Итак, позвольте представиться: меня зовут Брендон.

Я из Венгрии, из древнего пастушьего рода. У меня есть братья — Бела, Братко и Бенце, но я давно их не видел.

Так устроена жизнь у нас, у собак: не успел на свет появиться, а уже прощай, родная семья!

Нас раздают новым хозяевам, и мы отправляемся по разным домам, где всё вокруг новое — обстановка, запахи. Не так-то просто привыкнуть к переменам, но мы ребята башковитые, всё схватываем на лету и легко приживаемся на новом месте.

Если всё сладится, не успеете и глазом моргнуть, как мы уже заняли лучшее местечко в доме. А всё почему? Потому, что кто лучшее место займёт, тому в жизни повезёт.

Лучшее место — это садовая скамейка у входной двери: мягкая подушка, то тенёк, то солнышко. Сегодня даже мухи не мешают.

Тёплый ветерок щекочет нос запахом жарящегося мяса, можно подремать и помечтать.

Вспомнить Венгрию, просторы пушты[1], наши стада.

У нас было столько скота, что восемь собак еле поспевали за ним следить: серые венгерские коровы, шерстистые свиньи и волошские овцы.

Мне больше всего нравились овцы — у них витые рога и очень серьёзные морды. Они кажутся мудрыми и знающими жизнь, но на самом деле, к сожалению, глупы и упрямы, и нам, овчаркам, с них глаз спускать нельзя. Мой дядя Ференц был самым лучшим пастухом.

Сколько овец он спас!

Не боялся дать отпор шакалам и выходил победителем в схватке с любой лесной кошкой.

Ах, как прекрасна жизнь!

Мягкая подушка, то тень, то солнышко…

Эй, кто это мне солнце заслонил?

Ага! Опять она подкралась незаметно!

В своём духе!

Подкралась и ка-а-ак прыгнет! Ещё в воздухе выпустила когти, острые как кинжалы, и запустила их мне в нос.

У меня от боли аж в глазах потемнело! Пропади пропадом даже самое лучшее местечко, если из-за него приходится терпеть такие муки.

Что она ко мне привязалась?

В конце концов, я здесь первый появился, и это моё лучшее место.

Зачем, скажите на милость, они ещё кошку завели?

Поначалу-то я встретил её вполне дружелюбно, поздороваться хотел, обнюхать, как полагается, может, даже лизнул бы.

Таковы законы гостеприимства у нас в Венгрии.

Мы радушно встречаем новых членов семьи, помогаем им освоиться.

А что она?

Сама с вершок, да как заурчит на меня!

Зашипела и даже плеваться стала.

А ведь хвостом при этом машет вполне дружелюбно…

Как прикажете её понимать?

Ясное дело — заигрывает.

Ну, я тоже вильнул.

Кошка подняла лапу.

Я было шагнул навстречу, но тут она как выпустит когти да бац меня по носу!

И всё это так быстро и так больно!

Я взвыл и кинулся под диван.

А она осталась сидеть довольная.

Сперва слизала мою кровь с лапок, потом запрыгнула на кресло.

На моё кресло, обратите внимание, на моё место.

Свернулась калачиком и уснула.

Всё, война!

Я повернулся, чтобы уйти, а она за мной!

Нет, в этой войне мне никогда не победить. Кошка может лазить по деревьям, ей ничего не стоит прыгнуть с земли на забор.

Вечно я оказываюсь внизу, а она наверху.

Но стоит мне громко залаять, тут же прибегают хозяева и кричат:

«Фу! Прочь! Нельзя!»

А эта хитрюга опустит голову, словно сама невинность, и давай мяукать и мурлыкать.

Ну, и её, конечно, все гладят и жалеют. Ничего с этим не поделать!

Они зовут её Мицци.

Чёрная, а глазищи жёлтые и светятся в темноте.

По ночам она сидит на заборе и орёт благим матом, будто ей чёрт в загривок вцепился.

Но её вопли, похоже, моим хозяевам нисколечко не мешают.

По крайней мере, ей-то никто не кричит: «Фу! Прочь! Нельзя!»

Может, потому что кошка мяукает, когда её зовут, и вечно трётся об их ноги.

Дядюшка Ференц предупреждал меня о кошачьем коварстве.

Рассказывал, что эти бестии происходят от диких кошек, а чёрные коты — самые опасные.

Они огромные, как пантеры, и если с самого начала не указать им границы, то и за ягнят примутся.

Az okosabb enged — так звучит одна венгерская поговорка.

Az okosabb enged — в споре уступает тот, кто умнее.

У меня нет выбора, я же умнее.

Ай, как больно!

Ох, Мицци, опять твоя взяла!

Снова кошка наверху, а я внизу.

Полюбуйтесь, как она растянулась на моей садовой скамейке.

На моём любимом месте.

Притворяется, что спит, да ещё лапу свесила, будто случайно, и та болтается прямо у меня перед глазами. Я вижу, как она медленно то выпустит свои коготки, то спрячет их назад в кожаные подушечки на лапах.

В Венгрии ни один домашний кот не отважился бы на такое!

Там-то коты знают своё место, дядя Ференц об этом позаботился: кошкам место на сеновале и на лугу, пусть там часами охотятся в траве за какой-нибудь тощей мышкой.

Ну, а здесь всё иначе…

Здесь-то дядюшки Ференца нет, я в этих краях один-одинёшенек, и зовут меня тут Антоном.

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло: миска всегда полна, свежая вода в достатке, а в награду мне дают пожевать высушенные свиные уши — объедение!

Ах, как они хрустят!

Ладно уж, в доме есть и другие места — не хуже.

Здесь овец и в помине нет и шакалов никто в глаза не видывал.

Тут одни зайцы да утки.

Но зайцы для меня слишком шустрые.

Я бы их охотно погонял, но они ловчат: делают петлю и скрываются в траве.

Зайцы знать не хотят, что такое порядок.

А уж про уток и говорить нечего…

Слетаются большими стаями, а стоит мне подойти поближе — все разом поднимаются в воздух.

Ох уж мне этот фридбертов свисток!

Он всему помеха.

Как тут прикажете нести службу?

Как показать, на что способен?

Но я твержу себе: Az okosabb enged — уступает тот, кто умнее.

Я умнее, это точно.

Чтобы порадовать Фридберта, я готов ходить у его ноги.

За это полагается свиное ухо в награду.

А за свиное ухо я готов сделать всё что угодно.

У Фридберта низкий голос и короткий язык. Он у нас вожак.

Если я не выполню его команду, не видать мне свиного уха.

Наоборот, сам могу схлопотать по ушам.

А треплет он за уши пребольно, будто кот когтями по носу ударяет.

Так-то!

Зато все остальные в доме пляшут под мою дудку.

Стоит мне тихонько поскулить, вильнуть хвостом или толкнуть носом — и готово дело: каждый сделает то, что я хочу.

Хозяйку зовут Эмили.

У неё доброе сердце и громкий голос.

Она заправляет всеми кастрюлями на кухне. Открывает банки с моей едой и наливает мне воду в поилку.

По вечерам её руки пахнут куриной кожей, ливерной колбасой и ветчиной.

Чуток поскулить, повилять хвостом, толкнуть разок-другой носом — и пожалуйста: она протягивает мне лакомый кусочек.

Тайком, конечно, — ведь Фридберт не одобряет незаслуженные подачки.

Так что надо быть начеку: а ну как заметит, что Эмили меня балует…

Может, он и её за уши оттреплет за непослушание.

Впрочем, не знаю.

Но знаю, что должен смирно лежать под столом у ног Эмили.

У нас, венгерских овчарок, четыре радости в жизни: овцы, свиные уши, куриная кожа и ливерная колбаса.

От кого этим пахнет — от того мы ни на шаг, я готов такого всю жизнь пасти.

Так что я не жалуюсь…

По большому счёту, мне повезло: Эмили в собаках души не чает, а Фридберту не видно, что там под столом делается.

Малышка, как и я, живёт в основном на полу. Больше всего ей нравится лежать со мной под столом.

Там она по вечерам пьёт молоко из бутылочки с большой резиновой соской. Соска очень мягкая.

Иногда она и мне даёт пососать.

Это напоминает мне о детстве, когда я пил молоко из сосков своей матушки.

Мамин живот — вот самое лучшее место в мире.

Мы, собаки, рождаемся слепыми, но всё равно точно знаем, где искать эти соски, — мы их находим по запаху.

Тот, кому достанется самый полный сосок, будет расти быстрее всех, и у него все шансы стать потом вожаком.

С самых первых минут жизнь собаки — это борьба.

Постарайся оттеснить братьев да следи, чтобы тебя самого не оттолкнули. Стоит хоть раз уступить лучшее место — не воротишь.

Лучшее место у маминого живота, конечно, в серединке.

Я это сразу смекнул.

Бела и Братко были не такие шустрые, а Бенце вообще родился слабеньким.

Не верилось, что и из него вырастет большая овчарка, ведь, пока он был маленький, его вечно оттирали в сторону и он частенько скулил от голода во сне.

Я ещё в ту пору понимал: Бенце никогда не стать вожаком.

Малышка таких забот не знает.

Ей не надо бороться с братьями за лучшее место, и сладкое молоко предназначено ей одной.

Но вряд ли из неё получится хороший вожак. Дядя Ференц говорил: без борьбы нет жизни.

Кто не научится проигрывать, тот не научится и побеждать.

Он часто рассказывал нам печальную историю о шерстистой венгерской свинье, которая жила у одной принцессы из пушты. Хозяйка день и ночь кормила её всякими лакомствами, молоком с мёдом и марципанами.

Стоило той свинье лишь тихонько хрюкнуть, как ей тут же давали пряник, и так год за годом.

Свинья разъелась, растолстела, стала жирной и неповоротливой, а в конце концов совсем надоела принцессе, и та отдала её одному пастуху, чтобы впредь она жила у него с другими свиньями.

Увидев худых родственничков, толстуха громко рассмеялась:

«Что это ещё за худышки? Разве это свиньи? Да вас можно принять за овец!»

Свиньи проглотили обиду и ничего ей не ответили.

Но ночью, почуяв жирную добычу, прибежал шакал.

Свиньи завизжали от страха, протиснулись сквозь узкие воротца и оказались в безопасности в хлеву.

А толстая свинья не привыкла бегать.

Шакал живо с ней расправился: перегрыз горло и слопал.

Дядя Ференц учил нас: «Запомните крепко-накрепко — кто жаден до еды, дойдёт до беды!»

Но Малышке бояться нечего.

У неё есть я.

Я ей как брат.

Учу её бегать наперегонки и бороться. Забочусь, чтобы она лишнего веса не набирала, так что половина её кекса всегда моя.

А если она об этом забывает, я сам у неё из руки его выхватываю.

Бывает, Малышка рассердится и набросится на меня с кулачками.

Тут мы давай пихаться.

Так и кружимся на полу: она тянет меня за ухо, а я её — за рукав или штанину.

Конечно, осторожно.

Ведь у неё нет шерсти, чтобы защитить кожу. Но Фридберту невдомёк, что я это понимаю. Поэтому он всегда вмешивается, когда мы затеваем возню.

Грозно командует мне: «Фу!», а Малышке велит:

«Прекрати сейчас же дразнить собаку, а то она тебя укусит!»

Но девочка только смеётся и кричит ему в ответ своим звонким голоском:

«Тогда я его тоже укушу!»

Правильно, сестрёнка!

Так ты научишься бороться и побеждать.

Лучшее место для сна — на овечьей шкуре у постели Эмили.

Шкура пахнет отчим домом, степями пушты и овцами.

Конечно, мне там лежать строжайше запрещено.

Фридберт считает, что в спальне собаке не место, он хочет, чтобы я спал в собачьей корзине.

В коридоре!

Ни за какие коврижки!

Корзина сплетена из ивовых прутьев.

А вы пробовали когда-нибудь спать на ивовых прутьях?

Нет ничего более неудобного; уж лучше спать на голой земле.

К тому же эта корзина давно мне мала.

Мне хочется во сне растянуться во весь рост, а приходится сворачиваться калачиком, словно кошке, — просто беда!

Я ясно дал понять Фридберту, как отношусь к этой корзине.

Ночь за ночью грызу я ивовые прутья и каждое утро выслушиваю одни и те же упрёки.

Стоит хозяину заметить, что я наделал, он кричит, что это «фу».

Согласен, «фу»: и по мне, нет ничего хуже этих прутьев.

Но я всё же это дело так не оставлю и в конце концов разделаюсь с этой корзиной.

Как-никак, я овчарка и зубы у меня ого-го!

Между прочим, у нас в Венгрии есть одно твёрдое правило: ночью всё стадо спит вместе.

Ведь только когда овцы спят рядышком-рядом, овчарки могут отогнать от них шакалов и хорьков.

А, скажите на милость, какой толк от собаки в коридоре?

Вдруг ночью в окно прокрадётся лесной кот и застанет хозяев врасплох сонными?

Такое уже случалось, мне дядя Ференц рассказывал.

Целое семейство погибло за одну ночь.

К ним пробрались дикие кошки, страшно кровожадные.

А спальня была заперта.

Только собака и выжила.

Но какая для неё потом была жизнь — она же потеряла своих хозяев!

Дядя Ференц говорил, что та бедная овчарка потом лежала на их могиле, не ела, не пила от горя, да так и сдохла от голода.

К счастью, Эмили часто оставляет дверь приоткрытой.

Стоит мне услышать, что мои подопечные заснули, я прокрадываюсь в их спальню и укладываюсь на той самой овечьей шкуре.

Всю ночь стерегу я своих хозяев и уже девять раз прогонял дикую кошку, посягавшую на Фридберта.

Но он ни разу меня не поблагодарил, наоборот: рычал на меня спросонья так, что в ушах звенело.

Ну и что с того, что та кошка очень похожа на нашу Мицци?

Откуда Фридберту знать, какая эта Мицци злющая и опасная: ему-то она нос когтями не царапала!

Увы, чёрная неблагодарность — удел верной овчарки.

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло: Эмили всегда на моей стороне, Малышка — свет моих очей, а Фридберт ещё поймёт когда-нибудь чего я стою.

Но Фридберт меня обманул.

Он мигом захлопнул дверь в кухню.

Вот я и попался!

И свиного уха мне не досталось!

Я стал прыгать на дверь, скулил, лаял ему вслед.

Хотел его предупредить, что нельзя в такую погоду выходить из дому!

Да разве он послушает!

Не обращая внимания на мои предостережения, Фридберт покинул стадо.

Мне оставалось одно: я последовал примеру Мицци, вскочил на стул, а оттуда на кухонный стол, чтобы выглянуть в окно, — ведь я должен был следить за Фридбертом!

Ну откуда мне было знать, что стол накрыт к завтраку и там красуется заварочный чайник?!

Как я мог предвидеть, что скатерть соскользнёт на пол?

Мицци-то постоянно прыгает на кухонный стол — и ничего!

Просто невероятно, на сколько малюсеньких осколков может разбиться фарфоровый чайник!

А с каким грохотом и звоном падают на пол чашки и блюдца!

От такого тарарама даже самый голодный шакал пустился бы наутёк.

Я тоже поспешил укрыться под столом.

О, радость! — там валялась пара кружков моей любимой колбасы.

Наверное, они туда закатились, когда тарелка разбилась.

Мне как раз надо было успокоить нервы, а лучшее средство — хорошенько подкрепиться.

Но Эмили этого не поняла: она распахнула дверь в кухню и как закричит!

Громче, чем десяток собачьих свистков.

Да что там! Она бушевала и завывала сильнее, чем ветер за окном!

А потом схватила швабру и ринулась на меня.

Я попытался забиться в угол, но швабра доставала меня повсюду. Оставалось одно — спасаться бегством.

Я ринулся прямо сквозь расставленные ноги Эмили.

Ну как я мог предвидеть, что зацеплюсь когтем?

С Мицци такого никогда не случается, хотя она каждое утро трётся Эмили об ноги. И вот уже хозяйка растянулась на полу. Хорошо ещё, что тоже не раскололась на тысячу кусков!

Она заскулила жалобно-жалобно — ну прямо как Бенце, когда был щенком.

Я тут же бросился к ней и принялся лизать в лицо, чтобы утешить. Эмили была бледная-пребледная и тихо стонала, но не отгоняла меня.

Я понял — это дурной знак.

Тогда я лёг рядом с хозяйкой и решил ни за что её не оставлять: никакими силами меня было от неё не отодвинуть.

Время от времени я толкал Эмили носом.

Так мы поступаем с овцами, если хотим, чтобы те встали.

Но Эмили не шевелилась.

А ветер всё выл и выл за окном.

Как же я обрадовался, когда услышал, что открылась входная дверь! Раздались тяжёлые шаги Фридберта — всё ближе и ближе.

Ну, потом они поехали к доктору.

А я улёгся в свою корзину — по собственной воле, между прочим. Свернулся в три погибели и даже мечтал, чтобы мне хотя бы «Фу!» сказали.

Только Мицци всё было до лампочки. Она полёживала себе на кресле, на самом лучшем месте, и делала вид, что спит.

Прав был дядя Ференц: у кошек нет ни чувства долга, ни сострадания.

Они думают только о себе и не способны на дружбу.

Прищурив глаза, Мицци следила за мной, как я лежал, скорчившись, в корзине и винил себя во всех бедах.

Потом она потянулась и проскользнула под самым моим носом к кухонному столу.

Прыжок — и она уже на столе.

На моих глазах преспокойно вылакала молоко из молочника.

Всё до капельки.

А я-то совсем измучился от жажды!

От миски с водой тоже одни черепки остались.

Бывают же дни, когда всё наперекосяк!

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло: хозяева больше меня не ругали, оставили в покое.

Эмили всё ещё немного прихрамывала, поэтому Фридберт сам убрал осколки.

Но Малышка всё жё оттрепала меня за уши и надулась, потому что я разбил её любимую тарелку.

Не перестаю удивляться: сколько же у хозяев совершенно бесполезных вещей!

Малышке они принесли игрушечную утку, от неё пахнет плюшем, и она крякает, если пробуешь её немножко на зуб.

Малышка сразу мне её отдала: она у меня смышлёная и легко отличит живую птицу от поддельной.

Между прочим, это я её научил уток пугать.

Теперь она, едва их завидит, бежит к ним на своих коротеньких ножках, любо-дорого посмотреть: ну прямо не хуже настоящей овчарки!

Малышка у меня умница и все бесполезные вещи отдаёт мне, чтобы я их сгрыз.

Другое дело Фридберт и Эмили.

У них в гостиной стоит большущий чёрный ящик, хозяева усаживаются перед ним по вечерам — точь-в-точь как овцы вокруг костра у нас в Венгрии.

В ящике мелькают разные картинки и раздаются всякие звуки — почти как взаправдашние, сразу и не отличишь.

На днях мне даже почудилось, что в квартиру забрели настоящие овцы, а дядюшка Ференц их облаивает.

Ясное дело, такого быть не могло, мне это лишь показалось, ведь никаких запахов я не чуял.

Но я всё же попробовал залаять в ответ — тихонечко, вполголоса.

Ну, и сразу же услыхал:

«Фу!», «Пошёл вон!»

А ещё в этом ящике есть дверной звонок, по звуку — совсем как наш.

Конечно, я лаю, если его услышу! Хозяевам бы радоваться, что у них такой бдительный сторож, но от них и тут только и слышишь:

«Да помолчи же ты!»

Так что, если хотите знать моё мнение: от этого их ящика никакого проку — такой же обманщик, как и степной ветер.

Вечно показывает вам то, чего нет на самом деле.

Ясно ведь: что не пахнет, того и нет совсем.

Но самые-самые бесполезные — это, конечно, туфли.

На полке в коридоре, пожалуй, пар двадцать стоит, а то и все тридцать.

Разных фасонов и цветов.

А ведь у каждого человека всего две ноги. Понятное дело, людям нужна обувь — их ноги нежнее, чем наши лапы.

Но зачем им столько?

Это всё туфли Эмили.

А знаете, чем они пахнут?

Ливерной колбасой и ветчиной! Да-да!

И ваши туфли наверняка тоже.

Когда я лежу в корзине, этот колбасно-ветчинный запах всякий раз щекочет мне нос.

А мне приходится частенько там лежать, поскольку Фридберт считает, что после прогулки в лесу я должен сперва хорошенько обсохнуть в коридоре.

Иначе, дескать, весь дом пропахнет псиной.

Ну и что в этом плохого, скажите на милость?

Если ты собака, то и пахнуть должен собакой.

Не кошкой же!

И не овцой.

А если Фридберту не нравится, как я пахну, зачем он вообще заводил собаку?

Между прочим, у нас, овчарок, отличный запах — не важно, мокрые мы или сухие.

Но слово вожака — закон.

Поначалу-то Фридберт мне за послушание давал свиное ухо.

Увы, те времена давно прошли.

Теперь он просто командует: «Антон, место!» А потом закрывает за мной дверь и усаживается перед чёрным ящиком.

Из коридора мне слышно, как там, в комнате, лает чужая собака, мычат коровы и совсем незнакомые голоса говорят на незнакомых языках.

Знаете, как долго сохнет собачья шерсть?

Я вам скажу: на это уходят часы, а кажется — целая вечность.

Вот в Венгрии, чтобы высохнуть, мне достаточно было трижды обежать вокруг стада.

Спасибо ветру!

Но в собачьей корзине ветра нет.

Даже маленького сквознячка…

А ведь для просушки в доме есть места и получше!

Например, у батареи, где лежит Мицци. Ей-то Фридберт ни разу не сказал:

«От тебя кошкой разит!»

Ей всегда дверь в комнату открыта, лежи, пожалуйста, где хочешь: у батареи или даже на кровати!

Короче, лежу я в этой корзине, свернувшись в три погибели, и жду, когда же наконец высохну, а часы тянутся — просто тоска смертная!

Ну, и начал я тихонечко грызть ивовые прутья.

Время от времени в чёрном ящике кто-то лает, почти как дядюшка Ференц.

Я навостряю уши — нет, не он.

И вдруг: откуда этот запах?!

Пахнет ливерной колбасой и ветчиной… Да это же от полки с обувью!

Эх, если бы Фридберт тогда открыл дверь, если бы позвал: «Антон, ко мне!», всё бы обошлось.

Но дверь по-прежнему закрыта.

Внутри меня идёт жестокая борьба.

Я знаю: ботинки грызть запрещено.

За своими вещами Эмили следит строго.

А уж за обувью — особенно!

Но туфли так соблазнительно пахнут ветчиной, колбасой и козьей кожей.

Уф, я совсем затосковал!

А когда мне скучно, мне надо что-нибудь пожевать.

Так уж устроены мы, овчарки.

В Венгрии нам дают жевать кожаные ремни. Это укрепляет челюсти, притупляет голод и полезно для зубов, так дядя Ференц говорил.

Собачья корзина пахнет неаппетитно. Ивовые прутья горькие, сухие и жёсткие.

А туфли Эмили такие мягкие, нежные и вкусные!

Я встаю, крадусь к полке с обувью, вытягиваю один ботинок — и пулей назад в корзину!

Ах, какая вкуснятина!

Пробовали вы когда-нибудь жевать козлиную кожу?

Она такая мягкая, нежная и немного солоноватая.

Сразу почему-то детство вспоминается… Знаете, что я вам скажу: козлиная кожа в тыщу раз вкуснее сухого свиного уха.

Ну вот, когда Фридберт наконец-таки соизволил пустить меня в комнату, у моей корзины осталась лежать лишь одна резиновая подошва.

Что тут началось! Ужас!

Похуже, чем землетрясение.

Мицци с её тёпленького местечка как ветром сдуло.

Под диван спряталась от греха подальше. Фридберт отругал меня и за ухо оттрепал.

А Эмили, увидев обглоданную подошву, расплакалась.

В наказание меня отправили в тёмный подвал.

Пришлось бы мне там всю ночь горевать одному на старой лошадиной попоне у отопительного котла, если бы не моя Малышка.

Она меня спасла.

Моя сестрёнка, ненаглядная моя! Спустилась ко мне прямо в халате, босиком, притулилась рядышком, гладила меня и утешала.

А я старался согреть её — так мы оба и заснули.

Нет, я не жалуюсь: в конце концов всё закончилось хорошо. Когда Эмили нашла нас спящими в обнимку, сердце её дрогнуло.

Меня выпустили из подвала и никто больше не ругал.

Только Мицци зашипела, когда меня увидела.

В ту ночь я впервые по собственной воле остался спать в коридоре.

Мне снилось, что на меня надели намордник и что за мной волочится железная цепь. Собачья школа находилась в лесу, где росло полным-полно малины.

Цепь запутывалась в сплетённых ветках, я тянул её, дёргал, но вырваться не мог.

Вдруг появились пятнадцать шакалов, окружили меня, уши торчком, спины выгнуты по-кошачьи — они всегда так делают перед нападением, — подняли хвосты и приготовились к прыжку.

А я не мог пошевелиться, не мог даже оскалить зубы: ведь мои челюсти были накрепко стянуты намордником.

Уф, наконец-то я проснулся!

Мицци сидела на подоконнике, её глаза в темноте горели, словно жёлтые угольки.

Но я даже обрадовался, увидев её.

Я был готов предложить ей мир и дружбу, если бы умел говорить по-кошачьи.

И тут случилось то, чего я себе и представить не мог.

Мицци соскочила с подоконника и медленно направилась в мою сторону.

Она опустила голову и ткнулась ей в мою.

Я замер.

Даже дыхание затаил.

Потом Мицци перевернулась на спину и позволила мне вылизать ей живот.

Она мурлыкала от удовольствия.

Теперь-то я знаю наверняка: кошки тоже умеют читать чужие мысли! Странно, что дядюшка Ференц нам об этом ничего не рассказывал.

Ту ночь Мицци провела рядом со мной.

Мы так и заснули спина к спине.

Когда Эмили увидала нас утром, у неё слёзы навернулись на глаза.

— Фридберт! — позвала она. — Иди-ка сюда, полюбуйся! Кошка и собака спят в одной корзине! Ну что за прелесть!

Фридберт пришёл, увидел, как мы лежим рядышком-рядом, и похвалил:

— Молодец, Антон! Из тебя выйдет отличная собака!

И я уж было обрадовался: теперь-то не отошлют меня в собачью школу.

Но если люди что решат, они от своих планов не отказываются.

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне с ними повезло. Но что решено, то решено.

Её звали фрау Штеппентритт, и от неё пахло собаками.

Она была коренастая и мускулистая, на голове — короткая чёрная шерсть, голубые глаза, холодные как сталь, строго смотрели на меня.

Я сразу же упал на землю и перевернулся на спину, а учительница положила руку мне на грудь.

— Так не годится, приятель, — сказала она.

Говорила она очень тихо и очень строго и смотрела мне прямо в глаза — так смотрит шакал перед нападением. Если бы взгляд мог убивать, я был бы уже мёртв.

Я отвёл взгляд и попытался извернуться, хотел встать, но училка только крепче прижала меня рукой к земле.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Я облизал морду.

Она поняла, что это значит, и ослабила хватку.

Но прежде чем я успел подпрыгнуть, снова прижала меня к земле, на этот раз сильнее, и прошептала мне в ухо:

— Я тут главная, а ты всего лишь собака! Запомни это хорошенько, Антон!

Потом она меня отпустила, но я остался лежать.

— Хорошо, Антон! — похвалила она. — А теперь: встать!

Я поджал хвост и поплёлся за ней следом.

Учительница провела меня на поводке вдоль забора.

Мы прошли так три круга, а потом ещё четвёртый.

Я старался идти в её темпе и не смел тянуть поводок.

Фридберт и Эмили стояли у ворот и с изумлением на нас смотрели.

Фрау Штеппентритт передала им поводок.

— А теперь вы, Фридберт, попробуйте! Это очень просто. Держите его на коротком поводке и не забывайте: вы решаете, куда идти! Собака должна следовать за вами, а не вы за собакой!

Через час тренировки я совсем выдохся. Меня заставляли прыгать через барьер, я выучил команды «Место!» и «Ждать!»

Не так-то это просто: они говорили «ждать!», и я не смел пошевелиться.

А если бы они ушли и оставили меня одного?

Но фрау Штеппентритт не терпела никаких возражений.

Она отдавала команды тихим строгим голосом. Шептала: «Место!» — и, если я не ложился мгновенно, клала руку мне на голову.

Поразительно: когда она так делала, у меня лапы сами собой подгибались. Я прямо-таки падал.

Фрау Штеппентритт не пользовалась собачьим свистком — если она хотела подозвать меня к себе, то насвистывала как птичка.

Поразительно: стоило ей так свистнуть, и я опрометью бежал к ней, так что язык свешивался до полу.

Ох, я устал как собака.

Ладно, сдаюсь.

Больше не буду тянуть поводок.

Точно нет!

Буду всегда следовать за хозяином, отступив на полшага.

Только отпустите меня домой, мне хочется спать!

Теперь-то я понял, что имел в виду дядя Ференц, когда пугал нас собачьей школой.

Я узнал, какой у них поводок: он такой длинный — пятнадцать коров можно поставить в ряд, хвост к голове, вот какой он длины.

Сначала его совсем не замечаешь.

Завидев зайца, бросаешься вперёд, слышишь птичий свист, но бежишь дальше, и тут проклятый поводок сбивает тебя с ног, и ты падаешь как подкошенный.

А фрау Штеппентритт не собирается бежать к тебе.

Стоит себе на краю поля и ждёт, наступив на конец поводка.

Сразу пропадает всякая охота гоняться за зайцем.

Падать-то больно, так что после третьей попытки я сдался.

Под конец фрау Штеппентритт меня даже похвалила:

— Молодец, смышлёный пёс. Быстро учишься, делаешь успехи.

И дала мне старое собачье печенье.

А Фридберту и Эмили учительница заявила, что если они будут со мной построже, то не нарадуются на меня.

Начальный курс займёт не более двадцати часов, так она сказала.

А печенье-то оказалось совсем сухое и невкусное!

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло… Фридберт теперь мной гордится, а Эмили почесала меня за ухом.

Я знаю: они меня любят, а я — их!

Только, пожалуйста, отвезите меня домой! Заснуть бы поскорее, спать и радоваться, что мою хозяйку зовут Эмили, а не фрау Штеппентритт.

Когда Эмили выходит из дома, она надевает лохматую шубу, почти как у меня.

Малышка надевает на ноги сапожки с меховой опушкой, а на голову — меховую шапку.

В этой своей шапке да с румяными щёчками она — вылитая Принцесса Пушты, о которой мне рассказывал дядюшка Ференц. Теперь Малышка уже так наловчилась ходить на двух ногах, что Фридберт и Эмили с трудом за ней поспевают.

Только я не отстаю ни на шаг и, если надо, хватаю её зубами за рукав, чтобы она остановилась.

Тогда Фридберт громко меня хвалит и даёт мне в награду печенье.

В тот раз мы долго гуляли.

Воскресная вечерняя прогулка по полной программе: поиски палки, обнюхивание следов, ворошение листьев, бег наперегонки, «Ко мне!», «Стоять!», «Лежать!» и возня с Малышкой на поле.

Я вспотел, несмотря на мороз.

Из пасти вылетали облачка пара.

У Малышки щёки стали похожи на красные яблочки, она визжала от удовольствия и, поймав меня за ошейник, тянула туда-сюда, не зная удержу.

Уже в сумерках вышли мы к утиному пруду. Малышка бежала вперёд, я за ней следом, а Эмили и Фридберт шли медленно, держась за руки.

Они о чём-то разговаривали.

Не могу вам объяснить, как всё случилось. Помню только, что Малышка, увидев уток на пруду, вдруг закричала громко, как корова, и в тот же миг выскочила на лёд.

Ох, и шустрая, разве такую удержишь!

Утки разлетелись.

Но Малышка с радостными криками ещё быстрее припустила прямо к полынье.

Я лаял ей, чтобы она остановилась, но она меня не слушала.

Тогда я бросился за ней, хотел остановить.

Нельзя было медлить ни секунды!

Лёд был гладкий — я едва держался на лапах — и хрустел и трещал при каждом шаге.

Сердце у меня колотилось и, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Пулей пролетев мимо девочки, я развернулся и сбил её с ног.

Она закричала от гнева.

До полыньи, где лёд был особенно тонок, оставалось всего ничего — не больше ладошки.

Я действовал осторожно, но быстро, как только мог: вцепился в её штанину и стал тянуть назад к берегу.

Спасены, думал я, мы спасены!

Наконец я её отпустил.

Малышка всё ещё сердилась.

Подбежала Эмили, подхватила дочку на руки и прижала к себе.

Фридберт был бледен, словно венгерский пастух в лунную ночь; его била дрожь.

Ботинки у него промокли: он тоже попытался бежать по льду, но был слишком тяжёлый.

Я отряхнулся, и дыхание моё постепенно успокоилось. Отчего такой переполох? Для меня, как настоящей пастушьей собаки, ничего особенного не произошло.

Увести ребёнка со льда — это пара пустяков. В Венгрии мы, овчарки, следим, чтобы коровы не вышли на лёд, не говоря уже об этих глупых овцах.

Правда, в Венгрии лёд потолще будет и так легко не трескается.

Но всё же дядюшка Ференц дважды проваливался в воду. Я до сих пор помню сосульки в его шкуре. Ему тогда с трудом удалось выбраться из холодной полыньи.

Мне было жаль Фридберта — таким он казался беспомощным. Обнял меня и всё гладил, гладил.

Конечно, он мог этого и не делать.

В конце концов, он вожак, думал я, а хороший вожак не должен показывать свои слабости.

Когда мы вернулись домой, для меня началась новая жизнь.

Просто уму непостижимо!

Мне теперь всё разрешалось, даже то, что раньше строго-настрого было запрещено.

Меня больше не заставляли лежать в корзине, пока не высохну, потому что лапы мокрые и грязные.

Никто не пенял мне: от тебя псиной воняет! Наоборот: Эмили уткнулась носом в мою мокрую шерсть, а потом уложила меня на лучшее кресло у батареи.

Они словно по моим глазам читали мои желания.

Фридберт сам подошёл к холодильнику, открыл тяжёлую дверь, достал ветчину, колбасу и куриную кожу — всё для меня.

Я ел прямо из его рук.

Мицци, ничего не понимая, следила за этим со своего места на батарее и только облизывалась.

Эмили подогрела молоко и налила мне в миску.

А когда наступила ночь, хозяева впервые оставили дверь в спальню открытой.

Фридберт указал на овечью шкуру и сказал:

— Антон, дружище, отныне ты можешь спать на этой шкуре. Ты лучшая овчарка в мире!

Когда они улеглись, я прикорнул рядышком на полу.

Эмили всё повторяла:

— Если бы не Антон, Фридберт, ах, если бы не Антон!

Но, боюсь, Фридберт ошибается.

Фрау Штеппентритт это не ради денег задумала.

Просто она вбила себе в голову, что я особенный, и желала всему миру это доказать.

Поэтому она всё же начала учить меня на спасателя.

Заставляла лазить по туннелю, сделанному из ткани, натянутой на проволочный каркас.

У выхода клала собачье печенье — для приманки.

А ещё мне приходилось балансировать на лестнице.

Она считала, что мне это в радость, но это не так: у меня от высоты голова кружится.

Да и туннель этот мне тоже никогда не нравился. В Венгрии такие вот туннели ведут в логово шакалам, где те выводят своё потомство. Ни одна венгерская овчарка не отважится туда сунуться. Дядюшка Ференц нам строго-настрого наказывал не совать нос ни в какие норы и лазы.

Но фрау Штеппентритт думала иначе. В Венгрии бы у неё ничего не вышло.

Ох, тяжело быть героем, примером для подрастающего поколения и спасателем!

Одно хорошо, спору нет: лучшие места во всём доме теперь принадлежали мне.

Стоило мне остановиться перед любимым креслом, где разлеглась кошка, — её тут же прогоняли.

За это она, ясное дело, ненавидела меня пуще прежнего и чуть что показывала мне свои коготки. Одной Малышке не было дела до моего геройства: она вела себя как обычно и играла со мной как прежде.

Поди, уже и забыла, как я тащил её по льду.

Теперь у нас новая игра, называется «пихалки». Малышка наскакивает на меня, а я падаю, и мы оба покатываемся со смеху.

Маршрут наших прогулок изменился: Фридберт и Эмили обходят теперь утиный пруд стороной и ведут меня через кукурузное поле, где оставлены на зиму початки для фазанов. Этот путь намного опаснее! То и дело слышится какой-то шорох — приходится смотреть в оба и держать ушки на макушке.

Кукуруза уродилась густая и высоченная — ну прямо лес; заблудиться в этих зарослях — пара пустяков.

Да к тому же тут живут привидения: то и дело прямо у меня из-под носа с громким «фур-фур» взлетают фазаны.

Я послушный пёс и на птиц внимания не обращаю, но эти их «фур-фур» кого хочешь испугают…

Я иду за Фридбертом, на полшага сзади.

Он мой вожак, пусть указывает мне путь.

Никакой я не герой!

Дни стали совсем короткие и сумрачные. Люди говорят: наступает Рождество.

Они что-то делают тайком, шуршат бумагой, прячут по всему дому какие-то пакеты.

Пахнет печеньем, которое Эмили достаёт из духовки.

Я лежу на лавке в кухне и слежу за ней.

Время от времени Малышка суёт мне печенюшку.

Вот бы Рождество было круглый год!

Фридберт принес ёлку и поставил в коридоре возле моей корзины. От неё пахнет лесом.

Конечно, я сразу же задрал лапу и пометил новое дерево — таков закон.

Так полагается: чтобы все знали, кто тут живёт. Деревья для того и предназначены, чтобы на них метки ставить. А через неделю можно прочитать новости и узнать, что написал тебе какой-нибудь чужак.

Кошки, конечно, в этом ничегошеньки не понимают, им бы только по деревьям лазать Не успели ёлку в коридоре поставить, как Мицци тут же взобралась на самый верх, а назад слезть не могла и стала там мяукать.

Мы с Малышкой вдоволь натешились, на неё глядя, пока Эмили не прекратила наше веселье.

А Мицци её в благодарность ещё и оцарапала!

В сочельник выпал снег.

Мы с Фридбертом и Малышкой порезвились на славу!

Ох, и здорово же!

Он был точно такой же, как в Венгрии.

Я вертелся, бегал кругами и кусал снег, он таял у меня на языке.

Малышка всё за мной повторяла.

В конце концов мы оба стали белые с головы до пят.

А когда, замёрзшие, но счастливые, вернулись домой, Мицци и Эмили по-прежнему были на кухне.

Похоже, кошке зима не по нраву: она попробовала было выйти из дому, но сразу провалилась в снег, вытащила лапы, отряхнулась и, сделав четыре шага, повернула назад.

Теперь вот лежит на батарее, глаза закрыла и делает вид, что спит.

Кухня похожа на сказочное царство с молочными реками и кисельными берегами. Что это? Точь-в-точь такой запах был в Венгрии.

Вспомнил: так пахнет жареный гусь!

Я вам рассказывал, какой сочной, жирной и поджаристой бывает куриная кожа. Но гусиная — в тыщу раз вкуснее!

Самая хрустящая в мире, ничего вкуснее в целом свете не сыщешь! Если бы мне пришлось сразиться с пятнадцатью шакалами и потом я, полумёртвый от усталости, лежал бы, замерзая, в глубоком снегу в пуште, один-единственный кусочек гусиной кожи вмиг вернул бы мне силы.

Мой дядя Ференц рассказывал, что в Венгрии хорошие пастухи на Рождество жарят гусей для своих собак — таков пастуший обычай у нас, в Венгрии. Но я и подумать не мог, что мои новые хозяева о нём знают!

Я самый счастливый пёс в мире!

Эмили зажарила для меня гуся!

Ясное дело, я от неё не отходил; у меня слюнки текли, когда она поливала жаркое жиром.

А Эмили мне дружески улыбалась и даже по голове потрепала.

Тут раздался звонок в дверь.

Хозяйка развязала передник и сказала мне:

— А вот, наверное, и младенец Христос с подарками! Побудь с Мицци в кухне, Антон. Веди себя хорошо, мы скоро вернёмся.

И ушла, закрыв за собой дверь.

Но я слышал, как Малышка там смеётся и радуется.

Только кухонная дверь захлопнулась, как кошка тут же ожила.

Я-то знал, что она не спит!

Она потянулась, стала длинная-предлинная и одним прыжком перемахнула с батареи на стол.

Там на тёплой подставке лежал мой жареный гусь.

Что это она задумала?

Не смей, Мицци, слышишь!

Но она разве послушает?!

Я оскалил зубы.

Кошка выпустила когти и — цап моего гуся!

Я громко зарычал, но нахалка даже ухом не повела.

Она зацепила гуся лапой.

И стала тянуть к себе.

Гусь был тяжёлый, но кошка не сдавалась. И я на всё это должен был смотреть?!

Бух!

Мицци потеряла равновесие, упала со стола вместе с моим гусем и вся перемазалась в жиру.

Она испуганно мяукнула, выпустила добычу и забилась под холодильник.

И вот он лежит на полу, мой гусь с золотистой корочкой, прямо у меня под носом, и пахнет так, что голова идёт кругом.

Я показал Мицци зубы, а потом решил устроить себе Рождество! Это было самое лучшее Рождество в моей жизни!

Гусь просто таял во рту.

Гусиная кожа была поджаристой и хрустящей, а мясо под ней — сочным и нежным. Жир тёк по моей морде, я не успевал его слизывать, и он капал на пол.

Никогда в жизни я так не наедался! Потом я вскочил на лавку и милостиво позволил кошке подобрать остатки праздничного угощения.

Не надо жадничать, надо делиться, учил дядюшка Ференц.

Я задремал.

Мне снилось, что я сижу вместе с венгерскими пастухами у костра…

И тут меня разбудил вопль Фридберта. Сон как рукой сняло.

Хозяин склонился над Мицци и завывал, словно шакал.

Краем глаза я успел заметить, как Мицци метнулась под холодильник.

— Воришка! — бушевал Фридберт. — Подлая ворюга! Не кошка, а чудовище!

Он зажал в руке гусиные кости и растерянно смотрел на пустую тарелку.

— Невероятно, — проворчал он, — такая маленькая кошка слопала такого здоровенного гуся…

И тут его взгляд упал на меня.

— АНТОН?

Я поджал лапы и попытался спрятать морду, но — поздно!

Своим зорким взглядом Фридберт разглядел гусиный жир на моей бороде.

— И ты тоже, негодник!

Господи, ну с чего я взял, что этот гусь предназначался мне? Не иначе мне моё геройство голову вскружило.

Теперь прости-прощай, мои слава и почёт…

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло.

В конце концов, так даже легче.

Всё к лучшему.

Теперь я снова обычный пёс.

А Эмили потом пожарила сардельки, которые на самом деле предназначались нам с Мицци, и хозяева их съели на праздник — с гусиным жиром, красной капустой и картофельными клёцками.

Позавчера Эмили водила меня к собачьему парикмахеру.

Теперь я стал похож на пуделя: голова в длинных локонах, а всё остальное коротко острижено — чтобы мне не было жарко, когда лето наступит.

После стрижки хозяева меня постоянно гладят и говорят, что я очень красивый.

Мне-то самому всё равно, какая у меня причёска, но одно я знаю точно: шерсть у меня растёт день и ночь.

А вот как от меня пахнет — мне не всё равно.

Этот парикмахер меня вымыл. Просто кошмар!

Поставил в ванну, мылил шампунем и поливал из душа — теперь я пахну словно цветущий луг. Малышка сразу уткнулась носом в мою шерсть и всё не могла надышаться.

Заявила, что от меня вкусно пахнет.

Но я как-никак собака, и от меня вовсе не должно пахнуть «вкусно». В Венгрии мыть собак строго-настрого запрещено.

Дядя Ференц не раз рассказывал нам ужасную историю о глупом молодом пастухе, который по неведению взял да и вымыл свою лучшую овчарку. После мытья та стала пахнуть словно цветущий луг — тот самый, где пасутся серые венгерские коровы.

И вот, когда коровы вечером вернулись в хлев, помытая собака легла по привычке с ними рядом… А на следующее утро молодой пастух нашёл только её косточки.

Коровы сослепу приняли беднягу за охапку сена с их лужка и сожрали!

С тех пор в Венгрии никто собак не моет, так говорил дядя Ференц.

Собака должна пахнуть собакой.

А если от собаки пахнет цветами, а от цветов — собакой, то всё в мире перепутается и перевернётся с ног на голову. Того гляди, овцы откажутся есть траву, потому что она пахнет собакой.

Я вам специально это рассказываю, чтобы вы чужих ошибок не повторяли.

Жизнь идёт.

Малышка растёт и постоянно задаёт вопросы.

Недавно, я слышал, она спросила, умеют ли собаки плакать.

Что за вопрос! Конечно! Да как громко и протяжно! Особенно в полнолуние. Стоит одной начать выть, как другие тут же подхватывают. А если пастухи услышат, то и они тоже.

В Венгрии в полнолуние такой вой стоит — ой-ой-ой! Все воют: и овцы, и серые коровы, и шерстистые свиньи, даже шакалы!

Дядюшка Ференц объяснял, что всё началось с той печальной истории про пса и луну — её знает в Венгрии каждая собака.

Мы вспоминаем её каждое полнолуние. Вот послушайте.

В давние времена собаки и шакалы жили в мире и согласии. Они делили места водопоя, а когда наступала суровая зима, многие собаки находили убежище у родственничков.

Шакалы тогда уже жили в норах, которые выстилали мягкой сухой травой. Это были гостеприимные и сердечные хозяева, кладовые у них всегда были полны запасов, и они охотно делились мясом и костями. Но взамен просили рассказывать им всякие новости.

Собакам в те времена жилось нелегко, они были бедными и скитались по свету. Не было у них ни дома, ни хозяев, которые бы их кормили.

Зато собаки немало повидали и могли порассказать много всего интересного.

А шакалы были охочи до всяких историй, вот и зазывали собак в гости, рады были разделить с ними стол и кров.

Но вот однажды в самую холодную зимнюю ночь, когда шакалы зарылись в сено и уже собрались спать, вдруг раздался чей-то вой.

Посовещавшись, шакалы решили пойти посмотреть, что там стряслось.

Они проползли по лазу, который вёл в их нору, и выбрались на ослепительно яркий лунный свет.

И что же?

Перед ними на снегу сидел маленький белый пёсик.

Он высоко задрал морду и отчаянно выл на луну.

— Что с тобой стряслось? — спросил самый старый шакал. — Почему ты так воешь? Может, ты голоден? Или замёрз? У тебя ничего не болит?

Но пёсик не отвечал, а лишь скулил и выл.

Какие это были душераздирающие звуки! Шакалы не знали, что делать.

— Залезай к нам в нору, — приглашали они. — Мы тебя накормим и напоим. А ты нам за это что-нибудь расскажешь.

Но беленький пёсик не обращал внимания на их уговоры.

Он не сводил глаз с луны и всё выл и выл. Тогда и шакалы посмотрели на луну и увидели там такое, чего уже никогда не смогли забыть.

Просто невероятно: там на луне сидела большая белая собака и махала им лапой!

Как она туда забралась?

Шакалы засыпали собачку вопросами — им хотелось узнать эту удивительную историю, но пёсик ничего им не рассказал.

Только выл.

Тогда шакалы рассердились.

— Что за чертовщина! Как собака смогла попасть на луну? И почему именно собака, а не шакал? — спрашивали они ревниво. — Этот мир принадлежит нам, шакалам, и, значит, луна тоже принадлежит нам по праву! Какое нахальство, что в полнолуние нам приходится смотреть на какого-то пса!

Чем дольше шакалы глазели на лунную собаку, тем больше они злились.

И в конце концов решили: впредь никаких собак у себя не принимать.

Раз так — собаки недостойны их радушия. Отныне — вражда на веки вечные!

А перво-наперво они расправились с маленькой белой собачкой…

С тех пор шакалы сами придумывают свои истории, но в них всегда появляются большие белые собаки, которых шакалы обращают в бегство, и тем приходится зимней ночью спасаться на Луне.

А мы, овчарки, когда смотрим в полнолуние на небо, видим собаку на Луне, и грустим, и воем ночь напролёт, вспоминая эту печальную историю.

Жаль, что Малышка не очень хорошо понимает по-собачьи.

Когда я закончил свой рассказ, она вопросительно посмотрела на меня, а потом вскарабкалась на колени Фридберту и снова спросила:

— Папа, скажи, а собаки умеют плакать?

Фридберт наморщил лоб и задумался.

Я с нетерпением ждал, что же он ответит. Честно признаться, мы, овчарки, уверены, что люди маловато знают об этом мире.

Мой дядя Ференц говорил:

— У них плохой нос, никудышные уши, короткий язык, и бегают они на двух лапах. Они не могут без нас управиться со стадом. Я вам так скажу: собаки дадут сто очков вперёд человеку, так и знайте!

И вот я себя спрашиваю: что известно Фридберту о наших повадках?

Мицци лежит на батарее.

В комнате так тихо, что слышен каждый вдох.

Он медлит с ответом: может, у людей и мозги работают медленнее, чем у нас?

— Мне кажется, что умеют, — отвечает наконец Фридберт, — хотя их плач не похож на наш, человеческий. У собак нет слёз, они просто опускают хвост, тихо поскуливают и забиваются в укромный уголок. Если пёс загрустит, он не станет носить тебе палочку, играть с тобой, и от еды может отказаться, даже шерсть у него потускнеет — смотришь на такого бедолагу, и сердце сжимается от жалости.

— А откуда ты это знаешь? — допытывается Малышка.

Фридберт ответил ей не сразу.

— Ты, наверное, не помнишь, — начал он совсем тихо, но я навострил уши и вот что услышал, — когда Антон у нас появился, он был очень-очень грустный пёс, самый несчастный, какого я встречал в своей жизни. Он приехал к нам из Венгрии. Там ему пришлось нелегко. Его с тремя братьями нашли в какой-то коробке перед собачьим приютом. Щенята умирали от голода. Двоих братьев спасти не удалось, было уже слишком поздно.

Но Антона в приюте всё же выходили и поместили потом в клетку к старой слепой овчарке, которую все звали дядюшкой Ференцем. Нам рассказали, что этот старик очень трогательно заботился о малыше. Согревал его по ночам, вылизывал ему животик, когда щенок скулил. Антон не сразу поправился. Сначала у него был жалкий вид, он пугался любой тени на стене и каждую ночь плакал и скулил.

В полнолуние ему было страшнее всего. Он садился у окна, задирал голову и выл, словно волк. Прошло очень много времени, прежде чем Антон забыл своё горе.

Вот оно как…

Выходит, правду не скроешь.

Тайное всегда становится явным, так говорил дядюшка Ференц.

Я ушел, лёг под стол и уткнул морду в лапы.

Фридберт закончил рассказ и снова замолчал.

Малышка же быстро слезла с отцовских колен и забралась ко мне под стол.

Она меня гладила и ласкала — долго-долго. Ах, какие у неё лёгкие нежные ручки, они касаются шерсти, как собачий язык!

А потом она прошептала мне на ухо:

— Теперь я знаю, почему ты так воешь на луну. Ты видишь там ту белую собаку, верно?

Я молча кивнул и лизнул её в руку.

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло.

Я так люблю эту девочку!