Следует посмотреть на нынешнее положение России по-новому, здраво и объективно. Без обид, эмоций, ностальгии, озлобления. В каком мире мы оказались? Какие угрозы над нами нависли? Какова конфигурация современной карты мира с точки зрения стратегии? Что мы в такой ситуации должны сделать? А что из того, что должны, можем? Как осознается нами самими наше место и как его видят вне России те силы, от которых действительно многое зависит? Мало кто в нашем сегодняшнем обществе способен спокойно и бесстрастно не только ответить на эти вопросы, но хотя бы задать их.

На заре третьего тысячелетия сложился однополярный мир. Его единственным актуальным полюсом является Запад – США и их союзники по НАТО с разной степенью интегрированности. Западный однополярный мир имеет отчетливый, ясно различимый идеологический облик: это тоталитарно навязываемая, космополитическая либерал-капиталистическая модель. На стратегическом уровне однополярный мир опирается на военную мощь США. Это неразделимые вещи: стратегический потенциал США и либерал-капиталистическая система в политике, экономике, социальном аспекте.

Однополярность подтверждается на обоих уровнях – стратегическом и идеологическом. В настоящий момент на земле нет ни одного военного образования, симметрично сопоставимого с военной мощью США, как нет и единой идеологической конструкции, столь же универсальной, распространенной, общепризнанной и общепринятой, как либерал-капиталистическая (иногда с натяжкой называемая «либерал-демократической» – с натяжкой, так как реальной демократии там мало). Однополярный мир – данность. Если мы не будем признавать этой данности, любые наши построения останутся вне сферы реальности. Признание свершившегося факта есть стартовая черта любого ответственного размышления о состоянии, в котором находится человечество на первых этапах нового тысячелетия. Эта констатация, однако, сама по себе не несет никакой этической оценки. Утверждение о том, что «нечто» есть, еще не означает, что это «нечто» есть благо.

Однополярный мир – это обобщающий стратегический, геополитический и мировоззренческий тезис – «тезис Запада», имеющий свою генеалогию, свою историю, свои этапы. Однополярный мир возник отнюдь не случайно и не вдруг. Это результат становления тезиса Запада как универсальной категории, победившей исторические цивилизационные альтернативы. Тезис Запада воплотился в однополярный мир через процесс преодоления всевозможных исторических альтернатив, которые на разных этапах выступали то как традиционные общества, то как националистические режимы, то как социалистические системы.

До самого последнего времени у тезиса Запада существовала формальная альтернатива, как на стратегическом, так и на мировоззренческом уровнях. Противоречивые планетарные интересы великих держав в первой половине XX века, двухполярный мир (социалистический Восток – капиталистический Запад) во второй половине XX века – выстраивались в системы противовесов и противостояний, готовых в любой момент вылиться в прямой мировой конфликт с неопределенным исходом, так как силовой потенциал различных полюсов был в целом сопоставимым.

Однополярный мир есть такая реальность, где превосходство тезиса Запада над возможными альтернативными моделями развития цивилизации становится закрепленным и очевидным. Это означает де-факто установление стратегической и идеологической гегемонии со стороны США. Осознание выразилось в новом стратегическом термине: гипердержава. Великих держав (до конца Второй мировой войны) существовало несколько, сверхдержав – только две, а гипердержава – одна.

Такое положение вещей закреплено документально в основополагающих документах американской политики, что впервые было озвучено в докладе бывшего президента США Билла Клинтона «Стратегические перспективы США в XXI веке». На тот момент еще президент США Клинтон справедливо утверждает, что США на момент его президентства (и в их лице – весь цивилизационный тезис Запада) справились со всеми формальными противниками, со всеми симметричными угрозами и традиционными преградами и вызовами. «Новый мировой порядок» установился, все препятствия для его глобализации сняты. И здесь начинается самое интересное: в этом документе президент США говорит, что отныне основные виды угроз такому устройству мира могут проистекать из «новых вызовов», которые заведомо будут асимметричными. Отныне любая стратегическая или идеологическая альтернатива «новому мировому порядку» будет диспропорциональна сложившейся планетарной системе. Это не формальное противостояние двух или нескольких сопоставимых планетарных организаций, но более сложные процессы, когда однозначное и неоспоримое лидерство «тезиса Запада» будет иметь дело с непредсказуемой, пока далеко не очевидной, трудно схватываемой реальностью. Условно в данном документе и на современном политологическом языке она называется «асимметрией», или «новым вызовом».

Еще один приблизительный термин для обозначения этой потенциальной реальности – Евразия.

Выше мы отметили, что признание факта однополярности не означает признания его правомочности, положительного содержания, позитивности. Человеческая свобода позволяет нам интерпретировать любой факт в дуальной (как минимум) системе этики. Если мы оцениваем его как добро, мы поддерживаем его фактичность силой нашего морального согласия. Но мы можем признать этот вполне реально существующий факт и злом, несправедливостью, негативным явлением. Тогда – не отрицая его наличия – мы будем искать способы, как его искоренить, исправить, преобразить или уничтожить. В этой этической свободе от диктатуры наличного бытия проявляется высшее достоинство человеческого существа.

Однополярный мир – факт. Но для огромного сектора современного человечества – это факт целиком и полностью негативный, трагический, отрицательный. И если формальной альтернативы такому миру сегодня нет, это еще отнюдь не означает, что ее не может или не должно быть. В земном мире не может существовать какого-то абсолютного единства, и любой тезис, каким бы глобальным и универсальным он ни был, может и должен столкнуться с антитезисом. Для нас же самое важное – это ясно понять: альтернатива однополярному миру, антитезис в отношении «тезиса Запада», ставшего глобальным и претендующего на универсальность, отныне и на определенный срок переместились из области формальной и симметричной в область неформальную и асимметричную, в область «нового», «неочевидного», еще только долженствующего обрести ясно различимые черты.

Антитезис однополярности лежит в сфере асимметрии. И это точно такой же неоспоримый факт, как факт превращения США в гипердержаву. Ответственный поиск альтернативы однополярности должен лежать в новых стратегически-идеологических областях. Это не значит, что предыдущие альтернативы «тезису Запада» полностью утрачивают свое значение. Нет, они сохраняют его, но в снятом виде, в новом контекстуальном пространстве, с необходимой коррекцией. Самое главное, что в пространстве асимметрии прежние альтернативы складываются в новую комбинацию, и часто периферийные элементы выступают вперед, а то, что казалось магистральным, напротив, отходит на задний план.

Концепция многополярности, заложенная в такие серьезные стратегические документы нынешней России, как «Концепция национальной безопасности», имеет в общепланетарном контексте вполне революционное содержание. Первое и главное значение тезиса многополярности – отрицание сложившейся однополярности, признание ее негативным цивилизационным явлением. Несмотря на видимую расплывчатость и налет отвлеченной гуманитарности, это очень суровый и серьезный тезис, особенно если осознать стратегический контекст и значение документа, где он фигурирует. Это, кстати, ясно осознают американские стратегические центры и их российские инсайдеры, проводники американской однополярной идеи.

Многополярность есть одна из версий противопоставления однополярному миру асимметричной конструкции, где роль второго уравновешивающего полюса призвана играть не какая-то отдельная сверхдержава, но стратегический блок разнородных (политически, культурно, расово и цивилизационно) геополитических образований. Например, альянс России, Китая, Индии и Ирана.

Иная модель многополярности предполагает дробление натовского стратегического пространства, вывод Европы и Тихоокеанского региона из-под прямого американского контроля. Эти две версии могут рассматриваться параллельно.

В любом случае – и в самом умеренном, и в самом жестком – тезис многополярности имеет ярко выраженный антиамериканский подтекст. Его основная направленность заключается в стремлении на новом уровне и на новом этапе сформулировать стратегическую и концептуальную альтернативу однополярности и «новому мировому порядку». Причем в основе всех версий многополярности лежит идея асимметричности. Речь идет не о создании прямого и открыто симметричного второго полюса, но о стремлении самыми разными путями оттенить или ограничить сложившуюся однополярность, не входя с ней в прямое противостояние, которое, помимо всего прочего, еще и невозможно.

Какой бы ни была возможная асимметричная альтернатива однополярному миру, Россия по геополитическим, культурным, историческим и, главное, стратегическим соображениям должна стать не просто ее участником, но ее ядром. Это соображение почти не зависит от субъективного настроя ее политических руководителей – даже самые «прозападные» правители России логикой геополитических процессов будут вынуждены двигаться только в одном направлении. Это прекрасно понимают американские стратеги – такие как Збигнев Бжезинский, утверждающий, что залогом укрепления американской доминации является не просто ослабленная, но расчлененная Россия, не способная ни при каких обстоятельствах сплотить вокруг себя другие державы. По этой причине Евразия, как потенциальный плацдарм для организации грядущей альтернативы американской глобальной доминации, лежит в центре интересов американской стратегии. Бывшие советологические центры времен холодной войны сегодня переименовываются в центры евразийских исследований. Потому как Евразия и есть общее название для всей совокупности «новых вызовов» Соединенным Штатам на стратегическом уровне, ядро и полюс вероятной асимметрии.

Параллельно этому евразийство (или, в некоторых редакциях, неоевразийство) выступает как мировоззренческий, идеологический коррелят стратегического фактора, претендует на роль «философии многополярности».

Россия сегодня находится в уникальном положении: фактическая деполитизация власти открывает необозримые возможности для самой рискованной и дерзкой геополитической игры. Ирак, Китай, Германия, Япония, Франция, Италия, Индия, Туркмения, Белоруссия, Сербия, Израиль – любые геополитические партнеры сегодня возможны в том или ином конкретном случае. Геополитика асимметрии, неожиданное выстраивание самых причудливых комбинаций для выхода на реальные горизонты многополярности сегодня не сдерживается со стороны Кремля никакими идеологическими, конфессиональными, политическими или социальными критериями.

Простое выстраивание той или иной геополитической конфигурации уже само по себе может стать неотразимым вызовом однополярности. Недостающие компоненты для формального симметричного паритета могут быть извлечены из сложной и многоплановой геополитической комбинаторики.

В арсенале потенциальной многополярности есть разнообразные средства. Во-первых, это сохранение в России достаточного ядерного потенциала, способного в крайнем случае остановить любые попытки США силой навязать свою волю России или нашим основным стратегическим партнерам по многополярности, а таковыми потенциально являются не только Китай, Индия и Иран, но сама Европа и Тихоокеанский регион, в частности Япония. Стратегический потенциал России – это на некоторое время силовая ось многополярности, а значит, важнейший фактор безопасности для народов и стран всего мира. Относительная, асимметричная, урезанная, но гарантия соблюдения хотя бы минимального паритета. Не случайно США всегда были так озабочены уничтожением остатков нашего ракетно-ядерного потенциала. Активная асимметрия предполагает, что мы сохраним его как можно дольше.

Наконец, не следует забывать о новейших российских военных разработках. Современная структура мира в постиндустриальном информационном пространстве становится весьма уязвимой. Поэтому разработка новых видов вооружений – при правильной конфигурации инновационного процесса – может переместиться в самом ближайшем будущем от массивных технологий, требующих гигантских экономических и индустриальных ресурсов, к точечным высокотехнологическим модулям, разработка которых требует не столько капитальных вложений, сколько творческой гибкости и авангардного подхода. И эта сторона стратегической асимметрии должна развиваться у нас приоритетно.

Важнейшим компонентом многополярности на мировоззренческом уровне является поиск доктрины асимметрии. Речь идет о своего рода «философии многополярности». Как и в случае со стратегическими аспектами, ядром такой философии может выступать только Россия. Однако очевидно, что ни возврат к советской социалистической идеологии, ни тем более узконациональная модель России как регионального, национального государства не могут соответствовать поставленной задаче, так как ни то, ни другое не обладает должным уровнем универсальности, требующимся на новом этапе. «Философия многополярности» или «идеология асимметрии» могут сложиться только по совершенно новым концептуальным выкройкам, на основании особой исторической рефлексии, которая должна быть по определению авангардной, оригинальной. Скорее всего, не какое-то одно догматическое направление, противоположенное «тезису Запада», может претендовать на эту роль, а целый спектр традиционных или новаторских доктрин, позиций, идеологий, синтезированных в общем русле, но в равной степени отрицающих (по самым разным причинам) идеологическую надстройку нового мирового порядка. Уже сейчас можно предвидеть, что в этой потенциальной «философии асимметрии» могут быть задействованы как мягкие социал-демократические формы, так и национальные учения, как прагматические и светские элементы, так и интегрирующие факторы конфессионального и этнического характера, как стратегические интересы, так и соображения практического уровня. Общим знаменателем такой «идеологии многополярности» должно стать полное отрицание крайнего либерал-капиталистического догматизма, сопряженного с «новым мировым порядком», отрицание American way of life.

Возможным критикам построения новой идеологии по признаку общего отрицания сразу можно указать на небывалое значение, которое либерал-капитализм как общая надстройка однополярности приобрел в нашей исключительной исторической ситуации. Когда у либерал-капитализма (тезиса Запада) существовали формальные альтернативы, общего отрицания было явно недостаточно, так как противоречия имелись и между самими этими догматическими альтернативами, обладавшими всеми основными признаками геополитического суверенитета. Сегодня же ситуация радикально изменилась, и «тезис Запада» является безальтернативным с точки зрения его геополитической поддержки. Сегодня только либерал-капиталистическая идеология опирается на реальную базу актуального стратегического суверенитета – на США. Поэтому любые альтернативные мировоззренческие проекты по объективной логике смещены на противоположный полюс.

Этот полюс можно рассматривать двояко: либо как «свалку идеологий», отыгравших свое (и это верно, если рассматривать судьбу этих идеологий с точки зрения их исторических претензий на универсализм и финальный триумф), либо как хаотическую закваску новой, еще не родившейся «философии асимметрии» (и это тоже верно, если учесть сущностную, а не формальную сторону этих идеологий – отрицательная, анти-либерал-капиталистическая сторона их признается верной и важной, внешнее же оформление данного импульса рассматривается как нечто спорное и второстепенное).

Синонимом такой «философии асимметрии» или «идеологии многополярности» является новый вариант евразийства – неоевразийство. Неоевразийство есть динамично развивающийся, еще не законченный продукт универсализации, глобализации идей, подходов и методов, которые в зародышевом, интуитивном состоянии были намечены исторической школой евразийцев 20–30-х годов.

Знаменитый немецкий юрист Карл Шмитт считается классиком современного права. Некоторые называют его «современным Макиавелли» за то, что в его анализе политической реальности отсутствует сентиментальное морализаторство и гуманистическая риторика. Карл Шмитт считал, что в определении правовых проблем в первую очередь важно дать ясную и реалистичную картину политических и социальных процессов, отказавшись от утопий и благопожеланий, а также от априорных императивов и догм. Сегодня научное и юридическое наследие Карла Шмитта является необходимым элементом юридического образования в западных университетах. Для России же его творчество представляет особое значение, так как Шмитта особенно интересовали критические ситуации в политической жизни современности. Его анализ права и политического контекста права, без сомнения, поможет нам яснее и глубже понять, что происходит в нашем обществе, что происходит в России.

Главным принципом философии права Карла Шмитта была идея о безусловном главенстве политических принципов над всеми критериями общественного существования. Именно политика организовывала и предопределяла стратегию внутреннего и внешнего бытия общества. Все большее усиление давления экономических факторов в современном мире Карл Шмитт объяснял следующим образом: «Тот факт, что сегодня экономические противоречия становятся противоречиями политическими… свидетельствует лишь о том, что, как и всякий другой вид человеческой деятельности, экономика может пойти по пути, который неизбежно приводит к политическому выражению»[1].

Смысл такого утверждения, подкрепленного у Шмитта солидной исторической и социологической аргументацией, сводится в конечном счете к тому, что можно определить как теорию «коллективного исторического идеализма», где в качестве субъекта выступает не индивидуум, экономические законы, развивающееся вещество и т. д., а конкретный, исторически определяемый, социально единый народ, сохраняющий сквозь разные формы и стадии своего экономико-социального существования качественное единство, духовную непрерывность традиции и органическую особость воли, динамической, но наделенной своим собственным законом. Сфера политики, в понимании Шмитта, становится воплощением воли народа, выражающейся в самых различных формах, которые относятся к юридическому, экономическому и социально-политическому уровням.

Такое определение политики идет вразрез с механистическими универсалистскими моделями структуры общества, которые преобладали в западной юриспруденции и философии права начиная с эпохи Просвещения. У Шмитта сфера политики связывается напрямую с двумя факторами, которые механицистские доктрины склонны были игнорировать: с конкретикой исторического народа, наделенного особой качественной волей, и с исторической спецификой того или иного общества или государства, традиции и прошлое которого, по мнению Шмитта, концентрируются в его политическом проявлении. Шмитт, таким образом, утверждая примат политики, вводил в философию права и в политологию качественные, органические характеристики, заведомо не укладывающиеся в одномерные схемы «прогрессистов» – как либерально-капиталистического, так и марксистско-социалистического толка.

Теории Шмитта рассматривали политику как явление «укорененное», «почвенное», «органическое».

Такое понимание политики необходимо России и русскому народу для того, чтобы адекватно распорядиться своей судьбой и не стать заложником антинациональной, редукционистской идеологии, игнорирующей волю народа, его прошлое, его качественное единство и духовный смысл его исторического пути.

Карл Шмитт в книге «Понятие политического» высказал чрезвычайно важную мысль: «Народ существует политически только в том случае, если он образует независимую политическую общность и если он при этом противопоставляет себя другим политическим общностям как раз во имя сохранения собственного понимания своей специфической общности». Хотя эта точка зрения полностью расходится с гуманистической демагогией, характерной как для марксизма, так и для либерально-демократических концепций, вся мировая история, и в том числе действительная (а не прокламируемая) история марксистских и либерально-демократических государств, показывает, что именно так дело обстоит на практике. Хотя утопическое, постпросвещенческое сознание и не способно этот факт признать. В реальности политическое разделение на «наших» и «не наших» существует во всех политических режимах и у всех народов. Без этого разграничения ни одно государство, ни один народ, ни одна нация не смогли бы сохранить своего особенного лица, не смогли бы иметь своего собственного пути, своей собственной истории.

Трезво анализируя демагогическое утверждение об антигуманности, нечеловечности деления на «наших» и «не наших», Карл Шмитт замечает: «если некто начинает выступать от имени всего человечества, от лица абстрактной гуманности, это означает на практике, что этот некто высказывает таким образом чудовищную претензию на то, что он лишает всех своих возможных оппонентов человеческого качества вообще, объявляет их вне человечества и вне закона и потенциально предполагает войну, доведенную до самых страшных и бесчеловечных пределов». Поразительно, что эти строки написаны в 1934 году, задолго до ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Кроме того, о жертвах ГУЛАГа тогда тоже еще не было известно на Западе. Таким образом, к самым страшным последствиям приводит не реалистическое признание качественной специфики политического существования народа, которая всегда предполагает деление на «наших» и «не наших», а стремление к насильной универсализации, к втискиванию наций и государств в клетки утопических концепций «единого и однородного человечества», лишенного всяких органических и исторических различий.

Отправляясь от этих предпосылок, Карл Шмитт развил теорию «тотальной войны» и «ограниченной войны», так называемой «войны форм». Тотальная война является следствием универсалистской утопической идеологии, отрицающей естественные культурные, исторические, государственные и национальные различия народов. Такая война чревата уничтожением человечества. Экстремистский гуманизм – прямой путь к такой войне, считает Карл Шмитт. Тотальная война предполагает участие в конфликте не только военных, но и мирного населения. Это – самое страшное зло. «Война форм» неизбежна, так как различия между народами и их культурами неистребимы. Но «война форм» предполагает участие в ней только профессиональных военных и может регулироваться определенными юридическими правилами, которые некогда в Европе носили название Jus Publicum Europeum (Европейский общественный закон). «Война форм» – наименьшее зло. Теоретическое признание ее неизбежности заранее предохраняет народы от «тотализации» конфликта и от «тотальной войны». Здесь уместно привести знаменитый парадокс из «Бесов» Достоевского. Там Шигалев говорит: «Исхожу из абсолютной свободы и прихожу к абсолютному рабству». Перефразируя эту истину применительно к идеям Карла Шмитта, можно сказать, что сторонники радикального гуманизма «исходят из тотального мира и приходят к тотальной войне».

И последний важный момент в определении «наших» и «не наших», «врагов» и «друзей». Шмитт считает, что фундаментальность этой пары для политического бытия нации ценна также и тем, что в этом выборе решается глубинная экзистенциальная проблема. Жюльен Фройнд, ученик и последователь Карла Шмитта, так сформулировал этот тезис: «Пара „враг“ – „друг“ дает политике экзистенциальное измерение, так как, предполагая теоретически возможность войны, выбор в рамках этой пары ставит проблему жизни и смерти». Юрист и политик, рассуждающие в категориях «враг» – «друг», ясно осознающие смысл этого выбора, оперируют экзистенциальными категориями, что придает их решениям, поступкам и заявлениям качество реальности, ответственности и серьезности, которых лишены все утопические гуманистические абстракции, превращающие драму жизни и смерти в войне в одномерную химерическую декорацию. Страшной иллюстрацией этого было освещение западными средствами массовой информации иракского конфликта и бомбежек Сербии – американцы следили за гибелью иракских и сербских женщин, детей и стариков по телевизору, будто наблюдая за компьютерными «звездными войнами». Идеи нового мирового порядка, основы которого были заложены в этих конфликтах, являются высшим проявлением лишения страшных и драматических событий всякого экзистенциального содержания.

Пара «враг» – «друг», являющаяся и внешне, и внутренне политической необходимостью для существования политически полноценного общества, должна быть холодно принята и осознана. В противном случае «врагами» станут все, а «друзьями» – никто. Это политический императив истории.

Одной из самых блестящих сторон концепции Карла Шмитта является принцип «исключительных обстоятельств» (по-немецки «Emstfall»), возведенный в ранг политико-юридической категории. Согласно Шмитту, юридические нормы описывают только нормальную политико-социальную реальность, протекающую равномерно и непрерывно. Только к такой сугубо нормальной ситуации применимо в полной мере понятие «права», как его понимают юристы. Существуют, конечно, регламентации «чрезвычайного положения», но эти регламентации определяются чаще всего исходя из критериев нормальной политической ситуации. Классическая юриспруденция тяготеет, по мнению Шмитта, к абсолютизации критериев нормальной ситуации, к рассмотрению истории общества как одномерного юридически конституируемого процесса. Наиболее полным выражением такой точки зрения является «Чистая теория права» Кельзена. Однако за этой абсолютизацией концепции «правового подхода», «правового государства» Карл Шмитт видит тот же утопический механицизм и наивный универсализм, идущие от Просвещения с его рационалистическими мифами. За абсолютизацией права скрывается попытка «закрыть историю», лишить ее творческого, страстного измерения, ее политического содержания, ее народности. На основании такого анализа Карл Шмитт выдвигает особую теорию – теорию «исключительных обстоятельств», «Ernstfall».

Ernstfall – это момент, когда принимается политическое решение в ситуации, которая не может более быть регламентированной обычными юридическими нормами. Решение в «исключительных обстоятельствах» предполагает соединение множества разнородных органических факторов, относящихся как к традиции, историческому прошлому, культурным константам, так и к спонтанному волеизъявлению, героическому преодолению, страстному порыву, внезапному проявлению глубинных экзистенциальных энергий. Истинное решение (а сам термин «решение», «Entscheidung», был ключевой концепцией юридических доктрин Шмитта) принимается именно в состоянии «разрыва» юридических и социальных норм – и тех, что описывают естественное течение политических процессов, и тех, что начинают действовать в случае «чрезвычайного положения», в случае «социально-политической катастрофы». «Исключительные обстоятельства» – это не просто катастрофа, это постановка народа и его политического организма перед проблемой, обращенной к его исторической сущности, к его сердцевине, к его тайной природе, которая и делает этот народ тем, что он есть. Поэтому решение, принимаемое политически в такой ситуации, является спонтанным выражением глубинной воли народа, отвечающей на глобальный экзистенциальный и исторический вызов (здесь можно сравнить взгляды Шмитта со взглядами Шпенглера, Тойнби и других консервативных революционеров, с которыми Карл Шмитт, впрочем, был тесно связан лично).

Во французской юридической школе последователей Карла Шмитта был выработан специальный термин «десизионизм», от французского «decision» – «решение». Десизионизм ставит главный акцент именно на «исключительных обстоятельствах», так как в это мгновение нация, народ актуализирует свое прошлое и предопределяет свое будущее в драматической концентрации настоящего момента, где воедино сливаются три качественные характеристики времени – сила истока, из которого исшел в историю народ, воля народа, обращенная в будущее, и утверждение здесь и теперь, где в высшем напряжении ответственности народ схватывает и обнажает свое надвременное «Я», свою самоидентичность.

Карл Шмитт, развив теорию «Ernstfall» («исключительных обстоятельств») и «Entscheidung» («решения»), показал также, что утверждение всех юридических и социальных норм происходит именно в периоды «исключительных обстоятельств» и изначально основывается на спонтанном и одновременно предопределенном решении. Прерывный момент одноразового волеизъявления ложится позднее в основу непрерывной нормы, которая продолжает существовать до возникновения новой ситуации «исключительных обстоятельств». Это положение прекрасно иллюстрирует противоречие, заложенное в концепциях радикальных сторонников правового государства: они, сознательно или нет, игнорируют тот факт, что сама апелляция к необходимости установления правового государства есть решение, не основанное ни на чем ином, кроме как на политическом волеизъявлении определенной группы. В некотором смысле это императив, выдвинутый произвольно, а не некая неизбежная, фатальная необходимость. Поэтому принятие или отрицание «правового государства» и вообще принятие или отрицание той или иной юридической модели должно быть сопоставлено с волей конкретного народа или государства, к которым это предложение или волеизъявление обращены. Подспудно сторонники «правового государства» стремятся к созданию или использованию «исключительных обстоятельств» для внедрения своей концепции, но коварство такого подхода, лицемерие и противоречивость метода вполне закономерно могут вызвать народную реакцию, результатом которой вполне может явиться иное, альтернативное, решение. И вполне вероятно, что это решение приведет к созданию иной юридической действительности, нежели та, к которой стремятся универсалисты.

Концепция решения и ее сверхъюридическая направленность, равно как и сама природа решения, сопряжены с теорией «прямой власти» и «косвенной власти» (potestas directa и potestas indirecta). Решение в специфическом контексте Шмитта принимается не только в инстанции «прямой власти» – власти королей, императоров, президентов и т. д., но и через «косвенную власть», примером которой можно назвать религиозные, культурные или идеологические организации, влияющие на историю народа и государства не так явно, как решения правителей, но тем не менее подчас воздействующие весьма глубоко и серьезно. Шмитт считает, что «косвенная власть» отнюдь не всегда негативна. С другой стороны, он имплицитно намекает на то, что решение, идущее вразрез с волей народа, чаще всего принимается и осуществляется именно путем «косвенной власти». В своей книге «Политическая теология» и в дальнейшем к ней дополнении он подробно разбирает логику функционирования этих двух типов власти в государствах и нациях.

Теория «исключительных обстоятельств» и связанная с ней тема решения (Entscheidung) имеют для нас сегодня первостепенное значение, так как мы находимся именно в той точке истории нашего народа и нашего государства, где «исключительные обстоятельства» стали естественным состоянием и где от решения зависит не только политическое будущее нашего народа, но и осмысление и сущностное подтверждение его прошлого. Если воля народа сможет утвердить самое себя и свой выбор в этот драматический момент, сможет ясно определить своих и чужих, обозначить друзей и врагов, вырвать у истории свое политическое самоутверждение – тогда решение русского государства и русского народа будет его собственным, историческим, экзистенциальным решением, ставящим печать верности под тысячелетиями духовного народо– и имперостроительства, а значит, и будущее у нас будет русским. Если же решение примут другие, то есть в первую очередь сторонники «общечеловеческого подхода», «универсализма» и «эгалитаризма», которые после гибели марксизма являются единственными прямыми наследниками утопической и механицистской идеологии Просвещения, то не только наше будущее будет «нерусским», «общечеловеческим», то есть в конечном счете «никаким» (если стоять на позициях бытия народа и государства), но и наше прошлое потеряет смысл, драма великой русской истории обратится глупым фарсом на пути к мондиализму и полной культурной нивелировке в «общечеловеческом человечестве», «правовой реальности».

Карл Шмитт затронул и геополитический аспект социальной проблематики. Наиболее значимой концепцией в этой сфере является идея «большого пространства» (Grossraum), воспринятая позднее многими европейскими экономистами, юристами, геополитиками и стратегами. Смысл концепции «большого пространства», в перспективе анализа Карла Шмитта, заключается в очерчивании географических регионов, в рамках которых многообразие политического проявления конкретных народов и государств, входящих в состав этого региона, может обрести гармоничное и непротиворечивое обобщение, выраженное в «Большом геополитическом союзе». Шмитт отталкивался в этом вопросе от американской доктрины Монро, предполагающей экономическую и стратегическую интеграцию американских держав в естественных границах Нового Света. Так как Евразия представляет собой намного более разнообразный конгломерат этносов, государств и культур, Шмитт полагал, что здесь следует говорить не о полной континентальной интеграции, а о создании нескольких крупных геополитических образований, каждое из которых должно управляться гибким сверхгосударственным принципом, аналогом Jus Publicum Europeum или Священного союза, предложенного Европе русским императором Александром I.

«Большое пространство», организованное в гибкую политическую структуру имперско-федерального типа, по мнению Карла Шмитта, должно компенсировать многообразие национальных, этнических и государственных волеизъявлений, служить своего рода беспристрастным арбитром и регулятором возможных локальных конфликтов, «войны форм». Шмитт подчеркивал, что «большие пространства», для того чтобы быть органичными и естественными образованиями, с необходимостью должны представлять собой сухопутные территории, теллурократические образования, континентальные массы. В своей знаменитой книге «Номос Земли» он прослеживал историю континентальных политических макрообразований, пути их интеграции, логику их постепенного складывания в империи. Карл Шмитт заметил, что параллельно существованию духовных констант в судьбе народа – констант, воплощающих в себе духовную сущность народа, – существуют геополитические константы «больших пространств», которые тяготеют к новому воссозданию с перерывами в несколько столетий или даже тысячелетий. Геополитические макрообразования при этом являются стабильными в том случае, если интегрирующий принцип является не жестким и абстрактно воссозданным, но гибким, органичным и соответствующим решению народов, их воле, их страстной энергетике, способной вовлечь в единый теллурократический блок своих культурных, географических или государственных соседей.

Доктрина «больших пространств» («Grossraum») создавалась Карлом Шмиттом не только как анализ тенденций в истории континента, но и как проект будущего объединения, которое Шмитт считал не только возможным, но желательным и даже, в некотором смысле, необходимым. Жюльен Фройнд резюмировал идеи Шмитта относительно будущего Grossraum’a в следующих терминах: «Организация этого нового пространства не потребует ни научной компетенции, ни культурной или технической подготовки, поскольку она возникнет как результат политической воли, отголоски которой трансформируют облик международного права. Как только это „большое пространство“ будет объединено, важнее всего будет сила его „излучения“»[2].

Таким образом, у Карла Шмитта идея «большого пространства» также обладает спонтанным, экзистенциальным, волевым измерением, как и основной субъект истории в его понимании – народ как политическое единство. Следуя за геополитиками Макиндером и Челленом, Шмитт противопоставлял талассократические империи (Финикию, Англию, США и т. д.) и теллурократические империи (Римскую империю, Австро-Венгрию Габсбургов, Российскую империю и т. д.)[3]. С его точки зрения, органичная и гармоничная организация пространства возможна только в случае теллурократических империй и континентальное право может распространяться только на них. Талассократии, выходя за рамки своего Острова и начиная морскую экспансию, входят в противоречие с теллурократиями и по геополитической логике начинают дипломатически, экономически и милитаристически подтачивать основы континентальных «больших пространств». Таким образом, и в перспективе континентальных «больших пространств» Шмитт снова возвращается к концепции пары «враг» – «друг», «наши» – «не наши», но только на сей раз на планетарном макроуровне. В противостоянии континентальных макроинтересов макроинтересам заморским выявляется волеизъявление континентальных империй, «больших пространств». Море бросает вызов Суше, но именно через ответ на этот вызов Суша чаще всего возвращается к глубинам своего континентального самосознания.

Проиллюстрируем теорию Grossraum’a примером. В конце XVIII – начале XIX века территория США была разделена между несколькими странами Старого Света. Крайний Запад, Луизиана, принадлежал испанцам, а позже французам, Юг – Мексике, Север – Англии и т. д. В той ситуации Европа представляла для США законченную континентальную силу, препятствовавшую на военном, экономическом и дипломатическом уровнях геополитическому и стратегическому объединению Нового Света. После обретения независимости США постепенно стали все более и более настойчиво навязывать свою геополитическую волю Старому Свету, что логически начало приводить к ослаблению континентального единства, европейского «большого пространства».

Поэтому в геополитической истории «больших пространств» нет абсолютно теллурократических и абсолютно талассократических держав. Роли могут меняться, но континентальная логика остается постоянной.

Резюмируя теорию «больших пространств» Карла Шмитта применительно к ситуации в сегодняшней России, можно сказать, что разъединение и распад «большого пространства», называемого некогда СССР, противоречит континентальной логике Евразии, так как народы, населяющие наши земли, теряют возможность апелляции к сверхгосударственному арбитру, способному урегулировать или ограничить потенциальные или актуальные конфликты. Но, с другой стороны, отказ от чрезмерно ригидной и негибкой марксистской демагогии, возведенной на уровень государственной идеологии, может привести (и приведет в нормальном случае) к спонтанному и страстному, силовому воссозданию Восточного евразийского блока, поскольку такое воссоздание соответствует интересам всех органичных, автохтонных народов и этносов евразийских пространств. Более того, воссоздание федеральной империи, «большого пространства» восточной части материка, скорее всего, захватит в свое «силовое излучение» дополнительные территории, стремительно теряющие свою этногосударственную идентичность в критической и противоестественной геополитической ситуации, сложившейся после распада СССР.

Континентальное мышление гениального немецкого юриста позволяет очертить круг «наших» и «не наших» на уровне материка. Осознание естественной и в некотором смысле неизбежной противоположности теллурократических и талассократических держав дает провозвестникам и созидателям нового «большого пространства» ясное понимание «врага», которым на стратегическом, геополитическом, экономическом и стратегическом уровнях являются для Европы, России и Азии Соединенные Штаты Америки вместе с их островной талассократической союзницей – Англией. И снова, возвращаясь от макроуровня планеты к уровню социального устройства конкретного государства – России, следует задать вопрос: а не стоит ли за желанием повлиять на русское решение политической проблемы в «универсалистском» ключе скрытое талассократическое лобби, которое может оказывать свое воздействие как через «прямую», так и через «косвенную» власть?

Карл Шмитт в конце своей жизни (а умер он 7 апреля 1985 года) особое внимание уделял возможности негативного хода истории, вполне допустимого в том случае, если ирреалистические доктрины радикал-гуманистов, универсалистов, утопистов и сторонников «общечеловеческих ценностей», опирающихся к тому же на гигантский силовой потенциал талассократической державы США, получат глобальное распространение и станут идеологической основой новой мировой диктатуры – диктатуры «механицистской утопии». Шмитт считал, что современный курс истории с неизбежностью движется к тому, что он называл «тотальной войной».

Логика тоталитаризации планетарных отношений на стратегическом, военном и дипломатическом уровнях, согласно Шмитту, основывается на следующих ключевых моментах. С эпохи Французской революции и получения независимости Соединенными Штатами Америки начинается предельное удаление от исторических, юридических, национальных и геополитических констант, которые ранее обеспечивали органическую гармонию на континенте, служили «номосом (законом) Земли». На юридическом уровне тогда стала складываться искусственная и атомарная, количественная концепция «прав личности» (ставшая впоследствии знаменитой теорией «прав человека»), которая вытеснила собой органичную концепцию «прав народа», «прав государства» и т. д. Превращение индивидуума и индивидуального фактора в отрыве от нации, традиции, культуры, профессии, семьи и т. д. в самостоятельную юридическую категорию означало, по мнению Шмитта, начало «разложения права», превращения его в утопическую эгалитарную химеру, противоречащую органическим законам истории народов и государств, истории режимов, территорий и союзов. На национальном уровне органические имперско-федеративные принципы стали заменяться двумя противоположными, но в равной мере искусственными концепциями – якобинской идеей «Etat-Nation» – «государство-нация», или коммунистической теорией полного отмирания государства и универсального интернационализма. Империи, сохранявшие остатки традиционных органических структур, – Австро-Венгрия, Оттоманская империя, Российская империя и т. д. – стали стремительно разрушаться под воздействием как внешних, так и внутренних факторов. И, наконец, на геополитическом уровне талассократический фактор настолько усилился, что произошла глубокая дестабилизация юридических отношений в сфере «больших пространств». (Заметим, что Шмитт считал «Море» пространством, гораздо менее поддающимся юридическому разграничению и упорядочиванию, чем «Суша».)

Распространение на планете юридической и геополитической дисгармонии сопровождалось прогрессирующим отклонением доминирующих политико-идеологических концепций от реальности, превращением их во все более химерические, иллюзорные и, в конечном итоге, лицемерные схемы. Чем больше говорили об «универсальном мире», тем страшнее становились войны и конфликты. Чем более «гуманными» оказывались лозунги, тем более бесчеловечной – социальная действительность. Именно этот процесс Карл Шмитт назвал началом «военного мира», то есть состоянием, не являющимся ни войной, ни миром в традиционном смысле. Сегодня надвигающуюся «тотальность», о которой предупреждал Шмитт, принято называть «мондиализмом». «Военный мир» получил свое полное выражение в теории американского «нового мирового порядка», который в движении к «тотальному миру» однозначно ведет планету к новой «тотальной войне».

Освоение воздушного пространства Карл Шмитт считал важнейшим геополитическим событием, которое символизировало следующую степень отхода от легитимного упорядочивания пространства, так как воздушное пространство еще менее поддается «упорядочиванию», нежели морское. Развитие авиации также, по мнению Шмитта, было шагом к «тотализации» войны. Космические исследования ставили в этом процессе иллегитимной «тоталитаризации» последнюю точку.

Но параллельно наползанию на планету морского, воздушного и даже космического чудовища внимание Карла Шмитта (всегда, впрочем, интересовавшегося глобальными категориями, самой малой из которых было «политическое единство народа») привлекла новая фигура истории – фигура «партизана», исследованию которой Карл Шмитт посвятил свою предпоследнюю книгу «Теория партизана». Шмитт увидел в маленьком борце против больших сил некий символ последнего сопротивления теллурократии, ее последнего защитника. Партизан – это, безусловно, современное понятие. Он, так же как и другие современные политические типы, оторван от традиции, находится за гранью Jus Publicum. В своем сражении партизан пренебрегает всеми правилами ведения войны. Более того, партизан – не военный. Это лицо гражданское, действующее террористическими методами, которые в невоенной ситуации должны были бы быть приравнены к злостным уголовным преступлениям. Тем не менее именно партизан, по мнению Карла Шмитта, воплощает в себе «верность Земле», «Суше». Партизан является откровенно иллегитимным ответом на замаскированно иллегитимный вызов современного «права». Именно в экстраординарности ситуации, в постоянном сгущении «военного мира» (или «пацифистской войны», что одно и то же) черпает маленький защитник почвы, истории, народа, нации, идеи источник своей парадоксальной оправданности. Стратегическая эффективность партизана и его методов является, согласно Шмитту, парадоксальной компенсацией начинающейся или уже начавшейся «тотальной войны» с «тотальным врагом».

Быть может, этот урок Карла Шмитта, много почерпнувшего из русской истории и русской военной стратегии, из русской политической доктрины и даже из анализа работ Ленина и Сталина, для русских является наиболее понятным. Партизан – неотъемлемый персонаж русской истории, который появлялся всегда в моменты максимального отклонения волеизъявления русского политического истеблишмента от глубинной воли самого русского народа. Смута и партизанщина в русской истории всегда имели чисто политический, компенсационный характер, направленный на коррекцию национального курса со стороны отчуждающегося от народа политического руководства. Партизаны в России выигрывали проигранные правительством войны, свергали не соответствующий русским традициям экономический строй, поправляли геополитические ошибки вождей. Русские всегда обладали тонким чутьем иллегитимности, органической несправедливости, заложенной в тех или иных доктринах, проступающей сквозь тех или иных персонажей. В некотором смысле Россия – это гигантская империя партизан, действующих вне закона, но ведомых великой интуицией Земли, континента, того «большого, очень большого пространства», которым является историческая территория нашего народа.

Наконец, шестым, внеплановым уроком Карла Шмитта можно назвать пример того, что лидер европейских новых правых Ален де Бенуа называет «политическим воображением», «идеологическим творчеством». Гениальность немецкого юриста в том, что он не только почувствовал «силовые линии» истории, внял таинственному голосу сущностного, часто скрывающегося за объемными, но пустыми феноменами современного комплексного и динамичного мира.

Мы, русские, должны научиться с тевтонской жесткостью отливать наши бездонные и сверхценные интуиции в четкие интеллектуальные формулы, в ясные идеологические проекты, в убедительные и неотразимые теории. Это необходимо особенно сегодня, потому что мы живем в «исключительных обстоятельствах» – в преддверии решения, подобного которому наш народ, быть может, вообще никогда не принимал. Истинно государственная элита не имеет права оставить свой народ без Идеологии, которая выражала бы не только то, что он чувствует и думает, но и то, что он не чувствует и не думает, но чему втайне даже от самого себя истово поклоняется в течение тысячелетий. И если мы не вооружим идеологией государство, которое у нас временно могут отнять «не наши», мы обязательно, непременно вооружим ею русского партизана, пробуждающегося сегодня к исполнению континентальной миссии.

Россия – большое пространство, и великую мысль носит народ ее в своей гигантской континентальной евразийской душе.

Выше уже говорилось о том, что Карл Шмитт сформулировал типологию человеческих цивилизаций на основе их отношения к качеству пространства. Рассмотрим проблему подробнее. Шмитт систематизировал данные по четырем характеристикам, которые древнегреческие космологи называли элементами или стихиями. Этих стихий было четыре – Земля, Вода, Воздух и Огонь (или Эфир). Обращение к такому видению этапов технического освоения пространства поможет понять некоторые актуальные геостратегические проблемы, имеющие для России и всего мира решающее значение.

Шмитт утверждает, что традиционные общества более всего были связаны с элементом Земля. Это – теллурократия (власть Суши). Суша представляет собой тип наиболее фиксированного пространства, что предопределяет, согласно Шмитту, наибольшую степень упорядоченности – то есть наличие довольно строгих норм, отделяющих территорию одного государства от территории другого, устанавливающих границы и формирующих основу межгосударственного права, действующего как в периоды мира, так и в периоды войны. Столкновения на суше между двумя противоборствующими сторонами всегда подчинены определенным правилам, Jus Belli, некоему закону войны. Это вызвано тем, что сухопутная цивилизация всегда оценивает завоеванные территории как потенциально свои и поэтому руководствуется принципом избирательного поражения противника, где главной мишенью становятся лишь регулярные военные формирования противоположной стороны. Сами же земли и мирное население сухопутный завоеватель стремится не столько опустошить или разорить, сколько освоить, сделать своими, интегрировать. Карл Шмитт считает, что именно сухопутные цивилизации имеют наиболее строгие моральные нормы, отражающие на социально-этическом плане фиксированность элемента Земля.

Следующим, уже более жидким (и менее фиксированным) элементом является Вода. Цивилизации, основанные на водной стихии, принято называть талассократиями (морскими державами). Шмитт пишет, что «разжижение» господствующей стихии влечет за собой и размывание юридических норм, связанных с упорядочиванием пространства. Действительно, водные границы и морские владения гораздо хуже поддаются делению на «свои» и «чужие», нежели границы земные. Параллельно этому изменяется и логика боевых действий. В противовес сухопутной экспансии-интеграции морские державы практикуют чаще всего колонизацию и пиратство, то есть грабительские и малоэтичные (с сухопутной точки зрения) набеги на территорию, которая рассматривается лишь как временный источник обогащения и эксплуатации, так как между морской колонией и метрополией в условиях талассократии лежит жидкая стихия, вода, прерывающая однородность пространства. Шмитт утверждает, что цивилизация Воды имеет и свое этическое отличие: для нее свойственна большая подвижность в вопросах морали, ее нормы менее строги, более расплывчаты.

Традиционное для всех геополитиков – от Макиндера до Лохаузена – противопоставление теллурократии и талассократии, будучи совершенно обоснованным, оставляет без внимания два других элемента – Воздух и Огонь (Эфир). Карл Шмитт указывает перспективы восполнения этого недостатка, который все более очевиден при развитии авиации, ракетостроения и космического оружия.

Появление воздухоплавания, освоение цивилизациями воздушной стихии усложняет двухполюсную геостратегическую картину. Если уже талассократия действует разрушительно на территориальные нормативы цивилизации суши, привнося «разжижающий» юридически-этический компонент, то переход к элементу Воздух логически должен еще более «размывать», «развеивать» традиционные нормы – как с точки зрения пространственного разграничения, так и с точки зрения типа цивилизации. И действительно, именно воздушные виды вооружений характеризуются максимальной разрушительностью. На смену сухопутному освоению, покорению и водному ограблению, разорению приходит чистое воздушное разрушение. Самые ужасные страницы современных войн связаны с оружием воздушной стихии: Герника, Дрезден, Хиросима и Нагасаки, вплоть до современных ковровых бомбардировок Сербии, Ирака и Ливии. Переход техносферы к стихии воздуха еще более, чем воды морей, отрывает человечество от его земных, традиционных корней, отсекает его от исторической, культурной и этической почвы. Освоение воздушного пространства сопровождается еще большим расслаблением нравственных критериев в цивилизации. Шмитт указывает, что аэрократия (власть посредством Воздуха) во многом затушевывает противостояние Суши и Воды, отчасти уравнивая их перед лицом целиком деструктивной стихии. Любопытно заметить, что ядерное оружие теснейшим образом связано именно с воздухом, так как перемещение ядерного боезаряда в военных целях возможно только с помощью ракет или стратегических бомбардировщиков.

Важно отметить также следующую деталь: цивилизация каждого из элементов – Земли, Воды и Воздуха – имеет свою особенность с точки зрения интеграции планетарного пространства в целом. Шмитт замечает, что теллурократия предполагает многополярный уклад, «цветущую сложность», по выражению Константина Леонтьева. Различные сухопутные цивилизации развиваются параллельно друг другу, под охраной этики границ, этнических и государственных нормативов, позволяющих наилучшим образом сохранить своеобразие религиозных и национальных культур. Талассократия знаменует собой уменьшение цивилизационной полярности – удачливый Остров, действующий вопреки сухопутным, традиционным правилам, стремится колонизировать как можно большее количество «берегов». И, наконец, аэрократия, сложившаяся в ядерно-ракетный век, породила двухполярный мир, поделенный на два лагеря, обладающих сокрушительной разрушающей силой ядерных бомб и боеголовок.

Но существует и четвертый элемент – Огонь (или Эфир), который, по мнению древних греков, находится над элементом Воздуха. Этому элементу соответствует космическое пространство, которое можно назвать «эфирным», а космическая цивилизация в таком случае будет эфирократией. Закономерность, выделенная Шмиттом, чисто логически должна привести к тому, что эфирократия, то есть перевод техносферы в космическое пространство, должна быть еще более аморальной, беззаконной, бесчеловечной и устрашающей, нежели ядерная аэрократия. С другой стороны, такой «космический» тип цивилизации должен тяготеть к однополярному миру, так как все различия в качестве планетарных стихий у предшествующих цивилизаций при переходе к космосу стираются. Этот логический вывод целиком и полностью подтверждается актуальными геополитическими и геостратегическими потрясениями.

Действительно, с военной точки зрения распад СССР как суверенной державы (одной из двух колонн двухполярного аэрократического мира, которые можно было назвать суверенными) явился результатом того, что мы не смогли дать адекватного ответа на американскую СОИ, которая посредством космических вооружений блокировала воздушно-ядерную стратегическую мощь СССР. Кроме того, эфирократия принципиально не могла быть двухполярной, и сознающие это американские эксперты изначально ориентировались либо на конвергенцию, либо на свою победу в аэрократическом противостоянии с СССР. По логике Шмитта, можно заключить, что СССР не смог стать эфирократией еще и в силу морально-этической связанности советской цивилизации с почвенными, органическими нормативами, которые необходимо преодолеть и разрушить в наиболее аморальной и бесчеловечной эфирократической цивилизации.

Эфирократия и космическое оружие ориентированы не только на разрушение, но на уничтожение, и не просто врага, а всего Человечества. Человеческое в звездных войнах должно исчезнуть не только в результате возможного грядущего конфликта. Сама роботронная стихия звездных войн оставляет человеку весьма мало места. Оружие эфирократии – это «умное оружие» (по выражению американских военных экспертов). Начиная с «думающей» ракеты «Томагавк» (умной пока лишь как амеба, иронизируют специалисты) военная мысль, развиваясь в логике СОИ, предвидит все более и более совершенные типы вооружений, которые в перспективе будут «независимы» от человека и человечества, действуя на основании своей более «совершенной» логики, не подверженной «архаическим комплексам Земли». В эфирократии путь цивилизации по ступеням качественного, «элементного» пространства завершается. Корни вырываются окончательно, и «устаревшего» человека сменяют «космические» мутанты, роботы и киборги.

Звездные войны, кладущие конец последним отголоскам цивилизационного закона, всякой регулярности, упорядоченности, всякой этике, являются военно-стратегическим выражением «мондиализма», концепцией «One World». Для взгляда из космоса (особенно если смотрит робот) разница между сушей и морем, между народами и расами, между государствами и религиями стирается. Человеческие существа организуются наиболее рациональным образом (лишние убираются). Вся власть от «неразумных» и «нерациональных» правителей, руководствующихся такими пережитками, как «история нации», «независимость государства», «религиозная истина» и т. д., переходит к Мировому правительству, только и способному в такой сложной ситуации обуздать «неразумное скопище архаиков». Наступает «конец Истории», провозглашенный Фрэнсисом Фукуямой, «последним человеком».

Объективная логика смены стратегических типов цивилизации обрисовывает довольно устрашающую картину, чья реальность затрагивает каждое государство, каждый народ в тот момент, когда он становится жертвой нового элемента. СССР являлся последней державой, которая была отдана в жертву новому мировому порядку, порядку эфира. Конец холодной войны означает конец последней «регулярной» войны в истории, так как, несмотря на предельную деструктивность аэрократии, в ней все же сохраняется некое последнее подобие нормы и правил. Победа мондиализма уравнивает СССР и с голодными и нищими рабами третьего мира, и с сытыми и комфортными мондиалистскими лакеями Европы. В принципе, форма рабства в условиях эфирократии не так уж и важна, так как царство мондиализма всегда возмещает физическое благополучие духовными пытками, и, напротив, бедствия бедных стран несколько уравновешиваются их верностью животворной Традиции, верностью земле.

Примириться с тихой катастрофой поражения в аэрократической дуэли с США для России очень трудно, так как видимые знаки разгрома, оккупации и т. д. отсутствуют. Но все же на стратегическом уровне это свершившийся факт, а заговор и предательство в верхних эшелонах власти не столько объясняют, сколько выражают это страшное обстоятельство. Мы проиграли холодную войну не по злому умыслу «агентов», но по тайной логике Провидения. Перед нашим великим народом стоит сегодня мучительный вопрос: как быть?

Показательно, что одной из последних работ Карла Шмитта была книга «Теория партизана». Партизан стоит вне закона войны, вне Jus Belli. Партизан и его функция не запланированы стратегией элементов. В них воплощена древнейшая вечная сила, неподвластная неумолимому року. Партизан воюет против логики техносферы, против времени, против трагической энтропии цивилизации. Обреченный герой, балансирующий между мистическим патриотизмом и криминальным терроризмом, – это единственно возможный ответ на вызов роботронной эфирократии, на диктатуру СОИ, на репрессии технотронного мондиализма. Если в двухполярном аэрократическом мире оставалась хоть какая-то возможность свободы выбора – США или СССР, и концепции Третьего Пути были не более чем идеалистическими чаяниями, сегодня выбор только один: либо признание эфирократии, либо планетарная партизанская война против мондиализма с использованием всех видов вооружений, всех средств, всех разрешенных и запрещенных приемов.

История показывает, что Россия всегда так или иначе противостояла антитрадиционным процессам в цивилизации, храня верность земле, верность истоку. Многовековая стратегическая дуэль с талассократической Англией сменилась аэрократическим противостоянием США. Даже принимая стратегический вызов техносферы, Россия умудрялась «обратить яд в лекарство» ценой невероятных, немыслимых страданий и жертв. Сегодня же верность русской истории означает прямой и страшный выбор партизана, выбор «народной войны» без правил и приличий, «войны» против эфирократии, в которой на военно-технологическом уровне запечатлелась «тайна беззакония», о которой говорит Евангелие.

Существует досадное предубеждение, будто мир во всех случаях предпочтительней войны. И, несмотря на объективную картину человеческой истории, несмотря на постоянное и все более масштабное опровержение пацифистских утопий, эта наивная, в высшей степени безответственная позиция и не думает испаряться. Напротив, аргумент мира – «лишь бы не было войны» – становится определяющим для принятия важнейших судьбоносных решений.

Сплошь и рядом апологеты «мира любой ценой» тщатся подтвердить свое убеждение ссылками на Евангелие, на антимилитаристский характер христианской этики. В этом заключена важная смысловая подмена. Вспомним слова Спасителя – «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так как мiр дает вам, я даю вам» (от Луки, 14:27). Жаль, что в современном русском языке слова «мир» как покой, как не война и «мир» как вселенная пишутся одинаково, хотя имеют совершенно различный смысл. До реформы Луначарского, упразднившего в русском языке i, в самом написании этих слов имелась наглядная разница – «мир» как не война писался так же, как и сегодня, через обычное «и», а мир как вселенная, как космос – через i, «мiр». Поэтому важно, что «мир», даруемый Христом, есть «мир немiрской, надмiрный, горний». Более того, в вышеприведенном месте евангельского текста это противопоставление подчеркивается – качество «мира» Христа совершенно иное, нежели «мир» у «мiра сего». Легко разглядеть между этими понятиями противопоставление: вечный покой небесного рая противостоит основной характеристике мiра дольнего, движимого беспрестанно неистовым буйством стихий. Тут вспомним Гераклита: «вражда есть отец вещей». И поэтому «мир Христов» противоположен не одному из состояний нижней реальности, но всей этой реальности, вместе взятой. Парадоксально, но горний мiр, мiр истинного мира воюет с мiром дольним, попавшим под власть дьявола. И снова недвусмысленно утверждает это сам Спаситель: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение». Разделение на агнцев и козлищ, на пошедших за Христом, Сыном Божиим, и оставшихся в лапах дьявола. И эти две группы, два лагеря будут находиться между собой в неистребимой вражде до скончания века. Перемирие между ними невозможно, а призывы к нему кощунственны – между злом и добром не бывает консенсуса. Что-то одно соответствует истине, что-то одно по-настоящему есть, а другое – лишь сложная, испытательная видимость. И «миротворцы» блаженны лишь постольку, поскольку несут с собой именно немiрской мир Христа, а не тщетные призывы обеим сторонам сойтись на чем-то среднем, на компромиссе, на взаимных уступках.

Выводить современный пацифизм из христианства совершенно некорректно уже с богословской точки зрения. Любовь к врагам, отказ от принятия правил, диктуемых павшим царством земным, то есть от сведения всего к противостоянию в материальной, имманентной сфере – да, это прямо вытекает из христианства и его этики. Но любовь к врагам еще не отменяет факта вражды и битвы, а отказ от поверки проигравших и выигравших земными мерками не означает прекращения всякой войны. Христианское духовное воинство Нового Иерусалима, все искренне и истово чающие Светлого Града ведут свою брань с антихристом и слугами его, ненавидя первого и сожалея о падении вторых. Но все это никак не снимает накала световой трансцендентной агрессии. «Не мир, но меч».

Если бы не лживые завывания современных псевдорелигиозных пацифистов, то напоминать о таких простых вещах верующим людям не было бы нужды. Ведь само выражение «Господь Саваоф» с древнееврейского переводится как «Бог Воинств» (заметим также, что «небесным воинством» часто в литургической практике древние евреи называли звезды и светила).

Можно сколь угодно жестоко карать за «пропаганду войны», но войны не избежать. Никуда от нее не деться, ее не обойти. На войне и брани построены основы мiра, составляющие главнейшее его качество. Будучи вброшенными в мiр земной, мы помимо нашей воли мобилизованы на фронт. Этот факт мы должны принять. Не решив на практике проблему войны, не ответив так или иначе на ее вызов, мы не способны двинуться ни в одну из сторон бытия.

Рождаясь, мы обречены на принадлежность к региону мiра сего, которому всегда что-то угрожает. А следовательно, мы автоматически мобилизованы на его защиту, на отстаивание общины, общества, их интересов. Иначе в этой несовершенной сфере и быть не может. Есть, конечно, и призванные на «брань духовную», стремящиеся исполнить высший подвиг – победить вслед за Христом мiр. Такие борцы с мiром есть не только в христианской Церкви, но и в других религиях, причем они всегда выделены в особую касту. Так, в индуизме подобной кастой являются «брахманы», «жрецы». Показательно, что кастовой добродетелью жрецов является «ахимса», то есть «непричинение никакого вреда живым существам, даже ценой собственной гибели». Эта же «ненасильственная» этика характерна и для буддийских монахов, особенно для высших иерархов ламаизма, которым в большой грех вменяется даже невольное убийство малейшей мошки. Высшим тибетским духовным авторитетам даже нос во время простуды утирают послушники – из страха, что лама нечаянным взмахом платка причинит вред какому-нибудь комару. Кстати, сходное отношение мы встречаем в некоторых формах христианского монашеского подвига – особенно у столпников, исихастов и т. д. Но и это миротворчество есть в определенном смысле война – война (причем жесточайшая) против самого устройства естества.

А все остальные типы людей погружены в непрерывные битвы не столь возвышенного порядка. Они вынуждены защищать свой род, свою землю, свой народ, свое государство, самих себя от агрессивных волн нижней реальности. Но и в этом случае человек как бы порождается войной, учреждается ею, кроится по ее меркам, закаляется ее огнем. Признание всеобщей военнообязанности человеческого вида не составляло труда для древних, которые с гораздо большим реализмом и с большей ответственностью понимали и принимали жизнь, чем мы. Чем упорнее бежит современное человечество от реализма войны, от принятия ее вызова, тем более страшные и бесчеловечные конфликты оно развязывает, тем глубже по спирали ужаса спускается оно в мерзость грязной механической бойни, стыдливо скрываемой от глаз лицемерного большинства. Отсюда фарисейская юридическая установка, запрещающая «пропаганду войны». Какая низкая фальшь! Если бы войну можно было запретить декретом, если бы коллективный договор посредственных обывателей мог так легко исправить сущность стихии наличного бытия!

Война смеется над этими жалкими попытками. И мстит. Она так же неотменима, как сама смерть. Если где-то за горизонтами плоти и расположены узкие врата бессмертия, пройти в них дано далеко не всем, а обывателям и мечтать об этом не стоит. Тот, кто не готовится к участию в битве, тот, кто отказывается от роли солдата, тот записывает себя не в дезертиры, но в жертвы. Рано или поздно война настигнет его. Но настигнет не как живого и свободного, не как достойно бросившее вызов року благородное существо, сознательно принимающее на себя бремя ответственности, наложенное условиями рождения в земном мiре, а как жалкую неодушевленную куклу, как пассивный предмет, вознамерившийся задешево ускользнуть от могущественного предопределения.

От войны не уйти, и не надо пытаться. Важно, напротив, постараться точно определить принадлежность к своему войску и к своей части, научиться навыкам боевого искусства и познакомиться с ближайшим командиром. Неважно, объявлена уже война или еще нет. Она не заставит себя ждать. Она предопределена. Она сзади нас, она впереди. Она вокруг. Другое дело – какая война, за что, с кем и где? Но это второстепенно. Это выяснится по ходу дела.

Главное – осознать факт мобилизации, принять его, сжиться с ним. А дальше начинается иная история.

Война является не менее аморальной, нежели все остальные аспекты земного существования. Просто она обнажает, многократно усиливает, разоблачает то, что в иных сферах скрыто, завуалировано, припудрено. Смертность человека как одна из основополагающих характеристик его структуры выходит здесь на первый план. В мирном гражданском обществе смерть затушевана, вынесена на периферию, выставлена чем-то далеким и посторонним. На войне смерть проявляет себя обнаженно и интимно, как данность прямого опыта. Конечность человеческого существа обнаруживается в полной мере. Следовательно, прямой бытийный опыт на войне становится философским фактом. Каждый может быть в любой момент убит, но каждый может стать и причиной смерти другого существа. Смерть, как самый значимый и глубокий момент судьбы человека, насыщенно открывается как двусторонний механизм – как субъект и объект. Смерть персонифицируется, входит в людей, подчиняет их своей особой логике, своему уникальному настрою. В матовом свете смерти преображается реальность, меняют свои очертания привычные понятия. Сквозь грязь и агонию, сквозь развороченные горы трупов, сквозь липкие валы страха и истошные приступы ярости проступают спокойные, «готические», умиротворенные своды Иного. В войне есть тайный покой, тревожное большое «да», сказанное жизни.

Эрнст Юнгер, великий знаток войны, автор самых проникновенных слов о ней, в лучшей поэме, сложенной о войне, в знаменитой книге «Война – наша мать», говорил: «Война разоблачает перед нами то, что старательно прячет могила». Последняя судьба плоти, фосфоресцентной, разлагающейся, сладко воняющей человеческой телесности открывается в бою, и особенно после боя, как наглядный урок практического богословия. Современный человек упустил из виду свои корни, стадии своего происхождения, искренне поверил, что его форма была всегда, что он сам себе творец. Он забыл, что ему предшествовало – прах земли, – и к чему он возвратится – к праху земли. Иллюзион похоронных контор, ритуалы и мир живых забирают от человека конкретику трупа, завершающего логично круг превращений. Этой стороной бытия интересуются лишь маньяки и перверты, лишенные оправдания. В то же время именно «память смертная», память о смерти, педагогика созерцания трупа является важнейшей частью духовного созревания личности. Правда, война доводит это до крайности. Но не исключено, что сам факт такого эксцесса есть ответ органического бытия на лицемерную, трусливую брезгливость, которую проявляют к миру смерти наши современники. Отказываясь от внимания к смерти в религиозных формах, они обрекают себя на то, чтобы столкнуться с ней лицом к лицу при более зловещих и брутальных обстоятельствах.

Мы настолько забыли о смерти, что наше сознание неспособно даже на мгновение остановиться на этом опыте. Отсюда одержимость в современной масскультуре темой «живых мертвецов», «восставших из ада» и т. д. Мы не можем представить себе подлинно мертвого, «мертвый труп». Труп остается всегда для нас немножко «живым». Война своей неразборчивостью, своей изысканной слепотой, своим роковым масштабом возвращает нас к нашим границам – здесь кончается человек и начинается его Смерть.

Если человека вскрыть, первое, что покажется, – кровь. Красная соленая теплая влага. Древние считали ее сгустком души, особой удивительной субстанцией, в которой материальное переходит в нематериальное, плотское – в более чем плотское, земное – в надземное. Отсюда множество табу и ритуальных ограничений, связанных с кровью и ее использованием. Кровь – таинство, загадочное содержание человеческого футляра, его субтильное, жидкое «я». Кровь – жизнь, ее тайна. Не случайно у некоторых мистически ориентированных большевиков (Богданов) была популярна идея, что равномерное разделение (через переливание) между собой крови всего человечества должно увенчаться достижением всеобщего бессмертия. Это Богданов описывает в уникальном фантастическом романе «Красная Звезда». (Кстати, сам он погиб во время опыта по переливанию крови, когда уже после революции возглавлял «Институт крови»!) В нашем веке у большевиков-богостроителей, как и у древних скифов или трансильванских вампиров, таинство крови вновь на короткий момент оказалось в центре культурного и социального внимания.

Война – блестящий случай убедиться в силе этой древней чувствительности. Таинство войны сопряжено с таинством крови. И снова обратимся к гениальному Юнгеру, писавшему об этом на основании потрясающего личного военного и экзистенциального опыта:

«Да, это жажда крови. Она осолена ужасом, но это – опьянение. Такая ненасытная жажда крови. Раздирает она воина, покрывает накатами красных волн, когда воздыхающие облачности гибели плавают над полями жестоких схваток. Человек, никогда не сражавшийся за свою жизнь, не может вкусить этих красок. Странная вещь, но появление врага на горизонте приносит вместе с последней степенью испуга облегчение от тяжелейшего, почти непереносимого ожидания. Сладострастие крови бьется над войной, как красный парус мрачной галеры. Бесконечность ее желания сближает жажду крови с любовным жаром. Она перенапрягает нервы, когда в лихорадочных городах под дождем из цветов маршируют колонны „morituri“, „шагающих на смерть“ во фронтовом марше в сторону вокзала с последним эшелоном. Она кипит в толпах, издающих истошные вопли победы, обращенные к этим людям. Она – часть эмоционального содержания солдат, марширующих, как обещанная смерти гекатомба. Накопленное за дни, предвосхищающие сражение, за полные болезненные напряжения часы ночных дозоров, когда вспышки залпов освещают цепи стрелков, сладострастие крови бьет, как пенная ярость, пока человеческие валы не бросились в бойню грязной зоны ближнего боя, врукопашную. Все желания тогда сливаются в единое желание: броситься на противника, повинуясь зову крови, рвануться на него, без оружия, в головокружительном опьянении, с единой силой напряженных кулаков. Так было всегда».

Пока мы говорили о духовно-экзистенциальном аспекте войны. Но есть в войне иной, имманентный, жизнеутверждающий компонент, касающийся общей системы ценностей. Война заставляет человека заново и ценой огромного личного усилия утвердить свою принадлежность к общине. В этом социальный или национальный, если угодно, смысл войны. Война всегда дело коллективное, направленное на какую-то общую цель – либо на сохранение народа или государства, либо на увеличение их мощи, их пространств, их жизненных регионов. Но все эти типы войны связаны с понятием уникальности культурной формы, так как именно конкретная и особенная культурная форма делает народ народом, а государство государством. В войне решается судьба и степень укоренения реальности сложного коллективного проекта, дающего смысл существования народу или цивилизации – как в малом, так и в великом. Всегда приходит момент, когда на эту культурную форму обрушивается враг, желающий ее надломить, раскрошить, переварить, присвоить. Или наоборот, всегда приходит момент, когда сила, мощь и переизбыток внутренней энергии требуют выхода. А осуществиться это может лишь за счет другого.

Как бы то ни было, нет-нет да и забьет тревожный колокол войны. Нет-нет да и потянет свежей кровью пронзительный ветер, безошибочно угадываемый теми, кто более всего настроен воевать. Война имеет начало и конец как исторический период. Но своей неизбежностью, своей повторяемостью, постоянством своих глубинных онтологических причин она превосходит историю, подчиняет ее себе. Это придает ей особое величие. Если люди не будут защищать свой народ и свою веру на войне, они потеряют связь с этим народом, превратятся в жалкие бродячие атомы, а вера их утратит спасительную силу, станет плоской, недейственной, ханжеской мелкобытовой моралью. Отказ от войны, бегство от войны, неготовность к войне свидетельствуют о глубоком вырождении нации, о потере ею сплоченности и жизненной, упругой силы. Тот, кто не готов сражаться и умирать, не может по-настоящему жить. Это уже призрак, полусущество, случайная тень, несомая к развеиванию в пыли небытия. Поэтому везде, даже в самой мирной из цивилизаций – в христианской цивилизации, никогда не прекращался культ войны и культ воина, защитника и хранителя, стража тонкой формы, которая и давала нации смысл и содержание. Не случайно так почитаем православными Святой Георгий, воин за Веру, заступник за православный люд, спаситель еще земного, но уже православного (то есть уже ставшего на небесные пути) царства.

Ценности народов, культур и обществ доказываются в войне и через войну. Ценно то, что оплачено кровью. Прекрасно то, в основе чего лежит самоотверженный подвиг. Возвышенно то, за что не жалко отдать множество жизней – свою и чужие. Родина – это понятие напитано смертью и кровью тех, кто полег в великом деле создания порядка из разрозненных фрагментов реальности. Родина – конкретная форма, объемлющая все ценности, все утверждения, все трансперсональные запасы эмоционального мира, пронизывающие роды и поколения. Юнгер справедливо замечал, что «Родина пробуждает настолько изначальное чувство, что оно присуще даже растениям, которые категорически отказываются расти на чужеродной почве». Как эпитафия, как возвышенное оправдание погибшим только одно это священное слово, и война как путь приобретает новый смысл, доступный уже не только пассионарному добровольцу, богатырю, герою или ландскнехту, но и любому простому человеку, к которому обращается в интимный момент голос его собственной природы. «Ты можешь бояться прямого контакта со Смертью и кровью (хотя напрасно ты так поступаешь), но перед лицом Родины, ценности выше всех ценностей, ты не имеешь права на личное мнение, на свою позицию. Ты обязан идти на войну. У тебя нет выбора».

Тот, кто не признает ценности выше самого себя, то есть тот, кто не готов однажды умереть за идеал, одной из самых чистых и конкретных, плотно схватываемых форм которого является Родина, тот не имеет права называть себя человеком. У него нет достаточного онтологического основания для того, чтобы жить.

Как дико контрастирует все это, казалось бы, настолько понятное, само собой разумеющееся, самоочевидное, с тем настроем, который царит сегодня. И не только в пацифизме дело. Складывается впечатление, что размыты, обветшали важнейшие связи, нити, жилы, которые должны в нормальном случае соединять мысль и действие, идеологию и психологию, манеру размышлений и набор тем, элементарную логику поступков и каналы их осмысления, оценки прошлого и выбор будущих путей… Такого дрянного состояния, как сегодняшнее, видимо, никогда еще не было. Тысячи диагнозов с разных сторон можно было бы поставить нашей ситуации, и все они будут крайне пессимистичными, горькими, не внушающими надежд. Среди прочего ясно и то, что мы напрочь потеряли волю к войне, что мы предали войну, что мы, то ли устыдившись, то ли перетрусив, то ли окончательно потеряв рассудок, отказались исполнять то, что обязаны делать в минуты грозового набата все народы, – воевать.

Тьмы народов и народцев, культур и культов бросили нам, русским, смертельный вызов. Запад как цивилизация отказывает нам в праве на то, чтобы мы могли быть иной, отличной от него цивилизацией, – и это война. Наши бывшие братья по единому государству отказывают нам в том, чтобы уважать нашу силу и наш масштаб, – и это война. Западные соседи, поощряемые атлантистским могуществом, угрожающе потрясают нам хилыми рыжими кулачками – и это война. Азиатские орды косят злым глазом на наши южные и восточные просторы – и это война. Наша добрая весть, выстраданный, выплаканный, отвоеванный нами восторг Русской Духовной Мечты оплеваны сторонниками иных культурных форм – и это война. Мы стремительно растворяемся в небытии – как призрак, теряя свое единство, свою сплоченность, свое русское, самобытное, уникальное, тревожное и необъятное «я», – и это война.

Нас окружает, призывно лижет нас шершавым языком пламя войны. Как долго будет длиться этот обморочный сон? Сколько ждать еще, чтобы в берлоге беспробудного помрачения очнулся наш некогда столь гордый и столь возвышенный дух – дух смелых и верных Родине людей?

Сколько взывать в слезах и корчах с той стороны могил нашим предкам, которые все видят, но не в силах вместить, принять, осознать позорище своих потомков, оглоушенных стайкой дерзких заезжих гипнотизеров!

Быть военным – не просто профессия. Это даже нечто большее, чем призвание. Военным надо родиться. Военные – это тип, обладающий совершенно особыми психологическими, этическими установками, общими для армий всех времен и народов. Индусы зачисляют всех военных в отдельную касту, которую они называют «кшатриями». Традиционное индусское общество знает три главные касты. Это – брахманы (жрецы), кшатрии (военные) и вайшьи (производители и торговцы). Согласно французскому исследователю древних индоевропейских обществ Жоржу Дюмезилю, индусская традиция сохранила вплоть до настоящего времени ту картину, которая наличествовала у всех индоевропейских народов в древности. Более того, Дюмезиль считает такое трехчастное деление общества и соответствующую ему иерархизацию божеств по трем категориям главной отличительной чертой древних ариев. Любопытные идеи – заметим по ходу дела – высказал Дюмезиль относительно вайнахов (чечен и ингушей), чья мифология и социальное устройство еще с древних времен были строго противоположны традиции живших рядом с ними арийцев-осетин. Вайнахи перевернули нормальные мифологические, социальные и этические пропорции, сделав из низших, аморальных полубожеств-трикстеров главных богов своего языческого пантеона. Вместе с тем они отбросили арийскую модель трехкастового устройства и т. д. Так что многие секреты настоящего времени уходят в далекое-далекое прошлое. Но это отдельная тема. Как бы то ни было, воины, кшатрии считались одной из высших каст традиционного индоевропейского общества, и есть все основания полагать, что такая модель в огромной мере повлияла на социальную структуру индоевропейских народов и после того, как большинство из них приняли христианство. Следовательно, каста воинов должна рассматриваться нами как один из важнейших компонентов государственного и социального устройства.

С одной стороны, каста кшатриев традиционно считается второй, находящейся ниже касты брахманов, жрецов. Но такую иерархию нельзя понимать буквально.

Традиционный взгляд на устройство мира ставит во главу угла духовные ценности, невидимые миры принципов, метафизическое созерцание. Это и есть преимущественная область брахманов. Жрецы заняты в первую очередь потусторонним, и они стоят выше кшатриев только в том смысле, что требуют от тех подчинения высшим началам. А с точки зрения земных дел – особенно социального устройства – кшатрии являются в полном смысле слова первыми и главными, образуют полноценную и законченную элиту традиционного общества. Воины, военная аристократия выдвигают из своей среды королей, царей, вождей, которые в максимальной стадии развития государства становятся императорами. Иными словами, в вопросах жизнеустроительства, государственной, общественной жизни именно воины были осевым социальным компонентом.

Отсюда и главные функции воинов – защита государства и народа, осуществление судейских и административных функций и т. д. Именно каста воинов в арийском обществе была становым хребтом социальной организации, выдвигала из своей среды людей на ключевые социальные посты. Если мы взглянем на историю европейских народов, в том числе на историю славян, мы увидим, что практически вся аристократия, все боярство и дворянство были выходцами из семей военных. Княжеская дружина дала всю изначальную аристократию России, и в течение многих веков доминация касты воинов – в той или иной форме – была непоколебимой.

Православный мир, где брак разрешен для белого духовенства и запрещен для черного, знал кастовый – или почти кастовый – принцип и для клира. Таким образом, аналогия с традиционным индоевропейским обществом здесь была полной.

Между двумя высшими кастами существовала довольно гибкая система взаимопроникновений. Часто, к примеру, бояре пополняли ряды белого духовенства, что позволяло полностью удовлетворять духовные запросы тех кшатриев, которые предпочитали потустороннее посюстороннему. Кроме того, через военную службу или монашество путь к верхам социальной лестницы был открыт и для отдельных представителей низших сословий, которые горячим религиозным чувством или храбростью на поле боя могли доказать свое право на более высокую социальную ступень, не подвергая сомнению сам факт оправданности и разумности сословной системы.

Именно каста воинов дала государствообразующую среду индоевропейских обществ. Это в полной мере применимо и к русской истории. Русское государство создано и утверждено воинами, князьями, дружиной, кастой русских кшатриев. Именно воины, а не актеры, не юмористы, не аналитики, не секретари обкомов создали Русь и русское общество. Не просто сохранили и защитили его – нет, все гораздо глубже: они его сверстали, скроили, спроецировали и реализовали, они им нераздельно правили, его возглавляли, его содержали. Поэтому военный вопрос и сегодня должен быть центральным для всей социальной жизни. А это значит, что мы должны подойти к проблеме кшатриев с особой серьезностью и вниманием. Решение этого вопроса неразрывно связано с вопросом о будущем нашего государства, с вопросом о политической власти.

Индусы – с их духовным реализмом и детальным знанием человеческой психологии – описывают касту кшатриев как самостоятельный человеческий тип с особыми наклонностями, особой этикой, особой природой, особыми ритуалами. Подробное изложение заняло бы целые тома, поэтому ограничимся самыми важными моментами.

Брахманы, жрецы – это вертикаль и концентрация. Кшатрии – горизонталь и расширение. Суть кшатрия, воина – волевой, предельно напряженный импульс, выброс энергии вовне. Не случайно индусы называют символической целью жизни кшатрия «каму» – «желание». Мужской, агрессивный, захватнический, по преимуществу силовой принцип, стремление максимально расширить пределы своего контроля, своей доминации, своего начала… Воины хотят «тотализировать» себя, простереть свое присутствие на максимально большое социальное и географическое пространство. «Желание» – высшая тайна воина, яркий огонь его воли, стремление излить вовне переизбыток своей внутренней, хлещущей через край жизненной силы. Термин Льва Гумилева «пассионарность» прекрасно характеризует тип кшатрия в его наиболее чистой и совершенной форме.

Воина отличает именно позитивный, созидательный, экспансивный принцип, переизбыток силы и энергии. Эта солнечная световая агрессия в нем изначальна. И лишь потом, на втором этапе реализации, – и лишь по отношению к тому, что выступает для воина в качестве препятствия, – созидание превращается в разрушение, уничтожение, смерть. Эта разрушительная сторона воинов и войны проистекает не из «желания», а из препятствия к его осуществлению. Иными словами, смерть и разрушение, которые неразрывно ассоциируются у нас с войной, на самом деле являются не основным, но побочным, второстепенным элементом воинского архетипа. Воин хочет созидать и строить. Но реальность устроена так, что ему всегда кто-то или что-то мешает, препятствует, становится поперек пути. Вот это препятствие и подлежит уничтожению, каким бы оно ни было – враждебным ли государством, либо косностью масс, либо неподатливостью природной среды, либо недисциплинированностью и своеволием низших, безответственных слоев – работников, торговцев, просто разноликого сброда. Здесь и только здесь проступает отрицательная, негативная сторона воинственного начала.

Воплощение высшей формы созидательности кшатрия – государство – упорядочивающая система, приводящая хаотический разнобой частных интересов и стремлений к единому гармоничному ансамблю, воплощающему строй и порядок, свойственный высшим, невидимым мирам духа на этой несовершенной земле. По мнению немецкого философа Ганса Блюхера, «государство – это чисто мужское создание, оно возникло из Mannerbund, древнеарийских мужских воинственных союзов». В государственном строительстве воплощается высший момент кшатрийского желания, это – венец воинской любви.

Традиционное общество дифференцирует этику в зависимости от типа. Для жреческой касты рекомендуются воздержание, аскетизм, полная отвлеченность от мирских дел – как в их созидательной, так и в разрушительной ипостаси. Убить человека, погрузиться в социально-политические процессы, пожелать женщину – ужасный грех и нравственное падение для жреца. Для воина все наоборот. Если он нерешителен, вял, равнодушен, безволен, безразличен, пассивен, нетемпераментен, дрябл, отвлечен от жаркой плоти бытия, он никуда не годится и лишь позорит свое сословие, свой архетип, свою касту. От хорошего кшатрия, конечно, требуется повышенное внимание к духовным советам жрецов, верность Традиции, смирение перед принципами, понять которые ему не дано и которые являются прерогативой созерцателей. Но он не должен подражать жрецам, не должен быть «слишком» созерцательным, это идет против его кастовой этики. Лучше для воина вначале сделать, а потом подумать. Даже в том случае, если он совершит что-то не то, кастовая этика полностью оправдает его. У древних кельтов архетипом воина был герой Кухулин. Во время боя он впадал в такое бешенство – преображался в грозное божество, глаза вылезали из орбит, язык вываливался, волосы превращались во вздыбленную гриву, – что легко мог перебить, не разбираясь, и своих и чужих. Для того чтобы охладить его, спутники часто выставляли отряды обнаженных девиц и ряды бочек с ледяной водой. Только неожиданное зрелище и серия холодных бань приводили героя в чувство.

Показателен также сюжет из «Махабхараты», где голова главного злодея – предводителя Кауравов, – уже будучи отделенной от тела, провозглашает гимн верности воинской этике: «сражаться до конца и с максимальной храбростью, удалью и мощью даже за самое злое и неблаговидное дело». Показательно, что после кончины этот отрицательный персонаж, но прекрасный воин отправляется, по свидетельству индусского эпоса, на небо, в рай!

Эта этическая гибкость не исчезла и в христианском мире, где для признания святыми князей, василевсов и императоров, с одной стороны, монахов и отшельников – с другой, применялись совершенно различные критерии. От императоров требовались выдающиеся заслуги по защите Православной империи и Церкви, на личные же, подчас довольно дикие, проступки закрывались глаза. Не таково было отношение к представителям клира и монашества: здесь нормы личного поведения и верности аскетическому пути были неукоснительным требованием. В этом следует видеть отнюдь не цинизм или лицемерие, но духовный, кастовый реализм, свойственный любому полноценному традиционному обществу.

Еще одна отличительная черта кшатрия – любовь к риску. Это особый идеализм воина. Почести, славу, самоутверждение он всегда предпочитает комфорту и обеспеченности. Ему важно не обладать и сохранять, но рисковать, двигаться, будоражить, ставить свою и чужую жизнь на ту грань, где веет истинный дух свободы и чести. Воинский идеализм – особый, его горизонты довольно конкретны. Его не очень интересует радикальный спиритуализм чистых аскетов, плоды деяний своих воин хочет видеть более возвышенными, но ощутимыми. И в данном случае на первое место выступает область общественного служения, преданность конкретным, но масштабным формам – Церкви, Государству, Нации, Обществу. Кшатрий – существо политическое по определению. Именно в политике, в вопросах государственной власти может он в полной мере осуществить свои архетипические чаяния. И в мирной жизни, и на войне кшатрий занимается одним – политикой, отстаиванием интересов «полиса», общественной реальности. Только такой масштаб, намного превосходящий личное, частное благополучие, представляется для подлинного воина достойным и приемлемым. Ради почестей и славы, ради того, чтобы возвыситься до уровня Государства, истинный аристократ-воин готов пойти на все. В определенных (негативных) случаях это приводит к преступлениям, интригам и тирании. Но это неизбежные издержки архетипа. Гораздо хуже, когда у воина отсутствует кшатрийское честолюбие. В таком случае он грешит не в рамках архетипа, но совершает преступление против всей своей касты. Военный, предпочитающий уют и спокойствие, трусоватый, пацифистски настроенный, конформный и нечестолюбивый, прилипший к синекуре и теплому местечку, гораздо опаснее и отвратительнее самого зловещего и тщеславного выскочки. «Желание» может привести как к добру, так и ко злу. Его отсутствие сразу же дисквалифицирует воина, ставит его вне закона касты. Таким лучше заведомо идти в торговый сектор или на производство.

Патриотизм воина вытекает из самой структуры его сословного статуса. Родина для него – единственная реальность, достаточно масштабная для осуществления кастовых амбиций. Поэтому служение Родине – это минимально необходимый уровень для реализации «желания». То, что лежит ниже этого, подлинный воин считает недостойным себя.

Надо сказать несколько слов и о третьей касте – касте тружеников и торговцев. К ней в индуизме – и, шире, в традиционных индоевропейских обществах – было вполне доброжелательное отношение. Все негативные элементы – отбросы общества – концентрировались в дополнительных «кастах», возникших на более поздних исторических этапах, когда нарушилась однородность древних арийских обществ. Но представители этих «подкастовых» сословий – шудр, чандал и т. д. – долгое время вообще не считались людьми, поэтому и рассматривать их не имеет смысла.

Третья каста – вайшьи – очень похожи на кшатриев, воинов, но только степень их пассионарности и масштаб деятельности существенно ниже. Вайшьи – это как бы «разбавленные кшатрии». Их активность заземлена, занижена, их тщеславие и дерзость ограничены материальной сферой, область их мужского самоутверждения относится к частному сектору и индивидуальному благополучию. Они – в отличие от брахманов – целиком погружены в земное, но, в отличие от кшатриев, – в мелкомасштабные аспекты земного. Вайшьи не способны возвыситься до истинной политики, не готовы рисковать жизнью ради славы и чести, не хотят пускаться в сложный путь огненной страсти и экспансии. Они рачительны и домовиты. Обстоятельны и рассудочны. Они либо ремесленники, либо торговцы. Они предпочитают размеренное и мирное течение жизни, домашний очаг, крепкую семью, консервативный распорядок. Их потребности разумны, их соображения предельно конкретны. У них отсутствует воображение, дух авантюры и риска. Они бывают хорошими солдатами и младшими офицерами в случае военных действий, составляют подчиненные отряды кшатриев. Но в войне их более интересует добыча, нежели слава. Они патриоты, но по эгоистическим, семейно-родовым и рациональным мотивам. Они склонны к конформности и покорности. Однако болезненно реагируют, когда Государство чрезмерно вмешивается в их приватную сферу.

Вайшьи – позитивный элемент, основа общества, но они патологически не способны организовать общество сами. У них фатально отсутствуют социальный масштаб и вкус к истинной политике, не говоря уже о метафизических качествах жрецов.

Естественно, когда вайшьи начинают заниматься не своим делом и вовлекаются в принятие радикальных судьбоносных решений, их предпочтения и выбор неизменно приводят к катастрофам. И для того, чтобы обыватели, дорвавшиеся до управления обществом, не развалили его окончательно, там, где кастовый принцип отрицается, приходится прибегать к системе «тайных обществ», которые за кулисами и с помощью особых теневых технологий исполняют функцию внешне отсутствующей элиты. Таково предназначение масонства в западных демократических режимах, внешне отрицающих систему каст. Шпаги, титулы, мифология тамплиеров, розенкрейцеров, труверов и крестовых походов, а также участие во всех значимых политических интригах делает из масонских лож искусственный дубль касты воинов. Так что светский «демократический» фасад политической системы ничего не меняет в удивительно устойчивых механизмах политической власти, остающихся сущностно неизменными с древнейших времен.

Вайшьи не способны к обобщению, их горизонт неизменно локален, они думают только о себе, о своей семье, о своем роде. Все остальное для них второстепенно. Поэтому их выбор, даже если к нему для проформы обращаются, для реальной власти не имеет никакого значения. Политическая безответственность обывателя – факт, не требующий особых доказательств.

Все, что мы сказали о кастах, справедливо в первую очередь на уровне архетипа. Это не значит, что реальная жизнь не имеет к этому вообще никакого отношения. Нет, архетипическое и есть реальное, но реальное в чистом виде, при взгляде одновременно на большой пласт жизни, истории, общества. Архетип становится очевидным только в том случае, если мы отвлекаемся от конкретных деталей, расчлененных ситуаций, индивидуальных примеров, изолированных от контекста пресловутых «атомарных фактов». Эта сфера конкретного есть мираж, лишь заслоняющий истину. Государство – не какое-то абстрактное, идеальное, а конкретное, исторически фиксируемое, из которого последовательно и непрерывно сложилась та социальная форма, в которой живем мы сегодня, – было создано военными, управлялось военными, обновлялось военными, упускалось военными, снова отвоевывалось военными. Армия – не просто один из атрибутов государства, это и есть сущность государства. Поэтому вопрос касты кшатриев имеет не историческое или абстрактно-философское, но самое актуальное значение. Учитывая все вышеизложенное относительно архетипа, можно бросить беглый взгляд на то, что происходит с нашей армией сегодня, и оценить ее роль в современной российской действительности.

Во-первых, обратим внимание на постоянные попытки ввести фигуру какого-то военного – «генерала» – в большую политику. Всякий раз эта затея с одобрением, почти восторгом, приветствуется значительной частью населения. Причем сплошь и рядом реальная фигура, ее качества, ее взгляды, ее достоинства не имеют решающего значения. Голосуют за мундир. Это свидетельствует о смутном, бессознательном воспоминании, догадке народа об истинной социальной роли военных. Это – симптом кшатриев, и этот факт является однозначно позитивным, так как свидетельствует о том, что люди начинают постепенно осознавать катастрофический характер нынешней постноменклатурной, штатской, чиновничьей, абсолютно разложившейся и предельно безответственной власти и обращаются к забытым архетипам, к тому, как было «во время оно». Но, с другой стороны, налицо глубокое, трагически наглядное вырождение самих военных, которые за годы «детанта» и перестройки, кажется, окончательно перековались в новый тип – в клерков, мещан, штатскую, тыловую, пацифистскую компанию. Наши военные сбились с колеи, освоили навыки, стратегию поведения и повадки, которые отличают гражданское чиновничество. Утрачено самое важное кшатрийское качество – воля к экспансии, страстный импульс желания, мужская, агрессивная, воинственная этика.

Нормальные воины не смогли бы ни при каких условиях спокойно принять столь стремительное сокращение государственных территорий. Нормальные воины не стали бы в критический момент государственной ликвидации послушно следовать за случайными и временными персонажами, по роковому стечению обстоятельств получившими доступ к высшим постам в обществе. Нормальные воины продемонстрировали бы в ситуации последних лет не один военный мятеж, и на самый крайний случай цепную реакцию массовых самоубийств. Причем самоубийств по исключительно кшатрийским мотивам – гибель великой империи, национальное предательство власти, крушение оборонной системы.

Что же мы имели в действительности? Если военные и высказывали недовольство, если и решались на голодовки (и очень редко на суицид), то исключительно по бытовым причинам – зарплаты нет, жены недовольны, с жильем неполадки. И вместе с тем в целом принимали навязанный геополитическими ликвидаторами лозунг – «армия вне политики». Иными словами, те, кто должен более всего заниматься политикой, кто и профессионально, и по своей природе призван оперировать с масштабными геополитическими и социальными реальностями, те, кто создал наше государство и тысячелетие обеспечивал его функционирование, вдруг по окрику неизвестно откуда взявшихся демагогов довольствуются ролью платных наймитов без права голоса и соучастия в судьбе государства. Сейчас речь не о том, кому выгодно было поставить вопрос таким образом – «армия вне политики». Это – особая история. Вопрос в том, как нормальный воин, полноценный мужчина, кшатрий мог согласиться с таким социально унизительным тезисом?

Кастрация армии, оскопление мужского начала – вот страшный диагноз актуальной ситуации. Это оскопление является следствием положения армии в позднесоветскую эпоху, когда она была целиком и полностью подчинена партийной номенклатуре. Именно там, в психологии и навыках брежневского генералитета, следует искать основные истоки кастового перерождения Советской армии, начало омерзительной (в случае военных) любви к «дачам», «комфорту», «обеспечению семей», наконец, к «пацифизму», который, как это ни странно, чрезвычайно развит у современного российского армейского руководства. Иными словами, компартия в какой-то момент взяла на себя «кшатрийские» функции, роль мужского начала в советском обществе, а военным оставалось довольствоваться лишь ролью «третьей касты». Осуществилась чудовищная кастовая мутация. С ее трагическими результатами мы имеем дело сегодня. Весь ужас ситуации в том, что народ, который рано или поздно проголосует «за мундир», отдаст власть, скорее всего, в руки позднебрежневской «бабы в лампасах».

В такой ситуации есть все же положительный момент. Позднесоветский режим, будучи тоталитарным и однопартийным, имел какие-то мировоззренческие и силовые основания для того, чтобы демаскулинизировать советских кшатриев. Социальный проект коммунизма, даже если последнее время в него никто не верил, был настолько серьезным и масштабным, что партия имела некоторые основания для занятия центральных позиций в обществе. Сегодня положение дел радикально изменилось, хотя по инерции у власти и в первых рядах оппозиции по-прежнему болтаются бывшие партийные боссы, без боя сдавшие прежнюю идеологию. Ясно, что это – жесткие и коварные интриганы, как и раньше. Но теперь вместо мобилизующей, радикальной, экстремистской идеологии, вместо политической доктрины у них – невыразительная, плохо переваренная, наспех освоенная демагогическая каша. А следовательно, у военных полностью отпадает всякое основание подчиняться этому одряхлевшему сброду, выполнять его невразумительную волю, испытывать страх перед инстанцией, полностью утратившей прежнюю жизнь и силу. Иными словами, у власти в России сейчас откровенные вайшьи, громогласно объявившие о торжестве идеологии вайшьев. Значит, государство будет продолжать разваливаться и разлагаться и дальше, общество будет дробиться, эгоизм меньшинств и индивидуумов – возрастать. В такой ситуации касте кшатриев скоро вообще не останется никакого места, кроме незавидной роли ординарцев или телохранителей при горстке удачливых и нечистых на руку торгашей.

Советский генералитет был лоботомирован партноменклатурой. Но речь идет о совершенно конкретной группе военных. Сам архетип кшатриев это затронуть не может. Поэтому люди, которые приходят в армию сегодня, теоретически свободны от гипнотических комплексов старшего поколения. В данном случае воинский архетип вполне может взять свое, даже вопреки обработке унизительным и разлагающим стилем, который всецело унаследован нашей армией от предыдущего периода.

Задача русской армии – восстановить нормальные пропорции в самом типе военного. Это означает, что мы должны вернуться к полноценной модели кшатрия, воина, военного аристократа, каким он был в традиционной индоевропейской цивилизации, каким он был на Руси.

Главной характеристикой военного должна снова стать мужская, агрессивная экспансия. Экспансия в политику, в социальную сферу, в идеологию государства, в область принятия решений и планирования. Нормальный военный обязан быть ангажированным в идеологию и геополитику. Он не просто наймит, он отвечает за Государство и Нацию. Поэтому он обязан понимать, что с Государством и Нацией творится, и активно участвовать в планировании их судеб. Далее, военные должны быть поставлены принципиально над сферой экономики, должны полностью стряхнуть унизительную материальную зависимость от представителей третьей касты. Особенных материальных благ военная карьера – по определению – не предполагает, но достойный минимум должен быть обеспечен, даже если для этого потребуется «раскулачить» иные, менее важные для обороноспособности государства социальные группы. Вообще, над финансовой системой страны должен быть установлен контроль военных, так как именно они – а не биржевики и не банкиры – заведуют безопасностью державы.

Военные должны резко поднять свой кастовый уровень. Они должны быть паладинами Желания, мужская культура возвышенного эротизма должна стать нормой армейской офицерской жизни. Балы и культовые романтические похождения так же необходимы кшатриям, как и военные походы, которые также следовало бы организовать для замирения некоторых разбаловавшихся и одичавших во время нашей внутренней неразберихи народцев, но организовать как следует.

Военные должны выдвинуть своих влиятельных представителей на стратегические посты в государстве. Дальше терпеть произвол и разложение в верхах просто преступно. Но при этом чрезвычайно важно провести на высокие посты не старый «подпартийный», чиновничий тип, не одиозные фигуры, замазанные глупыми и провальными интригами с временщиками. Необходимо отыскать и выпестовать «новых военных», свободных от старческого гипноза генералов в шлепанцах: новых – дерзких и агрессивных, умных и независимых, способных настоять на своем, смело поставить на место деструктивные элементы, кинуть перчатку, хладнокровно убить противника в бою или на дуэли, а потом остроумно пошутить.

Инструментом для достижения этой цели – которую условно можно назвать «возрождением кшатриев» – могло бы стать полузакрытое армейское общество орденского типа, которое стало бы штабом по реализации важнейшей социальной задачи, от успешного решения которой зависит не только судьба армии, но и судьба всех русских, судьба России.

Понятие «земля» тесно связано с понятием «война». История войн показывает, что конфликты, возникавшие из-за территорий, являются главной и почти единственной причиной войн. Все остальные ценности – деньги, золото, стада, богатства, женщины или провизия, приобретаемые в результате войн, являются второстепенными относительно главного – земли, территории. Это понятно: тот, кто владеет землей, в некотором смысле владеет всем тем, что на ней находится, а поэтому захват территорий автоматически позволяет пользоваться всеми богатствами, которые на них расположены, включая человеческие жизни.

Эта тема уходит своими корнями в древнейшие культы, связанные с землей, матерью-землей, подательницей и родительницей человеческих богатств. Земля воплощала в себе изначальную матрицу, из которой появляется все остальное. Некоторые мифологии утверждают, что и сами люди когда-то, «во время оно», выросли из земли. Библейская версия о создании Адама, первого человека «красной глины» (еврейское «адам» произошло от «адама», «красная глина»), прекрасно вписывается в эту логику. Поэтому Земля считается животворящей силой материи, богатством богатств, самой высшей ценностью, ведь все ценности исходят именно из нее.

Война между народами и государствами, между цивилизациями и конфессиями ведется именно за эту волшебную субстанцию – мать-землю. Тот, кто добивается успеха и приращения территорий, невероятно обогащается, даже в том случае, если жители завоеванных земель сами нищи, а почва бесплодна. Земля, будучи сакральной категорией, ценна сама по себе, но это подтверждается и в прагматической области. Даже самые бедные аридные зоны и неплодоносные степи или пустыни могут сыграть при определенных условиях ключевую роль для народов, обществ и государств, их контролирующих.

В вопросах, связанных с Землей, древнейшие архаические сюжеты человеческого бессознательного странным образом смыкаются с новейшими, ультрасовременными геополитическими и геостратегическими концепциями, указывающими на решающее значение географии для развития цивилизаций, культур, идеологических блоков. Понятия «Земля», «Суша» являются основополагающей категорией геополитики как науки.

Если война изначально связана с землей, то должна существовать какая-то качественная связь с землей и самой касты военных. Армия – защитница своих земель, завоевательница и покорительница новых территорий. Армия является динамическим проявлением Земли как качественной категории. Многие древние мифы говорят о таинственных непобедимых воинах, родившихся из Земли, засеянной «зубами дракона» или каким-то другим магическим способом. В военных, кшатриях, богатырях Земля проявляет свой подвижный, силовой импульс. Хлебопашцы, ремесленники, иные типы населения связаны со статическими сторонами Земли. Военные же воплощают в себе подвижный, диалектический ее принцип.

Не случайно символическое качество касты воинов в индуизме – «раджас», что означает «растяжение», «расширение». Это одно из основополагающих качеств пространства, то есть того, что «простерто», «растянуто», «протянуто». Показательно также, что русское слово «воин» родственно древнеиндийскому корню «veti», что значит «преследовать, гнать, стремиться к чему-либо», а это снова отсылает нас к идее «динамического движения», «растяжения». Та же концепция стоит и за индийским термином «кшатрий», произошедшим от слова «кшетра» – то есть поле, горизонтальное пространство, земля.

Такие устойчивые соответствия предопределяют пространственный характер мышления военных как особого типа. Любовь военных к стратегическим маневрам, передислокациям, маршам, в конце концов, – все это выражение пространственной, земной природы армии. Военный воспринимает мир как пространство, как нечто происходящее в пространстве, и эта специфика лежит в основе классического для армии консерватизма – военные как бы не замечают времени, истории, разные эпохи сосуществуют для них в едином пространственном ансамбле. В некоторых ситуациях это представляется несколько странным, подчас нелепым. Но в основе всего лежит кастовая типология.

Выше уже говорилось, что геополитика делит все разновидности цивилизаций на два типа – на сухопутные и морские. Сухопутные связаны с Землей и, соответственно, с воинами как основной «земной» кастой. Цивилизация Моря, морская держава основана на ином типе. Этот тип – тип торговца, человека, специализирующегося на обмене, извлекающего из этого обмена личную выгоду. Торговец не связан с пространством и сушей, он являет собой антитезу воину. Область его действий сопряжена не с фиксированными реальностями, но с текучей средой. Эта среда оторвана от корней, наполнена объектами, уже утратившими связь с процессом появления из земли, из животворной матрицы вещей. Торговля оторвана от Суши, поэтому своего максимального развития и совершенства она достигает среди народов, населяющих береговые зоны, прибрежные территории. Торговля и порт, берег, флот – понятия почти синонимичные. Торговое мышление, в отличие от сознания военных, оторвано от пространства как фиксированного неподвижного целого. Это безразличие к пространству и его форме предопределяет невнимание торговцев к фактору границ. В границах – естественных или искусственных – торговец видит только негативное препятствие, погрешность среды, несовершенство мира, мешающее оптимизации торговых трансакций. Земля у торговцев принципиально десакрализирована, приравнена к разновидности товара – одной из многих других, ничем не выделяющихся по своей сути. Иными словами, отношение торгового сознания к земле целиком и полностью игнорирует ее животворящее качество, ее формообразующее начало, ее предшествование появлению форм. Такая земля является «мертвой», «вторичной», предметной, духовно аридной. Торговец видит любую землю как пустыню, чисто количественное пространство, плоскую декорацию, на фоне которой и через которую движется торговый караван. Самым идеальным пространством, точно соответствующим торговой ментальности, является даже не пустыня, но Море. Оно совершенно одинаково и равнозначно на всем своем протяжении, оно гомогенно и открыто, оно чисто декоративно и мертво само по себе, подлежит простой и униформной эксплуатации.

Не случайно одно из определений капитала – «ликвидность», то есть «текучесть», «разжиженность» его субстанции, неплотность, нефиксированность, оторванность от строгих форм.

Можно сказать, что историческое сознание тесно связано именно с «текучей» ментальностью торговцев, тогда как воинское сознание классических людей Суши тяготеет к рассмотрению вещей sub speciale eternitatis, «под углом зрения вечности».

На основании дуализма типов, замеченных как геополитиками, так и социологами – особенно Вернером Зомбартом, – можно сделать любопытные выводы относительно более общих реалий. Например, государство как категория, неразрывно связанная с конфигурацией пространства, безусловно, принадлежит к военно-сухопутной структуре. И наоборот, торговое сознание не может быть по-настоящему государственным, так как любая государственная конструкция обязательно накладывает на сферу обмена определенные ограничения, которые с чисто рыночной точки зрения всегда являются отрицательными.

Капитал и торговый строй по своей природе не могут быть национальными, государственными, строго локализованными в пространстве. Единственное, что можно утверждать о его географической природе, – это тяготение к «морским пространствам».

Конечно, в реальном мире ни воинское, ни торговое общества никогда не встречаются в чистом виде, но все же обе тенденции находятся в радикальном и неснимаемом противоречии друг с другом, и доминация одной из них определяет ориентацию каждого конкретного народа и государства, шире – каждой отдельной цивилизации.

Если в обществе преобладает сухопутный принцип, неявный культ Земли и пространства, почти наверняка можно утверждать о военном устройстве такого общества. Если же основные усилия вкладываются в развитие флота, такое государство обречено на усиление в нем позиций торговцев, и легко предсказать его дальнейшее растворение в более общем географическом контексте. Любопытно, что у многих народов с подчеркнутой сухопутной ориентацией, но при этом живущих на островах или в береговых зонах, существовали сакральные табу как на мореплавание, так и на определенные формы обмена и торговли. В таких случаях на место объективной географии вступала география субъективная, культурная, противоборствующая с диктатом природной среды.

Не само пространство лежит в основе цивилизационного типа, но осознание пространства, его образ, возведение его к некой «идеальной форме», которая постепенно приобретает самостоятельность и сама начинает диктовать пространству его структуру.

Это позволяет говорить об «идеальной Суше» и об «идеальном Острове», что в кастовом смысле будет тождественно «воинскому строю» и «торговому строю». «Воинский строй» воплощается в концепции «сакрального государства». «Торговый строй», напротив, ведет к уничтожению государства – вначале к его десакрализации, а потом и вовсе к отмене.

Соотношение военного и торгового принципов между собой есть кастовый или социально-экономический аналог «великой войны континентов», ведущейся на уровне геополитики между Сушей и Морем. Любопытно, что человеческая история постепенно движется к очищению, абсолютизации этих двух начал как в геополитическом, так и в типологическом аспектах. Цивилизации Моря постепенно сливаются в единую макроцивилизацию, метацивилизацию Моря, которая стирает границы и государства, народы и расы, религии и культуры в единый однородный блок, в мировой рынок. Тип торговца распространяется на все остальные профессии и «касты», социальные слои и институты.

Аналогичный процесс развивается и на ином, сухопутном полюсе. Здесь воинские, консервативные, государственнические тенденции тяготеют к интеграции в Континентальной Империи, в едином Метагосударстве, созданном на основании типологии Воина. Это своего рода Великая Континентальная Спарта. Это потенциальная метацивилизация Суши. Есть и философская пара понятий, соответствующая этому делению, – холизм, целостность, континуальность, непрерывность как основные принципы пространственности доминируют в военном строе Суши; дискретность, дисконтинуальность, прерывность, атомарность, индивидуация связаны с торговым порядком Моря.

Перенесение внешней, чисто геополитической дуальной проблематики на область социальной типологии и даже психологии имеет огромное оперативное значение. Благодаря такому шагу мы получаем надежный и эффективный инструмент для понимания того, каким образом внешнеполитические, глобальные, геополитические факторы, влияющие на ситуацию извне, связаны с внутриполитическими, локальными событиями, социально-экономическими процессами и баталиями на уровне каждого отдельного государства или народа.

Важнейший вывод: интересы Суши, геополитические цели Евразии неотделимы от доминации воинского типа, от его однозначной и радикальной постановки над торговым классом, над законами и требованиями рынка. Рынок в метацивилизации Суши должен быть строго подчинен армии. Море – Земле. Выбор в качестве правящей идеологии либерально-торговых, капиталистических, буржуазно-рыночных идеалов и принципов для сухопутной державы тождествен самоубийству. Следовательно, армия сухопутной державы, помимо внешней угрозы и геополитического противника, может ясно и с полной ответственностью назвать и обозначить внутреннего врага. Этим врагом будет являться Капитал, идеологии и институты, призванные обеспечить установление и поддержание «торгового строя».

Вернер Зомбарт разделил всех людей на два типа – «герои и торговцы», «Helden und Haendler». Герои вырастают из Земли, Геры, матери богов, жены Зевса, как Геракл. Герои и воины – синонимы. В сегодняшней картине мира этот дуализм переходит в яростное и тотальное противостояние «последней битвы». Классовая борьба, в ее сорелевской интерпретации, и есть война героев и торговцев, воинов и буржуазии (поскольку рабочий класс Сорель приравнивал к одному из подразделений армии, «трудовой армии»).

Быть евразийцем, традиционалистом – то же самое, что быть кшатрием, военным, воином. Быть воином – то же самое, что быть социалистом, яростным противником капитала и торгового строя. Если русский военный не является социалистом, он либо невежествен, загипнотизирован, обманут, либо он – предатель своего государства и своего народа, так как Россия, будучи оплотом сухопутной метацивилизации, ее осью, приговорена капиталом, враждебной метацивилизацией Моря к тотальному уничтожению.

Национального капитала не существует, капитал интернационален по своей сути. Еще точнее, капитал связан с Западом как географическим полюсом «торговой цивилизации». Следовательно, между внешним врагом (атлантизм) и внутренним врагом (буржуазия) следует поставить четкий знак равенства.

Что является доминирующей идеологией современного Запада и его геополитического авангарда – Соединенных Штатов Америки? Это совершенно не праздный вопрос. Он затрагивает напрямую каждого из нас. Мы проиграли глобальный геополитический конфликт. Мы побеждены. И поэтому обязаны знать точно и строго – кто является хозяином в новых условиях планетарного расклада сил, каковы основные черты его мировоззрения, что он думает о мире, истории, судьбе человечества, о нас самих? Это необходимо всем – и тому, кто намерен смириться и покорно служить новым господам, и тому, кто отказывается принимать такое положение дел и стремится к восстанию и отвоеванию геополитической свободы.

Нам внушили мысль, что на Западе вообще нет идеологии, что там царит плюрализм позиций и убеждений, что каждый волен верить во что угодно, думать, говорить и делать все что угодно. Это – абсолютная ложь, простой пропагандистский ход, заимствованный из арсенала холодной войны. На самом деле на Западе существует доминирующая идеология, которая не менее тоталитарна и нетерпима, нежели любая другая идеология, только ее формы и принципы своеобразны, философские предпосылки иные, историческая база в корне отлична от тех идеологий, которые привычны и известны нам. Эта идеология – либерализм. Она основана на догме об «автономном индивидууме» (то есть на последовательном индивидуализме), «прикладной рациональности», вере в технологический прогресс, на концепции «открытого общества», на возведении принципа «рынка» и «свободного обмена» не только в экономический, но в идеологический, социальный и философский абсолют. Либеральная идеология является «правой» в узко экономическом смысле и «левой» – в смысле гуманитарной риторики. Причем все иные сочетания правого с левым или просто правое и левое либерализм отвергает, демонтирует, маргинализирует, выносит за кадр официоза.

Либерализм тоталитарен по-особому. Вместо прямых физических репрессий против инакомыслящих он прибегает к тактике мягкого удушения, постепенного сдвига на окраину общества, экономического уничтожения диссидентов, оппонентов и т. д. Факт остается фактом: доминирующая идеология Запада (либерализм) активно борется с альтернативными политико-идеологическими проектами, но использует для достижения своих целей методы более тонкие, более «мягкие», более отточенные, чем иные формы тоталитаризма, и от этого только более эффективные. Либеральный тоталитаризм не брутален, не открыт, но завуалирован, призрачен, невидим. Однако он не менее жесток.

Наличие у Запада «доминирующей идеологии» постепенно все яснее обозначается и в нашем обществе. Наивность ранней перестройки и мечты о «плюрализме» и «демократии» постепенно улетучились даже у самых ярых реформаторов. Реальность либерализма и идеологии либерализма стала очевидной, а следовательно, мы пришли к большей определенности. Сторонники Запада должны отныне разделять все идеологические предпосылки конкретного либерализма (а не какой-то туманной «демократии», под которой каждый понимал что-то свое), его противники объединяются неприятием этой идеологии. Это более или менее понятно. Но у либерализма есть еще один, более скрытый пласт. Речь идет о некоторых богословских и религиозных предпосылках, которые в конечном счете привели Запад к той идеологической модели, которая в нем укоренилась сегодня и стала доминирующей. Этот пласт не столь универсален и однозначно признан, как вульгарные штампы «открытого общества» и «прав человека», но тем не менее именно он является базой и тайным истоком главенствующей на планете либеральной идеологии, которая сама по себе – лишь вершина айсберга. Речь идет о протестантской эсхатологии.

Ни у кого сегодня нет сомнений, что миром правит единственная оставшаяся полноценной сверхдержава – США. Это не просто самое могущественное в военном отношении государство Запада, это в некотором смысле результат западного пути развития, его пик, его максимальное достижение. США были основаны и построены как искусственно сконструированное образование, лишенное исторической инерции, традиций и т. д., по меркам самых радикальных рецептов, выработанных всем ходом западной цивилизации. Это – вершина западной цивилизации, венец ее становления.

США – сумма Запада, его геополитический, идеологический и религиозный авангард. Только в США принципы либерализма были внедрены тотально и последовательно, поэтому начиная с некоторого времени и Запад, и либерализм стали совершенно правомочно отождествляться именно с США.

Америка является гегемоном современного мира, гигантской геополитической, стратегической и экономической империей, которая контролирует все важнейшие процессы нашей планеты. Причем не просто как одно из обычных государств, пусть даже очень мощное и развитое, но именно как идеологическая модель, как путь развития, как судья и пастырь человечества, навязывающий ему определенную систему идеологических, мировоззренческих и политических ценностей. Империя США – империя либерализма, империя капитала, империя постиндустриального общества как высшей стадии развития буржуазного строя. Безусловно, США являются прямыми наследниками Европы и европейской истории. Но уникальность этого образования заключается в том, что Штаты взяли от Европы только одно, наиболее рафинированное, очищенное направление цивилизации – либеральный рационализм, теорию «социального контракта», индивидуализм, динамичный технологический индустриализм, абсолютизированные концепции «торгового строя».

Ранее все эти тенденции концентрировались в протестантской Англии. Британская империя была первой (если не принимать в расчет Древнюю Финикию) моделью построения чисто «торговой цивилизации», к которой логически вела западная история. И не случайно главными теоретиками либерализма были именно англичане – Адам Смит, Давид Рикардо и т. д., a философами индивидуализма – Локк, Гоббс, Мандевиль. Макс Вебер и еще более ярко Вернер Зомбарт убедительно показали, каким образом западный капитализм родился из протестантской этики и насколько этнорелигиозный фактор важен для возникновения определенных социально экономических формаций. От Англии эстафета «торгового строя» постепенно перешла к США, и начиная со второй половины XX века лидерство Америки в общем контексте западной цивилизации стало бесспорным историческим фактом.

США – воплощение Запада, западного капитализма, его центр и ось, его сущность. Теперь, когда США стали единственным хозяином всей планеты, к чему они так долго шли, мы с позиции нашего опыта можем легко распознать логику истории, сходящуюся, как в фокусе, в единую точку (чего не могли по историческим причинам сделать те мыслители, которые не дожили до драматической развязки геополитического, социального и экономического противостояния холодной войны).

Итак, вся западная история сходится на США. Собственно, Запад как геополитическое явление возник в период раскола христианской Церкви на православие и католичество. Католический ареал и стал базой того, что именуется отныне Западом в концептуальном смысле. Начиная с этого момента люди католического мира отождествили себя самих с полноценным человечеством, свою историю – с мировой историей, свою цивилизацию – с цивилизацией вообще. Все прочие цивилизации и традиции были презрительно приравнены к «диким и варварским странам». Показательно, что в такой «недочеловеческий» разряд попадали не только нехристианские народы, но и весь православный мир, который на самом деле и был зоной реального, неискаженного, аутентичного христианства. Кстати, именно потому, что православные страны – вначале Византия, позже Россия – были христианскими, они вызывали у католиков такое агрессивное неприятие. Православие давало пример христианства иного – универсального, открытого, несектантского, радикально альтернативного всему цивилизационному строю, который сложился на Западе и который до некоторого времени претендовал на единственную форму христианской государственности. В противостоянии католичества православию и следует искать завязь диалектического развития истории цивилизации и геополитических процессов в последующие века.

Протестантские страны – в первую очередь Англия – становятся на путь «морской цивилизации», тяготеют к абсолютизации либеральной модели, к универсализации «торгового строя». Отныне на самом Западе роль авангарда, роль «дальнего Запада» начинают играть англичане. Еще позднее именно крайние, наиболее радикальные протестантские английские секты закладывают основу американской цивилизации, проектируют и реализуют США. Они едут туда – на крайний Запад – как в «землю обетованную», строить там совершенное общество, «идеальный Запад», «абсолютный Запад». Соединенные Штаты Америки как государство созданы консенсусом фундаменталистских протестантских сект, и подавляющее большинство политического класса США до сих пор неизменно представляет именно протестантские конфессии. Это, впрочем, вполне логично – страной правят законные теологические наследники тех, кто ее создал, кто ее организовал, кто привел ее к материальному процветанию и могуществу. Сами американцы называют это «Manifest Destiny», «проявленная судьба» (или «предначертанная судьба»). Американцы видят свою историю как последовательный восходящий путь к цивилизационному триумфу, к победе мировоззренческой модели, на которой основана сама американская цивилизация, – как квинтэссенцию всей истории Запада.

Могут возразить: «Современное западное общество – и особенно американское – давно уже атеистично, религии придерживается незначительная часть населения, и фундаментализм, пусть протестантского типа, никак не может быть приравнен ни к официальной идеологии США, ни тем более Запада в целом». На самом деле необходимо указать, что религия необязательно должна выступать как культ или совокупность догматов. Часто в современном мире она проявляется подспудно, как психологические предпосылки, как система культурных и бытовых штампов, как полусознательная геополитическая интуиция. Можно сравнить религию с идеологией: одни (меньшинство) владеют всей совокупностью концептуального аппарата, другие же схватывают идеологию интуитивно. Чаще всего религия сегодня воздействует через культурный фон, через семейную психологию, через нормативы социальной этики. В этом отношении США – страна абсолютно протестантская, и этот «протестантизм» затрагивает не только открытых приверженцев конфессии, но и огромные слои людей иных религиозных убеждений или атеистов. Протестантский дух легко обнаружить не только у пуритан, баптистов, квакеров, мормонов и т. д., но и в американском кришнаизме, и в секте Муна, и среди американских иезуитов, и просто в безрелигиозном американском обывателе. Все они в той или иной степени затронуты «протестантской идеологией», хотя культово и догматически это признается относительным меньшинством.

Второй аргумент. Политический класс в США не является пропорциональным отражением всего общества. Достаточно посмотреть на ничтожное число цветных среди политиков и высших администраторов. По традиции мажоритарным типом в американской политике является «WASP» – «White Anglo-Saxon Protestant», «белый англосаксонский протестант». Следовательно, полноценный протестантский фундаментализм здесь намного более вероятен, нежели в иных слоях.

И, наконец, Республиканская партия США, одна из двух, обладающих де-факто политической монополией, руководствуется протестантско-фундаменталистским мировоззрением открыто и последовательно, закономерно считая его осевой линией американской цивилизации, религиозно-догматическим воплощением «Manifest Destiny», «проявленной судьбы» Штатов.

Промежуточным пластом между общепризнанным светским либерализмом для масс и протестантским эсхатологическим фундаментализмом политической элиты служат геополитические центры аналитиков, обслуживающих власть, которые пользуются в своих разработках обобщающей методикой, где главные религиозные и философские постулаты протестантизма, взятые без деталей и пророческого фанатизма проповедников, сочетаются с наиболее прагматическими сторонами либеральной доктрины, но очищенной от патетической демагогии о «правах человека» и «демократии». Иными словами, геополитическое мышление, которое чрезвычайно развито у политической элиты США, непротиворечиво совмещает в себе эсхатологический фундаментализм, идею «США как Нового Израиля, призванного пасти народы в конце истории», и идею свободной торговли как максимальную рационализацию общественного устройства, основанного на приоритете «разумного эгоизма» и «атомарного индивидуума». Протестантское мессианство американской геополитики сочетается, таким образом, с предложением универсальной рыночной модели и либеральной системы ценностей.

Главным геополитическим и идеологическим врагом Запада долгие века была Россия. Это вполне закономерно. На богословском уровне это коренится в противостоянии католичества (и протестантства) православию, Западной Римской империи – Византии. Западная и восточная формы христианства – это два выбора, два пути, два несовместимых, взаимоисключающих мессианских идеала. Православные считают католиков «отступниками», предавшимися «апостасии». Католики рассматривают православных как «варварскую спиритуалистическую секту». Наиболее антиправославные черты – вплоть до отказа от службы и многих догматов – довели до предела протестанты.

Русь была прямой и единственной духовно-политической, геополитической наследницей Византии после падения Константинополя. Поэтому, кстати, она называлась «святой». Ее сделало «святой», «богоносной», «богоизбранной» провиденциальное принятие византийского наследия, верность полноте православной традиции (включая социально-политические и даже экономические аспекты). Особенно важно подчеркнуть, что не просто факт распространения православия как конфессии дал эту святость – православные церкви есть и в других странах, среди других народов. Но именно сочетание православной веры с мощной и свободной политической империей, с царством, сочетание царя с русским Патриархом обеспечивало догматическую и богословскую, эсхатологическую правомочность такого названия. Строго говоря, Русь перестала быть «святой», когда «симфония властей» и православное политическое устройство были отвергнуты – сперва вторым Романовым (раскол), затем его сыном-западником и ликвидатором Петром Первым.

Как бы то ни было, начиная с XVI века Русь выступает как главный идеологический, цивилизационный противник Европы. Позже следует затяжная геополитическая дуэль с Англией на Востоке, а в последнее время – холодная война.

История нелинейна, она часто делает отступления, уходит в стороны, выпячивает детали, акцентирует парадоксы и аномалии. Но все же осевая линия очевидна. Безусловно, существует некая «Manifest Destiny» («проявленная судьба») в широком смысле. Запад она приводит к американской модели, к американскому образу жизни, к сверхдержаве, а Восток (по меньшей мере христианский Восток) сквозь века воплощается в России. Как абсолютно симметрическая антитеза рыночному эсхатологизму протестантских англосаксов – социалистическая вера советских русских в золотой век. «Конец света» по либеральному сценарию и его противоположность – «конец света» по сценарию православно-русскому, социальному, евразийскому, восточному.

Логика истории постоянно, на самых различных уровнях навязчиво высвечивает основополагающий дуализм – США и СССР, Запад и Восток, Америка и Россия. В экономике, политике, геополитике, богословии, культуре – ясная, пугающе ясная антитеза – как наглядно развернутый перед нами промысел о драме мира, о двух полюсах континентальной дуэли, о великой войне континентов – физических и духовных.

Осознают ли сами американцы богословскую подоплеку своего геополитического противостояния с Евразией, с Россией? Безусловно, да, и подчас гораздо яснее, чем русские.

Пришло время подробнее рассмотреть протестантское эсхатологическое учение, которое называется «диспенсациализмом» (от латинского слова «dispensatio», что можно перевести как «промысел», «замысел»). Мы уже говорили выше, что согласно этой теории у Бога есть один замысел относительно христиан-англосаксов, другой – относительно евреев, третий – относительно всех остальных народов. Англосаксы считаются «потомками десяти колен Израиля, не вернувшихся в Иудею из Вавилонского пленения». Эти десять колен «вспомнили о своем происхождении, приняв протестантизм в качестве своей основной конфессии». «Промысел» о протестантских англосаксах, по мнению приверженцев диспенсациализма, таков: перед концом времен должна наступить смутная эпоха («скорбь великая», tribulation). В этот момент силы зла, «империя зла» (когда Рейган назвал СССР «империей зла», он имел в виду именно этот эсхатологический библейский смысл) нападет на протестантов-англосаксов (а равно и на других «рожденных снова», born again), и на короткий срок воцарится «мерзость запустения». Главным отрицательным героем «смутной эпохи», tribulation, является «царь Гог». Теперь очень важный момент: этот персонаж устойчиво и постоянно отождествляется в эсхатологии диспенсациалистов с Россией. Впервые отчетливо это было сформулировано во время Крымской войны, в 1855 году, евангелистом Джоном Каммингом. Тогда он отождествил с библейским «Гогом, принцем Магога» – предводителем нашествия на Израиль, предсказанного в Библии (Иезекииль 38–39), – русского царя Николая I. С особой силой эта тема вновь вспыхнула в 1917 году, а в эпоху холодной войны она стала фактически официальной позицией, «моралью большинства» религиозной Америки.

Иной «промысел», по учению диспенсациалистов, существует у Бога относительно Израиля. Под «Израилем» они понимают буквальное восстановление еврейского государства перед «концом времен». В отличие от православных и всех остальных христиан, протестантские фундаменталисты убеждены, что библейские пророчества относительно участия народа Израилева в событиях «конца времен» надо понимать буквально, строго по-ветхозаветному, что они относятся к тем евреям, которые продолжают исповедовать иудаизм и в наши дни. Евреи в конце времен должны вернуться в Израиль, восстановить свое государство и подвергнуться нашествию Гога, то есть «русских», «евразийских» (это «диспенсациалистское пророчество» странным образом исполнилось в 1947 году). Далее начинается самая странная часть «диспенсациализма». В момент «великой скорби» предполагается, что англосаксонские христиане будут «взяты» («восхищены») на небо (rapture) – как бы на «космическом корабле или тарелке» – и там переждут войну Гога (русских) с Израилем. Потом они (англосаксы) вместе с протестантским Христом снова спустятся на землю, где их встретят победившие Гога израильтяне и тут же перейдут в протестантизм. Тогда начнется «тысячелетнее царство», и Америка будет вместе с Израилем безраздельно господствовать в устойчивом парадизе «открытого общества», «единого мира». Эта экстравагантная теория была бы достоянием маргинальных фанатиков, если бы не некоторые обстоятельства.

Во-первых, убежденным «диспенсациалистом», искренне верившим в буквальное исполнение такого эсхатологического сценария, был некто Сайрус Скофильд, знаменитый тем, что составил самую популярную англоязычную Библию – «Scofield Reference Bible», разошедшуюся тиражом во много миллионов экземпляров. В Америке эту книгу можно встретить на каждом шагу. Так вот, этот Скофильд вставил в библейский текст собственные исторические комментарии и пророчества о грядущих событиях, выдержанные в духе радикального «диспенсациализма» таким образом, что неискушенному читателю трудно отличить оригинальный библейский текст от авторской диспенсациалистской трактовки Скофильда. Таким образом, пропаганда христианства в англосаксонском мире, и особенно в США, уже в самом начале несет в себе компонент «патриотического» американского воспитания («Manifest Destiny»), русофобской эсхатологической индоктринации и акцентированного сионизма. Иными словами, в «диспенсациализме» воплощена новейшая форма той многовековой идеологии, которая лежит в основе дуализма Запад – Восток.

В некоторых текстах современных диспенсациалистов «промыслы» увязываются с новейшими техническими достижениями, и тогда возникают образы «ядерного диспенсациализма», то есть рассмотрения «атомного оружия» как некоего апокалипсического элемента. И снова Россия (или СССР) выступает здесь в качестве «сил зла», «ядерного царя Гога».

Популяризатором этого «атомного диспенсациализма» был евангелист Хал Линдси, автор книги интерпретации пророчеств «Бывшая великая планета», разошедшейся тиражом в 18 миллионов экземпляров (по тиражам в свое время это была вторая книга после Библии). Его горячим приверженцем был не кто иной, как Рональд Рейган, регулярно приглашавший Линдси читать лекции атомным стратегам Пентагона. Другой «ядерный диспенсациалист» – телеевангелист Джерри Фолвелл – стал при Рейгане ближайшим советником правительства, участвовал в закрытых заседаниях и консультациях генералитета, где обсуждались вопросы атомной безопасности. Так архаические религиозные эсхатологические концепции прекрасно уживаются в столь светском и прогрессивном американском обществе с высокими технологиями, геополитической аналитикой и блестяще отлаженными системами политического менеджмента.

Кстати, именно диспенсациализм объясняет непонятную без этого, безусловно произраильскую позицию США, которая часто прямо противоречит геополитическим и экономическим интересам США. Солидарность протестантских фундаменталистов с судьбой земного Израиля, восстановленного в 1947 году, что явилось в глазах протестантов прямым и внушительным подтверждением трактовки Скофильда и его Библии, основана на глубинных богословских эсхатологических сюжетах.

Для нас очень важно, что столь же глубоки и устойчивы антирусские, антивосточные, антиевразийские принципы американского мышления. Это – глубины отрицания, ненависти, укорененной и тщательно взращивавшейся веками.

Надо сказать, что «диспенсациализм» по-своему является потрясающе убедительным. С его помощью становятся логичными, понятными и осмысленными многие события современности. То же восстановление Израиля, холодная война, этапы американского пути к единоличному планетарному господству, расширение НАТО на Восток и т. д.

Складываем все элементы воедино. Получаем страшную (для русских) картину. Силы, группы, мировоззрения и государственные образования, которые совокупно называют Западом и которые являются после победы в холодной войне единоличными властителями мира, за фасадом либерализма исповедуют стройную эсхатологическую богословскую доктрину, в которой события светской истории, технологический прогресс, международные отношения, социальные процессы и т. д. истолковываются в апокалипсической перспективе. Цивилизационные корни этой западной модели уходят в глубокую древность, и в некотором смысле определенный архаизм сохраняется здесь вплоть до настоящего времени параллельно технологической и социальной модернизации. Эти силы устойчиво и последовательно отождествляют нас, русских, с духами ада, с демоническими «ордами царя Гога из страны Магог», с носителями «абсолютного зла». Библейское упоминание об апокалипсических «князьях Роша, Мешеха и Фувала» растолковывается как однозначное указание на Россию – «Рош» (Россия), «Мешех» (Москва), Фувал (древнее название Скифии). Иными словами, русофобия Запада, и особенно США, проистекает отнюдь не из фарисейской заботы о «жертвах тоталитаризма» или о пресловутых «правах человека». Речь идет о последовательной и оправданной доктринально демонизации восточноевропейской цивилизации во всех ее аспектах – историческом, культурном, богословском, геополитическом, этическом, социальном, экономическом и т. д.

Хочется обратить особое внимание на многомерное совпадение далеких друг от друга концептуальных уровней «западной идеологии»: сторонники капитализма в сфере экономики, теоретики индивидуализма в области философско-социальной, геополитики на уровне стратегии континентов, богословы, оперируя с эсхатологическими и апокалипсическими доктринами «диспенсациалистского толка», – все они сходятся в однозначном отождествлении России с «империей зла», с историческим негативом, с целиком отрицательным героем мировой драмы. Это все очень серьезно. Мировые войны и крушение империй, исчезновение целых народов и рас, классовые конфликты и революции – лишь эпизоды великого противостояния, кульминацией которого должна стать последняя апокалипсическая битва, Endkampf, где нам отводится важнейшая роль. В глазах Запада – целиком и полностью негативная.

Они не остановятся, пока окончательно не добьют нас. Всех нас, всех наших детей, стариков и женщин. С ветхозаветной жестокостью и либеральным цинизмом. Их намерения очевидны и ужасны. Наше спокойствие, зевота, тупость и лень на этом фоне выглядят преступлением.

В США чрезвычайно сильны крайние религиозные толки и секты, которые подчас интегрируются в самые верхи американского политического истеблишмента. Особенно это характерно для республиканцев, которые традиционно связаны с направлением протестантского фундаментализма. Обычно это обстоятельство упускается из виду: мол, все ограничивается общим «просвещенным консерватизмом» республиканцев, их верностью «моральным ценностям». На самом деле все глубже. Мы не поймем Америку, если не примем в расчет специфической мессианской, эсхатологической, религиозной идеи, которая ею движет. Мы не сможем внятно объяснить все, происходящее в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии и т. д., если не заглянем в те религиозные среды, которые вдохновляют американских президентов последних десятилетий, в частности Буша-младшего и его идеологов – Рамсфельда, Чейни, Волфовица и других.

Сегодня все мы видим гигантский зазор между тем, как оценивают агрессию против Ирака и Ливии народы мира и как ее истолковывают сами американцы. Этот зазор вскрывает тревожное и совершенно недооцененное обстоятельство: в лице США мы имеем дело не со светской, демократической державой, но с режимом скрытого радикального фанатизма – ни в чем не уступающего другим мессианским мировоззрениям: исламизму, коммунизму, нацизму и т. д.

На Ближнем Востоке США сегодня бьются не только за свои практические геополитические интересы. Все намного сложнее. Их вдохновляет вера в универсальность своей миссии, в свою богоизбранность, в свою мессианскую судьбу. Присмотримся к этой проблеме внимательнее.

Как уже было сказано, учение диспенсациализма вдохновляет республиканцев (и до определенной степени правых и центристских демократов баптистского толка), дает им ориентиры для толкования основных мировых событий, подсказывает логику действий.

В XIX веке линию диспенсациализма активно развивал Джон Нельсон Дерби (1800–1882), основоположник современной американской версии этого фундаменталистски-протестантского учения.

Дерби пишет, что в критическую эпоху «условия жизни людей и общества ухудшаются, а политическая и военная власть переходит к союзу европейских государств (здесь и далее курсив мой. – А. Д.), во главе которых стоит Антихрист, осуществляющий свою власть из Рима. Антихрист организует заключение мирного договора на Ближнем Востоке (которого хватит ненадолго), а также принуждает каждого человека носить число 666 на руках и на лбу. Антихрист выступает против Иерусалима, где вовсю свирепствуют природные катастрофы, где тоже наступают испытания вследствие военных поражений и хаоса. По мере приближения конца, армии с далекого Севера (то есть из России), Дальнего Востока (Китая и/или Японии), а также арабские армии встретятся для участия в битве, Армагеддоне, в Мегиддо, месте, расположенном в Израиле, и будет длиться Армагеддон около года»[4].

Напомним, Россия отождествляется здесь с Гогом, о котором говорится в Книге пророка Иезекииля (38:2): «Сын человеческий! Обрати лицо твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала и изреки на него пророчество».

Пропаганда христианства в англосаксонском мире, и особенно в США, автоматически несет в себе компонент «патриотического» американского воспитания в духе ожидания последней схватки «империи добра» (США) с «империей зла» (роль которой играет либо Россия, либо новейшие ее заместители в ткани основного и неизменного мифа).

Популяризатором «атомного диспенсациализма» является евангелист Хал Линдси, автор книги интерпретации пророчеств «Бывшая великая планета» (1970). Сегодня труды Линдси – настольные книги всего «ястребиного крыла» республиканцев. Линдси выделяет основные международные проблемы, связанные непосредственно с «концом времен». Он отмечает, что:

• в центре внимания должен быть Ближний Восток (имея в виду, что Ближний Восток станет фантастически богатым и влиятельным, особенно в результате разработки недр Мертвого моря);

• что касается мирового лидерства, то Западная Европа займет место Соединенных Штатов Америки, и возникнут Соединенные Штаты Европы, которые будут состоять из принадлежащих к Европе стран. Формирующийся общий рынок будет контролировать Россию и коммунистический Китай под непосредственным воздействием «гения антихриста», который возглавит Европейскую конфедерацию. Те, кто попадает в число врагов США в такой диспенсациалистской оптике, оказываются в рядах «полчищ сатаны», причем не в переносном, а в самом прямом смысле.

Воспитанные на «Библии Скофильда», республиканцы, таким образом, имеют свою собственную (довольно иррациональную) модель расшифровки мировых событий. К примеру, Джордж Буш-младший активно заинтересовался этой темой после дня своего сорокалетия в 1985 году. Он обратился тогда к Билли Грэму, известному протестантскому проповеднику и ярому поклоннику диспенсациализма, другу семьи Бушей, за наставлениями. С этого времени Буш признается, что «не оставляет ни на минуту своих библейских исследований» (имеются в виду диспенсациалистские штудии) и следует во всем указаниям своих учителей (в частности, того же пастора Грэма).

Диспенсациалисты трактуют события современного мира в библейской перспективе. Тем самым к циничному рационализму американской геополитики примешивается элемент фанатической уверенности в своей «моральной правоте». Смесь получается гремучая.

К примеру, атака на Ирак – вопреки позиции Совета Безопасности ООН, международного сообщества, стран Европы, России, Китая и т. д. – не может быть объяснена только интересами к арабской нефти и стремлением спасти за счет военного заказа американскую экономику, находящуюся на пороге системного кризиса. Все это присутствует, но в данной войне есть и еще один, быть может, решающий фактор: ее мессианский смысл.

В протестантском фундаментализме (как, впрочем, и в другом радикальном явлении – исламском ваххабизме) многие религиозные сюжеты понимаются буквально, древние символы применяются к современной реальности. В этом и заключается своеобразная сила «диспенсациализма» – он адаптирует сакральные сюжеты религии к настоящему и будущему.

Теперь вспомним о том, где находится современный Ирак. Это – территория древнего халдейского царства, его столица – Вавилон. Халдейское царство и называлось Вавилоном в широком смысле.

В иудеохристианской традиции Вавилон давно превратился в символ зла – «язычества», «насилия», «аморальности». Начиная с Вавилонской башни, через «вавилонское пленение» израильтян и вплоть до Вавилонской блудницы из христианского Апокалипсиса этот образ устойчиво ассоциируется с «сатаной», «антихристом», «страной зла» (как в далеком прошлом, так и в грядущем, в «последние времена»). Для Джорджа Буша-младшего роль «царя Вавилонского» играл Саддам Хусейн. Его демонизированный образ как нельзя лучше вписывался в «диспенсациалистскую» мифологию. Саддам Хусейн – диктатор и тиран. Он вторгался в Кувейт, хотел убить Буша-старшего. Он прекрасно соответствует галерее иудеохристианских образов зла.

«Библия» полна проклятий в адрес Вавилона. В «Псалтыри» (пс. 136:8–9) эта ненависть выражается в самой радикальной форме: «Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!». И далее совсем страшно: «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!». Геноцид вавилонских (читай: иракских) младенцев, таким образом, не только оправдан, но является «священным долгом», если посмотреть на него сквозь призму протестантского фундаментализма. И снова – явная библейская параллель с дворцом вавилонского царя Валтасара. Этот царь в эпоху пророка Даниила во время пира увидел на стене загадочно появившуюся надпись: «мене, текел, фарес», что означает на иврите «взвешен, подсчитан, учтен». Это было грозное предзнаменование о близком разрушении Вавилонского царства от рук персов. В древней истории персы и их предводитель Кир стали освободителями Израиля. США явно видят себя сегодня в роли Кира – они сокрушили «дворцы царя Вавилонского», чтобы приблизить «конец истории», «мессианскую эпоху», «освободив» тем самым и Израиль. Саддам Хусейн для них – новый «царь Вавилонский», «Валтасар». Ясно, что никакого сострадания ни к нему, ни к его режиму, ни даже к «иракским младенцам» от англо-американской коалиции ожидать не стоило.

Самое поразительное в диспенсациализме – это буквальное исполнение его предсказаний. В диспенсациалистских пророчествах XIX века говорилось о скором «создании государства Израиль в Палестине» и о «возвращении всех евреев на Землю обетованную» (реализовано в 1947 году), о «строительстве Третьего Храма» и восшествии «вождя иудеев» на Храмовую гору (после восшествия президента Израиля Ариэля Шарона[5] на Храмовую гору в 2001 году началась эскалация палестино-израильского конфликта), о событиях в Европе, России, на Ближнем и Дальнем Востоке, которые действительно произошли через 50—100 лет.

Американцы провозгласили 150 лет назад, что существует «явный знак судьбы» – Manifest Destiny, указывающий на то, что «США будут править миром». Тогда это была захолустная полуколониальная держава. Сегодня это – общепризнанный факт. Как это ни странно, мифологическая фундаменталистско-протестантская интерпретация истории оказывается удивительно близкой к фактическому положению дел. Поэтому стоит прислушаться и к тому, что думают современные диспенсациалисты, стоящие к тому же столь близко к рычагам реальной власти при всех президентах-республиканцах. Так, диспенсациалист Джек Ван Имп указывает на следующие признаки приближения конца света: 1) глобализация экономики; 2) создание объединенной Европы; 3) изоляция Израиля со стороны враждебно относящихся к нему соседних государств; 4) крах марксизма, благодаря которому для диспенсациализма теперь открыты «окна возможности». Россию Ван Имп считает «страной наиболее опасной и нестабильной, чем когда-либо», утверждая, что «Америка одновременно с Израилем станет жертвой первого массированного ядерного удара, который будет нанесен Россией» (Стивен Хаммел).

Диспенсациалисты не только «просчитали» иракскую войну, но и предвидели структуру коалиции тех, кто выступит против нее. Россия и Китай давно уже зачислены в разряд «гогов и магогов». До конца света осталось совсем немного: всей этой «мирной коалиции» вместе с арабами напасть на Израиль, который вначале падет, потом примет протестантское исповедание (в этом направлении уже работает мощное отделение диспенсациалистской машины – общество «Евреи за Иисуса») и вместе с США (плюс, по некоторым версиям, «летающие тарелки» и «ангельские воинства») уничтожит противников.

Многие трезвые умы, сопоставив все это, скажут: «Какой бред!». И будут правы, но головы иракских младенцев разбивались не понарошку, и кассетные бомбы – не просто кадры из апокалипсического триллера. В этом страшном, странном мире кто-то на самом деле сошел с ума. И если речь идет о самой сильной, мощной и отчаянной ядерной державе, то всему человечеству должно быть не до смеха. Ведь следующими – по всем их выкладкам – будем мы, «страна Гога».

Терроризм является методом политического действия у тех групп и секторов политического (национального, религиозного) спектра, которые в силу определенных обстоятельств не способны добиться своих целей (или просто заявить о себе, сообщить о своей точке зрения в желаемом масштабе) конвенционными, «дозволенными» способами, действуя в рамках закона. Условием появления терроризма является определенный зазор между серьезными ограничениями в социально-политической сфере и относительной мягкостью правоохранительной системы, поэтому для существования терроризма максимально благоприятны общества с либерально-демократическим устройством.

Политическая эффективность терроризма бывает различной. В определенных случаях цели, поставленные террористами, достигаются. В других – система справляется с вызовом. Примерами неэффективного терроризма являются ИРА, ЭТА, германская РАФ, Курдская рабочая партия. Примеры эффективного терроризма: действия чеченских боевиков в Буденновске (и последовавший за ними Хасавюрт), ООП в Израиле, исламских боевиков в Кашмире, эсеров в России накануне революции 1905 года, большевиков в 1917-м.

Террористические образования варьируются от крупных этнических и религиозных объединений (входящих в состав еще более крупного государственного организма) – и в этом случае террористы осознают свою деятельность как тактическое направление в национально-освободительной войне, – до террористов-одиночек, решающихся на отчаянный шаг, чтобы реализовать свою неосуществимую нормальными способами психологическую или политическую программу. Типичные примеры: Ли Харви Освальд – убийца Кеннеди, Игаль Амир – убийца Рабина и т. д. Довольно часто террористические организации представляют собой сообщество представителей небольших маргинальных политических партий или сект. В таких образованиях часто присутствует феномен «коллективного гипноза», всю реальность члены организации воспринимают через призму своих догм. В некоторых случаях к террористическим методам прибегают и правительства определенных государств – в ходе горячего (или холодного) противостояния с враждебными державами. Эту разновидность терроризма принято называть диверсионной деятельностью.

Геополитика исходит из видения конфликтной природы политической географии современного мира. Она рассматривает не столько противоречия между государствами, сколько противоречия между цивилизациями и, шире, между метацивилизациями, между типами цивилизаций. Поскольку геополитика постулирует существование двух полярных субъектов мировой политической истории (атлантизм и евразийство, Море и Сушу), геополитический анализ любой проблемы становится верным лишь в том случае, если рассматриваемая ситуация приводится к изначальному геополитическому дуализму. Говорить о геополитической подоплеке терроризма – значит говорить о тех случаях, когда террористическая деятельность используется в интересах одного из двух мировых полюсов против другого.

Геополитика утверждает, что приоритетной зоной столкновения интересов двух полюсов является береговая зона – римланд, простирающаяся по евразийскому материку с Западной Европы к Дальнему Востоку, захватывая все Средиземноморье, Центральную Азию и Индию. Здесь нагляднее всего дает о себе знать противоречие между геополитическими векторами. Эти территории, а также другие периферийные зоны мировой политики, такие как Африка или Латинская Америка, представляют собой полосу потенциальных конфликтов, так как по правилам геополитической игры и атлантизм, и евразийство стремятся усилить свои позиции – естественно, за счет ослабления позиций соперника. Не случайно именно эта географическая зона является ареной наиболее радикальных террористических действий.

В период холодной войны геополитический, по сути, террор был сопряжен с идеологическими формами – с противостоянием двух систем. После распада Варшавского договора и СССР идеологическое оформление было упразднено, но геополитическое содержание игры за контроль над береговой зоной сохранилось, на этот раз с серьезным перевесом атлантистского полюса. В связи с этим геополитические процессы и соответствующая им расстановка сил на данном этапе претерпевают важные качественные изменения. С одной стороны, продолжая логику атлантистской стратегии, США изолируют и оказывают давление на те политические образования, которые на предшествующем этапе входили в несущую конструкцию евразийской геополитики или могут быть потенциально интегрированы в евразийский блок на новом этапе. Одним из таких геополитических инструментов является исламский фундаментализм или исламизм (особенно ваххабизм), который был использован Западом для противодействия просоветским режимам в исламском мире или тем версиям политизированного ислама, которые, основываясь на традиционных мазхабах (юридических школах толкования) и шиизме, стремились отстоять определенную независимость как от Запада, так и от социалистического Востока. Таким образом, в основе радикальных версий современного исламизма лежит атлантический геополитический вектор. Следовательно, это направление терроризма является генетической производной атлантизма. К этой же категории относятся наиболее непримиримые террористические группы чеченских повстанцев или вчерашних афганских талибов. Из этого следует, что структура террористической сети исламизма неразрывно связана со спецслужбами Запада и является результатом развития геополитической логики в борьбе за контроль над римландом.

Однако резкое ослабление стратегических позиций восточного полюса, евразийства качественно изменило баланс сил в этой сфере. В частности, резко ослабли, а то и вообще рассеялись радикальные политические и террористические организации, которые ранее являлись инструментом геополитики Евразии. Так, с арены политической жизни сошел крайне левый сектор террора, ранее довольно влиятельный и опасный, особенно в странах Ближнего Востока, в Африке и Латинской Америке. Лишившись мощной структурной поддержки со стороны «внешнего легкого», структуры евразийского терроризма постепенно рассосались либо были законсервированы. Сохранение сети атлантического терроризма при распылении организаций с противоположными геополитическими целями привело к определенным изменениям. Можно сказать, что нацеленный на довольно масштабное противостояние с противоположным полюсом атлантистский террор, благодаря накопленной инерции и быстрой самоликвидации евразийского стратегического пространства, обратился против тех, кто его породил, оснастил и финансировал. Таким образом, произошла существенная мутация террора: в однополярном, пусть номинально, мире обнаружился симметричный ему фактор влияния, получивший название «международный терроризм» и новую функциональную нагрузку. Отныне этот термин стал приблизительно обозначать радикальные действия всех противников однополярного глобализма.

В то же время речь идет не о законченном факте, но о диалектическом процессе – несмотря на небывалое могущество атлантического полюса и небывалую слабость полюса евразийского, окончательного триумфа однополярности пока не произошло и возможность восстановления в новом масштабе сухопутного евразийского блока остается вероятной. А так как геополитическая теория утверждает, что определенный баланс в этом вопросе является исторической константой, то евразийские тенденции проявляются повсеместно – хотя бы как препятствие для глобализации. Однако автономизация терроризма и его выход в оппозицию своим организаторам не могут быть признаны абсолютными, так как определенный антиевразийский потенциал этого явления все же сохраняется. В конечном смысле «Аль-Каида», созданная ЦРУ, продолжает служить стратегическим интересам атлантизма, даже позиционируя себя как его непримиримого врага, – последствиями терактов 11 сентября в Америке стало закрепление американского военного присутствия в Центральной Азии и укрепление влияния в береговой зоне.

К террористической деятельности склонны люди особого типа, отличающиеся большой психической активностью, пассионарностью, неспособностью к компромиссам, презрением к материальным ценностям и комфорту. Это, как правило, представители «контрэлиты» (по Вильфредо Парето), которые не могут достичь высокого положения, но обладают большой концентрацией психической энергии, решительностью, презрением к опасности и смерти. В некоторых случаях эти качества граничат с психическим расстройством, переходят в патологию. Но статистика показывает, что клинические расстройства психики редки среди профессиональных террористов. Сложность выполняемой задачи требует рациональной и стабильной манеры поведения.

Террорист отличается презрением к жизни, у него отсутствует пиетет, уважение границы между жизнью и смертью. Это проявляется не только в отношении чужой жизни, но и в отношении своей собственной. По этой причине террористы часто бывают религиозными фанатиками, сектантами, мистиками, употребляют психоделические вещества. Показательно, что пассионария ранней ИРА – Мод Гонн – была активисткой английского эзотерического братства «Golden Dawn», куда входили также поэт Йейтс, литератор Брэм Стокер и другие. Многие активисты итальянских «Красных бригад» являлись практикующими оккультистами.

Демонизация терроризма, рассмотрение этого явления как глобальной угрозы характерно для бытовой медиакратической мифологии либерал-демократических обществ светского типа. В этом проявляется особенность самой политической системы, в них установившейся. Психологически, политически, типологически фигура террориста представляется в таких обществах воплощением «чужого», «враждебного», «иного». Террорист – идеальный образ для социального апартеида, пария, «козел отпущения». Метафизика терроризма, все его составляющие (от политических и геополитических до психологических) принадлежат к комплексу установок, жестко вынесенных за скобки социальными нормативами.

По мере успехов глобализации атлантического полюса и соответствующей либеральной системы ценностей категория терроризма будет постепенно эволюционировать, расширяться, и подозрения в причастности к терроризму будут распространяться на все социально-политические, религиозные, конфессиональные группы и даже психические типы, которые не вписываются в либерально-демократическую цивилизационную парадигму. Если однополярные тенденции будут развиваться и далее в ущерб геополитическому балансу, понятие международного терроризма может стать самостоятельной социально-политической и цивилизационной категорией. Но в таком случае это явление существенно изменит свое содержание. Постепенно образ террориста (Карлоса, бен Ладена или Хаттаба) может превратиться в аналог того, чем в эпоху инквизиции были колдуны, в СССР – троцкисты, а в нацистской Германии – евреи. В однополярном либеральном мире, если он окончательно и бесповоротно утвердится, борьба с международным терроризмом станет, по сути, борьбой с теми человеческими измерениями, которые выходят за границу либеральных нормативов «открытого общества».

Многие смеялись в сенате над маниакальной привычкой римлянина Катона-старшего (324–149 гг. до н. э.), все свои речи начинавшего фразой «Карфаген должен быть разрушен» (Carthago delenda est). Завершал же он свои выступления, неважно, чему они были посвящены, – бытовым проблемам обустройства Рима или спорам о жертвоприношениях богам, – схожей параноидальной формулой: «Поэтому я думаю, что Карфаген должен быть разрушен» (Ceterum, censeo Carthaginem esse delendam). Сенаторам это смертельно надоело, но история показала, что голосом Катона говорила история, что Катон проник в сущность борьбы цивилизаций, которая решалась в Пунических войнах. Не борьба за колонии и морские пути, не столкновение коммерческих интересов, не противостояние государственных притязаний было содержанием борьбы Рима и Карфагена. Речь шла о формуле будущего, которая предопределила бы всемирную историю по меньшей мере на несколько грядущих тысячелетий. Рим и Карфаген были двумя полюсами цивилизации, претендующими на универсальность, на основание мировой империи, на то, чтобы стать мерилом общечеловеческой этики.

Карфаген воплощал в себе торговый строй, «открытое общество». В нем правил принцип рыночной экономики, индивидуализма, рационализма, абсолютизированного скепсиса. Этика была приравнена к богатству – богатый считался не просто «удачливым», но «святым». Низменность человеческой природы, склонность к коррупции и продажности не ставились под сомнение. Все продается и все покупается. Хорошие дороги, разумная свободная торговля, максимальное использование морских коммуникаций, подкуп диких варварских народов, эксплуатация колоний – все это изобретено Карфагеном, внедрено в жизнь, доведено до совершенства. Максимальная прибыль извлечена. Карфаген был мировой державой, которая несколько раз ставила Рим на колени. А за всем этим блистательным фасадом – культ Молоха, темного божества, пожиравшего младенцев. Сотнями бросали карфагеняне новорожденных малышей в огнедышащую пасть идола. Маленькие скелетики в невероятном количестве обнаружены на развалинах этого зловещего города. Культ Молоха, теневая дань тотальной власти Капитала.

Если бы не Катон, две тысячи лет человечество прожило бы в совершенно иной реальности. Рим изначально шел иным путем. Отнюдь не сказочный, не пасторальный, не добрый, напротив, часто жестокий и коварный, аскетичный и разрушительный, но ориентированный на радикально иной архетип, Рим верил в честь и достоинство человека, в героизм и дисциплину, в самопреодоление и идеальное измерение человеческой личности. Вместо разлагающей стихии денег – прямое светлое насилие, вместо Молоха, пожирателя младенцев, – высокомерные, но справедливые небесные боги, свободные в войне и империи, но не в торговле. Рим нес идеал автократии и свободы, иерархии и аскезы, идеал воина, а не торговца, героя, а не банкира, добровольного самопожертвования, а не постыдного умерщвления новорожденных. Рим предлагал народам свою собственную модель. Не менее универсальную, но сущностно противоположную, не лишенную недостатков и пороков, но несопоставимую с системой Карфагена. Не случайно Спаситель сошел с небес именно на территории Римской империи. Как знать, не было ли разрушение римлянами семитского чудовища в Северной Африке тайным предуготовлением путей для Благой Вести?

Катон понимал это с поразительной ясностью. Будто видел будущее. «Карфаген должен быть разрушен». Раз и навсегда. Никогда не лишне напомнить об этом. Это единственное, что мы должны знать наверняка. Мы, русские, наследники трех Римов. Последний из которых еще стоит.

В настоящее время решается та же проблема. Новый Карфаген простирает над планетой свою зловещую тень. Будто призрак стертого с земли легионами Рима финикийского города поднимается из ада. Отчетливо звучит голос Молоха – «торговый строй», «рационализация», «хорошие дороги», «открытое общество», «морское могущество»… Правда, иной масштаб. Вместо Средиземноморья – вся планета; современный Запад – прямой идеологический наследник Карфагена. Конечно, так было не всегда. Большую часть двух последних тысячелетий доминировала все же римская линия – иерархия, этика духа и человеческого достоинства. Но, видимо, Карфаген сумел заразить Запад латентным вирусом, который дал о себе знать спустя много веков.

Начиная с Нового времени, с эпохи Просвещения, Запад и его цивилизация устремились к темному карфагенскому полюсу. На этом пути сегодня они достигли совершенства.

В XX веке борьба цивилизаций подошла к окончательной дуальной формуле. СССР воплощал в себе линию Рима, натовский блок во главе с США сознательно и последовательно отстаивал интересы Карфагена. Власть Суши (социализм) против власти Моря (либерализм), евразийство против атлантизма, Труд против Капитала. Между этими двумя законченными формулировками цивилизационных моделей болтались половинчатые варианты, фрагментарные и незаконченные (фашизм и его аналоги). Но общей картины это не меняло. История растянулась – как когда-то, в эпоху Пунических войн, – между двумя осями, двумя ориентациями, двумя взаимоисключающими путями.

Новый Рим (Евразия) против Нового Карфагена (атлантизм, США). Вот единственное истинное содержание истории XX века, освобожденное от многослойных исторических теорий, которые призваны лишь отвести внимание от главного, запутать, сбить с толку. Мы перешли границу столетия, границу тысячелетия. Все яснее видится, что было сущностным, а что – второстепенным, что имело значение, а что оказалось эфемерным, что было сопряжено с духом истории, а что имело к ней самое далекое отношение…

Одна линия прослеживается четко и однозначно. Первый Рим, побеждающий Карфаген, на века расчищающий человечеству путь от заразы «торгового строя».

Второй Рим – Константинополь, Византийская империя. Римский идеал воцерковлен, Империя освящена Христом, превращена благодатной силой Святого Духа в «удерживающего», в «катехона», в преграду для прихода «сына погибели»[6]. Византия – тоже победа над Карфагеном, но Карфагеном внутренним. Второй Рим длится тысячу лет. Tausendjahrige Reich.

Запад отпадает от православия. Он еще очень далек от нынешней мерзости запустения, но первые признаки апостасии налицо. Они внятны православным провидцам (патр. Фотий, св. Марк Эфесский и т. д.). Перенос миссии Рима на Византию не подлежит пересмотру. Истинный Рим – понятие плавающее. Но и этот цикл заканчивается. Византия падает, потому что идет на компромисс с Западом. Отступает от своей функции, и кара Господня в виде бешеных агарян обрушивается на колыбель православия.

Но на Севере Евразии восходит новое солнце. Последний Рим. Москва. Русь берет на себя миссию Рима. И того, который стер с лица земли ненавистный город, и того, кто осветил края земли истиной Христовой веры. Россия – ось истории, оплот сил Суши. Новый Рим эпохи последних времен. С зигзагами и отступлениями, через парадоксы истории и уловки «мирового разума» идет Русь к финальной битве. Пути Запада и России различны. Мы идем от Рима и к Риму. Они предали Рим ради Карфагена и его золотого тельца.

«Свободный мир», «цивилизованные страны», «открытое общество» – так называют сегодня служителей Молоха. Отколовшись от Византии, Запад шел к одной цели – царству Капитала, к абсолютизации денежного строя. Последним броском была «царица морей» – индустриальная Англия. Позже под знаменем этого чисто карфагенского идеала сложилась новая цивилизация – «американская мечта», очищенный от истории, от последних следов древнего Рима – не избытых до конца Европой – искусственный лабораторный идеал карфагенского мирового порядка – Соединенные Штаты Америки. Они поставили перед собой дерзкую задачу – добиться мирового господства, подчинить планету единой модели – модели древнефиникийского морского могущества. Как реванш, как возмездие римской духовности, как месть ада высоким индоевропейским богам. В 1991 году последний Рим пал.

Сегодня Карфаген празднует планетарный триумф. Не все идет гладко, но налицо победа. Не просто одной страны над другой, не просто одной экономической модели над другой, не просто одной культуры над другой. Все гораздо серьезнее. Это победа Молоха, инфернального божества, пожирателя младенцев. «И встал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле…»

Вряд ли мы все способны понять глубинный смысл истории. Ведь и над Катоном смеялись. А его высказывание вошло в историю как образец «навязчивой идеи». Разные сектора общества в разной степени воспринимают ток бытия во времени. Так получилось, что те, кто отвечал за судьбу Рима на последнем советском этапе, оказались, мягко говоря, не на уровне возложенной на них миссии. Кое-кто был слишком наивен, кого-то коррумпировала атлантистская машина. Налицо факт – политическая элита Советского государства предала не только великую страну и уникальный народ, но отдала без боя уникальный цивилизационный проект, открыла завоевателям врата в Третий Рим. Это преступление, не имеющее аналогов. Это коллаборационизм с Молохом, золотым тельцом. Трудно вообразить, какой кары достойно такое деяние. Но Суд – дело иных времен. Сейчас надо осознать, что еще можно спасти, как нужно действовать, какую стратегию использовать.

Пожалуй, единственная сила, которая может осознать все масштабы случившейся катастрофы, – это российская армия. Резонно задать вопрос: почему именно она? Ведь, согласно общепринятым клише, ее представители отнюдь не отличаются высоким интеллектуальным уровнем. Но есть одно обстоятельство, которое делает именно военных привилегированной кастой на данном периоде мировой истории.

Американская военная доктрина и в эпоху холодной войны, и в настоящее время целиком и полностью строится на одном принципе: русские (советские) являются не просто идеологическим, но историческим противником США и остальных стран Запада. Следовательно, дело не в идеологии или экономической модели, дело в геополитике, в географии, в истории. Эта мысль предельно ясно изложена у адмирала Альфреда Мэхэна и Николаса Спайкмена. Это основоположники глобальной стратегии Штатов. Их прямыми наследниками являются современные теоретики – Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский, Дэвид Рокфеллер.

Американская военная стратегия основывается на комплексном анализе исторических авторов и вытекает из ясного понимания универсального, планетарного значения американской модели. Если в других секторах западного общества существует некоторый разброс мнений, и часто на первый план выходят иные сюжеты и темы, военная стратегия не меняется от светских мод. В этом залог американской мощи – независимо от политических программ все ведущие политические партии и крупнейшие экономические корпорации придерживаются единой геополитической стратегии, осознавая – как общий знаменатель – единство цивилизационного проекта. Суть США в их геополитической стратегии. Здесь обнаруживается с невероятной ясностью то, что завуалировано в иных областях. Эта стратегия основана на борьбе против Суши, против Евразии, против континентальных моделей, отвергающих «торговый строй». Одним словом, на борьбе против Рима. Все остальное – второстепенно. «Третий Рим должен быть разрушен», – не устают повторять американские стратеги. И они по-своему правы.

В силу специфики своей профессии первыми в России американскую военную стратегию осознают военные. Они первыми читают доклад американского подсекретаря Обороны, ответственного за политические вопросы, Пола Волфовица от 1992 года, опубликованный в «New York Times» 8 марта 1992 года и в «International Herald Tribune» 9 марта 1992 года, где содержится перечисление основных приоритетов американской внешней политики, продиктованной стратегическими соображениями. Там утверждается, что все страны должны: «отказаться от противодействия американскому лидерству или от постановки под сомнение превосходства нашего экономического и политического устройства». В качестве основной опасности доклад Волфовица указывает на «опасность для европейской стабильности, возникающую из-за подъема в России национализма или попытки России снова присоединить к ней страны, получившие независимость: Украину, Белоруссию и другие». Следовательно, именно российские военные являются тем социальным субъектом, который напрямую сталкивается с ясным недвусмысленным выражением глобальной воли атлантистского Карфагена.

Советская стратегия строилась на антитезе стратегии американской. Сегодня, до сих пор, часть политических элит России, сформировавшихся в 90-е, отказывается – несмотря на майдан, Украну, Крым, санкции и т. д. – даже признавать реальное положение дел, не говоря уже об адекватном ответе. И если чиновники еще могут в оправдание сослаться на «неведение», то российские военные не могут. Они воочию наблюдают, что Запад нисколько не смягчает своего давления на Россию, несмотря на все идеологические уступки Москвы. Карфаген успокоится только тогда, когда от нас ничего не останется. Это ясно (или должно быть ясно) любому российскому офицеру с полной наглядностью и очевидностью. Отсюда – драма армии. Армия осталась последним социальным субъектом, который способен – более того, обязан отвечать на вызов истории. Все остальные устранились, забаррикадировались неведением, демагогией, бессмысленной экономической статистикой. На городской стене остался лишь преданный изнутри и раздавленный извне отряд, неспособный покинуть пост. Последние воины Рима. Российская армия.

На них, русских военных – не готовых, некомпетентных решать глобальные политические вопросы, – обрушилась история. Они оказались последними потомками, вступившими в наследство Катона. История дана им в карте расположения вражеских натовских частей, как черный рок приближающихся к нашим границам. Она исчисляется количеством приобретенных ими и уничтоженных нами боеголовок, подводных лодок, военных спутников-шпионов. Жуткая статистика планетарного поражения. Не просто советской системы, не только России и русского народа. Поражение миссии вечного Рима, поражение Суши. Гибель богов.

Геббельс под советскими бомбами, обрушивавшимися на Берлин в последние дни Рейха, говорил: «Вы думаете, это гибнет Германия? Нет, это гибнет дух…» С еще большим основанием мы можем применить эту фразу к нам самим сегодня. «Вы думаете, это гибнет СССР? Нет, это гибнет Рим… Это гибнет дух…»

Интеллигенты, патриоты, оппозиция – все они безответственны и недееспособны. Они выясняют свои внутренние разногласия, раздувают полемику, межпартийные дрязги, фиктивные авторитеты, бездарных аналитиков. Это – сор истории, пассивный довесок активных разрушителей-либералов. Патриотическая оппозиция оказалась тайным союзником прозападных ликвидаторов. У подлеца нет лучшего помощника, чем идиот. Смотреть в эту сторону бессмысленно. Ждать от них нечего. Они провалили все, что им было доверено. Они дискредитировали себя и идею. Надо поскорее забыть о них, стряхнуть с себя бремя их поражения. Начать все снова.

Начать должна армия. Больше просто некому. То, что США и НАТО являются нашим историческим врагом, – это не произвольное утверждение той или иной партии, той или иной идеологии. Это – абсолютный факт, вытекающий из самой логики истории, независимо от теорий и концепций. Это – истина. Она прекрасно осознается Западом, и особенно теми людьми, которые отвечают за военную стратегию Запада. Она должна с такой же ясностью осознаваться и нами. В первую очередь теми, кто руководит армией. Армия должна быть вне политики, но она не может быть вне истории, вне геополитики. Относительно партий она должна быть безразлична, но относительно судьбы России, судьбы Евразии, судьбы Рима она не имеет права быть безразличной. Это не просто армия наемников – служит тому, кто платит. Это армия России, а Россия – не произвольная социально-административная единица. Это важнейший субъект истории. Один из двух полюсов. Россия – это Рим. Последний Рим. Поэтому Российская армия может и должна предъявлять руководству страны – в ультимативной форме, если понадобится, – требование соблюдать геополитические интересы государства и народа, исполнять геополитическое предназначение Евразии. Дисциплина в деле защиты суверенитета должна быть непререкаема, даже когда сама власть не верна исторической судьбе своего государства и своего народа. Предательство может быть и в самых высших эшелонах. В такой момент высшей формой дисциплины становится восстание.

Америка – наш абсолютный враг. Западная цивилизация – смертельна для нашего исторического пути. «Торговый строй», «карфагенский порядок» несовместим с нашим римским наследием. Вопрос – в который раз в истории – ставится очень жестко: либо они, либо мы. Пока мы существуем, они не смогут спать спокойно. Пока они идут, у нас нет, не может быть ни минуты свободного времени.

«Америка – наш враг». Это современный аналог фразы Катона: «Карфаген должен быть разрушен». Это следует твердить на каждом офицерском собрании, в каждом военном училище, на каждом военном совещании. Эта формула должна упрямо повторяться во всех докладах армейского руководства политическим властям. Эта весть – «Америка – наш враг» – весть, которую армия должна довести до всех каким угодно способом. Сомнения могут быть во всем. Но только не в этом. Это – абсолют. Отрицать его может только дегенерат или предатель.

Могут спросить: как возродиться из пепла? Если нашим единственным содержанием будет маниакальный, бескомпромиссный, тотальный, фанатический, безусловный антиамериканизм, если он полностью поглотит наше существо, вытеснит все остальные соображения и мысли, мы найдем способ быть предельно эффективными в реализации наших планов. Русские – очень сообразительный и умный народ. У нас еще есть некоторый стратегический запас. Он быстро исчерпывается, но пока еще не все потеряно. Если Римская идея станет нашей единственной общей идеей, если геополитика будет принята и признана как главная дисциплина в армейской подготовке и военном образовании, мы найдем способ дать последний бой. Не будем забегать вперед. Детали выяснятся по ходу дела. Главное, чтобы в начале было слово. Слово Катона-старшего.

Карфаген сегодня предельно силен. Он вплотную подошел к не делимой ни с кем планетарной власти. К единому мировому правительству, к мировому господству. Но есть подозрение, что колосс рухнет от тех же причин, которые привели его к расцвету и могуществу. Это очень точно осознал Гилберт Честертон. Как актуальны сегодня его слова:

«Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь – это чувствительность, а чувствительность – это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира – зло. Они верят, что смерть сильней жизни, и потому мертвое сильнее живого. Вас удивит, что люди, которых мы встречаем на приемах и за чайным столом, – тайные почитатели Молоха и Ваала. Но именно эти умные, практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген. В них есть та осязаемая грубая простота, из-за которой Карфаген пал. Он пал потому, что дельцы до безумия безразличны к истинному гению. Они не верят в душу и потому, в конце концов, перестают верить в разум. Они слишком практичны, чтобы быть добрыми. Более того, они не так глупы, чтобы верить в какой-то там дух, и отрицают то, что каждый солдат зовет духом армии. Им кажется, что деньги будут сражаться, когда люди уже не могут. Именно это случилось с пуническими дельцами. Их религия была религией отчаяния, даже когда дела их шли великолепно. Как могли они понять, что римляне еще надеются? Их религия была религией силы и страха – как могли они понять, что люди презирают страх, даже когда вынуждены подчиниться силе? В самом сердце их мироощущения лежала усталость, устали они и от войны – как могли понять человека они, так долго поклонявшиеся слепым вещам – деньгам, насилию и богам, жестоким, как звери? И вот новости обрушились на них: зола повсюду разгорелась в пламя, Ганнибал разгромлен, Ганнибал свергнут… Карфаген пал, как никто еще не падал со времен сатаны».

Снова, как и 2 тысячи лет назад, скепсис и деньги с одной стороны, фанатический дух восстания – с другой. Чтобы победить врага, мы не должны останавливаться ни перед чем. Ни перед убийством, ни перед смертью. Это война. Великая война континентов. Надо верить, что не бывает полностью проигранных войн. Когда кажется, что все потеряно, начинается самый серьезный и ответственный этап боя. У наших врагов шаткая почва под ногами. Они все рассчитали, все продумали, все реализовали. Но никогда не понять им «духа армии». Духа Русской Армии, неистребимого, неуничтожимого голоса Вечного Рима, Третьего Рима, Светлого Града потаенной Руси. Я нисколько не сомневаюсь, что рано или поздно будущий русский поэт скажет, подобно древнеримскому Катуллу из Сирмиона: «Карфаген разрушен, Соединенных Штатов Америки больше не существует». Но подготовить гибель заокеанской «империи Зла» должны мы.

Ничто так не популярно сегодня в России, как нелюбовь к Америке. Антиамериканизм – это тотальное увлечение. Это поветрие. Это символ веры. Антиамериканизм – это серьезно.

Антиамериканизм является надежной платформой для прочной консолидации всего российского общества. На нем сойдутся и правый, и левый, и простолюдин, и интеллигент, и банкир, и художник, и кремлевский чиновник, и уличный бомж. Те, кто «против», составляют жалкую горсть. Тех, кто «за», – большинство; это антиамериканское большинство. Это большинство такое большое, что больше «путинского большинства». Оно включает в себя и тех, кто молчит, поэтому большинство «молчаливое», и тех, кто кричит, поэтому оно «крикливое».

Антиамериканизм в современной России состоит из многих частей. Все они укрепляют друг друга и делают это явление тотальным. В самом глубоком смысле современный антиамериканизм является кратким резюме русской национальной истории – церковной, государственной, культурной, творческой, социальной, царистской и советской. США сегодня не просто «одна из стран», не просто непревзойденная по экономике, технологиям и вооружению держава; это пик развития европейского человечества на путях, открытых в Новое время. США давно догнали и перегнали Европу. Сегодня отрыв столь велик, что сама Европа, Старый Свет, перестает узнавать себя в Новом. США – это будущее европейского развития, завтрашний день. Европа уже боится этого и отшатывается, глядя в зеркало океана: образ ее пугает. Это осознание меняет Европу, но не меняет Америку. Америка, как терминатор, действует по собственной автономной программе, она пришла к нам из будущего, и в этом ее страшная тайна.

Россия шла всегда своим путем, полемизируя с Европой, отшатываясь от нее долгие столетия – так же, как сама Европа сегодня отшатывается от Штатов. Христианское сознание видит будущее в апокалипсических тонах. Запад – место, где заходит солнце, куда приземлился Денница, сброшенный с небес копьем архангела. Россия отвергала Запад, мучительно искала собственную траекторию – и в Киевской Руси, и в Московском царстве, и в романовской империи, и в Советском Союзе. В США сегодня воплотилось наглядно все то, чего упрямо сторонилась Русь веками и веками. Это – индивидуализм, бытовой (субъективный) материализм, гедонизм, нарциссизм, эгоизм, консумеризм, лицемерие, фальсификация свобод, атомизация социального целого. Смысл истории России состоял в отторжении этого комплекса, в преодолении его. Либерализм в равной степени отторгался и монархистами, и большевиками, и эсерами, и интеллигенцией Серебряного века[7], и православными традиционалистами. США – это либерализм в его окончательном оформлении. Если отвержение либерализма составляло в течение веков русскую идентичность, значит, быть русским сегодня тождественно быть антиамериканцем. Антиамериканизм сегодня является важнейшей чертой нашей цивилизационной идентичности. Поэтому мы ненавидим Америку.

Геополитически Россия – центр Суши, США – воплощение Мирового острова. Вся геополитическая история мира есть дуэль между этими полюсами – между сухопутным библейским чудовищем Бегемотом (это мы) и морским чудовищем Левиафаном (это они, американцы). Они душат нас, оккупируя береговую зону вдоль морских границ Евразии (стратегия Анаконды) – от Западной Европы, а потом и Восточной Европы через Средиземноморье и Ближний Восток к Индии и Индокитаю. Мы стремимся прорвать блокаду и выйти к теплым морям. Это длится долгие века: англосаксы (вначале англичане, сегодня американцы) против евразийского концерта наций (ось Москва – Берлин – Париж). Многие войны последних веков – включая две мировые – следствие этой битвы Суши и Моря. Одержав победу над Сушей в холодной войне, Море хочет нас добить. Почему мы должны любить его? Мы хотим возродиться и восстать из пепла, мы хотим вернуться в историю. Поэтому мы ненавидим Америку.

Экономически США стремятся быть главной силой планеты. Но они не могут быть (и оставаться) ею. Их экономика находится в трудном положении, ее развитие – во многом следствие приписок в отчетах и агрессивного планетарного пиара. Чтобы выжить, США должны продолжать строить из себя процветающую державу. Поэтому они решают свои экономические проблемы путем политических ультиматумов другим странам и военных авантюр. Не в состоянии победить в экономической конкуренции Евросоюз и новые бурно развивающиеся рынки Азии, они держат Европу и Японию в зависимости от арабской нефти самым грубым силовым образом – 6-й флот США в Средиземном море, постоянные провокации конфликтов на Ближнем Востоке и в самой Европе (бомбежки Югославии). Кроме того, они еще и противодействуют естественному развитию партнерских экономических отношений стран Евразии друг с другом: русские газ и нефть (плюс ядерное оружие) легко могут сделать Европу экономически (и политически) независимой, а европейские (и японские) инвестиции и высокие технологии способны ускоренно возродить российское хозяйство. США всячески противодействуют этому. Они хотят, чтобы мы все стагнировали, а они процветали. Поэтому мы ненавидим Америку.

Консервативные круги России не любят Америку, потому что транслируемая Америкой глобалистская культура безнравственна и порочна, она пестует извращения и подростковую олигофрению. Кровь, похоть, обман, прославление ловких мошенников и жестоких убийц, порностерв и прилизанных жиголо не имеет ничего общего с нашей собственной культурой и традициями, освещенными жертвенностью, поиском правды и справедливости. Они пропагандируют «безопасный секс» и изменение пола, оскорбляя этим наше достоинство. Они осмеивают высшие достижения человеческого духа как архаику и «дикость», реформируют религии и культы на потребу глумящимся оглупленным ордам, ищущим развлечений. Поэтому мы ненавидим Америку.

Левые отвергают США, потому что это цитадель мирового капитализма. Это – как наследие советского воспитания, так и вполне современный вывод о качестве капиталистической системы, с которой мы столкнулись не в учебниках и турпоездках, а в повседневности. Тот, кто потерял в либеральных реформах все, тот, кому плохо и трудно сегодня живется, справедливо возлагает вину на заокеанских промоутеров этого безобразия. В этом солидарны как обездоленные старой формации, так и новые losers – молодые русские юноши и девушки, подыхающие от наркотиков; эскадроны проданных в рабство проституток; отчаявшиеся, лишенные будущего студенты; ребята из простых, ушедшие в криминал. Левые – не только советский вчерашний день, это критический ответ на то, что есть сегодня: несогласие с тем, что капитализм готовит нам завтра. Поэтому мы ненавидим Америку.

Мы ненавидим Америку, потому что мы ненавидим ее, и мы хотим, чтобы ее не было, мы хотим закрыть ее снова, убрать в дальний ящик, замкнуть засовами двух океанов. Но если разобраться, мы ненавидим только ту Америку, которая вламывается к нам в дом, унижает наш народ, бомбит наших друзей сербов, отнимает наши доходы, навязывает себя из всех щелей, высокомерно учит нас жить, нагло и никого не слушая атакует Ирак, Афганистан, Ливию, присылает в качестве обязательных шаблоны своей пошлейшей культуры, свои несъедобные замороженные ножки…

Другая Америка – одноэтажная и подземная, сонная, жирно-белая, с застрявшим между зубами полицейского хотдогом и отплясывающе-чернокожая, с каньонами и гниющими автомобилями, хайвеями и полочкой Apocalypse Culture в книжных магазинах, с реднеками и клонированными сектантами, с черными вертолетами и синими чертями – нам безразлична.

О сетях сегодня написано много книг. Есть технологические руководства по развитию торговых сетей, есть руководства для шпионов о том, как создавать вербовочные сети. Существуют инструкции по наладке компьютерных сетей в офисе. Мы все время сталкиваемся с понятием сеть, но чем больше мы с ним сталкиваемся, тем более фундаментально мы не понимаем его сути.

Не только общество эпохи модерна, но и общество традиционное, и даже религиозные цивилизации всегда основывались на противостоянии двух начал – иерархии и энтропии. Энтропия на языке физики означает переход вещества на более низкий уровень организации с выделением энергии, другими словами – это тлен, падение, инерция, сопротивление.

Иерархии всегда пытались организовать мир, культурный космос людей, общество, государство, культы, придать жизни отдельного народа, большого государства или даже империи некую оформленную, разумную, рациональную организационную форму, с заданными целями и смысловыми миссиями. Иерархии в разное время были самыми различными – от иерархий священных, феодальных, рыцарских, жреческих до буржуазных в новое время. То же самое – демократический централизм, или принцип, по которому была организована советская компартия. Все это не что иное, как формы иерархии – вертикали власти.

На противоположном конце от иерархий всегда стояла энтропия, воплощенная в огромном количестве факторов, в том числе природных. Если средневековый князь начинал военный поход, а в это время ветра дули не в том направлении, дожди зарядили или нерадивые подданные отказывались уплатить дань и скрывали свои доходы, поход мог быть свернут. И это тоже форма энтропии. В советское время источником энтропии были люди, которые саботировали марксистское самосознание, не обладали достаточным уровнем пролетарской ответственности, не исполняли кодекс строителей коммунизма или отказывались открыто, или просто по идиотизму или нежеланию, принимать те нормы, которые им внушала советская идеологическая иерархия. Каждый должен был знать, что он может получить в этом обществе, на что может рассчитывать, на что не может, что он должен делать, чтобы повысить свой уровень в этих иерархиях, а чего не должен. Любое общество до какого-то момента основывается на этом противостоянии – либо иерархия со своей логикой, со своими принципами, своими нормами, либо энтропия.

Спектр иерархий простирается от сословных, в которых практически невозможно изменить свой статус, до демократических, где существует циркуляция элит. Итальянский социолог Вильфредо Парето говорил о том, что только то общество устойчиво, в котором иерархия интегрирует в себя новых членов. Благодаря этому привлечению, тому, что Парето назвал ротацией элит, можно избежать жестких катастроф[11]. Такая гибкая иерархия, которая включает ярких людей, пусть даже с самых низов, очень устойчива и перспективна. Те же иерархии, которые представляют собой жесткие сословные структуры, довольно неустойчивы. И поскольку в них возникает застой, элита довольно быстро вырождается.

На другом конце, в сфере энтропии, среди каких-то асоциальных элементов, преступников, лентяев, лоботрясов, поэтов, мечтателей, революционеров, сектантов или просто природных явлений и животных, формируется контрэлита. В какой-то момент, становясь сильной, она свергает элиту, и все начинается заново. Если эту элиту, которая рассеяна в энтропическом полюсе общества, не впускать во власть, то рано или поздно она эту власть опрокинет. Подавляющее большинство обществ, которые мы знали в нашей истории, были основаны на этой неснимаемой двойственности иерархии и энтропии. Иерархия пыталась укротить энтропию, энтропия пыталась развалить иерархию, размыть ее снизу, растворить своей непредсказуемостью, своим иррационализмом, своим сопротивлением. Одна из наиболее значимых для общества форм энтропии – коррупция.

В конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века социологи заговорили о новом типе общества, которое испанский социолог Мануэль Кастельс назвал сетевым обществом[12]. Оно на глазах начинает появляться на Западе и все больше и больше влияет на нашу жизнь, на наши привычки, нравы, на наш образ жизни. Особенно это влияние заметно в сфере средств массовой информации, информационных коммуникаций, товаров, которые мы потребляем. Сетевое общество определяет моду, формирует все, что мы принимаем зачастую некритически. В этом есть некий произвол, диктатура сетевого сообщества.

Сетевое общество предлагает фундаментально изменить сам принцип соотношения иерархии и энтропии, и здесь важнейшим понятием становится сеть. Это может быть разведывательная сеть, торговая сеть, религиозная сеть, сеть агентов влияния или информационная сеть, сеть вещания. Сеть Интернет, конечно, тоже воплощение всеобщей сети. Не случайно Интернет называется World Wide Web – то есть распространенная на весь мир паутина. Однако Интернет – это далеко не единственная сеть. Существуют также политические сети, сектантские, террористические, – все они, по сути дела, функционируют по качественно другому принципу, нежели функционировали предыдущие общества. Сегодня уже нельзя не учитывать наличие этих сетей в нашем обществе, которые растут как на дрожжах, все больше и больше давая о себе знать. Постепенно мы оказываемся элементами, так или иначе интегрированными в эти сети. Даже не замечая этого, мы становимся обладателями каких-то сетевых карт, посетителями каких-то определенных сетевых мест, почти все мы пользуемся мобильной связью и сетью Интернет, которая через флэш-мобы может организовать произвольную форму сети.

Современные социологи, которые считают, что сетевое общество – признак новой модели цивилизации, которую они называют цивилизацией постмодерна, считают, например, принадлежность к этническому меньшинству сетевым фактором. В большинстве сетевых обществ этническая принадлежность человека – француза, африканца, русского, славянина, англичанина, – не имеет фундаментального значения. Имеет значение гражданство. Если человек – гражданин Франции, значит, он француз. Кто он по этносу – араб, представитель африканского племени или чистокровный житель Франции, немец или русский, – это неважно. Практически во всех странах так. Значение имеет гражданство, однако этническая принадлежность, которая не фиксируется в правовом статусе человека и в большинстве стран не указывается в паспорте, в определенных условиях тоже становится сетевым признаком. Это очень древнее, архаическое свойство сегодня вновь становится весьма актуальным, поскольку речь в эпохе постмодерна идет уже и об искусственных сетях.

В постмодерне общество становится все более сетевым. Здесь происходит самое любопытное. Сеть – само по себе понятие очень важное. Нам кажется, что мы знаем, что такое сеть. На самом деле, чтобы понять, что такое сеть, надо сделать усилие, потому что обычное представление о сети имеет технологический характер. Мы называем сетью такое сплетение нитей, которое имеет множество узлов. По сути, когда мы представляем настоящую сеть, мы не видим ее начала и конца, не видим ее середины, ее верха или низа. И это – очень интересное свойство сети. Все, что организовано таким образом, является сетью. Это форма организации в такое сообщество, такую систему, в которой нет верха и низа, нет центра и периферии, нет главного и второстепенного, нет магистрального маршрута и маргинального маршрута, где одно пересекается с другим по причудливой логике, которая постоянно развивается и меняется.

Представим, например, рыболовную сеть. Двигаясь по одной из линий, вы понимаете, что в каждый момент вы можете пойти направо, налево или продолжить путь до следующего узла. Таковы сетевые модели, где маршрут информации, маршрут знания, маршрут человека, маршрут политической линии, идеологии, экономических факторов, денег или товаров может прокладываться самым разнообразным образом, продолжаться практически в хаотическом режиме. Это и называется сетью. Но в отличие от традиционных, привычных нам обществ, которые основаны на противостоянии централизованной, рациональной, разумной, волевой, подчас жесткой иерархии и хаотической энтропии, сеть – синтез того и другого. В сети больше организованности и иерархичности, нежели в чистом хаосе или в чистом небытии, чистой инерции. При этом в сети гораздо меньше организации и рассудочности, нежели в традиционной системе организации общества; чем в иерархии, в государстве, традиционной науке, в правовых институтах, политических, даже в экономических структурах, фирмах и способах организации производства развитого капитализма, который и так закладывал в свою структуру достаточно большую степень свободы и гибкости в проведении сделок, в организацию экономических стратегий. Но сетевой капитализм или, как его называют, турбокапитализм, то есть капитализм бродячих толп, становится еще более гибким, парадоксальным и более непредсказуемым.

Сетевое общество, которое неминуемо на нас наступает, дает свой ответ на проблему соотношения иерархии и энтропии. В сети эти явления срастаются. Сеть – это организация, но организация, которая гораздо ближе к хаосу, ближе к свободе, непредсказуемости и спонтанности, нежели к механизму, на котором основана рациональная иерархия. Не случайно многие философы, которые исследуют постмодерн, назвали сетевую организацию клубневой[13]. Клубни разрастаются не как обычные растения, которые дают вверх стебель, а вниз корень, – они распространяются под землей и выпускают почти произвольно в каком-то месте корень, в каком-то месте стебель. Иногда у них бывает стебель без корней, поскольку сам клубень служит им корневищем, иногда бывают корни, которые идут вниз еще от самого клубня, который распространяется под поверхностью еще глубже и в сторону, без стебля. Иногда клубневое растение дает стебли и вверх, и вниз. Но всякий раз, когда мы хотим выполоть это растение, мы выпалываем только какой-то фрагмент. Сама клубневая система целиком нам не видна, она продолжает распространяться произвольно, преодолевая препятствия на своем пути. Эта клубневая, или ризоматическая, форма сетевого сообщества становится все более распространенной. Так выглядит сфера пересекающихся сетей, накладывающихся друг на друга.

Сейчас активно развивается Интернет-телевидение, Интернет-радио, то есть развитие происходит в областях, в которых раньше была монополия, в частности на вещание, как это было в традиционном телевидении. Сейчас эта монополия становится не такой уж концентрированной и централизованной. Почти каждый сам себе телеканал, сам себе диктор. В обозримом будущем развитие сетевых технологий позволит каждому человеку транслировать самого себя в режиме собственного телеканала, и столько же людей смогут наблюдать за этим человеком. Уже сейчас в моду входят видеоблоги, а уж обычные блоги, где люди ведут свои дневники, стали совсем общим местом.

В реальности сетевые модели имеют прямое отношение к распространению деструктивных моделей, разрушающих порядок государства. Например, сетевого «оранжевого» фашизма на Украине, который перетекает в органы власти этого государства – Верховную Раду, но также и в Россию, в сопредельные государства. Под воздействием расползающихся деструктивных установок происходит легализация и усиление влияния неонацистских организаций, за которым мы наблюдаем с тревогой. В принципе, это тоже свойство постмодерна. Например, в эпоху модерна, в послевоенный период, никому в голову не пришло бы в европейской стране в здравом уме осуществлять такие вещи. Только небольшие маргинальные экстремистские группировки сетевого толка могли в шутку или даже всерьез говорить о реабилитации нацистских преступников. Но, сегодня, увы, в нашем обществе все приобретает игровой характер. Это тоже свойство сети.

В фильмах Квентина Тарантино практически нет сюжета или сюжет представляет собой некий абсурдный китч: сюжетные линии пересекаются почти произвольно. Какая-то второстепенная сцена, либо не имеющая никакого смысла, либо несущая немного смысла, растягивается на продолжительный отрезок кинопространства. Объяснением же ее существования может быть цитата из какого-то голливудского фильма 50–60-х годов. Это постоянное сетевое, почти случайное, хаотическое, обладающее лишь видимостью рациональности, видимостью сюжета, видимостью логики и видимостью последовательности нагромождение образов: ярких, интересных, сочных, привлекающих наше внимание без остатка, точно перетекающих на следующем узле сетевого показа к следующему образу, никак с этим первым не связанному, – есть лишь прикрытие. Такой подход – наглядная иллюстрация того, как сетевое общество накладывает яркий контент на деструктивные вещи, вызывая реальный эффект.

Сетевая модель общества позволяет в значительной степени отказаться от тех иерархических структур, которыми человечество жило до последнего момента и по инерции продолжает жить до сих пор. В частности, мораль: что может быть, а чего не может. У того же Тарантино жестокость банализируется, становится ироничной, когда убийство или преступление вплетается, как, например, в «Бешеных псах» или «Криминальном чтиве», в повседневные диалоги, являющиеся основой фильма. Фильмы Тарантино могут служить иллюстрацией постмодернистского подхода не только к сюжету, кинематографу, но и к повседневным, окружающим нас процессам. Тематика насилия в иерархических обществах всегда была либо прерогативой иерархий – это так называемая легитимация насилия со стороны государства, со стороны власти, – либо это было преступлением, если насилие или убийство шло со стороны энтропии, – тогда оно жестким образом каралось. На этом было основано соотношение иерархии и энтропии. Право на насилие было только у иерархии. В сетевом обществе мы видим, что эта однозначность отношения к насилию повсюду размывается. Небольшая террористическая сеть, такая, например, как «Аль-Каида», которая совершенно несопоставима ни в каком смысле с американской мировой мощью, наносит с помощью сетевых методов, моделей и алгоритмов поведения колоссальный удар по США, с человеческими потерями. Но использует при этом подручные элементы: самолеты гражданской авиации, взлом сетей диспетчерских служб и множество других подходов и методологий, которые не вписываются в представления о традиционных способах ведения войны.

На тех же интуициях возникла и идея сетевых войн. Сетевые войны ведутся подручными средствами, а осуществление насилия, причинение ущерба, подчас очень серьезного, наносится с помощью того, что находится внутри объекта агрессии, что является частью его самого, принизывает его структуры. Само насилие становится сетевым. Это очень принципиальный вопрос. Непонятно, против кого и зачем используют насилие герои Тарантино. По большому счету, насилие приобретает анекдотический характер. Почему люди убивают и пытают друг друга в «Бешеных псах», совершенно непонятно. И видимость сюжета, видимость интриги, которую автор все-таки дает, не столько поясняет, сколько окончательно запутывает.

Другим классическим примером сетевого отношения к кинематографу и к сюжету в частности является «Твин Пикс» Дэвида Линча, который является признанным мастером и классиком постмодернистского кино. Причем это тоже сеть, на которую можно посмотреть с любой стороны, и сверху и снизу, она всегда будет сетью.

Сегодня стал весьма распространен сетевой маркетинг. Сетевой маркетинг – одно из применений принципа сетевой организации общества, применения его к распространению товаров. Здесь не важен ни пол, ни возраст, ни профессия, потому что сеть организуется из подручных материалов. Пол, возраст, профессия, навыки, данные, готовность к работе, какие-то умения чрезвычайно важны для иерархии. Все это свойства иерархической организации, в том числе и экономической организации распространения товаров. А вот сетевой маркетинг – это иной подход: берут кого угодно. Поскольку речь идет о случайном функционировании, оказывается, что какой-нибудь бездельник или алкоголик, ребенок или пожилой человек, инвалид или домохозяйка вдруг могут продать никому не нужного, как правило, просроченного стирального порошка гораздо больше и лучше, чем самый профессиональный специалист по стиральным машинам или обученный менеджер. Идея сети, идея ризомы развивается самым неопределенным образом. Если взять наугад сто первых попавшихся людей, чем-то их заинтересовать, привлечь, вполне возможно, что среди них окажется несколько вполне пригодных для эффективного функционирования на том самом месте, где они уже находятся, внутри общества. И сеть начинает жить своей жизнью.

Большинство сетей, которые создаются на наших глазах, – и естественных, и искусственных, – представляют собой огромную структуру, в которой различные подсети постоянно пересекаются одна с другой. Человек, например, может разносить чай в маркетинговой сети, быть пользователем сетевых ресурсов, сети Интернет, одновременно членом неправительственной организации, и с таким же успехом членом разведывательной сети. Манипуляция этими сетями, управление почти хаотической сетевой системой является высшей формой управления в современном обществе. Сети легко пронизывают государственные границы, преодолевают экономические и юридические преграды, начинают въедаться в нашу жизнь, в нашу практику, становиться для нас чем-то совершенно необходимым. Постепенно мы из обычных людей, из людей иерархических, со своим отношением к насилию, к праву, к возможному и невозможному, к морали и нравственности, превращаемся в сегменты глобальной сети. Сквозь подключенных к ней можно пропускать любые вещи. Как положительные, например деньги или информацию, так и совершенно отрицательные – темные импульсы, побуждение к совершению каких-то деструктивных действий, которые, если бы мы сохранили свою изначальную ценностную шкалу, никогда и в голову не пришло бы сделать. Именно поэтому сеть таит в себе колоссальную угрозу, если она неизведанна. Но, как и любое оружие, сеть может быть использована как нами, так и против нас. Сегодня сеть для нас враждебна, но стоит осмыслить ее и начать использовать, как и у нашего сетевого общества появятся враги.

Сеть – явление новое, и в политическую терминологию, как и в военную, вошло совсем недавно, при этом представляя собой совершенно специфическую реальность. Большинство людей пока еще не осознают, что это такое, ибо сеть – это явление эпохи постмодерна, возникающее тогда, когда заканчивается эпоха просвещения и начинается пост-эра.

Главное назначение сети – расширение доступа к информации, распределению информации, форм доступа к информации, обратной связи. От английского слова net, или network, образован глагол to network – покрыть сетью, осетевить, включить в сеть, приобщить к сети. Это означает стремление включить в себя как можно больше разнородных параметров.

Сеть – гибкая форма организации взаимодействия различных точек (людей), предполагающая постоянный обмен информацией и динамичную рестурктуризацию.

Сетевой принцип противоположен жесткой централизированной иерархии, организации по закрытому алгоритму. В сети – даже самой маленькой – всегда задействовано неопределенное количество членов. Полностью закрытых сетей не бывает. Сеть всегда открыта. Ее закрытость может быть лишь относительна.

В дуальной парадигме «иерархия/энтропия» сеть является промежуточным явлением. Она несет в себе кое-что от иерархии (потому что в ней есть структура, хотя и постоянно изменяющаяся) и кое-что от энтропии (эта структура постоянно трансформируется).

Сеть может работать на низких энергиях, потому что энтропический принцип находится внутри нее и на преодоление энтропии особых усилий не затрачивается.

Сеть – явление фундаментальное и абсолютное. Ее наступление меняет политическую, экономическую, социальную, культурную и антропологическую картину мира. Сеть и ее устройство заменяют собой мир. Поэтому можно говорить о сетевой антропологии, сетевой онтологии, сетевой топологии и т. д. Сеть претендует на то, чтобы стать всем. Быть – значит быть подключенным.

Подключенность (connectedness) становится самоцелью. От нее напрямую зависит идентичность (пара: логин – пароль, или вводимый цифровой код, код доступа); материальное обеспечение (сеть дает человеку всё – продукты, деньги, наслаждение); наполнение сознания (информационная сеть – «формирует» содержание сознания, но не раз и навсегда – как система поступательного накопления знаний, но постоянно изменяясь – это постоянное сетевое «формирование»). В сетевом мире сеть первична, а ее элементы – в том числе человек – вторичны[14].

Сеть есть постиндустриальное (постмодернистское) явление. Сетевая организация соответствует постиндустриальной стадии цивилизации, она замещает собой сакральные структуры традиционного общества (священные иерархии) и рациональные структуры общества модерна (государства, правительства, политические институты, производства).

Сегодня сетевой принцип уже в полной мере распространяется на экономику, технологии, средства коммуникации, финансовую систему. На языке современной философии сеть называется «ризомой»[15].

Логика социально-политических и технологических процессов ведет к тому, что сеть будет наступать постепенно и на все остальные области жизни.

Здесь сразу же встает фундаментальный методологический барьер: пока мы не поймем, что такое постмодерн, мы не поймем, что такое сетевые войны, так как сетевые войны – не просто разновидность войн или отдельное строго выделенное направление в военной стратегии или технологии. Всякая война в условиях постмодерна становится сетевой, и все, кто в ней участвует, подчиняются ее правилам. Только одни могут это осознавать, другие нет. Те, кто осознает, что такое постмодерн и что такое война эпохи постмодерна, уже тем самым обладают колоссальным преимуществом над теми, кто этого не осознает. Понимание сетевых начал может помочь выиграть войну после того, как она формально проиграна, и вырвать из рук победу у тех, кто ее формально одержал. К примеру, политическая битва на Украине была выиграна оранжевыми с помощью чисто сетевых средств уже после того, как формальную победу на выборах в декабре 2004 года одержал Янукович – причем это повторялось два раза (на Майдане и на последовавших выборах в Раду, когда Янукович стал премьером).

Таким образом, сетевая война – это война, ведущаяся в условиях постиндустриального общества, средства, правила, цели и участники которой проистекают из устройства этого общества. Иными словами, мы вообще ничего не поймем в сетевых войнах, если не сосредоточим свое внимание на парадигме постмодерна, на алгоритме постиндустриального общества.

Военная технология, разработанная на базе сетевых войн, – теория сетецентричных войн (Network-centric warfare) – подробно описана у следующих американских авторов: Дж. Аркилла, У. Оуренс, А. Сибровски, Дж. Гартска, Дж. Альбертс, Ф. Штейн и др.[16] Сетецентричные войны – это не нечто отдельно стоящее, но первые теоретические попытки адаптации военного искусства и военной стратегии к условиям постмодерна и постиндустриального общества.

Ключевым понятием для всей этой теории также является термин сеть. Как мы уже отмечали, помимо существительного the network – сеть – возник неологизм – глагол to network (осетевить). Смысл сетевого принципа состоит в том, что главным элементом всей модели является обмен информацией – максимальное расширение форм производства этой информации, доступа к ней, ее распределения, обратной связи. Сеть представляет собой новое пространство – информационное пространство, в котором и развертываются основные стратегические операции – как разведывательного, так и военного характера, а также их медийное, дипломатическое, экономическое и техническое обеспечение. Сеть в таком широком понимании включает в себя одновременно различные составляющие, которые ранее рассматривались строго раздельно. Боевые единицы, система связи, информационное обеспечение операции, формирование общественного мнения, дипломатические шаги, социальные процессы, разведка и контрразведка, этнопсихология, религиозная и коллективная психология, экономическое обеспечение, академическая наука, технические инновации и прочее, – все это отныне видится как взаимосвязанные элементы единой «сети», между которыми должен осуществляться постоянный информационный обмен.

Сеть не имеет традиционной иерархической системы. Появляется особый язык сети, который не имеет обычных определений (существительное, глагол), на которых строится классический язык, более или менее приемлемый для нас. В сети, даже на основе факта существования исходного существительного «network» и глагола «to network», мы видим, что существительное может спокойно переходить в прилагательное или глагол.

Принцип сети – глобальный, но применительно к теории военных действий и деятельности подрывных организаций он основан на соединении в одну и ту же модель довольно разных вещей, которые в традиционных обществах разъединены: боевые единицы, системы связи, формирование общественного мнения, информационное обеспечение, этнопсихология, дипломатия, разведка и контрразведка, религиозная психология, а также экономическое обеспечение, академическая наука, технические инновации и т. д. В сетевом подходе эти, на первый взгляд, разные вещи увязаны.

Отсюда возникает потребность в новых специалистах, возникает класс сетевого труда. Смысл работы этих специалистов заключается в том, что они имеют очень широкую специализацию, обширную компетенцию. С точки зрения сети по-новому оценивается понятие дилетанта, то есть человека, который умеет всего понемножку в различных сферах человеческой жизни. Это новый класс – люди широкого профиля, при этом они дилетанты, но очень ловкие. Они оперируют многими дисциплинами, то есть сеть – это некое синтетическое образование, требующее наличия представлений во многих областях.

Готовят таких людей в очень специфических условиях, отбирая самых способных и талантливых. Талантливый сетевик – networker – это нечто иное, чем талантливый физик. Как правило, хорошим сетевиком может стать недалекий физик, не способный погрузиться в глубинное познание, но при этом способный к компилированию. У него есть определенная сетевая парадигма, знание, код, с помощью которого он с легкостью способен отделять в потоке информации сущностное от второстепенного. При отбрасывании деталей он теряет профессиональную адекватность, но зато приобретает сетевую адекватность; он схватывает на лету ядро, при необходимости наращивая на него детали.

Чем-то он напоминает старцев, магов из древних сказаний, героев эпохи Возрождения, так как в networker’e есть элементы титанов той эпохи. То же можно сказать и о средневековье: средневековые ученые, богословы также были компетентны в самых разных вещах, в результате чего некий универсализм знаний породил цельную парадигму знаний, мудрость. У сетевиков есть нечто подобное, хотя это и является некой пародией на ученых прошлых веков. Применительно к теории войн это означает, что сейчас победить противника может тот, кто в состоянии создать наиболее эффективную сеть, в которой возникает наиболее легкий и свободный обмен информацией.

Одной из главных задач сети является распространение информации на наиболее широкие пространства, вбирание в себя наибольшего количества элементов, скачивание информации из различных источников и навязывание сетевой парадигмы. Яркий пример – ЦРУ, ФБР, АНБ. Вообще спецслужбы американской империи очень активно занимаются разработкой и ведением сетевых войн, где победа подчас достается без единого выстрела.

Сетевая война – новая концепция ведения войн (emerging theory of war), разработанная Офисом реформирования ВС Секретаря обороны США (Office of Force Transformation) под управлением вице-адмирала Артура К. Себровски (Cebrowski[17]) и принятая на вооружение военным руководством. Переосмысление военной стратегии в эпоху постмодерна привело к появлению в США концепции постиндустриальных или сетевых войн[18]. Артур К. Себровски обобщил системное изложение основ сетевой войны. Идейным вдохновителем и влиятельным покровителем этого направления модернизации классической военной стратегии стал Министр обороны США при Дж. Буше-младшем Дональд Рамсфельд[19].

Новая теория активно внедряется в практику ведения боевых действий США и уже была успешно обкатана в Ираке, Афганистане, других государствах, а сетецентричные технологические подходы тестируются на учениях и обыгрываются на симуляторах. Разработчики этой теории убеждены, что в ближайшем будущем она «если не заменит собой традиционную теорию войны, то существенно и необратимо качественно изменит ее». Обращение к этой концепции стало общим местом не только в докладах Дональда Рамсфельда, но и подсекретаря безопасности Пола Вулфовица[20] и других высших военных чиновников США еще во времена Дж. Буша-младшего.

Когда мы начинаем исследовать документы, касающиеся теории ведения сетевых войн – Network Warfare, – мы сталкиваемся с тем, что их описание всегда начинается с периодизации системы ведения войн в принципе. Это очень простая схема. Существуют войны первого периода, то, что в этой теории называется войнами премодерна, где принципиальным фактором является наличие пехоты – количественный фактор войск. Это свойственно периоду аграрного общества, в котором у кого больше армия, тот и побеждает. Если армия больше в пять-шесть раз и ее возглавляют более-менее вменяемые военачальники, победа обеспечена. Этот количественный фактор прединдустриального общества является фундаментальным ресурсом ведения войн премодерна. Количество ополчения, массы вооруженных людей и грамотных стратегов являлось в этот период решающим фактором.

Второй уровень – это войны модерна, где решающее значение имеет индустриальная подготовка армии. Пример – столкновение в опиумных войнах европейских держав и огромных маньчжурских армий цинских императоров, прекрасных, храбрых, с боевой этикой, которые, столкнувшись с пушками, кораблями и высокотехнологичными вооруженными силами Запада, заведомо не могли одержать победу. Фактор количественного превосходства здесь становится второстепенным перед фактором развитой индустриально-экономической модели. Это войны модерна, в которых все решает уровень индустриализации и технологий. Здесь вступают в действие машины, развитие научно-технического прогресса, индустриальный потенциал, экономическая база, уровень развития военной науки.

Третий уровень – Network – сетевые войны. Это войны принципиально нового толка, в которых индустриальная мощь и экономические ресурсы держав становятся второстепенными, как количественный состав армии стал второстепенным при переходе от войн премодерна к войнам модерна. А что же выступает на первый план? Для того чтобы это понять, собственно говоря, нужно определить Network Warfare как войны постмодерна.

Таким образом, теория сетевой войны основана на фундаментальном делении циклов человеческой истории на три фазы – аграрную, промышленную и информационную эпохи, каждой из которых соответствуют особые модели стратегии, вытекающие из социологических понятий – премодерн, модерн и постмодерн. Информационная эпоха – это период постмодерна, который проходит сегодня, когда развитые общества Запада (в первую очередь, США) переходят к качественно новой фазе. Теория сетевых войн представляет собой модель военной стратегии в условиях постмодерна. Как модели новой экономики, основанные на информации и высоких технологиях, сегодня доказывают свое превосходство над традиционными капиталистическими и социалистическими моделями промышленной эпохи, так и сетевые войны претендуют на качественное превосходство над прежними стратегическими концепциями индустриальной эпохи (модерна). Теория сетевых войн представляет собой перенос основных моментов постмодернистского подхода на сферу военной науки.

Смысл военной реформы в рамках «новой теории войны» информационной эпохи состоит в одном: создание мощной и всеобъемлющей сети, которая концептуально заменяет собой ранее существовавшие модели и концепции военной стратегии, интегрирует их в единую систему. Война становится сетевым явлением, а военные действия – разновидностью сетевых процессов. На технологическом уровне это сопровождается переоснащением армии высокоточным оружием и оружием на новых физических принципах, базирующимся не только на суше или море, но и в космосе, в сочетании с защитой собственной инфраструктуры от поражения аналогичным оружием со стороны противника. Регулярная армия, все виды разведок, технические открытия и высокие технологии, журналистика и дипломатия, экономические процессы и социальные трансформации, гражданское население и кадровые военные, регулярные части и отдельные слабо оформленные группы, – все это интегрируется в единую сеть, по которой циркулирует информация. Создание такой сети составляет сущность военной реформы ВС США.

Для того чтобы понять, что такое сетевая война и как она ведется, необходимо буквально два слова сказать об изменениях онтологии на этих трех уровнях смены эпох. Потому что в конечном итоге военное искусство и военная стратегия есть не что иное, как применение философских онтологических парадигм. В эпоху аграрного общества онтологией бытия является сакральное, священное. Это общество религиозное, и модернизация неразрывно связана с потерей этого религиозного фактора.

Переход к индустриальному обществу подразумевает замену сакрального реальным, материальным, конкретным. Появляется сам концепт реальности, о чем пишет Жан Бодрийяр, – это концепт нового времени. Реальность – это индустриально-механическое понимание мира, материализм, механицизм, ньютонианская вселенная, где и действуют эти механистические аппараты. Это Фрэнсис Бэкон, который утверждает, что раньше люди с природой находились в неравных положениях, природа доминировала, поэтому была сакральной; но после того как человек научился подчинять себе природу, он избавился от сакральности. Танк, ружье, другое оружие теперь подменяет собой священный трепет. Природу можно насиловать, а людей убивать массовым образом, травить химическим оружием, закидывать бомбами, не вступая с ними в прямое соприкосновение.

Но что приходит на место концепта реальности в постмодерне? Приходит понятие виртуальности. Итак, сакральность заменяется на реальность, а потом реальность отменяется, и на ее месте возникает виртуальность. Бытием отныне наделяется уже не священный и не материальный фактор, а виртуальный. Виртуальность становится новой онтологией. Именно в этой онтологии развертываются сетевые войны.

Конечно, для такого исторически отсталого российского общества очень сложно представить себе, что речь идет не об игре. Мы уверены, что только реальность реальна. На Западе же, который более внимательно следует за философскими разработками, реальность – это то, что уже в прошлом. Сегодня там наступил наш завтрашний день. Особая онтология. Особое понимание времени – тайминга. Особое понимание пространства – как виртуального пространства. Особое понимание соотношения сознания и тела, которые выражены в когнитивных практиках, развитых Фуко.

Ведение сетевых войн – это ведение виртуальных войн. Но виртуальное – это не просто то, что является недореальным. Тем более это не то, что нереально или что провоцирует реальное. Нет. Тот, кто побеждает виртуально, побеждает вообще. Ибо тот, кто побеждает, тот и есть побеждающий. Побеждающий в виртуальной войне побеждает в принципе. Потому что цель любой войны, в любой сфере – это установление контроля над территорией противника. Но если территория противника уже является не реальной и не сакральной, а виртуальной, то победа в этом виртуальном пространстве виртуальными средствами над виртуальным противником с помощью виртуального акта и есть результат победы в виртуальной войне. Здесь реальность не подчинена виртуальности, а заменена виртуальностью.

Для обычного российского, постсоветского человека это просто непонятно, этого не может быть. Мы – материалисты. Мы – индустриалисты. Мы – люди, у которых еще не прошла модернизация, поэтому мы не можем поверить, что это они всерьез. Мы думаем, что они нам врут, что на самом деле они хотят захватить наши ресурсы, нашу нефть, наши тела, наше пространство, нашу конкретную индустриальную мощь, и с помощью хитрости, с помощью этого виртуального розыгрыша нас ввести в заблуждение, внушить нам какую-то иллюзию, а на самом деле их американские грязные руки тянутся к нашим природным богатствам. Нет. Это виртуальная, уже совершенно не конкретная, не ресурсная война. Война сегодня идет за виртуальные цели, виртуальными средствами, виртуальными акторами, а обладание ресурсами становится побочным результатом. Субъекты войны остаются. Объекты нападения остаются, остаются цели, остаются функциональные средства ведения войны как таковые, но их качественное содержание меняется.

Сетевая война с самого начала, исходя из этого, ведется не только против противников. Она ведется и против союзников и друзей. Об этом же говорят сами американцы в описании данной стратегии. Она ведется против всех и всегда, хотя бы потому, что сегодняшний союзник в повышенном тайминге ведения виртуальных процедур будет завтрашним противником, а поскольку время сужено, то на перестройку отношений времени просто нет. Сегодня те, кто является для США союзником, – Европа, Китай, еще вчера – бен Ладен, Пакистан, Индия, Россия в каких-то вопросах, сегодня опять Саудовская Аравия, а теперь и вчерашний противник Иран, – картина меняется в течение секунд. Нельзя зафиксировать за союзниками никакого постоянного статуса. Союзников нет. И противников нет. Сегодня союзник – он же противник, завтра снова становится союзником. Поэтому сетевая война во всех случаях ведется против всех во имя Соединенных Штатов Америки.

Но что такое Соединенные Штаты Америки? Это уже не отдельная страна, а экстерриториальное, виртуальное явление. Соединенные Штаты Америки в эпоху сетевых войн переходят на виртуальный уровень. Возникает виртуальный дубль Соединенных Штатов Америки, который в значительной степени связан с контролем над местонахождением серверных центров, с владением теми технологическими кодами, носители которых на самом деле могут находится вне Соединенных Штатов Америки. То есть Соединенные Штаты Америки могут находиться не на территории Соединенных Штатов Америки. Это виртуальный дубль Соединенных Штатов Америки и группа специалистов – для них даже есть такое понятие networker, сетевик, – которые способны понимать логику структуры протокола ведения сетевой войны, – вот что такое Соединенные Штаты Америки. Это уже не старая Америка, это новая Америка. Америка, которая изначально была как бы филиалом Пентагона, постепенно стала сегментом сетевой войны, субъектом networking’а, который фундаментально меняет свое качество.

В сетевой войне, в частности в прикладных, сетецентричных операциях, конечно, используются и костюмы с сетевыми датчиками, и различные формы network-технологий, отрабатываемых, например, в Ираке, система обратной связи в малых коллективах, когнитивная притирка войск, – но все это далекое материалистическое следствие фундаментальных аспектов изменения самой онтологической базы ведения войны. Нам необходимо осознать, что эта война ведется виртуальными дублями против нас. Не против России, а против нашего виртуального дубля. Виртуальная карта России, созданная США, этот наш виртуальный субъект, для нас является последней тайной, о которой мы вообще не думаем. Борьба за эту тайну, затрагивающую целые поколения, включающая технологии, определенные символы и знаки, распространяемые в виде официальной рекламы, включает также множество устарелых моделей, таких как, например, обмен студентами. В эпоху холодной войны мы понимали, что любой студент, который приезжает из нашей страны в другую страну, из советского лагеря в капиталистический, – это уже потенциальный участник военных действий. Это либо наш агент влияния, либо их агент влияния, либо двойной агент. В новой холодной войне каждый российский студент, выезжающий в Польшу, – это принципиальный объект сетевой войны, некая платформа, которая перекодируется на территории Польши, после чего возвращается уже с определенным знаком. Но вернувшись, этот объект сетевой войны уже не идентифицируется как враждебный, ибо аналогичным образом запрограммирована вся среда. Здесь множество студентов, которые пользуются западными учебниками для понимания, казалось бы, самых простых, абстрактных вещей, не имеющих к этой военной стратегии никакого прямого отношения, кодируются несознательно. Если человек либерал – всё, он кодирован определенным образом тем или иным виртуальным знаком. Но его реальная, в понимании модерна, враждебность уже не так очевидна.

Основой ведения всех сетевых войн является проведение операций, базирующихся на эффектах (Effects-based operations), далее ОБЭ. Это важнейшая концепция в данной теории. ОБЭ определяются как «совокупность действий, направленных на формирование модели поведения друзей, нейтральных сил и врагов в ситуации мира, кризиса и войны»[21]. Иными словами, ОБЭ – это такое качественное влияние на среду, при котором участникам ничего не навязывается прямым образом, но при этом они делают то, что хотят сетевики, выстраивающие эту модель управления.

ОБЭ означает заведомое установление полного и абсолютного контроля над всеми участниками актуальных или возможных боевых действий и тотальное манипулирование ими во всех ситуациях – и тогда, когда война ведется, и тогда, когда она назревает, и тогда, когда царит мир. В этом вся суть сетевой войны – она не имеет начала и конца, она ведется постоянно, и ее цель – обеспечить тем, кто ее ведет, способность всестороннего управления всеми действующими силами человечества. Это означает, что внедрение сети представляет собой лишение стран, народов, армий и правительств мира какой бы то ни было самостоятельности, суверенности и субъектности, превращение их в жестко управляемые, запрограммированные механизмы. За скромной «технической» аббревиатурой ОБЭ стоит план прямого планетарного контроля, мирового господства нового типа, когда управлению подлежат не отдельные субъекты, а их содержание, их мотивации, действия, намерения и т. д. Это проект глобальной манипуляции и тотального контроля в мировом масштабе, что видно из определения ОБЭ. Задачей такой «операции» является формирование структуры поведения не только друзей, но и нейтральных сил и врагов, то есть и враги, и занимающие нейтральную позицию силы, по сути, заведомо подчиняются навязанному сценарию, действуют не по своей воле, но по воле тех, кто осуществляет ОБЭ, то есть США. Если враги, друзья и нейтральные силы в любом случае делают именно то, чего хотят от них американцы, они превращаются в управляемых (манипулируемых) марионеток заведомо – еще до того, как следует окончательное поражение. Это выигрыш битвы до ее начала. Цель сетевых войн – абсолютный контроль над всеми участниками исторического процесса в мировом масштабе. И здесь не обязательна прямая оккупация, массовый ввод войск или захват территорий. Излишни армейские действия и огромные военные траты. Сеть – более гибкое оружие, она манипулирует насилием и военной силой только в крайних случаях, и основные результаты достигаются в контекстуальном влиянии на широкую совокупность факторов – информационных, социальных, когнитивных и т. д.

Теракт 11 сентября, приписываемый бен Ладену, показывает, до какой виртуозности может дойти сеть: она создает виртуальный образ противника, уничтожает с помощью виртуального образа свои города, но при этом никто из сто́ящих людей не страдает – погибло несколько сот безымянных клерков и персонала, то есть людей, которые в американском обществе ничего не значат. На этом фоне происходят: операция в Афганистане, вторжение в Ирак, закрепление в Средней Азии, – но при этом не существует ни «Аль-Каиды», ни бен Ладена. Точнее, они существуют, но только как сетевой элемент.

Сеть стремится осуществить ОБЭ в ситуации мира, кризиса и войны, а значит, создает тотальное влияние сети на всевозможные отношения в стране и между странами, властью и обществом. За аббревиатурой ОБЭ стоит невиданное доселе желание глобального мирового господства. Она подчеркивает тотальный характер сетевых войн – они запускаются не только в момент напряженного противостояния и в отношении противника, как классические войны промышленного периода, но и в периоды мира и кризиса, и не только в отношении противника, но и в отношении союзника или нейтральных сил. Цель сетевых войн – ОБЭ, а цель ОБЭ – абсолютный контроль над всеми участниками исторического процесса в мировом масштабе. ОБЭ создает на планете единую глобальную атлантистскую сеть, которая программирует и ставит своей задачей контроль над всеми участниками процесса.

Эта концепция и является прямым технологическим пришествием того, чего ожидали православные старцы и представители всех мировых традиций, – времени, когда весь мир окажется в сетях темных могуществ. Быть осетевленным означает продать «самое главное». Все это является неким вектором, который пытается нас интегрировать в себя.

Целью перехода к сетевым военным моделям являются:

• обеспечение наличия союзников и друзей;

• внушение всем мысли об отказе и бессмысленности военной конкуренции с США;

• предупреждение угроз и агрессивных действий против США;

• а если до этого дойдет дело, то быстрая и решительная победа над противником.

Достигаться это должно через конкретные преимущества, которые дает сетевой подход:

• лучшая синхронизация событий и их последствий на поле боя;

• достижение большей скорости передачи команд;

• повышение жертв среди противников, сокращение жертв среди собственных войск и рост личной ответственности военных за результат во время проведения военной операции и подготовки к ней.

Информационное превосходство

В первую очередь следует сражаться за информационное превосходство:

• искусственно увеличить потребность противника в информации и одновременно сократить для него доступ к ней;

• обеспечить широкий доступ к информации своих через сетевые механизмы и инструменты обратной связи, надежно защитив их от внедрения противника;

• сократить собственную потребность в статичной информации через обеспечение доступа к широкому спектру оперативного и динамичного информирования[22].

Теория сетевых войн утверждает, что современные конфликты развертываются в четырех смежных областях человеческого функционирования: в физической, информационной, когнитивной (рассудочной) и социальной. Каждая из них имеет важное самостоятельное значение, но решающий эффект в сетевых войнах достигается синергией (однонаправленным действием различных сил) всех этих элементов[33].

Сетевые войны предназначены для ведения в тех условиях, когда необходимо избежать ядерного столкновения и невозможно (или накладно) полноценно использовать технические средства индустриальных войн. Пространством сетевой войны становится вся территория планеты, так как в эпоху глобализации между внутренней и внешней политикой граница все более стирается, и все факторы начинают прямо влиять друг на друга. Освоение стратегий ведения сетевых войн только начинается – как при ведении военных действий (армия США в Ираке, Афганистане), так и при создании «стартовых условий» конфликта до его начала (позиционные действия проамериканских сетей на постсоветском пространстве – через экспорт «цветных революций» в Грузии (2004), Украине (2004), Киргизии (2005), события «арабской весны» и т. д.). В основу построения и деятельности молодежных оппозиционных движений, таких как «Отпор» (Сербия), «Кмара» (Грузия»), «Пора» (Украина), «Зубр» (Белоруссия), были положены принципы гражданской обороны (civil defense) и ненасильственных действий (non-violent actions), разработанные по той же самой логике и теми же самыми мозговыми центрами, которым принадлежит авторство сетевых войн. В доступной форме эти принципы изложены в работе Джина Шарпа «От диктатуры к демократии».

Сегодня надо отдавать себе отчет, что в пространстве постмодерна защититься можно только используя адекватные методы – методы сетевых войн. Ни наличие многомиллионной армии, ни ядерное оружие, ни спецслужбы «старого образца» не гарантируют надежной защиты. Вернуть эффективность и действенность оружия прошлой исторической эпохи – индустриальной – можно только одним-единственным способом. Для этого необходимо в масштабах планеты уничтожить всю технологическую инфраструктуру глобальных коммуникаций. Едва ли это реальная перспектива, за исключением, конечно, эсхатологического сценария глобальной «ядерной зимы». США понимают это как ни одно другое государство, поэтому в последние годы выступают главными инициаторами ядерного разоружения, одновременно наращивая и институционализируя свое превосходство в области оружия шестого поколения, создавая наряду с этим глубокоэшелонированную систему национальной противоракетной обороны (НПРО) и другие новейшие схемы защиты своих коммуникаций.

Другой особенностью войн постмодерна является расширение зоны конфликтов низкой интенсивности. Эту концепцию развил современный израильский специалист по вопросам стратегии Мартин ван Кревельд.

По мнению ван Кревельда, в будущем ядерный конфликт и даже полноценный конфликт индустриального уровня («тотальная война») с использованием обычных видов вооружений, аналогичный Первой или Второй мировой войне ХХ века, станут маловероятными. Даже существующий у разных стран запас ядерного оружия не позволит никому его использовать. Следовательно, человеческое стремление к решению политических проблем силовым путем, делает вывод ван Кревельд, будет отныне проходить в формате локальных вооруженных столкновений, более напоминающих войны эпохи премодерна или стратегию партизан. Так, параллельно небывалому развитию военной техники с использованием новейших технологий (войны шестого поколения), вооруженная борьба одновременно движется в прямо противоположном направлении – в сторону архаизации[35].

На появление первых концепций сетевых войн повлияли изменения в разных секторах американского общества – в экономике, бизнесе, технологиях и т. д. Можно выделить три направления трансформаций, которые легли в основу этих концепций:

• перенос внимания от концепта платформы к сети;

• переход от рассмотрения отдельных субъектов (единиц) к рассмотрению их как части непрерывно адаптирующейся экосистемы;

• важность осуществления стратегического выбора в условиях адаптации и выживания в изменяющихся экосистемах.

В военно-стратегическом смысле это означает:

• переход от отдельных единиц (солдат, батальон, часть, огневая точка, боевая единица и т. д.) к обобщающим системам;

• рассмотрение военных операций в широком информационном, социальном, ландшафтном и иных контекстах;

• повышение скорости принятия решений и мгновенная обратная связь, влияющая на этот процесс во время ведения военных операций или подготовки к ним.

Переход к постиндустриальному обществу, то есть к сети, в разных странах проходил не одновременно. На Западе – в первую очередь в США – признаки этого можно различить с конца 70-х, когда США начинают впервые использовать отдельные элементы сетевых стратегий против СССР и Варшавского договора. К началу 90-х процесс идет полным ходом.

Лидирующая роль США в реализации сетевых стратегий связана с логикой политической истории этой страны в ХХ веке. М. Хардт и А. Негри в книге «Империя» доказывают, что сетевой принцип был заложен в структуре США изначально (в частности, федерализм, субсидиарность, демократия, организация пространства по узловому, а не центростремительному принципу и т. д.) Другие страны переходили к сетям медленней. Евросоюз, в частности, стремится догнать в этом направлении США, но все еще существенно отстает[36].

В России тематику постмодерна не понимает практически никто, при этом никто даже не пытается ее исследовать. Точно так же дело обстояло и в СССР. Отсюда вытекает, что по мере перехода к сетевому принципу Запад (в первую очередь США) сделал СССР, позже Россию, объектом ведения сетевой войны. Это было логичным продолжением холодной войны по мере качественной трансформации американского общества в целом.

На первом этапе (80-е – начало 90-х) сетевые войны рассматривались как дополнение обычных форм ведения холодной войны и как чисто теоретические разработки. Лишь с началом третьего тысячелетия они стали превращаться в самостоятельное явление. СССР, не догадываясь об этом, с конца 70-х годов становился объектом все более и более интенсивных и эффективных сетевых атак со стороны США и Западной Европы. Падение СССР стало результатом успеха сетевой войны. Само появление РФ и других республик СНГ есть зримый результат эффективности сетевых войн. Против нас вели сетевую войну, а мы даже этого не замечали.

США не могли победить СССР ни в военном столкновении, ни в прямой идеологической борьбе, ни путем лобового противоборства спецслужб. Иерархические структуры СССР были достаточно эффективно защищены от этого. Тогда был задействован главный принцип сетевых стратегий: неформальное проникновение, поиск слабых, неопределенных, энтропических составляющих советской иерархии. СССР свернула не контрсила, не антисоветская организация, но грамотно организованная, манипулируемая и мобилизованная «энтропия». В еще большей степени объектом сетевой войны стала Россия в 90-е годы.

Геополитика рассматривает в качестве основных субъектов международной жизни не страны, а цивилизации. Страны, режимы, идеологии, политические системы меняются, появляются и исчезают. Цивилизации и их основные интересы в отношении пространства живут намного более долгими циклами. Геополитический конфликт между Англией (позже США) и Россией за контроль над Евразией (Большая Игра) сохраняется и в эпоху монархий, и в эпоху противостояния капитализма и социализма, и в эпоху демократий. Борьбу за контроль над пространством цивилизации ведут веками, дольше, чем существуют государства.

Геополитика лежит в основе подготовки американской политической элиты. Борьба против царской России, СССР и современной РФ для американских стратегов – это одна и та же борьба. На всех этапах она ведется средствами, соответствующими эпохе. Сегодня это сетевые средства. Глобализация, переход к постиндустриальной модели, информационному обществу и центральности сети не отменяют геополитики. В геополитике все остается по-прежнему: суша против моря. Только теперь эта борьба все более и более развертывается в сетевом пространстве.

Но тут есть одна деталь: сеть – это изобретение цивилизации моря, продукт ее исторического развития. Поэтому США и Запад в целом перешли к сетевым стратегиям раньше всех и намного раньше нас. Точно так же было и с техническим развитием и демократией. Промышленное производство и буржуазная демократия выросли из естественного опыта западных народов и обществ, а остальными – в том числе и Россией – это перехватывалось и имитировалось (либо в целях самозащиты от Запада, либо по глупости). Поэтому сетевые войны начали вести против нас еще до того, как мы это успели осознать. Море использует свой инструмент в свою пользу. Сейчас ситуация такова: цивилизация Моря отлаживает технику ведения сетевых войн, а мы об этом едва-едва догадываемся.

Теоретически сеть – явление глобальное, и совпадает с пространством мира. Это утверждал ранний Фукуяма тезисом о «конце истории»[37]. Но эта глобализация сети предполагает этап установления над миром полного и тотального техно-идеологического – сетевого! – контроля Запада. Конец истории наступает тогда, когда всё становится сетью, строго организованной по западному, американскому алгоритму (когда Море становится единственным и главным историческим субъектом).

Хантингтон сразу возразил, что перед наступлением глобальной сети необходимо пройти через столкновение цивилизаций (то есть через геополитику[38]), а потом и сам Фукуяма понял, что слишком забежал вперед, и предложил пока держаться за национальные государства[39]. Поэтому сетевые войны сейчас находятся в переходном состоянии – можно назвать их сетевыми войнами второго этапа.

В них субъектом выступают цивилизации или геополитические полюса – в первую очередь Североатлантическое сообщество и США. Но на следующем, третьем этапе можно предположить, что главным полюсом станет наднациональный центр (Мировое Правительство), который будет вести войны против мировой периферии (она называется в работах Т. Барнетта «зоной неподключенности»[40]).

Пока же – на втором этапе развития сетевых войн – не только рано говорить о преодолении геополитики, но, напротив, именно геополитика и цивилизационный анализ может помочь нам понять, что, собственно, происходит в области сетевых войн, кто, с кем и какими способами в них воюет.

Конечная цель сетевой войны – как и любой войны – установление контроля над зоной, которая не принадлежит воюющей стороне, или сохранение контроля над зоной, которая ей принадлежит, защита от посягательств противника. Здесь ничего нового. Меняется только понимание того, что́ есть 1) зона, 2) контроль и 3) противник.

Вот здесь все новое. В сетевой войне реальное является вторичным по отношению к виртуальному. Имидж, информация гораздо важнее реальности. Сама реальность становится «реальной» только после того, как сообщения о ней попадают в информационное поле. Отсюда вывод: главное – контроль над информационным полем.

Тот, кто контролирует информационное поле, – контролирует все. Информационное сопровождение войны становится не второстепенным обслуживающим моментом (как классическая пропаганда), но смыслом и сутью войны. По сути, война носит информационный характер. Классические боевые операции эпохи модерна носят подсобный второстепенный характер.

Пункт первый: меняется качество представления о зоне. Зона, над которой устанавливается контроль, – не просто физическая территория со строго определенными границами, но виртуальное пространство, помещенное на плоскости переплетенных информационных потоков. Подчас необходимо контролировать лишь несколько важнейших точек этой зоны, чтобы это пространство оказалось управляемым в информационном поле. А в некоторых случаях не обязателен даже точечный контроль – достаточно имиджа, симуляции или постановочных кадров.

Если в информационном пространстве создается образ контроля над данной зоной, то тем самым достигается эффект по отношению и к союзникам, и к противникам, и к тем, кто находится внутри этой зоны. Даже если их взгляды свидетельствуют о том, что никакого контроля нет, за счет информационной блокады они не могут поделиться этим «знанием», которое тем самым обесценивается, оставаясь на «подинформационном» уровне.

Пример: переворот в Румынии против Чаушеску произошел из-за демонстрации свидетельств преступлений Чаушеску. Это был фотомонтаж трупов, взятых демократическими революционерами из морга. В результате «виртуальных трупов» появились настоящие – самого Чаушеску и его жены. В ходе оранжевой революции на Украине таким же образом «доказали» подтасовки во «втором туре» – все СМИ, находившиеся под контролем оранжевых, кричали: «Подтасовки!», в результате чего и был проведен третий тур выборов. Запад рукоплескал и всячески поддерживал оранжевых в этом.

Второй пункт: зона, над которой устанавливается контроль, не обязательно включается в общее пространство на общих основаниях. Колонии Великобритании были частью Британской Империи только в одну сторону: метрополия брала у них все, а им ничего не давала, контролируя только береговые точки.

В сетевых войнах не обязательно напрямую оккупировать или аннексировать территории: достаточно установить над ними сетевой контроль. Это означает контроль СМИ, финансовых потоков, доступа к технологиям (или их ограничение), политической и культурной элиты, энергетических центров активности молодежи.

Основой любой сети является «активное меньшинство» – «acting minority», «minorité agissante». Ему-то и уделяется особое внимание.

Третий пункт: контроль также меняет свое качество. В сети главное – контролировать протокол, алгоритм, а не сами потоки информации. Информация может циркулировать достаточно свободно, важнее всего то, как ее декодировать. В центре внимания не столько контроль над самой информацией, сколько над кодом. Специалисты сетевых стратегий могут придать даже негативной или опасной информации на выходе или в процессе ее передачи прямо противоположный характер, сделать ее безвредной или погасить ее основной импульс.

По мере увеличения объема свободно циркулирующей информации на первое место становится сокрытие и управление кодом. Главное в сетевой войне – держать в секрете алгоритмы дешифровки информации, ее структуризации, ее обобщения, и ее конечного использования. Эффективное обращение с информацией позволяет изменить в свою пользу даже те информационные потоки (включая денежные средства, перемещения войск или политических групп противника и т. д.), которые на первый взгляд невыгодны. Поскольку главный контроль – это контроль не просто над пространством, но над информационным (виртуальным) пространством, то первостепенное значение приобретают манипуляции с алгоритмом.

Виртуальный характер сетевых войн меняет идентичность противника. Во-первых, теоретики сетевых войн поясняют, что сетевые операции ведутся не только против врагов, но и против нейтральных сил или друзей. Контролировать надо всех, а значит, алгоритм ведения операций скрывается также от всех (включая союзников).

Во-вторых, сеть – явление динамическое, и сегодняшний союзник может превратиться в завтрашнего противника (и наоборот), поэтому распределение ролей в сетевой войне носит отчасти условный характер. Так как они все равно ведутся против всех, поэтому «образ врага» становится все более и более подвижным.

В-третьих, враг становится все более и более виртуальным сам. В каком-то смысле его может и не быть, и сетевая война может вестись с фиктивным противником, причем боевые действия и последствия войны могут быть реальными.

Пример: «Аль-Каида» и международный терроризм являются нелокализуемой и нефиксируемой силой. Под ней всякий раз можно понимать различные реальности – то Афганистан и талибов (имеющих некоторое отношение к радикальным салафитским структурам «чистого ислама» наподобие структур бен Ладена), то Ирак Саддама Хусейна (ни малейшего идеологического или организаицонного отношения к «Аль-Каиде» не имевшего), то шиитский Иран (являющийся политически, религиозно, идеологически и организационно прямой противоположностью «Аль-Каиды»).

После событий 9/11 американские специалисты по сетевым войнам столкнулись с тем, что сетевые методы, до этого используемые только ими, взяли на вооружение маргинальные экстремистские группы. Согласно официальной версии Вашингтона, представители «Аль-Каиды» осуществили сетевую атаку, которая была проведена по всем правилам сетевых войн. В ней использовались подручные предметы – самолеты гражданской авиации, зубные щетки с заточенным концом в руках смертников, захвативших лайнеры, ножи для резки бумаги, взлом компьютерных сетей, ответственных за контроль над воздушным пространством США, перевод денег по линии гуманитарных фондов, использование мелких религиозных сект и т. д.

Микроскопическая по сравнению с мощью США структура с помощью творческого воображения, понимания устройства американской системы и сути сетевой войны нанесла США такой удар, который сопоставим с потерями в реальной войне. Так крохотная сетевая «Аль-Каида» стала на один уровень с мировой державой. Тогда американские стратеги впервые осознали, что их же методы могут быть направлены против них самих. Причем не сопоставимыми с ними силами, обладающими ядерным потенциалом (такими как, например, Россия), а горсткой разыскиваемых по всему миру фанатиков.

Террористы первыми усвоили уроки информационного общества: есть то, о чем сообщают СМИ[41]. Поэтому, чтобы сообщить о своих взглядах (политических, религиозных и т. д.), которые оставались за кадром основных информационных потоков, они прибегали к актам насилия и жестокости (заложники, теракты и т. д.), о которых нельзя было промолчать. С другой стороны, террористические сети также использовали весь арсенал сетевой стратегии: небольшие самостоятельно функционирующие группы, понимание намерения командира (commander’s intent), всеобщую (распределенную) осведомленность (shared awareness), обратную связь, самосинхронизацию (self-synchronization), ставку на деятельное меньшинство. На первом этапе инициатива сетевых войн была в руках американцев. Сегодня они столкнулись с тем, что им самим брошен асимметричный, но болезненный вызов.

Разрабатывая меры противодействия, сетевые команды (network teams) американцев пока не придумали ничего нового, кроме усиления тоталитарных мер для противодействия сетевым вызовам на своей территории или на территории, находящейся под контролем США (как, например, Грузия, Украина и т. д.).

Здесь есть некоторый парадокс: сетевые методы изначально разрабатывались как способ справиться с тоталитарными режимами, используя щели и разломы в их жесткой ригидной структуре. И именно это оказало свое воздействие: разрушение советского блока, развал СССР и идеологическая оккупация ельцинской России в 90-е говорят сами за себя. Но сегодня сами американцы, противодействуя сетевой угрозе, вынуждены перенимать некоторые стороны и методы жестких тоталитарных режимов. Из этого нельзя делать вывода о том, что сетевая стратегия доказала свою неэффективность. Просто баланс иерархии и энтропии в пространстве сети, в структурах различных сетей, то есть в метасетях, всякий раз требует пристального и тонкого внимания.

В сетевой войне могут использоваться как готовые сети, так и создаваться новые. Наиболее подходящими готовыми сетями являются этнические и религиозные общины (чаще всего меньшинства и секты). В государственных машинах эти факторы в современном мире чаще всего не имеют строго описанного административного положения, поэтому этнические и религиозные меньшинства существуют де-факто, но не де-юре. Это позволяет им действовать вне зоны прямого внимания закона и юридических процедур.

С юридической стороны представители таких общин – такие же граждане, как и все остальные, и подчас им не требуется никакой регистрации для того, чтобы поддерживать и развивать сетевые связи. Сами эти сети почти никогда не могут ставить перед собой масштабных стратегических задач, но сетевые операторы способны легко превратить их в эффективный и действенный инструмент сетевых атак. В любой стране этнические меньшинства и миноритарные религиозные общины представляют собой объект повышенного внимания стратегов сетевой войны, и прежде чем создавать искусственные структуры, используются именно эти готовые механизмы. Инвестируя внимание, средства и технические навыки в ключевые точки таких сетей, можно добиться колоссального успеха.

Пример: чеченская кампания в значительной степени была спровоцирована западными спецслужбами (при посредстве некоторых подконтрольных радикально-исламистских структур[42]). В Ираке на первом этапе оккупационные сила американцев опирались на шиитов и курдов (сегодня с шиитами конфликт, но остаются курды). Весь Северный Кавказ с начала 90-х годов наводнен сетевыми операторами, работающими на Запад, о чем подробнее будет сказано чуть ниже. Вообще развал неугодных стран и режимов по этническому принципу – излюбленная и чрезвычайно эффективная стратегия сетевиков.

Естественные сети, поставленные под структурный контроль, дополняются искусственными сетевыми структурами, имеющими чаще всего безобидный вид: правозащитная деятельность, некоммерческие партнерства, образовательные инициативы, центры распределения грантов, научные и социологические сети, общественные организации разных видов. Так как деятельность таких структур ни в уставах, ни в рутинной практике не имеет ничего предосудительного и противозаконного, чрезвычайно трудно фиксировать те состояния, в которых эта сеть (или ее отдельные, на вид безобидные сегменты) переводится в режим подрывной деятельности.

Продвижение таких искусственных сетей Запад сделал своей официальной политикой, и всячески критикует те страны, которые препятствуют этому процессу.

Так как алгоритм деятельности сети находится не в самой сети и тем более не у ее членов, а в удаленном центре сетевого управления, сами ее участники могут не иметь ни малейшего представления, на кого они работают и какую роль выполняют. Поэтому чаще всего они действуют искренне, что делает этот вид сетевого оружия особенно эффективным и труднопреодолимым[43].

В сетевых войнах меняется сама структура агентов влияния. Все чаще стратеги сетевых войн избегают прямой вербовки, предпочитая действовать в полутонах. Активное меньшинство в социально-политической сфере, намеченное в качестве потенциального агента влияния, обрабатывается более изящно: через повышенное внимание западной прессы, приглашение на научные конференции, через гранты и симуляцию интереса к идеям и проектам какого-либо деятеля или группы. В случае невнимания (недостаточного внимания) в отечественной среде при таком подходе (искусственном внимании со стороны) человек психологически подталкивается в нужном направлении.

При этом используется не прямая идеологическая индоктринация, но «мягкая идеология» – «soft ideology», внушение ложного представления о том, что «западная сторона внимательна к различным точкам зрения, ценит плюрализм и оригинальность и ничего не навязывает». Так происходит включение в сеть тех деятелей, которые исповедуют взгляды, абсолютно далекие от тех, которые являются нормативными в стране, ведущей сетевую войну.

Пример: ЦРУ использовало исламский фундаментализм (ту же «Аль-Каиду») для противостояния просоветским режимам в исламском мире. В наше время мы видим использование американскими центрами таких структур, как «Другая Россия» Лимонова и ДПНИ Поткина. В обоих случаях во главе структур стоят представители «активного меньшинства» (сексуального и этнического). Их вербовка проходила сознательным агентом антироссийских олигархов С. Белковским (этническое меньшинство).

В сетевых войнах агентами влияния являются не просто известные общественные или политические деятели, напрямую защищающие ценности Запада, но и те, кто им противостоит или выдвигает свои собственные идеологические модели. В информационной войне, как в искусстве управления яхтой, можно двигаться и при встречном ветре, влияя лишь на детали поведения, а остальное восполняя точной и синхронизированной информационной подачей (на основе алгоритма).

Важнейшим элементом сетевых стратегий является включение локальных сетей в более широкие и глобальные. Сам факт подключения экономических, энергетических, информационных, научных ресурсов страны к глобальным сетям автоматически дает преимущество тем, кто контролирует код, протокол и алгоритм функционирования этих сетей.

Глобализация в таких случаях подается как «объективный», «позитивный», «прогрессивный», «неизбежный» процесс, ведущий к «развитию» и «модернизации». На самом деле в большинстве случаев это действительно так лишь отчасти. Подключение к глобальной сети может дать определенные преимущества. Но вместе с ними резко возрастает риск установления внешнего управления, так как архитекторы, создавшие и контролирующие глобальные сети, а также управляющие их развитием, заведомо находятся в более выигрышном положении, чем те, кто только к этим сетям подключается. Скорость сетевых процессов такова, что даже недолгого замешательства или тайм-аута, необходимого для освоения правил сетевых игр, достаточно, чтобы все потерять.

Пример: включившись в «Общеевропейский дом» через «новое мышление» Горбачева, мы стремительно потеряли страны Варшавского договора, потом тут же СССР, и стали к середине 90-х терять Россию. Глобализация и ее наиболее явные институты – ВТО, МВФ, Мировой Банк и т. д. – являются одной из форм ведения сильными участниками глобального процесса (в первую очередь США) сетевой войны против более слабых участников.

РФ как государство является результатом проигрыша очередного этапа сетевой войны. Никакой позитивной идеи ни в ее Конституции (написанной под диктовку кураторов из США), ни в ее границах (возникших по остаточному принципу после распада СССР), ни в ее политической системе не заложено. В этот период полным ходом шел процесс сетевого проникновения в пространство России внешних сетевых операторов. В глобальные сети включались:

• финансовая система;

• экономика (через олигархов);

• политические элиты (через либерализм и западничество);

• СМИ (через полное копирование западных телепрограмм, таблоидов, форматов подачи информации);

• образовательные стандарты (через имитацию западных учебных систем и внедрение пособий, написанных либо на Западе, либо по западным образцам, что продолжается по сей день);

• научные институты (через систему вывоза мозгов и получение иностранных грантов);

• молодежные среды (через моды, стили, интернет).

В результате синхронизации этих сетевых моделей, каждая из которых относилась к своему уровню, политика и экономика России были поставлены под внешнее управление. Этнические меньшинства, национальные образования (Татарстан, Башкортостан, Якутия, Коми, республики Северного Кавказа), религиозные меньшинства (мусульмане, особенно импортированные радикальные секты, протестантские и псевдохристианские секты наподобие «свидетелей Иеговы», новые сектантские движения «Церковь Сайентологии» Хаббарда, секта Муна и т. д.) выступали дополнительным дестабилизирующим компонентом.

При пассивности и интеллектуальной неадекватности верховной власти это, по сути, поставило страну на грань распада. Отдельные сегменты всех этих сетей сохранились до сих пор и продолжают либо активно, либо пассивно выполнять подрывные задачи. Хотя основной тренд в этом процессе был переломлен с приходом Путина.

Сама сеть и сетевая стратегия стремительно развиваются. Они находят все новые и новые щели, новые и новые маршруты и техники распространения контроля. Сетевая война по определению ее теоретиков не имеет начала и конца, она ведется устремленно и постоянно против всех. И если в какой-то системе происходит сбой или временные неурядицы, сетевые модели стремительно занимают это место, где бы оно ни находилось.

Критическое состояние сетевой войны Путин преодолел, но ни одна из сетевых структур, действующих против России, не ликвидирована окончательно. Кроме того, растут новые структуры, апробируются новые технологии. Некоторые навыки ведения информационных кампаний мы переняли у противника и сейчас ими наслаждаемся. Но ничто не стоит на месте. И стоит нам притормозить сетевую войну от лица Евразии, критическое состояние может стремительно вернуться вновь.

Жесткие вертикальные ведомственные структуры, традиционно отвечавшие за обеспечение безопасности государства, уже многократно доказали свою неэффективность. Гигантский и слаженно работающий аппарат КГБ СССР позорно прозевал сетевые атаки. В результате нет ни Варшавского договора, ни СССР, и под вопросом совсем недавно стояла сама Россия. Сетевые войны требуют новых подходов, новых методов работы, новых форм организации систем безопасности государства. В них чрезвычайно важны межведомственные, межслужебные временные коллективы (task teams) с расширенными полномочиями, создающиеся для реализации молниеносных сетевых операций или отражения и нейтрализации сетевых атак противника (равно как и союзника!) Спецслужбы США давно работают именно так.

В основе успешных сетевых кампаний лежит:

• понимание философских основ современного этапа развития цивилизации;

• развитая эрудиция операторов (с необходимым знанием основ геополитики, этнологии, религиоведения);

• ставка на креативное «деятельное меньшинство»;

• гибкость и динамизм реакции;

• отказ от жесткой регламентации и длинной вертикали принятия решения;

• междисциплинарный (межведомственный) целевой подход к решению проблем;

• постоянный обмен результатами алгоритмической обработки оперативной информации с руководителями государства;

• новая система подготовки элитных подразделений спецслужб.

Для обеспечения социально-политической стабильности и преемственности системы власти в России потребуются определенные усилия. Окончательная стратегия этой стабилизации и закрепления политической системы российской властью пока не определена. Это делает всю ситуацию уязвимой.

По логике сетевых войн эта ситуация заведомо определяется как «кризис».

США рассматривают данную ситуацию как требующую прямого сетевого контроля с их стороны, хотя бы потому, что стратегический, ресурсный и политический потенциал России до сих пор представляет собой существенный фактор для обеспечения национальных интересов Америки. Поэтому США будут стараться влиять на этот процесс с помощью различных инструментов. Логично предположить, что они задействуют в этой ситуации серию сетецентричных операций (NCO), применяемых к условиям кризиса.

Как было показано ранее, по логике сетевых войн ОБЭ ведутся «против друзей, врагов и нейтральных сил во всех ситуациях (мира, войны и кризиса) с тем, чтобы манипулировать их поведением», влиять на их стартовые условия, подчинять их действия интересам США. Соответственно, Россия в настоящий период неизбежно будет объектом сетецентричных операций, направленных на манипулирование ее поведением в условиях кризиса (как бы ни рассматривал Вашингтон российскую власть – как дружественную, нейтральную или враждебную, – сетецентричные операции будут проводиться в любом случае).

По лекалам сетевых войн американская сеть обладает следующими качествами:

• высоким уровнем всеобщей осведомленности участников;

• высокой скоростью командного управления (остающегося всегда за кадром);

• способностью к самосинхронизации (self-synchronization);

• продуманным распределением сил;

• демассификацией, но способностью оперативно сконцентрировать массы в нужное время и в нужном месте;

• глубоким сенсорным проникновением (сбором разнородной информации и ее оперативной обработкой);

• способностью проводить сжатые операции.

«Оранжевые» на Украине или «розовые» в Грузии в момент совершения революций обеспечили себе стартовые позиции в четырех областях:

• физической (кадры, собранные под проведение сетевых операций в самых разных сегментах общества, – в основном молодежь);

• информационной (контроль над СМИ и обширные системы интернет-сайтов);

• когнитивной (психологическое воздействие – назревшие перемены и призыв к личной активности, противопоставленной коррумпированной бюрократии свергаемых режимов);

• социальной (мобилизация различных и разнородных групп населения, объединенных по этническому, культурному, социальному, религиозному, профессиональному признаку).

Американские сети сводят эти четыре параметра воедино, действуя на каждом уровне с помощью различных стратегий – максимально диверсифицируя подходы. При этом они достигают эффективного управления сложнейшими конгломератами разрозненных и подчас противоречивых сил: левых, правых, молодежных, националистических, религиозных, профессиональных, субкультурных и т. д. Новизной здесь обладает именно способность активизации в заданном месте и в заданное время противоречивых и разнородных социальных групп, подчас с диаметрально противоположными взглядами – националистов и демократов, религиозных экстремистов и поборников «прав человека», либералов и сторонников диктатуры, аполитичных студентов и политических фанатиков-маргиналов и т. д.

На сегодня пространством активного развертывания американских сетей стала сама Россия. США реализуют это по трем причинам:

• чтобы, манипулируя кризисом в России, воспрепятствовать дальнейшим шагам по распространению и возврату влияния Москвы на постсоветском пространстве;

• чтобы контролировать политическую ситуацию в России в период кризиса, предотвращая возможный сдвиг в сторону патриотизма и выхода на конфронтацию с США;

• чтобы при необходимости перейти к следующей фазе развала постсоветского пространства уже в самой России и способствовать процессу распада самой РФ (проект З. Бжезинского).

В США есть политические силы, которые видят американо-российские отношения по-разному – от стремления немедленно разрушить Россию до стремления использовать ее в качестве младшего и послушного партнера в интересах США в евразийском регионе. Но все эти силы, по логике ОБЭ, в равной мере согласны с необходимостью усиления структурного влияния на Россию, а значит, все они едины в отношении необходимости ведения против России сетевой войны и проведения отдельных операций. При их реализации у США в любой момент есть возможность сменить один сценарий на другой, перейдя от варианта распада к мягкому влиянию или от мягкого давления к жесткому революционному перевороту, вплоть до прямого военного удара. Многое будет зависеть от способности установления контроля над ядерными объектами и другими стратегическими центрами, которые могут оказать существенное влияние на безопасность США и мировую экологию. В остальном сетевые операции позволяют подстраиваться под изменяющиеся условия в оперативном режиме. Очевидно главное: американские сетевые стратегии перенесены на территорию России и разворачиваются на наших глазах.

Пространство Северного Кавказа является приоритетной зоной ведения сетевой войны. Этот регион населен разными народами и этносами (потенциальные зоны разлома):

• с многими чертами традиционного общества (социальная неразвитость);

• с самобытными религиозными традициями (ислам, суфизм);

• с тяжелой экономической обстановкой;

• с множеством административных проблем в руководстве республик;

• со сложным для контроля ландшафтом.

В этом регионе есть точки экстремистской активности – Чечня (сегодня в меньшей степени), Ингушетия, Дагестан, где развернуты сети радикального ислама. К этому региону примыкает Грузия, находящаяся под полным контролем США, и Азербайджан, где влияние США возрастает.

Северный Кавказ пронизан линиями конфликтов между этносами, религиями, административными конструкциями, кланами и группировками, элитами, неформальными движениями. Все сегменты Северного Кавказа разнородны и противоречивы (на манипуляциях с этой мозаикой основывали свою власть на Кавказе русские цари и советские руководители). Все эти элементы учитываются и соединяются в структуре сетевых операций, разворачивающихся в данный момент. Координатором этих процессов являются США, но в каждом конкретном случае используются дополнительные инструменты – в том числе иностранные, федеральные и региональные НПО, фонды, этнические объединения и движения, структуры радикального ислама, криминальные группировки и т. д.

Американские сети сочетают для проведения сжатых операций и элементов ОБЭ несочетаемые элементы, которые подчас работают на заданный эффект, не подозревая об этом.

В пространстве СНГ геополитическая логика стратегии США проявлена сегодня весьма наглядно: события в Грузии, на Украине, в Молдове, Кыргызстане показали, что США серьезно ориентированы на вытеснение российского влияния на постсоветском пространстве. «Цветные» революции ставят своей целью выдавить Россию с постсоветского пространства, привести в этих странах к власти прозападных, проамериканских политиков, готовых окончательно оторваться от Москвы, то есть довершить произошедший в 1991-м распад единого пространства СССР. Для достижения этих целей США прибегают к сетевым технологиям, создавая многомерные сетевые структуры, которые приводятся в движение в критический момент – независимо от формальных политических институтов, электоральных показателей и общепринятых процедур. Если мягкий сценарий легитимной передачи власти не проходит, они добиваются своего иными способами. Но не путчами, переворотами и революциями (как в эпоху модерна), а сетевыми возмущениями – комбинирующими информационные факторы, культурные и психологические коды, гуманитарные фонды, асимметричные альянсы разнородных НПО и неформальных объединений, мобилизацию радикальных групп молодежи и использование готовых дисциплинированных формирований (например, протестантского толка), прошедших предварительную подготовку за рубежом.

То, что власть в Грузии, на Украине, в Киргизии, бывших советских республиках, сменилась не путем выборов, а под давлением массовых выступлений, – неоспоримый факт, который интерпретируется по-разному. Одни видят в нем результат действия внешних сил, направленных на изоляцию и последующее расчленение России. Другие ищут объяснения в причинах внутреннего свойства.

События в Киргизии вслед за событиями в Молдавии, на Украине и в Грузии продемонстрировали новую стадию создания однополярного мира. А «арабская весна» поставила точку в спорах об инструментальности происходящих сетевых процессов, призванных закрепить однополярную доминацию США.

После распада СССР по негласным конвенциям между Россией и Западом постсоветское пространство считалось своего рода канонической территорией России. Договоренность сначала была нарушена в Грузии. Это был первый знак Москве: США выходят из негласного договора и объявляют геополитический «джихад». Дальше – битва за Украину, позорно проигранная. Стало ясно: «оранжевые» процессы запущены как некий системный геополитический модуль. Вскоре «оранжевая эволюция» произошла в Молдавии, где коммунист Воронин для того, чтобы его не скинули, выступил против России, поддерживая США (что, впрочем, никак ему не помогло).

Пока эти процессы шли в рамках блока ГУУАМ (Грузия, Украина, Узбекистан, Азербайджан и Молдавия), изначально ориентированного антироссийски, это еще можно было понять. Но события в Киргизии – задел для краха не просто СНГ, но удар по ЕврАзЭС. Акаев прямо обвинил посла США в том, что тот стоит за этими событиями. США прибирают к рукам постсоветское пространство, спонсируют, поддерживают политически, организуют и направляют дезинтеграционные процессы. Тот, кто контролирует Евразию, – контролирует весь мир.

Что делать России? Продолжать отрицать, что США ведут реальную геополитическую войну, преступно. Стремление видеть в Америке демократического партнера аналогично призыву сотрудничать с Гитлером после начала Великой Отечественной войны. По этому календарю сейчас июль 1941-го. Перед Кремлем стоит колоссальная проблема, очевидно, нерешаемая для политической элиты. В окружении президента все еще сильны прозападные, ультралиберальные силы. Россия стоит на пороге политической и идеологической революции. Требуется фундаментальная чистка политических элит – на что нет ни воли, ни кадров. Российская власть в концептуальном тупике. Сохранять баланс между патриотизмом и атлантизмом невозможно, сделать упор на патриотизм не получается. Понятие геополитического права на контроль над территориями – производная от силы, воли, решимости и эффективности. Никакие границы, как видно на примере Афганистана, Ирака, Украины, Грузии и Киргизии, арабского мира, единственную сверхдержаву не ограничивают. Однополярный мир позволяет ей реструктурировать стратегическое пространство Евразии в собственных интересах. С постсоветским пространством покончено – на очереди сама Российская Федерация, которая перестает быть признанной канонической территорией российской власти. Следующий шаг – на территорию Северного Кавказа, Поволжья: те же сетевые методики.

России отказано в праве на геополитически осознанный суверенитет. Сетевые войны, используемые США, дают великолепный эффект. Единственная проблема, которую предстоит решить Вашингтону, – по какому сценарию будут осуществлены сетевые процессы в России, после того как неудачей закончились попытки «оранжевого» сценария в 2008 году и «белоленточного», «болотного» переворота в 2011–2012 годах, и как при этом обеспечить контроль США над ядерным оружием, если следовать по пути ужесточения давления.

То, что цветные революции делаются из единого центра мирового управления и инструментально используют объективно существующие экономические и политические проблемы, – очевидно. В каждом таком случае мы имеем дело с сетевой войной, которая ведется из одного центра с использованием новейших технологий, в том числе информационных, таких как, например, теория «управляемого хаоса». Это совершенно очевидно любому специалисту в области внешней политики.

Цветная революция в России, которая готовится в течении всего периода правления Владимира Путина, также имеет своих кураторов вовне, и эти кураторы не имеют ничего общего с интересами нашего народа, нашего общества. И уже одно это – факт ведения сетевой войны из глобального центра, который пытается построить глобальный мир, и об этом они в мягких формах заявляют открыто, – говорит о том, что эти события совершенно никак не могут соответствовать суверенитету нашего государства, интересам нашего общества. Наше закономерное требование справедливости, внятной стратегии, которую мы можем и должны предъявлять власти, на самом деле ничего общего с этой манипуляцией и попыткой лишить Россию суверенитета, разрушить наше общество и взорвать государство, не имеет. Именно отрицание этого внешнего врага, внешнего конкурента России является главной мотивацией для того, чтобы разные по своим взглядам люди и политические силы мобилизовались для противостояния этой угрозе.

Падение легитимности Владимира Владимировича Путина и того политического курса, который он представляет, ввиду того, что отсутствие смыслов, идеологии не удовлетворяет все более нарастающее количество людей в нашем обществе, вызывает недовольство большинства и тем более активного меньшинства, – может в итоге привести страну к системному кризису. Если Путин не воспримет это как последний сигнал и фундаментально не изменит свой курс, мы обречены на революционные преобразования в нашем обществе, и тогда все будет очень-очень жарко. Надежда на то, что чиновничий произвол, который царит в России с начала 2000-х, и бессмысленная политика сойдут нынешнему режиму с рук и он окончательно не потеряет контроль над ситуацией, над страной, – это весьма наивная надежда.

Бессодержательный политический цикл закончен, и Путину надо открывать новую повестку дня. Это ему предлагает, с одной стороны, оранжево-белоленточная оппозиция, которая хочет воспользоваться ситуацией в своих интересах, но об этом же ему напоминают и патриоты, сторонники сильной, мощной, независимой от внешнего управления, социально ориентированной России. Мы тоже напоминаем Путину, что мы не собираемся его безусловно поддерживать и дальше. И многие из патриотов своей молчаливой лояльностью и неучастием в политических процессах поддерживают не лично Путина, а страну в готовности сплотиться для противостояния угрозе, над ней нависшей.

Основная задача тех людей, которые выступают против цветных революций, – не допустить того, чтобы объективной делегитимацией власти воспользовались враги России, как они неоднократно в нашей истории уже этим пользовались. И даже если нынешнее политическое руководство выпустит власть из своих рук, она не должна автоматически доставаться врагам России. Патриотам необходимо бороться за власть во имя России, во имя социальной справедливости, во имя суверенитета, даже если те, кто ее сегодня формально представляет, с этой задачей не справятся. Россия стоит у истоков рождения третьей силы – не пропутинской, а государственной, патриотической, социально ориентированной силы, которая, безусловно, выступает против попыток осуществления цветной революции в России.

Не исключено, что в какой-то момент противоречия патриотов России с существующим курсом приведут их к очень жесткой конфронтации. Но это будет во имя России, без всякого внешнего влияния, в интересах нашего русского большинства, нашего большого народа – российского большинства в конечном итоге – против всех форм узурпации власти либо чиновниками, либо коррупционерами, либо агентами влияния, либо какими-то отдельными представителями много возомнившей о себе элиты. Представители большого народа, большой России, мы – россияне, русские люди, которые, сознавая сегодня, что наше Отечество в опасности, понимая, откуда идет главная угроза, намерены действовать самостоятельно. Угроза цветной революции существует, она реальна, и мы не должны допустить хаоса на московских улицах, к которому ведут дело наши геополитические враги.

Сегодня все мы – свидетели стремительных изменений, происходящих в самых разных регионах мира. Почему происходят процессы, в ходе которых страны и народы погружаются в хаос? Самое время задуматься о том, как внешние силы могут использовать рознь и конфликтный потенциал общества для разрушения России.

А предпосылки для серьезных масштабных конфликтов внутри российского общества действительно есть. В первую очередь социальные различия – этнические, исторические, культурные, языковые, религиозные, – и это объективный факт. Общество разнородно, состоит из различных социальных групп. И их структурирование по определению таково, что они сплошь и рядом определяют свою идентичность, свое «я» через отрицание другого, то есть через гетеро– и автостереотипы. Есть представления социальной группы о том, кто ей принадлежит – коллективное «мы», и кто не принадлежит – коллективное «они». Как правило, любая такая группа в определенном смысле описывает в позитивных тонах автостереотип, а в негативных, отрицательных – гетеростереотип[44].

Проблема этой идентификации внутри полиэтничного, поликонфессионального, поликультурного, полиязыкового и, в конце концов, стратифицированного по социальным классам общества чрезвычайно сложна. Это, разумеется, относится и к капиталистическому, либерально-демократическому обществу, в котором мы живем. Оно весьма жестко стратифицировано по имущественному признаку, есть низшие и высшие классы, которые имеют собственные стереотипы и в отношении себя, и в отношении других. Это объективное свойство общества. Если закрывать на это глаза, говорить, что этой социальной дифференциации, этой огромной, очень сложной модели коллективных идентичностей и стереотипов не существует, – то мы эту проблематику сведем к абсолютно бессмысленным декларациям, станем бороться с тенями, несуществующими призраками.

У государства есть своя миссия в решении или хотя бы минимизации этих проблем. Главная роль государства – в непрерывном стремлении к гармонизации общественных отношений. Основная цель, подчеркнем, – гармония, а не попытки стирания перманентно накапливающихся противоречий. В претендующем на объективность анализе мы должны вывести за скобки явления, связанные с криминализацией, крайние, безусловно, деструктивные формы и, наоборот, собрать воедино все тенденции, относящиеся к безусловно конструктивным. И здесь мы упремся в непреодолимое на сегодня препятствие: в нехватку мобилизованных, объединенных общей задачей экспертов, интеллектуалов, ученых, кто мог бы квалифицированно заниматься этими проблемами, не будучи ангажированным. В общем, никакой мобилизации интеллектуалов, специалистов в проблемах идентичности, этносоциологии не просматривается. Все заканчивается обычно пустыми лозунгами и какими-то случайными кампаниями.

Когда же все взрывается, когда межэтнические и прочие масштабные конфликты доходят до самой острой стадии, в телестудии приглашают «говорящие головы». А те либо вещают, что у нас все плохо и Россия находится на грани гибели, либо, напротив, успокаивают, указывая на «отдельные экстремистские группы» и сваливая на них всю вину. Потом же все мгновенно забывается и постепенно возвращается на круги своя. В такой ситуации все эти вызовы, противоречия – межконфессиональные, межэтнические, межкультурные, социальные – продолжают периодически нарастать. Иногда – как снежный ком. Понятно, что их будут принудительно гасить, однако не заставят себя ждать другие схожие проблемы. Ибо системной социальной политики в этой сфере у нас нет.

И здесь огромное значение обретает внешнее влияние. С геополитической точки зрения социальная дестабилизация у нас выгодна конкурентам России. Это также объективно. Америка, строящая глобальную империю, поощряет социальные противоречия в регионах, где ее влияние не является тайным, но в то же время и полным отнюдь не выглядит. США, конечно же, заинтересованы в социальной нестабильности нашего общества. И здесь хорошей иллюстрацией, хотя и на первый взгляд для нас посторонней, может служить их очевидная заинтересованность в эмуляции хаоса в арабском мире. Из подобного рода хаотизации социума[45], раздробления его на отдельные сегменты Америка извлекает свою геополитическую выгоду. Это своего рода инструмент сетевых, медиатических войн, когда через определенные факторы, такие, например, как акцентирование межэтнических, межконфессиональных проблем, достигается социальная дестабилизация. Все это относится и к конкурентам США, находящимся в «промежуточной зоне», то есть частично лояльным по отношению к Америке, частично – нелояльным. Россия прекрасно вписывается именно в эту категорию – как государство, все еще продолжающее настаивать на собственном суверенитете.

Для того чтобы «размягчить» ситуацию, сделать то или иное общество, по определению социолога Зигмунда Баумана, более «жидким»[46], заокеанский центр инспирирует социальные конфликты и таким образом усиливает свое влияние в мире, извлекая из этого максимальные выгоды. В этом отчасти и заключается ответ на вопрос: «Кому выгодно?». Здесь нужно понять, до какой степени распространяется предел этой выгоды.

До тех пор, пока США рассматривают как вполне реальную угрозу трансформацию российской власти в сторону более открытого имперско-национального патриотизма, более жесткого отстаивания собственного суверенитета, давление на Россию с их стороны, и глобального Запада в целом, будет нарастать. Для Америки рамки «допустимого» в отношении Российской Федерации сегодня и в ближайшей перспективе довольно широки.

Когда мы имеем дело с такой сложной системой диалектически организованных идентичностей, в каждом конкретном случае приводные ремни или элементы инструментализации происходящих конфликтов бывают разными. И каждый случай нужно изучать отдельно.

Компетенции и опыта наших спецслужб явно недостаточно для того, чтобы регулярно отслеживать сетевые процессы и технологии. Только-только начинается изучение сетевых войн в рамках Совбеза, Генштаба. Пока все это, включая подготовку специалистов, находится на слабом уровне. Поэтому полную и достоверную информацию в этой сфере системно получать и исследовать они не могут. К примеру, является ли «Манежка» сетевой операцией или представляет собой спонтанный всплеск? Четких ответов на этот и ему подобные вопросы нам не представлено. Понятно, что мы наблюдаем факты дестабилизации общества, этакий синдром обострения социальных и этнических противоречий. Однако тех, «кому выгодно», мы практически не видим. Пока мы можем говорить об этих выгодоприобретателях лишь абстрактно, обобщенно. Выгодно тем, кому нужно ослабление российского общества, его хаотизация, противопоставление одних этнических, социальных, конфессиональных групп другим. То есть опять же мы в основном обращаем взоры на «внешнего конкурента». А вот доказать смычку, взаимосвязь негативных явлений и событий, указать, какие из них являются «естественными», спонтанными, а какие организованными, инструментальными, можно лишь после чрезвычайно внимательного изучения каждого случая по отдельности. Причем не только с помощью эффективных социологических методов, но и посредством привлечения наиболее сильных экспертов из спецслужб. Ничего подобного у нас не проводится – ни открыто, ни даже в каком-то специальном, секретном режиме.

В силовые структуры время от времени приходят директивы: «Подавить!», «Не допустить!», «Привлечь виновных к ответственности!» и т. п. А поскольку в тех же сетевых операциях найти виновных зачастую вообще невозможно, ищут, как правило, «стрелочников» среди явных идеологических противников нынешнего государства. Освещение же этих конфликтов еще более идеологически инструментальное – что-то выпячивается вовне, что-то, наоборот, из различных соображений умалчивается. И мы получаем уж совсем невнятную, размазанную картину. При этом нет реальных, сколь бы то ни было значимых субъектов дестабилизации общества внутри Российской Федерации. И это, пожалуй, единственное, бесспорное обстоятельство в контексте рассматриваемой темы. В нашей политической среде нет самостоятельных сил, которые могли бы пытаться играть на этом факторе.

По сравнению с 90-ми годами российская политика настолько зачищена в плане появления независимых политических игроков, что можно сказать совершенно точно: внутреннего заказа на дестабилизацию социальной ситуации у нас не просматривается. Нет олигархов, способных по своему хотению включиться в большую политику (таких, какими были Березовский, Гусинский, Ходорковский) и начать провоцировать социально-политические процессы. Олигархам дано жесткое указание-предостережение: кто рискнет «вмешиваться», тот пойдет по стопам Березовского, Ходорковского, Невзлина и т. д. Они и не «вмешиваются», хотя теоретически обладают финансовыми и технологическими ресурсами. Политические партии сидят «тише воды, ниже травы», говорят строго то, что им предписано.

Картину в этом отношении Путин предельно упростил: то, что не инициируется из Кремля, просто не имеет шансов на существование. И, соответственно, нет этих промежуточных внутренних субъектов, способных вызвать дестабилизацию межэтнических отношений. А есть только внешний фактор. Но поскольку мы сами же все больше и больше втягиваемся в глобализацию, этот внешний фактор становится все более и более действенным. Ибо сетевое общество национальные, государственные границы легко пронизывает.

Что касается российских правозащитников, то практически все они представляют собой своего рода воплощение, реализацию сетевого оружия Запада, направленного на ликвидацию российского общества. Руководствуясь двойными стандартами, будучи идеологически ангажированными, они нарушений прав человека коренного населения или большого народа не видят в упор. Это их не интересует, они ищут такие случаи, которые могли бы показать российское общество в неприглядном виде, соответствовали бы заказам их западных хозяев и имели идеологически деструктивные последствия и значения. Идея сосредоточить всю эту проамериканскую группу влияния в Общественной палате, дать им зеленый свет, позволить становиться этакими законодателями стандартов в правозащитной сфере была ошибкой политического руководства того периода. Возможно, преследовалась цель обезвредить этих «деятелей», увести их с улицы, оторвать от крайне либеральной оппозиции. Но все «правозащитники» – Гербер, Сванидзе, Брод, Алексеева и другие – в итоге стали задавать тон в сфере защиты прав человека, выступать нередко от имени государства, занимаясь деструктивной деятельностью изнутри него, но теперь уже легально. Попытка придания им статуса главных правозащитников, включение их в самые значимые общественные и экспертные организации приводят уже к «официальной» эрозии российского общества. Наши правозащитные организации, то есть те, кого мы под этими словами привыкли понимать, – не что иное, как одна из форм сетевой войны против России.

Идеология прав человека имеет центром Запад и уже поэтому пристрастно-ангажированна. Понятие о человеке исключительно как об индивидууме – типичное течение именно западной культуры. И, естественно, оно служит тем, кто его создал. В других обществах, в том числе российском, проблема человека решается, исследуется более сложным образом, на основании холизма – принципа, соответственно коему человек рассматривается как нечто большее, нежели просто индивид. То есть на первый взгляд выдвигается коллективное, а не индивидуальное начало. Вот эти два подхода в социологии – индивидуалистический и холистический – уже сами по себе идеологически заряжены.

Наши «правозащитники» – сторонники исключительно методологического индивидуализма и противники (причем жесткие, яростные, истерично-бесноватые) любой формы холистической социологии и социальной целостности. Направить их в конструктивное русло невозможно в принципе. Их задача – размывать любые естественные цивилизационные, культурные, социальные основы, подтачивать основания русской государственности. В ней они видят мировоззренческий, идеологический, социальный базис для интеграции российского общества.

Итак, мы выяснили, что сеть – это гибкая форма организации взаимодействия различных точек, предполагающая постоянный обмен информацией и динамичную реструктуризацию. Сетевой принцип противоположен жесткой централизированной иерархии, организации по закрытому алгоритму. Объективный анализ теории сетевых войн и сетецентричных операций, в центре которых лежат ОБЭ, приводит к ряду важнейших выводов, касающихся России.

Сама сущность сетевой войны, описанной в документах Департамента обороны США, основана на установлении мирового господства США на основе сетевых технологий, которые служат главным инструментом установления этого господства. Показательно, что ОБЭ в такой теории должны вестись всегда (война, кризис, мир) и в отношении всех без исключения (противников, нейтральных сил или друзей). Это означает, что, кем бы ни считали Россию США, против нее ведется полноценная и фундаментальная сетевая война, смысл которой, как показано выше, состоит в «совокупности действий, направленных на формирование модели поведения друзей, нейтральных сил и врагов в ситуации мира, кризиса и войны»[47]. Отсюда следует: нашу модель поведения тщательно и последовательно формирует внешняя сила, а это означает, что против нас ведутся военные действия нового поколения – информационной эпохи.

Задачей сетевых войн для США является «внушение всем мысли об отказе и бессмысленности военной конкуренции с США»[48]. То есть любые попытки России выстроить систему стратегической безопасности, исходя из своих собственных интересов и с опорой на сохранение и укрепление своей геополитической субъектности, будут системным образом срываться в результате последовательных, тщательно просчитанных сетецентричных операций. По сути, создание «сети» в том смысле, в каком это имеют в виду стратеги Пентагона, – это выстраивание системы глобальной доминации США над всем миром, то есть своего рода постмодернистский аналог колонизации и подчинения, только осуществленный в новых условиях, в новых формах и с помощью новых средств. Здесь не обязательна прямая оккупация, массовый ввод войск или захват территорий. Излишни армейские действия и огромные военные траты. Сеть – более гибкое оружие, она манипулирует насилием и военной силой только в крайних случаях, и основные результаты достигаются в контекстуальном влиянии на широкую совокупность факторов – информационных, социальных, когнитивных и т. д.

Здесь не следует заблуждаться: строя глобальную сеть с отсутствием четкой локализации главного командного пункта, США строят американскую сеть, сеть, действующую в их интересах. Глобализм проистекает из того, что эти интересы сегодня глобальны, но, как бы ни казалось на поверхности, сетевую войну ведут именно США, и ведут ее против всех остальных стран и народов – как против врагов, так и против друзей и нейтральных сил. Установление внешнего контроля и внешнее управление действиями и есть порабощение – только в эпоху постмодерна оно оформлено в иные образы, нежели в индустриальную эпоху. Но сеть – это не что иное, как система ведения войны и военных действий, даже если она подается как «благо» и «пик технического развития». Главный вывод из знакомства с теорией сетецентричных войн: эта война ведется против России и направлена, как и всякая война, на ее покорение, подчинение и порабощение, в каких бы терминах это ни преподносилось.

Факт ведения сетевой войны против России заставляет по-новому осмыслить многие процессы, протекающие в российском обществе. Раз мы подвергаемся сетевому воздействию и раз существует могущественная, технологически развитая и эффективная инстанция, занятая этим, то многие явления российской жизни – в социальном, политическом, информационном и иных смыслах – объясняются этими внешними влияниями, вполне структурированными, неслучайными и направленными к конкретной цели. Сетевые войны постоянно апеллируют к контексту, к когнитивным, информационным и психологическим факторам. Кроме того, центральность задачи влияния на «стартовые условия войны» указывает на огромную заинтересованность США в манипуляциях социальными процессами еще тогда, когда перспективы реального столкновения и близко нет. Отсюда сама собой напрашивается вполне конкретная задача: выявление сегментов американской сети в российском обществе, исследование системы влияний, импульсов и манипуляций в информационной и социальной сферах, а также в иных областях, являющихся приоритетными зонами воздействия в среде «сетецентричных операций».

Совершенно очевидно, что российские спецслужбы, политические институты, системы обороны, силовые министерства и ведомства концептуально остаются в рамках стратегий эпохи модерна, индустриального общества. Более того, в России практически не идет процесс национальной модернизации, а по инерции эксплуатируются остатки советской экономики и природные ресурсы, что, по сути, означает регресс даже в отношении промышленных общественных парадигм – в сторону ресурсного придатка и примитивных стратегий аграрной эпохи. Такие структуры принципиально не способны не только эффективно справиться с вызовом постмодернистских сетевых технологий, которые задействованы в сетевой войне против России, ведущейся активно и на нашей территории, но и корректно распознать сам факт ее ведения. Используемые сетевые технологии слишком тонки и рафинированы для устарелых систем функционирования спецслужб, которые беззащитны и совершенно не эффективны против системных действий со стороны США. Сегменты американской глобалистской сети свободно пронизывают все российское общество – от простого телезрителя до Кремля, Белого дома, политической элиты и верхушки силовых министерств и ведомств, – не встречая ни малейшего противодействия. Множество процессов и явлений в российской жизни, которые кажутся спонтанными, на самом деле являются прямыми следствиями использования против нас отлаженных технологий нового поколения.

Сегментами этой глобалистской сети выступает как прямое проамериканское лобби экспертов, политологов, аналитиков, технологов, которые окружают власть плотным кольцом, так и многочисленные американские фонды, которые все еще активно действуют на территории России, подключая к своей сети интеллектуальную элиту. Представители крупного российского капитала и высшего чиновничества естественным образом интегрируются в западный мир, где хранят свои сбережения. Средства массовой информации массированно облучают читателей и телезрителей потоками визуальной и смысловой информации, выстроенной по американским лекалам. И большинство этих процессов невозможно квалифицировать как действия «внешней агентуры», как это было в индустриальную эпоху. Технологии информационного века не улавливаются классическими системами и методиками индустриальных спецслужб.

На данный момент складывается впечатление, что Владимиру Путину ничего не угрожает. Рейтинг действующего президента высок, а ожидаемые результаты «Единой России» не оставляют сомнений. И это неудивительно. Понятие «Путин» в сознании народа стойко ассоциируется со стремлением утвердить заново суверенитет России, а это, как показывает история, для русского человека всегда является самым важным. Путин – это не суверенная демократия, Путин – это просто суверенитет, демократия – это в нагрузку или для внешнего пользования. Может быть, Путин действительно искренне верит в демократию, но это неважно, так как много кто искренне верит в демократию, но они из-за этого «путиными» не становятся. Чаще всего искренне верующие в демократию люди становятся чем-то противоположным Путину, то есть либералами, врагами России и русского народа. Путин же – это суверенитет России.

То, что в Путине не суверенитет России, то второстепенно и незначимо. Смысл действий Путина в том, чтобы укрепить этот суверенитет. Будет укрепляться и отстаиваться в условиях глобализации суверенитет России – будет преемственность политической системы, не будет – не будет преемственности. Поэтому не важно, кого Путин предложит в качестве преемника, не важно, как он решит даже собственную судьбу после ухода от власти – все это второстепенно перед фактом: будет ли охраняться и укрепляться суверенитет России или он ослабнет. В этом и заключается «план Путина», все остальное не важно.

Каковы же угрозы курсу Путина на суверенитет, кто является «врагом» Путина? В сегодняшней внутриполитической картине серьезных угроз явно не существует. Нет никаких сомнений в том, что «Единая Россия» до тех пор, пока Путин будет ее поддерживать, будет получать значительное количество голосов на выборах. Как только Путин отзовет свою легитимность, история партии «Единая Россия» тут же закончится. Что касается других партий, то ЛДПР и «Справедливая Россия» – это своего рода продолжение структур Управления внутренней политики Администрации президента в Государственной Думе. Коммунисты полупредсказуемы, а значит, полууправлемы, но в критических для Кремля ситуациях они всегда на стороне Кремля. А значит, у нас и дальше будет полностью управляемый из Кремля парламент, не представляющий угрозы для Путина. Многие не хотят этого, но, видимо, придется с этим смириться, поскольку у нас есть ностальгическое, в рамках патриотического консенсуса, представление о политической консолидации элит, и есть новое путинское направление на суверенитет. Эта номинальная, управляемая «оппозиция» в лице ЛДПР, «Справедливой России» и КПРФ не так уж и плоха, она патриотична, если не смотреть на некие эксцессы. Но даже Зюганов, несмотря на разовые истеричные выпады, вполне договороспособный политик. В значительной степени эксцессы сближения КПРФ с «оранжевыми» на прежних этапах являлись результатом того, что Кремль в какой-то момент совершенно напрасно загнал Зюганова в угол. Что и вызвало резкое отношение к власти тех, кто мог бы быть ее левой опорой.

Управляемый парламент с левой, нормальной, вменяемой оппозицией в лице социал-демократов «Справедливой России» и коммунистов не является угрозой для стабильности России, а является, наоборот, залогом полной благостности в партийно-политическом пространстве. Однако существуют вызовы и угрозы куда более серьезные. США стремительно меняют манеру и методологию взаимодействия с другими государствами, оттачивая технологии сетевых войн с каждой неудачной попыткой, коих в отношении России было уже несколько.

Мы уже установили, что сетевые войны – это войны, которые ведутся преимущественно в информационной сфере и основаны на использовании эффекта резонанса, когда самые разнообразные, не связанные между собой идеологические, общественные, гражданские, экономические, этнологические, миграционные процессы манипулируются внешними операторами для достижения конкретных целей. Главной целью в сетевой войне является десуверенизация тех, с кем она ведется. Однако сетевая война ведется американцами, по их собственному признанию, не только против их противников, но и против их союзников и нейтральных сил, поскольку в нынешней глобальной системе США не допускают наличия никакой иной субъектности помимо своей собственной, и наличие суверенности не предусмотрено даже для союзников, которые тоже подвергаются десуверенизации, как и противники. Таким образом, мы имеем дело с новой моделью взаимоотношений всех стран – и в первую очередь России с США, – которая не сводится к обычной логике: друзья/враги, конкуренция/партнерство, противостояние/сотрудничество. Логика сетевых войн лежит в другой плоскости. И, к сожалению, наш президент и наше руководство пока принципиально не готовы осознать эту ситуацию. Они иначе воспитывались, они совершенно не учитывают ни постмодерн, ни сеть. Власть в целом и Путин лично сегодня беззащитны перед сетевыми вызовами со стороны США, не готовы адекватно реагировать – в силу других исторических традиций, а также в связи с огромным количеством технических и хозяйственных проблем, которые власть вынуждена решать. Но именно глобальная сетевая война сегодня является главным содержанием мировой политики. Для сетевой войны не существует государственных границ, для нее нет преград, нет зон влияния национальных администраций. И если прямое вмешательство внешних сил можно пресечь, как это сейчас делает Путин, то ни постмодерн, ни сеть прямым, лобовым образом запретить не получится – и в этом главная угроза суверенитету России и лично Путину.

Основы инфраструктуры сетевой войны в России американцы заложили еще в 80-е и особенно в 90-е годы. Наше общество сплошь пронизано различными сетями, которые не идентифицируются ни как враждебные, ни как подрывные, не являются прямой агентурой западных спецслужб, не получают деньги за «продажу Родины», но при этом они координируются внешними центрами с помощью особых технологий. Тот факт, что существует активный внешний игрок, имеющий мощный сетевой инструментарий внутри Российской Федерации, великолепно отлаженные в онлайн-режиме системы сетевого влияния, и составляет фундаментальную угрозу для Путина и его курса.

Путин отождествляется у нас с человеком, который укрепил наш суверенитет после того, как мы его чуть было не утратили совсем, и именно на этом основана его харизма, его популярность, доверие и его высочайший рейтинг. Но этот суверенитет постоянно находится под угрозой системных «сетевых атак», которые используют любые «дыры» в легальности российского законодательства – в частности, разделение властей, отсутствие национальной идеи, депрессивное интеллектуальное состояние элиты. Одним словом – любые объективные причины. Американцы используют также множество сетей, естественных и искусственных, которые пронизывают наше общество на всех уровнях, и с помощью новейших информационных технологий, пользуясь объективными проблемами в нашей стране и используя еще естественные и искусственные сети, американцы будут всегда играть на десуверенизацию и использовать для этого все подворачивающиеся под руку возможности. И эта угроза нарастает.

Чем больше Путин будет настаивать на суверенитете – как он это делает сейчас, пусть грубовато, но зато эффективно и действенно, – тем больше будут нарастать риски. Постепенно в этой сетевой войне будут задействованы очень сложные, многомерные, фундаментальные сетевые стратегии, к которым наша власть не готова. Потому что американцы будут использовать для этого не только откровенную либеральную пятую колонну – либерал-демократическую, прозападную демшизу (сейчас с этим разобрались, и ее значение в нашем обществе почти сведено к нулю), – но и национализм, социальную проблематику, экспертные сети, в том числе – научный мониторинг, молодежные движения, интеллектуалов.

И если прямое воздействие внешних сил – например, в сфере политических процессов или наблюдателей на выборах – можно пресечь, как сейчас это делает Путин, то множество, тысячи «сетевых» каналов осуществления внешнего влияния, ни государством, ни даже самыми бдительными спецслужбами не фиксируются, не идентифицируются как таковые. Потому что технологии сетевой войны являются очень тонкими и оперируют тем, что у любого чиновника, даже спецслужбиста, протекает сквозь пальцы.

По сути дела, гражданское общество, которое мы строим, является максимально удобной платформой для ведения сетевой войны, поскольку гражданское общество в техническом смысле и есть оптимальное пространство для эффективного ведения сетевых войн. Институты гражданского общества не подлежат, как правило, жесткой юрисдикции и плотному административному контролю. Соответственно, в условиях сетевой войны гражданское общество, его институты и его сегменты становятся наиболее эффективной и не контролируемой государством средой десуверенизации. Различные неправительственные организации, фонды, движения, экспертные сети, научные сообщества, группы людей по интересам, институты или группы, скажем, исследования этнических проблем – все это вместе, включая, кстати, и радикальные, и интеллектуальные центры – будет задействовано американцами. Это очень серьезный вызов, который в таком качестве не встречался ранее в нашей истории.

Мы знаем эпохи войн государств против государств – Вестфальская модель, – мы знаем идеологическую борьбу двух мировых лагерей – капиталистического и социалистического. Кстати, показательно, что идеологическую борьбу с Западом мы проиграли. Это – тревожный момент: если в модели «государство на государство» мы способны выигрывать, то мы дважды проиграли идеологическую борьбу: один раз (в 1917 году) позволив опрокинуть царский режим, который был основан на вполне определенной православно-монархической русской идеологии, а потом – советский режим в 1991-м, где русско-мессианский фактор выступал косвенно. И в обоих случаях огромную роль сыграли внешние сети. Эти сети были разнообразными: от этнических групп до религиозных сект и политических заговорщиков. И те, и другие были в свою очередь густо приправлены прямыми шпионами и коррумпированными представителями собственных спецслужб.

Россия подчас неуязвима для прямого вторжения и способна вести и отстаивать свой суверенитет в горячих войнах, но перед тонким идеологическим сетевым проникновением она как раз оказалась весьма уязвима. Мы, конечно, можем вести эти идеологические войны, но мы их в XX веке дважды проигрывали – это 1917 год и 1991 год. В 1991 году сами американцы, сам Запад рассматривал крушение Советского Союза как свою идеологическую победу. То, что происходило с Россией в 90-е, американцы – в значительной степени оправданно – рассматривали как оккупацию побежденной и сломленной вражеской державы, приблизительно как оккупацию Германии после 45-го года. Мы проиграли в холодной войне и были оккупированы. У нас «стояли» оккупационные войска в лице Ельцина, Чубайса, тех людей, которые работали на них в то время, – олигархов, реформаторов, «семьи», говорливых экспертов и политтехнологов, на сто ладов воспевавших ценности «демократии» и «свободы». По сути дела, режим Ельцина был колониальной администрацией, осуществлявшей геноцид населения.

Таким образом, по сути, мы имели колониальную администрацию, осуществлявшую в стране внешнее управление. Как, например, в Японии или в Германии после 45-го года. В результате – крах СССР. Это была самая настоящая оккупация, разгром.

С Путиным мы, наконец, стали выползать из режима этой оккупации, стали восстанавливать суверенитет. Но надо учитывать: система оккупационной власти (Ельцин, олигархи, «семья», коррумпированные кланы, предательская интеллигенция и компрадорская буржуазия), которая была заложена в 90-е годы, внедрила внешние сети еще глубже, на несколько уровней глубже. Сегодня эти сети пропитывают современное российское общество.

Складывается впечатление, что Путин и его ближайшее окружение интеллектуально, исторически, идеологически не готовы к полноценному ведению сетевой войны. Субъективно, морально, этически, по совести – Путин за суверенитет. Он и есть гарант суверенитета. Но отстаивать суверенитет и продолжать оставаться гарантом суверенитета в новых условиях, которые становятся все более и более сложными для России, в условиях эскалации сетевых войн, Путину будет все труднее и труднее. Пока не видно каких-то признаков того, что власть всерьез озабочена эффективным ведением сетевой войны. Многие и не подозревают, что это такое. Термин «сетевая война» сегодня звучит как нечто экстравагантное.

Если мы не мыслим в категориях «сетевой войны», значит, мы просто живем в неадекватном смысловом пространстве, не понимаем, что происходит и будет происходить с нами, не понимаем, какие вызовы и угрозы существуют в отношении преемственности курса, в отношении России и Путина.

Геополитика выше, чем идеология, и даже полностью переняв у наших геополитических врагов их политическую и ценностную систему (демократию, либерализм, рынок и т. д.), геополитического напряжения мы не снимем, оно никуда не исчезнет. 20 лет ушло на то, чтобы геополитическая методология, растиражированная в 1995 году в книге «Основы геополитики»[49] (но сформулированная и обнародованная еще раньше – в конце 80-х, до распада СССР), стала общим местом. Сегодня то же самое утверждает любая новостная программа центральных российских каналов. Но на то, чтобы это доказать, ушло почти 20 лет борьбы – за тезис о том, что геополитическое противостояние России и Запада не снимается при изменении идеологической модели. Но сегодня также приходится доказывать, что против нас ведется сетевая война, и это надо осознать.

Многие спрашивают, что такое сетевая война и откуда следует, что она против нас ведется? Это значит, что еще некоторое время уйдет на доказательство ее наличия, того, что она ведется против нас в данный момент. Страшно смотреть на то, как медленно соображает наша власть и наше общество. Нужно время для того, чтобы убедить с приведенными фактами, цифрами, графиками, данными, конгрессами, что эта сетевая война есть, и она ведется против нас. Ведется на уничтожение страны, на уничтожение суверенитета. И только поняв, признав и осознав это, можно будет говорить о том, как ее эффективнее вести с нашей стороны.

Существует сетевой миф о том, что война якобы ведется между Америкой и исламским фундаментализмом. И, увы, этот миф имеет подтверждение: мы сетевой войны не ведем. Ее ведут против нас, а мы об этом и не подозреваем. Мы еще не стали субъектом ведения этой сетевой войны. Мы ее объект, жертвенное животное, которое готовят на закланье. Животное тоже чувствует приближение своего конца, оно мычит, отбивается, не хочет идти на убой, так как у него есть предчувствие смерти. У нас тоже есть предчувствие того, что нам что-то угрожает. Но между интуицией барана и волей к суверенности свободного и разумного мыслящего существа есть огромная разница.

Сам миф о том, что есть только Запад, который борется с международным терроризмом, и что надо быть на стороне Запада в этой борьбе, является одной из форм эффективного ведения сетевых войн. Даже одна эта идея уже может быть элементом подрывной стратегии – настолько тонкие вещи определяют сетевую войну. Надо понять: если мы хотим выжить, сохранить свой суверенитет, нам необходимо осознанно включиться в эту сетевую войну – против США и их мировых сетей – внешних и внутренних, необходимо уже сейчас начать вести ее самым активным образом. Не только обороняться, но и наступать. Мы должны усвоить правила ее ведения, выяснить, какие инструменты она использует. Пока что мы отвечаем чаще всего интуитивно. К нам заводят различные шпионские фонды, НПО, экспертные сети, такие фонды, как «Евразия» и «Новая Евразия», финансируемые ЦРУ, нам подбрасывают «говорящие камни», засылают Касьяновых и Каспаровых, – но с этим мы как-то справляемся – интуитивно подражая противнику, в ответ мы пытаемся создать свои НПО. Может быть, это и правильно, но наши НПО явно – судя по тому, как распределяется поддержка среди них, кому выдаются гранты, какие задачи им ставят, – являются, увы, просто формой «освоения бюджетов».

Мы имитируем деятельность врага. Это будто компьютер, искусно вытесанный из камня или из дерева, поделка русского гениального Левши XXI века. Но дело в том, что смысл компьютера не в его внешней форме, а в том, как он устроен. Мы же лишь подражаем, создаем идеальные каменные формы компьютера, может, даже красивей, чем у Запада, но только внутри них камень или дерево. Увы, именно так мы реагируем на ведение против нас сетевой войны. Эта реакция является в лучшем случае пародийной, либо ее вообще нет.

Власти необходимо совершить колоссальное интеллектуальное усилие, поскольку сетевые войны, их практика, их стратегия, их тактика, их методология основаны на серьезном философском понимании процессов, протекающих в современном мире. Мы же категорически не понимаем ни своего собственного общества, ни зарубежного. Власть не понимает, интеллигенция не понимает, элита не понимает. Мы живем обрывочными, фрагментарными, совершенно хаотическими представлениями. И в таких условиях нами очень легко манипулировать.

В итоге основная угроза на сегодня заключается в том, что мы не ведем сетевой войны, у нас нет своей позиции даже по ближнему зарубежью. Нет позиции по Украине, по Грузии, Молдове, Азербайджану. Мы только радуемся, когда «оранжевые» вдруг переругались, или злорадствуем, что американцы меняют Саакашвили на Окруашвили, еще более антироссийского, не понимаем, как относиться к Иванишвили, выдавая желаемое за действительное и успокаивая себя, что он не против России. Мы радостно освещаем внутренние проблемы Грузии, хотя сами палец о палец не ударили для того, чтобы предложить по-настоящему серьезную – пророссийскую, евразийскую альтернативу грузинской политике. Мы можем только наслаждаться промахами и провалами наших противников. Мы смутно осознаем, что уже хорошо: Америка – наш противник. Это не само собой получилось: в этом есть и результат многолетней работы в области геополитики, которая в итоге стала общепринятой дисциплиной. Здесь сказалась и оборонная ментальность силовиков, у которых с советских времен сохранилась смутная идея о том, что Родину надо защищать, а не продавать. Но это постепенно теряется. Потом приходят новые поколения, которые только совсем недавно смутно начали осознавать, что Америка – наш противник, но и это уже хорошо. Однако поколение силовиков, которые уже воспитаны на Чубайсе, Гайдаре, тотальной коррупции, – это очень опасное поколение, с отсутствием советских традиций. Но ни инструментария, ни опыта эффективного противодействия опасным и очень эффективным сетевым стратегиям США у нас нет и близко.

Можно точно описать, что надо делать в области сетевой стратегии, в сетевой войне; способы ведения такой войны разработаны «Центром Геополитических Экспертиз» и «Евразийским Движением». Кое-что на собственный страх и риск воплощается в жизнь. Рвутся и перекодируются вражеские сети, осуществляются вылазки евразийских НПО на постсоветское пространство, инфильтруется антиглобализм и антиамериканские структуры в Европе, Азии и странах третьего мира. Но все это должно быть по-настоящему востребовано властью.

Сети проникли в российскую власть с 90-х годов. И если прямых сторонников десуверенизации России – Волошина, Касьянова, Ходорковского, СПС – оттуда постепенно устранили, а те, которые остались, не играют большой политической роли, то атлантистские сети все равно остались рядом с властью. Большое количество подобных людей сейчас находится в Общественной палате. Может быть, они ничего и не решают, и таким образом их власть хочет перекодировать, но это опасно. От своих агентов в среде диссидентуры кураторы из КГБ СССР настолько заразились западными мифами, что провалили страну и режим, которым присягали на верность, и это тоже сетевые технологии. Общественная палата состоит процентов на 50 из таких «дипломированных агентов» влияния, ветеранов десуверенизации России, хотя место им на помойке или в застенках.

В 90-е годы американские стратеги ловко и тонко проникли в структуры силовиков, создав там очаги влияния. И даже за патриотическим настроем некоторых силовых группировок в окружении Путина легко угадываются те же самые инструменты, те же самые нити, те же самые сети. Казалось бы, одни – сторонники либерализма, откровенные западники, и с ними все понятно, но другие-то – наоборот, националисты, патриоты, противники Запада. Но вот только манипулируют ими одни и те же операторы из Вашингтона. Силовикам, в отличие от либералов и правозащитников, никто напрямую не говорит: «Давайте десуверенизируем Россию». Это говорит только Каспаров или гламурный, выживший из ума Немцов. С силовиками же все тоньше. Ими манипулируют через национализм: неявно, потакая провокациям в духе «Русского марша», чем силовики также подыгрывают Западу, который прекрасно понимает, что русский национализм является таким же эффективным сетевым оружием в развале России, как и национализм малых этносов, – только еще более действенным и разрушительным.

Есть множество людей, которых слушают, которые выступают на телевидении, являются консультантами президента, организаторами серьезных экспертных сетей, представляя собой интеллектуальный оплот путинской власти. Но при этом огромный процент этих людей представляет собой сегменты американской сети влияния. Они действуют тонко, неявно, но направлены прямо или косвенно на десуверенизацию России. Пусть скажут, что это напоминает охоту на ведьм, однако, как любил повторять один кремлевский высокопоставленный чиновник, «если у вас паранойя, это еще не значит, что вас никто не преследует». Нет дыма без огня.

Нынешняя, сетевая пятая колонна не такая простая и прямолинейная. Нам подчас хотят изобразить, что все дело только в либералах или в «маршах несогласных», но это самая откровенная вершина айсберга. Более того, это ложная цель. Самые серьезные сети влияния, направленные на десуверенизацию России, находятся среди тех, кто близок Путину, кто его поддерживает и с ним работает, кто предопределяет и в значительной степени влияет на выработку его стратегии. Вот где надо искать настоящий заговор. Ведь заговор – это просто устарелое «архаическое» название для обозначения того явления, которое сегодня открыто принято называть сетевой войной.

Президент Путин с приходом к власти, вольно или невольно, вступил в сетевую войну. И стал постепенно противодействовать ее ходу, исходя из чувства самосохранения выключая сегменты ее влияния. По сути, он постепенно сконструировал из разрозненных останков государственности новый полюс, способный противодействовать многомерным вызовам, идущим со всех сторон – как извне, так и изнутри. Путин постепенно отчленял и выводил в положение вне игры наиболее опасные сегменты атлантистских сетей: олигархов, либералов-западников, проводников американских интересов, НПО, напрямую замешанные в шпионской деятельности. Путин переломил процессы в области этнических меньшинств, сделав сотрудничество с государством более привлекательным, вернул в Россию Чечню. Годы правления Путина были арьергардными боями против тех сетей, которые сложились в 80-х и особенно 90-х. Это была гигантская контрразведывательная операция, направленная на оборону.

Однако ни теоретических разработок в области сетевой войны, ни полноценной стратегии ее ведения в дальнейшем, ни конкретного плана по реализации ее этапов в наступательном ключе на данный момент в должном масштабе нет.

Процессы постмодерна качественно не осмыслялись, алгоритмов поведения в сетевой войне не выработано. Путин действовал скорее интуитивно, гася пожар там, где он начинал разгораться по факту. Важно, что сам Путин оказался наделенным иммунитетом перед сетевыми моделями и действовал строго в интересах государства и народа. Но более интуитивно, чем сознательно. Сегодня речь пока не идет о том, чтобы вести сетевое наступление.

В последние годы сетевые войны стали все более очевидными. В жесткой форме (hard) они ведутся США в Ираке и Афганистане, готовятся войти в жесткую фазу в Иране и Сирии. В мягкой форме (soft) они апробировались в Грузии, на Украине, в Молдове, других странах СНГ. «Оранжевая» революция в Киеве – типичный пример реализации именно таких технологий. Задача отрыва Украины от России была решена энергично, упорно, с использованием множества факторов, причем без применения классических силовых методов. Важнейшим инструментом этого процесса является «оранжевая сеть». Она создана по всем правилам ведения сетевых операций. Задачей ОБЭ на Украине было наглядное формирование систем поведения всех сторон – Ющенко, Януковича, Кучмы, элит, масс, политтехнологов, экономических кланов, высших чиновников, этнических и социальных групп. Каждый участник драматической украинской осени 2004-го был манипулируем. Кто-то напрямую, кто-то косвенно, кто-то через Россию, кто-то через Европу, кто-то через экономические рычаги, кто-то через религиозные (часто протестантские) круги и т. д. Оранжевые процессы – это откровенное всплытие сетевых операций. После этого не замечать их невозможно.

Провал России и пророссийских сил на Украине был предопределен до начала всей ситуации, так как между собой столкнулись силы совершенно несимметричные – индустриальные технологии против информационных (постиндустриальных). Именно оранжевая революция в Киеве показала всю бездну российского отставания и весь объем американского превосходства. На пути к мировому сетевому господству США сделали еще один выразительный и внушительный шаг.

Теперь уже нет сомнений, что сходная участь ожидает и саму Россию. При этом важно, что это произойдет даже в том случае, если Россия останется в статусе «нейтральной» державы или даже друга США. ОБЭ, как явствует из новой теории войны, ведутся против всех и всегда. В России естественным образом назревает кризис, и ее поведением в этот период займутся, и уже активно занимаются, американские архитекторы сетевых войн. Для этого будут задействованы основные сегменты внутри самой России, будет оказано влияние на социальные, информационные и когнитивные процессы, всем будут отведены свои роли, и все будут вынуждены их исполнять – и «болотные» представители американских сетей, и их противники, и оппозиция, и охранительные структуры. Даже обыватели с их пассивностью и отчужденностью могут быть использованы в сетевых войнах – как малые токи используются в компьютерных технологиях, в частности в микропроцессорах.

Единственным теоретически стройным ответом со стороны России, если она, конечно, намерена сопротивляться и отстаивать свою суверенность, то есть готова принять вызов сетевой войны и участвовать в ней, была бы разработка симметричной сетевой стратегии. С параллельным и стремительным апгрейдом отдельных сторон государства – управления, спецслужб, академической науки, технопарков и информационной сферы – в сторону ускоренной постмодернизации. Определенная часть российской государственности должна быть волюнтаристически и в авральном порядке очищена от сегментов американской сети, переведена в экстраординарный режим работы, наделена чрезвычайными полномочиями и брошена на создание адекватной сетевой структуры, способной хотя бы частично противодействовать американскому вызову. Это потребует создания специальной группы, куда должны войти отдельные высокопоставленные чиновники, лучшие пассионарные кадры различных спецслужб, интеллектуалы, ученые, инженеры, политологи, корпус патриотически настроенных журналистов и деятелей культуры. Задачей этой группы должна стать разработка модели евразийской сети, вобравшей в себя основные элементы американского постмодерна и информационного подхода, но направленной симметрично против вектора ее воздействия. Это значит, что необходимо произвести срочную и чрезвычайную «постмодернизацию» российских ВС, спецслужб, политических институтов, информационных систем, коммуникаций и т. д., разработать систему собственных ОБЭ, которые применили бы сетевые технологии против тех, кто их создал и стремится сегодня использовать в своих целях.

Это невероятно трудная задача, но, не решив или даже не поставив ее, Россия обречена на поражение от сетевых технологий, с которыми она в нынешнем своем состоянии по определению не справится. В соответствии с сетевой стратегией здесь будет использована совокупность таких разнородных факторов, действующих синергетически, что даже отследить их взаимосвязь и конечную цель ни одна инстанция управления будет не в состоянии. Сетевую войну можно выиграть только сетевыми средствами, адаптировав к собственным условиям и целям эффективные и стремительно развивающиеся технологии.

Вышеуказанные принципы были принципами построения современной глобальной атлантистской сети. Единственная сеть, которая существует на данный момент, – это глобалистская, атлантическая сеть и ее подсети, выполняющие те или иные вспомогательные функции. Например, террористическая сеть, несмотря на ее глобальные претензии, является лишь подсетью всемирной атлантистской сети. У мировой террористической сети отсутствует субъектность, и по всем параметрам осуществления своих действий она идеально укладывается в модель глобалистской сети. Как только американцам для тех или иных действий нужен предлог, этот предлог обеспечивается «мировым терроризмом».

Нашей суперзадачей является создание собственной евразийской сети, и создать ее нужно таким образом, чтобы она не была подсетью атлантистской сети. Но мы не можем говорить, что она будет в изоляции, – создать сеть в изоляции вообще невозможно. Очень важно понять, по каким принципам против нас ведутся сетевые войны. Только поняв это, мы сможем выработать симметричную модель.

Атипичная структура сети снижает представление о ресурсах, постепенно они становятся всеобщими, распространяются все шире и шире, но, с другой стороны, код их использования хранится в строгом секрете. Наша задача – расшифровать этот код и пользоваться ресурсами, которые уже есть в сети. Проще говоря, для того чтобы быть хакером, не надо быть владельцем огромных сетевых компаний – проще найти брешь в операционном программном обеспечении и с ее помощью дестабилизировать систему гигантских сетей.

Принцип евразийской сети – это ведение партизанских действий в сети, в структуре противника, это поиск ее слабых мест. Они есть, и в какой-то степени глобальная атлантистская сеть оперирует тем фундаментом, который принадлежит Евразии.

Тематика и суть постмодерна должна быть глубоко усвоена теми, кто вступил в борьбу с атлантистской сетью, – без понимания этого многого добиться невозможно. Только тот, кто понимает, что такое постмодерн и чем он отличается от модерна и премодерна, способен выжить и сохранить свою субьектность в современном мире. Как сказал Рене Генон, существуют три этапа космической деградации: в начале яйцо мира открывается сверху, тогда возникает некое духовное проникновение лучей в наш мир, – это премодерн. Потом яйцо мира закрывается сверху, и человечество остается предоставленным самому себе, как будто человек и материальный мир – это все, что мы имеем, – это и есть эпоха модерна. А когда яйцо мира открывается снизу – это означает наступление эпохи постмодерна. Эпоха постмодерна – это эпоха великой пародии, когда многие вещи берутся из прошлого, но лишаются своего прямого содержания.

Евразийское командное намерение – постоянная и переменная руководства евразийских сетей, в том числе за пределами Евразии, на территории противника, поэтому очень важно разбираться в философских построениях трех парадигм. Те книги, которые уже есть, тексты на данную тему, которые есть в сети, – это постоянные; соответствующие интернет-ресурсы – это элементы апдейта этих фундаментальных вещей. Переменную часть (новые импульсы) надо тоже понимать и постоянно расшифровывать, поэтому управление евразийской сетью должно быть тоже сетевым. Необходимо, чтобы воля участников евразийских сетей слилась с волей государства, чтобы стать единым целым Евразийского процесса, поэтому речь идет о том, что командное намерение – это вещь, которую нужно учиться правильно понимать. Мы должны быть построены по единой вертикали, должны понять сущность той миссии, которая заложена в нас; будет трудно, но осмысленно трудно. Смысл жизни наполнится сетевым смыслом, мы начнем понимать, почему с нами происходят негативные или позитивные вещи, поскольку в сетевом аспекте все взаимосвязано.

Всеобщая евразийская осведомленность – это свойство нашей евразийской сети, она выражается в широком распространении командного намерения на все уровни сети.

Глубокое сенсорное проникновение в евразийской сети означает, что те, кто подключен, должны участвовать в циркуляции информации, каждый участник должен сосредотачиваться на ее обработке, получении и распределении. Относиться к миру стоит как к источнику информации в данном контексте. Надо уметь выбирать вещи важные, а иногда и из того, что кажется не важным.

Итак, евразийская сеть – абсолютно конкурентоспособная реальность. И мы должны ее создать. Государство пока слишком неповоротливо и не может заниматься этим, так как уровень его понимания слишком низок – Россия осознает себя еще в досетевой реальности. Мы должны быть такими же сетевиками, как хакеры по отношению к программистам. Схватка полярных единиц: одни конформисты, другие нонконформисты. Сетевая война – это столкновение сил света с силами тьмы.

Сейчас на повестке дня Россия. Сетевая война, ОБЭ будут направлены на свержение Путина, возможно, и не на полное свержение, а лишь на укрепление атлантистского влияния на процессы в РФ. Но от этого ситуация не улучшается. Идет война. Но впереди – тоже война. Мы сможем отстоять Россию, укрепить и сохранить Евразию как полюс многополярного мира, только сознательно и подготовлено вступив в сетевую войну (которая и так ведется против нас) и одержав в ней победу.

Вся эта сетевая стратегия формирует виртуальную Россию, формирует ее множеством, тысячами средств, прямых и косвенных, и еще множеством других углубленных форм кодирования и программирования. Так возникает виртуальная Россия, которая управляется извне. Например, многие видели, как встречали Навального, выходящего из здания суда. Когда фотографы западной прессы изображают группу людей, стоящих вокруг Навального, то кажется, что они застилают горизонт. Но стоит отойти на два шага в сторону, и оказывается, что вокруг него стоит команда из 20 человек, а за ними пустота провинциального города, тихие улицы, идут поливальные машины, рабочие долбят асфальт. При таком ракурсе – Навального нет. Или Навальный – всё, Навальный заполняет собой весь горизонт, или Навального нет. Просто нажми на кнопку, выбери дистанцию, и ты получишь два разных образа. Достаточно изменить один выбор на другой, и получается другая Россия – навальная Россия, болотная Россия, либеральная Россия, которая оказывается – всё. Отходишь на два шага, и ее уже нет. Какая Россия более реальна – навальная или путинская? Никакая. Это динамический процесс, виртуальный момент, это борьба за виртуальность. И если мы ее не ведем, то Россия будет навальной. Если мы ее будем вести, она будет путинской или какой-то еще. Ничего реального в этом не сохраняется. Борьба одного имиджа против другого, одна интерпретация против другой. Один кадр против другого.

В виртуальном мире, в сетевой войне нет правды, нет истины, нет справедливости, нет даже родины в классическом понимании. Есть новые объекты. Американцы прекрасно понимают, что это за объекты, как они действуют и как демонтировать союзников, противников и коллег с использованием всего множества этих виртуальных моментов.

Можно было бы сказать, что это имидж. Но это не имидж, а симулякр. Имидж, в материалистическом ключе, – это некий образ реальности. Но виртуальная реальность – это то, что предшествует реальности, это то, что отменяет реальность, то, что, по сути дела, создает динамическую вселенную вместо статической, где нет никаких эссенций, нет понятия «человек». Человек – это разборное и сборное существо в сетевом моменте.

Для того чтобы точно понимать мир, в котором мы находимся, чтобы вести адекватно боевые действия, отражать те атаки в виртуальном мире и в сетевой реальности, с которыми мы сталкиваемся, надо очень серьезно осмыслить тот парадигмальный сдвиг, который происходит при переходе от модерна к постмодерну. Меняется онтология. Меняются фундаментальные правила ведения войны, субъекты, объекты, цели. Все это ясно осмыслено нашим главным геополитическим противником, развязавшим новую холодную войну. Но это ли не основание для того, чтобы и нам всерьез обратить на это внимание и прекратить действовать по старинке? Пора понять: реальности нет. И те, кто за нее хватается, пытаются ухватиться за ее симулякр. Надо строить собственную виртуальность. Нам надо самим, не дожидаясь, пока из нас сформируют образ объекта, создать виртуальный субъект этой сетевой войны. В нее надо включиться, на этом пространстве надо обосноваться. Надо осознать или построить, сконструировать виртуальную Россию, и от ее имени вести эту сложнейшую, тончайшую игру, иначе мы проиграем еще и эту битву.