не бояться. Посмотрите классический немой фильм 1928 года режиссера Карла Дрейера «Страсти Жанны д’Арк» или современную кинокартину 1999 года «Жанна д’Арк» Люка Бессона. Прочтите книгу историка Режин Перну «Жанна д‘Арк» или немного неточную, но прекрасно написанную «Святую Жанну д’Арк» Виты Сэквилл-Уэст. Или же лучше ознакомьтесь с «Жанной д’Арк» Марка Твена (да, Марка Твена!), тщательно и любовно написанным биографическим романом. Писатель считал его своей самой важной и самой лучшей работой. Только не говорите об этом Тому и Геку.

Если убрать верхний слой, эти неотъемлемые качества начинают озарять, как лучи, каждую сторону жизни француженки: они влияют на то, как она ведет себя, какую одежду носит, каких мужчин впускает (или нет) в свою жизнь. Они формируют ее представление о себе, то, что она читает, как и что она ест. Они подчиняют и регулируют ее чувственный опыт, представление о времени и уклад семейной жизни.

Как гладкая поверхность речного камня, многие из этих качеств оттачивались на протяжении долгих веков культуры и цивилизации. И все же некоторые из них можно взрастить (в каждой женщине, в своем собственном саду), и в следующих главах мы расскажем, как это сделать. А сейчас – о том, что же это за неотъемлемые качества и как они формируют у француженки восприятие себя самой и всего мира.

Если убрать все стереотипы и несоответствия, имеющиеся в наших представлениях о француженке, то одним из главных качеств, с которым она ассоциируется, будет ее сдержанность. Она совершенно, недвусмысленно самодостаточна. Она сосредоточена на своей собственной жизни, следует своему расписанию и совершенствует свою истинную сущность, а не изобретает себя заново и не стремится стать кем-то еще. На протяжении всей жизни она вкладывается в учебу и опыт, но не для того, чтобы измениться, а для того, чтобы стать еще более полно и основательно той, кто она есть на самом деле. Получая ответы преимущественно изнутри – из жизни разума и опыта критического мышления, – она обладает силой характера и точностью восприятия. И так как она знает, кем является внутри, она и снаружи естественно и неизбежно производит впечатление уверенной в себе.

Отсюда возникает прекрасный, фантастический парадокс француженки: хорошо зная себя, она способна дать волю своим чувствам; будучи сдержанной, она может быть ранимой, не выворачиваясь при этом наизнанку. Она, словно тонкой аурой, окутана этой смесью чувственности и sang froid (хладнокровия).

Любой выбор, который она делает, подчеркивает это ее фундаментальное отношение к самой себе. Француженка старательно ухаживает за своим личным садом. Заботясь о себе и в большом, и в малом, она может также заботиться и об окружающих, она может сосредоточиться на настоящей жизни и истинных ценностях, а не на суете и мелочах. Она понимает, что, помогая другим, помогает самой себе. В ее спокойствии нет ничего случайного; оно – результат знания себя и верности себе.

Тут задействовано нечто более телесное – вдохновенная чувственность, благородная простота, которая так возбуждает нас, иностранцев, приезжающих во Францию. И это награда, которую француженка получает, испытывая удовольствие. Удовольствие от самых обычных вещей. Удовольствие от исключительных вещей. Она не путает коммерцию с культурой, и течение ее жизни не зависит от того, что она покупает или видит по телевизору; оно, скорее, питается чувственным наслаждением, текущим моментом, почти осязаемым ощущением удовольствия и пробуждающей воспоминания силой вещей, казалось бы, самых привычных. Помните Одри Тоту в «Амели»? Она погружает руки в мешки с зерном, просто чтобы получить удовольствие от ощущения. Она наслаждается хрустом, с которым чайная ложка ломает корочку на крем-брюле. И она успокаивает себя, бросая камешки в канал Сен-Мартен.

Чувственность настолько сильно пропитывает жизнь француженки, что она почти отчетливо видна. Она в привычном течении жизни, в патине веков, образующейся со временем. Она в хлебе, который пекут вручную, в зреющем вине. Она в цвете чернильницы или парчовых штор, в неуемной пышности архитектуры.

«Женщиной не рождаются, ею становятся».

СИМОНА ДЕ БОВУАР

А более всего – в идеализации неидеального – в сложности и подлинности, которые создают характер, глубину и шарм.

Приверженность этим ценностям придает француженке утонченную и сексуальную уверенность в себе, которая обеспечила ей место в Зале Славы Женственности и сделала знаковой фигурой во всем мире. Она так полно и недвусмысленно занимает свое собственное место, с таким только ей присущим вкусом, что кажется, будто еще с малых лет она знала о том, кто она есть и куда идет. Возможно, это так. Как заметила Эдит Уортон, «…она, почти во всех отношениях, насколько возможно, отличается от средней американки. Француженка – взрослая».

Фильм

«ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ ВЕРОНИКИ»

Посмотрите этот фильм ради блестящей, восхитительной игры звезды французского кино Ирен Жакоб в роли Вероники. Он напоминает нам, что если мы не живем, по-настоящему ощущая все, что нас окружает, то мы не живем вовсе.

Из ее самообладания вытекает еще одно важное качество, придающее четкую форму ее миру: благоразумие. Француженка надевает на себя благоразумие, как фильтр на экран, и пропускает через этот фильтр каждое решение, которое принимает в своей жизни: как одеваться, как проводить время, кого пускать в свою жизнь, что говорить (и о чем молчать). Благоразумие – постоянный акт самоконтроля.

Француженка понимает, что даже самое малейшее движение – это выбор, обдуманное предпочтение одного пути другому, одного результата другому, одного впечатления другому. Для нее не бывает случайностей.

Все, что с ней происходит, – ее личный выбор, и за каждым ее решением стоят тщательные, неспешные размышления: «Это действительно я? Следует ли мне высказаться или промолчать? Как мне следует обратиться к этому человеку? Насколько я могу открыться? Какова истинная цена этой дружбы, этого опыта, этой вещи? Принесет ли мне это пользу, буду ли я ощущать себя сексуальной, живой?»

Благоразумие француженки чаще проявляется в том, о чем она предпочитает не говорить. Как и ее культура, она скрытна и не любит исповедоваться. Посадите двух американок на скамейку в парке, и через каких-нибудь пять минут вы услышите, по крайней мере, одну историю жизни. Не раскрываясь слишком быстро – не рассказывая о своих тайнах, предпочтениях, внутренней жизни, – француженка иногда может показаться эгоистичной. Но на самом деле то, что у француженки часто принимают за эгоизм, – это состояние сосредоточенности на себе. И ее отстраненное обаяние – это чаще всего слабое мерцание тайного мира, который она скрывает внутри.

История со всеми ее хитросплетениями научила француженку, что интимные детали ее жизни – состояние, которым не следует разбрасываться. По натуре не склонная к откровениям, француженка старается не попадать в ловушку слухов и сплетен и избегает переписки, пустой болтовни и игры на чувствах других. Она также понимает, что детали жизни, раскрытые другим, выходят из печи непропеченными, чтобы потом их заново употребили охотники за сенсациями и болтуны в общественной столовой. По большому счету, это превращает личную трагедию в заметку из таблоидов и опошляет важные жизненные моменты.

Француженка тоже может посплетничать (в конце концов, она же человек), но ее культура уважает личную жизнь в такой степени, что это изумляет иностранцев, и поэтому проявляет сдержанность. Она более склонна заниматься своими делами. Быть благоразумной. Думать, прежде чем говорить. И так как она не нуждается в одобрении других, чтобы существовать, часто кажется, что ей абсолютно все равно, что вы о ней думаете. На самом деле это не так.

«Сочетая свою свободу взглядов с чувственностью, они получают ощущение, которое называют «Le plaisir». Это нечто гораздо более определенное и запоминающееся, чем то, что имеем в виду мы, когда говорим об удовольствии. «Le plaisir» означает откровенно дозволенное, свободное наслаждение чувств, абсолютное удовольствие от сорванного с дерева золотого плода».

ЭДИТ УОРТОН Книга

«ФРАНЦУЗСКИЕ ОБЫЧАИ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ»

Эдит Уортон

Не секрет, что Эдит Уортон питала огромную страсть ко всему французскому. Она прожила во Франции несколько лет и имела возможность непосредственно соприкоснуться с французской культурой. Несмотря на некоторые устаревшие замечания, это малоизвестное собрание эссе – настоящее сокровище, проливающее свет на французов – и особенно на француженок, – которое мог создать только такой тонкий наблюдатель и проницательный литератор, как Эдит Уортон.

Французскую девочку учат быть вежливой, но при этом не обязательно хорошей. Ей повезло: наш англосаксонский императив непременно нравиться (и быть как все) – не главный в ее списке. Ее культура прославляет бунтарей, нонконформистов, художников и независимых мыслителей – благодаря этому для нее более естественно говорить «нет» господствующему давлению извне. Она способна на каждом уровне провести черту между тем, кем она является, а кем – нет, и поэтому без колебаний может решить, что ей подходит, касается это новой юбки или мужчины. Также ей легче не поддаваться на желание всем нравиться, и она больше ценит время, которое проводит наедине с собой – с книгой, бокалом вина, отфильтровывая людей, которые неинтересны.

Эта способность сказать «нет» любезно и с достоинством укрепляет ее природное благоразумие. То, что она в итоге впускает в свою жизнь, в большей степени является отражением ее самой – и, по умолчанию, подлинным. Даже в ее порывах есть определенная цель, и она не склонна присоединяться к любому повальному увлечению. Как художник, который достаточно хорошо знает правила, чтобы их нарушить (и создать шедевр), француженка понимает условности и может лавировать между ними. И это означает, что в конце концов ей удастся изготовить свою жизнь на заказ, и не по чужой мерке.

«В 60-е годы, когда я росла на окраине Парижа и пыталась понять, кем хочу стать, представление о том, какой должна быть француженка, было одновременно ясным и трудноуловимым. Это было что-то такое, чего нельзя достичь, купив пару туфель или сделав новую прическу – хотя все эти вещи определенно помогали. Оно имело отношение к уверенности в своей сексуальной привлекательности и к глубокому убеждению в том, что женщина во всех отношениях отличается от мужчины. Это было сразу заметно в некоторых женщинах, и не только парижанках или женщинах со страниц журналов Marie Claire и Elle, но даже в женщинах из маленьких провинциальных французских городков… Для меня суть французской женственности – это ум, сексуальность, уверенность в себе и ранимость, последняя всегда под контролем».

КАТРИН ТЕКСЬЕ Искусство говорить «нет»

Быть благоразумной означает никогда не извиняться за свое «нет». Это способность с достоинством сказать «нет» без угрызений совести, вины и оправданий. Это способность не говорить «да», когда в действительности вы хотите сказать «нет» (а потом дать задний ход и сделать то, что вы на самом деле хотите, с помощью лжи во спасение и запутывания).

Француженка освоила искусство говорить «нет», отвергнув все «следует», сбивающие ее с намеченного пути и съедающие время. В том числе рекламные объявления, заманивающие ее на поле сомнений в себе, и друзей, вовлекающих в неудобные ситуации. (В первую очередь надо задуматься: а настоящие ли это друзья? Как однажды сказала Бетт Дэвис: «Да, сжигай мосты!») «Нет» («non») – одно из самых полезных слов в словаре француженки. Пользуйся моментом, иначе он наверняка воспользуется тобой.

«Терпеть не могу электронные часы! – однажды воскликнула Шанталь, глядя на витрину. – Аналоговые часы гораздо человечнее, их стрелки вращаются вокруг циферблата, как Земля вокруг Солнца. А ты знала, что электронное время измеряется интервалами, равными 9 192 631 770 периодам излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими уровнями основного состояния атома цезия? – (Если честно, я не знала.) Она вздохнула и перевела миниатюрную стрелку своих аналоговых часов. – Кому нужен такой стресс?»

Представление француженки о времени связано с понятием flâneur – праздношатающийся человек, который идет куда-то не с конкретной целью и не к определенному часу, а позволяет неспешному течению внезапных импульсов вести его к незапланированным встречам и особым нежданным удовольствиям. В мире француженки время – это не деньги. Время – это жизнь. Как когда-то написала Эдит Уортон, настоящая жизнь глубока и сложна, она разворачивается медленно и основывается на фундаментальных вещах. И невозможно познать эти фундаментальные вещи или ощутить истинное удовольствие от жизни, не имея достаточно времени.

Фундаментальные вещи, о которых говорит Уортон, – основа ритуала, а ритуалы по своей природе связаны с временем. Они ценят время. Они занимают время. И они существуют во времени (то есть на протяжении жизни). Мы говорим не о пышных церемониальных ритуалах (хотя их это тоже касается), а скорее о бесчисленных мелких ритуалах, наполняющих жизнь удовольствием и значением: семейный ужин, час не нарушаемого ничем одиночества, возвращение домой, ежемесячная встреча в тесном кругу друзей.

Каждый маленький ритуал требует времени, и нет лучшего возврата инвестиций, чем инвестиция в самого себя. Француженка понимает, что время не меняется, в отличие от нее самой. Посвящая себе достаточно времени, она может дарить его другим. И если она вкладывает время во что-то ценное и значимое, возврат ее инвестиций измеряется не деньгами или общественной пользой, но скорее ощущается в глубоком удовлетворении от радостей текущего момента.

Я не хочу сказать, что француженка смиренна, как монахиня. Это не так. Иногда она водит машину как сумасшедшая, готова припарковаться даже у вас на кухне, если найдет место, и влезает в середину очереди (это очень по-французски). Но что касается главного в жизни – важного и глубоко личного, – с этим она не спешит. Она не стремится сделать сегодня то, что может подождать до завтра. Время относительно: жизнь коротка, воспоминания долги. Всему свое время – без преувеличения.

Моя подруга Фредерика воплощает в себе тот самый французский принцип преобладания качества над количеством. Она почти безупречна в одежде (в ее шкафу – только самые правильные вещи), в том, чем обладает (вещи со значением, вещи, пробуждающие воспоминания), и во всем, что населяет ее мир. Даже предметы, стоящие в углу или брошенные на пол ее загородного дома (видавшая виды мотыга и пара запачканных глиной поношенных ботинок), обладают чем-то особенным, как будто в них вдохнули душу. Меньше – и вправду может значить больше, если только оно качественное и подлинное. Она равнодушна к массовому, одноразовому, модному, фальшивому. Она знает, что слишком обширный выбор не всегда предоставляет ей больше возможностей выразить себя. Она предпочитает единственный полевой цветок собранному заранее букету. Маленькую машину – большой машине. Она неизменно покупает одно идеальное первоклассное платье, а не несколько не таких хороших, продающихся со скидкой. И она инстинктивно и с врожденным артистизмом знает, с чем его сочетать.

То, что француженка предпочитает качество количеству, напрямую связано с ее способностью говорить «нет». Нет – лишним людям, предметам или мыслям. Нет – тому, что не украшает ее мир. Качество превыше количества – это не только о материальных предметах. Кто живет в ее мире, кто питает ее разум, кому открыт вход в ее тайный сад? Француженка скорее проведет время в одиночестве, чем с людьми, которые просто заполняют собой пустоту. Как говорит Фредерика: «Лучше дайте мне Пруста или хороший рассказ вместо этой пустой болтовни».

С Фредерикой невозможно ходить по магазинам в американском стиле, потому что мгновенное наслаждение – совсем не часть ее «гештальта». А также кредитные карты. Если она не может себе что-то позволить, она это не покупает. Если ей не подходит одежда (не дает ощущения удобства, не подчеркивает достоинства), она не станет ее надевать. Если она не может что-то отыскать, она не пойдет на компромисс. Если ей нравится какая-то вещь, она ни за что ее не выбросит. Она будет использовать ее снова, переделает, даст состариться.

Как и на Фредерику, на Анну влияют географические обстоятельства. «В основном я хожу по магазинам в центре Парижа, – говорит она, – рядом с работой или квартирой. Я ненавижу огромные торговые центры, и у меня нет машины: я делаю покупки на ходу, что ограничивает их количество, ведь мне самой приходится нести эти сумки! Если я иду на деловую встречу, то могу наткнуться на пару новых туфель, или прекрасное серебряное кольцо, или старинную хрустальную чашу. Париж полон редчайших возможностей, и чтобы увидеть их, вам нужно по-настоящему жить в городе, а не мчаться из одного места в другое».

Когда француженка идет за покупками, она не просто покупает что-то новое. Это часть непрерывного процесса редактирования своего окружения, добавления небольших, но значимых деталей или приспособлений к ее дому, платяному шкафу, жизни.

«Красота, обращенная к взорам, очаровывает лишь на мгновение; то, что видят наши глаза, – не всегда то, что видит душа».

ЖОРЖ САНД

Когда вы ходите по магазинам как француженка, вы покупаете только одну вещь, стараясь, чтобы она была самого лучшего качества, какое вы можете себе позволить. Вы знаете, чего хотите и где это найти (а если не знаете, учитесь: у вас должна быть записная книжка с детальным списком магазинов – где купить эти вельветовые брюки, это озорное летнее платье, эти невероятные туфли или венский цилиндр. Как попасть на проходящую два раза в год закрытую распродажу, как заключить сделку своей жизни на обходящихся без вывесок товарных складах в лофтах – там, где страсть француженки граничит с безумием). Вы дополняете вещи акцентами, одновременно оригинальными и всегда актуальными. Малиновые льняные салфетки или винтажный фарфор будет отлично сочетаться со старой, цвета слоновой кости, скатертью вашей бабушки. Характерные винтажные часы или озорной шарф придадут новый оттенок привычному образу. Итальянскую кожаную папку или сумку из Южной Америки можно взять на деловую встречу. Вы инвестируете в подлинные качественные вещи, которые проживут долго, и сосредоточиваете внимание на том, что вам просто необходимо. А если наконец находите ту самую вещь, которая создана словно специально для вас, вы подскакиваете от восторга. «У меня есть любимый антикварный магазин на улице Оберкампф, – говорит Анна. – Я каждый день заглядываю в его витрину, только одним глазком, и если мне что-то нравится, я тут же это покупаю, иначе упущу и буду потом всю жизнь жалеть!»

Даже если вы чувствительны к ветрам перемен, вы не должны становиться жертвой капризов и уговоров рекламы и чьих-то причуд. Это не так важно, как вы сами – ваша страсть и личный стиль.

Однажды на улице я столкнулась со своей подругой Элен: она на высоких каблуках шла в марше протеста в защиту социального медицинского обслуживания. «Неудобно, но необходимо!» – кричала она, приветствуя меня по дороге к метро и размахивая написанным от руки плакатом.

Внутренняя сила и самообладание француженки заточены историей: не только ее личной историей со взлетами и падениями и личной географией, но также коллективной историей ее культуры. Прежде всего за порогом ее дома – двухтысячелетняя история, и почти по каждой булыжной мостовой ее города в годы кровавой революции против надменной знати буквально катились отрубленные головы. Такие ценности, как память и политическая сознательность, воспитываются с юного возраста, и француженка берет их с собой во взрослую жизнь.

Итак, француженка – политическое животное, в лучшем смысле этого словосочетания. Она помнит свою историю и ценит с трудом добытые привилегии, и она намерена их сохранить: свои права, права своих детей, права человека… У француженки есть свои убеждения и собственное мнение, и она открыто выражает их на улице, в туфлях на высоких каблуках и все такое. Вот что говорит Элен: «Самая немодная вещь – это равнодушие к политике».

По иронии судьбы, Натали, эта сложная и умная женщина, на протяжении нескольких лет учила меня видеть правду за некоторыми общими фразами. Например, красота – это то, что внутри. Думай, прежде чем говорить. Не будь слишком откровенна. Будь честна с самой собой.

Часто я замечала, что Натали не придает никакого значения образам из модных журналов («Все это сказки!» – смеялась она, сама при этом выглядя как Белоснежка), жадно читает, позволяет себе посреди какого-нибудь мероприятия немного вздремнуть, «потому что мне это необходимо», и в течение трех дней носит одни и те же три вещи с таким шиком и в таких потрясающих сочетаниях. Я видела, как она ест – с каким-то чувственным невинным удовольствием, отказывается носить часы и страстно рассуждает о политике или просто об одиночестве. Я восторгалась тем, как она контролирует себя, когда пьет (а она может выпить очень много), ее способностью сделать великолепный киш из полчашки муки и одного яйца, и тем, что она говорит на латыни («Это же так красиво!»). Было бы неверно сказать, что Натали крайне сдержанна: она живет своенравно, но разумно, и как-то раз, даже не осознавая этого, она суммировала всю свою французскую суть в одной фразе: «Если ты будешь верна себе, то никогда не свернешь с дороги, даже если эта дорога уведет тебя с проторенного пути в те места, которые ты и вообразить себе не могла».

Когда я впервые оказалась на Ривьере, в столице континентальной отпускной пляжной культуры, моя французская подруга Франсин совершенно импульсивно сделала то, что и все местные: скинула с себя верх бикини (а чего еще я могла от нее ждать?) и растянулась на ослепительном галечном пляже, салютуя солнцу своими грудями. У меня же в то время даже не было бикини – только практичный цельный купальник и немного громоздкого американского багажа. Пока моя французская топлес-подруга наслаждалась, не замечая вытаращивших на нее глаза англосаксонских туристов, я с завистью и восхищением задавалась вопросом: как ей удается с такой естественной простотой дать себе волю?

Ну, если бы мы все выглядели, как эта француженка, мы были бы такими же свободными, верно? Типичная француженка часто бывает вызывающе худа, непринужденно элегантна и модна, несмотря на простой гардероб. С макияжем или без, она всегда собранна и абсолютно уверена в себе, излучает природное изящество и легкую сдержанность, что особенно, безумно по-французски.

Но этот стереотип скрывает прелестные парадоксы, связанные с француженкой и ее телом. Да, у нее действительно есть раздражающая нас склонность к худобе. Тонны бумаги извели те, кто пытался раскрыть тайну этого народа, курящего, пьющего, употребляющего жирную гусиную печень и при этом всегда блистающего. (Намек: диеты тут совсем ни при чем.) И да, Франция действительно вынуждает быть худыми, что объясняет, почему с размером больше двенадцатого у вас почти нет шансов найти себе одежду во французских бутиках. Но на самом деле француженки бывают самыми разными, и какими бы ни были их фигуры, они всегда выглядят замечательно и откровенно сексуально.

Фильм

«СЛИШКОМ КРАСИВАЯ ДЛЯ ТЕБЯ»

Этот фильм могли снять только французы. Бернар (Жерар Депардье), женатый на женщине, которая максимально олицетворяет собой французскую красоту (ее играет модель Кароль Буке), страстно влюбляется в свою секретаршу Колетт. Она – совершенная противоположность жены Бернара: заурядная, немного нелепая и полненькая. Но Бернара привлекает в Колетт что-то очень настоящее. Колетт произносит с уверенной гордостью: «Я знаю, что некрасива, но я всегда чувствовала себя свободной: в своем теле, в своих мыслях. Я женщина, которая чувствует себя живой».

Француженка понимает, что сексуальность – это состояние ума. Ее взаимоотношения с едой и собственным телом чувственны, а не деспотичны, и она получает удовольствие и от одного, и от другого. (Что объясняет, почему француженки чаще думают о еде и сексе, а англосаксонские девушки о работе и деньгах.) Она руководствуется одной универсальной истиной, которую моя пышная и соблазнительная подруга Надин формулирует так: «Мужчины любят плоть. У них это на уровне инстинкта. Француженки об этом знают и соглашаются на более округлый животик или ягодицы. Мы здесь не тренируемся, как сумасшедшие, мы наслаждаемся жизнью, как она есть».

В отличие от своих американских cousines, француженка не прячется под скрывающей бедра туникой. Она демонстрирует то, чем обладает: бедра, животик и все остальное. А если даже ей некомфортно в своем теле, скорее всего, она не будет садиться на драконовскую диету и сообщать всему миру о количестве потребляемых ею калорий и сброшенных килограммов. Она спокойно внесет поправки в свой рацион и будет работать над телом без лишнего шума. И хотя ее мир действительно обязывает ее быть в форме (тучность – один из первых пунктов в списке того, что ненавидят французы, вместе с налогами и прочими признаками непозволительного излишества), вес – это личное дело каждого, это ее личное дело и не тема для разговоров. Вот почему вы скорее услышите, как француженки обсуждают философские обоснования нового артхаусного фильма, а не сравнивают достоинства зональной диеты и диеты Аткинса.

Только после рождения во Франции моего первого ребенка я начала осознавать почти неуловимые, всепроникающие влияния, которые оказывают воздействие на образ мыслей француженки. Например, то, что ее восприятие собственного тела не лепится и не обжигается в печах пуританизма (она же принадлежит к латинской культуре, помните об этом?). Или то, что она растет без единственного общепринятого стандарта красоты. Или то, что в ее стране Барби никогда не была королевой красоты.

Француженка растет в культуре почти восторженного восприятия человеческого тела – не только в стенах музеев, но и в повседневной жизни, везде, во всем многообразии мелких деталей – и на вполне прозаическом отношении к телу, формирующем ее представление о себе в самых главных аспектах. Она растет, играя с анатомически точными куклами. (Даже с анатомически точными куклами-мальчиками. Точная копия реальности! Почему бы и нет?) В некоторых французских общественных бассейнах общие раздевалки, и это никого не побуждает к публичной демонстрации наготы, лишь вызывает невозмутимое любопытство или безразличие. А тактильный физический контакт – это часть французского повседневного опыта на самом базовом уровне: привычные французские приветствия – это, конечно же, краткое мгновение физической близости в форме двух или иногда четырех поцелуев. (Что касается поцелуев: первоклассник Жан Мишель может поцеловать в губы свою одноклассницу Клодетту, и за это его не отчислят из школы. «Для детей это вполне естественно, – объясняет директор школы, в которой учится наш сын. – Если запрещать им делать то, что естественно, они займутся этим позже, но каким-нибудь неестественным, извращенным способом».)

Француженки, которых мы любим

МАРИАННА

За то, что стала бесстрашным, полуобнаженным символом Французской Республики. Ее неизменно изображают на всем – от национальной валюты до школьных учебников – с патриотически открытой грудью. Самое известное изображение Марианны – на картине Делакруа «Свобода, ведущая народ», и уже много лет знаменитые француженки, включая Брижит Бардо и Катрин Денев, представляют ее в этом образе. Недавно во Франции проголосовали за то, чтобы Марианну представляла топ-модель Летиция Каста, потому что (по словам французского мэра) «она очевидно обладает самым прекрасным бюстом». Каста, которая однажды заявила, что ее грудь была взращена на сливочном масле и сметане, с волнением согласилась представлять этот бесценный национальный символ. «Воплощать собой Францию, свободу и определенное представление о том, какой должна быть женщина, – это чертовски большая ответственность», – сказала она. (Кроме шуток!)

«Они (французы) удивляются нашему страху собственного тела, и привыкли открыто и не конфузясь рассказывать анекдоты, над которыми англосаксы похихикали бы тайком и с извинениями».

ЭДИТ УОРТОН

Французской культуре присуще всеобщее индифферентное отношение к наготе. Возьмем, к примеру, мой первый визит к французскому гинекологу. Офис моего гинеколога располагался в пышном особняке XVIII века в самом сердце квартала Марэ (таково особое очарование жизни во Франции). Врач – приятная, подтянутая женщина – пригласила меня присесть и после нескольких минут разговора попросила раздеться и лечь на стол. «На стол?» – переспросила я. «Oui, – ответила она, указывая на стол для осмотра пациентов в дальнем углу ее кабинета, который я вначале не заметила. – La table».

Француженки, которых мы любим

ЖОЗЕФИНА БЕЙКЕР

За ее необузданную сексуальность – артистки и женщины. Она прославилась тем, что танцевала на парижской сцене в одной лишь юбочке из перьев или бананов. Она была одной из самых часто фотографируемых, обсуждаемых и обожаемых женщин в мире. Американка по рождению и француженка в душе, она поняла, что Франция – единственное место, где она может проявить свою суть индивидуалистки. Она любила Францию, и Франция отвечала ей взаимностью. Послушайте «Bonsoir, My Love», посмотрите сериал «История Жозефины Бейкер» и прочтите книгу о Жозефине «Голодное сердце» Жан-Клода Бейкера и Криса Чейза.

«La table» показался мне ужасно аскетичным. Где отдельная раздевалка? Где крючок, на который можно повесить мою одежду? Где одноразовая сорочка, чтобы прикрыть тело? Где замусоленные старые номера журналов Good Housekeeping и Self, которые я могла бы полистать, чтобы изгнать из мыслей тот факт, что скоро я улягусь без одежды и безжалостно подвергнусь неминуемым пинкам, толчкам и ощупываниям своего le docteur? «Вы имеете в виду, что я должна раздеться прямо здесь, прямо сейчас, в этой комнате?» – спросила я. «Да, мадам, – ответила врач. – Что-то не так?» (Мне хотелось спросить ее, с чего начать.)

Именно это простое отношение к телу, свободное от самокопания, с радостью принимающее капризы природы и избавленное от лишних фантазий, с самого начала дает француженке возможность спокойнее воспринимать свое тело. То же можно сказать и о свойственном французской культуре пристрастии к чувственности во всех ее формах, и о здоровом ощущении француженкой того, что она – хозяйка своего тела, каковы бы ни были его формы. И это формирует в женщинах то, что мы, англосаксы, воспринимаем как странный парадокс: француженка может регулярно делать эпиляцию волос на ногах, но оставить волосы под мышками. (Надин говорит так: «Ноги на всеобщем обозрении, подмышки никто не видит, а мужчины любят и то и другое, с волосами или без».) И она будет гордо вышагивать без одежды, потому что ее разум свободен, а значит – логически, очевидно, по всем практическим французским стандартам, – ее тело тоже свободно.

И если вспомнить, как много американок недовольны своими телами (и их число ежегодно растет), то над этим стоит поразмыслить.

«Как только вы заметите первую морщинку или первый седой волос, можете вздохнуть с облегчением. Вы уже почти стали тем, кем всегда хотели быть».

ВЕРОНИК ВЬЕНН Фильм

«8 ЖЕНЩИН»

Этот фильм никогда не назовут классикой французского кино; он – странная смесь мюзикла, детектива и фарса. Но кроме того, это энциклопедия современных французских актрис, демонстрация изящества и стиля нескольких совершенно изумительных француженок. Катрин Денев, Изабель Юппер, Фанни Ардан, Даниэль Дарье, Виржини Ледуайен, Эммануэль Беар. Эти актрисы – классические femmes fatales[2], и стиль каждой из этих женщин разных возрастов и разных периодов жизни – уже сам по себе урок.

Французский журналист Кристоф – мужчина с богатым опытом любовных приключений по обе стороны Атлантики – резюмировал это так: «Француженки чувствуют себя без одежды гораздо комфортнее, чем американки. Даже если они физически несовершенны. Я знал американок, неистовых в постели, но когда все заканчивалось, они набрасывали на себя футболку или халат и шли в ванную. Француженки так не делают. Они просто встают, абсолютно голые, и идут».

Вам это знакомо? Призрак пуританизма, должно быть, оставил след своих когтей на теле американки. Но не только он, а еще и наша одержимость сексом. В результате перед нами сложнейшая задача: как быть одновременно добропорядочной матерью семейства и соблазнительной моделью Victoria’s Secret? И на вершине этих культурных противоречий – недостижимые стандарты красоты супермоделей, из-за которых американка всю жизнь борется со своим весом и собственным телом.

Я не хочу сказать, что француженок не волнует их вес (наоборот) или что они не применяют секс, чтобы продать что угодно (французская реклама тому доказательство). Но они принадлежат латинской культуре, и они чувственны, они принимают женственные формы во всем их разнообразии. Француженка может быть худой, как щепка, или пышной, как Венера. У нее могут быть полные широкие бедра. Это не имеет никакого значения. Когда американка прячется с помощью одежды и чувствует себя без нее совершенно беззащитной, француженка выставляет напоказ свои формы и как в одежде, так и без нее остается тем же самым человеком.

Из записной книжки француженки: о любви к телу

Избавься от книг о диетах. Лучше узнай свое тело. Трать время на себя. Ходи обнаженной. Спи обнаженной. Танцуй обнаженной. Ухаживай за кожей. Не носи нижнее белье. Люби свое тело, и тогда твои дети, когда вырастут, будут любить свое. Будь реалисткой. Следи за своим телом: если видишь изменения, с простотой и упорством поменяй свой рацион питания. Отдыхай и наслаждайся.

Привычное американское представление о занятиях спортом: тренированные тела, спортивная одежда и снаряды, кровь, приливающая к лицу, пот и слезы на беговой дорожке – всего этого нет в мире француженки. (Все, что требует слишком больших усилий и приносит слишком мало удовольствия, в глазах француженки кажется подозрительным.) В последние годы спорт считается стильным: облагороженные модели американских кроссовок и мода на здоровый образ жизни – все это сделало занятия спортом более приемлемыми и для французов и вдохновило довольно умеренный процент парижан выйти на улицы со спортивными сумками.

Конечно, отношение к спорту во Франции не имеет ничего общего с его священным статусом в других странах, и обязанности выглядеть как женщина-троеборец здесь просто не существует. «Почему женщины хотят, чтобы у них были мускулы как у мужчины, и живот как стиральная доска?» – однажды спросила меня Коринна, с легкостью вышагивая по улице Риволи. Мы шли к метро, и я пыталась выведать секрет ее собственного режима тренировок. «Я ем. Я пью. Я курю. И еще каждый день очень быстро хожу до метро и обратно на высоких каблуках, – ответила она, перекрикивая грохот линии метро Шато-де-Венсанн – Ля Дефанс. – Это и есть мой секрет!»

Из всех женщин, которые воплощают в себе квинтэссенцию француженки, лишь одну можно провозгласить королевой – Катрин Денев. Не столько за ее классическую красоту и изысканное природное совершенство, сколько за то, что она стала современным воплощением сексуальной женщины в возрасте. Мы наблюдали за тем, как она старится с бескомпромиссным самообладанием, с созревающей чувственностью. С возрастом она стала не такой фарфоровой и воздушной – и гораздо более сексуальной.

Есть и тысячи других примеров столь же сексуальных пожилых француженок. Все они абсолютно сдержанные и стильные. Они не ищут источник молодости, наоборот – со страстной независимостью они демонстрируют накопленную за долгие годы мудрость. Они закалывают свои седые волосы в элегантный пучок или делают модную короткую стрижку. Когда вы встретите одну из них на улице Франк-Буржуа или увидите за чашкой эспрессо в местном кафе, вы неизменно подумаете: «Пожалуйста, пусть я стану такой, когда состарюсь».

Француженка идет по жизни как взрослая, и когда она действительно достигает определенного возраста, она подходит к вершине житейской мудрости. У нее есть секреты. У нее есть, чему научить других. Кстати, она попадает сюда не тогда, когда еще молода и полна надежд, а лишь набравшись жизненного опыта. И этот жизненный опыт дает ей силы от всей души насладиться тайными неблагоразумными поступками, с которыми у нас так часто ассоциируются француженки. «Мы меньше боимся стареть, – говорит Фредерика. – Не знаю почему. Француженка тоже делает подтяжки и все такое, но по своей сути она меньше боится постареть и проще принимает свой возраст. Я не могу сказать почему. Просто это так».

Разумеется, такая личная свобода отчасти дарит француженке ее удивительный характер и выразительную красоту. У нее нет сомнений по поводу собственного тела, и она свободна от необходимости подчиняться модным тенденциям.

Фильм

«ЕЕ ЗВАЛИ НИКИТА»

Посмотрите этот стильный триллер о преображении француженки. Анн Парийо играет ни во что не верящую бродяжку, которую заставляют стать правительственным секретным агентом, но вначале она должна стать леди. Жанна Моро играет искушенную наставницу, которая превращает La femme Nikita в настоящую femme.

Своеобразие a la française заключается и в персональном стиле, и в определенном складе ума. Благодаря латинской чувственности она делает ставку на свою женственность, чем отличается от других современных женщин: это влияет на ее врожденное чувство стиля и наставляет на путь заботы о себе, который начинается еще в очень юном возрасте с трепетного отношения к своей коже.

Кажется, у француженок самое строгое и самое практичное отношение к собственной коже. Самое строгое – потому что они растут в окружении самых эксклюзивных, самых высококачественных в мире средств по уходу. Самое практичное – потому что они растут, ухаживая за кожей упорно и систематически: очищая, увлажняя, нанося пилинг и скраб с почтительной заботой. Почти на каждом углу Парижа найдется какой-нибудь Institut dе Beauté, и в любой день вы встретите там француженку за ее регулярной soin (процедурой по уходу за лицом или телом). «Вы же регулярно ходите к дантисту, – объясняет Надин. – Вы делаете техосмотр своей машины. Так почему бы не делать то же самое для своей кожи и тела? Это не роскошь. Это текущий ремонт».

И снова на стороне француженки ее история: уберите из линейки продуктов красоты звездные французские имена, и большинство полок в косметических магазинах опустеют. Француженка растет, получая физическое и эмоциональное удовольствие от свободного, превращенного в ритуал ухода за телом, и ее здоровье и красота – неотъемлемая часть французской культуры.

Француженка почти генетически предрасположена следить за собой. И потому, что она привыкла делать больше с меньшими затратами, она научилась превращать свою ванную комнату (которая, возможно, размером не больше вашей кухонной кладовки) в священное место. Ее ванная – не просто банальное место для мытья; она – выражение ее личных эстетических вкусов. Коллекция старинных флаконов от духов может соседствовать с нарядными корзиночками и блестящими тюбиками губной помады. Там будут японские кисточки для пудры и изысканное мыло. Она может выкрасить стены своей ванной комнаты золотой краской с кобальтово-голубой отделкой. Это личный оазис, миниатюрный храм, где она снова обретает жизненные силы. Она отдается процессу ухода за собой со страстью, граничащей с религиозностью. И ничто не должно ей мешать. Никаких телефонов. Никаких уважительных причин.

Француженки на протяжение многих веков щедро и неумеренно пудрились и красились, но сейчас отличительной чертой макияжа француженки является практически полное его отсутствие. Она предпочитает естественность. Она неизменно выбирает качество, а не количество, и если это работает, она не вмешивается. Она использует макияж, чтобы легким движением скрыть несовершенства (шелковистая прозрачная основа, легкая пудра), но не для того, чтобы скрыть свое лицо и нарисовать совершенно новое. И никаких накладных ногтей или слишком тщательно уложенных волос. Она изысканна, но естественна – так естественна, что, если ей вдруг придется неожиданно выбежать из дома без макияжа, она не будет чувствовать себя голой.

Каждая древняя культура в той или иной форме использовала ароматы, но французы довели это дело до крайности – и придумали термин «ароматерапия». Французские короли и королевы весьма экстравагантным образом доставляли удовольствие своим органам обоняния: Карл VIII боготворил духи. Диана де Пуатье дополняла свою юную внешность обильным количеством ароматов и туалетной водой по секретному рецепту. Катерина де Медичи носила надушенные перчатки и изготовленные на заказ ювелирные украшения, в которых хранился ароматный яд. Ее соотечественники умащали ароматами все – от собак и попугаев до мебели, лент, волос, вееров и масок. Они выращивали бескрайние поля цветов, пытаясь овладеть эфемерной, но пьянящей силой аромата.

Позднее, когда духи перестали быть исключительной привилегией знати и стали доступны массам, Жан Пату решил изобрести аромат, способный победить цинизм его времени. В 1930 году он представил миру духи Joy, ставшие одним из самых успешных и дорогих ароматов во всем мире. Все остальное, конечно, история.

Первой француженкой, боготворившей духи, которую я встретила, была тетя одной моей хорошей подруги. Она жила совсем рядом на нашей улице. Я тогда была маленькой, впечатлительной и очень американской семилетней девочкой, и все в этой женщине казалось мне необычным. Даже в ее машине было что-то сексуальное (это был низкий спортивный Citroen).

Эта женщина никогда не пекла печенье с шоколадной крошкой (вместо этого она готовила суфле) и не делала сэндвичей с арахисовым маслом и яблочным джемом («Арахисовое – что?» – как-то спросила она). Она убирала волосы в большой сложный пучок, и казалось, что едва подует ветер, и он распадется на груду пышных кудрей (но этого ни разу не случилось). Она ужинала в ресторане с красными бархатными шторами под названием «Робертс» (она произносила «Ро-БЕР»). Она ходила и на футбольный стадион, и в продуктовый магазин в фантастических изящных туфлях на высоком каблуке (невероятно женственных в глазах семилетней девочки). И она всегда душилась Shalimar, и эти духи следовали за ней ароматным облаком пьянящей амбры, смолы и сладких нот мускуса.

Все это – но особенно Shalimar – сформировало в моем юном уме ощущение аромата француженки. Должно быть, все француженки любят духи, решила я тогда, и для большинства из них это на самом деле так – хотя они необязательно при этом разгуливают по рядам продуктового магазина на каблуках. А что касается самого аромата, они, скорее всего, последуют совету Мэрилин Монро. Когда ее спросили однажды, что она надевает перед сном, она ответила: «Каплю Chanel № 5».

Одно из любимых выражений французов: «On est individualiste!» («Мы – индивидуалисты!») Они часто используют его, чтобы оправдать свою легендарную непримиримость. Но наиболее явно «индивидуализм» француженки проявляется в том, как она одевается. Личный стиль француженки основан на дерзком ощущении индивидуальности и верном ощущении самой себя.

Своему чувству стиля она учится у подруг, матери, окружающих ее женщин и культуры в целом. Тот же поиск самобытности, что объединил мастера высокой моды Жана Поля Готье с дисконтом Tati, характеризует неподражаемую французскую изобретательность – увидеть в повседневном вспышку чего-то экстраординарного; трансформировать обычное в необычное.

Француженки, которых мы любим

ОДРИ ТОТУ

За неотразимую улыбку, играющую в уголках ее губ, за образ винтажной француженки, за образ абсолютно современной француженки, за характерные остриженные кудряшки и за то, что снова ввела в моду балетки. Конечно же, посмотрите «Амели», а также «Салон красоты «Венера» и «Взмах крыльев мотылька», легкие романтические комедии.

«Мы, французы, не самые привлекательные люди на земле, если хорошенько подумать, – говорит Фредерика. – Но мы, возможно, больше всех помешаны на эстетике. Мы знаем, как сделать свой образ интересным, другим. Мы знаем, как получить максимум из того, что имеем. Мы вдохновляемся брендами и модными журналами и искренне любим все итальянское: одежду, изделия из кожи, мебель, – но смысл в том, чтобы не копировать, а использовать их как отправную точку, как источник идей, который поможет нам создать свой уникальный, индивидуальный образ».

Для француженки одежда – это язык, ее личный диалект. Она не одевается, следуя тенденциям; она одевается, подчеркивая свои сильные стороны, и использует тренд (если он ей интересен), просто чтобы дополнить эти сильные стороны.

Что касается персонального стиля француженки, в первую очередь его нужно искать в ее платяном шкафу. Мы, американки, растем в домах, где гардеробы размером со среднюю парижскую спальню. У нас есть гардеробные комнаты, гардеробы, сделанные на заказ, встроенные шкафы. У французов вы ничего подобного не найдете. Чтобы компенсировать это вопиющее неудобство, они используют свои внушительные шкафы, и ощущение ограниченного пространства способствовало формированию отношения француженки к своей одежде.

Идеальное черное платье

Француженка знает, что, пока не умрет, наденет это платье тысячу раз – и каждый раз, надевая его, будет в него влюбляться. Что делает «идеальным» ее черное платье?

Это платье любит только ее. С какой бы стороны она ни взглянула на себя в зеркало, платье подчеркивает все лучшее, что в ней есть. Идеальное черное платье одной женщины не похоже на идеальное черное платье другой женщины, и в этом есть какое-то волшебство.

Это платье играет множество ролей. Она может надеть его с шелковыми чулками и изящными украшениями на деловой прием. С элегантным жакетом – на важную встречу. С кожаными сандалиями – на коктейльную вечеринку. А с жемчужным ожерельем и шляпкой – на похороны. И это лишь несколько из множества примеров, куда можно надеть черное платье.

Как все истинно французское, идеальное черное платье очень сдержанно. Оно не раскрывает слишком многого; оно – лишь красивая рамка для ее портрета; оно не выдаст ни одного из ее секретов. Поэтому оно не может быть слишком коротким или слишком открытым, чересчур авангардным или, наоборот, консервативным, излишне деловым или простым. И невозможно угадать, сколько вы за него заплатили – очень много или очень мало.

Тогда как мы, американки, тоннами закупаем по бросовой цене вещи на распродажах, француженки крайне избирательны. И гардероб тут ни при чем. Француженка понимает: для того, чтобы выразить свою уникальную личность, ей нужно лишь несколько высококачественных вещей и тщательно подобранных акцентов.

Вот почему французская школа моды призывает всех иметь в своем гардеробе эти несколько идеальных вещей: маленькое черное платье, белую блузку, кашемировый свитер, роскошное пальто. И смысл тут в неординарности: вещи, купленные одна за другой, постепенно составляются в качественный гардероб. Шкаф всего с несколькими, но качественными вещами ценится гораздо больше, чем шкаф с вещами так себе или (боже сохрани!) однотонными комплектами. Однажды я с французской подругой отправилась в винтажный бутик и примерила блузку и юбку одного цвета. «О нет! – застыдила она меня. – Это нельзя покупать! Они слишком похожи!»

Француженка, как правило, склонна преуменьшать, а не преувеличивать. Она не спешит – даже если у нее есть лишь одна свободная минутка, она остановится и подумает не только о том, как выглядит в этой одежде, но и как она себя в ней ощущает. Она собирает свой гардероб предмет за предметом, всегда ориентируясь на качество (и никогда на количество), поэтому, когда она что-то надевает, она не слишком задумывается. Это часть собранного ею образа. Все вещи работают на нее и работают вместе. Она никогда с утра не откроет шкаф в панике: «Мне нечего надеть!»

А с практической точки зрения это экономит ей время и дарит постоянную – длиною в жизнь! – уверенность, что она хорошо выглядит.

Любая вещь, которую француженка наденет, будет сочетаться с другой, потому что все предметы в своем гардеробе она выбрала с присущим ей благоразумием. Вот почему она скорее три дня подряд наденет одно и то же платье, которое ей идет, чем три разные вещи, в которых ей некомфортно. Качество, качество, качество… и ни в коем случае не количество.

В самом низу

«Маленький секрет Виктории» – это основной элемент Клодетты. Для одних французское нижнее белье может быть небольшой распутной роскошью, а для других – чрезмерной роскошью. Но для француженки оно – необходимость. Она покупает его для себя, потому что хорошо себя в нем чувствует, и к тому же оно красивое.

Как и во всем остальном, она инвестирует в качество: Chantelle, La Perla, Eres. Она любит натуральное кружево, чистый хлопок, тонкий шелк – самых разных цветов, не только черного или белого. У нее почти генетическое отвращение к обрисовывающейся на одежде линии трусиков, поэтому она скорее будет носить стринги – или вообще не наденет белье, – чем допустит, чтобы сзади на ней красовались эти полумесяцы. У нее есть несколько идеальных соблазнительных бюстгальтеров (намек на декольте здесь вездесущ), один бюстгальтер без бретелек, bien sûr, и тонкие чулки, в том числе прозрачные черные чулки со стрелками. Также она покупает чулки на каждый день в различных дисконтах, например, в Tati («потому что чулки утекают, как вода»). У нее может быть пара вещей Petit Bateau, но чаще она покупает одежду этой марки для детей. Иногда ей может взбрести в голову приобрести себе пикантное бюстье или соблазнительный пояс для чулок. И если что-то начнет снашиваться – растянется резинка, появится стрелка, – она тут же дополнит свою коллекцию нижнего белья новым предметом. Часто она очень аккуратно и только вручную стирает свои немногочисленные предметы нижнего белья (никаких ящиков, забитых бельем «Джоки», ожидающим головомойки в стиральной машине). Ее изысканное нижнее белье, как и желание его носить, сохраняется на всю жизнь.

Француженки, которых мы любим

МАРГЕРИТ ДЮРАС

За то, что прожила удивительную жизнь и запечатлела ее в своих широко признанных сочинениях, таких, как «Песня Индии» – фильм, режиссером которого она была, завоевавший Гран-при Французской киноакадемии, «Хиросима, моя любовь» – фильм, для которого она написала сценарий, получивший номинацию на «Оскар», и «Любовник» – международный бестселлер, написанный в 1984 году, получивший Гонкуровскую премию, самую престижную французскую литературную награду. Мы любим Дюрас за ее изысканную прозу, проницательный ум и заявления вполне в духе француженки: «Пятнадцать лет я носила униформу… черный кардиган, прямую юбку, водолазку и полусапоги зимой… Униформа – это попытка примирить форму и содержание, то, как ты думаешь, что выглядишь, с тем, как бы тебе хотелось выглядеть, что ты думаешь о себе с тем, что ты хотела бы предложить. Ты находишь это соответствие, даже по-настоящему не пытаясь его искать. И как только находишь, оно становится неизменным». Прочтите ее романы «Плотина против Тихого океана» и «Любовник».

«Мои предпочтения в моде составляют вещи, в которых я не чешусь», – однажды заявила Джильда Рэднер, отлично резюмируя американское чувство моды. По мнению французов, из-за этого союза удобства и комфорта американцы выделяются в любой стране, в какой бы ни оказались. Как, постоянно спрашивала я, француженки могут за милю отличить американок во Франции? Это те, кто, несмотря на кроссовки, бейсболку, тяжелый рюкзак и прочие туристические принадлежности, кажутся одетыми в пижаму.

Королева французских гостиных Натали, которая проводит свое свободное время в дорогих парижских винтажных бутиках в поисках потрясающей шляпки из шелка ручной работы или идеальных стеганых мюлей из шкуры зебры, объясняет это так: «Если тебе хочется носить пижаму – носи. Но делай это стильно. Купи пару шелковых мужских пижамных брюк в стиле 50-х и носи их с облегающей майкой. Будь эксцентричной. Будь избирательной. Учись наслаждаться стилем. Зачем проживать свою жизнь в вытянутых спортивных штанах и ботинках, огромных, как клубные сэндвичи?» Учитывая, что я в своих ностальгических воспоминаниях о Калифорнии ходила в продуктовый магазин в резиновых шлепанцах и (выдохните!) в тренировочных штанах, замечание Натали очень точное.

На протяжении многих веков французские короли и королевы были большими любителями драгоценностей. Они носили огромные тяжелые короны, круглые медальоны, изящные браслеты и украшенные драгоценными камнями серьги. Не удивительно, что француженка инстинктивно умеет подбирать аксессуары.

Фильм

«СКАЗКИ ЧЕТЫРЕХ ВРЕМЕН ГОДА»

Посмотрите четыре истории Эрика Ромера ради интеллектуальных диалогов, естественного, правдоподобного взаимодействия между хорошими, но малоизвестными актерами (ни намека на Денев или Депардье) и особенно за возможность посмотреть на повседневный стиль одежды француженки. Ни высокой моды, ни банальностей – только вещи, взятые, возможно, из гардеробов самих актрис.

В наши дни невозможно представить француженку – или француза, коли на то пошло, – без их привычного шарфа на шее. (Можете вообразить Маленького принца на его одиноком астероиде без развевающегося желтого шарфа?) Шарф француженки – заплетенный, завязанный узлом, сложенный, затянутый петлей или наброшенный на плечи – придает законченный вид любому образу. Он одновременно изысканный и богемный, простой и роскошный.

Или, к примеру, ее сумочка – как правило, небольшая и имеющая четкую форму (не огромный мешок). Она сделана со вкусом и содержит лишь самые необходимые вещи (аккуратный кошелек, губную помаду, носовой платок, мобильный телефон, качественную ручку). Она может годами копить на сумку Hermes и потом носить ее до конца жизни.

Она носит украшения, проявляя благоразумие. Никаких парных браслетов или громоздких вещей, которые могли бы украсить конскую сбрую. Скорее, она наденет всего один изысканный предмет – на шею, на уши или на запястье, возможно, что-то старинное, вызывающее интерес. Если она носит очки, они будут стильными, но не слишком модными и будут исполнять роль необходимого акцента, а не подчеркивать физический изъян. Зимой она наденет отличную пару мягких кожаных перчаток, скорее всего черных.

«Аксессуар – не просто предмет, который ты прикрепляешь к лацкану или надеваешь на шею, – сказала одна моя французская подруга. – Настоящий аксессуар обладает смыслом. Это небольшое дополнение к тебе самой». И в самом деле, самый лучший аксессуар обладает характером и ясно говорит о том, что хочет выразить француженка.

Мне понадобилось несколько лет, чтобы избавиться от некоторых красных, белых и синих предубеждений, которые были у меня по поводу собственного тела – и еще больше, чтобы наконец решиться снять верхнюю часть бикини. Но так много лет жизни среди француженок наконец разорвали швы ткани моей американской жизни. Француженка для нас как постоянное напоминание: чтобы быть по-настоящему свободными, мы должны полюбить свое тело и – расширяя представление о себе – избавиться от тирании (иначе не скажешь!) определенных культурных предрассудков и идеалов коммерческой рекламы. Нам необязательно всем выглядеть одинаково. Нам необязательно стремиться стать супермоделями. Нам необязательно иметь больше, чтобы быть чем-то большим. Француженка знает, что чувственность дана ей по праву рождения, и она гордится тем, что имеет – а не переделывает себя до бесконечности. И это – ключ к силе вечной женственности. Француженка – определенно хозяйка своей собственной жизни и своего тела. И она заботится и об одном, и о другом. Она занимает свою собственную позицию. Управляет своей лодкой. Живет своей жизнью.

«Никогда не носите артистических драгоценностей, они разрушают репутацию женщины».

КОЛЕТТ Как повязать платок или шарф

Француженка завязывает платок или шарф тремя классическими способами:

Небрежный: для этого образа лучше всего подойдет мягкий кашемировый или узорный итальянский трикотажный шарф. Сложите длинный шарф вдвое, чтобы его концы совпали. Держа в одной руке два конца шарфа, а в другой – образовавшуюся петлю, положите шарф на шею. Протяните концы сквозь петлю и затяните настолько, насколько вам нравится. Можно задрапировать свободные концы на плече или оставить их висеть спереди.

Строгий: сложите квадратный или прямоугольный платок треугольником. Уложите так, чтобы один острый конец лежал на груди, а два других заведите за шею, перекрестите и верните вперед. Завяжите их над большим треугольником квадратным узлом и заправьте концы. Свободный угол платка можно заправить в блузку или джемпер или слегка подтянуть к плечу.

Vielle dame (пожилая леди): сложите платок треугольником. Один угол набросьте на плечо, два других завяжите на втором плече квадратным узлом.

Книга

«ГОСПОЖА БОВАРИ» Гюстав Флобер

Даже если вы прочли ее в школе, перечитайте снова. Безграничное отчаяние Эммы Бовари сравнивается – нить к нити, цвет к цвету – с эстетикой ее существования: с одеждой, домом, едой, садом. «Чувственное наслаждение роскошью отождествлялось в ее разгоряченном воображении с духовными радостями, изящество манер – с тонкостью переживаний» (Перевод Н. Любимова.) Бедная пресыщенная и неудовлетворенная Эмма.

Писательница Эрика Йонг послала мадам Б. этот французский воздушный поцелуй: «Если Эмма Бовари со всем ее самообманом все еще трогает наши сердца, то лишь потому, что она хочет чего-то настоящего и важного, хочет, чтобы ее жизнь обрела смысл и величие». Очень, очень по-французски.

Мои американские подруги часто с первого же дня демонстрировали взрыв сестринских чувств. Но во французском словаре вы даже не найдете такое понятие, как «сестринские чувства». Поэтому мое знакомство с Мари – вход в ее ближний круг, знание ее интимных тайн – было похоже на переход без компаса по неизведанной земле. Как истинная француженка, Мари вначале ничего не открывала – ни единого намека на то, кто она и как живет. Все составляющие ее личности, включая естественные функции организма, которые мы, американки, выставляем напоказ, были под замком. Наше знакомство произошло в ее загородном доме. Мы приготовили импровизированный ланч с простым вином и сыром. Мы не болтали о пустяках, но и ни о чем серьезном не говорили. Мари и я были как два спутника на одной орбите (наши мужья работали вместе, поэтому-то наши жизни и пересеклись), и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем Мари стала раскрываться в той степени, в какой это мгновенно сделала бы американка. На самом деле на это ушло два года: наши дети росли вместе, и много бутылок изысканного вина из их восхитительно сырого подвальчика было выпито за многочисленными долгими ужинами, прежде чем Мари наконец склонилась ко мне и предварила свою речь словами «Пожалуйста, никому не рассказывай то, что я сейчас тебе скажу…». В этот момент мы стали настоящими подругами. Возникло таинственное волнение; невидимое, но мощное притяжение превратило двух отдельных существ в сестер a la française. И именно этот долгий процесс выдержки, сформированный ее чувством истории и личными приоритетами, отличает почти все ее взаимоотношения и делает понятной природу ее сердца.

Во многих ситуациях я видела, как француженки избегают прямо говорить «вы» или «ты», обращаясь к кому-то, чтобы не ошибиться. Вот такую деликатную и иногда старательно учтивую роль выполняет язык в жизни Франции. Поэтому не удивительно, что то, как француженка организует все свои взаимоотношения, заложено в самой природе языка. Еще с рождения она учится сохранять хрупкий баланс между формальным vous и неформальным tu. Это включает в себя умение составить мнение о человеке, оценить его социальный статус, соблюсти приличествующий в данных обстоятельствах этикет, решить, о чем следует и о чем не следует с ним говорить, нащупать невидимые границы, соединяющие и разъединяющие людей, и как следует подумать, прежде чем что-то сказать – и все это за долю секунды. Не удивительно, что она так уравновешенна. Соблюдая дистанцию и протокол (vous) или переходя к фамильярной болтовне на личные темы (tu), француженка управляет своими взаимоотношениями с врожденной осмотрительностью и благоразумием.

В vous воплощены история, святость и мораль. В нем одновременно и великое, благородное чувство порядка, и четко определенная социальная иерархия, где каждый занимает свое место, ясные и уважительные границы, которые определяют, где вы должны остановиться, а ваш собеседник – продолжить. (То же относится и к именам: вы прежде всего мадам или мсье, и только потом – Бетти или Боб.) Существует даже почти неизменный способ закончить письмо, сохраняющийся и по сей день: Veuillez agréer Madame/Monsieur, l’expression de mes sentiments les plus distingués. – «Мадам/Мсье, пожалуйста, примите заверения в моих самых искренних чувствах». (Просто написать «С уважением»? Даже и не думайте.)

Несмотря на то, что язык стал менее формальным, француженка не может не уважать границы vous: после почти пятнадцати лет уговоров («Пожалуйста, перейдем на «ты», – упрашивает мой муж) девушка нашего племянника просто не может обратиться к нему никак иначе, чем используя формальное «вы». Она знает, что неформальное tu может быть слишком рискованным, а вот с vous у нее не будет никаких проблем.

Как у американки, у меня был carte blanche на ошибки в обращениях. Но если вначале я неловко пыталась сообразить, к кому обращаться на «вы», к кому на «ты», и ужасно сердилась на тех, кто называл меня Madame, то позднее я стала ощущать определенный комфорт в уважительном расстоянии и анонимности формального языка. Он устанавливал границы. Создавал чувство приватности. Как небольшой дорожный указатель для определенных людей, который так деликатно гласил: «Не входить». Мне было настолько комфортно, что, когда я услышала, как кто-то зовет меня по имени, после долгих лет, в течение которых ко мне обращались просто «мадам», я почувствовала, что это какое-то вторжение в мое личное пространство, и даже вздрогнула.

Француженка растет с этой точностью языка, ясным и конкретным образом определяющей границы ее взаимоотношений. Стоит ли удивляться, что в основе ее взаимоотношений с окружающими лежат сдержанность и благоразумие?

Как-то раз я отвезла приехавшую ко мне погостить американскую подругу в Шартр. Увидев его булыжные мостовые и волшебные замки, она воскликнула: «Точь-в-точь как в Диснейленде!» Мы, американцы, настолько привыкли к имитации, что путаем ее с оригиналом – и наоборот. В каком-то отношении мы утратили ощущение настоящей жизни в местном сообществе, а ведь именно благодаря ей Франция кажется нам такой очаровательной. Пусть она размером с Техас, но во Франции 36 000 мэров, управляющих бесчисленными регионами, округами и областями, и все они, как матрешки, содержат в себе группы еще более мелкой, крепко переплетенной жизни местного сообщества. Француженка живет внутри группы, в густонаселенном городском лесу со своей культурой и торговлей, со своей особой историей. Она поддерживает взаимоотношения со всеми, кто ей полезен – мясником, булочником, свечником, – и непрерывность этих взаимоотношений – принцип ее повседневной жизни.

«Ты обращаешься ко мне на «вы». «Вы»! … Негодная, как ты могла написать такое? Как это холодно! … Адовы муки – ничто! Змееподобные фурии – ничто! «Вы»! «Вы»!»

НАПОЛЕОН БОНАПАРТ В ПЕРЕПИСКЕ С ЖОЗЕФИНОЙ

Эти отношения располагаются на внешней стороне ее круга общения, и без них ее жизнь была бы лишена советов профессионалов, привносящих искусство в повседневность. И поэтому в манере, которая заставила бы вечно занятого, привычного к полуфабрикатам американца поморщиться, она инвестирует во все эти отношения: с булочником, который накануне воскресной суеты обязательно откладывает для нее горячий свежий батон pain aux noix et le comté (хлеб с грецкими орехами и сыром конте). С почтальоном, который доставляет ее почту и в дождь, и в жару, и во время нескончаемых почтовых забастовок. С фермерами на местном рынке, которые указывают ей на свежайшие продукты, рассказывают, как приготовить рагу из телятины с фисташками, и записывают в долг, если ей не хватает наличности. С владельцем местного бутика, который приглашает ее на закрытый сезонный показ. Или с хозяином кондитерской, предлагающим ей замечательный кусок темного шоколада, который поднимет настроение в дождливое утро.

Как и четкие границы, обрисованные употреблением «вы», эти взаимоотношения требуют определенного уважения и соблюдения формальностей. Если нарушите их – сами будете виноваты. Как-то рано утром в Париже я увидела владелицу кафе, которая с шумом поднимала тяжелые металлические ставни, закрывавшие вход в ее заведение. Я спешила и отчаянно нуждалась в чашке эспрессо, и отрывисто спросила хозяйку своего парижского места для завтраков – petit dejeuner, – когда откроется кафе. Она спокойно обернулась, все еще держа в руке ключ, и с полуулыбкой, но твердо ответила: «Сначала мы говорим: «Простите, мадам. Здравствуйте, добрый день!» И только потом спрашиваем, когда откроется кафе». Я стояла пристыженная. Забавно: француженка может быть бунтаркой в душе, но при этом оставаться ярым приверженцем некоторых общепринятых мелких формальностей.

Из записной книжки француженки: ты/вы

Подумай, прежде чем начать говорить. Сделай паузу, чтобы оценить эмоциональное пространство между собой и окружающими. Всегда старайся говорить меньше. Культивируй и уважай свои отношения с людьми, с которыми взаимодействуешь. Умей прикусить язык, слегка. Пользуйся своей силой благодаря тому, что держишь ее при себе.

Я общалась с одной из своих ближайших подруг-француженок почти десять лет, прежде чем узнала, что она принадлежит к знатному семейству, владеющему целой вереницей величественных полуразрушенных chateaux, рассыпанных по всему шестиугольнику страны, и что ее дядя – королевских кровей. Точно так же еще одна моя давняя подруга (мы вместе отдыхали летом, наши сыновья были как братья) лишь спустя много лет поведала мне несколько немного непристойных и занимательных фактов своей жизни, которые в дружбе между американками оказались бы на первой полосе с самого начала. В самом деле, мне понадобилось немало времени для того, чтобы стать частью их внутреннего круга общения: сперва дверь лишь с легким скрипом приоткрылась, одним глазком позволяя взглянуть на сцену, где разворачивались их частные жизни. Как типичные француженки, они считали обычную приветливость американки (ее желание завести как можно больше знакомых, быстро стать лучшими подругами и с легкостью говорить «я тебя люблю») признаком поверхностности. Американка же, конечно, считает французскую сдержанность и приверженность к небольшой группе избранных друзей – а также любовь к одиночеству, даже в обществе, – немного узколобым высокомерием. Правда находится где-то посередине.

Фильм

«МЕЖДУ НАМИ»

Фильм, действие которого происходит в 1950-е годы, с несомненной эмоциональной правдой повествует о женской дружбе a la française. Мадлен (ее играет Миу-Миу) и Лена (Изабель Юппер) знакомятся случайно, и их встреча вырастает в глубокую, крепкую связь на фоне взаимоотношений с семьями. Посмотрите этот фильм, чтобы понять кое-что о дружбе француженок в послевоенные годы. И еще посмотрите его потому, что Миу-Миу и Юппер – это две выдающиеся француженки.

Из записной книжки француженки: дружба

Взращивай друзей, а не собирай их, как коллекцию. Углубляй и очищай уже существующие взаимоотношения, прежде чем начинать новые. Узнавай друга медленно, позволь дружбе раскрыться постепенно, а не разом. Делись своими тайнами скупо; храни секреты, которые другие доверяют тебе. Приглашай друзей домой сознательно, как знак выражения дружбы. Поддерживай и защищай тех, кто рядом с тобой.

Француженка действительно движется в собственной закрытой экосистеме. Она выбирает друзей с такой же неизменной осторожностью, какая присуща всем выборам, которые она делает в жизни. Она не станет налево и направо рассказывать о семейных тайнах. Или бездумно давать брачные обеты. Она даже не скажет вам, откуда у нее это новое платье Celine (купила на распродаже, но это ее маленький секрет). Она не раскроет вам ни свои мысли, ни свое сердце, пока не почувствует, что ваши взаимоотношения настоящие, крепкие и основанные на доверии.

Если француженка приглашает вас к себе домой на обед или ужин, это один из первых знаков того, что занавес приоткрывается. Приглашение домой означает, что она вполне определенно открывает вам дверь в свою частную жизнь. (Французы часто бывают одновременно и озадачены и очарованы американцами, двери домов которых всегда открыты.) Но как только вы переступите порог, в дружбе возникнет новое препятствие.

Чем она делится, что держит при себе

ЧЕМ ОНА ДЕЛИТСЯ (НО БЕЗ НЕУМЕСТНЫХ ПОДРОБНОСТЕЙ)

Тем, что она читает, любимыми фильмами, кулинарными рецептами, рабочей рутиной (впрочем, эта тема в самом конце списка), политическими взглядами (но если чувствует, что вы не из ее лагеря, она проявит сдержанность), планами на отпуск, делами в школе, всем, что относится к жизни в местном сообществе в целом.

ЧТО ОНА ДЕРЖИТ ПРИ СЕБЕ (ПОКА НЕ УЗНАЕТ ВАС ДОСТАТОЧНО ХОРОШО)

Семейные тайны, секреты личных отношений (У ее мужа есть любовница? Она сама чья-то любовница?), все, что касается денег (чем она зарабатывает на жизнь, сколько стоит ее машина и пр.), свой размер одежды, то, что она думает о вашей семье, ее сомнения и неуверенность, давние мечты и надежды.

Во Франции слово «дефект» обычно относится к неисправному видеомагнитофону. В Америке оно неизменно отсылает к семье. Вам достаточно? Одно из самых полезных и часто используемых выражений французского языка – point de repère (ориентир). Оно означает одновременно и конкретный, физический указатель (даже можно сказать, веху), и эмоциональную контрольную точку. Семья для французской девушки – первейший и важнейший point de repère. Она удерживает ее в море перемен благодаря прочным традициям и предостерегает от типично американского самокопания, которое несет нас по воле волн в бескрайнем океане самопомощи.

Даже в самых раздробленных французских семьях француженка принимает изъяны личности как неизбежную часть человеческой природы; история научила ее принимать бесчисленные человеческие странности и слабости, особенно в семейной жизни. «Они все чокнутые, но я не жертва их безумия, – говорит Фредерика о своей большой эксцентричной семье. – Без них я была бы не я».

«Благоразумно смазывать механизм дружбы маслом изысканной вежливости».

КОЛЕТТ

От страстного желания личного развития француженку бросает в дрожь. И она не то чтобы не любит психоаналитиков; как в случае с кухней или созданием своего образа, ее представление о самосовершенствовании – само по себе являющееся американской концепцией – вытекает из долгой медленной борьбы с фундаментальными человеческими чертами. Это дело длиною в жизнь, ровное подводное течение, скорее старое, чем новое.

Собачья жизнь

Как-то днем на Елисейских Полях я заметила француженку, переходившую дорогу с собачкой на руках и ребенком в ходунках. Конечно, это было слишком, но отлично описывало высокий статус собаки в жизни Франции. Собачка (Toutou) – вот настоящая любимица, и она повсюду. Ей разрешен вход в рестораны и на общественные пляжи. В отели и на деловые встречи. Она – настоящая гражданка Французской Республики, дикая часть картезианского эго, маленький пушистый Джерри Льюис французской души. Ее естественные оплошности все терпят по той же причине (если быть точными, ежедневно с французских улиц убирают несколько тонн этих оплошностей), и она – исключение из правила, согласно которому время играет важную роль в развитии взаимоотношений во Франции. Если у вас есть собака, вы сразу же становитесь частью крепкого братства, закрытой субкультуры любителей собак. Французская собака – превыше всего, и лучший способ завоевать сердце француженки – попасть туда буквально на хвосте ее собаки.

Оставив в стороне психоаналитиков, скажем, что француженка с гораздо большей вероятностью станет искать истину на страницах Мишеля Фуко или в советах мудрой старой тетушки, чем у постмодернистских мистиков или семейного терапевта. Что касается самопомощи, тут она упрямый фаталист. «Я не знаю, что более безумно, – говорит Фредерика, – все время пытаться изменить себя или пробовать изменить других».

За внешней оболочкой традиционной американской семьи вы найдете границы континента и выцветшие воспоминания. Загляните за внешнюю оболочку традиционной французской семьи, и вы обнаружите клады, ужасные тайны, войны, торжества и лишения. В то время как полуразрушенный chateau или фамильный герб может быть частью наследства какой-нибудь француженки, большинство французских семей имеют глубокую, переходящую по наследству связь с землей – они возделывают ее, собирают урожай и живут согласно смене времен года.

Многие из этих семей все еще живут на тех же участках земли, в тех же городах, в которых жили поколения их предков, и удивляются стремлению американцев оставаться на работе, даже когда их молодые годы уже далеко позади. Закончив службу и наполнив государственную казну налогами, французы поселяются в загородном доме с садом или в квартире; они заполняют палубы круизных лайнеров или же просто наслаждаются удовольствиями городской жизни. Они ходят по магазинам, читают газеты, проверяют кожуру молодых помидоров на рынке или торгуются, покупая домашнее вино. В некоторых частях Франции, где неспешное течение деревенской жизни заставляет молодых французов бежать в большие города, они вездесущи. (Очевидно, привилегия работать всю жизнь – это свобода вообще не работать.)

И их воспоминания продолжают жить. В отличие от обычаев моего родного Лос-Анджелеса, где люди, похоже, не стареют, а просто исчезают под аккуратно подстриженными газонами, поколения моей новообретенной французской семьи нашли покой, как и другие французские семьи, на ухоженном деревенском кладбище, где тонкой работы могильные плиты и роскошные венки отдают должное тем, кто жил до нас. Их призраки живут в частицах прошлого – в их домах, старинных вещах, садах, в которых продолжают расти их фирменные овощи и цветут диковинные фруктовые деревья, за которыми ухаживают многочисленные члены семьи и друзья.

Французское семейное древо обычно представляет собой обширную эклектичную смесь близких и дальних родственников, являющихся постоянными действующими лицами жизни друг друга. Они не слишком значительны, это всего лишь хорошо знакомый склад истории, привычек, чудачеств и привязанностей, которые определяют французскую семью.

Возьмем, к примеру, моего друга Лорана. Его семья – каста серьезных банкиров, юристов, разнообразных госслужащих и бюрократов, которые несколько поколений назад были частью правящей знати. Его семья – большая и очень буржуазная, и Лоран изо всех сил старается держаться от нее как можно дальше. Они владеют chateau рядом с Лионом, но, как и многие другие замки, он разрушается, потому что у них нет средств на его содержание. (В этих громадах дырявые крыши, ржавый водопровод, неисправное электричество. Они великолепны, но абсолютно непригодны для жилья.) Лорана тяготит семейная «скудость духа и прустовская претенциозность», но он научился принимать все это с почти аристократической учтивостью. Большое буржуазное семейство, которое так любят ненавидеть окружающие, – во Франции не редкость.

Фильм

«ЛЕТО ЗА ГОРОДОМ»

Это ностальгический портрет французской семьи перед самым началом Первой мировой войны. Фильм описывает еженедельные семейные паломничества на воскресные ужины в загородный дом главы рода. В этой словно перенесенной на киноэкран картине импрессионистов изображены ритуалы, мелкие и важные, привносящие в жизнь французской семьи и порядок, и радость. Прочитайте роман Пьера Боста, по которому сделан этот фильм, чтобы еще глубже окунуться в прелестные детали французской семейной жизни.

Профессора и интеллектуалы в семье Софи проводят жизнь среди книг и довольно сносно спонсируются государством, чтобы иметь возможность сидеть и думать. Также в ее семействе есть горстка психиатров, вдохновленных примерами Фрейда и Фуко, и несколько мятущихся душ, окончивших свои дни в глубокой депрессии или в наигранных семейных драмах. «Сюжеты для французских романов, – говорит Софи. – Немного Бальзака, немного бульварного чтива. И это моя семья».

Кто-то может проследить свой род до гугенотов. Кто-то – до французских колонистов. У кого-то в семье есть монахиня или землевладелец, который когда-то сдал в аренду местным крестьянам кусок плодородной земли для пахоты и сбора урожая. Ну и, конечно же, есть еще сыровары, виноделы, виноградари и фермеры.

До того как стать матерью, семь долгих лет после свадьбы с Людовиком XVI, Мария-Антуанетта сетовала: «Если бы только я была матерью. Тогда бы меня считали француженкой».

Мать для француженки чаще всего – главный источник знаний: об умении быть женственной, о социальном поведении, манерах, этикете и, конечно, кулинарии. Она строго следит за тем, чтобы не прерывались традиции, она подобна судье, который обеспечивает плавное течение семейной жизни: разрешает споры, остужает пыл, утихомиривает недовольство, и делает все это изящно и как бы исподволь. В конечном счете ее ничто не минует – семейная история, как живая память, и будущее, – и очень часто юная француженка (да и француз, если на то пошло) живет с мамой, когда ей или ему уже далеко за двадцать.

А ведь еще есть французская бабушка.

Я познакомилась с бабушкой Хлои пасмурным днем во дворе нашего жилого комплекса. Она сидела на скамейке при полном параде (высокие каблуки, нитка жемчуга, шелковый шарф, элегантная заколка в пышном седом шиньоне, идеально накрашенные губы), присматривая за двумя обутыми в яркие резиновые сапожки и хорошо воспитанными детишками Хлои, которые дрались за ведерко и совок с моим решительно не так хорошо воспитанным сыном. Бабушка Хлои – мадам Перрен, как я позже узнала, – почтительно кивнула, когда я присела рядом. «Вы, должно быть, американка», – сказала она так, словно я несла над головой звездно-полосатый флаг. (На самом деле мадам Перрен услышала, как я говорила по-английски с сыном у булочника еще несколько недель назад, и с помощью аккуратных, но вполне эффективных расспросов выяснила некоторые важные подробности моей жизни.)

Отныне мадам Перрен и я стали регулярно встречаться на этой скамейке. Она постоянно присутствовала в жизни своих внуков: забирала их из школы, готовила ужин, когда Хлоя поздно приходила домой, отводила к врачу и забирала в свой загородный дом на Пасху и летние каникулы. Она стремительно неслась по песку на своих каблуках (каким-то образом сохраняя идеальную осанку), если дети начинали баловаться, по праздникам пекла для них изысканные торты и делала замечания, если они вели себя не так, как следует. У нее был мягкий голос и суровый вид, и она пользовалась и тем, и другим, чтобы подтвердить свой авторитет бабушки и даже – да, время от времени – могла слегка отшлепать.

«Француженка управляет жизнью Франции, и она управляет ею, трижды увенчанная короной: как деловая женщина, как мать и в первую очередь как художник».

ЭДИТ УОРТОН Что француженка получает в наследство от матери

Старые солнцезащитные очки Chanel. Роскошные волосы. Лиможский фарфор. Непомерную гордость и римский нос. Шарфик Hermès из 50-х. Бриллиантовые серьги. Умение из ничего испечь пирог. Золотой портсигар. Любовные письма от давно забытого солдата. Умение иронизировать. Коллекцию сигарных коробок. Все, что нужно для того, чтобы быть бедной, но жить стильно.

За годы я встретила множество вариаций на тему мадам Перрен: типичная французская бабушка не обитает где-нибудь во французском эквиваленте Флориды или же, наоборот, не занята весь день на работе. Она получает относительно щедрую пенсию от французского правительства и обладает такой роскошью, как свободное время. Как мадам Перрен, она живет поблизости от детей или в семейном загородном доме – очаровательном особняке с волшебным ощущением места, которое переходит от поколения к поколению, – где регулярно собирается вся семья. В большом городе или в провинции французская бабушка чаще всего до сих пор является важной составляющей частью семейной жизни, она – что-то вроде правящей королевы, чья накопленная годами мудрость объединяет семью в длительном историческом контексте.

Моя собственная мать – моя вечно занятая, работающая американская мама Нового Света – передала мне определенные ценности. Умение идти на риск. Умение сопереживать. Умение подвергать сомнению авторитеты. Моя французская свекровь со своей стороны передала мне в наследство свои льняные простыни. Эти простыни хранятся в семье с начала века (то есть XX века). Длинные, полосатые, со старинным тиснением по краям, они такие грубые, что, прикоснувшись к ним, можно почувствовать плотную тяжесть волокон настоящего льна. Кто в наши дни мог бы оценить эти почтенные старые простыни, когда мы привыкли скользить в мягких, как шелк, атласных или хлопчатобумажных простынях?

Книга

«РАЗВОД»

роман Дианы Джонсон

Современный роман Дианы Джонсон «Развод» – это немного поверхностный взгляд на парижских аристократов, у которых «с рождения не меньше трех единиц недвижимого имущества». И все же в «Разводе» с замечательным юмором показаны и французы, и американцы, и их представления о любви, страсти, семье и, конечно, разводе.

Моя французская свекровь была управляющей в гостинице в долине Луары, и десятки лет эти простыни дарили комфорт путешественникам, которые останавливались в ней в до– и послевоенные годы. Их стирали в котле, взбивали и складывали. Их аккуратно подтыкали под внушительные старые кровати и стягивали со старых, мятых пуховых перин. А сейчас ими никто не пользуется, и они хранятся, сложенные высокой кремовой стопкой, в старом растрескавшемся шкафу из соснового дерева. Они занимают место, которое могло бы пригодиться для других, более нужных вещей. И все-таки я не могу от них избавиться. Они – часть прошлого, они – напоминание о чистом удовольствии от простых, безыскусных вещей, которое окончательно ушло с появлением современных предметов роскоши.

Когда-нибудь я возьму их и застелю ими постель. Или, что более вероятно, передам по наследству своей дочери. Ее американская половина, возможно, захочет отдать их в благотворительную организацию или просто выбросить. Но, если повезет, ее французская половина, с умением ценить подлинные, потрепанные временем грани истории, сохранит их.

Когда я вернулась в Штаты впервые после рождения ребенка во Франции, я поразилась: в моем распоряжении оказалось необозримое царство предназначенных детям товаров. Целые магазины были отведены молокоотсосам, музыкальным горшочкам, регулируемым детским стульям, очень практичным нагрудникам и средствам защиты от любой стены, двери, ящика, туалета, полки и острых предметов.

Здесь ребенок одновременно воспринимался как обуза и чудо, как предмет и божество. Во Франции я курсировала по рядам супермаркетов, наталкиваясь на обитателей парижских пригородов, в безуспешных поисках того, что в Америке повсюду в изобилии теснилось на полках. Я в восторге набрала все, что только можно (позднее французские мамаши, возившие своих троих детей в одной и той же, доставшейся им от кого-то коляске и обходившиеся обычными столовыми приборами и самыми простыми игрушками, будут с иронией смотреть на мои моднейшие бюстгальтеры для кормления и суперстильные поильнички). Лишь позднее я осознала оборотную сторону этого материального изобилия: в каком-то смысле оно было показной подменой чего-то более важного, того, что было утеряно в годы беби-бума, чего-то более древнего, практичного и простого: по сути – истинного материнства, сохранявшегося в мире.

Возможно, поэтому, несмотря на глобализацию (малыш Джонни и малыш Жан могут носить одни и те же кепки Gap или кроссовки Skechers), существует то, что отличает американских детей от их французских сверстников. В то время как американский ребенок несет на себе печать какой-то горячечной привилегированности и превосходства и отмечен характерной чертой довольно неоднозначной вседозволенности, французский малыш – просто самый младший в длинной череде предков. Он или она ограничены традициями, почти фольклорным здравым смыслом и вековой мудростью. В этом окружении меньше свободы, но сильнее ощущение истории и ответственности. А также яснее представления о границах, что в итоге предоставляет замечательную возможность более осмысленно исполнять родительские обязанности, обходясь малым.

Не так давно французские дети считались маленькими взрослыми: людьми, пришедшими в этот мир, чтобы продолжать дело своих родителей: пахать землю, взбивать масло, заниматься семейным бизнесом. Их образы сохранились на старинных фотографиях и дагерротипах: маленькие серьезные лица, выглядывающие из-за пелены времени.

Сегодня французские дети гораздо больше похожи на детей, хотя в сравнении с американскими сверстниками французская девочка все еще растет в ожидании, когда же она будет вести себя как маленькая взрослая. Еще не надев свою первую пару туфель на высоком каблуке и не открыв первый тюбик с губной помадой, французская девочка знает: ее ожидание разделяет не только семья, но и вся культура страны.

Француженки, которых мы любим

МАРИЯ-АНТУАНЕТТА

Она пленяет нас даже сейчас, более двух столетий спустя. Она была дерзкой, ветреной и инфантильной. Она была заядлой картежницей и добровольной пленницей своих многочисленных пороков и забав. Она почти совершенно презирала общественное мнение, но все равно была совершенно очаровательной девушкой, любящей и преданной матерью и предтечей женского освободительного движения – а вы думаете, кто избавил нас от корсета? Прочтите книгу Антонии Фрэзер «Мария-Антуанетта. Жизненный путь».

Во Франции дети ничем не распоряжаются, это делают взрослые. И воспитание детей – один из редких случаев, в которых французы гораздо более прямолинейны, чем американцы. Вместо: «Пожалуйста, прислушайся к маме, или тебе придется отвечать» – французы просто заявят: «Слушайся мать, или будешь наказан». За этими словами может последовать легкий шлепок, который никого не удивит, если только поблизости нет американских туристов.

Французским детям также очень редко позволяют некоторые взрослые удовольствия. Война, нищета, социалистические принципы и осознание своей национальной идентичности научили французов, что умеренность – это добродетель, и о ее ценности необходимо говорить с раннего возраста. Поэтому маленький Пьер получит только одну игрушку, а не десять, как бы он ни протестовал. (Более того, его игрушки всегда будут оставаться в его комнате. Заваленные игрушками, утоптанные детскими ножками гостиные, которые вы видите в Штатах, просто невозможны во Франции.) В упорядоченной семье, в центре которой находятся взрослые, французская девочка растет, осознавая всевозможные ограничения и уважая их. Повторяю, она растет как взрослая: ее учат аккуратно есть, сидя за столом, не горбиться, не включать телевизор во время еды и смотреть его, только закончив домашнее задание. Она будет расти, соблюдая правила речевого этикета, уважая старших, почитая авторитеты (позже она научится подвергать их сомнению, а затем игнорировать) и принимать ограничения культуры, которая не всегда ей рада (прежде всего рестораны). В то время как американки в страхе хватают детей за руки возле пешеходного перехода, французские дети самостоятельно учатся ждать у светофора (особенно волнительно наблюдать это в парижский час пик) или играют в местах, которые по американским стандартам считались бы крайне опасными. В домах, где есть дети, я наблюдала крутые лестницы без перил или установленных на них калиток, общественные детские площадки с высокими спортивными снарядами, стоящими на безжалостном бетонном основании, детские бассейны, за которыми никто не следит. «Значит, ваш ребенок упадет и ударится головой», – ответила мне одна французская мама, когда я выразила опасения по поводу угрожающего вида качелей без защитных ремней. – А как еще он научится качаться на качелях?» Возможно, французский ребенок и растет в мире понятного социального поведения, но в этой школе он неминуемо набивает себе шишки.

Размышляя об особенностях воспитания французского ребенка, невозможно не подумать в более широком масштабе о том, что Франция делает для своих детей. Любому обществу легко провозглашать семейные ценности. Гораздо сложнее создавать условия для поддержания ценности семьи. В последнем французы весьма преуспели, они заботятся о благополучии своих детей, как о растущем урожае: всеобщее медицинское обслуживание, включая бесплатные роды и медицинскую помощь новорожденным (если ребенок слишком слаб, чтобы нести его к доктору, доктор придет к нему домой). Для всех есть доступные по цене ясли, бесплатные образцовые детские сады, система сертифицированных, субсидируемых государством нянь и выплаты семьям за каждого ребенка. Можно ли желать большего?

В детстве француженка растет в огромном сообществе взрослых, де факто являющихся ее советчиками и учителями этикета. Любой сосед запросто может (и делает это) отчитать ребенка своего соседа («Никогда не подавай для рукопожатия левую руку», «Всегда закрывай уши шапкой в холодную погоду», «Если еще раз ударишь мячом в кирпичную стену, будешь наказана!»), а школьный администратор, совсем непохожий на американского школьного функционера – симпатичного заурядного дипломата широких взглядов, – вероятнее всего окажется поборником строгой дисциплины, и ему гораздо важнее будет научить Полетт уважать старших, чем взращивать ее чувство собственного достоинства (и обсудит с вами этот вопрос в точно назначенное время за тяжелыми закрытыми створами двухтонных школьных ворот XIX века).

Если случается что-то неприятное (скажем, Жан-Клод ударяет ногой Пьера в лицо и выбивает ему зуб), все готовы поставить ребенка на место, подвергнув этот поступок здоровой критике. (То, что вряд ли кто-то станет подавать судебный иск, облегчает родительские споры.)

Жизнь французского ребенка разделена на две четкие половины: школьная жизнь и семейная жизнь. Все, что между ними, необязательно занимает мало времени, но все же это не американский многочисленный, непрерывный перечень занятий. Французский ребенок не бывает занят настолько, что доходит до нервного срыва, его не перегружают, потому что французы по своей природе противостоят желанию заполнить каждое мгновение ребенка делами, требующими от него внимания.

Французский ребенок живет согласно большому европейскому хронометру, не по календарному году, а с начала нового учебного года. Он называется la rentreé (буквально – «возвращение»), именно в этот момент заканчивается период долгого, праздного лета и следующий цикл деятельной жизни взмывает до невероятных высот. Улицы буквально заполняются маленькими французами, нагруженными тяжелыми портфелями с учебниками в твердых обложках и линованными тетрадками.

В отличие от американского «снова в школу» la rentreé возвещает о начале новой череды праздников и длинных выходных, дающих родителям возможность проводить больше, а не меньше времени со своими детьми.

Прежде чем обзавестись детьми – до свадьбы и рождения малыша – француженки ходят на свидания и учатся искусству соблазна во всех его бесчисленных изысканных проявлениях (они почти всегда изысканные, даже если это дерзкие заигрывания). Умудренная опытом соблазнительница Анализа так описывает французские свидания: «Это или маленькое «приключение» (то есть секс на одну ночь), во время которого вы действуете свободно и спонтанно. А если у обеих сторон есть настоящий интерес друг к другу, это долгий процесс. Очень долгий. Соблазнение – важный элемент свидания во Франции. Мы движемся медленно, а не напролом. Мужчинам все еще приходится ухаживать за нами в старомодной манере: с цветами, домашними ужинами, хорошим вином и всем таким. Женщинам нужно уметь скрывать свою заинтересованность и, возможно, быть немного жестокими, чтобы все получилось. И абсолютно все – и мужчины, и женщины – хотят, чтобы их соблазняли интеллектом. Если у вас приятная внешность – это помогает. Если у вас приятная внешность и пустой чердак – вам не повезло. Поэтому, если хотите, чтобы свидание было удачным, вы должны оригинально мыслить, быть остроумной, начитанной и уметь иронизировать».

Одно из в высшей степени практичных свойств француженки – это ее самообладание и отказ от слишком быстрого сближения с мужчиной. Они не самоутверждаются благодаря мужчинам – так считает моя подруга Сесиль. Они самоутверждаются другими способами. «Если туфли тебе не подходят, ты же не станешь их покупать? Форму твоей ноги не изменить. То же с мужчинами. Если он тебе не подходит, оставь его. Если не хочешь ходить, страдая от боли, обрати внимание на другой товар. Ведь это же так просто, правда?»

Более того, француженка точно знает, что главное – никогда не пытаться изменить мужчину. Вот что говорит Сесиль: «Мы знаем, что человеческую природу не изменить. Все мы – компания романтичных циников».

Даже когда она безумно влюблена, француженка остается немного sang froid. Она не отклоняется от своего собственного эмоционального стержня и не забывает о себе даже в разгар личной драмы.

Фильм

«ЖЮЛЬ И ДЖИМ»

Посмотрите этот классический фильм, один из шедевров Трюффо, ради того, чтобы увидеть, как классическая формула французского любовного треугольника – один мужчина и две женщины – превращается в треугольник «новой волны», состоящий из двоих мужчин и одной женщины. Героиня молодой Жанны Моро излучает магнетическую жизненную силу, которая привлекает к ней двоих лучших друзей, Жюля и Джима. В итоге сияющая, чувственная Катрин выходит замуж за Жюля, но все трое остаются соединенными связями самого различного характера, раскрывающими все грани любви и дружбы между мужчинами и женщинами – во французском стиле.

Учитывая такой образ мыслей, будучи в одиночестве, француженка ощущает относительную свободу. В то время как американские СМИ мучают американок двусмысленными заявлениями о биологических часах (все это выкручивание рук и посыпание головы пеплом по поводу брака и рождения детей; разговоры о духовном умирании женщин, которые не добились ни того, ни другого до сорока…) на француженку никто не давит и не клеймит ее позором. Да, во Франции существуют клубы и сайты знакомств, а также отчаявшиеся женщины, но громко провозглашаемое безжалостное осуждение одиноких американок, едва ли полезное для них, здесь почти отсутствует.

А если одиночество француженки затянется, она примет меры старым добрым способом. «Француженка не может пойти в банк спермы или пересадить донору свою яйцеклетку, чтобы забеременеть. Во Франции такие вещи очень строго ограничены законом, – говорит Сесиль. – Но зачем идти в банк спермы? Вокруг и так полно спермы. Если француженка хочет завести ребенка, она делает это так же, как делают женщины уже много веков. Секс без любви, исключительно для репродукции, можно найти где угодно. Если независимая женщина хочет завести ребенка, она вольна это сделать – без разрешения правительства, не выкладывая за это целое состояние и никого не привлекая, совершенно самостоятельно».

Француженка играет в брачные игры по своим правилам (и она очень хорошо понимает, что это – игры). Они основаны на мощной силе самообладания, которое способно обуздать что угодно, включая тонкую материю любви. Если в дверь француженки постучит Дон Жуан или Мужчина мечты, она ни за что не распахнет ему свое сердце в тот же момент. Она не раскрывает своих карт. Искусство соблазна основано на виртуозном умении сохранять самообладание. Это и есть классическое кокетство? Возможно. Но, несмотря на репутацию богини любви, француженка скорее неуловимо чувственна, а не вызывающе сексуальна. Во Франции флирт – это высокое искусство, это часть правил игры, и он не оскорбляет живущую во француженке феминистку. Как объясняет моя подруга: «Французский феминизм не идет на такие крайности, как американский. Во Франции он мягче, неявнее. Француженка может быть феминисткой и при этом определенно любить мужчин».

Француженки, которых мы любим

АНАИС НИН

За то, что выбрала свой путь – как женщина, писатель, жена и любовница. Нин, придерживавшаяся свободных взглядов на секс, автор объемистого дневника и икона феминисток, почти всегда делала то, что хотела. И обо всем этом написала. Всю свою долгую жизнь она оставалась очень привлекательной для мужчин и наслаждалась многочисленными встречами на одну ночь, любовными романами и даже прочным, хотя и нетрадиционным брачным союзом – заметьте, все это одновременно! Она писала эротические рассказы, романы, стихи и, конечно, свои знаменитые неоднозначные дневники. Посмотрите фильм «Генри и Джун». Прочтите сборник переписки Нин с Генри Миллером, на протяжении многих лет бывшим ее любовником «A Literate Passion: Letters of Anais Nin and Henry Miller, 1932–1953». Также прочтите книгу Дьерда Блэра «Анаис Нин» и ее собственный, опубликованный уже после смерти, сборник эротических рассказов «Дельта Венеры».

Итак, француженка соблазняет, открываясь совсем чуть-чуть. Она никогда не распахнет настежь дверь – «Привет! Скорей заходи!» – и не запрыгнет в постель. (Французские подростки гораздо менее склонны спать с кем-то только ради секса, чем их американские сверстники.) У француженки нет заранее сформированного представления об идеальном мужчине или идеальной паре. У нее нет нужды стремиться к чему-то неизменному или отмечать галочками пункты в списке.

Французские свидания бывают разными: это может быть интеллектуальный поход на лекцию или в оперу; может быть просто вечер в кино или за ужином в любимом местном ресторанчике. Другую тональность окружающей обстановке придает только не громкий разговор, эмоционально сближающий двоих людей, – высказанные и невысказанные слова, явное и подразумеваемое.

«Я встречался с француженками на протяжении многих месяцев, прежде чем узнавал их по-настоящему, – рассказывает Кристоф. – Уже после первого или второго свидания американка хочет четко определиться: «Мы встречаемся? Ты мой бойфренд или просто друг? Теперь, после того как мы занялись сексом, мы – пара?» Они слишком забегают вперед. Француженка так не делает. Она не выдает все сразу. Ей нравится, когда роман раскручивается сам по себе, но решающее слово почти всегда за ней».

Прежде чем сказать «да», француженка на протяжении долгого времени говорит «нет». Совместное проживание – тренд во всей Европе, и, несмотря на то, что все обожают пышные свадебные церемонии, гражданский брак стал настолько распространенным, что правительство приняло закон, защищающий права неженатых родителей и их детей. «Прежде чем пожениться, мы родили двоих детей, – рассказывает Женевьева. – Мы наконец поженились, но исключительно по практическим соображениям: чтобы получить налоговый вычет. Что касается чувств, мы уже давно и основательно женаты».

«Француженки придают огромное значение физической близости, но в отличие от нас они относятся к ней гораздо проще и с меньшим трепетом».

ЭДИТ УОРТОН

Когда для француженки звонят свадебные колокола, чаще всего они звонят тихо и не для многих, лишь для узкого круга семьи и друзей, собравшихся во внутреннем дворике местной церкви. Если она не кинозвезда и не дочь премьер-министра, вы не увидите в местной газете заметки о ее свадьбе и, разумеется, никаких предсвадебных фотографий с женихом, на которых они улыбаются равнодушным читателям. Отчасти из суеверия, отчасти из-за понимания того, что человеческие взаимоотношения не всегда могут противостоять неведомым ветрам перемен. В любом случае упрямое желание держать все при себе, а также благоразумие и здесь становятся руководящими принципами. Потом она может устроить грандиозную вечеринку, как и полагается, но сама церемония и все, что предшествует свадьбе, – это только личное дело.

Француженка соединяет в себе любовницу, жену и предводительницу Европы, и анатомия ее семейной жизни похожа на рентгеновский снимок: на первый взгляд она кажется точно такой же, как все остальные, замысловатой сеткой из прочных, но тонких связей. Но при ближайшем рассмотрении вы заметите в одном месте некоторое ослабление суставов, в другом – недостаточную гибкость. Французские и латинские души живут и любят уже достаточно давно, чтобы со здоровым юмором относиться к основным человеческим потребностям, бедам и противоречиям. И в длинном, подробном меню человеческих страстей главным блюдом у них окажется внебрачный роман.

Француженки, которых мы любим

МАДАМ ДЕ ПОМПАДУР

За то, что была верна своей неуемной страсти к искусству, архитектуре и литературе – настолько, что дала свое имя стилю своей эпохи. Вольтеру следовало бы поблагодарить мадам де Помпадур за то, что дала ему возможность работать и достичь высот. То же следовало бы сделать десяткам живописцев, скульпторов и других художников и ремесленников, которых она одарила своим покровительством и любовью. Конечно, она водила за нос Людовика XVI. И чрезмерно любила роскошь и излишества, дарованные элите. Но она была француженкой, очень хорошо осознававшей свою силу, точно знала, куда стремится – и училась всему необходимому, чтобы туда попасть, – от придворного красноречия до высоколобой философии. Прочтите биографию Нэнси Митфорд «Мадам де Помпадур» или книгу Колина Джонса «Мадам де Помпадур: образы фаворитки».

Не у каждого есть любовница (и не каждая женщина – чья-то любовница), хотя у нее есть свое место во французской культуре, и история изобилует рассказами о ее блестящих проявлениях. Бывший президент Французской Республики Франсуа Миттеран – всего лишь самый недавний и самый заметный пример живучей и признанной роли опасных связей в жизни Франции. Во время церемонии прощания с Миттераном его жена, любовница и дети от разных матерей стояли у гроба рядом. И никто и бровью не повел. Но роман на стороне, разумеется, не исключительная прерогатива элиты.

Возьмем, к примеру, Вивьен – спокойная, уверенная женщина чуть за сорок, уже почти двадцать лет замужем за крупным чиновником. Почти половину этого времени у мужа Вивьен была любовница. А сама Вивьен, как она призналась однажды вечером за бокалом «Вдовы Клико», завела себе любовника – хотя ее роман продлился недолго. (К тому моменту, как Вивьен доверилась мне, я знала ее уже восемь лет.) И вместо того, чтобы считать «другую жизнь» своего мужа непорядочным нарушением брачных клятв, она рассматривает ее как вполне естественное спаривание, которое не только не угрожает ее браку, но даже делает его более жизнеспособным. Когда я упросила ее рассказать о подробностях, она сухо пояснила: «Знаешь, у мужчин есть свои потребности. И у женщин тоже. Сексуальная жизнь пары едва ли сможет удержаться на пике в течение почти двух десятков лет. Мы с мужем верны друг другу как супруги, как любящие друзья. Но его личные потребности… это его личное дело. Как и мои. И лучше, если он будет в течение многих лет удовлетворять их с одной любовницей, чем станет бабником, – вот это, конечно, было бы совершенно неприемлемо».

«Я видела, как вы обращаетесь с женщинами. В этом отношении на вас совершенно нельзя положиться. Но мы могли бы прожить вместе интересную жизнь».

ПОЛИНА ДЕ РОТШИЛЬД, ДЕЛАЯ ПРЕДЛОЖЕНИЕ СВОЕМУ МУЖУ, БАРОНУ ФИЛИППУ ДЕ РОТШИЛЬДУ Книга

«ОБЫКНОВЕННАЯ СТРАСТЬ» Анни Эрно

Выразительная и емкая проза Эрно описывает образы ее детства, родителей, любовные романы. Как написал один из книжных обозревателей The New York Times, «С помощью слов она воссоздает жизнь, не только свою собственную, но и других – матери, отца, любовника, друга. Точный язык и сосредоточенность позволяют ей глубоко проникнуть в мир своих персонажей, обнажить пульс любви, желания, сожалений». «Обыкновенная страсть», опубликованная в 1998 году, рисует яркую картину романа женщины с женатым мужчиной. Мелкие и точные детали, например, одежда, которую она выбирает, чтобы ему понравиться, фрукты и деликатесы, которые покупает для их встреч, окружающие ее предметы искусства, напоминающие о нем, – все это вместе раскрывает точку страсти.

Не все француженки разделяют взгляды Вивьен – и ревность не знает культурных границ, – но в мире чувств француженок есть определенная латинская терпимость к врожденной страсти. Коринн говорит об этом так: «Мы – французы, и мы любим любить. Но мы также и картезианцы, поэтому можем смотреть на вещи в интеллектуальной перспективе, немного со стороны. Некоторая отстраненность имеет огромное значение в браке».

Некоторая отстраненность имеет большое значение не только в семейной жизни француженки. Ее сдержанность в сочетании с природной осторожностью формируют в ней особую беспристрастность, что-то вроде нейтралитета. Она не принимает ничего, прежде как следует не изучив. Это касается всего: друзей, вещей, мест, где она проводит время. Тогда как американка с головой окунается во все новое, француженка, прежде чем отдаться чему-то всей душой, вначале отступает на шаг, проявляет сдержанность и соблюдает интеллектуальную дистанцию. Впрочем, втайне она восхищается этой американской способностью свободно и иногда с излишней горячностью принимать все новое.

Фильм

LE BONHEUR

Название прекрасного фильма Аньес Варда переводится как «счастье». В семье Друо все идиллически счастливы: от верного мужа-плотника до его красивой любящей жены и двоих чудесных детей. Но это Франция, и поэтому муж решает дополнить семейное счастье любовницей. Однако вместо разоблачения фабрики счастья это дополнение еще более укрепляет ее, открывая новые радости сердцу.

Эдит Уортон, с ее долгой исторической перспективой и тонкой трактовкой чувств, возможно, лучше всех резюмирует взгляды французов на «волнующий вопрос» любви в браке, когда пишет: «Любовь движется в разных ритмах, переживает разные периоды… в отношениях между взрослыми людьми, помимо их постоянных уз (а в глубине сознания французов брак все так же остается нерушимым), они принимают ее, открыто и щедро».

«Если понятие «быть взрослым, – продолжает она, – состоит в том, чтобы иметь обширный и более прогрессивный жизненный опыт, меньше заботиться о пустяках, не бояться сильных чувств, страстей и уметь рисковать, в таком случае француженка – явно более взрослая, чем ее американская сестра».

В мечтательных полях юности произрастает хрупкая метафора языка любви: я помню, как мы с подружками сидели на ромашковом поле и отрывали лепестки со словами «любит – не любит». В это же время маленькая француженка сидит на своем поле с маргариткой в руке и отрывает лепестки со словами: «Он любит меня чуть-чуть. Сильно. Страстно. Безумно. Совсем не любит». Почему маленькой француженке свойственно думать о нюансах и возрастающих уровнях страсти, тогда как мы довольствуемся только черным и белым – абсолютная любовь или бесповоротный отказ? И как может одно французское слово – aimer – означать и «нравиться», и «любить», когда между этими двумя чувствами лежит целый мир различных эмоций?

Отчасти, возможно, потому, что мы, американцы, любим быть любимыми. Мы используем слово «любить» при каждом удобном случае. («Я люблю тебя!» – произносим мы, прощаясь со своим парикмахером, как с лучшим другом на земле.) В лихорадочных поисках любви мы мечемся между двумя крайностями, тогда как француженка изящно ударяет по мячам в игре флирта и соблазна ради чистого удовольствия. Она открыта нюансам жизни и неоднозначности чувств.

Что касается любви, французов гораздо больше интересуют различия между полами, чем равенство полов. Возможно, поэтому французам бывает трудно «просто дружить» с представителями противоположного пола. «Сексуальное напряжение ощущается всегда, – говорит Клодин, – ну или хотя бы сексуальное любопытство, даже если ты просто болтаешь с почтальоном. Отрицать это – значит, отрицать природу человека». Когда французы говорят vive la dif erence («да здравствуют различия»), они действительно в это верят.

Что касается мира взаимоотношений, я люблю и француженок, и американок. Несмотря на явные противоречия, у француженок мне нравится их безошибочная проницательность и уважение чужих границ. Мне нравится, как они работают над своими отношениями, с такой страстью и исключительной сосредоточенностью – в том числе и над своим отношением к самой себе. И мне нравится, как они хранят свои секреты – никакой болтовни, никакой бесцеремонности. Сказав это, я должна заметить, что люблю американок за прямо противоположное – за это отсутствие церемоний, за легкомыслие, позволяющее им раскрывать свою душу просто, без колебаний. Я люблю американок за их приветливость и даже иногда за добродушную наивность. Мне нравится, как они изливают душу и, не прилагая никаких усилий, завязывают крепкую дружбу. Если бы можно было их объединить, мы бы получили женщину, которая заткнет за пояс любого мужчину, умеет хранить секреты, не опускает голову, что бы ни случилось, с блеском и страстью живет своей собственной жизнью и внимательна к чувствам окружающих.

То был один из сильнейших ураганов за последние лет десять. Он пронесся через Францию, повалил столбы линий электропередачи, перевернул множество машин и поломал деревья в лесах, а затем направился через Испанию в сторону Средиземного моря. Но этот ураган не помешал праздничному ужину. Он не помешал неунывающей Анни, сестре моего мужа, приготовить роскошный ужин из пяти блюд в крошечной, размером со шкаф, кухне, в компании ее огромного пса Улисса, свернувшегося под столиком в половину его размеров. Ураган не помешал компании – группе утомленных поездкой французов с женами и подругами – свернуть с французской главной автострады, проехать по извилистым дорогам, петляющим через поля, засаженные свеклой, и добраться до загородного дома Анни, с каменными стенами, высокими – от пола до потолка – окнами и огромным камином. И он не помешал собственно ужину, когда вырубилось электричество и зажгли свечи – большие, в форме конуса, из настоящего пчелиного воска, и синие формовые свечи в крошечных стеклянных стаканах.

Званый ужин проходил за длинным деревянным столом, который был скромно накрыт белой льняной скатертью, а в каждом конце стола стояли букеты из полевых цветов. Перед ужином гостям предложили шампанское, домашнюю гусиную печень и птифуры[3]. Дым сигарет делал то, что он всегда делает во Франции: клубился по комнате огромным, серебристым облаком тумана. Ужин ели неспешно, где-то пять часов, и очередная волна сонливости, неизбежно надвигавшаяся, пока время приближалось к полуночи, тут же рассеивалась при появлении нового роскошного блюда: невероятно сочная баранья нога («Это с фермы Жана», – сказала Анни, махнув рукой в сторону окна, как будто барашек жил по соседству. На самом деле так оно и было). Тушеные овощи нового урожая с огорода Анни и фаршированные чесноком артишоки, бесстыдно щедро смазанные сливочным маслом. Дикий рис с зернами граната и спаржей под густым сливочным соусом. Пять разных сыров. Карамелизованный tart tatin, украшенный горьким шоколадом и слоеным тестом.

В то время я была кулинарным неофитом, и с каждым новым жирным, сладким или масляным кусочком мой внутренний американский голос беспомощно кричал: «Ты не должна! Ты не можешь! За последние двадцать секунд ты съела больше калорий, чем за последние двадцать лет!» Но к тому моменту, когда в красивые стеклянные бокалы начали разливать арманьяк, к тому моменту, когда свечи догорели и от них остались лишь тлеющие фитили, и когда разговор, охвативший все – от политики до пантомимы, – перешел в непристойное обсуждение сексуальной жизни американских политиков (кстати, довольно бледной по сравнению с их французскими коллегами), я была или слишком пьяна, или слишком сыта, или слишком довольна, чтобы обращать на это внимание.

Ассоциировать французов с едой – возможно, слишком общепринятое клише, но оно неизбежно: когда дело касается еды, во Франции, как ни в одной другой стране, поражает уважение к ритуалам. Огромная совокупность исторических факторов обеспечила Франции безусловное лидерство на гастрономической карте мира и оставила француженке богатое наследие столовых и кулинарных ритуалов. Еда – это культура. Это история. Это индивидуальность. Это удовольствие. И она дарит такое же исключительное наслаждение, как секс.

Еда неизменно пробуждает все самое лучшее во французах и все самое худшее в американцах. Мы, американки, морим себя голодом, считая калории, но единственное, чего мы на самом деле хотим, – удовольствие и ритуалы. Известный гурман Эдвард Эспе Браун однажды заявил, что наслаждение – один из очевидных ключей к тому, чтобы есть с умом. Француженка инстинктивно об этом знает. В Париже вы можете забыть о «Макдоналдсе» или кофейнях в стиле «Старбакс»; француженка не живет жизнью «навынос». Во Франции до сих пор почти нигде вы не можете заказать кофе навынос. Вы увидите официантов, бегущих по узким, забитым машинами улицам с подносом в руке, на котором будут стоять маленькие фарфоровые чашечки с эспрессо, заказанные продавцами местных магазинчиков. Такова привилегия быть частью определенного района, а точнее – определенной улицы. Но если вам захочется что-нибудь съесть или выпить на ходу – вы ошиблись страной. Едва ли вы увидите, как француженка ест, сидя в машине, жует на ходу или перекусывает в очереди в кассу.

Книга

«СМЕНА БЛЮД: ВКУС К ПАРИЖУ» А. Дж. Либлинг

А. Дж. Либлинг, нью-йоркский писатель 1930–1940-х годов, – автор этой немного устаревшей, но прекрасной книги о том, как едят в Париже. «Если бы я мог сравнить свою жизнь с тортом, пребывание в Париже было бы его шоколадной начинкой. А слои между ней – обыкновенная губка», – написал он однажды.

Француженка живет упорядоченно, сидит, когда следует сидеть, и наслаждается каждым кусочком. Еда привязывает ее к коллективному ритуалу, являющемуся одной из основ цивилизации: совместная трапеза, выпечка и разделение с близкими хлеба, общность, разговор. Коллективная трапеза – почти национальная религия, и через какое-то время вам будет казаться, что вы слышите скрип отодвигающихся по всей стране стульев, когда примерно в одно и то же время французы будут садиться за стол. Работа замирает. Со скрежетом закрываются железными ставнями входы в магазины, когда продавцы уходят на обед, который иногда может продлиться до трех благодатных часов. Воскресные застолья часто затягиваются на весь день (а поскольку в воскресенье во Франции все закрыто, что еще делать, как не есть?), и по всей стране слышен звон бокалов с вином: Santé! – для французов это слово почти как молитва.

Ритуал еды даже сформировал у французов само понятие о том, как нужно есть. Американский прием пищи отражает наше англосаксонское представление о времени (наша еда быстрая, функциональная и вся в одной тарелке), у французов же, в свою очередь, прием пищи отражает представление о времени в их культуре. Француженка ест каждое блюдо отдельно и фастфуд превращает в слоуфуд. («Я не буду есть салат вместе с бургером», – запротестовала приехавшая ко мне погостить французская подруга Клодин в нашей местной бургерной. А потом продолжила удивлять своих соседей по столу, пытаясь съесть гамбургер с помощью вилки и ножа.)

«Прием пищи для французов – священнодействие, ибо он предоставляет двойную возможность, хорошо поесть и хорошо поговорить. Все, что связано с едой, имеет во Франции почти сакраментальную важность. В первую очередь ценится качество приготовления еды; но как только в нем убедились, главной заботой хозяина становится качество разговора, который будет ее сопровождать».

ЭДИТ УОРТОН

Трепетное отношение к еде во француженке воспитывают с самого раннего возраста. Однажды я присматривала за тремя малышами-французами (в возрасте от четырех до восьми лет), пока они обедали дома в отсутствие родителей. Меня попросили только проследить; дети вполне самостоятельны – заверила меня их мама. Так и было. С необыкновенным изяществом и самообладанием, несвойственным их возрасту, они ели каждое блюдо отдельно и очень аккуратно: от грейпфрута (заботливо нарезанного мамой крошечными треугольничками, которые они ели, посыпав сахаром) до рагу из белой фасоли и копченой свинины. А в конце была сырная тарелка с инжиром. Они ели, вытирая рот настоящими льняными салфетками, пили из настоящих стеклянных бокалов и пользовались взрослыми столовыми приборами. Я смотрела, как они едят, словно маленькие апостолы, а в моей памяти возникали образы обедов перед телевизором, с едой на жестяном подносе из моего собственного американского детства. Эти дети, склонившиеся над своими тарелками с идеально приготовленной едой, были как святые! С каким вниманием они смаковали каждый кусочек!

Полдник

Каждый день около четырех часов, пока американка грызет свой цельнозерновой батончик, или хуже – «Сникерс», и запивает все это содовой, француженка заходит в ближайшее кафе за глотком чего-нибудь горячего и кусочком чего-нибудь вкусного. Это полдник – очаровательная традиция и французский эквивалент английского чаепития. Для детей это необходимый перекус между окончанием занятий и ужином (шоколадное пирожное или мадленка); для взрослых – немного чая, эспрессо или горячего шоколада, кусочек багета с маслом и в конце – чуть-чуть горького шоколада или пирожное-макарон. Также это время передохнуть, пообщаться или затеряться в приятной суете кафе в компании самой себя. Как и все, что во Франции имеет отношение к еде, полдник – это скорее ритуал, а не утоление голода.

Француженка растет, привыкая есть a la française, и все в ее жизни устроено так, что она не может есть иначе. Даже в школьном кафетерии ее будет ждать вкусный, хорошо продуманный обед из четырех блюд и восхитительный десерт – это невероятно взрослый обед по сравнению с тем, что предлагают в американских государственных школах. А долгий период между окончанием занятий (16.30) и ужином (20.30) прерывается на полдник – достаточно вкусный, чтобы продержаться до ужина, но не слишком плотный, чтобы не испортить аппетит.

Святая троица: ежедневное трехразовое питание соединяет француженку с ритуалом, сохраняет ее привычку к разумному питанию и придает каждому из приемов пищи свой отчетливый смысл. Типичный завтрак француженки состоит из кусочков багета, щедро намазанных настоящим сливочным маслом или домашним вареньем, которые она запивает черным кофе или горячим шоколадом из кружки размером с дыню. Завтрак едят с семьей. Во Франции не существует серьезной культуры завтраков, поэтому француженка вряд ли съедает утром огромную тарелку яичницы с беконом. Также малопопулярна идея деловых завтраков: если только вы не летите в Гонконг через Париж (в этом случае вам придется сидеть за ранним завтраком с не успевшим разлепить глаза французом). Деловые встречи проходят гораздо успешнее с бокалом grand cru – но даже французы достаточно благоразумны, чтобы не поддаваться искушению до полудня.

Обед француженки может быть спартанским (салат, свежие помидоры и моцарелла), но часто он будет дополнен хлебом, а в конце – сливочным треугольничком сыра бри и крошечной плиткой горького шоколада. Ужинать она сядет тогда, когда большинство англосаксов уже укладываются спать. Как правило, ужин будет состоять из вина, трех блюд и небольшого десерта. (Ах, да – и хлеба). Но француженка ест только три раза в день. Она не хрустит чипсами, не жует на бегу фастфуд, не составляет графиков пятиразового питания для улучшения метаболизма. И не перекусывает.

Одним из самых грубых промахов американских маркетологов в планировании Евродиснейленда было предположение, что французы перекусывают так же, как американцы. Ну уж нет. Когда под гром фанфар во Франции открылся этот парк развлечений, к киоскам со сладким попкорном и шоколадными батончиками не потянулись очереди.

Как салат-бары и фастфуд, который можно купить, не выходя из машины, еда на ходу – исключительно американская привычка. Француженка не перекусывает. Она не встанет, задумавшись, перед холодильником и не вытащит из него что-нибудь со скучающим или виноватым видом. Она не съест целую пачку обезжиренных, несоленых крекеров, стоя в очереди в кассу. Обычно она даже в кино не ест попкорн. И не пьет кофе за рулем. И не борется с желанием получить мгновенное удовольствие от чего-нибудь вкусного. Она знает, что, подобно историческим процессам, время еды регулярно повторяется. Если у нее урчит в желудке, она не станет спешить ему на помощь; она удержится, зная, что чем дольше она будет ждать, тем слаще будет награда.

Не перекусывая и смакуя каждое блюдо в отдельности во время долгожданного приема пищи, француженка получает гораздо более важные преимущества: она способна ощутить чувство голода или насыщения. (Когда вы мгновенно сметаете еду, то не успеваете почувствовать насыщение и поэтому продолжаете есть.) Ее желудочные соки вполне счастливы и в благодарность лучше переваривают съеденную ею пищу. Она испытывает необыкновенное удовольствие от каждого блюда. Французский обед или ужин может состоять из множества блюд, но все порции умеренные (размером с детский кулачок), а не избыточные (размером с кулак полузащитника в американском футболе), и не существует добавки, что объясняет, почему роскошная французская еда не так вредит талии, как обычная американская.

После особенно обильного ужина или уик-энда с большим количеством еды и вина француженка быстро, четко и спокойно исправляет ситуацию, стараясь в следующие несколько дней есть поменьше. Вода вместо вина, легкий ужин с большим количеством свежих овощей. Эта временная корректировка сохраняет баланс таким, каким он должен быть.

Правда о вкусной и жирной диете в том, что француженка придерживается ее вот уже несколько веков. Простые удовольствия еще никого не убили, считает француженка, а вот их отсутствие – может. Французскую долгожительницу Жанну Кальмон однажды спросили, в чем секрет ее долголетия. Она ответила: «Каждый день немного шоколада и портвейна». Француженка знает, что, возможно, ее силы поддерживает именно шампанское, фуа-гра и шоколад – съеденные с благоразумием, в умеренных количествах и с удовольствием.

В представлении французов приготовленное блюдо должно состоять из самых лучших, самых натуральных компонентов, какие только можно себе позволить, а сам процесс потребления пищи должен состоять из самого лучшего, что может привнести в него каждый, – от еды до разговора. Отличное качество лежит в основе даже самой простой еды, и это правило характеризует подход француженки к приготовлению пищи и сервировки стола.

Одна из первых практических задач, с которыми она сталкивается, – пространство. Как и ее гардероб, ее холодильник довольно мал в сравнении со стандартной американской версией размером с «бьюик». Но, как и в случае с гардеробом, она делает гораздо больше, пользуясь меньшим, и результаты впечатляют. Продукты на уличных рынках сменяют друг друга в соответствии с временами года: например, зимой француженка не может купить свежие вишни или персики, а летом – зрелые яблоки и груши. (На самом деле она даже не будет пытаться.) Точно так же в понедельник она не найдет на рынке свежего палтуса, если в воскресенье у рыбаков был плохой улов. Она знает сроки созревания растений и капризы погоды; она знает лично местных фермеров, регулярно ходит на рынок и делает покупки на день, а не оптом. Она может провести все воскресное утро на фермерском рынке, проходя мимо разных прилавков, изучая блестящую кожицу баклажана, зерна свежей кукурузы, жирность chevre (козьего сыра). Она может долго выбирать сорта картофеля (розовый, белый, коричневый, фиолетовый, всевозможных форм), изучать кусок говядины с мраморными прожилками, вдыхать аромат свежеиспеченного хлеба Poilâne, лежащего в корзинах, и хрустящих белых батонов. Ловко пробираясь мимо товаров, выложенных горками, она, если нужно, локтями пробьет себе дорогу к свежей треске, которая «…заканчивается, скоро заканчивается… Мадам! Мсье!», и маленьким стеклянным баночкам меда и мылу ручной работы у эксцентричного пчеловода из Ардеша. А затем свернет к прилавку с кухонной утварью – корзинками, пароварками, чайниками и губками.

И, наконец, она не будет готовить мясное рагу летом, а салат нисуаз – зимой, потому что в это время года она не сможет достать лучшие ингредиенты, потому что это не имеет смысла и потому что всему свое время. Она будет готовить из того, что уже поспело, созрело, расцвело – используя свое осязание и обоняние, все свои органы чувств. Вот почему, когда она приезжает в Штаты, она так обожает удобства круглосуточного шопинга, но тоскует по сезонным помидорам – таким спелым, почти живым. Ей нужно меньше выбора, но больше качества; она презирает холодильные камеры, подозрительно выглядящие обернутые пленкой лотки с несезонными продуктами и неестественный блеск, который со временем никуда не исчезает. Для француженки поход за едой – это генеральный план, который объединяет все человечество и мать-природу в неизменном поиске питания и удовольствия. Все прочее – пустяки, простая рутина.

Когда француженка наконец делает свой выбор, она творит чудеса с тем, что ежедневно покупает. И в том, как она готовит, всегда есть нечто спонтанное. Она составляет меню не по жесткому плану, а в соответствии с тем, что ей могут предложить природные циклы: она планирует, импровизируя, и импровизирует, планируя.

Француженки, которых мы любим

М.Ф.К. ФИШЕР

За то, что научила нас видеть в еде чувственность и глубину с помощью своей восхитительно вкусной прозы. М.Ф.К. Фишер, может, и родилась в Калифорнии, но душой и сердцем, а более всего – своим вкусом она всегда была настоящей француженкой. Большую часть своей жизни она прожила во Франции, там вышла замуж, писала книги и ела. Ее взгляд на мир – тонкий, изящный и меланхоличный – подходил к ее стилю, который Уинстон Хью Оден назвал лучшим в двадцатом веке.

Она писала о времени, когда в парижском ресторане La Tour d’Argent подавали «пирог из змей, морских свиней, лебедя и фаршированного сливами журавля». Она писала о еде и любви, всегда сочно и ароматно, с прустовским флером. Фишер подарила нам стиль, с которым следует подходить к жизни, не упуская ни малейшей возможности только потому, что в ней может заключаться крупица красоты или доля правды: «Я ела с восторженной, чувственной сосредоточенностью, которая не имела ничего общего с физическим голодом, но, казалось, насыщала какую-то другую часть меня».

Прочтите «Достойный город» – книгу о Марселе, и «Карту другого города» – об Экс-ан-Провансе, чтобы разделить с Фишер ее глубокую любовь ко всему французскому. Прочтите «Психологию вкуса», ее блестящий, поразительный перевод замечательного и всегда актуального трактата 1825 года Жана Ансельма Брийа-Саварена о еде и прочих вещах, относящихся к жизни и смерти. А также прочтите «Искусство еды» – сборник из пяти книг Фишер, который, разумеется, оказывается книгой об искусстве жизни.

Доказательство того, что у Мартины есть дар выбирать продукты, – это то, как она из них готовит. То, что сейчас есть в наличии, то, что соответствует времени года, никаких рецептов из кулинарных книг (она читает кулинарные книги для развлечения, но редко следует рецепту и всегда готовит по наитию). Что касается отмеривания и взвешивания, оно всегда делается «на глазок, чтобы выглядело и пахло как надо…». А вот идеальный пример свободной стряпни Мартины:

Обжарьте на среднем огне две свежие утиные грудки, по десять минут с каждой стороны. Сохраните сок от обжарки и на время отложите утиные грудки. Добавьте в сок щепотку соли, перца и полную ложку меда и бальзамического уксуса. Затем добавьте свежие персики, свежий инжир или свежие вишни без косточек и поставьте на слабый огонь. Фрукты будут медленно таять. Порежьте утиное мясо тонкими ломтиками и добавьте к фруктовому соусу. Подавайте на стол с картофельным пюре и сельдереем.

Есть продукты, весь вид которых говорит об их принадлежности к земле – это тоже часть кулинарного гештальта француженки, и она посмеется над вами, если во французском ресторане вы станете добавлять в свою еду витамины. Да, я знаю. Куда бы ни отправилась из своей родной Калифорнии моя озабоченная своим здоровьем мама, она всегда возьмет с собой пластмассовые тюбики, полные гигантского размера мегавитаминов. И под саркастические взгляды французских едоков она проглотит их вместе с едой.

Француженка не признает пищевые добавки и моду на витамины и рассуждает примерно так: «Если вы будете есть свежие продукты, зачем тогда вам нужны будут витамины. Съешьте настоящий свежий апельсин, чтобы получить витамин С. Сварите настоящую свежую чечевицу, если вам нужно железо. Или положите свежий шпинат в ваш киш».

Звучит разумно. Зачем нужны витамины в таблетках, если можно получить натуральные витамины в только что собранном урожае местных фермеров? На местных рынках продукты такие свежие, что француженка привыкла к комочкам грязи на пакете с луком-пореем или мелким насекомым, спрятавшимся в листьях салата-латука. Если она ест в сельской местности, продукты, из которых приготовлено ее блюдо, наверняка еще вчера разгуливали рядом на четырех ногах. (Это особенно трудно понять вегетарианцам, которые до недавних пор считались во Франции инопланетянами). Если же пища француженки начала свою жизнь в чашке Петри, она будет об этом знать, потому что европейцы фанатично соблюдают законодательство и помечают специальными лейблами генетически модифицированные продукты (и правильно делают). Это тоже напоминание о том, что по-настоящему свежие продукты растут на земле, а не в лаборатории. Когда моя французская соседка Мартина делает свой совершенно восхитительный фуа-гра, она не идет в магазин за нарезанной и расфасованной в мелкие пластмассовые лотки печенкой. Она покупает у своего мясника 700 граммов только что выпотрошенной печени фермерского гуся. И когда она удаляет прожилки из этого скользкого, красного внутреннего органа, выложив его на кухонный стол, это похоже на сцену из французской реанимационной палаты. «Так гораздо вкуснее», – совершенно невозмутимо говорит она, продолжая работу в окровавленных кухонных перчатках. И это правда.

Каждая француженка – и горожанка, и жительница сельской местности – также страстный садовод. У нее на подоконнике растет базилик, во дворике – цветы, а если она живет в деревне – то и овощи. Пара потрепанных садовых ботинок, ветхие перчатки и маленькая железная мотыга – неизменная принадлежность французских загородных домов.

Книга

«ПУТЕВОДИТЕЛЬ ГУРМАНА ПО ПАРИЖУ»

Патриция Уэллс

Это отчасти путеводитель, отчасти – кулинарная книга. Она полна тонких замечаний обо всех вещах, которые связаны у французов с едой. Уэллс, жительница Парижа, приглашает вас на восхитительную экскурсию для инсайдеров – от кухонной посуды до выпечки, от высокой кухни до модных кафе, – она создает живую картину всех тонкостей и вершин мира французской кухни.

Разумеется, Уэллс – член избранного клуба американских женщин, включая М.Ф.К.Фишер и Джулию Чайлд, которые перенесли на другую сторону Атлантики свою любовь к французской еде. Также прочтите еще одну книгу Уэллс «Еда в бистро», ради рецептов и маленьких хитростей, собранных не только во французских бистро, но и у французских домохозяек, фермеров и виноделов.

Из записной книжки француженки: еда

Ешь не спеша. Соблюдай ритуалы приготовления, сервировки стола и самого процесса еды. Помни, что еда и ритуалы поддерживают твою связь с миром. Относись к еде с любовью, а не с прагматизмом. Ешь умеренные порции отлично приготовленных блюд и никогда – гигантские порции чего угодно. Ешь хорошо или вообще не ешь. Наслаждайся простыми удовольствиями.

Фильм

«МИЛУ В МАЕ»

Этот фильм Луи Малля настолько же о еде, насколько и о семье, и оттого его вдвойне приятно посмотреть. Родственники собираются в загородном доме на похороны главы семьи. Действие происходит в 1968 году, во время яростных забастовок рабочих, когда угроза буржуазному образу жизни была более чем реальна. В фильме перемешаны противоречия того времени и живая, динамичная деятельность немного нелепых, но интересных людей, связанных вместе кровными узами и историей. Вы увидите великолепные блюда на столах, замечательные интерьеры, тайны, признания, любовь, смерть – в этом фильме есть все.

Кафе

Кафе – очень важное место в жизни француженки. Оно успокаивает своей неизменностью на протяжении столетий. (Сартр и де Бовуар когда-то засиживались в «Кафе Флор». И вы тоже можете.) Француженка может прийти сюда, чтобы посидеть в одиночестве. Это ее второй дом, где она может побыть наедине с собой, встретиться с подругой или улучить минутку, чтобы написать письмо. Здесь нет пенопласта. Нет многочисленных видов кофе. Нет еды навынос. Но есть эспрессо в настоящей чашке с блюдцем. И вино. А еще особый шарм – ненавязчивый, ни к чему не призывающий – самого кафе, которое предоставляет вам публичное место для уединения на сколь угодно долгое время.

Еда в ресторане или домашняя еда

«Французские рестораны созданы для гурманов и сладкоежек», – любит говорить Фредерика. (Она худая, как щепка, но аппетит у нее размером с Центральный массив). Собственно французская кухня уже достаточно великолепна, чтобы побудить местных раскошелиться (тут среди прочих есть Tour d’Argent и Lucas-Carton). Или, например, такие гранды традиционной кухни, как Pharamond, где вам, к вашему бесконечному удовольствию, дадут попробовать изысканнейшие мозги или рубец. Огромное число французских ресторанов способно удовлетворить любые вкусы, и каждый из них для француженки – возможность совершить путешествие, не выезжая из своей страны, и немного отдохнуть от привычных блюд ее домашней кухни.

Поэтому, несмотря на то, что она может быть завсегдатаем маленького местного ресторанчика, в котором готовят ее любимые региональные блюда (мясное рагу с юго-запада Франции или кислую капусту из Эльзаса), очень часто в ресторанах она ищет возможность попробовать кухню других народов. Постколониализм подарил ей североафриканскую кухню с божественным тушенным с овощами мясом и кускусом, а юго-восточная Азия – бесчисленные вьетнамские фирменные блюда. Она может насладиться бразильской фейжоадой или ливанским табуле. Борщ и икра из России, паэлья из Испании, фаршированный карп из Центральной Европы и многочисленные блюда из пасты от соседей-итальянцев. Ее собственная стряпня может быть исключительно французской, но ее вкусы – многоязычными и глобальными.

Что у нее в кладовой?

Высококачественное оливковое масло холодного отжима, горчица, бальзамический уксус и различные винные уксусы (главная составляющая салата), сухие травы и специи (эстрагон, карри, тмин, прованские травы), паста, свежие фисташки и крекеры высшего качества для импровизированной коктейльной вечеринки, сахар, мука, сода для выпечки, дрожжи, ваниль и другие необходимые для выпечки продукты, острый перец, крупная серая морская соль и ароматная морская соль, кусковой сахар в старой жестяной банке (никаких искусственных красителей) и домашнее яблочное и ягодное варенье. И несколько баночек замечательного фуа-гра самого высшего качества.

В первый раз оказавшись в американском супермаркете, Коринн была совершенно растеряна и поражена и серьезно спросила: «Сколько же марок хлопьев для завтрака и картофельных чипсов нужно вам, американцам, для счастья?» Эта женщина была стройной как тростинка, несмотря на то что всегда ела с удовольствием и наслаждением. История подарила ей достаточно здравого смысла, чтобы есть правильно и вкусно, достаточно чувственности, чтобы обожать масляные, жирные продукты, к которым мы, американцы, питаем отвращение, и достаточно самоконтроля, чтобы управляться со всем этим с природной легкостью и чистой совестью.

Шопинг в огромных, выстроенных в американском стиле французских супермаркетах – одно из самых неприятных занятий во Франции. Хронически долгие, беспорядочные очереди, теснота и толкотня, равнодушие к клиентам – француженка, скорее всего, постарается вообще туда не заходить. Вместо этого она ежедневно составляет легкий набор именно тех ингредиентов, которые ей понадобятся для приготовления еды на следующий день, или же пополняет запасы основных продуктов. Если она видит что-то очень соблазнительное – свежевыловленную треску, недавно собранные яблоки из Кальвадоса, – она выстроит свое блюдо вокруг этих продуктов и не станет придерживаться заранее намеченного плана.

За годы жизни во Франции я научилась делать сладкие чизкейки и неприлично калорийные торты. Я научилась удалять прожилки из гусиной печени, правильно фаршировать курицу и изящно рвать салат – вручную, большими щедрыми кусками, ни в коем случае не ножом. Я освоилась с переводом из Фаренгейта в метрическую систему и научилась выбирать продукты с терпением буддийского монаха – я и не подозревала, что оно у меня есть. И всему этому я научилась у самой типичной француженки, с которой мне посчастливилось жить по соседству.

Мартина не только преподала мне азы кулинарии и стиля еды по-французски; она отучила меня (или хотя бы попыталась это сделать) от многих моих глубоко укоренившихся калифорнийских привычек. «Нельзя наесться одним салатом», – говорила она. Или: «Поддерживай добрые отношения со своим мясником, какими бы ни были его политические взгляды. Готовь голыми руками. Всегда используй чугунные кастрюли и сковородки. Готовь только из цельного молока, настоящего сливочного масла, настоящего сахара и свежих сливок. И никогда, никогда не ешь стоя».

Не каждая француженка со временем становится богиней кулинарии. Но ее учат следовать базовым принципам – свежесть и качество. И она уверена, что может приготовить несколько простых блюд очень-очень хорошо. Омлет, салатная заправка, рыба с травами. Поэтому она уверена, что всегда может вкусно накормить саму себя – или кого-то другого, кому она окажет честь, пригласив на импровизированный домашний ужин.

Француженка также заботится о том, чтобы освоить несколько фирменных блюд для ужина, который должен запомниться, – что-то более изысканное, чем ее обычные омлет или салат. У Шанталь есть ее петух в вине и тарт татен. У Камиллы – рагу с белой фасолью и картофельные шарики.

Помимо тщательно выбранных гостей, сидящих вокруг стола француженки, на самом столе присутствует весьма важная группа поддержки. Это основы, на которые опираются все изысканные блюда французской кухни. Конечно же, я говорю о вине, хлебе, сыре и кофе.

Я не росла среди виноградников и любителей хорошего вина. Раньше вино пили лишь в двух случаях: а) во время праздника и б) если вы – французы. За десять лет, проведенных во Франции, я изучила лишь малую часть того, что следует знать о винах: узнала, как по коду определять место происхождения вина (не всегда точно), развила стойкую любовь к blanc cassis[5] и научилась различать Vouvray, Puilly Fuissé и Sauternes. Я узнала, в какие бокалы следует наливать разные типы вин и какое вино к какому блюду следует подавать. Я путешествовала по винодельческому раю долин Роны и Луары, была в Юра и Берси. Я узнала то, что очевидно для француженки: все можно уладить, успокоить или отпраздновать за бокалом вина или бутылкой винтажного cru. Точно так же ничто не дополняет простую пищу лучше, чем вино с богатым, ярким вкусом.

Француженка знает, что хорошее вино существует не только для снобов и знатоков. Это простой и искренний знак уважения к себе и гостям. Вино торжественно представляют, обсуждают, иногда ему аплодируют, а иногда и сплетничают о нем на следующий день, если оно разочаровало. Француженка должна обладать достаточными знаниями о вине, чтобы еще больше усилить удовольствие, которое доставляет еда, а то, чего она не знает, ей подскажет ее хороший друг, местный виноторговец. Хорошее вино, правильные бокалы и совет от эксперта – без этого не обходится ни одна француженка.

Во Франции не просто так вы на каждом углу увидите boulangerie (булочную) – французы обожают свой хлеб, и отсутствие его на столе может иметь опасные последствия. Помните хлебные бунты 1789 года, предзнаменовавшие Французскую революцию и заставившие Марию-Антуанетту заявить: «Пусть едят пирожные»? Кто тут сказал «гильотина»?

Как и с вином и сыром, французы очень строго следят за производством хлеба. Согласно закону, настоящей французской булочной может называться лишь та, где хлеб выпекают на месте, с нуля. Иными словами, он должен быть свежим.

Лионель Пуален, самый знаменитый французский пекарь, прославился ароматным хлебом, получившим его имя – miche Poilâne – огромными, круглыми караваями, испеченными из муки, молотой на каменной мельнице. Это сытный, пышный, коричневого цвета хлеб – и совершенно французский. В отличие от багета – белого, легкого, воздушного и, как презрительно заявлял Пуален, пришедшего в страну из Австрии!

У каждого француза есть свое мнение по поводу хлеба, свои страсти, свои предпочтения. Любимый багет или простой деревенский хлеб – француженка всегда уверена в том, что каждый раз ее еду будет сопровождать совершенно свежий, отличного качества хлеб (и настоящее сливочное масло).

Книга

«ВИННАЯ БИБЛИЯ»

Карен МакНил

МакНил – руководитель винной программы в Американском кулинарном институте в долине Напа, штат Калифорния. Ее книга – авторитетный, доступный и весьма увлекательный гид по винам всего мира. Как покупать вино, как его хранить, как подавать, а в первую очередь – как им наслаждаться. Этот гид одинаково полезен и для любителей, и для профессионалов.

Шарль де Голль однажды сказал: «Разве можно ожидать от кого-то, что он сможет управлять страной, в которой двести сорок шесть сортов сыра?» Очень хороший вопрос. Французский сыр во многом похож на самих французов: это соединение скрупулезного следования традициям, многочисленных региональных вкусов и очаровательной склонности к эксцентризму, которое может привести к удивительным результатам. Взгляды француженки на сыр ничем не отличаются от ее взглядов на все остальное в ее жизни: он должен быть настоящим и самого высшего качества. (Если его можно зачерпнуть из банки или высыпать из пакетика, это не настоящий сыр.) Для того чтобы сделать его и съесть, нужно время. (Для первого – годы, для второго – часы.) Выбирать его нужно по меньшей мере внимательно, а лучше – творчески. И это должен быть чувственный опыт, пикантный, даже осязаемый.

Книга

СЫРНАЯ ТАРЕЛКА

Макс МакКолман

Это краткое введение в мир сыра, написанное главным сыроваром нью-йоркского ресторана Picholine. В нем рассказывается о происхождении сыра (немного истории, а также о том, где и как его производят), даются практические советы по покупке, хранению и сервировке. И еще это прекрасное, увлекательное путешествие по сырам всего мира, плюс отличные рекомендации на тему того, какие сыры можно подавать вместе и как составлять сырную тарелку.

Мы, американцы, к концу типично американского приема пищи бываем уже слишком сытыми для сыра. Французский прием пищи в сравнении с ним так идеален по темпу и пропорциям и требует некой пикантности, которую ближе к концу может привнести сыр с интересным вкусом. Ни одна французская кухня не выглядит законченной без сыра – зреющего на блюде, охлаждающегося на подоконнике или завернутого в толстую линованную бумагу и лежащего в холодильнике. А если вы хотите шокировать французов, попробуйте подать им сыр до еды, а не после.

Огромная чашка крепкого кофе со сливками утром и завершающая чашка (без молока) в конце ужина – это «Доброе утро» и «Спокойной ночи» дня, полного гастрономических удовольствий. Француженка тщательно соблюдает эти простые кофейные правила. Она использует самый лучший кофе – как правило, свежего помола, из магазина, в котором есть настоящая медная высотой полтора метра машина для обжарки. И варит его в классическом френч-прессе. Цельное молоко осторожно взбивается над плитой. Сахар – только настоящий или вообще никакого. Красивые большие керамические кружки или пиалы – для завтрака, старинные фарфоровые низкие чашки – для ужина.

Фокус в том, чтобы не зацикливаться на кофе, как будто это соединительный кабель, связывающий вас с текущим днем. Наоборот – следует неторопливо наслаждаться изысканной, тщательно приготовленной чашкой кофе – в одиночку или с семьей и друзьями.

После десяти лет бесчисленных французских обедов и ужинов мои внутренние голоса все еще грозят мне неминуемым наказанием, если я съем что-нибудь слишком жирное или чересчур сладкое, хотя сейчас я гораздо реже лишаю их удовольствий, чем в свои дофранцузские дни. Француженка любит еду – иногда фанатично. Она любит ее выращивать, готовить и, что весьма важно – есть. Она ощущает жизнь в значительной степени через удовольствие от вкуса еды. И она научила меня тому, что имела в виду М.Ф.К. Фишер, когда писала о том, как ела «…с восторженной, чувственной сосредоточенностью, которая не имела ничего общего с физическим голодом, но, казалось, насыщала какую-то другую часть меня».

«Она умерла с ножом в руке на своей кухне, где готовила пятьдесят лет, и в газетах о ее смерти торжественно написали, как о смерти художника».

ДЖЕНЕТ ФЛЭННЕР О МАТЕРИ СОРЕТ ИЗ ЛИОНА. ЕЕ РЕЦЕПТ КУРИЦЫ С ТРЮФЕЛЯМИ БЫЛ ПОПУЛЯРЕН ВО ФРАНЦИИ

Мало что может лучше проиллюстрировать присущие француженке качества, чем ее отношение к еде: время, которое она тратит, и наслаждение, которое получает от чувственного процесса приготовления и принятия пищи. Неизменные качество и благоразумие, которые сообщаются каждому ингредиенту, каждому движению, каждому кусочку. Прочная традиция, которая придает всему какое-то обнадеживающее и бодрящее очарование. И неистовые шеф-повара, эпикурейцы – не говоря уже о поколениях матерей-кулинаров, сохраняющих все в истории. Еда создает француженку, и она, в свою очередь, создает еду. Империи будут рождаться и рушиться, но la cuisine останется навсегда.

Мой первый Новый год во Франции был вот таким: предшествующий месяц, декабрь, я провела, празднуя с друзьями и семьей по всему Парижу и окрестностям. Вечеринки, ужины, ланчи, коктейли. Как и все, я в гигантских количествах ела фуа-гра, а также что-то мясное, что казалось мне великолепным на вкус, пока я не узнала, что это andoillette, то есть кровяная колбаса. Мы выпивали несметное количество бутылок шампанского и бордо и ложились спать так поздно, что в тот месяц для нас стало нормой заканчивать пир с криками петухов далеко в полях.

Когда наступило 1 января, я вздохнула с облегчением. Время покаяться. Время принять важные решения. Время проявить сдержанность. Но только до 6 января, то есть до la Fête de Rois (Праздника короля), который отмечают в Крещение и в который французы (а значит, и я) обязаны купить в местной булочной огромный миндальный торт, нарезанный щедрыми кусками, и надеяться отыскать в глубине его сладкой кремовой начинки крошечную фигурку короля. La Fête de Rois изначально был очень религиозным праздником. Его начали отмечать с XIV века, в честь дня, когда трое волхвов прибыли в Вифлеем. Сейчас это повод собраться вместе всей семьей и поесть этот потрясающий торт. Когда я спрашивала, почему la Fête de Rois отмечают так пышно, особенно учитывая то, что весь прошлый месяц был сплошным праздником, большинство французов пожимали плечами. «Это же повод повеселиться и поесть торт» – так ответила одна из моих французских подруг.

И в самом деле, кроме la Fête de Rois, во Франции еще столько же классических французских праздников, сколько и француженок. От окутанных дымом коктейльных вечеринок в каком-нибудь индустриальном лофте или частном доме, со звоном бокалов и смехом гостей, до официальных ужинов церковной общины или неформального рождественского буфета с богато украшенными столами и блаженным ароматом каштанов. И объединяет все эти впечатляющие сборища общая цель – поесть и выпить, поэтому естественно, что самым лучшим образцом французского праздника по праву считается званый ужин.

Атмосфера классического французского званого ужина может быть такой же теплой, как в рекламе Chardonnay, но она редко бывает похожа на неформальное, «чем больше народу, тем лучше» гостеприимство типичной американской вечеринки во внутреннем дворике дома. В первую очередь потому, что характер пространства оказывает влияние на характер общения: чем меньше места, тем теснее компания. Мир француженки гораздо меньшего, более приближенного к человеку масштаба, и именно поэтому она предпочитает такое тесное общение. И постоянно это практикует. Поэтому, подобно крошечной камее, выточенной до мельчайших деталей на кусочке эмали, француженка может устроить самый изысканный ужин в самой тесной из квартир, и атмосфера этого ужина будет камерной и по замыслу, и по обстоятельствам.

Один из секретов успеха французского званого ужина в том, что хозяйка одновременно очень хорошо подготовлена и не забывает о собственном удовольствии. Званый ужин – это не цель, это процесс. Она всю себя вкладывает в его планирование и подготовку, и поэтому, когда ужин начинается, она не только уверенно стоит у руля, но и наслаждается круизом. Француженка может провести за подготовкой целый день: выбирать продукты на местном рынке, бродить по коридорам сырых подвалов с марочным вином, тащить из местного сырного магазина громадные головы сыра St.Nectaire или Tomme de Savoie, которые идеально созреют к вечеру (не этого, а следующего дня). Само приготовление ужина – часть чувственного тактильного процесса: она рубит, режет, крошит, мельчит, сворачивает и фарширует – с бокалом вина на столе и под любимую музыку. Для подготовки должно быть достаточно времени, и она должна быть в удовольствие, а иначе вообще не стоит этим заниматься.

Она оставила время на то, чтобы принять ванну. И за несколько минут до прибытия гостей уже готова встретить их с благородной, спокойной уверенностью.

Пока неспешно собираются гости, вступая в сердечную атмосферу ее дома, оставляя на вешалках пальто и сумочки, француженка представляет их друг другу со своим фирменным благоразумием: только краткое представление, никаких биографических подробностей. (Вы никогда не услышите от нее: «Познакомьтесь, это Пьер. Он адвокат, живет в Семнадцатом округе. Он недавно получил повышение, и еще знаете что? Он не женат!) Француженка тщательно подобрала состав своих гостей, и, возможно, позже она переведет разговор на Пьера и его приятные новости, но это будет в подходящий момент. Вот так мы и познакомимся с Пьером.

Список гостей француженки состоит из нескольких близких друзей или родственников плюс, возможно, семейной пары, с которой она близко общается, может быть, одного-двух коллег по работе и, конечно же, Пьера – это новое лицо и потенциальный кавалер для одной из ее подруг.

На традиционном французском ужине вы не увидите детей, и вас всегда немного шокирует, когда ребенок заходит в комнату, потирая глаза, и зовет маму. Званые ужины обычно начинаются, когда дети уже в постели, и предполагается, что они должны там оставаться. Иногда на время ужина вызывают присмотреть за детьми приходящую няню.

Вначале француженка предлагает своим гостям шампанское (а что же еще?). Уже много лет это один из любимых напитков французов. А также закуски: птифуры, на приготовление которых она потратила несколько часов либо купила их в лучшей кондитерской. (И в том, и в другом случае они будут божественны.) Это могут быть оливки или тапенад. Икра или фуа-гра и тосты. Соленый, немного горьковатый сырный пирог с нежной масленой корочкой. Француженка никогда не ставит свои закуски в угол или на журнальный столик, рассчитывая, что гости будут обслуживать себя сами. Она подходит к каждому из гостей – «Угощайтесь!» – по крайней мере один раз, если не два, и никто не отказывается.

Аперитив – важная преамбула ужина, это продолжительный момент потепления отношений в компании, медленно разгорающееся общение между гостями, которые начинают понимать, кто есть кто; возникают симпатии, основанные на политических или культурных предпочтениях, или слабый проблеск личного интереса, который вызовет достаточно любопытства, когда все перейдут к столу. Это момент подготовки к главному событию, и в это время нет ничего неуместней расспросов излишне рьяных завсегдатаев вечеринок, навязчиво влезающих со своим: «Итак, кем вы работаете?» Этот вопрос, в Америке призванный растопить лед между собеседниками, во Франции считается неуместным.

Потому что во Франции часто гораздо важнее, кто вы сами, чем то, как вы зарабатываете на жизнь. Вполне в порядке вещей провести целый вечер в компании других гостей и так и не узнать, где они работают. С другой стороны, вы узнаете об их политических пристрастиях, о последней книге, которую они прочли, и еще много чего интересного.

Фильм

«ШОКОЛАД»

Это английский фильм, снятый во Франции шведским режиссером, в котором играют замечательные английские и американские актеры, а также француженки Жюльет Бинош и Лесли Кэрон. Бинош, исполняющая роль шоколадницы Вианны, и Кэрон, которая играет ее соседку-вдову, – главные причины посмотреть этот сладкий фильм-сказку. Каждая из них – яркое воплощение французской женственности.

Еще одна причина увидеть этот фильм – сцена идеального праздника в честь дня рождения, который Вианна устраивает для своего домовладельца. Мерцающий огонь свечей. Длинные грубые деревянные столы с белыми скатертями. Жареная курица, политая соусом моле, и прочие шоколадные удовольствия. И восторженные лица гостей. Посмотрев этот фильм, вы немедленно захотите устроить праздничный ужин во французском стиле. А также потанцевать, почитать стихи, порисовать, влюбиться и, конечно, откусить кусочек шоколадного трюфеля.

Аперитив может длиться целый час, так как французы любят опаздывать, и бутылки с шампанским постепенно пустеют, возбуждая коллективный аппетит не только к еде, но и к разговорам. Между тем у француженки, похоже, имеется внутри встроенный таймер, и хорошо тренированный инстинкт говорит ей, когда наступает идеальный момент перейти собственно к ужину. В этот момент она произносит: «Пройдемте к столу». И гости идут к столу.

Стиль сервировки

На праздничном ужине у француженки вы почти никогда не увидите сервировки «шведский стол». Как правило, он предназначен для больших коктейльных вечеринок или же для приема на открытом воздухе с многочисленными гостями.

Внешний вид – превыше всего, хотя обычно в сервировке не ощущается никакой претенциозности. Француженка сама выносит каждое блюдо, прекрасно оформленное, с использованием небольших привлекательных акцентов, например свежей зелени или лимона, на подносе или огромном блюде. Каждый гость оценивает красоту блюда, отовсюду слышатся охи и ахи.

Француженка обходит вокруг стола и подает блюдо каждому гостю, затем ставит его на стол или уносит в кухню. Суп или салат она может подавать, поставив блюдо на буфет.

Каждое блюдо выносится и съедается отдельно (когда-то гости между сменами блюд полоскали рот водой из небольших графинов), и никто никуда не спешит. Стол может быть сервирован старым лиможским фарфором и фамильным серебром или же коллекцией керамических тарелок, которые она купила в Италии или Испании. Тарелки меняют после каждого блюда (за исключением ужина со старыми друзьями, когда иногда считается допустимым не менять тарелки для последнего круга сыров). Между блюдами есть время, чтобы собрать со стола остатки, и, что важнее, перевести дыхание перед следующей подачей. Такое размеренное течение ужина полезно для пищеварения и удобно для хозяйки, которая может изящно переходить от одного блюда к другому, при этом проводя достаточно времени за столом и наслаждаясь пищей и разговором.

Она может позволить кому-то из членов семьи или очень близкой подруге помочь ей подавать еду или убирать тарелки между блюдами, но ни в коем случае не гостю, которого знает еще недостаточно хорошо. Также она отказывается от предложения помочь убраться после ужина – никакого коллективного мытья посуды. Кухня – это только ее личное пространство. И так же, как не стоит заглядывать за театральные кулисы, никому не следует мешать француженке на кухне во время праздничного ужина.

Француженка, скорее, позаботится о том, чтобы гости сидели за столом не в соответствии с их социальным статусом, а по интересам, и, благодаря возникшей между ними химии, люди со схожими взглядами будут сидеть рядом буквально плечом к плечу или друг напротив друга. Также она следит за тем, чтобы за столом чередовались мужчины и женщины, «злонамеренное табу» – по словам Эдит Уортон, но для француженки это очень важно.

Каким-то чудесным образом, встречая гостей и подавая аперитив, француженке еще удается выскользнуть на кухню и проверить ужин. Она так организовала свои приготовления, что большая часть уже готова еще до прихода гостей, и все, что ей остается сделать, – вынуть блюдо из духовки или нарезать мясо и выложить его на блюдо или быстро обжарить зеленую фасоль.

Ужин начинается с первого блюда, например супа-пюре из лука-порея или пирога с овощами. За ним следует основное блюдо, какое именно – зависит от времени года. Зимой это может быть жареная телятина с грибами и тушеными овощами, тушеная баранина с припущенным луком-пореем и луком-шалотом. Летом – отварная треска с лимонным соусом и сушеными помидорами или фаршированные артишоки и жареная семга. И всегда на ее столе несколько бутылок отличного вина (открытых заранее, чтобы оно немного подышало), корзинка с теплым хлебом и графин с водой.

[Правда однажды я попала на ужин, где единственным угощением были тонко, как лезвие, нарезанные ореховые трюфели на поджаренном, слегка смазанном маслом хлебе Poilâne и бутылка отличнейшего бордо. Этот ужин, несмотря на всю его простоту, был просто грандиозным.]

За основным блюдом может последовать салат из молодых овощей со свежими травами. А затем, конечно же, сыр, который выносят со всеми почестями и едят в конце ужина после салата (но до десерта), и часто он оказывается настоящим произведением искусства: огромные пыльные серые треугольнички козьего сыра, длинные жирные ломтики Brie de Meaux, треугольнички рокфора с синими прожилками. Сырную тарелку передают по кругу, и каждый ножом отрезает себе небольшую порцию сыра, кладет на свою тарелку, а затем передает следующему гостю. Резать сыр, не придерживая его рукой и не позволяя ему упасть с тарелки, – не самая легкая задача, и со мной произошло несколько «сырных происшествий», прежде чем я освоила это высокое искусство.

Меню для праздничного ужина

ЗАКУСКИ

Оливки и тапенад

Птифуры

Мини-тосты с козьим сыром, помидорами и травами

ШАМПАНСКОЕ

Veuve Cliquot

ОСНОВНОЕ БЛЮДО

Сибас на гриле с соусом бешамель и кервелем

Слоеный пирог с тушеным луком-пореем и фенхелем

Молодые артишоки на пару с пастой из сезонных овощей

ВИНО

Sauternes blanc и/или Pouilly Fuissé

САЛАТ

Молодой салат-латук, листья дуба, цикорий и руккола с бальзамическим уксусом.

СЫР

Канталь, бри и козий

ДЕСЕРТ

Пирожное с темным и белым шоколадом и тонкое миндальное печенье.

ДИЖЕСТИВ

Черный кофе

Десерт чаще всего – лакомство для гурманов (крем-брюле или ягодный пирог), сделанный дома или купленный, и от него никто не отказывается. Считать калории на французском званом ужине – все равно что пытаться дышать под водой (не выйдет!), а оправдываться со словами «Я на диете» – это почти личное оскорбление. Десерт едят маленькими порциями и смакуют абсолютно все. За ним следует tisane (чай с лимонным вкусом из вербены или лимонника, часто заваренный из настоящих трав) или кофе, а также коньяк или бренди.

«Нет разговора более скучного, чем тот, в котором все друг с другом согласны», – сказал однажды Мишель Монтень. Живой, умный и часто провокационный разговор – как кровь в венах французского званого ужина. Гости ожидают (и сами приходят подготовленными) словесных схваток на самые различные темы, впрочем, если только они не касаются политики и культуры, разговоры о работе во время праздничного ужина не приветствуются. Француженка надеется, что гости будут высказывать за столом свои мнения, демонстрировать остроумие и интеллект, а о работе на время забудут.

Даниэль жила на Левом берегу, недалеко от Трокадеро. Ее дом, пышный особняк XVIII века, видавший всех Людовиков под этим солнцем и полный старинных вещей, купленных у бесчисленных торговцев антиквариатом, также мог похвастаться грандиозным видом на Эйфелеву башню. Никто не спрашивает, как такие, как Даниэль, умудряются поселиться в подобном раю (предполагается, что она получила его в наследство, старые деньги, удача и все такое), просто, бывая в нем, все получают неимоверное наслаждение.

Фильм

«НАСМЕШКА»

В этом уморительно смешном фильме, действие которого происходит в конце XVIII века, показано, какое огромное значение придают французы остроумию и искусству вести беседу. Действие разворачивается при дворе Людовика XVI, где придворные, честолюбцы и другие прихлебатели постоянно устраивают веселые праздники, играют в азартные игры и надеются на возможность блеснуть остроумием. Это остроумие – не просто жонглирование словами, это опасная игра, в которой персонажи участвуют на свой страх и риск. И в самом деле, остроумие одного нацелено против другого, судьбы и состояния зависят от того, чем закончится шутка.

Сцены праздников изобилуют характерными деталями того времени – скучающие богачи в напудренных париках, уловки, с помощью которых герои надеются попасть в свиту короля. Фанни Ардан прекрасна в роли бессовестной интриганки мадам де Блайяк. (К тому же в этом фильме она – удивительный пример того, как глубокая, зрелая красота женщины средних лет может соперничать с нежной, но еще не оформившейся красотой невинной девушки.) В недвусмысленных выражениях мы узнаем от нее, что говорить следует только умные вещи или вообще молчать, что, возможно, объясняет, почему француженка так тщательно подбирает слова.

Мы собрались по поводу скорого праздника наступления нового тысячелетия, разогревшись в течение пары часов на фестивале шампанского (Le Mums Cordon Rouge). Компания состояла из немного замкнутой на себе группы закадычных друзей: там был Антуан, любовник Бертрана, который когда-то был любовником Катрин, чей муж в настоящий момент был с Агатой. Там были художник и эксперт по золочению. Плодовитый, но не публикующийся писатель таинственного славянского происхождения. Кинорежиссер, только что вернувшийся из Африки, со свитой восхищенных ассистенток. Были мастер, изготавливающий виолончели, и банкир, а также иностранный корреспондент, вернувшийся с войны в какой-то далекой стране (его рассказ о том, как он преследовал леди Ди, на время захватил всеобщее внимание, прежде чем разбежаться в сотне других направлений), а также учитель философии. Среди прочих.

В полумраке гостиной компания разбилась на группки, расположившиеся в отдельных углах, заставленных мебелью с роскошной обивкой, и вечеринка перестала быть чем-то целым, но разбилась на несколько мелких частей; небольшие группы, обсуждавшие личные дела, внезапные взрывы смеха, заговорщическое покачивание головой и клубы дыма. Хозяйка вечера Даниэль переходила от одной группы к другой; садилась в бархатное кресло вдвое больше ее самой, перекрещивала ноги так, что казалась заплетенной в косичку, наклонялась вперед с бокалом в руке и кивала с пылким согласием, прежде чем перейти к следующей группе. В это время ее помощница-португалка с изяществом разносила блюда с икрой, птифурами и мастерски вырезанными crudités (сырым редисом, тщательно нарезанным в форме бутонов тюльпанов) и морковью, порезанной тонкими, как лезвие бритвы, спиралями. Под большим столом располагалось наследие аристократического прошлого из XIX века: проволока и кнопка, на которую нужно было нажать ногой, чтобы вызвать слуг.

«Французы убеждены, что наслаждение красотой и практика критических размышлений – две лучшие вещи на свете, ради которых стоит жить».

ЭДИТ УОРТОН

Эйфелева башня также магически присутствовала за столом, заполняя одну сторону комнаты своим внушительным, сводчатым, сияющим видом в девятифутовом окне с двойными рамами. (Если вы не были полностью уверены в том, где находитесь, достаточно было просто посмотреть в окно.) В начале ужина я насчитала за столом шесть лучших французских вин, и сбилась со счета к моменту подачи главного блюда – утиного филе со свежим инжиром, анисовыми звездочками и нежной белой спаржей. Разговор, который отдельные группы оживленно продолжили за столом, касался нового фильма Жерара Депардье, президента Республики, американского присутствия в Европе, недавно вышедшего скандального бестселлера, налоговой реформы, нравов балетных танцоров, положения африканских кинематографистов, социального обеспечения и Голливуда. Обсуждение было безжалостным, агрессивным, циничным и непредсказуемым. Это был спорт; быки преграждали путь, лошади с натянутыми поводьями ждали на старте. На вечерах у Даниэль главным был не сам ужин, а люди, сидящие за столом, и их коллективная энергетика – утонченная, но хаотичная, живая и с такой модной склонностью к спорам. В предисловии к книге «Дома во Франции» Мари-Элен де Ротшильд говорит о французских приемах: «…каким бы скромным или пышным он ни был, некоторые его ингредиенты обязательны: щепотка безумия, две пригоршни утонченности, три зернышка успеха – и несколько ударов сердца».

«Она умела возвышаться над всеми, даже сидя на скамеечке для ног».

ДИАНА ВРИЛАНД О ПОЛИНЕ ДЕ РОТШИЛЬД

Ко времени подачи третьего блюда небо стало прозрачно-белым и словно закружилось. Слишком много вина? Нет… это снег! Разговор стих, и мы стали смотреть, как снег бесшумно падает, плавно, как перышки, и элегантно кружит на фоне башни. Он был таким изысканно французским: одновременно ошеломительным и знакомым, красота – совершенно бесполезная, но та, без которой невозможно жить. Когда мы подняли бокалы за приближение нового тысячелетия, в комнате не чувствовалось того пыла и рвения, к которому вы привыкли в Штатах. «Вот и еще один миллениум, – вздохнул кто-то из гостей. – Один мы уже миновали». Все согласно кивнули и сделали краткую передышку перед праздником, который, как и снег, продолжался еще целую ночь.

Француженки, которых мы любим

ЕКАТЕРИНА МЕДИЧИ

За то, что проявила истинные качества девушки Возрождения; за то, что ценила искусство и архитектуру, и за подобающее государственному деятелю влияние в годы религиозных войн. Неважно, что она родилась в Италии; Катерина, как писал Бальзак, «проявила редчайшие благородные качества» и «спасла французский трон». Пытаясь примирить католиков и гугенотов, она устраивала щедрые пиры в королевском дворце Фонтенбло, привезла к французскому двору итальянских художников, поэтов и даже первый балет. По слухам, она заказала своему сапожнику изготовить первые в мире туфли на высоком каблуке. Катерина любила зрелища, как и любая другая девушка в шестнадцатом веке; но когда она режиссировала праздник, это была серьезная работа. Прочтите биографию «Катерина де Медичи», написанную Оноре де Бальзаком.

Когда француженка устраивает праздник, она достает все самое лучшее. Будучи гостем, она тщательно одевается. Разговор – это место, где сходятся в одной точке знания и шарм. Француженка всегда заботится о том, как она будет выглядеть на ужине – она вкладывается в собственное удовольствие и впечатление, которое производит на окружающих. Вечерника – это возможность пококетничать, вдохнуть глоток свежего воздуха в виде новых знакомств (особенно мужчин) и повидаться с семьей и друзьями.

Если француженка – хозяйка вечера, все присущие ей качества будут на нем задействованы: ее благоразумие повлияет на выбор всего – от планирования званого ужина (кого пригласить, что подать на стол, как организовать рассадку, чтобы обеспечить лучшую «химию» между гостями) до еды и разговоров. Это ее представление; она здесь – композитор. Она не жалеет времени, чтобы досконально продумать все нюансы праздника, и никогда не забывает о качестве. Это отражается в ее внимании к малейшим деталям, от цветов на столе до охлажденного до нужной температуры шампанского.

Никто не суетится, особенно сама француженка. Чувственная атмосфера ужина – гости, тесно сидящие за столом, ломящимся от ароматных, горячих блюд; пар и дым, все сладостное течение ужина – и оживление, наступающее с шумным интеллектуальным разговором, делает званый ужин француженки в высшей степени замечательным.

Признак того, что французский ужин удался? Никто не хочет уходить. Уже далеко за полночь. Сигареты докурены. Вино выпито. И вы уже почти слышите вдали громыхание мусоровозов, когда сытые и усталые гости начинают расходиться по домам.

Коктейльная вечеринка, как правило, не такая обременительная и более расслабленная, чем званый ужин. Во время нее стоят и общаются, а не сидят за столом и ждут, когда им принесут следующее блюдо. Ничего страшного не случится, если границы коктейльной вечеринки немного расширятся, если гости приведут с собой одного-двух своих знакомых. Еда здесь не главное, несмотря на то, что прекрасную сытную еду на коктейльных вечеринках подают всегда. Обычно вечеринка укладывается в несколько часов, но может и плавно перетечь в следующий день. Тут музыка, тут атмосфера, тут разговоры, тут «химия» – француженка обожает коктейльные вечеринки.

Книга

«ФРАНЦУЗСКИЙ ДОМ: ЕДА И РАЗВЛЕЧЕНИЯ ФРАНЦУЗОВ»

Кристофер Петканас

Эта книга – вкуснейший портрет званого ужина à la française. Автор, проживший во Франции более двадцати лет, приглашает нас посетить восемнадцать домов самых разных регионов Франции и проникнуться тонким искусством французского приема гостей. Убаюкивая нас в «атмосфере заботы, уважения и внимания, еще более очаровательной благодаря своей непроизвольности», Петканас помогает нам понять, что лучшая хозяйка и вправду спокойная и расслабленная. Это его ключ к искусству приема гостей: умение развлекать.

Свадьба француженки – это праздник другого цвета, обычно элегантного оттенка белого. Она не очень похожа на расточительные, экстравагантные торжества в арендованном зале для приемов. Это более интимное мероприятие для узкого круга. На свадьбе у француженки обычно меньше гостей, меньше обслуживающего персонала (если он вообще есть) и больше внимания к качеству, традиции и подлинности.

Утром перед свадьбой жених приходит в дом француженки, и они вместе идут в ближайшую мэрию, чтобы подписать документы о гражданском браке. Оттуда обрученная пара отправляется в местную церковь или ратушу (желательно пешком, в сопровождении длинной вереницы добродушных зевак и одетых кто во что горазд девочек с цветами). Или же церемония проходит в саду ее фамильного загородного дома. Или в чудесном chateau XVII века, в каком-нибудь уединенном уголке в самом сердце Франции.

Француженки, которых мы любим

ЭДИТ ПИАФ

За то, что обессмертила народный Париж своим исполинским и хрупким голосом. Легендарная французская певица Эдит Пиаф в юности пела на улицах, но затем стала одной из самых известных певиц своего времени. Ее поклонники, не знавшие ни слова по-французски, восхищались ее артистизмом и великой силой музыки, не скрывавшей трагические обертона ее жизни. И по сей день «Воробышек» олицетворяет собой трогательную правду о Франции – и о самой жизни.

Посетите маленький частный музей Эдит Пиаф, спрятавшийся в парижском рабочем квартале. Там вы увидите множество ее личных вещей, в том числе мебель, коллекцию фарфора и несколько крошечных черных платьев. А на следующем праздничном ужине пусть вам вскружит голову «La vie en rose», одна из самых знаменитых ее песен, на диске «Голос «Воробышка»: Лучшие песни Эдит Пиаф». Настоящий гимн любви!

После длинной религиозной церемонии (или, наоборот, краткого светского обмена брачными клятвами) звонят церковные или деревенские колокола, и француженка вместе со своим новоиспеченным мужем направляется, также желательно пешком, к фамильному дому или старому, давно знакомому ресторану, где и начинается настоящий праздник.

Кир

Однажды я была на вечеринке, на которой подавали исключительно кир. Нас было около десятка человек, стихийно решивших собраться ранним вечером. Еда была простой – Агата по дороге с работы домой купила немного мягкого сыра, соленых пирожных и свежего хлеба. И вместо того чтобы в спешке забивать бар десятком разных напитков, она решила подать только кир. Нравится вам это или нет. Мне понравилось.

Один из моих самых любимых напитков – шампанское. Но оно для особых случаев, а вот кир – одна из восхитительных маленьких слабостей, которую вы можете позволить себе в любой день. Вы знакомитесь с этим напитком в определенном возрасте: вы еще молоды, но, как правило, вам уже за двадцать. Самый лучший кир обладает каким-то радостным сиропным блеском, у него легкий фруктовый, но не слишком густой вкус. Когда вы отпиваете кир, бокал всегда остается наполовину полным.

Кир – это простой коктейль, состоящий из crème de cassis (ликера из черной смородины), сухого белого вина и кусочка лимона. Crème de cassis (и сам кир) родом из Дижона, из самого сердца Бургундии, где на той же почве и в том же климате производят изысканные бургундские вина и выращивают черную смородину с густым, интенсивным ароматом.

В сочетании с сухим белым вином, например с белым бургундским алиготе, ликер из черной смородины становится киром, легким, идеально освежающим, всеми любимым коктейлем.

Как смешать идеальный кир:

Налейте в бокал полторы столовые ложки ликера из черной смородины, залейте сухим белым вином и украсьте лимоном. Для королевского кира замените белое вино шампанским. Лучше всего подавать этот напиток очень холодным.

Стол восхитителен и обилен. На роскошном шведском столе – копченый лосось, икра, птифуры, устрицы, только что испеченный хлеб и неимоверное количество шампанского. Обед из четырех изысканных блюд подается на изящно сервированном столе. За ним следует гигантская пирамида из профитролей, скрепленных карамельным соусом, называемая croquet-en-bouche («хрустит во рту»). Вино течет рекой из бутылок без этикеток, привезенных с ближайшего виноградника, или же из бутылок с марочным вином самого высшего качества.

Повсюду цветы, смех, непрекращающиеся тосты и звон бокалов. И музыка – местная группа, играющая популярные песни, или диджей с миксом из любимых дисков жениха и невесты. И все танцуют, очень много танцуют, особенно сама француженка.

Празднование может длиться бесконечно долго. Разве возможно как-то ограничить истинную французскую joie de vivre во время французской свадьбы? Возможно, это самый веселый праздник, во время которого царят невероятное добродушие и раскованность, гости общаются и флиртуют, и, возбужденные парами изысканного вина, подумывают о будущих романах.

Что она надевает в день своей свадьбы

Даже самая эксцентричная (некоторые французские свадьбы бросают вызов традициям) француженка почти наверняка ни за что не наденет купленное в салоне или универмаге подвенечное платье. Она наденет что-то изысканное, но довольно скромное. Ее платье прекрасно, но не стоит целого состояния – оно в полном соответствии с ее средствами и персональным стилем. Оно белое или цвета слоновой кости и без лишних финтифлюшек – возможно, оно досталось ей по наследству от бабушки, а сама она передаст его своей дочери. Оно может быть коротким и даже сексуальным. Потом она может надеть его на коктейльную вечеринку.

Как и в повседневном стиле, она с большим вниманием относится к акцентам: едва заметные фамильное ожерелье или серьги, простая, изысканная вуаль – если она вообще есть. Ее букет невесты – это ничем не перевязанные сезонные цветы – возможно даже, что она сама только что их собрала. Волосы убраны в классическом стиле, возможно в шиньон, а макияж едва заметен. И она причесывается и красится сама!

Кстати, ее жених одет в отличный темный костюм или элегантный черный смокинг. Подружки невесты и друзья жениха не одеваются одинаково – считается, что каждый из них обладает достаточно хорошим вкусом, чтобы самостоятельно нарядиться к этому дню!

Свадьба Эммы Бовари

Верная своей внутренней француженке, Эмма Бовари мечтала о простой свадьбе посреди ночи, в свете факелов. Но ей пришлось согласиться на более традиционное торжество. Сорок три гостя в течение шестнадцати часов не вставали из-за стола. Сам Флобер сказал, что праздник был «таким грандиозным, что его пришлось устроить в каретнике – единственном месте, достаточно просторном, чтобы поместились вся еда и напитки».

«Стол накрыли в каретнике, под навесом. Подали четыре филе, шесть фрикасе из кур, тушеную телятину и три жарких, а на середине стола поставили превосходного жареного молочного поросенка, обложенного колбасками, с гарниром из щавеля. По углам стола возвышались графины с водкой. На бутылках со сладким сидром вокруг пробок выступила густая пена, стаканы были заранее налиты вином доверху. Желтый крем на огромных блюдах трясся при малейшем толчке; на его гладкой поверхности красовались инициалы новобрачных, выведенные мелкими завитушками. Нугу и торты готовил кондитер, выписанный из Ивето. В этих краях он подвизался впервые и решил в грязь лицом не ударить – на десерт он собственными руками подал целое сооружение, вызвавшее бурный восторг собравшихся. Нижнюю его часть составлял сделанный из синего картона квадратный храм с портиками и колоннадой, вокруг храма в нишах, усеянных звездами из золотой бумаги, стояли гипсовые статуэтки; второй этаж составлял савойский пирог в виде башни, окруженной невысокими укреплениями из цуката, миндаля, изюма и апельсинных долек, а на самом верху громоздились скалы, виднелись озера из варенья, на озерах – кораблики из ореховых скорлупок, среди зеленого луга качался крошечный амурчик на шоколадных качелях, столбы которых вместо шаров увенчивались бутонами живых роз.

Обед тянулся до вечера. Устав сидеть, гости шли погулять во двор или на гумно – поиграть в «пробку», а потом опять возвращались на свои места. К концу обеда многие уже храпели. Но за кофе все снова оживились, запели песни, потом мужчины начали пробовать силу – упражнялись с гирями, показывали свою ловкость, пытались взвалить себе на плечи телегу, за столом говорили сальности, обнимали дам. Вечером стали собираться домой, но лошадей перекормили овсом, и они не хотели влезать в оглобли, брыкались, вскакивали на дыбы, рвали упряжь, а хозяева – кто бранился, кто хохотал. И всю ночь по дорогам бешеным галопом неслись при лунном свете крытые повозки, опрокидывались в канавы, перемахивали через кучи щебня, скатывались с косогоров вниз, а женщины, высунувшись в дверцу, подхватывали вожжи.

Те, что остались в Берто, пропьянствовали ночь в кухне. Дети уснули под лавками».

(Перевод Н. Любимова) Все лучшее в свадьбах придумано французами

Немного покопавшись в истории Франции, можно обнаружить, что эта страна – источник большинства наших свадебных традиций.

Авторство сказочного стиля свадебных платьев приписывают императрице Евгении, невесте Наполеона III и главной законодательнице моды того времени. Белые свадебные платья стали традицией после того, как Анна Британская надела белое платье на свадьбу с Генрихом XII в 1499 году.

Невеста бросает свою подвязку по примеру невесты из XIV столетия, решившей бросить подвязку гостям на удачу, чтобы они не отрывали кусочки от ее платья, как тогда было принято. Потом еще одна французская невеста кинула вместо подвязки свой букет, и так родилась традиция бросания букета.

Trousseau, то есть приданое, также родилось во Франции. Узелок с одеждой и постельным бельем, который невеста брала с собой в дом мужа, начинали собирать с самого рождения француженки и хранили в платяном шкафу. Когда она подрастала, для нее изготавливали свадебный сундук и преподносили его паре во время свадьбы в качестве подарка от родителей невесты.

И, наконец, торжественный свадебный прием родился из старой французской традиции, известной под названием charivari, когда друзья и семьи невесты и жениха вставали у дома новобрачных, пели песни и стучали кружками до тех пор, пока их не приглашали в дом выпить. Да, правильно: то, что сейчас мы знаем как свадебный прием, когда-то было шуткой.

Вполне понятно, что одна из самых «настоящих» составляющих французского Рождества – это еда. В стране, где способны из крови и мозгов приготовить больше блюд, чем большинство американцев – из цельного зерна и помидоров, французы устраивают настоящий фермерский праздник: с талантом таксидермиста мясники выставляют в витринах цельные тушки диких птиц, поросят, необычно украшенных травами и лентами, вытянувшихся, словно в прыжке, расставив раздвоенные копытца, и с пятачками размером с бейсбольный мяч. Французские флаги и самодеятельные оркестры волынщиков возвещают о наступлении чуть менее сытного праздника Beaujolais nouveau. Бойскауты продают собственноручно испеченные tart tatin. А каштаны действительно жарятся на открытом огне.

Те, у кого есть родственники за городом, уезжают из Парижа в маленькие деревушки и заснеженные села, туда, где едят кровяную колбасу и фаршированных фазанов и пьют бургундское в неимоверном количестве. Я провела свое первое французское Рождество в одной из таких деревень. Это место находится в такой дальней французской глубинке, что местные жители кажутся похожими на рекламу туров в Дордонь. На фоне горных склонов и саней не остается места для американской религии «а-ля фуршет», из-за которой американцы кажутся французам странными созданиями. Франция – по большей части католическая, с энтузиазмом празднующая Рождество страна, и такая далекая от моего родного города, что в какой-то момент, между телячьей печенью и курицей, фаршированной травами, один из моих добродушных родственников по имени Пьеро склонился ко мне и с искренним любопытством поинтересовался, отмечают ли американцы Рождество.

Фильм

«КУЗЕН, КУЗИНА»

Две свадьбы и другие праздники в этом фильме 1975 года – лишь слегка преувеличенная версия настоящих французских праздников. Танцы, выпивка, клубок влечений и отказов. Когда посмотрите этот фильм, сравните его с американским ремейком, который называется просто «Кузен», чтобы своими глазами увидеть разницу между понятиями «праздник» и «fête».

Для француженки Рождество – это часто яркий и радостный праздник семьи (и местного сообщества). Праздничный сезон, как правило, начинается 6 декабря, в день Святого Николая. Одни дети получают сладости и игрушки от Пер Ноэля в этот день, другие находят подарки в своей обуви в рождественское утро. На праздники француженка приезжает в дом своих родителей или бабушки и дедушки, идет на ночную службу накануне Рождества, за которой следует reveillon, то есть рождественский ужин. Во время reveillon кафе и рестораны открыты всю ночь – гости наслаждаются устрицами, колбасами, ветчиной, жареной птицей, фруктами, сдобой и вином. Le reveillon дома со своей семьей или в окружении друзей и соседей в местном бистро – вот что делают большинство француженок в два часа ночи, после наступления Рождества.

Большинство французских рождественских украшений похожи на наши – хотя они более изысканные и натуральные. Ветка омелы над дверью для удачи. Ель, украшенная фруктами и конфетами, свечами и звездами, появляется всего за несколько дней – а не за несколько недель – до Рождества. Вертеп, который можно увидеть почти в каждой церкви и во многих загородных домах, сделан из стекла, терракоты или каких-нибудь других домашних подручных материалов.

Фильм

«ЛЮБИМОЕ ВРЕМЯ ГОДА»

Это фильм о семье, общении и о том, как трансформируются взаимоотношения с течением времени. Катрин Денев просто идеальна в роли Эмили, адвоката и матери с эмоциональными проблемами. Даниэль Отей также прекрасен в роли Антуана, ее отстраненного брата с трудным характером. Эмили приглашает давно отдалившегося от нее Антуана на Рождество, и, кажется, все идет хорошо, пока между ее мужем Бруно и Антуаном не завязывается драка. Приятно знать, что праздники могут стать настоящим адом для семьи в любой стране, правда?

Для француженки существуют подлинные, значимые символы и традиции этого сезона праздников, сосредоточенного вокруг семьи и продолжающегося с 6 декабря до 6 января (а не начинающегося через пять минут после Хэллоуина и длящегося до конца январских распродаж). Разумеется, здесь присутствует и традиционный консьюмеризм, и знакомая нам рождественская реклама; парижские универмаги поражают искусной подсветкой и потрясающе оформленными витринами с заводными фигурками; кондитерские магазины возводят настоящие санные склоны из шоколада и выставляют фигурки шоколадных Санта-Клаусов. Но во французском празднике больше подлинности, акцент делается на его смысл, а не на соблазны, на вкусную еду и хорошее вино, а не на многочисленные подарки (и последующее отрезвление), на семью, а не на праздничную лихорадку.

«Рождественское полено»

Если ваша внутренняя француженка мечтает о вкусе традиционного французского Рождества, а о французских каникулах не может быть и речи, существует замечательное решение. Приготовьте на рождественский ужин свой собственный шедевральный десерт. Bûche de Noel – традиционный рулет, покрытый темной шоколадной глазурью, напоминающей кору дерева, и украшенный ягодами, падубом и грибами из безе или марципана. Bûche de Noel в переводе с французского означает «рождественское полено». Оно родилось из давней традиции приносить из леса огромные бревна и жечь их в течение двенадцати дней, начиная с рождественского сочельника. Возможно, если на это Рождество вы съедите bûche de Noel, Франция принесет вам удачу. В декабре ищите этот праздничный пирог в большинстве лучших булочных или попробуйте испечь его сами по одному из многочисленных рецептов кулинарной книги Джулии Чайлд «Радость готовить».

«Что такое baby shower? – спросила меня Надин. – Вы действительно ставите ребенка под душ или используете ванночку?» Так начался мой разговор с французской подругой Надин о празднике для беременных. Как объяснить ей логику этого американского праздника, возникшего во времена послевоенного беби-бума? Мы радовались приходу в нашу жизнь новых, обеспечивающих комфорт технологий, таких как пластмасса, и мы производили на свет множество детей – а значит, нам нужно было больше детских товаров. В это время Франция вставала из руин и все еще жила реальностями XIX века, в том числе и деторождением.

«Зачем праздновать появление ребенка, который еще не родился? – настаивала Надин. – Разве это не плохая примета?» Призраки истории и привычка не обсуждать эту тему сделали совершенно невозможным появление праздника для беременных на радаре француженки.

Культура американцев стала такой детоцентричной, что им трудно представить себе день рождения маленькой француженки. Никаких красных динозавров, никаких надувных батутов высотой в пятнадцать футов. Никаких тортов размером с гараж. Просто маленькая вечеринка для нескольких детей, один-два милых, но не слишком дорогих подарка и настоящий домашний пирог. Именинница чувствует, что она в центре внимания, но ее не осыпают неумеренными дарами, и жизнь идет как всегда, по здравой, ровной колее.

Семья может поднять бокалы, когда юная француженка сдает экзамен на бакалавра. Baccalaureat, или просто bac, – это общенациональный экзамен, который в случае успешной сдачи эквивалентен нашему аттестату об окончании средней школы. Все дороги, все занятия ведут к этому экзамену. Если француженка сдает его (что очень непросто), она получает документ, дающий ей право на работу или поступление в университет. Родители полны гордости, а француженка вступает во взрослую жизнь!

Между буржуазным (Левый берег) и рабочим Парижем (Правый берег) – на другой стороне мира, на противоположном берегу Сены, в плотной многоэтажной застройке северных окраин совсем другой праздник отмечают в совсем другом Париже. Здесь росла Эдит Пиаф, здесь когда-то царили оборванцы и хулиганы; здесь Трюффо и другие режиссеры снимали блестящие черно-белые фильмы о жизни рабочих окраин. Когда-то здесь над городом нависали каменоломни и ветряные мельницы, и народ собирался выпить дешевого вина и потанцевать. Сегодня это ворота для прибывающих во Францию иммигрантов. Это многоязычный, мультикультурный, постколониальный Париж. Художники превратили старые булочные в просторные, наполненные свежим воздухом лофты и раз в год открывают свои двери во время знаменитого парада городского искусства. Они делят крышу с китайскими, североафриканскими и центральноевропейскими семьями. Это Париж акробатов и аккордеонистов, философов и актеров, предпринимателей из рабочего класса и богемных аристократов. Это Народный Париж.

Возможно, в попытке объединить этот стремительно меняющийся ландшафт, возможно, просто так, без причины, мэрия города решила ежегодно проводить уличный праздник, или День единства – в американской терминологии. И неважно, что во Франции нет такого понятия, как день единства. Или что французы не смешиваются с иностранцами, разве что на концерте или политической демонстрации. Или что они, возможно, обожают свой район и не стремятся встречаться с соседями и устраивать совместные ужины. «Я бы пошел на День единства только для того, чтобы подцепить хорошенькую женщину», – снисходительно фыркнул один из моих друзей. И все же, как многие другие, он пошел. И добился чего хотел.

Забудьте об упаковках баночного пива. Забудьте о бумажных тарелках и пластиковых вилках. Забудьте о больших пакетах чипсов. Французский День единства, может, и странная штука, но от этого он не менее французский. Люди идут во двор здания напротив главной церкви со своей посудой и фарфором, завернутым в тонкие полотенца и уложенным в корзины, а также горой идеально приготовленной еды. На самом деле именно еда и выпивка растопили лед: ягодные пироги, посыпанные сахарной пудрой. Трубочки с горячим шпинатом и домашний киш с козьим сыром и хрустящей корочкой. Кускус и жареный ягненок с мятными листьями и рисом с шафраном. Китайские пельмени и пирожные с медом и миндалем. Жареные помидоры и грибы размером с кулак. И огромное количество вина (Saint Emilion, Pomerol, Côtes du Rhône, Pauillac). Эта немного беспокойная и настороженная группа мультикультурных иностранцев в конце концов достигла определенного единства. В размеренной формальности Парижа, где районы разделяют город словно на множество кусочков идеально нарезанного сыра бри, здесь появилась непривычная возможность для консервативного мясника из рабочего класса посидеть за одним столом со своим соседом-африканцем; для слегка нудного школьного администратора опрокинуть стаканчик бренди с вьетнамским продавцом; для занятого менеджера, который ежедневно едет на работу в La Defence и обратно, – ослабить галстук и пообщаться с марокканским барабанщиком или тунисским механиком. Это был Париж нового тысячелетия, новый французский кипящий котел. Долговязый парень достал аккордеон и сыграл мюзет. Кто-то выволок через открытое окно пианино и заиграл Шопена. Еще один сосед, завсегдатай аптеки, запел оперную арию (ко всеобщему изумлению), пока пара бродячих котов дегустировала фуа-гра.

Вначале разговор касался городских дел и продолжался несколько часов. («Когда наконец у нас в районе решат проблему с собаками?», «Вы видели выставку в новом музее музыки возле Ла-Виллетт?», «Что там с нашим недотепой-мэром?», «Вы слышали, что улица де Мо скоро станет пешеходной?») Но в конце концов формируются парочки, на оборотной стороне билетов на метро пишутся телефонные номера, публичные персонажи дают волю личным чувствам.

К вечеру семьи расходятся по домам, а толпа молодежи продолжает буйную вечеринку за полночь. Разумеется, никто не вызывает полицию. В Париже никто этого не делает, неважно, насколько шумная ночная вечеринка. В Париже все уважительно относятся к веселью, даже если это означает, что вам придется признать право других лишить вас сна.

Однако в этом случае люди будут точно знать, кто именно веселится, и поэтому шум будет еще более приемлемым. Если изначально это не было целью городского совета, то теперь уж точно это так.

Большинство французов просто обожают вечеринки. Им не требуется веских причин для праздника – поднять бокалы в тесном кругу или устроить званый ужин. Когда мой муж снимает фильм, вся французская команда регулярно, в конце каждой рабочей недели, устраивает коктейльные вечеринки – неважно, как поздно (а часто – очень даже поздно), неважно, насколько устала команда (а они всегда устают), неважно, где они находятся (в Африке, Исландии – какая разница?). Возможно, тот факт, что в жизни бывает и хорошее, и плохое, и взлеты и падения, означает, что каждый взлет следует отпраздновать. Возможно, просто так, без причины – это естественное человеческое желание, как однажды сказала Надин, которое делает нас чуть более цивилизованными, чем, скажем, орангутанг. Какова бы ни была причина, праздник, la fête, – одна из самых глубоких «фундаментальных вещей», на которую нас призывает обратить внимание Эдит Уортон, анализируя французский стиль жизни. Живи весело, заклинает нас француженка, или жизнь пройдет мимо тебя.

Чтобы попасть в парижскую квартиру Катрин, вам нужно выйти на станции метро Bastille. Затем подняться наверх по старой булыжной мостовой улицы де Лаппе, миновать рок-клуб Club Le Balajo и спуститься вниз, на крошечную, имеющую немного запущенный вид улочку (без названия), где вы увидите маленькую красную дверь в когда-то роскошном, а теперь обветшалом особняке XVII века. Позвоните в дверь, и, надеюсь, Катрин вас услышит. Если да, она нажмет кнопку и откроет вам дверь, и вы пешком подниметесь по семи пролетам скрипучей винтовой лестницы (лифт сломан уже лет пять). В конце темного коридора вы увидите дверь Катрин, она будет приоткрыта. Оказавшись внутри, вы с удивлением обнаружите просторное, залитое светом небольшое пространство, в котором соединилось все лучшее, что есть в Старом и Новом Свете. Открытые деревянные балки на потолке и настоящий паркет, огромные окна, впускающие в комнату величественный белый свет парижского неба. Мебель современная и в то же время простая, элегантная и яркая. Здесь немного вещей, но каждый предмет обладает собственной индивидуальностью: огромная картина, важно и исключительно безошибочно висящая на стене над дубовым стулом. Видавший виды персидский ковер и яркая кичевая лампа из 1950-х. Вам немедленно захочется присесть и что-нибудь почитать. Или положить ногу на ногу и поразмышлять. Или выпить залпом стакан виски и пойти танцевать. В этом пространстве есть что-то – душа или энергия, – так ясно выражающее эстетические вкусы его обитательницы. И я ощущала подобную атмосферу в домах всех француженок, которых знаю.

В середине 1900-х годов французский философ Гастон Башляр определил дом как «наш угол мира. Это наша первая вселенная, настоящий космос во всех смыслах этого слова. Если мы посмотрим на него пристальнее, то поймем, что даже в самом скромном жилище есть красота».

«Я люблю не дома, а ту жизнь, которой я в них живу».

КОКО ШАНЕЛЬ

«Угол мира» француженки – очень уютный и, как правило, меньше, чем у ее американских подруг. Он очень личный – по определению, по архитектуре, по дизайну, по исторической необходимости. Так много жизненных впечатлений заключено в крошечное пространство ее мира, так много насыщенных пластов и узоров жизни, что когда она ремонтирует или декорирует свое жилище, оно всегда становится ее выражением во времени. И это ощущение времени – чувство, что это пространство действительно обжитое – еще одна неотъемлемая часть французского дома и его очарования. «Я никогда не ходила по ступенькам, которые не скрипят, – с волнением сказала мне одна моя французская подруга, приехавшая в отпуск в Штаты, поднимаясь по новой широкой лестнице американского дома. – Это кажется неестественным. Очень странное ощущение. Дом, который не умеет говорить!»

Столь же неотъемлемая часть французского дома – ощущение стабильности. Французы глубоко ощущают свои корни и не перемещаются так часто, как американцы (на самом деле они переезжают гораздо реже всех остальных жителей Европы). Они не разрушают здания до основания и не возводят заново. Чтобы сохранить историческую и эстетическую целостность дома, они оставляют фасад нетронутым и обновляют только интерьеры. Они задаются вопросом: как можно видоизменить старое помещение, сохранив при этом его первоначальный дух. Таким образом, в старых домах и квартирах присутствует некое постоянство, а часто и бесконечное очарование.

Внутри этих домов француженки чаще всего стараются не накапливать разные эффектные вещи ради вещей. Французская жизнь проникнута тенденцией к умеренности в сочетании с хорошим вкусом, независимо от социального положения. Поэтому часто француженка с аристократическими корнями – это девушка на ржавом велосипеде, которая едет в ближайшую деревню на фермерский рынок, она одета в старый, но очаровательный свитер с потрепанными кромками, а ее загородный дом выглядит изящно и небрежно – как у женщины, у которой слишком много важных дел, чтобы заботиться об условностях и о том, какое впечатление она производит на других. На самом же деле ее желание не впечатлять впечатляет само по себе.

Если француженке повезло поселиться в квартире дома, построенного в XVIII–XIX веках, одно лишь архитектурное величие самого здания (мраморный камин, сводчатый потолок, немного потертый деревянный паркет) живет само по себе, и призраки прошлого наделяют дом особым характером. Вот что одна француженка сказала о своем доме: «Моя семья владеет этой квартирой уже несколько поколений. В ней родилась моя бабушка. И моя мама. И я, конечно. Мы поменяли мебель и картины на более соответствующие нашему вкусу, но в квартире всегда будет ощущаться ее особая аура».

Французская эстетика – это не что-то одно. Она состоит из многих вещей, наслоений, структур и особенностей. Но если француженка откроет перед вами двери своего частного дома, вы обязательно найдете за ними одну из четырех вариаций на тему: классика, шик, богема и деревенский стиль.

Классический стиль вдохновляется изящным рококо двора Людовика XV и поздним Средневековьем. Эта аристократическая эстетика с довольно предсказуемыми предпочтениями, как правило, бывает представлена пышной барочной мебелью, тяжелыми восточными коврами, вазами Лалик, огромными гобеленами XVII–XVIII веков, бюстами исторических деятелей и массивными темными деревянными панелями. Эти дома, часто отражающие вкусы правящей (и немного слабеющей) аристократии, пробуждают какую-то ностальгию по сохранившейся лишь в книгах колониальной Франции давно минувших дней.

Шикарный дом выражает прямо противоположное: как правило, аскетичный, в стиле дзен, шикарный французский дом – изощренный, ультрасовременный и ориентированный исключительно на будущее. Интерьер этого дома основан на нескольких тщательно выбранных, высококлассных дизайнерских предметах, чаще всего в черно-белой цветовой гамме или подобном контрасте основных цветов. Тогда как стены классического дома оклеены обоями со сплошным цветочным узором, шикарный дом по-индустриальному аскетичен, в нем мы видим стильное отсутствие визуальных шумов. Вам нужно обладать ученой степенью по искусствоведению, чтобы разглядеть в утонченной простоте истинно шикарного дома индивидуальность и страсть француженки, которая в нем живет.

А вот богемный стиль целиком состоит из индивидуальности и страсти. Здесь правит балом французский фанк, и правила решительно не соблюдаются. В этом доме вы наверняка увидите тунисскую лампу из пергамента по соседству со стулом в стиле Луи-Филиппа. Вещи, замеченные зорким взглядом коллекционера, приобретены на блошиных рынках и в путешествиях. Здесь приветствуются диссонанс, ручная работа и винтаж, а общее впечатление часто бывает расплывчато-эклектичным и претендующим на художественность.

Дом в деревенском стиле имеет более непринужденный характер. В его интерьере присутствуют исключительно аутентичные, натуральные материалы. Корзинки, керамическая посуда, разноцветные стеклянные кувшины и бутылки, аутентично состаренные деревянные столы и недоделанные стулья, огромные засушенные букеты – дом в деревенском стиле обладает настоящей сельской притягательностью. Тогда как дом в классическом стиле устроен с безупречной точностью театральной декорации, деревенский дом излучает приятную беспечность. Он потерт по краям, точно потрепан бурями. Если в шикарном или богемном доме все происходит по четко прописанным правилам, деревенский дом совершенно приземлен: здесь, положив локти на стол, вы едите свежеиспеченный хлеб и козий сыр с местного рынка, а двери кухни открыты нараспашку.

Фильм

«ТРИ ЦВЕТА: СИНИЙ»

Это одна часть из трилогии Кшиштофа Кесьлевского «Три цвета» («Синий», «Белый» и «Красный»). Жюльет Бинош играет в нем роль Жюли, грустной француженки в классическом грустном французском фильме. Кесьлевский использует цвет (разумеется, синий), и ракурсы камеры, и ретроспективу, и музыку (которая в этом фильме – почти отдельный персонаж) – все эти трюки из багажа французского кинематографиста. В фильме показаны три дома: загородный дом Жюли, ее богемная квартира в Париже и стильное и утонченное жилище холостяка, ее друга. Посмотрите этот фильм, чтобы увидеть стиль французского дома, а также понаблюдать за француженкой, которой не нужно ничего, кроме самой обычной одежды и безупречной стрижки, чтобы выглядеть изящно, стильно и так по-французски.

Книга

«ELLE DÉCOR: БОЛЬШАЯ КНИГА ФРАНЦУЗСКОГО СТИЛЯ»

Франсуа Бодо и Жан Демаши

Эта книга, созданная редакторами известного французского журнала, рассказывает об интерьерах – от провансальских шале и ферм до эклектичных, эксцентричных и классически роскошных домов. Современные французские дизайнеры (например, Филипп Старк и Ив Сен-Лоран) представляют свои потрясающие «настоящие» дома. Даже если вы не намерены заниматься декором по-французски, вы можете положить эту книгу на журнальный столик и притвориться, что вам интересно.

Однажды я повезла свою французскую подругу в Малибу. По дороге она увидела множество домов-трейлеров, припаркованных высоко на крутом холме, и спросила: «Что это?» Я попыталась объяснить ей концепцию дома-трейлера («Понимаешь – дома на колесах? Это как большие, по-настоящему огромные трейлеры «Виннибаго», в которых ты живешь, но при этом они никуда не едут»). Но она, похоже, меня не поняла. «Он не может быть домом, если был сделан как средство передвижения», – сказала она, не обращая внимания на тот факт, что эти дома-трейлеры никуда не ездили вот уже несколько десятков лет. «Если они не трогались с места, – настаивала она, – почему тогда ты называешь их трейлерами?» Концепция дома на колесах настолько противоположна тому, что представляет собой собственно дом, что француженка вряд ли сможет ее постичь. Она и ее соотечественники передвигаются меньше, чем их соседи-европейцы, и даже мысль о переезде наполняет ее ужасом. Ее дом – бастион личной и семейной истории. Это проявление ее внутреннего мира, в котором объединяются ее страсти и практичная натура. Как я ни старалась, моя французская подруга не смогла принять тот факт, что можно считать настоящим домом то, у чего нет чувства места и постоянства. Если дом там, где сердце (так говорит логика), тогда сердце должно быть надежно укоренено, чтобы расти.

Если вы работаете во Франции, забудьте о своих семинарах по тайм-менеджменту, «Одноминутном менеджере», мастер-классах по повышению производительности труда и советах, как одеться для успеха. Если хотите, придерживайтесь своей привычной протестантской рабочей этики, но не ждите, что все остальные будут до ночи сидеть на работе или восхищаться вашими навыками многозадачности. Думайте о смене карьеры в середине жизни, но держите это при себе. А если хотите, чтобы ваш бизнес-ланч прошел успешно, заложите, по крайней мере, пару часов на болтовню за бокалом вина, несколько блюд и десерт.

Жизнь во Франции основана скорее на уверенности и удовольствии, чем на погоне за Следующей Большой Целью, что бы это ни было – новая карьера или мощный рывок в предпринимательстве. Правительство поддерживает систему, которая обеспечивает работающим завидную долю уверенности в сохранении своего рабочего места, щедро субсидирует культурные проекты, платит своим интеллектуалам за то, что они… интеллектуалы, и дарит своим гражданам неимоверное количество оплачиваемых дней отпуска. Резюмируя все это, мы, англосаксы, возможно, лучше знаем, как заработать на жизнь, но француженка лучше знает, как жить.

Невозможно отделить француженку и ее отношение к работе от французской жизни и ее непростых отношений с бюрократией. Франция – это общество бюрократов, правящих посредством бумаг так же, как колониалисты правили посредством своих штыков. Что делает жизнь работающих людей во Франции либо белой, либо черной (ты либо являешься частью системы, либо нет).

Во французской жизни ощущается какой-то прекрасный и приводящий в ярость застой. Приводящий в ярость – потому что французы ощущают себя избранными благодаря щедрым (а в некоторых случаях – избыточным) социальным привилегиям, дарованным им французским правительством. Французам гарантированы 35-часовая рабочая неделя, пять недель ежегодного отпуска, многочисленные национальные праздники (все они чудесным образом выпадают на понедельник или пятницу), и это делает их одной из самых испорченных наций в индустриальном мире – о чем сами французы блаженно не подозревают. С другой стороны, это прекрасно, ведь само это чувство избранности позволяет им отделять работу от частной жизни, что крайне полезно.

Но не стоит думать, что компании не заботятся о своих клиентах. Меня всегда удивляли некоторые противоречия в том, как француженка и ее соотечественники относятся к работе. По всему шестиугольнику французские поезда прибывают с немецкой пунктуальностью, подъезжая к всеми забытым, маленьким, построенным еще до войны станциям точно по расписанию. Французы запускают космические корабли, добрая половина страны освещается электричеством, выработанным атомными электростанциями, и именно французы изобрели микроскоп. И все же их вполне современная деловитость сдерживается латинской ленью и упрямством, с которым они сохраняют некоторые давно отжившие привычки. Например, постоянную тенденцию компаний использовать анализ почерка для определения характера кандидата на должность или счастливую способность попрощаться с коллегами – в самый разгар дедлайна, в тот момент, когда просто необходимо отправить из офиса важное письмо – ради удовольствий обеда из трех блюд.

Фильм

«ШЕРБУРСКИЕ ЗОНТИКИ»

Этот замечательный фильм Жака Деми – ода французской повседневной жизни, ее церемонности, здравому смыслу, романтике. Катрин Денев восхитительна в роли Женевьевы Эмери, девушки, работающей в магазине зонтиков, принадлежащем ее матери-вдове – когда-то шикарном, а теперь пришедшем в упадок. Она влюблена в Ги Фуше (Нино Кастельнуово), автомеханика, ожидающего призыва в армию. Посмотрите этот трогательный мюзикл (все слова в этом фильме поют под музыку) ради совершенной красоты Денев (эта роль обеспечила ей международное признание) и истинно французского духа, пронизывающего повседневную жизнь персонажей, в работе и любви.

Отсутствие культуры трудоголизма со всеми присущими ей недостатками избавляет офис от типичного для англосаксов напряжения и позволяет француженке установить более здоровые, не слишком зависимые взаимоотношения со своей работой. Результат выражается в миллионе мелких, но очень распространенных деталей: если только она не обязана прямо сейчас идти в операционную и проводить операцию на мозге, француженка отложит работу в сторону и пойдет обедать – и, конечно же, она не будет вести деловые разговоры по мобильному во время еды, напрягая голос и пытаясь перекричать звон тарелок. (Ужасная бестактность!)

Она не станет лезть из кожи вон и прыгать в горящий обруч ради того, чтобы успеть сдать работу в самый короткий срок. (Когда я внештатно работала во Франции, у нас была дизайнер, которая хронически опаздывала со сдачей макетов, но бесконечные жалобы вылетали в трубу. «Она же художник», – объяснила, пожав плечами, моя французская коллега.) И очень редко француженка широко улыбнется вам и пожелает хорошего дня.

Ее лицо на работе

Существует несколько негласных, но общепринятых истин, которыми француженка руководствуется в своей профессиональной жизни.

Первая касается совместной работы и уважения к протоколу. Француженка не должна ничего менять, изобретать и реорганизовывать на своем рабочем месте (для этого у нее есть профсоюз).

Француженка постепенно узнает культуру и уклад своего рабочего окружения – а затем вписывается в него. Излишняя прямота, болезненная честность или выражения недовольства не приветствуются.

Вежливость и соблюдение формальностей на работе – в большом почете. В деловом окружении, среди коллег, принято обращаться друг к другу «мадам» или «месье», а не Салли и Боб. И, конечно, они на «вы».

Разговоры на работе чаще всего строго формальные. Никто не обменивается подробностями личной жизни, и почти не слышно добродушной, снимающей напряжение болтовни, как в Америке. Если деловая встреча проходит в ресторане или в другой неформальной обстановке, во время долгой прелюдии перед заключением сделки исключаются не имеющие отношения к делу разговоры. Понятно, что после первого круга напитков, до того, как перейти к делу, происходит определенное братание (а иногда только после второго или даже к началу ужина). Французская болтовня подобна прелюдии, и среди большинства профессионалов считается дурным тоном переходить прямо к делу, без предварительного интеллектуального разговора.

У француженки есть избранный круг давних друзей-коллег, но вряд ли вы увидите ее после работы в баре с «Маргаритой» в компании гогочущего стада подружек с работы. Но не потому, что во Франции не существует «счастливого часа», а просто потому, что вряд ли вы где-нибудь встретите гогочущее стадо француженок – они не ходят толпами. Если француженке необходимо выпустить пар после работы, она скорее посидит с бокалом вина и сигаретой, почитает хороший роман или затеряется в кинотеатре – в одиночку.

И последнее: француженка не скажет вам, какая у нее зарплата или сколько ей прибавили, когда повысили в должности. Открыто говорить о деньгах для французов почти табу. В некоторых вопросах они скрытны, скупы и лицемерны. (Французов очень интересуют финансовые вопросы, просто они не обсуждают их открыто.) Делиться подробностями своих денежных дел считается не просто неприличным, но и нескромным. (Однажды, когда мы были в Штатах, нашему парижскому соседу Мишелю пришлось отсканировать налоговые декларации моего мужа и отправить их нам по е-мейлу. «Кажется, теперь мы по-настоящему сблизились», – заметил он. И действительно, так и случилось.)

«Мы делаем хорошо только то, что любим».

КОЛЕТТ

«Ты все время улыбаешься, – жаловалась моя подруга Катрин. – Ты все время говоришь о том, как отлично у тебя идут дела. Ты все время желаешь им хорошего дня. Нас, французов, не очень волнует, как пройдет твой день, вот мы и не говорим ничего». Это еще одно доказательство того, что вовсе не притворная искренность и не елейная доброжелательность смазывают шестеренки французской деловой жизни (хотя порой немного елея не помешало бы).

Рабочая этика француженки – латинская, а не протестантская, и время ее течет вдоль берегов и отмелей того, что лично она считает важным. На самом деле в ее языке едва ли присутствует такое понятие, как «тайм-менеджмент». То же можно сказать и о «многозадачности». Когда я попыталась с некоторым смущением на собственном примере объяснить, что такое многозадачность, моя французская подруга Одри издевательски усмехнулась. «Много – что? – спросила она. – Какой в этом смысл? Ради чего, скажи пожалуйста, ты хочешь всем угодить и сделать все за один присест?»

Многозадачность, или отчаянное составление списков в стремлении добиться успеха, характеризующее американскую жизнь, не вписывается во французские реалии. При виде безумной лихорадки в стремлении взобраться на следующую ступень многие французы с типичным презрительным видом пожимают плечами. Кажется, они говорят: «Жизнь чертовски коротка».

Француженки, которых мы любим

КОКО ШАНЕЛЬ

За туфли-лодочки цвета слоновой кости с черными лакированными носами. За стеганые сумочки и золотые цепочки. За водолазки. За то, что разрешила женщинам носить брюки и «деловые» костюмы – и за то, что обшила их края тесьмой, сохраняющей форму. Но больше всего мы любим Коко Шанель за «маленькое черное платье» и духи Chanel № 5, две определяющие знаковые вещи и постоянные составляющие стиля француженки. Шанель была сиротой, она выросла без средств, но доказала, что место женщины там, где она хочет быть: «Нет времени для однообразия и скуки. Есть время для работы. И есть время для любви. И они не оставляют времени для чего-то еще».

Прочтите прекрасно иллюстрированную биографию Шанель «Ее стиль и жизнь», написанную Дженет Уоллах.

Француженка ценит время. Она уделяет всему в своей жизни должное внимание – работе, семье или своим интересам. Вот почему ее рабочая и личная жизнь так хорошо сбалансированы.

Посмотрите на деловую француженку в метро, с изящным кожаным рюкзачком, в темном шерстяном жакете – она выглядит собранной и задумчивой. Спеша на деловую встречу, она быстро идет по булыжной мостовой, набросив рюкзак на плечо. Во время обеденного перерыва в кафе она погружается в чтение. Она занята, но не задергана. Кажется, ее ничто не беспокоит. Она живет полной жизнью: у нее есть работа, возможно – ребенок или двое, муж, домашние дела, но все-таки ей удается уходить с работы вовремя, останавливаться, чтобы сделать покупки в местных магазинчиках, наслаждаться бокалом вина, готовить ужин и ужинать вместе с семьей. И чудесным образом для всего этого находится время. Как ей это удается?

Сделано во Франции

Допустим, вам нужно отреставрировать фреску XVIII века, написанную в нежных приглушенных оттенках. Или построить лодку точно так же, как это делали четыре столетия назад, со всеми особенностями древних мачт. Или сделать виолончель в том же стиле барокко, в каком их изготавливали в XVII веке, – тогда вам следует ехать во Францию. Потому что именно здесь до сих пор высоко ценят ремесло.

Французский ремесленник часто использует в работе методы настолько далекие от современной механизированной культуры, что кажется почти смешным. Он работает только с натуральными материалами, используя техники, не менявшиеся на протяжении веков, – в этом главная суть его труда. Он затрачивает огромное количество времени на обработку каждой детали – ведь каждая мелочь, каждая совокупность действий, каждое движение требуют этого. Он использует почти все свои органы чувств, если не все (он принюхивается, прислушивается, прикасается, пробует на вкус), ведь в самой основе его работы лежит чувственный опыт. И он производит уникальные, высококачественные изделия, которые невозможно ни скопировать механически, ни добиться того же ощущения удовольствия от прикосновения к ним – это природа и красота вещей, сделанных руками человека.

Она не тратит время на чтение статей в женских журналах, которые могут помочь ей найти способы «успеть сделать все». Она не пытается в отчаянии выкроить хоть немного «качественного» времени для семьи. Она не восстает против отсутствия возможности для женщин занимать руководящие должности, сексуальных домогательств или дискриминации по половому признаку. Я не хочу сказать, что француженку все устраивает на ее работе – она сталкивается с определенным неравенством с мужчинами в оплате труда, обязанностях, возможности продвижения и гарантиях сохранения рабочего места, как и все мы. Но она делает свою работу и живет своей жизнью, и прилагает все усилия к тому, чтобы одно не возобладало над другим.

Также она свободна от груза всем знакомых штампов: «супермама», «мама-такси», перегруженная карьеристка, устраивающая разнос на совете директоров и втайне чувствующая вину за то, что не занимается семьей. Француженка не растет среди этих архетипов, да они и не слишком ей нравятся. Почему? Возможно, потому, что СМИ не замусоривают ее жизнь противоречивыми, вызывающими чувство вины представлениями о материнстве. Или потому, что ее культура уже давно ставит получение удовольствия от жизни выше, чем напряжение от зарабатывания на жизнь. Возможно, это давняя латинская привычка разделять (и это кажется очень здравым) собственно вас и то, чем вы зарабатываете на жизнь. Или кровь, пролитая в жестокой борьбе за права рабочих и доступные школы и детские сады. Возможно, не последнюю роль играет то, что французские мужчины делают то, от чего американские стараются уклониться, – они носят плавки и – да, меняют подгузники. Или то, что французское общество в целом имеет столько социальных льгот, что француженка ощущает такую заботу о себе, о которой американка могла бы только мечтать.

Я была матерью по обе стороны культурного водораздела. Во Франции я наслаждалась такой роскошью, как французская всеобщая система здравоохранения (для французов это обычное право человека): недельное пребывание в родильном доме после рождения ребенка. Регулярные осмотры на дому в послеродовой период. Целая толпа сертифицированных нянь. Педиатры с недорогими визитами на дом. Бесплатные отличные ясли и оплачиваемые государством няни, если маме нужно на время отлучиться. Я поняла то чувство абсолютного комфорта, которое ощущает француженка, живя в обществе, поддерживающем семейные ценности не на словах, а конкретными, очевидными делами. В Америке я наслаждаюсь обилием возможностей. Но быть работающей матерью в Америке – это словно стоять на краю пропасти на сильном ветру: видно далеко, но, если не соблюдать осторожность, можно рухнуть вниз.

Из записной книжки француженки: работа

Выкладывайся на работе, но не перегибай палку. Помни, что работа – это то, что ты делаешь, но не то, что ты есть. Не пытайся управлять временем; ты можешь управлять только своим выбором в том, что сделать в рамках рабочего времени. Не противься естественной человеческой потребности флиртовать и льстить. Если у тебя на работе вспыхнул роман, позволь ему развиваться. Но держи все при себе.

Служебные романы в среде чиновников самого высокого ранга сформировали из нас нацию любителей подглядывать в замочную скважину. В большой степени в этом виноваты и американские СМИ. Реальность состоит в том, что офисные романы существуют по всему миру, и французы относятся к этому совершенно спокойно. Француженка радуется малейшей возможности побыть femme и считает неизбежные флирты и романы на работе неотъемлемой частью человеческой природы. Она знает, что каждое рабочее место скрывает целую бурю человеческих чувств и желаний. Посадите в одну комнату двух представителей противоположного пола, и между ними обязательно возникнут какие-то сексуальные флюиды – притяжение, отвращение или безразличие. И ее это вполне устраивает. «Мы хотим сохранить свое право быть соблазненными – и соблазнять», – написала французская феминистка Сильвана Агасински, имея в виду француженок в целом.

«Жан спит с Мари? Кому какое дело, если они выполняют свою работу?» – вот как на это смотрит француженка. Когда на международную сцену прорвался скандал с Клинтоном и Левински, мой любимый торговец вином, опершись на бочку своего рубинового старинного бордо, спросил меня с выражением абсолютного непонимания: «Мы, французы, надеемся, что у наших политиков активная сексуальная жизнь. Разве, не имея ее, можно как следует править страной?» Культура этой страны настолько пропитана сексом, даже на работе.

Гонка за успехом, привилегии и большие деньги никогда не стоят первыми в списке француженки. Если ей повезет, ее личность и то, чем она зарабатывает на жизнь, будут находиться в счастливой гармонии. Если ей посчастливится, она будет зарабатывать тем, что страстно любит. Но она всегда помнит о том, что самое приятное, что ей может предложить работа, – это возможность потратить нелегким трудом заработанные евро на что-то прямо противоположное работе, то есть на развлечения.

Фильм

«МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА»

Этот фильм 1966 года режиссера Клода Лелюша с Анук Эме и Жан-Луи Трентиньяном в главных ролях считается квинтэссенцией французской истории любви. Так же интересно понаблюдать за почти документальными сценами мужчины и женщины на работе. Персонаж Анук Эме – сценаристка, работающая в кинопроизводстве (он – автогонщик, конечно, это не работа с девяти до пяти, но все же), и их необычный роман развивается на фоне чрезвычайно насыщенной работы. То, что героиня относится к своей работе и своему возлюбленному с одинаковой страстью, сохраняет наш интерес к этому фильму и по сей день.

Француженки, которых мы любим

МАРИЯ ФРАНЦУЗСКАЯ

За то, что стала первой профессиональной писательницей… в XII веке. Уроженка Нормандии, она зарабатывала на жизнь, сочиняя стихи, или «лэ», для французской знати, включая короля Генриха II и королеву Алиенору. Она была частью их собрания трубадуров и писала короткие стихотворения-песни о храбрых деяниях рыцарей в стиле уличных музыкантов. Прочтите ее сборник из 102 басен под названием «Изопет», бретонский цикл лэ или «Легенду о Чистилище» – пересказ видения святого Патрика.

Почти каждое воскресенье Клодин откладывает в сторону все привычные дела, собирает рюкзак, хватает деревянный этюдник с масляными красками и исчезает в загородном доме своей подруги в Нормандии, чтобы писать картины. Утром по субботам, пробежавшись по набережной букинистов в поисках редких книг, Надин закидывает вещи в старенькую малолитражку и мчится в загородный дом, чтобы поработать на своем огромном, цветущем огороде – обрезает побеги, тщательно пропалывает и разрыхляет землю, продираясь сквозь листья кабачков величиной с обеденную тарелку. А Фредерика просто гуляет по садам Тюильри, никем не прерываемая, кроме своих собственных мыслей – она размышляет, мечтает и наслаждается погодой, какой бы ненастной та ни была.

Француженка получает удовольствие от своего досуга и заполняет его с умом. В ее несуществующем списке возможных вариантов на выходные вряд ли будут присутствовать телевизор и уборка дома. Она будет ходить по музеям, посещать галереи, читать книги, смотреть фильмы, охотиться за антиквариатом, гулять по паркам, выращивать цветы в саду, встречаться с друзьями и пробовать великолепные, роскошные блюда.

Француженка посвящает свои свободные вечера увлечениям и развлечениям. Она может приготовить ужин для друзей, пойти на коктейль с любимым, посмотреть фильм или послушать джаз в крошечном прокуренном клубе. Если она проводит вечер дома в одиночестве, то приготовит себе простую еду, будет читать, слушать музыку, возможно, посвятит некоторое количество времени уходу за телом. Она проводит вечера со смыслом и значением – она редко планирует свободное время, ориентируясь на телегид, или встает с дивана после долгих, бесконечных телефонных разговоров и думает, чем же была так занята до самой ночи.

До того, как французы позаимствовали у нас слово «уик-энд» для обозначения так необходимого перерыва между рабочими неделями, они называли его f n de semaine (конец недели). Как и вечером, когда француженка переключается с работы на уик-энд, она делает это полностью. Она работает в саду, ходит по антикварным магазинам, ездит с ночевкой к друзьям. Она устраивает званые ужины, ходит на балеты, много гуляет, плавает, собирается с семьей на воскресном обеде. В ритме и содержании ее уик-энда досуг священен. Это время, которым не следует разбрасываться, напротив – его нужно вкладывать в нечто значительное, ценное и осмысленное. Ее время отдыха может быть легким и оживленным, и совершенно спонтанным, но в то же время оно богато и наполнено, и связано с ее историей и культурой. В любом случае это означает, что ее рабочая папка лежит в офисе, мобильный телефон выключен, а компьютер спит.

Несколько лет назад я попала на парижскую садовую выставку, которая была набита садоводами и огородниками всех мастей. Французы неистово гонялись за тяпками, граблями, лопатами, садовыми совками, тачками, перчатками и сапогами, не говоря уже о семенах, горшках, саженцах и кустах бесчисленных растений.

Француженка всегда любила свои сады – от аккуратных зеленых ландшафтов, высаженных с почти хирургической точностью в больших общественных пространствах или замках, до диких, суровых провинциальных садов, в которых буйно цветут лаванда и розмарин, или бесчисленных дворовых садиков, где любовно ухоженные цветы на переднем плане создают подлинную красоту и очарование.

Жермен Грир однажды сказала о Колетт: «Никто не писал о садах лучше, чем Колетт. Ее мать Сидо была страстным садоводом и устроила сады и впереди, и позади их дома в Сен-Совер-ан-Пюизэю. Колетт, ее младшая дочь, могла бродить без дела среди растений столько, сколько хотела. Растения были ее самыми первыми и самыми верными друзьями; она изучала их так старательно и глубоко, как может только ребенок, и то, что она узнала, она запомнила навсегда. Она помнила внешний вид каждого растения, а также то, как они вели себя в садовом обществе. Самыми нелюбимыми ее садами были те, которые ей самой приходилось разбивать на пустом месте; но она полностью погружалась в атмосферу уже существующих садов, полных живых существ и насекомых. Каждая обшарпанная стена, увитая зеленью и спутанными цветами, вокруг которых кружили бабочки, пробуждала в ней воспоминания».

Для француженки сад – это мир в миниатюре, свободное пространство, в котором естественные циклы природы сменяют друг друга прямо под кончиками ее пальцев, неизменно доставляя ей ежедневные маленькие удовольствия.

Книга

«БАБУШКИНЫ СКАЗКИ»

Жорж Санд

Возможно, вам знакома скандальная французская писательница XIX века Жорж Санд благодаря ее роману с Шопеном и прогрессивным взглядам. Но вы наверняка ничего не слышали об этой необычной книге. Она написала «Бабушкины сказки», «чтобы обучать и развлекать своих внучек». Прекрасный образец того, как можно объединить работу и игру. В книгу включены такие волшебные сказки, как «Что говорят цветы» и «Говорящий дуб». В них действуют изобретательные, трудолюбивые дети, которые бродят в полях, у реки и в лесах и заодно делают открытия и много узнают о природе и культуре. Вот отрывок из сказки «Что говорят цветы»:

«Я прокралась в тени зеленой изгороди и направилась к лугу. Мне хотелось узнать, была ли так же завистлива и горда спирея, которую называли царицей лугов. Но я остановилась подле большого шиповника, на котором все цветы говорили друг с другом.

«Постараюсь узнать, – подумала я, – насмехается ли дикая роза над розой столистной и презирает ли розу махровую».

Эта книга сказок о науке и волшебстве до сих пор по вкусу француженке, которая использует смекалку, чтобы избавиться от скуки.

Санд жила и работала в идиллической деревушке Жаржилесс, которую посещали многие французские художники, а иногда и оставались в ней жить. В романах Санд для взрослых, как и в «Бабушкиных сказках», описаны окрестности этой деревни.

Быть «в своей тарелке»

Во французском языке существует выражение «bien dans sa peau», означающее примерно «быть в своей тарелке». Это состояние ума, которого стремятся достичь французы, ощущение легкости и удовлетворения, которое, они надеются, отражается на их лицах. Ни хмурой тревоги, ни раскрасневшихся от волнения щек. Быть bien dans sa peau – значит быть физически и эмоционально привлекательным. Вы живете правильно. Вас не мучает совесть за то, что вам хорошо. Вы прекрасно себя чувствуете на самом существенном уровне, и поэтому окружающие чувствуют то же самое. Француженка bien dans sap eau – уравновешенна. Расслабленна. Естественна. Здорова телом и душой. Идеальное описание француженки, когда она на высоте.

«Уровень цивилизованности страны в значительной степени можно измерить вниманием, которое она уделяет своему цветочному саду. Это уголок ее жизни, где пышно растут, казалось бы, «бесполезные» искусства и украшения. В области садоводства Франция превзошла все современные ей народы, и Америке представляется отличная возможность узнать почему».

ЭДИТ УОРТОН

В качестве одного из лучших примеров того, как французы ценят свои отпуска, я приведу не француженку, а француза. Лоран, мужчина немного за сорок, никогда не был в Америке. Он изучал ее. Он помнил наизусть длинные отрывки из «Демократии в Америке» Алексиса де Токвиля, плакал, когда смотрел «Магазинчик на углу», и беспощадно критиковал почти всех американских президентов. Однажды, когда во время летнего отпуска я была в Лос-Анджелесе, у меня зазвонил телефон. «J’arrive»[7], – сказал Лоран. Два дня спустя он был в Калифорнии.

Француженки, которых мы любим

РОЗА БОНЕР

За то, что была самой успешной работающей девушкой на артистической сцене в XIX веке. Она была художницей и начала зарабатывать уже с семнадцати лет, копируя произведения из Лувра. Сейчас там, а также в нью-йоркском музее Метрополитен висят и ее полотна. Бонер презирала условности, носила мужские костюмы из соображений практичности, так как она посещала рынки скота, ярмарки, где продавали лошадей, и препарировала животных, чтобы изучить анатомию и повысить свое мастерство. Вот это и есть француженка за работой. Прочтите книги Доры Эштон «Роза Бонер: жизнь и легенда» и Анны Клампке «Роза Бонер: (авто) биография художницы». По возможности посмотрите в Метрополитен на «Лошадиную ярмарку» Бонер.

Можно вытащить француза из Франции, но невозможно вытащить Францию из… да, вы понимаете. Высокий, долговязый французский интеллектуал, который месяцами не видел солнца, Лоран разгуливал в плавках, готовил изысканные блюда из продуктов, которые покупал на фермерском рынке, читал Пруста на общественных пляжах и флиртовал с местными латиноамериканками – среди прочих. Он с любопытством антрополога изучал увлечения и пристрастия американцев на уличных базарах и в торговых центрах. Он арендовал кабриолет Cadillac и объехал в одиночку, наслаждаясь чувством полной свободы, потрясающие ландшафты Юго-Запада. Когда он возвращался из этой поездки, в его мыслях уже маячила новая идея-фикс: научиться серфингу. Лоран приобрел очки с толстыми стеклами и крошечную доску Speedo, нанял в Малибу инструктора по серфингу и погреб по волнам бухты в Санта-Монике. Инструктор обучил его стоять обеими ногами на передней части доски (что у него поразительно легко получилось). «Что такое «чокнутый»?» – кричал Лоран сквозь рев волн, широко расставив ноги на доске и загребая руками.

Во Франции Лоран вспоминал свой калифорнийский отпуск как сказку. «Я коплю евро, – говорил он мне по телефону из своей парижской дизайн-студии, – чтобы вернуться в Калифорнию. Здесь мне не хватает этого чувства свободы. И я уже начинаю забывать, что ощущаешь на гребне волны».

Книга

«ЗДРАВСТВУЙ, ГРУСТЬ!»

Франсуаза Саган

Первый роман Саган вышел в 1954 году, когда ей было всего девятнадцать лет. Его главная героиня Сесиль – семнадцатилетняя девушка, привыкшая, что ее отец-вдовец всегда в ее распоряжении. Беспечная идиллия Сесиль в мире богатых и красивых, разумеется, закончится, но прежде мы успеем вполне насладиться этим миром. Прочтите эту книгу ради описаний летних каникул на вилле на юге Франции, полных прекрасных моментов поедания апельсинов на солнце или купания в море. А потом найдите фильм Отто Премингера, в котором снялись Дэвид Найвен, Дебора Керр и Джин Сиберг. И хотя сцены парижской жизни в нем сняты на черно-белую пленку, Ривьера изображена во всем своем цветном великолепии.

«Люди, умеющие работать, всегда находят минуту для отдыха, в то время как тем, кто ничего не делает, никогда не хватает времени».

МАРИ-ЖАННА РОЛАН

По англосаксонским стандартам французские отпуска невероятно длинные. Отпуск – это ось, вокруг которой вращается весь французский год. В сезон отпусков огромные волны европейцев устремляются из одного конца страны в другую примерно в одно и то же время. Это неудержимый праздник чистого удовольствия простой (и просто) жизни. Отпуск француженки часто представляет собой долгие, сонные дни практически ничегонеделания или такие же долгие, сонные дни, когда она снова и снова делает лишь одну-две вещи – например, читает, готовит, плавает, печет хлеб.

В семье почти каждой француженки есть старый загородный дом, место, которое переходит от поколения к поколению, в котором в детстве она проводила почти каждое лето, наслаждаясь простыми удовольствиями деревенской жизни и ленивой скукой – не только неизбежной, но и необходимой частью детских мечтаний. Позднее провидение, вкус к экзотике и любопытство к окружающему миру пронесут ее не только по всей стране, но и отправят к берегам постколониальной Африки, через Атлантический океан в Америку и дальше на Таити (куда ежедневно вылетают полные самолеты французских отпускников) или в Австралию. Француженка может отправиться в путешествие в самые отдаленные, всеми забытые уголки планеты, но она неизбежно, неизменно возвращается во Францию.

Любимые отпускные направления француженки

Альпы, Валь д’Изер: лыжи, снег, возможность полностью расслабиться зимой.

Бриттани, Бель-Иль: жизнь под парусом, шумная компания, сбор мидий во время отлива, поедание устриц, лодки, прогулки по туманному берегу в толстом шерстяном свитере и тяжелых ботинках.

Венеция: романтика, страсть, задумчивость, чувственность. А зимой – карнавал!

Рим: то же, что и в Венеции (и громадное количество произведений искусства).

Нью-Йорк: небоскребы, толпы горожан, всеобъемлющий, беспокойный дух Америки.

Калифорния и юго-западная часть США: Голливуд, пляжи, солнце, пустыни, путешествия по пустым хайвеям, гламурная сказка об Америке.

Марокко: дешевые постколониальные курорты, экзотический шопинг в Касбе, короткий перелет через Средиземное море за таким необходимым зимним солнцем.

Экс-ан-Прованс: поля лаванды, римские руины и суп с базиликом.

Французская Вест-Индия (Сен-Барт): то же, что и в Марокко, но в тропиках, с пина коладой и подводным плаванием.

Крошечная, никому не известная деревушка в Ардеше, Кантале, Доргоне или Любероне, где нет туристов, брендовых аутлетов, синематеки. Это место – ее маленький секрет, ее семейное убежище, ее уединенный, милый сельский рай, куда она регулярно возвращается на протяжении всей жизни.

Из записной книжки француженки: отдых

Сними часы. Выключи компьютер. Выбрось мобильный телефон. Читай, катайся на велосипеде, гуляй, рисуй, пеки хлеб, общайся с детьми, ухаживай за садом, наслаждайся искусством абсолютного безделья. Надежно охраняй свои дни отдыха. Бездельничай, валяйся, ослабь пояс – ты же в отпуске.

В сравнении с американцами у французов гораздо больше времени на отдых, и приходится удивляться, как они все успевают на работе. На самом деле они не успевают (и это их не слишком беспокоит). Давайте посмотрим, как французы распределяют время между работой и отдыхом:

• Каждый год все, от бизнесменов до водителей автобуса, получают четыре или пять недель оплачиваемого отпуска. Каждый год. (И все берут этот отпуск). И никаких жалоб типа «нет-нет, я слишком занят, чтобы уходить в отпуск».

• Вдобавок к этому щедрому отпуску у французов есть многочисленные государственные праздники, дни святых и длинные выходные.

• В среднем французский ужин длится полтора часа. Семья не ест по очереди, не дожидаясь, пока маленький Жак вернется с футбольной тренировки. И не ест в спешке, чтобы не пропустить следующую серию Les Simpsons.

Что француженкам нравится в американках

Американская литература

Радостная доброжелательность и гостеприимство без затей

Некоторая наивность

Кич

Косметика (Mac, Bobby Brown, Clinique)

Базовая практичная одежда (Levi’s, Calvin Klein, Gap)

Элвис и Джерри (разумеется, Льюис); поп-музыка

Большие открытые пространства

Мода на здоровый образ жизни

Классическое голливудское кино и роуд-муви (а не кассовые блокбастеры)

Вкус к новизне и риску; пренебрежение некоторыми условностями

Способность работать, когда вам уже за семьдесят, если только вы любите свое дело

Обычная американская эксцентричность

• Французские магазины все еще закрываются на обеденный перерыв. Некоторые – на три часа. Неудобно, если вам в два часа дня непременно понадобилось купить фунт рокфора? Да. Но более гуманно? Разумеется.

• Французское законодательство установило 35-часовую рабочую неделю, хотя споры по этому поводу все еще продолжаются. Таким образом, у французов каждый день есть время на долгие обеды и долгие, поздние ужины, что позволяет им находиться в состоянии глубокой удовлетворенности.

То, как француженка понимает работу и досуг, неотъемлемо от устройства ее культуры, с ее социальной защитой и безудержным стремлением к отдыху и удовольствиям. Эта культура ограничена с севера Англией, с востока – Германией, а с юга – Испанией и Италией. Учитывая эту особую смесь англосаксонских, немецких и латинских влияний, ее склад ума сформирован ветрами, сдувающими прочь эти культурные границы, но в гораздо большей степени – мудростью Вольтера, одного из самых французских французов. Среди прочих разумных советов он призывал французов возделывать свои сады. Поэтому, несмотря на все вызовы нового времени, они упорно трудятся, но все же находят время вдыхать ароматы роз.