От Джули Бейкер мне всегда было нужно только одно — чтобы она оставила меня в покое. Чтобы отстала, ну вы понимаете, мне же нужно личное пространство.

Все началось летом перед вторым классом, когда грузовик с нашими вещами остановился у соседнего дома. И вот мы уже в восьмом классе, а это означает — пять лет жутких неудобств и безуспешных попыток свести наше общение к минимуму.

Она не просто возникла в моей жизни. Она ворвалась в нее, сметая все на своем пути. Разве мы позволяли ей влезать в наш грузовик и лазить по коробкам? Нет! Но именно так она и поступила, устроив кавардак в лучших традициях Джули Бейкер.

Мой отец пытался помешать ей.

— Эй! — крикнул он, когда Джули влезла в машину. — Что это ты делаешь? Ты же все испачкаешь!

И правда, за грязью совсем не было видно ее туфель.

Но это не произвело на Джули никакого впечатления. Даже наоборот. Она уселась на пол и принялась пинать ногами коробки.

— Разве вам не нужна помощь?

Она уставилась на меня.

— По-моему, она вам просто необходима.

И моему отцу эта девчонка тоже не понравилась — прямо он этого не сказал, но все можно было понять по одному его взгляду.

— Перестань, — попросил он Джули. — В этой коробке дорогие вещи.

— О! Ладно, а в этой? — Она влезла на коробку с надписью ЛЕНОКС и вопрошающе посмотрела на меня. — Мы можем сдвинуть ее!

— Нет, нет и нет! — заявил папа, хватая ее за руку. — Почему бы тебе не пойти домой? Твоя мама наверняка уже волнуется.

Тут-то у меня и родилось подозрение, вскоре превратившееся в абсолютную уверенность, что эта девчонка совершенно не понимает намеков. Никаких. Думаете, после этих слов она ушла домой, как поступил бы в подобной ситуации любой нормальный ребенок? Нет.

Она лишь сказала:

— А мама знает, где я. Она мне разрешила.

Джули протянула руку и указала на дом прямо напротив нашего.

— Мы живем вон там.

Отец проследил за ее рукой и пробормотал:

— О боже.

Затем он перевел взгляд на меня и подмигнул со словами:

— Брайс, думаю, тебе стоит пойти в дом и помочь маме.

Я сразу же понял, что это еще одна попытка избавиться от Джули. Тогда мне не пришло в голову, что такое поведение вовсе не характерно для моего отца. Ведь обычно родители не разрешают своим детям так себя вести, даже если кто-то очень им надоел.

Но сейчас мой отец решился на такое, и ему не нужно было подмигивать дважды. Я улыбнулся и ответил:

— Уже иду!

Я выскочил из грузовика и побежал к парадной двери своего нового дома.

В это невозможно было поверить, но она догоняла меня. А, может, мне просто показалось? Может, на самом деле, она побежала к своему дому? Но еще до того, как я набрался смелости обернуться, Джули возникла рядом и схватила меня за руку.

Ну это уже слишком! Я уже было собрался приказать ей убраться, но случилась странная вещь. Я взмахнул рукой, чтобы освободиться от нее, но когда моя рука опустилась, она каким-то чудом снова оказалась в руке Джули. Я даже растерялся. Вот он я — стою и держу за руку эту перепачканную обезьянку!

Я снова попытался стряхнуть ее руку, но она вцепилась в меня еще крепче и потащила вперед.

— Ну давай же!

Тут вышла мама, заметила Джули и удивленно посмотрела на меня.

— Ну, здравствуй, — наконец сказала она Джули.

— Привет!

Я все еще пытался освободиться, но хватка у этой девчонки была мертвая. Мама засмеялась, взглянув сперва на наши руки, а затем на мое красное от ярости лицо.

— Как тебя зовут, милая?

— Джулианна Бейкер. Я живу вон там, — свободной рукой она указала на свой дом.

— Вижу, ты уже познакомилась с моим сыном, — не переставая улыбаться, продолжала мама.

— Ага!

Наконец я выдернул руку и сделал единственное, что мог в этой ситуации сделать семилетний ребенок — спрятался за маминой спиной.

Но мама вытащила меня вперед и предложила:

— Брайс, милый, почему бы тебе не показать Джулианне дом?

Я подавал маме сигналы всеми доступными способами, но она не реагировала. А потом она подтолкнула меня со словами:

— Ну, ступай же.

Джули бы так и проскользнула в дом, но мама заметила ее грязные туфли и попросила снять их. Но ее носки оказались не чище, поэтому и их Джули пришлось снять. И она даже не смутилась. Ни чуточки. Она просто стащила их, и носки с противным звуком шлепнулись на крыльцо.

Вообще-то я не стал проводить для нее экскурсию. Вместо этого я заперся в ванной. И после десяти минут безуспешных попыток вытащить меня оттуда Джули как будто ушла. По крайней мере, из коридора не доносилось ни звука. Но прошло еще десять минут, прежде чем я решился выглянуть из ванной.

Джули нет.

Я обошел дом и, да! Она ушла.

Не очень-то красивый поступок, но ведь мне было всего семь.

Однако мои проблемы на этом не кончились. Каждый день она возвращалась, снова и снова.

— Можно Брайсу погулять?

Я прятался за диваном, когда она приходила, но все хорошо слышал.

— Он еще не готов?

Однажды она даже прошла по нашему двору и заглянула в мое окно. Я вовремя заметил ее и залез под кровать, но как здорово этот поступок характеризует Джули Бейкер! Она совершенно не уважает частную собственность. Просто никакого уважения. Она не понимает, что людям иногда необходимо одиночество. Весь мир для нее — сплошная игровая площадка.

На мое счастье, папа решил защищать меня. Он говорил, что я занят, сплю или уже ушел. Он просто спасал мне жизнь.

А вот моя сестра, наоборот, старалась не упускать случая напакостить мне. Линетта такая! Она на четыре года старше меня, и именно у нее я учился тому, как не надо жить. У нее на лбу написано слово СПОР. Она спорила со всеми и по любому поводу.

Я иногда дрался с ней, но это было довольно глупо с моей стороны. Девчонки дерутся нечестно. Они дергают тебя за волосы, щиплют и кусаются. А когда ты пытаешься защититься кулаками, тут же бегут жаловаться маме. Тебя в наказание запирают и комнате, и что дальше? Нет, друзья, секрет в том, чтобы не реагировать на ее колкости. Пусть дразнится. Не обращай на это внимание. Или посмейся над этим. В конце концов девчонки сдаются и идут приставать к кому-нибудь другому.

По крайней мере, с Линеттой это срабатывает. И получается, что иметь такую занозу-сестру даже полезно, ведь с ее помощью я понял, что этот метод срабатывает со всеми. Учителями, придурками и школе, даже с мамой и папой. Серьезно. В споре родителей не победить, так почему бы не взять верх другим способом? Нужно просто отойти в сторонку и дать им поскорее успокоиться.

А самое смешное то, что Линетта так этого и не поняла и продолжает спорить с родителями. Она тут же вскипает и так увлеченно начинает доказывать свою правоту, что ей не приходит в голову сделать глубокий вдох и исчезнуть на время. И при этом она уверена, что я глупый.

В общем, в те первые несколько дней Линетта всячески старалась свести меня с Джули. Однажды она даже провела ее в дом за спиной у отца. Я успел влезть на верхнюю полку в своем шкафу, и, к счастью, ни одна из них не догадалась туда заглянуть. А через пару минут я услышал, как отец орет на Джули, чтобы та отошла от старинной мебели, и ее в очередной раз выгнали.

Кажется, в ту первую неделю я вообще не выходил из дома. Я помогал разбирать вещи, смотрел телевизор и болтался рядом, когда мама с папой распаковывали, а потом расставляли мебель, рассуждая, можно ли поставить в одной комнате стол в стиле французского рококо и стулья в стиле ампир.

На самом деле, мне жутко как хотелось на улицу. Но каждый раз, когда я выглядывал в окно, я видел Джули, играющую в своем дворе. Она пинала футбольный мяч, катала его, подкидывала в воздух. А когда она уставала так выпендриваться, то просто садилась на крыльцо, зажав мяч между ног, и пялилась на наш дом.

Мама никак не могла понять, что такого ужасного в том, что «эта милая маленькая девочка» взяла меня за руку. Она думала, я могу с ней подружиться.

— Я думала, тебе нравится футбол, милый. Почему бы тебе не пойти поиграть?

Потому что я не хочу играть, вот почему. И хотя тогда я не мог так ответить, но уже в семь лет я понимал, как опасна Джули Бейкер.

Опасна своей неизбежностью, как потом выяснилось. Я чуть не умер на месте, когда вошел в класс миссис Йельсон.

— Брайс! — воскликнула Джули. — Ты здесь.

Она подскочила ко мне и кинулась мне на шею.

Миссис Йельсон назвала это «приветственными объятиями», но нет, это были не объятия, а самая настоящая атака. Я оттолкнул ее, но было уже поздно. Меня заклеймили на всю жизнь. Все хохотали.

— Где же твоя подружка, Брайс?

— Брайс, а вы уже поженились?

А когда Джули стала повсюду меня преследовать и пытаться поцеловать, по школе расползлась глупая песенка: «Брайс и Джули сидят на скамейке, Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я.…»

Мой первый год в этом городе был катастрофой.

В третьем классе стало ненамного лучше. Джули по-прежнему была позади всякий раз, когда я оборачивался. То же самое и в четвертом. Но в пятом классе я решил начать действовать.

Решился я не сразу. Поначалу мне казалось, что это идиотская затея. Но чем больше я о ней думал, тем более привлекательной она мне казалась. Я старался ответить на вопрос: «Как заставить Джули отстать? Как сказать ей: «Джули, ты не в моем вкусе?»

Итак, друзья, у меня появился план.

Я пригласил на свидание Шелли Сталле.

Чтобы понять всю гениальность этого шага, нужно знать, насколько сильно Джули ненавидит Шелли Сталле. Всегда ненавидела, хотя я никогда не понимал почему. Шелли милая, приветливая, и у нее очень длинные волосы. Что тут может не нравиться? Но Джули ненавидела ее, и я собирался использовать это для решения своей проблемы.

Я рассчитывал, что Шелли будет обедать за моим столом и иногда ходить со мной гулять. В таком случае, как только Джули окажется поблизости, мне нужно будет только немного приобнять Шелли, а дальше все пойдет само собой. Но я просчитался. Шелли восприняла все слишком серьезно. Она рассказала всем, включая Джули, что мы влюблены друг в друга.

В конце концов Шелли и Джули сцепились из-за меня, и пока Шелли приходила в себя после драки, Гэррет, парень, которого я считал своим другом, рассказал ей о моем плане. Он так никогда и не признался в этом, но после того случая я перестал ему доверять.

В тот день меня вызвала к себе директриса. Я ни в чем не сознался, все повторял, что мне жаль, но я не понимаю, о чем она говорит. Пришлось ей меня отпустить.

Шелли ревела несколько дней и повсюду ходила за мной, всхлипывая, отчего я чувствовал себя полным придурком, и это было даже хуже следующей за мной по пятам Джули.

Но через неделю Шелли успокоилась, официально дала мне отставку и стала гулять с Кайлом Ларсеном. Вскоре Джули снова стала моей тенью, и все пошло по-прежнему.

Однако в шестом классе все вдруг изменилось, и для меня так и осталось тайной почему. Я совсем не помню, чтобы Джули преследовала меня в шестом классе. Но прекрасно помню, как она нюхала меня.

Да, друзья, я сказал: нюхала.

И виноват в этом наш учитель мистер Мертинс. Он словно клеем приклеил Джули ко мне. У него была какая-то сложная теория по поводу того, кто, где и с кем должен сидеть. И он, конечно же, решил, что Джули должна сидеть рядом со мной.

Джули Бейкер относится к тем надоедливым людям, которые не упускают случая продемонстрировать свой ум. Она всегда первой поднимает руку, ее ответы тянут на целую диссертацию, и все работы она всегда сдает раньше всех. Учителя всегда ставят ее работы в пример со словами:

— Именно таких работ я и жду от вас, класс. Вот работа на пять с плюсом.

Готов поклясться, она могла бы учиться даже на одни шестерки, если бы их ставили.

И когда мистер Мертинс усадил Джули рядом со мной, ее всезнайство принесло мне огромную пользу. Ведь теперь ее идеально правильные ответы были прямо у меня перед носом. Вы не поверите, сколько всего я списал у нее. Теперь я учился на одни четверки и пятерки! Это было здорово!

Но потом мистер Мертинс все испортил. Он «в корме пересмотрел систему оптимизации классного пространства», и я оказался прямо перед Джули Бейкер.

И вот тут-то и началось это обнюхивание. Эта маньячка стала наклоняться ко мне и нюхать мои волосы. Она практически тыкалась носом мне в затылок.

Я старался отпихивать ее локтями и отодвигался как можно дальше. Я даже перестал снимать рюкзак на время уроков. Ничего не помогало. Джули просто придвигалась все ближе и продолжала нюхать.

Наконец, я попросил мистера Мертинса пересадить меня, но он отказался. Он сказал что-то насчет того, что ему не хочется нарушать хрупкий баланс между учебными энергиями.

Как скажете. Я оказался обречен на это нюхание. К тому же я больше не мог списывать у нее, так что мои оценки стремительно поползли вниз, особенно по орфографии.

Но однажды во время контрольной Джули как обычно нюхала мои волосы и вдруг заметила, как много ошибок я делаю. Внезапно нюхание прекратилось, и она принялась нашептывать слова. Множество слов. Сперва я даже не поверил. Разве такое возможно? Но сомнений не было, Джули нашептывала сложные слова прямо мне в ухо.

Джули всегда нюхала меня так аккуратно, что никто кроме меня этого не замечал, и это бесило меня еще больше. А теперь она также аккуратно и незаметно нашептывала мне правильные ответы, и уж это-то мне нравилось. Плохо было лишь то, что я стал слишком надеяться на ее подсказки. Ну, зачем что-то учить, если тебе и так все скажут, верно? Но со временем из-за всех этих подсказок я стал чувствовать себя ее должником. Как можно просить кого-то отвалить или перестать обнюхивать тебя, если ты в долгу перед этим человеком? Это ведь, ну, неправильно.

Так весь шестой класс я чувствовал нечто среднее между неудобством и грустью, но продолжал надеяться, что уж в следующем-то году все изменится.

Мы перейдем в среднюю школу и будем учиться в разных классах.

Уж тогда точно все закончится.

Я по уши влюбилась в Брайса Лоски с первой минуты, как увидела его. Честно, один взгляд на него — и я превратилась в лунатика. Все из-за его глаз. В них что-то было. Голубые, окруженные густыми ресницами, они прямо сверкали. Дух захватывало.

С тех пор прошло уже больше шести лет, и я давно научилась скрывать свои чувства, но в те первые дни... Те первые годы! Я думала, что умру, так мне хотелось быть с ним.

Это началось за несколько дней до начала учебы, хотя думать о нем я начала на несколько недель раньше — с того самого момента, когда мама сказала мне, что в дом напротив переезжает семья с мальчиком моего возраста.

Я вернулась из футбольного лагеря и скучала, жутко скучала, потому что мне абсолютно не с кем было поиграть. Нет, другие дети тут, конечно, были, но все они оказались старше меня. Поэтому моим братьям было весело, а мне приходилось сидеть дома одной.

Мама тоже не выходила из дома, но у нее было полно других дел помимо игры в футбол. По крайней мере, так она говорила. Мне-то казалось, что гонять по двору мяч куда интересней, чем стирать, пылесосить или мыть посуду, но мама со мной почему-то не соглашалась. Поэтому оставаться с ней дома было опасно, ведь она могла попросить меня помочь ей со стиркой или уборкой, а когда я в перерывах начинала гонять мяч по дому, мама бывала очень недовольна.

Я несколько недель торчала на улице с утра до вечера, просто на случай, если соседи приедут раньше. Единственным моим развлечением была игра в мяч с нашей собакой Чэмпом. Он в основном гонялся за мячом, ведь собаки не могут ударять по нему, но иногда он подталкивал мяч носом. Запах мяча Чэмпу, видимо, не нравился, потому что он часто пытался укусить его, отчего мяч улетал в сторону.

Когда семья Лоски наконец появилась, все мои домашние были счастливы. Ведь теперь «крошке Джулианне» будет с кем поиграть.

Моя мама ждала целый час, прежде чем позволить мне пойти познакомиться с ними.

— Дай им немного передохнуть, Джулианна, — говорила она. — Они должны немного освоиться.

Мама даже не позволила наблюдать за ними со двора.

— Я тебя знаю, милая. Каким-то образом твой мяч обязательно окажется в их дворе, и тебе придется достать его.

Поэтому я смотрела в окно и каждые три минуты спрашивала:

— Можно?

А мама отвечала:

— Подожди еще немного, ладно?

Вдруг зазвонил телефон. Пока мама разговаривала, мне показалось, что она готова отпустить меня, так что я дернула ее за рукав и снова спросила:

— Можно?

Мама кивнула и прошептала:

— Иди, только осторожней! Я скоро тоже подойду.

Я так волновалась, что пронеслась по улице как вихрь, но как только подошла к грузовику, постаралась продемонстрировать хорошее воспитание. Я некоторое время просто постояла рядом, что далось мне очень тяжело, ведь там был он! Брайс Лоски! Я была уверена, что он станет моим лучшим другом.

Брайс болтался без дела. Наблюдал, как отец перетаскивает коробки в коридор. Помню, что мне было очень жаль мистера Лоски, он чуть не надорвался, таская все коробки в одиночку. Еще я помню, что они с Брайсом были одеты в бирюзовые рубашки-поло, и это мне очень понравилось. Правда.

Когда у меня не осталось уже сил просто стоять, я крикнула в грузовик:

— Привет!

Брайс подскочил от удивления и внезапно начал передвигать коробки с таким видом, будто он тут больше всех работает.

В этот момент я поняла, что Брайс должен был помогать отцу управляться с коробками, но он просто уже обессилел. Он, наверное, несколько недель только этим и занимался, когда они готовились к переезду. Ему определенно нужен был отдых. Хотя бы немного сока! Что-нибудь.

Но мистер Лоски и не собирался его отпускать. Он сам, похоже, решил таскать коробки пока не упадет, но Брайс к этому времени уже давно будет мертв. Он даже не успеет увидеть толком свой новый дом!

Возможность столь трагичного развития событий заставила меня влезть в грузовик.

Когда я подошла к Брайсу, чтобы помочь ему подвинуть одну из коробок к краю, бедный мальчик так смутился, что отошел в сторону, и мне пришлось делать все самой. Мистер Лоски не хотел, чтобы я помогала, но, по крайней мере, я спасла Брайса. Уже через три минуты отец отправил его домой помогать матери.

Я побежала за Брайсом, и тут все изменилось. Понимаете, я подбежала и попыталась остановить его, схватив за руку. Я надеялась, что он пойдет со мной играть в футбол. Но в следующую секунду он уже сам держал мою руку и смотрел прямо мне в глаза.

У меня замерло сердце. Просто перестало биться. Ничего подобного я в жизни не чувствовала. Я словно взлетела, а мир продолжал вращаться у меня под ногами, не задевая меня. Я замерла. Я бы могла просто улететь ввысь, но меня держали его глаза. Так бывает, что взгляд другого человека удерживает тебя какими-то невидимыми силами, а весь мир вокруг будто сходит с ума.

В тот день я могла бы впервые поцеловаться. Уверена в этом. Но тут из дома вышла мама Брайса, он жутко смутился, весь покраснел и через пару минут уже прятался в ванной.

Я ждала, пока он выйдет, и меня увидела его сестра, Линетта. Она мне показалась высокой и взрослой, и ей очень хотелось узнать, что происходит. Так что я ей все рассказала. Не стоило этого делать, потому что она тут же начала дразнить Брайса через дверь.

— Эй, малыш, тут тебя горячая штучка дожидается! Что с тобой такое? Ты, что, испугался?

Это было отвратительно! Я дернула ее за руку и попросила прекратить, но она отказалась, и я просто ушла.

Мама уже разговаривала с миссис Лоски. В руках мамы Брайса я увидела замечательный лимонный пирог, приготовленный сегодня нам не десерт. Сахарная пудра покрывала его, словно снег, и вокруг распространялся чудесный лимонный аромат.

У меня слюнки потекли только от одного взгляда на этот пирог! Но мама отдала его миссис Лоски, и я знала, что назад нам его не получить. Мне оставалось только наслаждаться его ароматом, слушая, как две мамы обсуждают магазины и прогноз погоды.

А потом мы с мамой пошли домой. Я была в смятении. Мне даже не удалось поиграть с Брайсом! Я знала только, что у него сверкающие голубые глаза, что у него есть сестра, которой нельзя доверять, и что он почти поцеловал меня.

Заснула я в ту ночь с мыслями о почти случившемся поцелуе. А на что вообще похож поцелуй? Интуитивно я догадывалась, что он совсем не похож на те, что я получала перед сном от мамы и папы.

Когда я вспоминаю второй класс, мне хочется верить, что я так стремилась получить этот поцелуй скорее из научного любопытства. Но если быть до конца откровенной, псе дело, скорее всего, было в его голубых глазах. Во втором и третьем классах я постоянно следовала за ним, садилась рядом, хотела ни на минуту не разлучаться с ним. Я ничего не могла с собой поделать.

К четвертому классу я научилась контролировать спои чувства. От мыслей о нем и взгляда на него мое сердце замирало, но мои ноги больше не следовали за ним. Я просто наблюдала, думала и мечтала.

А потом в пятом классе на моем пути возникла Шелли Сталле. Шелли Сталле — зануда. А еще она жуткая сплетница и вполне способна воткнуть тебе нож в спину. Странно, что кто-то может быть отвратительным для одного человека и невероятно привлекательным для другого. Мы уже в средней школе, и сейчас она настоящая королева сцены, но даже в начальной школе она могла изобразить все что угодно. Особенно здорово это проявлялось на физкультуре. Я ни разу не видела, чтобы Шелли бегала или делала какие-то сложные упражнения. Вместо этого она разыгрывала целый спектакль, убеждая учителя, что непременно умрет, если он заставит ее подтягиваться.

И это срабатывало. Каждый год! Она всегда получала полное освобождение от всего, что требовало хоть малейшего напряжения мышц. Она даже никогда не ставила свой стул на парту в конце учебного дня. Единственными мышцами в ее организме, работавшими без остановки, были те, что помогают говорить. Она могла бы выиграть Олимпиаду по болтовне.

Но меня бесило не ее освобождение от физкультуры — кому в команде нужна такая? Меня бесило то, что дело было не в астме, слабых ногах и прочем. Все дело было в ее волосах. Они были невероятно густыми и длинными, и Шелли сооружала из них немыслимые прически. А когда она распускала волосы, возникало ощущение, что ее накрывает сверкающее кудрявое одеяло, и снаружи оставался нос.

Я старалась не обращать на Шелли Сталле никакого внимания, что отлично у меня получалось до середины пятого класса, когда я увидела... Они с Брайсом держались за руки.

С моим Брайсом. Тем самым, который так смутился, взяв меня за руку за несколько дней до второго класса. Тем самым стеснительным парнем, который до сих пор не решается сказать мне больше пары слов.

Тем самым, кто по-прежнему должен мне мой первый поцелуй.

Как могла Шелли вложить свою руку в его? Эта лохматая принцесска не имеет на это никакого нрава!

Брайс время от времени оглядывался, когда они ходили вместе, и смотрел на меня. Сперва я подумала, что это он так извиняется. Но потом на меня снизошло озарение — он просит о помощи. Ну конечно же! Шелли же такая милая и красивая, что ее просто нельзя бросить. Представляю, как Брайс страдал! Нет, парень просто не в состоянии красиво расстаться с девушкой. Это работа для другой девушки.

И я не колебалась ни секунды. Подошла к ним и дернула ее за руку. Брайс сбежал сразу, как только получил свободу, а вот Шелли не двинулась с места. О, не-е-ет… Она подошла ко мне вплотную, ткнула в меня пальцем и заявила, что Брайс принадлежит ей, и отпускать его она не намерена.

Как мило.

Я так хотела, чтобы появился кто-нибудь из учителей и увидел настоящую Шелли Сталле, но когда они все же появились, было слишком поздно. Это была настоящая драка, победу в которой одержала я.

Кончилось тем, что Шелли пораньше отпустили домой с жутким бедламом на голове, а мне пришлось объяснять все директрисе. Миссис Шульц была из тех женщин, которые считают хороший пинок порой просто необходимым, но она все же посоветовала мне позволить людям решать свои проблемы самостоятельно, хотя и оценила тот факт, что я сумела сдержать себя и не причинить Шелли серьезного вреда.

Уже на следующий день Шелли вернулась в школу с пластырем на лбу и, конечно же, принялась распускать обо мне всякие сплетни, но я не обращала на это никакого внимания. Факты говорили сами за себя. Зато до конца года Брайс и близко к ней не подходил.

Не сказать, что после этого Брайс стал держать за руку меня, но он определенно стал дружелюбнее по отношению ко мне. Особенно в шестом классе, когда мистер Мертинс усадил нас рядом.

Сидеть рядом с Брайсом было так здорово. Он был таким милым. Он каждое утро говорил мне «Привет, Джули», а иногда я даже замечала, как он смотрит на меня. Он всегда краснел и утыкался в свою тетрадь, а я не могла сдержать улыбки. Какой же он стеснительный. И какой милый!

И мы стали больше разговаривать. Особенно после того, как мистер Мертинс посадил его прямо передо мной. Мистер Мертинс очень серьезно наказывал за орфографические ошибки, и если вы делали больше семи ошибок в двадцати пяти словах, вы были обречены провести обед в его кабинете, заучивая правильное написание слов.

Брайс жутко боялся этого наказания. Я так жалела его, что стала наклоняться вперед и нашептывать правильное написание слов. Его волосы пахли арбузом, а в ушах у него был пушок. Мягкий белый пушок. Это заинтересовало меня. Как у парня с такими черными волосами в ушах может быть белый пух? Я проверила свои собственные уши, но ничего в них не нашла, как и в ушах своих подруг.

Я даже собиралась спросить про пух в ушах у мистера Мертинса, когда мы обсуждали научно- технический прогресс, но так и не спросила. Вместо этого я провела целый год, нашептывая Брайсу правильные ответы, вдыхая арбузный аромат и раздумывая о том, будет ли у меня вообще первый поцелуй.

В седьмом классе все, и правда, изменилось, но главные перемены произошли не в школе, а дома. С нами стал жить дедушка Дункан.

Сначала это было очень странно, ведь мы почти его не знали. За исключением мамы, конечно. И хотя последние полтора года она изо всех сил пыталась убедить нас, что он просто замечательный, лично я узнал о нем только одно — он обожал смотреть в окно гостиной. Оттуда ничего не видно, кроме двора Бейкеров, но каждый день с утра до ночи он сидел в огромном кресле, которое привез с собой, и смотрел в окно.

Ну ладно, еще он читал детективы Тома Клэнси и газеты и разгадывал кроссворды, но все это было скорее отвлечением от его основного занятия. Старик смотрел в окно, пока не засыпал, ведь его никто не тревожил. Это, конечно, нормально. Просто очень... скучно.

Мама говорит, что он ведет себя так, потому что скучает по бабушке, но со мной дедушка этого никогда не обсуждал. Честно говоря, он вообще со мной почти не разговаривал до тех пор, пока несколько месяцев назад не прочел о Джули в газете.

Нет, Джули Бейкер не попала на первую полосу в качестве вундеркинда из восьмого класса, как вы могли бы подумать. Нет, друзья, она попала на первую полосу из-за того, что отказалась слезать с платана.

Я никогда не мог отличить платан от, скажем, клена, но Джули-то точно знала, какое это было дерево, и не преминула рассказать об этом абсолютно всем.

В общем, это огромное дерево, этот платан, рос на холме не пустыре Колльер-стрит. Огромное уродливое дерево. Оно было все такое кривое и скрученное, и я всегда втайне ждал, чтобы его выдрал с корнем какой-нибудь ураган.

Однажды в прошлом году мне надоело слушать болтовню Джули об этом дереве. Я так прямо и заявил ей, что это не прекрасный платан, а самое уродливое дерево, какое только может существовать на свете. И знаете, что она ответила? Она ответила, что у меня зрительные галлюцинации. Зрительные галлюцинации! И это сказала девочка, у которой самый странный дом в районе. У них за кустами окон не видно. Кругом растут какие-то цветы, а во дворе целый зоопарк. Собаки, кошки, цыплята, даже змеи. Клянусь Богом, у ее братьев в комнате живет боа констриктор[1]. Когда мне было десять, они заставили меня смотреть, как он поедает крысу. Настоящую живую крысу. Они держали ее за хвост прямо перед ним, и внезапно боа заглотил ее целиком. После этого мне целый месяц снились кошмары.

Обычно меня не интересуют чужие дворы, но двор Бейкеров так повлиял на моего отца, что он всерьез решил заняться нашим. Он сказал, что наш долг — показать соседям, каким должен быть нормальный двор. Так что пока Майк и Мэтт занимались своим боа, мне приходилось приводить в порядок наш двор, что, честно говоря, было для меня немного чересчур.

Если вы думаете, что после этого отец Джули — огромный и сильный — решил привести в порядок свое хозяйство, то вы ошибаетесь. Если верить моей маме, он все свободное время рисовал. Его пейзажи не производили на меня особого впечатления, но, судя по тому, какую цену он за них назначал, он был ими очень горд. Мы видели его картины каждый год на ярмарке округа Мэйфилд, и мои родители всегда придерживались того же мнения:

— Мир был бы гораздо прекраснее, если бы он вместо рисования привел в порядок свой двор.

Моя мама и мама Джули иногда разговаривали. Мне кажется, моя мама жалеет миссис Бейкер — она говорит, что миссис Бейкер замужем за мечтателем, и поэтому один из них всегда будет несчастлив.

Я в этом не разбираюсь. Может, именно под влиянием отца Джули считала этот платан подарком Бога нашему маленькому уголку вселенной.

В третьем и четвертом классах она со своими братьями проводила у этого дерева кучу времени. Они повесили качели на его кривых ветках и весело качались, а братья Джули излазили все дерево. А иногда она проделывала такие опасные пируэты, что рисковала свалиться и переломать все кости. Они играли там всякий раз, когда мы собирались куда-нибудь всей семьей. И вот мы ждали у машины, а Джули рисковала жизнью на этом дереве, а моя мама качала головой и говорила:

— Никогда не смей влезать на это дерево, слышишь меня, Брайс? Не смей даже подходить к нему!

Тебя это тоже касается, Линетта. Это слишком опасно.

Моя сестра обычно закатывала глаза и отвечала что-то вроде:

— Как скажешь.

А я молил только об одном, чтобы Джули не начала выкрикивать с этого дерева мое имя.

Однажды в пятом классе я попытался влезть на него. Это произошло на следующий день после того, как Джули спасла моего воздушного змея, сняв его с самых верхних веток этого платана. Казалось, она проползла несколько километров, чтобы освободить его, а спустилась ужасно довольная. Отдала змея мне и ушла.

Я был рад, что все закончилось так быстро, и она ничего не выкинула, хотя в то же время мне было немного стыдно. Когда я увидел, где застрял мой змей, я был уверен, что его уже никогда не снять. Но Джули была другого мнения. Она достала его всего за несколько минут. Я чувствовал себя глупо.

Так вот, прикинув, насколько высоко она забралась, на следующий день я решил влезть даже немного выше. Я лез и лез, и вдруг решил проверить, насколько высоко забрался, и посмотрел вниз.

Это была большая ошибка! Мне показалось, что я без страховки оказался на самой вершине Эмпайр-Стейт-Билдинг. Я постарался разглядеть то место, где накануне застрял мой змей, но безнадежно. Что ж, стало совершенно очевидно, я не приспособлен к лазанию по деревьям.

Мы пошли в среднюю школу, и моя мечта о жизни без Джули разбилась вдребезги. Мне пришлось ездить на автобусе, и угадайте с кем. На нашей остановке собирались еще восемь ребят, и они создавали определенную буферную зону, только она не помогала. Джули всегда оказывалась рядом или даже заговаривала со мной.

А потом она начала забираться на дерево. Девочка в седьмом классе влезала на дерево — прямо на самую верхушку. Зачем? Оттуда она кричала что автобус в пяти, четырех, трех кварталах от нас! И каждое утро мы слушали ее сообщения о движении автобуса.

Джули пыталась заставить меня влезть на дерево вместе с ней.

— Брайс, давай! Ты даже не представляешь, как здесь красиво! Просто дух захватывает! Брайс, ты должен сюда влезть!

Да, я так и слышал это: «Брайс и Джули вместе на дереве...» Второй класс когда-нибудь отпустит меня?

Однажды утром я специально постарался не смотреть вверх, как вдруг она буквально свалилась с ветки прямо на меня. Сердечный приступ! Я упал и повредил шею. Все, с меня хватит. Я отказался ждать поддеревом вместе с этой чокнутой обезьяной. Я стал выходить из дома в самую последнюю минуту, ждал в другом месте, и когда видел приближающийся автобус, вскакивал прямо на ходу.

Нет Джули, нет проблем.

Так я поступал весь седьмой класс и почти весь восьмой. Но несколько месяцев назад кое-что произошло. Однажды утром я услышал шум на холме и увидел, как там останавливаются большие машины. Какой-то мужчина принялся орать на Джули, и у дерева тут же собралась толпа.

Я слышал, как другие ребята уговаривали ее слезть с дерева. С ней все было в порядке — в этом мог убедиться каждый, у кого была пара ушей — и я никак не мог понять, о чем вообще спор.

Я поднялся на холм, подошел поближе, увидел, что держат мужчины в руках, и сразу понял, почему Джули отказывалась слезать с дерева.

Бензопилы.

Не поймите меня превратно, ладно? Это дерево было уродливым мутантом. А защищала его Джули — самая приставучая и всезнающая девчонка в мире. Но у меня внутри все перевернулось. Джули любила это дерево. Как бы глупо это ни было, она его любила, и спилить его означало распилить на части ее сердце.

Все пытались уговорить ее спуститься. Даже я.

Но она наотрез отказалась спускаться и даже попыталась уговорить нас подняться.

— Брайс, пожалуйста! Поднимись ко мне. Они не спилят дерево, если мы все на него влезем!

Несколько секунд я раздумывал. Но потом приехал автобус, и я плюнул на это. Дерево было не мое и не Джули, хотя она и вела себя так, словно оно принадлежало ей.

Мы сели в автобус, а она осталась, но в школе было тоскливо. Я все время думал о Джули. Сидит ли она по-прежнему на дереве? Арестуют ли ее?

Когда вечером мы вышли из автобуса, Джули не было, а от дерева осталась только половина. Верхних веток, где застрял мой змей, и где она так любила сидеть, не было.

Мы немного посмотрели, как работают мужчины. Щепки летели во все стороны, пила словно вгрызалась в ствол. Когда спилили все ветки, дерево стало казаться голым, и через несколько минут я ушел. У меня было такое ощущение, будто я стал свидетелем расчленения тела. Мне хотелось плакать. Плакать. Из-за дурацкого дерева, которое я ненавидел.

Я пошел домой и попытался обо всем забыть, но меня не оставляла мысль: «А не должен ли я был влезть к ней на дерево? Принесло бы это какую-то пользу?»

Я собирался позвонить Джули и сказать, как мне жаль, но так и не сделал этого. Это было бы слишком, ну, я не знаю, странно.

На следующее утро Джули не пришла на автобусную остановку, и на обратном пути из школы я ее тоже не видел.

А потом вечером, прямо перед ужином, дедушка позвал меня в гостиную. Не сам позвал. Нет. Он попросил маму сделать это.

— Я не знаю, в чем дело, милый, — сказала она. — Может, он просто хочет получше узнать тебя?

Здорово. Этот человек жил здесь уже полтора года, но именно сегодня решил узнать меня получше. Но ведь я не мог отказать ему.

Мой дедушка довольно крупный мужчина с мясистым носом и зализанными назад волосами. Он носит спортивный костюм, и я никогда не видел на нем щетины — он бреется трижды в день. Это его главное занятие днем.

Руки у него тоже мясистые. Это особенно заметно, если посмотреть на его обручальное кольцо. Он никогда его не снимает, и хотя мама говорит, что так и должно быть, я думаю, чтобы его снять, дедушке пришлось бы отрезать палец.

Когда я подошел к нему, эти большие руки, сложенные вместе, покоились на газете у него на коленях.

Я сказал:

— Дедушка, ты хотел меня видеть?

— Садись, сынок.

Сынок. Все это время он не хотел знать меня, а теперь «сынок»? Я сел в кресло напротив него и стал ждать.

— Расскажи о твоей подруге, Джули Бейкер.

— Джули? Она не совсем моя подруга!..

— Почему? — спросил дедушка очень спокойно, словно знал ответ.

Я начал объяснять, но потом задумался и спросил:

— А почему ты спрашиваешь?

Он развернул передо мной газету, и я только сейчас понял, что вся первая полоса посвящена Джули Бейкер. Там была огромная фотография: она сидела на дереве, окруженном пожарными и полицейскими, и еще несколько маленьких фотографий, разглядеть которые я не мог.

— Можно я посмотрю?

Дедушка поднял газету так, чтобы я смог разглядеть статью.

— Почему она не твоя подруга, Брайс?

— Потому что она... — Я потряс головой и сказал: — Просто ты не знаешь Джули.

— Я бы хотел узнать.

— Почему?

— Потому что она очень сильная личность. Почему бы тебе как-нибудь не пригласить ее?

— Сильная личность? Дедушка, ты не понимаешь. От нее одна головная боль. Она всезнайка, выпендрежница, да еще и жуткая прилипала!

— Так, значит?

— Именно! Именно так! Она преследует меня со второго класса! Дедушка нахмурился, посмотрел в окно и сказал:

— Они живут здесь так давно?

— У меня такое чувство, что они все родились здесь! Он нахмурился еще больше, снова перевел взгляд на меня и произнес:

— Знаешь, не всем так повезло с соседками.

— Тогда они счастливые люди!

Дедушка долго и пристально изучал меня. Я спросил:

— Что?

Но он не ответил. Просто продолжал рассматривать меня, но я больше не мог этого выносить — я отвел взгляд.

Я понимал, что это мой первый настоящий разговор с дедушкой. Его первая попытка заговорить со мной. Но интересен ли я ему? Нет! Он хочет знать о Джули!

Просто встать и уйти я не мог, но мне жутко хотелось поступить именно так. Но я почему-то знал, что если сделаю это, он больше никогда не заговорит со мной. Даже соль не попросит передать. Так что я сидел словно на допросе с пристрастием. Он злится на меня? Но за что? Я ведь не сделал ничего плохого!

Когда я снова посмотрел на дедушку, он протягивал мне газету.

— Прочти это, — сказал он. — И отбрось все предубеждения.

Я взял газету, а дедушка снова уставился в окно. Я понял, что должен уйти.

Я жутко злился, поднимаясь к себе в комнату. Хлопнул дверью, плюхнулся на кровать и бросил газету в ящик стола. Будто мне нужно знать о Джули Бейкер что-то еще!

За ужином мама спросила меня, почему я такой нервный, и постоянно поглядывала на дедушку. Соль и этот вечер дедушке не понадобилась, и это хорошо, потому что я мог ненароком просыпать все на него.

Сестра и папа, как всегда, были заняты. Линетта выбирала изюм из морковного салата, а потом долго стаскивала кожу с куриных крылышек. Папа тем временем завел тоскливый разговор о политике и управлении.

Его никто не слушал, и на этот раз мама даже не притворялась, что слушает. И она впервые не пыталась убедить Линетту, что блюдо гораздо вкуснее, если ничего из него не выковыривать. Мама не сводила глаз с меня и дедушки, стараясь понять, что между нами произошло.

Не то чтобы на меня это сильно подействовало. Да и в конце концов, что я ему такого сделал? Ничего. Абсолютно. Но он, похоже, так не считал. Поэтому я старался почти весь ужин на него не смотреть. А потом я решился.

Он все так же изучал меня. Но взгляд был не злой или серьезный, а мягкий. Какой-то отеческий. Меня это жутко удивило. Да что с ним такое?

Больше я на него не смотрел. И на маму тоже. Я просто уткнулся в свою тарелку и притворился, что слушаю отца. При первой же возможности я извинился и ушел в свою комнату.

Я собирался позвонить моему другу Гэррету, как делал всегда, когда меня что-то беспокоило. И даже набрал номер. А потом просто повесил трубку.

А когда позже ко мне зашла мама, я притворился, что сплю. В жизни так не делал. Но все было так странно. Мне просто нужно было побыть одному.

На следующее утро Джули снова не появилась на остановке. И в пятницу тоже. В школу она ходила, но заметить это было сложно: ее надо было искать специально. Она больше не тянула руку на уроках и не махала учителям в коридорах, чтобы они заметили ее в толпе. Она даже не делала замечаний ученикам, у которых на губе были усы от молока. Она просто сидела. Тихо.

Я говорил себе, что должен радоваться этому, ведь ее словно и вовсе не было, а разве не об этом я мечтал все эти годы? Но, несмотря на это, мне было плохо. Из-за ее дерева, из-за того, что она пошла обедать в библиотеку в одиночестве, из-за того, как покраснели ее глаза. Я хотел сказать Джули, как мне жаль ее платан, но слова так и не сорвались с моих губ.

К середине следующей недели они закончили спиливать дерево. Они даже выкорчевали пень.

Джули по-прежнему не показывалась на автобусной остановке, и в конце недели я узнал от Гэррета, что она ездит на велосипеде. Он сказал, что видел ее пару раз на дороге на этой ржавой развалюхе.

Я надеялся, что она придет в себя. Путь до средней школы был не близкий, и как только она перестанет переживать из-за дерева, то снова станет ездить на автобусе. И я как-то даже поймал себя на том, что высматриваю ее. Не пристально, просто огляделся на всякий случай.

Потом пошел дождь, и я подумал, что уж сегодня то она точно будет на остановке. Но нет. Гэррет сказал, что видел ее на велосипеде в желтом дождевике. А на математике я заметил, что ее джинсы все еще мокрые до самых колон.

После урока я пошел за ней, чтобы сказать, что она снова должна ездить на автобусе, но вовремя остановился. О чем я думал? Эта Джули обязательно поймет все неправильно. Нет, приятель, берегись! Лучше оставить ее в покое.

В конце концов, меньше всего мне было нужно, чтобы Джули Бейкер решила, будто я скучаю по ней.

Я люблю наблюдать, как рисует мой отец. Точнее, мне нравится слушать, как он разговаривает, когда рисует. Слова звучат так мягко, когда он слой за слоем наносит мазки на свои пейзажи. Но не грустно. Может быть, немного устало.

Студии у моего отца нет, а поскольку весь гараж забит всяким барахлом, которое все считают абсолютно необходимым, но которым никто никогда не пользуется, он рисует на улице.

Ведь именно на улице должны быть самые красивые пейзажи. Только у нас поблизости ничего красивого нет. Поэтому папа постоянно возит с собой камеру. Он каменщик и поэтому много ездит, и всегда готов снять красивый рассвет, или закат, или просто симпатичное поле со стадом коров. Потом он распечатывает снимки, прикрепляет их к своему мольберту и рисует.

Картины у папы хорошие, но мне всегда было немного жаль, что ему приходится рисовать такую красоту на нашем заднем дворе, далеком от живописности. Он никогда особенно не был похож на нормальный двор, и когда я начала разводить цыплят, лучше не стало.

Но когда папа рисует, он ничего этого не замечает. Да он, по-моему, и на фотографии особенно не смотрит. Тут что-то совсем другое. У него иногда бывает такой взгляд, будто он видит нечто, неподвластное обычным людям. И его большие мозолистые руки так липко управляются с крошечной кисточкой, что возникает ощущение, словно они подчиняются какой-то почти сверхъестественной силе.

Когда я была маленькой, папа разрешал мне сидеть, на крыльце рядом с ним, если я вела себя тихо. Сперва мне было очень трудно усидеть на месте, но вскоре я заметила, что через пять-десять минут тишины он начинал говорить.

Благодаря этому я многому научилась у отца. Он рассказал мне массу историй из своего детства и много чего еще — как он получил свою первую работу и как хотел закончить колледж.

Когда я подросла, он по-прежнему много рассказывал о себе, но стал задавать и мне вопросы. Что мы проходим в школе? Какую книгу я сейчас читаю? Что я думаю о том или о другом.

И вот однажды он очень удивил меня вопросом о Брайсе. Почему я так помешалась на Брайсе?

Я рассказала папе о его глазах и волосах и о том, как краснеют его щеки, но не думаю, что мой ответ прозвучал убедительно, поскольку папа покачал головой и мягко сказал, что мне пора научиться видеть весь пейзаж целиком.

Я не очень-то поняла, что он имел в виду, но мне захотелось с ним поспорить. Разве может он понять мои чувства к Брайсу? Он ведь его совсем не знает!

Но место было не подходящим. В конце концов, мы были не в лесу, а на нашем заднем дворе.

Мы немного помолчали, потом папа поцеловал меня в лоб и сказал:

— Правильный свет — это главное, Джулианна.

Правильный свет? О чем он говорит? Попросить разъяснений я не решилась. Я побоялась, что раз ничего не поняла, он решит, что я еще слишком мала. Почему-то мне казалось, что я и так должна была все понять.

Потом папа говорил не о чем-то конкретном, а о своих идеях. И чем взрослее я становилась, тем более философскими становились наши беседы. Не знаю, стала ли философия со временем больше его занимать, или просто он думал, что я уже вполне в состоянии понимать такие вещи.

Большая часть того, о чем папа говорил, просто пролетала мимо меня, но бывало и такое, что я вдруг как бы просыпалась и абсолютно точно улавливала его мысли.

— Картина — гораздо большее, чем просто сумма своих составляющих, — говорил мне папа, а потом принимался объяснять, что корова — это просто корова, луг — это просто трава и цветы, пробивающееся сквозь ветви деревьев солнце — это просто пучок света, но стоит сложить все вместе, получается волшебство.

Я понимала, о чем он говорит, но никогда этого не чувствовала, пока впервые не влезла на платан.

Казалось, это дерево росло на холме целую вечность. Это был большой пустырь, и летом там можно было отлично скрываться от жары, а весной в ветках дерева гнездились птицы. А еще платан заменял нам горку. Его ствол был так закручен по спирали, что по нему можно было отлично скатываться. Мама говорила мне, что это дерево когда-то было очень сильно повреждено бурей, но оно выжило, и сейчас, сотню лет спустя, оно по-прежнему здесь, самое большое дерево, какое она видела за всю свою казнь. «Памятник выносливости», так она его наливала.

Я всегда играла на дереве, но ни разу высоко не выбиралась. Впервые это случилось, когда я училась в пятом классе, тогда мне пришлось спасать воздушного змея, застрявшего в верхних ветках. Сначала я увидела, как змей парит в воздухе, а потом он вдруг исчез где-то в районе холма платана.

Я и сама запускала змеев и знала — иногда они теряются навсегда, а иногда просто дожидаются где-то поблизости, пока ты спасешь их. У меня случалось и так, и этак. И если змея можно спасти, это стоит сделать.

С этим змеем мне повезло. В нем не было ничего особенного, просто классический ромб с голубыми и желтыми полосками. Но он летал так плавно и красиво, что мне захотелось его спасти.

Так что мы с Чэмпом побежали по Колльер-стрит, чтобы найти место, где упал змей, и вдруг Чэмп принялся лаять на платан. Я посмотрела вверх и тоже увидела змея, его голубые и желтые полоски сверкали в ветвях.

Лезть пришлось долго, но я была уверена — это того стоит. Чэмп присматривал за мной снизу, подстегивая своим лаем, и вскоре я уже была так высоко, как еще ни разу не забиралась. Но змей все еще был очень далеко.

Глянув вниз, я заметила подошедшего Брайса.

И по тому, как он смотрел вверх, я сразу же поняла, — это был его змей.

Какая удача, какая удача, что появился этот змей!

Ты сможешь туда забраться? — крикнул мне Брайс.

— Конечно! — ответила я.

И продолжала лезть.

Ветки были толстые, и их было так много, что влезть на самый верх не составило никакого труда. И чем выше я забиралась, тем больше зачаровывал меня открывающийся вид. Я в жизни не видела ничего подобного! Как будто я летела на самолете над крышами, над всеми остальными деревьями. Над всем миром!

А потом я посмотрела вниз. На Брайса. И вдруг у меня закружилась голова и ослабли колени. Да я уже была в целом километре от земли!

Брайс прокричал:

— Ты точно сможешь?

Я задержала дыхание и постаралась успокоиться:

— Без проблем!

А потом заставила себя сосредоточиться на голубых и желтых полосках, смотреть только на них и лезть, лезть, лезть. Наконец я дотянулась до него, я схватила его, я держала змея в своих руках!

Но веревка так сильно запуталась в ветках, что я никак не могла освободить змея.

Брайс крикнул:

— Порви ее!

И мне каким-то чудом это удалось.

Змей был свободен, но мне необходима была передышка, прежде чем начать спуск. Поэтому вместо того чтобы посмотреть вниз, я покрепче схватилась за ветки и взглянула на открывающийся передо мной вид. Поверх домов.

Именно тогда страх высоты исчез и пришло удивительное чувство полета. Парения над землей, купания в облаках.

Вдруг я начала замечать, как чудесно пахнет воздух. Он пах... солнцем. Солнечным светом, травой, ананасами и дождем! Я не могла надышаться, снова и снова вдыхая аромат, чудеснее которого в мире ничего не было.

Брайс снова закричал:

— Ты застряла?

Его голос вернул меня на землю. Я начала аккуратно спускаться и увидела, как Брайс ходит кругами под деревом, чтобы проверить, все ли со мной в порядке.

Когда я оказалась на земле, дрожь от страха, как высоко я забралась, сменилась дрожью от того, что мы с Брайсом были одни.

Одни!

Мое сердце готово было выскочить из груди, когда я протягивала ему змея. Но еще до того, как Брайс забрал змея, Чэмп ткнулся мне сзади в ногу, и я ощутила его холодный мокрый нос на коже.

На коже?!

Я схватилась за ногу и только сейчас поняла, что все джинсы у меня сзади разорваны.

По тому, как нервно рассмеялся Брайс, я догадалась, что он это знает, и на этот раз пришел мой черед краснеть. Он забрал змея и убежал, а я осталась определять степень катастрофы.

Стыд из-за разорванных джинсов быстро прошел, а вот вид, открывшийся с платана, оставил во мне неизгладимые впечатления. Я не переставала думать об этом. Мне хотелось пережить это еще раз. Я хотела снова взобраться на дерево, увидеть, почувствовать. Еще раз.

Очень скоро я совсем перестала бояться высоты и нашла наверху местечко, ставшее моим. Я могла сидеть там часами, просто глядя на мир. Какие дивные были закаты! Иногда пурпурные и розовые, иногда ослепительно-оранжевые, а порой в облаках на горизонте пылало настоящее пламя.

Папины слова о том, что целое больше суммы своих частей, за один день переместились из моей головы в сердце. С моего дерева я видела не просто крыши, облака и ветер.

Это было волшебство.

И я стала гадать, отчего мне так хорошо? Как такое возможно? Почему я так переполнена счастьем и умиротворением? Как одно простое дерево может подарить такое чудо?

Я влезала на дерево при любом удобном случае. В средней школе я делала это почти каждый день, потому что автобус, отвозивший нас в школу, останавливался прямо перед платаном.

Сначала я просто проверяла, насколько высоко я смогу забраться прежде, чем подойдет автобус. Но вскоре я начала выходить из дома очень рано, влезать на свое место и наблюдать за восходом, порханием птиц и ребятами на автобусной остановке.

Я даже пыталась уговорить ждавших автобус ребят влезть на дерево вместе со мной, но они в один голос ответили, что не хотят испачкаться. Отказались от волшебства из страха испачкаться? Я их не понимала.

Маме я не рассказывала, что лазаю на дерево. Она бы обязательно испугалась и сказала, что это слишком опасно. Братья — это братья, им было наплевать.

Оставался только папа. Единственный человек, который мог понять. Но даже ему я боялась рассказать. Он бы рассказал маме, и мне бы запретили вообще подходить к дереву. Так что я молчала, продолжала взбираться на дерево и испытывать нечто вроде светлой грусти от того, что возвышаюсь над всем миром.

А несколько месяцев назад я заметила, что разговариваю с деревом. Это был настоящий разговор, только я и дерево. А когда я спускалась, мне хотелось плакать. Ну почему у меня нет настоящего друга, с кем можно было бы поговорить? Почему у меня нет лучшего друга, как у всех остальных? Да, в школе были ребята, с которыми я общалась, но близких друзей у меня не было. Никому не хотелось лазить на дерево. Вдыхать солнечный свет.

В тот вечер после ужина папа пошел рисовать. Холодным вечером в свете фонаря на крыльце он завершал работу над восходом солнца.

Я надела куртку и села рядом.

Через несколько минут папа спросил:

— Что у тебя на душе, милая?

Ни разу за все время, что я провела, наблюдая за его работой, папа не задавал мне этот вопрос. Я смотрела на него, не в силах говорить.

Папа нанес очередной оранжевый мазок и очень тихо сказал:

— Поговори со мной.

Я вздохнула так тяжело, что даже сама удивилась.

— Я понимаю, почему ты это делаешь, пап.

Он попытался пошутить.

— Может, ты и маме это объяснишь?

— Правда, пап. Я понимаю теперь, почему целое больше суммы своих частей.

Папа перестал смешивать краски.

— Правда? И что же произошло? Расскажи!

И я рассказала ему про платан. Про вид и про звуки, и про цвета, и про ветер, и на такой высоте кажется, будто летишь. Как это похоже на волшебство.

Папа ни разу не перебил меня, и когда я закончила, я взглянула на него и прошептала:

— Ты залезешь туда со мной?

Он долго раздумывал над этим, потом улыбнулся и сказал:

— Я уже староват для этого, Джулианна, но я обязательно попробую. Как насчет этих выходных?

— Отлично!

Я была так взволнована, что, кажется, за всю ночь не проспала и пяти минут. Суббота была уже совсем близко. Я не могла дождаться!

На следующее утро я побежала к дереву ни свет ни заря. Я видела, как за облаками восходит солнце, посылая огненные стрелы из одного конца мира в другой. Я увлеклась составлением мысленного списка того, что должна показать папе, как вдруг услышала внизу шум.

Под деревом остановились два больших грузовика. Очень больших. У одного из них был пустой прицеп, а у другого такая кабинка, которой пользуются электрики, чтобы устранять аварии на высоко протянутых силовых кабелях.

Четверо мужчин разговаривали и пили из термосов, и я чуть не крикнула им:

— Простите, но здесь нельзя парковаться... Это остановка автобуса!

Но прежде чем я успела это сделать, один из мужчин подошел к грузовику и начал выгружать из него инструменты. Перчатки. Веревки. Наушники. А потом бензопилы. Три бензопилы.

Я все еще ничего не понимала. Я смотрела по сторонам, гадая, что же они собираются спиливать. Кто-то из ребят, уже собравшихся на автобусной остановке, указал вверх и стал разговаривать с этими мужчинами. И через несколько секунд он уже указывал прямо на меня.

Один из мужчин крикнул:

— Эй! Лучше спускайся. Мы должны спилить это дерево.

Я покрепче схватилась за ветки, потому что внезапно мне показалось, что я вот-вот упаду. Я с трудом выговорила:

— Дерево?

— Да, давай, спускайся.

— Но кто приказал вам его спилить?

— Владелец! — ответил мужчина.

— Но почему?

Даже с такой высоты я увидела, как он нахмурился.

— Потому что он будет строить здесь дом, и это дерево ему мешает. Ну же, девочка, нам нужно работать!

К тому времени почти все ребята уже собрались на остановке. Они ничего мне не сказали, просто смотрели вверх и иногда говорили что-то друг другу. Потом появился Брайс, и я поняла, что сейчас подойдет автобус. Я присмотрелась, и точно, вот он, всего в четырех кварталах.

Я запаниковала. Что же делать? Я не могла уйти и позволить им спилить дерево!

Я закричала:

— Вы не можете спилить его! Не можете!

Один из мужчин покачал головой и ответил:

— Я сейчас позвоню в полицию. Мало того, что ты нарушаешь границы частного владения, так еще и не даешь нам делать свою работу. Либо ты спустишься сама, либо тебя снимут насильно.

Автобус был уже в трех кварталах. За всю жизнь я ни разу не прогуляла школу, пропускала занятия только по болезни, но сейчас поняла, что не сяду в автобус.

— Вам придется заставить меня спуститься! — завопила я.

А потом меня посетила идея. Они не спилят дерево, если мы все будем сидеть на нем. Тогда они послушаются!

— Эй, ребята, — позвала я одноклассников. — Поднимайтесь ко мне! Они не спилят дерево, если вы все влезете сюда! Марсия! Тони! Брайс! Давайте, ребята, не позволяйте им сделать это!

Но они просто стояли и смотрели на меня. Автобусу остался один квартал.

— Ну же, ребята! Вам не надо забираться на самый верх. Хотя бы на нижние ветки. Пожалуйста!

Автобус остановился прямо у грузовиков, и, когда его двери открылись, все мои одноклассники по очереди забрались в него.

После этого у меня все слилось в одно большое пятно. Помню соседей и полицейских с мегафонами. Помню пожарную лестницу, помню, как какой-то мужчина говорил, что это его чертово дерево и мне лучше спуститься подобру-поздорову.

Кто-то привел мою маму, она плакала и умоляла, но я не спустилась. Я не собиралась спускаться.

Потом появился папа. Он вылез из своего пикапа, поговорил с мамой, а потом в кабинке для электриков его подняли прямо ко мне. И тогда все кончилось.

Я расплакалась и попыталась объяснить ему, какая отсюда открывается красота. Но папа не стал смотреть. Он сказал, что ни один вид не стоит безопасности его маленькой девочки.

Я спустилась с ним, и папа отвез меня домой, но я не могла там оставаться. Я не могла выносить звук бензопил даже на расстоянии.

Поэтому папа взял меня с собой на работу, и пока он укладывал стену, я сидела в машине и плакала.

Я, наверное, целых две недели только и делала, что плакала. Нет, я, конечно, ходила в школу и старалась вести себя как обычно, но на автобусе больше не ездила. Вместо этого я стала ездить на велосипеде, выбирая самый длинный путь, чтобы не проезжать по Колльер-стрит. Мимо кучки опилок, что осталась от самого прекрасного в мире платана.

Как-то вечером я сидела в своей комнате, и вдруг вошел папа, пряча что-то под полотенцем. Я поняла, что это картина, он всегда оборачивал их так, когда возил на ярмарку. Папа сел и поставил картину на пол рядом со мной.

— Мне всегда нравилось это твое дерево, — сказал он. — Еще до того, как ты мне о нем рассказала.

— Да ладно, пап. Все нормально. Я переживу.

— Нет, Джулианна, не переживешь.

Я заплакала.

— Это было просто дерево...

— Не надо убеждать себя в этом. Мы с тобой знаем, что это неправда.

— Но папа...

— Не спорь со мной, ладно? — Папа глубоко вдохнул. — Я хочу, чтобы дух этого дерева навсегда остался с тобой. Я хочу, чтобы ты всегда помнила, что чувствовала там наверху. — Он колебался несколько секунд, а потом протянул мне картину. — Я сделал это для тебя.

Я развернула полотенце, и под ним оказалось мое дерево. Мой прекрасный волшебный платан. В ветвях папа нарисовал огонь восхода, и мне показалось, что я чувствую ветер. А в самых верхних ветках дерева сидела вглядывающаяся вдаль девочка, и ее щеки была красными от ветра. От радости. От волшебства.

— Не плачь, Джулианна. Я хочу, чтобы это помогало тебе, а не причиняло боль.

Я вытерла слезы со щек и высморкалась.

— Спасибо, папочка, — я улыбнулась. — Спасибо.

Я повесила картину напротив кровати. Она была первым, что я видела, просыпаясь, и последним — засыпая. И теперь, когда я могу смотреть на нее без слез, я вижу гораздо больше, чем просто дерево.

Мой взгляд на мир начал меняться.

Яйца пугают меня. Куры тоже. Можете смеяться над этим сколько влезет, но я говорю совершенно серьезно.

Все началось с яиц в шестом классе.

И со змеи.

А еще с братьев Бейкер.

Братьев Бейкер зовут Мэтт и Майк, но кто из них кто, я так до сих пор и не научился различать. Они не близнецы, но выглядят и звучат совершенно одинаково, и оба учатся в классе Линетты, хотя один из них, наверное, должен учиться на класс старше.

Только я не могу представить себе учителя, которому хотелось бы два года подряд учить таких маньяков.

Именно от Мэтта и Майка я узнал, что змеи едят яйца. И когда я говорю «едят», то имею в виду, что они заглатывают их сырыми и вместе со скорлупой.

Пожалуй, я бы спокойно прожил всю жизнь без этого змеиного опыта, если бы не Линетта. Она влюбилась в парня по имени Скайлер Браун, жившего в трех кварталах от нас, и не упускала случая поторчать рядом, когда он играл на своих барабанах. Подумаешь, барабаны, мне-то что, верно? Но потом Скайлер и братья Джули собрали группу под названием «Таинственный Зассанец».

Когда мама об этом услышала, с ней чуть истерика не случилась.

— Какие же родители могут позволить своим детям играть в группе под названием «Таинственный Зассанец»? Это ужасно. Это отвратительно!

— В этом-то все дело, мам, — попыталась объяснить Линетта. — Таким образом они пытаются разозлить стариков.

— Ты называешь меня старухой, юная леди? Получается так, ведь меня же это разозлило!

Но Линетта только пожала плечами, говоря тем самым, что мама вольна делать собственные выводы.

— Марш! Марш в свою комнату, — приказала мама.

— За что? — не удержалась Линетта. — Я же ничего не сказала!

— Ты прекрасно знаешь, за что. А теперь иди в свою комнату и подумай над своим поведением, юная леди!

С тех пор если Линетта задерживалась вечером хотя бы на пару минут, меня тут же посылали за ней к дому Скайлера. Линетту это жутко смущало, но мне было куда хуже. Ведь я тогда еще учился в младшей школе, а «Таинственные Зассанцы» — уже в старшей. Так что они уже выглядели довольно устрашающе и сотрясали всю округу оглушительными аккордами, а я выглядел так, будто только что вернулся из воскресной школы.

Отправляясь туда, я так нервничал, что у меня начинал дрожать голос. Он просто срывался. Но потом они убрали слово «таинственный» из названия группы, и оставшиеся «Зассанцы» стали звать меня к себе. Теперь, вместо того чтобы таращиться на меня, они говорили:

— Эй, малыш, заходи!

Или:

— Эй, Брайси, как насчет сладенького?

Именно там, в гараже Скайлера Брауна, в окружении парней из старшей школы, я и стал свидетелем того, как боа констриктор заглатывает яйца. Правда, я уже видел то же самое с крысой в спальне братьев Бейкер, так что полного сюрприза не получилось. К тому же я догадался, что все это было сделано только ради меня, поэтому не хотел доставлять им большой радости.

Но это все равно было нелегко, потому что наблюдать за тем, как змея проглатывает яйцо, гораздо противнее, чем вы можете себе представить. Боа невероятно широко разинул пасть, затем просто схватил яйцо и проглотил! Мы видели, как оно движется внутри него.

Но на этом все не закончилось. Когда змея заглотила еще три яйца, Мэтт или Майк спросил:

— Ну, Брайси, малыш, как он их переварит?

Я пожал плечами и постарался не сглотнуть во время ответа.

— С помощью желудочного сока?

Один из братьев Бейкеров отрицательно покачал головой и сообщил:

— Ему понадобится дерево. Или нога. — Он ухмыльнулся мне. — Может, одолжишь свою?

Я немного отступил, очень живо представив, как это чудовище следом заглатывает мою ногу.

— Н-нет!

Ребята рассмеялись, и один из них указал на боа, переползавшего комнату.

— У-у, жаль. Теперь ему придется воспользоваться пианино!

Пианино! Что это за змея такая? Как моя сестра может находиться в одной комнате с таким монстром? Я посмотрел на Линетту. Она хоть и пыталась изобразить полное равнодушие, но я-то знал — она напугана до смерти.

Змея трижды обернулась вокруг одной из ножек пианино, а Майк и Мэтт подняли вверх руки со словами:

— Тсссс! Тсссс! Всем тихо. Сейчас будет!

Змея замерла, затем сжалась. И когда она сжалась, мы услышали, как внутри нее хрустнула яичная скорлупа.

— О боже! — простонали девчонки.

— Во дает! — воскликнули парни.

Майк и Мэтт улыбнулись друг другу широченными улыбками и в один голос сказали:

— Ужин подан!

Я старался делать вид, что история со змеей не произвела на меня никакого впечатления, но на самом деле мне эта сцена потом в кошмарах снилась. Вместе с крысами. И кошками.

И со мной.

А потом кошмар начался и в жизни.

Как-то утром, недели через две после ужина боа в гараже Скайлера, на нашем крыльце появилась Джули, и, угадайте, что она держала в руках? Коробку яиц. Она почему-то пела рождественскую песенку, а потом сказала:

— Здорово, Брайс! Помнишь Эбби, Бонни, Клайда, Декстера, Юнис и Флоренс?

Я просто уставился на нее. Мне казалось, что оленей Санты зовут как-то не так.

— Ну помнишь... моих курочек? Тех, что я купила для научной ярмарки в прошлом году?

— А, ну да. Как я мог забыть.

— Они снесли яйца! — Джули протянула мне картонную коробку. — Вот, держи! Это тебе и твоей семье.

— О! Ну, спасибо, — сказал я, закрывая дверь.

Раньше я очень любил яйца. Особенно омлет с беконом или сосисками. Но даже если отбросить случай со змеей, эти яйца в любом случае показались бы мне безвкусными. Ведь их снесли куры, которые вылупились из яиц, которые Джули Бейкер купила в пятом классе для научной ярмарки и сделала для них инкубатор.

Она на той ярмарке победила всех, хотя в ее проекте всего-то и требовалось, что пялиться на яйца. Уж какие тут сложности могут быть?! Вам нужна коробка, куча рваных газет и лампа — вот и все.

Джули же написала отчет на двадцать страниц с таблицами и графиками — настоящими сложными диаграммами — о том, что происходило с яйцами. Яйцами!

Мало того, она еще заставила всех торчать на ярмарке почти до ночи. Представляете? У меня, например, был шикарный действующий вулкан, над которым я бился бог знает сколько времени, а всех интересовало только то, как будут вылупляться цыплята Джули Бейкер. Я даже сам подошел посмотреть, и — я старался быть совершенно объективным — это оказалось скукотищей. Они проклевывались всего пять секунд, а потом все замерло на пять минут.

А еще я слышал, как Джули прочла целую лекцию судьям. У нее была указка — вы можете поверить в это? Не карандаш, а настоящая витая указка, так что она могла с приличного расстояния тыкать в свои графики и таблицы, разъясняя все стадии эксперимента, продлившегося двадцать один день. Для полной картины ей не хватало только костюма цыпленка. И я уверен, если бы Джули до этого додумалась, то точно бы напялила.

Впрочем, мне было наплевать. Джули всегда остается Джули, так? Но вот прошел год, и я стою с коробкой яиц, снесенных ее курами. И я уже было снова взбесился из-за этого ее дурацкого проекта, но тут подошла мама и спросила:

— Кто приходил, милый? Что это у тебя? Яйца?

По маминому лицу я понял, что ей не терпится сделать омлет.

— Да, — ответил я, протягивая ей коробку. — Но я лучше съем кашу.

Мама открыла коробку и улыбнулась.

— Как мило, — сказала она. — А кто их принес?

— Джули. Она их вырастила.

— Вырастила?

— Ну, то есть ее куры.

— О? — Мамина улыбка начала затухать, когда она снова открыла коробку. — Вот как. А я и не знала, что у нее есть... куры.

— Забыла? Вы с папой целый час наблюдали, как они вылупляются, в прошлом году на научной ярмарке.

— А откуда я узнаю, что в этих яйцах нет... куриц?

Я пожал плечами.

— Я же сказал, я съем кашу.

Мы все ели кашу, но говорили о яйцах. Папа думал, что с ними все в порядке — когда он был маленьким, он ел свежие яйца с фермы, и это было восхитительно. А мама опасалась, что в яйце может оказаться мертвый цыпленок. А потом речь зашла о роли петухов — тех, без кого не было бы меня и моей сестры.

Наконец Линетта сказала:

— А вы не думаете, что мы бы знали, будь у них петух? Да все бы знали!

С ней все согласились.

— А может, они что-то с ним сделали, ну, чтобы он не пел? Что-то вроде кастрации для котов? — предположила мама.

— Кастрированный петух, — произнес папа так, словно ничего глупее в жизни не слышал. Но потом он посмотрел на маму и понял, что лучше не смеяться над ней, а согласиться с ее идеей насчет кастрации. — Хм-мм, — пробормотал папа, — я о таком никогда не слышал, но ведь все возможно.

Линетта пожала плечами и сказала маме:

— А почему бы тебе просто не спросить у них? Позвони миссис Бейкер и спроси.

— О, — начала мама, — не хочу я звонить ей с глупым вопросом по поводу яиц. Это как-то невежливо.

— Спроси у Мэтта или Майка, — предложил я Линетте.

Она злобно посмотрела на меня и прошипела:

— Заткнись.

— Что? Что я такого сказал?

— Ты не заметил, что я больше не общаюсь с ними, идиот?

— Линетта! — воскликнула мама. Словно она в первый раз слышала, как сестра говорит мне нечто подобное.

— Но это правда! Как он мог не заметить?

— Я как раз собиралась спросить тебя об этом, милая? Что-нибудь случилось?

Линетта вышла из-за стола и задвинула свой стул.

— Будто тебе есть дело, — бросила она и ушла к себе в комнату.

— О боже, — вырвалось у папы.

Мама извинилась и пошла за Линеттой.

Когда она скрылась из виду, папа спросил:

— А почему бы тебе не спросить у Джули?

— Папа!

— Только один простой вопрос, Брайс. Тебе не будет больно.

— Ага, простой, только вот ответ будет на полчаса! Папа изучал меня с минуту, а потом вдруг сказал:

— Парень не должен бояться девочку.

— Я не боюсь ее!

— А я думаю, боишься.

— Папа!

— Серьезно, сынок. Я хочу, чтобы ты спросил у нее. Победи свой страх и получи ответ.

— Есть ли у них петух?

— Да.

Папа встал и поставил свою тарелку в раковину:

— Мне пора на работу, а тебе — в школу. Вечером я жду ответ.

Отлично. Просто здорово. День был кончен, еще не успев начаться. Но когда в школе я рассказал обо всем Гэррету, он только пожал плечами и сказал:

— Но она ведь живет напротив тебя, так?

— Да, и что?

— Ты можешь просто заглянуть через забор.

— Шпионить, что ли?

— Именно.

— Но... как я пойму, кто из них петух?

— Петухи... ну я не знаю... больше. И у них больше перьев.

— Перьев? Я что, должен их пересчитать?

— Нет, дурак! Мама говорит, что самцы всегда светлее. — Потом он рассмеялся и добавил: — Хотя в твоем случае я в этом не уверен.

— Спасибо. Ты мне очень помог, приятель. Я ценю это.

— Да точно, петухи больше и перья у них светлее.

А может, они наоборот чернее или краснее? И это не у петухов на голове растет такая красная штука?

А еще у них что-то вокруг шеи, да? А, нет, у них вокруг клюва такие штуки...

— По-твоему, я должен заглянуть через забор и высматривать большие перья и что-то красное?

— С другой стороны, кажется, эти красные нашлепки на голове есть и у куриц. Хотя и не такие большие.

Я пронзительно посмотрел на Гэррета и уже собирался попросить его забыть об этом, но он сказал:

— Я пойду с тобой, если хочешь.

— Серьезно?

— Ага, приятель. Серьезно.

Вот так и получилось, что в половине второго мы с Гэрретом Андерсоном шпионили у забора Бейкеров. Не самое мою любимое занятие, но в данном случае у меня не было выбора, ведь вечером я должен был дать папе ответ.

Мы понеслись туда со скоростью света. Я подумал, что если мы поспешим, то успеем все сделать еще до того, как Джули вернется из школы. Мы даже не забежали домой бросить рюкзаки. А кинулись прямо к дому Бейкеров и принялись шпионить.

Заглядывать через их забор необходимости не было. Все было отлично видно и сквозь него. Но Гэррет все время тянул голову вверх, и я последовал его примеру, хоть и понимал, что это мне здесь жить, а не ему.

На заднем дворе царил настоящий хаос. Какой сюрприз. Кустарник нестриженный, вместо травы жуткое грязное месиво, а в углу виднелось чудное строение из досок и проволоки.

Гэррет первым заметил их собаку, расположившуюся чуть дальше между парой жалкого вида шезлонгов. Он указал на пса и спросил:

— Как думаешь, из-за него могут быть проблемы?

— Да мы уйдем раньше! Где эти дурацкие куры?

— Наверное, в курятнике, — ответил Гэррет, затем поднял камень и швырнул его в клетку.

Сначала мы увидели настоящий взрыв из перьев, а потом показалась одна птица. Она почти не отошла от клетки, но и на таком расстоянии мы видели, что у нее есть перья и красная нашлепка на голове.

— Ну? — спросил я у Гэррета. — Это петух?

Он пожал плечами.

— По-моему, это курица.

— Откуда ты знаешь?

Он снова пожал плечами.

— Мне так кажется.

Мы с минуту наблюдали, как птица топчется в грязи.

Потом Гэррету надоела эта сцена, он схватил другой камень и уже собрался запустить им в клетку, как открылась задняя дверь и из дома вышла Джули.

Мы замерли. Глядя на Джули через забор, я пробормотал:

— Когда она успела вернуться?

Гэррет пробормотал в ответ:

— Пока ты гадал, петух это или нет. — Немного погодя он добавил: — Слушай, а нам везет. Она, похоже, пришла собрать яйца.

Но Джули сперва решила поздороваться с петухом. Она опустилась в самую грязь и принялась обнимать его и говорить, какой же он у нее молодец. Потом Джули отпустила эту бедную птицу и принялась сюсюкаться с другой. А затем она запела. Запела! Оглушительно громко.

— В дождливый день мне светит солнце. На улице холод, а у меня в душе май. Ты спросишь, почему? Я отвечу: благодаря моим девочкам. Моим ма-а-алень- ким девочкам...

Джули заглянула в клетку и прокудахтала:

— Привет, Фло! Добрый день, Бонни! Выходите, мои малютки!

Клетка была слишком маленькой для Джули. Размером с конуру для небольшой собаки. Но разве это остановило Джули Бейкер? Нет. Она опустилась на корточки и пролезла внутрь. Куры, кудахча, повыскакивали наружу, и очень скоро заполнили весь двор, а от Джули остались только ее перепачканные туфли.

Но вот слышали мы многое. Она что-то делала в клетке, продолжая петь:

— Мне не нужны ни деньги, ни удача, ни известность. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Ты спросишь, почему мне так хорошо? Благодаря моим девочкам. Моим ма-а-аленьким девочкам...

Я уже больше не искал птицу с самой большой красной нашлепкой на голове. Я не сводил глаз с туфель Джули Бейкер, пытаясь понять, как можно быть такой счастливой, когда у тебя все туфли в курином помете.

Гэррет вернул меня на землю.

— Здесь только куры, — сказал он. — Посмотри.

Я перевел взгляд с туфель Джули на птиц. Сперва я их сосчитал. Одна-две-три-четыре-пять-шесть. Да и как можно было забыть, что у нее вылупилось шесть цыплят — это же рекорд школы. Об этом, наверное, вся страна знает.

Но я не совсем понял, что Гэррет имел в виду. Да, здесь только куры, но что это значит? Я не хотел, чтобы он снова разозлился на меня, но все равно я ничего не понимал. Наконец я решился:

— То есть петуха тут нет?

— Совершенно верно.

— А ты откуда знаешь?

Гэррет пожал плечами.

— У петухов всегда напыщенный вид.

— Напыщенный вид?

— Точно. И к тому же у них у всех одинаковые перья. И эти красные нашлепки тоже. — Гэррет кивнул. — Ага. Тут, определенно, только куры.

Вечером отец спросил у меня, накручивая макароны на вилку:

— Ну, сынок, миссия выполнена?

Я улыбнулся ему и тоже принялся за макароны.

— Угу, — ответил я, выпрямляясь, чтобы доложить новости. — У нее только куры.

Папа отправил макароны в рот.

— И?

Я понимал — что-то не так, но что именно? Я постарался приклеить улыбку к лицу, говоря:

— И что?

Папа положил вилку и посмотрел на меня.

— Она так и сказала? Только куры?

— Ну, не совсем.

— Так что же точно она сказала?

— У-уу... вообще-то она ничего не сказала.

— В смысле?

— В том смысле, что я пошел и посмотрел сам. — Я старался, чтобы ответ прозвучал так, словно я совершил настоящий подвиг, но папа не купился.

— Ты не спросил?

— Мне не пришлось. Гэррет много знает о курах, так что мы просто пошли и посмотрели.

Линетта закончила топить в соусе свои три с половиной макаронины, потянулась за солью и ухмыльнулась, глядя на меня.

— А ты трус.

— Линетта! — воскликнула мама. — Не груби.

Линетта поставила солонку.

— Мама, он шпионил. Ты понимаешь? Он пошел к дому Бейкеров и подсматривал через забор. И ты хочешь сказать, что тебя это совсем не волнует?

Мама повернулась ко мне.

— Брайс? Это правда?

Теперь на меня смотрели все, и нужно было спасать положение.

— А что такого? Вы ведь просили меня выяснить про кур, вот я и выяснил!

— Трус-трус-трус! — прошептала моя сестра.

Папа по-прежнему не ел.

— И ты выяснил, — произнес папа, тщательно взвешивая каждое слово, — что у Джули только... куры.

— Точно.

Папа вздохнул, намотал макароны на вилку, отправил их в рот и жевал целую вечность.

Мне казалось, что я тону, только я не понимал, почему. И я решил исправить ситуацию:

— Получается, вы можете смело есть эти яйца, но я к ним не притронусь, даже не просите.

Мама ела салат и по тому, как она переводила взгляд с папы на меня и обратно, я понял, что она чего-то ждет от него. Но поскольку папа молчал, она спросила:

— Это почему?

— Потому что... ну... не знаю, как бы помягче сказать.

— Просто скажи, — резко бросил папа.

— Потому у них весь задний двор завален навозом.

— О господи! — воскликнула сестра, отбрасывая вилку.

— Ты имеешь в виду куриный помет? — спросила мама.

— Ага. И не в одном специальном месте. Им весь двор завален. Куры просто ходят по этому и...

— О господи! — стонала Линетта.

— Но это правда!

Линетта поднялась:

— И вы хотите, чтобы я после этого продолжала есть?

Не дожидаясь ответа, она вышла из столовой.

— Линетта, но ты должна что-то съесть, — крикнула ей вслед мама.

— Нет, не должна! — прилетел ответ из комнаты. А через секунду Линетта заглянула в столовую и добавила: — И не жди, что я буду есть эти яйца, мама. Слово «сальмонелла» тебе ни о чем не говорит?

После этого Линетта снова нас покинула, а мама повторила:

— Сальмонелла.

Она повернулась к папе.

— Как думаешь, у них может быть сальмонелла?

— He знаю, Пэтси. Меня больше волнует, что наш сын трус.

— Трус! Рик, пожалуйста. Брайс не такой. Он замечательный мальчик, который...

— Который боится девочки.

— Папа, я ее не боюсь, просто она раздражает меня!

— Почему?

— Ты знаешь почему! Она и тебя тоже раздражает. Она всегда перегибает палку!

— Брайс, я просил тебя победить свой страх, но вместо этого ты поддался ему еще больше. Если бы ты был в нее влюблен — это одно. Любви бояться можно, но это, это просто стыдно. Допустим, она много болтает и порой проявляет излишний энтузиазм, но что здесь такого? Подошел, спросил, получил ответ, ушел. Это же элементарно, бог ты мой!

— Рик... — произнесла мама. — Рик, успокойся. Он же узнал, что ты просил...

— Нет, не узнал!

— Почему?

— Он сказал, что у нее только куры! Конечно, у нее только куры! Вопрос был — сколько кур и сколько петухов.

Я почти слышал щелчок в голове и чувствовал себя полным идиотом. Неудивительно, что сейчас я был папе так противен. Я полный идиот! Конечно, они все куры! Гэррет вел себя как главный знаток кур, только на самом деле ничего он не знает! И зачем я его послушал?

Но было уже поздно. Папа был убежден, что я трус, и чтобы я победил свой страх, я должен был отнести коробку с яйцами обратно Бейкерам и сказать, что мы не едим яйца, или что у нас аллергия или еще что-то в этом роде.

Но тут вмешалась мама:

— Чему ты учишь его, Рик? Это же неправда. Если он вернет яйца, он должен будет сказать им правду!

— Какую? Что ты боишься сальмонеллы?

— Я? А тебе все равно?

— Пэтси, не в этом дело. Мне не нравится, что мой сын — трус!

— Но учить его лгать?

— Отлично. Брайс, тогда просто выброси их. Но отныне я хочу, чтобы у тебя всегда был такой взгляд, будто внутри тебя живет тигр. Ты слышишь меня?

— Да, сэр.

— Ладно, на этом и закончим.

И следующие восемь дней все было тихо. Но однажды, в семь часов утра, Джули снова появилась на нашем крыльце с коробкой яиц в руках.

— Привет, Брайс! Держи.

Я постарался выпустить на волю тигра и отказаться, но она выглядела такой счастливой, что тигр быстро превратился в мурлычущего котенка. Джули протянула мне коробку. Я поспешил выбросить яйца прежде, чем папа спустится завтракать.

Это тянулось два года. Два года! Дошло до того, что это стало моим настоящим утренним ритуалом. Я высматривал Джули, чтобы не дать ей времени позвонить в дверь, и сразу же выбрасывал яйца, пока папа не увидел их.

Но однажды я сплоховал. Какое-то время после того, как спилили ее любимый платан, Джули не показывалась, но вот однажды утром она снова оказалась у нашей двери с коробкой яиц. Я взял их, как обычно, и, как обычно, пошел выбрасывать.

Но мусорное ведро на кухне было переполнено, так что я положил коробку с яйцами на самый верх, вытащил ведро и пошел выбрасывать мусор в большой контейнер у гаража.

И угадайте, кто как статуя замер у моего крыльца?

Яичная королева. Я чуть не уронил ведро.

— Почему ты до сих пор здесь? — поинтересовался я.

— Я... я не знаю. Я вот тут... подумала.

— О чем? — Я был в отчаянии. Мне нужно было добраться до контейнера до того, как Джули увидит свою коробку.

Джули смущенно отвела взгляд. Джули Бейкер смущена? Не думал, что такое возможно.

Впрочем, все равно. Сбоку в ведре торчал журнал, и я поспешил накрыть им яйца. Затем я собрался совершить рывок к мусорному контейнеру, но Джули загородила мне дорогу. Серьезно. Она встала прямо передо мной и вытянула руки так, как это делают вратари в ожидании мяча.

Я попытался обойти ее, но Джули не позволила.

— Что случилось? — спросила она. — Они разбились?

Отлично. И как я об этом не подумал?

— Да, Джули, — ответил я. — Мне очень жаль. — Но мысленно молил Бога помочь мне наконец выбросить мусор.

Только Бог, должно быть, спал. Джули стащила журнал с коробки с яйцами и убедилась, что они все целехонькие. Даже трещин не было.

Она застыла с коробкой в руках, пока я выбрасывал остальной мусор.

— Почему ты хотел их выбросить? — чужим голосом спросила Джули. Голосом тихим и срывающимся.

В общем, я рассказал ей про угрозу сальмонеллы из-за грязи на ее заднем дворе и сказал, что мы просто не хотели ранить ее чувства. Я повернул все так, будто мы были абсолютно правы, а она ошибалась, но чувствовал себя при этом последним мерзавцем. Полным, законченным мерзавцем.

Тогда Джули сказала мне, что другие соседи покупают у нее яйца. Покупают. И пока я переваривал эту невероятную новость, в голове Джули работал встроенный калькулятор.

— Ты понимаешь, что, я могла бы заработать на этих яйцах больше сотни долларов?

А потом она залилась слезами и убежала.

Сколько я ни пытался убедить себя, что не просил ее дарить нам эти яйца — я же не говорил, что они нам нужны, или они нам нравятся, или мы их хотим, — факт оставался фактом, я до этого ни разу не видел, чтобы Джули плакала. Ни когда она сломала руку на физкультуре, ни когда ее дразнили в школе. Даже когда срубили ее платан. Я почти уверен, что она плакала, но сам я этого не видел. Для меня Джули Бейкер всегда была слишком крутой, чтобы плакать.

Я пошел собираться в школу, чувствуя себя последним придурком на планете. Я тайком от нее и от отца целых два года выбрасывал яйца — и как это меня характеризует? Почему я просто не сказал ей: «Нет, спасибо, мы их не любим, они нам не нужны... Можешь отдать их змее». Или что-то в этом роде.

Действительно ли я боялся ранить ее чувства?

Или я боялся ее?

Когда срубили платан, все стало разваливаться. Чэмп умер. А потом я узнала про яйца. Я знала, что Чэмп был уже очень стар, и хотя я все еще скучаю по нему, с его смертью мне было смириться легче, чем с правдой о яйцах. В историю с яйцами я до сих пор поверить не могу.

В нашем случае яйца были раньше кур, но еще раньше была собака. Как-то вечером, когда мне было лет шесть, папа вернулся с работы со взрослой собакой, сидевшей в кузове его пикапа. Кто-то сбил ее на перекрестке, и папа остановился посмотреть, жива ли она. Собака почти не пострадала, но была жутко худой и без ошейника.

— Голодная и насмерть перепуганная, — так он сказала маме. — Кто же смог вот так бросить свою собаку?

Вся семья собралась на крыльце, и я с трудом сдерживала себя. Собака! Чудесная собака! Сейчас я понимаю, что Чэмп никогда не был особенно красивым, но когда тебе шесть лет, любая собака — даже самая облезлая — кажется прекрасной.

Моим братьям собака тоже очень понравилась, но вот по маминому лицу я поняла, что она не горит желанием заводить домашнее животное. Она выразилась просто:

— У нас нет места для собаки.

— Трина, — сказал папа, — тут дело не в том, чтобы завести собаку, а в сострадании.

— Так ты не собираешься уговаривать меня оставить... это животное?

— И в мыслях не было.

— Так, и чего же ты хочешь?

— Давай вымоем ее, покормим, а потом, может быть, повесим объявление и найдем ей дом.

Мама внимательно посмотрела на него.

— Никаких «может быть».

Братья расстроились:

— Мы не оставим собачку?

— Нет.

— Но, ма-ам, — застонали они.

— Здесь не о чем говорить, — отрезала мама. — Мы его вымоем, покормим, а потом повесим объявление.

Папа обнял за плечи Мэтта и Майка.

— Когда-нибудь, ребята, мы купим вам щенка.

Но мама на это ответила:

— Только в том случае, если вы начнете убираться у себя в комнате, мальчики!

К концу недели собаку назвали Чэмпом. А к концу следующей недели он перебрался с заднего двора на кухню. И вскоре он уже бегал по всему дому. Никто не хотел заводить уже взрослую, радостно гавкающую собаку. Никто, кроме четырех пятых семьи Бейкер.

Потом мама стала замечать запах. Мы тоже чувствовали его, но когда мама заявила, что это из-за Чэмпа, мы дружно не согласились. Она так часто заставляла нас мыть его, что от Чэмпа запах просто не мог исходить. Мы по очереди понюхали его, и он замечательно пах цветочным шампунем.

Лично мне казалось, что это Мэтт и Майк редко моются, но понюхать их я не решалась. И поскольку причины запаха оставались тайной, мы прозвали его «Таинственным Запахом». За ужином только об этом и говорили, от чего мои браться были в диком восторге, а вот мама — нет.

Но однажды мама все поняла. И если бы не папа, она бы точно убила Чэмпа.

Мама была в ярости.

— Я же говорила, что это он. Таинственный Запах исходит от Таинственного Зассанца! Ты это видел? Ты эго видел? Он только что написал на ножку стола!

Папа взял бумажные полотенца и пошел туда, где только что стоял Чэмп.

— Где? Где это?

По ножке стекали три капли.

— Вот, — сказала мама, указывая дрожащим пальцем на мокрое место. — Вот!

Папа все вытер, потом осмотрел ковер и констатировал:

— Да тут и было-то всего несколько капель.

— Вот именно! — воскликнула мама, уперев руки в бока. — Поэтому я никогда ничего не находила. Теперь эта псина будет жить во дворе. Слышите меня? Чтоб я его больше в доме не видела!

— А как насчет гаража? — спросила я. — Можно ему там спать?

— Чтобы он и там все описал? Нет!

Майк и Мэтт радостно улыбались друг другу.

— «Таинственный Зассанец!» Отличное название для группы!

— Да-а! Круто!

— Группы? — спросила мама. — Минутку, какой еще группы?

Но ребята уже унеслись к себе в комнату, обсуждая возможную символику.

Мы с папой до вечера выискивали все места преступления и драили их. Папа — с чистящим средством, а я следом с освежителем воздуха. Братьев мы тоже пытались в это вовлечь, но они быстренько начали стрелять друг в друга водой из брызгалок, и в наказание их заперли в комнате, чему они были только рады.

Итак, Чэмп стал жить во дворе, и он бы так и остался нашим единственным домашним животным, если бы не научная ярмарка в пятом классе.

Все вокруг уже придумали себе отличные проекты, а я еще не знала, что мне делать. И тогда наша учительница, миссис Брубек, рассказала мне о своей подруге, которая разводит птиц, и пообещала дать мне яйца для проекта.

— Но я ничего не знаю о том, как высиживать яйца, — призналась ей я.

Она улыбнулась и положила руку мне на плечо.

— А ты и не должна знать все, Джули. Цель этой ярмарки в том, чтобы вы научились чему-то новому.

— Но вдруг цыплята погибнут?

— Значит, погибнут. Запиши все, что будешь делать, и тогда все равно получишь «пятерку», если тебя это волнует.

«Пятерку»? Меня волновала не оценка, а ответственность за жизнь цыплят. Внезапно идея сделать действующий вулкан показалась мне весьма заманчивой.

Но отступать было поздно, миссис Брубек и слышать не хотела о моих опасениях. Она сняла с полки «Пособие для начинающих разводчиков кур» и сказала:

— Прочти раздел об инкубаторах и сделай свой собственный. Завтра я принесу тебе яйца.

— Но...

— Не волнуйся так, Джули, — ответила учительница. — У нас каждый год бывает такой проект, и он всегда получает очень высокий балл.

Я снова попыталась что-то возразить, но миссис Брубек ушла разнимать двух разгоряченных спорщиков.

В тот вечер я жутко волновалась. Я четыре раза прочла раздел об инкубаторах, но все еще толком не знала, с чего начать. У меня ведь не было старого аквариума! И термометра для инкубаторов тоже! Получится ли у меня?

Я должна буду постоянно поддерживать необходимые условия, иначе могут произойти ужасные вещи. Станет слишком сухо — и цыплята не смогут вылупиться; станет слишком влажно — и цыплята просто умрут.

Мама тоже переживала и посоветовала мне сказать миссис Брубек, что я не справлюсь с этим проектом.

— Как насчет того, чтобы вырастить фасоль? — предложила мне мама.

А вот папа понял, что отказаться от задания я не могу, и пообещал помочь.

— Инкубатор построить несложно. Сделаем его после ужина.

То, что мой папа всегда точно знает, где в гараже лежит нужная ему вещь, является одним из самых больших чудес вселенной. А вот откуда он знает так много об инкубаторах, я узнала, пока он сверлил дырку в старом плексигласовом ящике.

— Когда я учился в старшей школе, я вырастил из яйца утку. — Папа улыбнулся мне. — Проект для научной ярмарки.

— Утку?

— Да, но принцип-то один и тот же. Нужно поддерживать постоянную температуру и влажность, поворачивать яйца несколько раз в день и через несколько недель у тебя появятся цыплята.

Папа протянул мне лампу с длинным проводом.

— Продень провод в дыру в ящике. Я пойду за термометрами.

— Термометрами? Нам нужно несколько?

— Мы должны сделать тебе гигрометр.

— Гигрометр?

— Он будет показывать процент влажности в инкубаторе. Это просто термометр, обернутый мокрой марлей.

Я улыбнулась.

— И цыплята не умрут?

Папа улыбнулся в ответ.

— Точно.

К середине следующего дня у меня в инкубаторе при 39°С уже лежало не одно, а целых шесть яиц.

— Они не все вылупятся, Джули, — сказала мне миссис Брубек. — Надеюсь, что хотя бы один выживет. Пока рекорд — три. Залог высокой оценки — полностью задокументированный эксперимент. Будь ученым. Удачи. — С этими словами учительница удалилась.

Задокументированный эксперимент? Что тут документировать? Я должна была переворачивать яйца три раза в день, следить за температурой и влажностью, а больше ничего и не требовалось.

Вечером папа зашел в гараж с фонариком и картонной трубой. Мы прикрепили фонарь так, чтобы он светил прямо в трубу.

— Давай, я покажу, как проверять состояние яиц на свет. — Он поднес яйцо к фонарю. — Свет позволит тебе видеть сквозь скорлупу, и ты будешь наблюдать за развитием зародыша. Так ты сможешь удалить слабого, если возникнет такая необходимость.

— Убить его ?

— Удалить. Удалить то яйцо, которое будет отставать в развитии.

— Но... разве это не убьет зародыша?

Папа посмотрел на меня.

— Но если его оставить, это может очень плохо сказаться на здоровых.

— Почему? Он же просто не вылупится?

Папа снова принялся просвечивать яйца.

— Такое яйцо может лопнуть и заразить остальных бактериями.

Лопнуть! Этот проект нравился мне все меньше и меньше. Потом папа сказал:

— Смотри, Джулианна. Это зародыш. — Он подвинул яйцо так, чтобы мне было видно.

Я взглянула на яйцо, и папа спросил:

— Видишь темную точку? В середине? Туда ведут все сосудики.

— Похожую на фасолину?

— Это и есть зародыш!

Внезапно все стало так реально. Это яйцо было живым. Я быстро проверила все остальные. В каждом была крошечная фасолинка! Они должны были жить. И они все выживут!

— Пап? А я могу взять инкубатор домой? Ты не думаешь, что ночью они могут тут просто замерзнуть?

— Я как раз собирался предложить то же самое. Подержи дверь, я отнесу его.

На следующие две недели я полностью погрузилась в разведение цыплят. Сначала я назвала яйца А, Б, В, Г, Д и Е, но вскоре у них появились настоящие имена: Эбби, Бонни, Клайд, Декстер, Юнис и Флоренс. Каждый день я взвешивала их, просвечивала и переворачивала. Иногда я даже кудахтала, потому что это могло пойти им на пользу, но кудахтать было утомительно! Поэтому я просто разговаривала с ними. Через некоторое время я стала болтать с моими цыплятками, даже не замечая этого, ведь я была так счастлива рядом с ними.

«Пособие для начинающих разводчиков кур» я дважды прочла от корки до корки. Для своего проекта я нарисовала графики развития зародышей, сделала огромный плакат с курицей, описала ежедневные изменения температуры и влажности и даже сделала специальную таблицу изменений в весе каждого яйца. Снаружи яйца были скучными, но я знала, что происходит внутри!

За два дня до научной ярмарки я просвечивала Бонни и что-то увидела. Я позвала папу и воскликнула:

— Посмотри, папа! Посмотри на это! Это сердце бьется?

Он с минуту изучал яйцо, потом улыбнулся и ответил:

— Надо маме показать.

И вот мы втроем наблюдаем за бьющимся сердцем Бонни, и даже мама вынуждена была признать, что это удивительно.

Первым стал проклевываться Клайд. И, конечно же, это началось именно тогда, когда мне нужно было уходить в школу. Показался его крошечный клювик, и пока я ждала, затаив дыхание, он затих.

Потом клювик появился снова только для того, чтобы опять надолго исчезнуть. Ну как я могла уйти в школу и бросить его? А вдруг ему нужна моя помощь? Это была веская причина не ходить в школу, по крайней мере, сегодня!

Папа пытался убедить меня, что это может продлиться целый день, и мне и после уроков будет на что посмотреть, но я отказывалась наотрез. О-о, нет- нет-нет! Я хочу видеть, как Эбби, Бонни, Клайд, Декстер, Юнис и Флоренс придут в этот мир. Я хотела увидеть рождение каждого.

— Я не могу это пропустить! — заявила я папе. — Ни секунды!

— Так возьми их с собой в школу, — предложила мама. — Миссис Брубек не будет против. В конце концов, это была ее идея.

Иногда здорово иметь здравомыслящую маму. Я просто подготовлю все к научной ярмарке пораньше, вот как я поступлю! Я собрала все свои графики, таблицы и плакаты и поехала с мамой в школу.

Миссис Брубек была совсем не против. Она была так занята, помогая другим детям с их проектами, что я весь день просто наблюдала за тем, как вылупляются мои цыплята.

Первыми выбрались Клайд и Бонни. Сначала я разочаровалась, потому что они просто лежали на бумаге — мокрые, обессиленные и уродливые. Но когда вылупились Эбби и Декстер, Бонни и Клайд поднялись и задвигались.

Последние двое все никак не вылуплялись, но миссис Брубек посоветовала не трогать их, и совет оказался отличным, потому что они вылупились как раз во время ярмарки. Пришла вся моя семья, и хотя Мэтта и Майка хватило всего на две минуты, мама с папой остались у моего стенда до конца. Мама даже подняла Бонни на ладони и погладила ее.

Когда ярмарка закончилась и я начала собираться домой, мама вдруг спросила:

— Теперь ты вернешь их миссис Брубек?

— Верну миссис Брубек что? — не поняла я.

— Птенцов, Джули. Ты не собираешься растить их?

Честно говоря, я еще об этом не задумывалась.

Я целиком сосредоточилась на их рождении. Но мама была права — вот они. Шесть очаровательных пушистеньких крохотных курочек, и у каждой были свое имя и свой характер.

— Я... я не знаю, — пробормотала я. — Я спрошу у миссис Брубек.

Я пошла к учительнице, молясь, чтобы она не попросила вернуть цыплят ее подруге. В конце концов, они вылупились только благодаря мне. Я дала им имена. Эти цыплятки мои!

К моему огромному облегчению и к маминому ужасу, миссис Брубек сказала, что они мои по праву. Все мои.

— Удачи, — сказала она и ушла помогать Хайди разбирать ее стенд, посвященный теореме Бернулли.

Мама не произнесла ни слова всю дорогу до дома, и я поняла, что цыплята нужны ей не больше, чем трактор или крокодил.

— Пожалуйста, мам, — прошептала я, когда мы подъехали к дому, — пожалуйста!

Мама закрыла лицо руками.

— Где мы будем их держать, Джули? Где?

— На заднем дворе? — Я не знала, что еще предложить.

— А как же Чэмп?

— Они подружатся, мама. Я прослежу. Обещаю.

Папа мягко сказал:

— Они довольно самостоятельные, Трина.

Но тут мальчишки воскликнули:

— Чэмп записает их до смерти, мам, — и покатилось: — Да-а! Но ты и не заметишь, они ведь уже желтые!

— Ух-ты! «Уже желтые» — классное название. Это сработает! Нет, подожди, люди могут подумать, что это мы о себе!

— Да, точно — забудь об этом!

— Ага, пусть он просто убьет цыпочек.

После этих слов мои братья заговорщически посмотрели друг на друга, и все началось по новой.

— Убить цыпочек! Вот оно! Ты понял?

— В смысле мы — убийцы цыпочек? Или мы убиваем цыпочек?

К ним повернулся папа:

— Выходите. Оба, выходите. Ищите себе название где-нибудь в другом месте.

Когда мальчишки выбрались и в машине остались мы втроем, тишину нарушал только писк цыплят. Наконец мама тяжело вздохнула и сказала:

— Ведь содержать их недорого?

Папа покачал головой:

— Они едят насекомых, Трина. Корма им нужно совсем немного. Они обойдутся совсем дешево.

— Насекомых? Правда? А каких?

— Червей, слизней... может, пауков, если смогут поймать. Думаю, улиток они тоже едят.

— Серьезно? — мама улыбнулась. — Ну, в таком случае...

— О, спасибо, мам. Спасибо!

Вот так у нас появились куры. Только никто из нас не подумал о том, что в поисках червей они уничтожат весь газон. Через полгода на заднем дворе у нас не осталось ни травинки.

А еще мы не подумали о том, что из-за корма для кур у нас появятся мыши, а вслед за мышами появятся и коты. Одичавшие коты. Чэмп быстренько прогонял их со двора, но они все равно бродили вдоль забора, поджидая удобного момента, чтобы проскользнуть обратно и ухватить добычу.

Но потом мои братья начали ловить мышей. Я ни о чем не подозревала до тех пор, пока не услышала, как мама заорала в их комнате. Как оказалось, они вырастили боа констриктора.

Мама так разозлилась, что я серьезно испугалась, как бы она не выгнала всех нас вместе с нашей живностью. Но вскоре я сделала удивительное открытие — курицы несутся! Я обнаружила красивые, блестящие кремово-белые яйца! Сначала я нашла одно под Бонни, потом под Клайдом, которого сразу же переименовала в Клодетт, а затем еще одно под Флоренс. Яйца!

Я тут же побежала показать их маме. Но увидев их, мама вздохнула и упала в кресло.

— Нет, — простонала она, — больше никаких кур!

— Это не куры, мам... это яйца!

Мама все еще была довольно бледная, так что я села рядом и объяснила:

— У нас нет петуха...

— Аа-а... — Ее щеки порозовели. — Это точно?

— Я ни разу не слышала кука-реку, а ты?

Мама улыбнулась.

— Кажется, нам повезло. — Она выпрямилась и взяла у меня яйцо. — Яйца, уф! И сколько они будут нести, как думаешь?

— Понятия не имею.

Как выяснилось, яиц оказалось куда больше, чем мы могли съедать. Сначала мы даже пытались консервировать их, но вскоре это нам надоело. Мама даже начала жаловаться, что магазинные яйца обходились ей дешевле.

И вот как-то вечером, когда я в очередной раз собирала яйца, через забор заглянула наша соседка, миссис Стьюби, и предложила:

— Если у тебя вдруг будут лишние, я с удовольствием куплю их.

— Правда? — не поверила я своему счастью.

— Конечно. Нет ничего вкуснее свежих яиц. Как тебе два доллара за дюжину?

Два доллара за дюжину! Я улыбнулась и ответила:

— Отлично!

— Тогда договорились. Как только появятся лишние, сразу приноси их мне. Мы с миссис Хелмс обсуждали это вчера по телефону, но я попросила тебя первая, так что сначала заходи ко мне, ладно, Джули?

— Конечно, миссис Стьюби!

Благодаря миссис Стьюби и миссис Хелмс проблема лишних яиц была решена. Я собралась было отдавать деньги маме в уплату за испорченный двор, но одного «Ни в коем случае, Джулианна. Они твои» было достаточно, чтобы я стала оставлять их себе.

Однажды, когда я шла к миссис Хелмс, мимо проехала миссис Лоски. Она улыбнулась и махнула мне, и я вдруг почувствовала, что плохо поступаю с ней. Она же не знала, что миссис Стьюби и миссис Хелмс платят мне за яйца. Она, наверное, думала, что я даю их им просто по доброте душевной.

И, пожалуй, именно так я и должна была делать, но раньше мне никогда ни за что не платили. У нас дома все жили по принципу «хватай быстрее, а то ничего не останется». Я обычно не успевала. Но теперь я зарабатывала деньги, и это здорово повышало мою самооценку.

Чем больше я об этом думала, тем больше убеждалась, что миссис Лоски заслуживает бесплатных яиц. Она всегда была хорошей соседкой, давала нам продукты, если что-то неожиданно заканчивалось, и даже опаздывала на работу, когда нужно было подвезти маму, если у нас не заводилась машина. Несколько яиц... ведь это совсем малость.

К тому же так я могла чаще видеться с Брайсом. Холодным ранним утром его глаза сияли еще ярче. То, как он смотрел на меня — улыбка, румянец, — такого Брайса в школе было не увидеть. Днем он выстраивал вокруг себя настоящую стену.

Когда я в третий раз относила им яйца, я поняла, что Брайс ждет меня. Ждет, чтобы открыть дверь и сказать: «Спасибо, Джули. Увидимся в школе».

Это дорогого стоило. Даже когда миссис Стьюби и миссис Хелмс предложили мне больше денег, это все равно было дороже. Так что до конца шестого класса, весь седьмой класс и большую часть восьмого я относила яйца семье Лоски. Самые лучшие, самые красивые яйца отправлялись прямо к ним, а взамен я получала несколько минут наедине с обладателем самых красивых в мире глаз.

Это был обмен.

Потом срубили платан. А две недели спустя умер Чэмп. Хотя большую часть дня он спал, и никто не знал, каким старым он уже был, мы не очень удивились, когда однажды вечером папа вышел покормить его и увидел, что пес умер. Мы похоронили его на заднем дворе, а мои братья соорудили табличку:

Я довольно долго пребывала в унылом расположении духа. Часто шел дождь, в школу я ездила на велосипеде, чтобы больше не садиться в автобус, а возвратившись домой, погружалась в чтение и даже забывала собирать яйца.

Снова приняться за дело меня заставила миссис Стьюби. Она позвонила и сказала, что прочла в газете про дерево и ей очень жаль, что так случилось. Но я уже давно не приносила ей яйца, и она боялась, что мои куры перестали нестись.

— Такая ситуация может очень плохо сказаться на птицах! Кругом одни перья, а яиц нет. У меня жуткая аллергия на перья, а то бы я и сама завела кур, но ты не бери в голову. Я только хотела узнать, как у тебя дела, и сказать, что мне жаль дерево. И твою собаку тоже. Твоя мама сказала, что она умерла.

Так что я вернулась к работе. Собирала и мыла яйца. И когда их набралось достаточно, я вновь пошла по своему маршруту. Сначала к миссис Стьюби, потом к миссис Хелмс, а потом к семье Лоски. И пока я стояла на их пороге, до меня дошло, что я уже давно не видела Брайса. Конечно, мы оба ходили в школу, но я была так занята своими мыслями, что попросту не замечала его.

Мое сердце забилось быстрее, и когда дверь распахнулась и на меня взглянули его синие глаза, я смогла произнести только:

— Держи.

Брайс взял коробку и сказал:

— Знаешь, ты не обязана приносить их нам...

— Знаю, — ответила я, опустив глаза.

Мы молчали, кажется, целую вечность. Наконец Брайс спросил:

— Ты будешь снова ездить на автобусе?

Я посмотрела на него и пожала плечами.

— Не знаю. Я не была там с тех пор... ну, ты понимаешь.

— Там сейчас не так уж и страшно. Все расчистили. Наверное, скоро начнут закладывать фундамент.

Это прозвучало ужасно.

— Ладно, — продолжал Брайс. — Мне пора собираться в школу. Увидимся там. — Он улыбнулся и закрыл дверь.

Только я не двинулась с места. Я чувствовала себя так странно. Словно я внезапно оказалась где-то очень далеко. Вернусь ли я когда-нибудь на Колльер-стрит? Со временем мне придется, так мама сказала. А может, я все усложняю?

Внезапно дверь распахнулась, и вышел Брайс с полным мусорным ведром.

— Джули! — вырвалось у него. — Почему ты еще здесь?

Он смотрел на меня. Я не знала, почему я все еще стояла там. И я так смутилась, что сразу убежала бы, если бы не заметила, что Брайс пытается что-то от меня спрятать. Что-то в мусорном ведре.

— Тебе помочь? — спросила я. Мне показалось, что он вот-вот упадет. И тут я увидела край коробки из-под яиц.

Это была не просто коробка из-под яиц. Это была моя коробка из-под яиц. Та, которую я ему только что отдала. Крышка немного сдвинулась, и я поняла, что она полная.

Я перевела взгляд с яиц на Брайса и спросила:

— Что случилось? Ты их уронил?

— Ага, — поспешно ответил он. — Да, мне очень жаль.

Брайс попытался остановить меня, но я вытащила коробку из ведра со словами:

— Все?

Но когда я ее открыла, у меня перехватило дыхание. Шесть идеально целых яиц.

— Почему ты выбрасываешь их?

Брайс прошел мимо меня к мусорному контейнеру у гаража, но я пошла за ним. Я ждала ответа.

Он выбросил мусор, а потом повернулся ко мне.

— Слово сальмонелла тебе о чем-нибудь говорит?

— Сальмонелла? Но...

— Мама считает, что рисковать не стоит.

Я пошла за ним к крыльцу.

— То есть вы не едите их, потому что она...

— Потому что она боится, что мы отравимся.

— Отравитесь! Почему?

— Потому что твой задний двор — это сплошная грязь! Посмотри на свой двор, Джули! — Он указал на наш дом и продолжил: — Просто посмотри на него. Это настоящая помойка!

— Это неправда! — Я заплакала, но неопровержимые доказательства находились прямо через дорогу. Мое горло вдруг сжалось, и стало больно говорить. — Ты... всегда выбрасывал их?

Брайс пожал плечами и уставился в землю.

— Джули, послушай. Мы не хотели обидеть тебя.

— Обидеть? А ты понимаешь, что миссис Стьюби и миссис Хелмс платят мне за мои яйца?

— Ты шутишь.

— Нет! Они платят мне по два доллара за дюжину.

— Не может быть.

— Это правда! Все те яйца, что я дарила вам, я могла бы продать миссис Стьюби и миссис Хелмс!

— Ох, — вырвалось у Брайса, и он отвернулся. Потом он посмотрел на меня и спросил:

— Тогда почему ты дарила их нам?

Я уже не могла больше сдерживать слезы. Я выпалила:

— Хотела быть хорошей соседкой!

Брайс поставил мусорное ведро и сделал то, от чего я совсем перестала соображать. Он положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Миссис Стьюби твоя соседка, так? И миссис Хелмс тоже, верно? Так почему же ты решила быть хорошей соседкой только для нас?

Что он хотел этим сказать? Неужели мои чувства к нему все еще были настолько очевидны? Но если так, как он мог быть таким бессердечным и просто выбрасывать мои яйца неделю за неделей, год за годом?

У меня не было слов. Ни единого. Я просто уставилась в его чистые голубые глаза.

— Мне очень жаль, Джули, — прошептал Брайс. Я бросилась домой, оскорбленная и униженная, мое сердце готово было вырваться из груди.

Очень скоро я понял, что, лишившись старых проблем с Джули Бейкер, я получил целую гору новых проблем с Джули Бейкер. Я за километр чувствовал ее гнев.

Оказалось, когда она злится на меня, это еще хуже, чем когда она преследует меня. Почему? Потому что я сам виноват, вот почему. У меня яйца были размазаны по всему лицу, и тот факт, что я обвинил во всем двор Джули, не помог смыть их. То, как она не замечала меня, как очевидно избегала, громче любого крика напоминало мне, какой я идиот. Самый настоящий стопроцентный идиот.

И вот однажды вечером я вернулся от Гэррета и увидел Джули, старательно приводящую в порядок свой двор. Она была просто в ударе. Ветки кустов летели в разные стороны, и даже стоя на другой стороне улицы, я слышал ее гневное бормотание:

— Нет... нет... тебе не взять верх! Я уберу тебя... нравится тебе это... или нет!

Было ли мне все равно? Нет, я чувствовал себя ужасно. Да, их двор был настоящим воплощением хаоса и его рано или поздно все равно бы привели в порядок, но в конце концов — где же папа? А Мэтт и Майк? Почему Джули?

Потому что из-за меня она стала стыдиться своего дома, вот почему. Мне в жизни не было так плохо.

Я поднялся в комнату и старался не обращать внимания на окно, в которое было отлично видно Джули, воюющую с кустарником. Вот только ничего у меня не вышло. Я так и не смог сосредоточиться, и домашняя работа осталась невыполненной.

На следующий день в школе я пытался собраться с силами и поговорить с ней, но у меня не было ни шанса. Джули делала все, чтобы не подпустить меня к себе.

По дороге домой мне пришла в голову одна идея. Сначала она немного напугала меня, но чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что я смогу хотя бы отчасти искупить свою вину, если помогу Джули убрать двор. Конечно, если она не будет слишком мною командовать, не разревется или не выкинет еще чего-нибудь в этом роде. Я просто пойду к ней и скажу, что мне не нравится чувствовать себя придурком, и чтобы заслужить прощение, я хочу помочь ей с уборкой. Все. Конец истории. Если и после этого Джули не прекратит злиться на меня, ради бога. Это будет ее проблемой.

Моей же проблемой было то, что помочь Джули я не успел. На следующий день я вернулся из школы и увидел, как дедушка делает то, что собирался сделать я.

Нет, минутку. В это невозможно поверить. Мой дедушка не работает в саду. По крайней мере, мне он никогда помощи не предлагал. И мой дедушка живет в домашних тапочках — где он взял эти рабочие ботинки? А джинсы и фланелевую рубашку — что здесь происходит?

Я спрятался за домом соседей и наблюдал за ними минут десять-пятнадцать. И чем дольше я наблюдал, тем сильнее злился. За эти несколько минут дед сказал Джули больше, чем мне за полтора года. Чем ему так понравилась Джули Бейкер?

По дороге домой мне пришлось перелезть через два забора и пугнуть глупого соседского терьера, но зато мне удалось избежать садовой вечеринки напротив.

За домашнюю работу я в этот вечер даже не садился. Как же я разозлился! Ведь я по-прежнему был полным кретином, да к тому же Джули и дедушка, работая, вместе смеялись надо мной. Разве я получал от него хотя бы улыбку? Обычную улыбку? Не припомню! А теперь он стоял по колено в грязи на ее дворе и смеялся.

К ужину дедушка принял душ и переоделся в свою обычную одежду, но выглядел он не как обычно. Было такое ощущение, что внутри него словно загорелся свет.

— Добрый вечер, — сказал он, усаживаясь за стол. — О, Пэтси, выглядит аппетитно!

— Ну, пап, — с улыбкой ответила мама, — эта зарядка на соседнем дворе, похоже, пошла тебе на пользу.

— Да, — согласился папа. — Пэтси сказала мне, вы провели там полдня. Если вам так хотелось сделать что-нибудь для дома, почему же вы нам не сказали?

Папа просто пошутил, но мне показалось, что дедушка воспринял это иначе. Он положил себе фаршированную сыром картошку и сказал:

— Передай соль, Брайс.

Между моим отцом и дедом определенно создалось напряжение, но оно исчезло бы, попытайся папа исправить ситуацию.

Но папа не попытался. Вместо этого он поинтересовался:

— Так почему именно девочка решила привести двор в порядок?

Дедушка очень аккуратно посолил картошку, а потом посмотрел на меня. «О, нет», — подумал я. На секунду мне показалось, что мне уже никогда не избавиться от этих яиц. Два года тайком от всех выбрасывать их, два года избегать разговора с Джули о ее курах и яйцах, два года терпеть ее ранние визиты — и ради чего? Дедушка все знал, я видел это по его глазам. Через секунду он все расскажет, и мне конец.

Но случилось чудо. Дедушка с минуту сверлил меня взглядом, а потом ответил:

— Просто ей так захотелось, только и всего.

С меня градом катил пот, и когда папа заметил: «Это был только вопрос времени. Когда-нибудь кто-то должен был приняться за этот двор», дедушка снова посмотрел на меня, и я знал — он не позволит мне забыть об этом.

Помыв посуду, я отдыхал у себя в комнате, когда вошел дедушка, закрыл за собой дверь и сел на мою кровать. И все это он проделал без единого звука. Ни кряхтения, ни кашля, ни даже дыхания... Клянусь, он двигался как настоящее привидение.

Конечно, я от страха подогнул колени и даже уронил карандаш, но постарался говорить как можно увереннее.

— Здравствуй, дедушка. Ты пришел провести поучительную беседу?

Дедушка сжал губы и смотрел прямо на меня.

Я сломался.

— Дедушка, я знаю, я все испортил. Я должен был сразу все ей сказать, но не смог. Я думал, что это прекратится само собой. Ну как долго курицы могут нестись? Это ведь началось в пятом классе! Разве они не должны когда-нибудь остановиться? Да и что мне было делать? Сказать ей, что мама боится сальмонеллы? А папа просил сказать ей про аллергию — да кто в это поверит? И я продолжал выбрасывать их, ты понимаешь? Я думал, они просто были лишними.

Дедушка едва заметно кивнул.

Я вздохнул и продолжал:

— Спасибо, что ничего не рассказал за ужином. Я — твой должник.

Дедушка приподнял занавеску и взглянул на дом напротив.

— Человеческий характер формируется очень рано, сынок. Твой выбор повлияет на всю твою дальнейшую жизнь. — Он немного помолчал, потом опустил занавеску и добавил: — Мне тяжело видеть, что ты заплыл уже так далеко, что не можешь вернуться.

— Да, сэр.

Дедушка нахмурился и сказал:

— Перестань говорить мне «да, сэр», Брайс. — Он встал. — Просто подумай над моими словами, и когда в следующий раз окажешься перед выбором, поступи правильно. Иначе ты навредишь очень многим.

И дедушка ушел.

На следующий день я после школы заглянул к Гэррету, и когда вечером его мама привезла меня домой, дедушка этого даже не заметил. Он был слишком занят в саду Джули.

Я попытался сделать домашнюю работу в столовой, но мама вернулась с работы и принялась болтать по телефону, а когда в столовой показалась Линетта, они развели горячую дискуссию о том, что из-за своего макияжа она очень напоминает раненого енота.

Линетта. Клянусь, она никогда не научится молчать.

Я собрал вещи и перебрался в свою комнату, только это не помогло. Во дворе напротив вовсю орудовали бензопилой, а когда пила замолкала, я отчетливо слышал стук молотка. Я выглянул в окно и увидел Джули, забивающую гвозди. Серьезно. Она держала гвозди в зубах как стальные сигареты, заносила молоток высоко над головой и ударяла по шляпке гвоздя с такой силой, что он входил в дерево, как в масло.

На секунду в моем воображении гвоздь исчез, и вместо него Джули с треском разбивала на куски мою голову. Я вздрогнул и опустил занавеску, бросил домашнюю работу и уставился в телевизор.

Работа во дворе продолжалась всю неделю. И каждый вечер дедушка возвращался с розовыми щеками, удивлял здоровым аппетитом и осыпал комплиментами мамину стряпню. А потом наступила суббота. Меньше всего мне хотелось просидеть весь день дома, пока дедушка копается в грязи и помогает приводить в порядок двор Джули. Мама попыталась заставить меня заняться нашим двором, но я бы чувствовал себя очень глупо, подстригая газон, в то время как напротив шла бурная перепланировка.

Так что я заперся в комнате и позвонил Гэррету. Его не было дома. У всех, кому я звонил, были другие дела. А уговаривать маму с папой поехать в кино или в торговый центр было бесполезно. Они бы сказали, что я должен заняться газоном.

Итак, я оказался в ловушке.

И мне оставалось только одно — наблюдать в идиотское окно за Джули и дедушкой. Это было невыносимо, но именно этим я и занимался.

Наконец я не выдержал. Бросился к задней двери, вылетел во двор и перемахнул через забор. Я должен был убраться отсюда.

Могу поклясться, в тот день я прошел километров десять. Не знаю, на кого я злился сильнее — на дедушку, на Джули или на себя самого. Что со мной не так? Если я так хотел извиниться перед Джули, почему же просто не пошел и не помог ей? Что меня остановило?

Гэррет уже вернулся, и я в жизни никому так не радовался. Он всегда мог отвлечь меня от мрачных мыслей. Этот парень — настоящий мастер. Мы поиграли в дартс, покатались на велосипедах и обсудили недавно вышедший боевик.

А когда я вернулся домой, Джули поливала двор.

Она увидела меня, но не улыбнулась, не помахала мне. Она просто отвернулась.

Раньше в такой ситуации я бы сделал вид, что не заметил ее, или махнул бы рукой и поспешил скрыться в доме. Но она злилась на меня уже целую вечность. С того утра Джули не сказала мне ни слова. Она словно не заметила меня на математике пару дней назад, когда я улыбнулся ей и попытался извиниться. Она не улыбнулась в ответ и даже не кивнула. Джули просто повернулась и ушла, не оборачиваясь.

Я даже ждал ее после уроков, чтобы сказать что-нибудь о ее преобразившемся дворе и о том, как мне плохо, но она просто прошла мимо, не обратив на меня внимания. И с тех пор каждый раз, когда я оказывался рядом, Джули старалась отойти подальше.

И вот она поливает двор, а я чувствую себя последним идиотом. Все. С меня хватит. Я подошел к ней и сказал:

— Здорово выглядит, Джули. Отличная работа.

— Спасибо, — даже не улыбнувшись, ответила она. — Это благодаря Чету, он все сделал.

«Чет?» — подумал я. Чет? Она что, называла дедушку по имени?

— Послушай, Джули, — я решил перейти к тому, ради чего собственно и завел этот разговор. — Мне очень стыдно за то, что я сделал.

Она секунду смотрела на меня, а потом перевела взгляд на струю воды из шланга. Наконец она сказала:

— Я все еще не понимаю, Брайс. Почему ты просто не сказал мне?

— Я... я не знаю. Я кретин. Я должен был сказать. И еще я не имел никакого права критиковать твой двор.

Я уже чувствовал себя лучше. Намного лучше. Потом Джули сказала:

— Ну, может, это все к лучшему?

Она начала пританцовывать, поливая газон, и снова стала похожа на прежнюю Джули.

— Правда, здорово получилось? Чет многому меня научил. Просто удивительно. Тебе так повезло. А у меня нет больше бабушек и дедушек.

— Ох, — выдавил я, не зная, что сказать.

— Но мне его жаль. Он так скучает по твоей бабушке. — Тут Джули улыбнулась и покачала головой. — Представляешь, Чет говорит, что я напоминаю ему ее.

— Что?

— Да, — Джули снова улыбнулась. — Я тоже удивилась. Но он сказал, что это хорошо.

Я смотрел на Джули и пытался представить свою бабушку в восьмом классе. Тщетно. У Джули длинные густые каштановые волосы и нос в веснушках, а моя бабушка была блондинкой. Да к тому же еще и пользовалась пудрой. Белой пудрой. Она наносила ее на лицо и волосы, на плечи и грудь... Эта женщина пудрила абсолютно все.

Я не мог представить на Джули ничего подобного. Ладно, разве лишь оружейный порох, но белую ароматизированную пудру? Только не это.

Наверное, я смотрел на нее слишком долго, потому что Джули сказала:

— Послушай, это не мои слова, а его. Я просто подумала, что это так трогательно.

— А? Да, конечно. Что ж, удачи с газоном. Уверен, он вырастет отличным. — Своим следующим словам я сам поразился: — Зная тебя, я не сомневаюсь, взойдет каждая травинка. — И я говорил совершенно серьезно и искренне. Я улыбнулся, Джули тоже улыбнулась, и я ушел, а она осталась поливать будущий прекрасный газон.

У меня уже несколько недель не было такого хорошего настроения. Наконец-то история с яйцами как-то завершилась. Я был свободен. И счастлив.

Однако за ужином мне потребовалась всего одна минута, чтобы понять — у остальных далеко не такое радужное настроение. Линетта вела себя как обычно, так что дело было не в ней. Но по тому, как поздоровался папа, я догадался, что все дело в газоне.

— Без проблем, — заверил я его, — займусь им завтра.

Ответом мне был хмурый взгляд.

Потом мама спросила дедушку:

— Устал сегодня, пап?

Дед сидел так тихо, что я его не сразу заметил.

— Да, — папа посмотрел на дедушку через стол. — Эта девчонка вас еще не достала?

Дедушка кашлянул в платок и ответил:

— Эту девчонку зовут Джули, и она меня совсем не «достала», как вы изволили грубо выразиться.

— Грубо? — Папа рассмеялся и сказал: — А вы, похоже, подружились с этой девчонкой?

Даже Линетта на время забыла о своей любви к спорам. Вражда уже началась, все это понимали. Мама пнула папу под столом ногой, но от этого стало только хуже.

— Нет, Пэтси! Я хочу знать, почему твой отец проводит целые дни с соседской девчонкой, а с собственным внуком даже ни разу на прогулку не сходил!

Я хотел было воскликнуть, что и меня очень интересует этот вопрос, но вовремя вспомнил, что я дедушкин должник. Я перед ним в огромном долгу. Больше не раздумывая, я произнес:

— Да ладно, пап. Джули просто напоминает ему о бабушке.

Все уставились на меня. Тогда я взглянул на дедушку и робко спросил:

— Ведь... ведь это так, дедушка?

Он кивнул и снова кашлянул.

— О Рене? — Отец посмотрел сначала на маму, а потом на деда. — Этого быть не может!

Дедушка прикрыл глаза и произнес:

— Ее душа напоминает мне о Рене.

— Ее душа, — повторил папа так, словно разговаривал с маленьким ребенком.

— Да, ее душа. — Дедушка немного помолчал, а затем спросил: — Вы знаете, почему Бейкеры так долго не занимались своим двором?

— Почему? Да они просто неряхи. Их дом — настоящая помойка, их двор тоже помойка, а их машины давно просятся на свалку.

— Нет, Рик. Они хорошие, честные, работящие люди...

— Которые совершенно не заботятся о том, какое впечатление производят на окружающих. Мы живем напротив них уже больше шести лет, и я никогда не понимал, почему они так живут.

Дедушка глубоко вздохнул, казалось, он обдумывает то, что собирается сказать. Затем он заговорил:

— Ответь мне, Рик, если бы у тебя был брат или ребенок с серьезными психическими отклонениями, что бы ты делал?

Дедушка словно подлил масла в огонь. Отец напрягся, покачал головой и наконец сказал:

— Чет, какое это имеет отношение к нашему разговору?

Дедушка какое-то время просто смотрел на него, а потом тихо ответил:

— У отца Джули есть больной брат и...

Отец перебил его со смехом:

— Ну, это многое объясняет!

— Многое... объясняет? — переспросил дедушка. Тихо. Спокойно.

— Конечно! Это объясняет, почему эти люди такие, какие есть. — Отец ухмыльнулся. — В семье не без урода.

Все уставились на него. Линетта открыла рот от удивления и, кажется, впервые лишилась дара речи.

Мама взмолилась:

— Рик!

Но отец только нервно рассмеялся и заявил:

— Да я просто пошутил! Хотя с этими людьми явно что-то не так. О, прости меня, Чет. Я забыл. Их девчонка напоминает тебе о Рене.

— Рик! — повторила мама, только на этот раз она была в ярости.

— О, Пэтси, успокойся. Твой отец перебарщивает, пытаясь устыдить меня за критику соседей. Но сумасшедший брат вовсе не оправдание. У других бывают проблемы и посерьезней, но они ухаживают за своим двором. Как можно жить в таком бардаке?

У дедушки вспыхнули щеки, но голос был холоден, как лед, когда он заговорил:

— Этот дом им не принадлежит, Рик. По закону содержать дом должен землевладелец, но он этого не делает. А поскольку на отце Джули еще и его больной брат, все их сбережения уходят на его содержание, а это совсем не дешево.

Мама очень тихо спросила:

— Почему они не поместят его в государственное учреждение?

— Подробностей я не знаю, Пэтси. Может, нет никаких государственных учреждений? А, может, они считают, что в частном пансионате ему лучше?

— Есть, — вмешался отец, — есть государственные лечебницы, и если они не хотят отдавать его туда, это их выбор. Не наша вина, что в их семье какие-то хромосомные отклонения, и нечего меня стыдить за то, что...

Дедушка ударил кулаком по столу и, привстав, грозно сказал:

— Хромосомы тут ни при чем, Рик! Это произошло из-за недостатка кислорода при рождении.

Затем дедушка немного понизил голос, но от этого его слова прозвучали еще убедительнее:

— У дяди Джули пуповина обмоталась вокруг шеи. Дважды. Он был совершенно здоровым ребенком, а тут возникли необратимые повреждения мозга.

У мамы вдруг началась истерика. Она рыдала, ее руки тряслись. Папа пытался успокоить ее, но безрезультатно. Она вскочила со стула и буквально вылетела из столовой. Папа поспешил за ней, бросив на дедушку такой злой взгляд, которого я в жизни не видел.

Линетта вытерла рот салфеткой и тоже вышла из-за стола со словами:

— Это не семья, а какая-то ошибка природы.

И вот мы с дедушкой остались одни за столом, заставленным остывшей едой.

— Ух-ты, — вырвалось у меня. — Я и понятия не имел.

— Ты и сейчас не имеешь, — ответил мне дедушка.

— В каком смысле?

С минуту дедушка молчал, а потом наклонился ко мне и сказал:

— Как думаешь, почему это так подействовало на твою маму?

— Я... я не знаю. — Я слабо улыбнулся и добавил: — Потому что она — женщина?

— Нет. Она расстроилась, поскольку отлично понимает, что могла бы быть на месте мистера Бейкера.

Я какое-то время раздумывал над этим и наконец спросил:

— У ее брата при рождении тоже пуповина обмоталась вокруг шеи?

Дедушка отрицательно покачал головой.

— Ну, тогда...

Дедушка наклонился еще ближе и прошептал:

— Это произошло с тобой.

— Со мной?

Он кивнул.

— У тебя пуповина дважды обмоталась вокруг шеи.

— Но...

— Врач, принимавший тебя, вовремя это заметил. К тому же пуповина была обмотана не очень туго, так что он смог снять ее. Ты не повесился, приходя в этот мир, но все легко могло закончиться совсем иначе.

Если бы несколько лет и даже недель назад мне заявили, что я мог повеситься, не успев родиться, я бы над этим посмеялся, или, скорее всего, просто сказал бы:

— Неужели? Может, сменим тему разговора?

Но теперь я по-настоящему испугался и все время думал об этом. Где бы я был, сложись все иначе? Что бы они со мной сделали? Судя по словам отца, он бы точно не стал обо мне заботиться. Засунул бы меня в психушку куда-нибудь подальше и забыл бы обо мне. Но тут я себя одернул. Нет! Я же его сын. Разве он смог бы поступить так со мной?

У нас есть большой дом, белый ковер, антикварная мебель, картины и все такое. Смогли бы они отдать все это, чтобы облегчить мне жизнь?

Я сомневался и очень сильно. Меня бы стыдились. Я стал бы неприятным, назойливым воспоминанием. Каким же простым порой кажется все моим родителям. Особенно отцу.

Дедушка очень тихо сказал:

— Не стоит думать о том, что могло бы быть, Брайс. — А потом, словно прочитав мои мысли, добавил: — И не спеши обвинять его в том, чего он не делал.

Я кивнул и попытался успокоиться, но у меня ничего не получилось.

И тут дедушка снова заговорил:

— Кстати, я рад, что ты об этом упомянул.

— Упомянул о чем? — с трудом выдавил я.

— О твоей бабушке. Как ты узнал?

Я потряс головой и ответил:

— Джули мне рассказала.

— Ты говорил с ней?

— Да. И я извинился перед ней.

— Отлично!

— И после этого мне стало намного лучше, но теперь... Господи, я снова чувствую себя полным идиотом.

— Успокойся. Ты извинился, и это главное. — Дедушка встал и добавил: — Я хочу прогуляться. Может, присоединишься?

Прогуляться? Больше всего мне сейчас хотелось запереться в комнате и побыть одному.

— Это отлично помогает приводить в порядок мысли, — продолжил дедушка, и тогда я понял, что это не просто приглашение на прогулку — это предложение сделать что-то вместе.

Я встал из-за стола и сказал:

— Да. Давай уйдем отсюда.

Для человека, который обычно ограничивался фразой «Передай, пожалуйста, соль», дедушка оказался отличным собеседником. Мы гуляли очень долго. Оказывается, дедушка действительно знает много интересного, да к тому же у него есть чувство юмора. Хотя и немного суховатое. Было в его манере говорить и держаться что-то крутое, что ли.

Возвращаясь домой, мы прошли мимо того места, где раньше рос платан. Дедушка остановился, посмотрел в ночь и заметил:

— Вид, наверное, был удивительный.

Я тоже осмотрелся и в ту ночь впервые понял, что можно увидеть звезды.

— Ты когда-нибудь видел ее там? — спросил я дедушку.

— Твоя мама однажды показала мне ее, когда мы проезжали мимо. Она так высоко забралась, я даже испугался за нее. Но когда я прочел статью, я понял, почему она это делала. — Он покачал головой. — Дерева больше нет, но огонь, который оно разожгло в ней, горит по-прежнему. Понимаешь, о чем я?

К счастью, отвечать мне не пришлось. Дедушка просто улыбнулся и сказал:

— В этом мире много ярких людей... — Он повернулся ко мне. — Но иногда, очень редко, встречаешь человека, похожего на радугу, и когда это происходит, возникает чудо.

Мы подошли к нашему крыльцу, дедушка обнял меня за плечи и сказал:

— Приятно было погулять с тобой, Брайс. Мне очень понравилось.

— Мне тоже, — ответил я, и мы вошли в дом.

И сразу поняли, что очутились в зоне военных действий. Никто не плакал и не кричал, но по выражению лиц родителей я понял, что за время нашей с дедушкой прогулки они здорово поругались.

Дедушка шепнул мне:

— Боюсь, мне придется чинить еще один забор.

И он ушел в столовую разговаривать с моими родителями.

Мне не хотелось портить впечатление от прогулки, поэтому я поднялся к себе в комнату, запер дверь и, не включая свет, лег на кровать.

Так я лежал и обдумывал случившуюся за ужином катастрофу. И когда эти мысли начали уже сводить меня с ума, я сел и посмотрел в окно. В доме Бейкеров горел свет, улицу освещали фонари, но ночь все равно была очень темная. Она казалась гораздо мрачнее, тяжелее, что ли, чем обычно.

Я прислонился к стеклу и взглянул на небо, но звезд уже не было видно. Интересно, влезала ли Джули на платан ночью? Под звездами.

Похожая на радугу... Как-то не сходится. Джули всегда казалась мне довольно пыльной.

Я включил настольную лампу и вытащил из ящика газету со статьей про Джули.

Так я и думал — журналисты повернули все так, будто Джули пыталась спасти гору Рашмор. Они назвали ее протест «гласом вопиющего в пустыне», а ее саму «ярким маяком, проливающим свет на загнивание нашего когда-то великого, сильного общества».

Да бросьте. В чем проблема-то? Парень решил спилить дерево, растущее на его земле, чтобы построить дом. Его земля, его дерево, его решение. Конец истории. Большая часть статьи — полная ерунда.

С одним исключением. За исключением интервью с Джули. Может, это было из-за резкого контраста с пафосной чушью репортера, я не знаю, но Джули сказала совсем не то, что я ожидал. Я думал, она примется расхваливать себя, но ошибался. Ее мысли были такими... как бы это сказать... глубокими. В сидении на этом дереве для нее было что-то глубоко философское.

А самое странное, что я это понял. В ее словах было много смысла. Она говорила о том, как чувствовала себя там, на высоте, и как это чувство словно переносило ее в другое измерение. «Когда ты так высоко и тебя обдувает ветер, — говорила Джули, — возникает ощущение, словно истинная красота целует твое сердце». Кто еще в средней школе может сказать подобное? Из моих друзей точно никто.

Еще в статье были слова о том, как целое может быть гораздо больше суммы своих частей, и что людям порой необходимо нечто, что поможет им подняться над собственными жизнями и понять, какое это чудо — просто жить.

Я несколько раз перечитал ее интервью. Когда же она начала думать о таких вещах? Да, конечно, Джули Бейкер всегда была очень умной, но дело ведь не в учебе на одни пятерки, здесь что-то гораздо большее.

Прочти я эту статью месяц назад, я бы скомкал ее и тут же выкинул в помойку, но сейчас она так много значила для меня. Слишком много.

Месяц назад я бы не обратил ни малейшего внимания на фотографию Джули, но сейчас я не мог отвести от нее взгляд. Не от большой, где были видные в основном пожарные машины, а не Джули. А от другой, внизу страницы. У кого-то был невероятно мощный фотоаппарат, потому что было понятно, что Джули сидит на самой верхушке дерева. Она смотрит вдаль, ветер развевает ее волосы, она будто парит в потоках солнечного света.

Столько лет я избегал Джули Бейкер, старался вообще на нее не смотреть, а вот теперь просто не мог наглядеться. Внутри что-то екнуло, сжалось, и мне это совсем не понравилось. Ни капельки. Честно говоря, меня это жутко напугало.

Я засунул газету под подушку и постарался вспомнить, какой занозой была Джули Бейкер. Но мои мысли постоянно возвращались к статье, и вскоре я вытащил эту дурацкую газету из-под подушки.

Я просто схожу с ума!

Все, хватит. Выключаю свет и сплю. Каким же слепцом я был, я ничего не понимал. Теперь настало время во всем разобраться.

Я никогда не стыдилась своего дома. Никогда не говорила: «О! Как бы мне хотелось жить в другом районе — там дома гораздо новее и красивее!» Здесь я выросла. Это мой дом.

Конечно, я знала про двор. Мама всегда была им недовольна, но не настолько, чтобы что-то предпринять. Так мне казалось. Но, наверное, мне стоило задуматься. Почему в доме так чисто и красиво, а на дворе такой кошмар? Дома не было ни пылинки. Ну, за исключением комнаты мальчиков. Мама перестала там убираться, когда узнала про змею. Если они достаточно взрослые, чтобы держать змею, сказала она моим братьям, значит, они уже вполне могут сами убираться в своей комнате. Мэтт и Майк здраво рассудили, что нужно всегда закрывать дверь, чтобы никто не видел царившего в их комнате беспорядка.

Я и о деньгах никогда не думала, точнее об их отсутствии. Я знала, что мы не богаты, но я никогда ни в чем не нуждалась. То есть ни в чем, что можно купить за деньги.

Мэтт и Майк часто что-то просили, и хотя мама отвечала им: «Нет, мальчики, мы не можем себе этого позволить», я понимала это как: «Нет, мальчики, вы этого не заслуживаете» или «Нет, мальчики, на самом деле вам это не нужно». Я увидела все в истинном свете только тогда, когда Брайс назвал наш дом настоящей помойкой.

И касалось это не только двора. Папин грузовик, мамина машина, мой велосипед были словно сделаны из ржавчины, да и покупали мы что-то, как правило, в магазине подержанных товаров. И мы никогда не ездили отдыхать. Ни разу.

Почему? Папа работал больше всех в мире, и мама иногда работала даже без выходных. Но если они так много работали, почему же у нас ничего не было?

Спрашивать об этом у родителей казалось мне ужасно невежливым. Но со временем я поняла, что спросит придется. Просто придется. Каждый день я возвращалась из школы на своем ржавом велосипеде, проходила мимо сломанного забора и усеянного рытвинами двора и думала: сегодня, я спрошу у них сегодня.

Но не спрашивала. Не знала как.

А потом у меня появилась идея. Я поняла, как можно поговорить с ними об этом и даже немного помочь.

В тот вечер мои братья работали в музыкальном магазине, за ужином мы почти не разговаривали, поэтому я глубоко вдохнула и сказала:

— Я тут подумала, ну, если у меня будет молоток, гвозди и немного краски, я вполне могла бы привести в порядок двор. И сколько стоят семена для газона? Наверное, не очень дорого? Я могу посадить газон и даже цветы.

Родители перестали есть и посмотрели на меня.

— Я знаю, как пользоваться пилой и молотком — это будет такой проект.

Мама перевела взгляд с меня на папу.

Он вздохнул и сказал:

— Мы не отвечаем за двор, Джулианна.

— Не отвечаем?

Папа покачал головой и ответил:

— За него отвечает мистер Финнеган.

— А кто такой мистер Финнеган?

— Человек, которому принадлежит этот дом.

Я не поверила своим ушам.

— Что?

Папа прокашлялся и произнес:

— Он землевладелец.

— Ты хочешь сказать, что это не наш дом?

Мама с папой многозначительно переглянулись, но я не поняла, что бы это значило. Наконец папа сказал:

— Я думал, ты об этом знаешь.

— Но... Разве землевладелец не должен сам все чинить? Например, крышу, когда она протекает, или прочищать каминную трубу, когда она засоряется? Этим всегда занимаешься ты, папа. Почему ты это делаешь, если это его обязанности?

— Потому что, — папа вздохнул, — это проще, чем просить владельца о помощи.

— Но если...

— И, — перебил меня папа, — благодаря этому он не повышает арендную плату.

— Но...

Мама взяла меня за руку.

— Милая, прости, если это расстроило тебя. Нам всегда казалось, что ты знаешь.

— А как же двор? Почему дома мы убираемся, а там нет?

Папа нахмурился и ответил:

— Когда мы подписывали договор ренты, он заверил нас, что будет сам чинить забор, приводить в порядок двор и стричь кустарник. Очевидно, это никогда не произойдет. — Он покачал головой. — Ми не можем сами это сделать, новый забор стоит очень дорого. Я не могу вкладывать такие деньги в то, что нам не принадлежит. К тому же это дело принципа.

— Но мы живем здесь, — прошептала я, — и все это выглядит так ужасно.

Папа внимательно посмотрел на меня.

— Джулианна, что случилось?

— Ничего, папочка, — ответила я, но он понял, что эго неправда.

— Милая, — шепотом попросил папа, — расскажи мне.

Я понимала, что будет, если я расскажу, но не рассказать не могла. Он так на меня смотрел. Так что я собралась с силами и сказала:

— Лоски все эти годы выбрасывали мои яйца, потому что из-за грязи на нашем дворе они боялись заразиться сальмонеллой.

Папа заявил:

— Но это же глупо!

А вот у мамы перехватило дыхание:

— Что? — воскликнула она. — Пэтси это сказала?

Я опустила глаза.

— Нет, Брайс.

— Но они же, наверное, обсудили это всей семьей! Мальчик же не сам это придумал! — Мама сейчас выглядела так, словно ее вот-вот должны были казнить. Она закрыла лицо руками и сказала: — Я не могу так больше! Роберт, надо что-то делать!

— Трина, ты же знаешь, я делаю все, что в моих силах. Мне жаль, что двор в таком состоянии, мне жаль, что все так сложилось. Я тоже не о такой жизни мечтал, но порой нужно приносить что-то в жертву благому делу.

Мама посмотрела на него и сказала:

— Но это вредит нашей семье. Твоя дочь страдает, потому что мы не можем привести в порядок наш двор.

— Это не наш двор.

— Как ты можешь так говорить? Роберт, очнись! Мы живем здесь двенадцать лет! Если мы хотим когда-нибудь иметь собственный дом, отдать детей в колледж или выполнить другое обещания, которые дали друг другу, мы должны перевести его в государственный пансионат.

Папа вздохнул и прошептал:

— Мы уже много раз это обсуждали, Трина. И ты всегда соглашалась, что для него будет лучше остаться в Гринхэйвене.

Я хотела воскликнуть: «Подождите! О чем вы говорите? О ком вы говорите?» Но разговор принял такой серьезный оборот, что вмешиваться я не решилась. А вскоре они уже так ругались, что вообще забыли о моем существовании.

И вдруг у меня в мозгу что-то щелкнуло. Все встало на свои места. Они говорили о папином брате. Моем дяде. Дэвиде.

Для меня дядя Дэвид был всего лишь именем. Родители рассказывали о нем, но я никогда его не видела. Я знала, что папа навещает его, но не знала когда. Он никогда об этом не говорил.

А еще папа считал, что мы не должны никому рассказывать о дяде Дэвиде, потому что он умственно отсталый.

— Люди могут сделать неправильные выводы, — говорил он мне. — Они ошибочно могут решить, что и с тобой что-то не так. Поверь мне, я знаю.

Так что мы об этом не говорили. Ни дома, ни с друзьями. Дяди Дэвида словно и не существовало.

До сегодняшнего дня. Он вдруг стал таким реальным, и из разговора родителей я поняла, что именно из-за него мы не можем позволить себе собственный дом, именно из-за него у нас нет хорошей машины и модной одежды. Именно из-за него над моими родителями всегда витало какое-то смутное беспокойство.

И зачем я заговорила про двор? Я никогда не видела, чтобы мои родители так ругались. Никогда. Я хотела вскочить и закричать: «Остановитесь! Прекратите! Вы же любите друг друга!» Но я только сидела и тихо плакала.

Внезапно мама прекратила орать и прошептала:

— Мы не должны делать этого при ней!

— Прости, Джулианна, — сказал папа, беря меня за руку. — Не плачь. Ты ни в чем не виновата. Мы решим эту проблему, я обещаю.

Вечером родители по очереди заходили ко мне поговорить. Папа рассказало своем брате, о том, как он любит его, и о том, как обещал родителям всегда заботиться о нем. Мама сказала, как она любит папу за его силу и доброе сердце, а еще она сказала, что нужно уметь ценить то, что имеешь. Я все время плакала, а потом мама поцеловала меня и прошептала, что больше всего она благодарна судьбе за то, что у нее есть я.

Мне было жаль отца. И маму тоже. Но я была очень счастлива, что именно они мои родители.

Утром, пока я ехала в школу на своем ржавом велосипеде, я дала себе обещание, что как только вернусь домой, сразу же займусь двором. Собственный или нет, это был наш дом, я и собиралась сделать жизнь в нем лучше.

Однако одно дело мечтать, а другое — делать. Сначала мне пришлось полчаса рыться в гараже в поисках молотка, коробки с гвоздями, пилы и садовых ножниц. Следующие полчаса ушли на то, чтобы решить, с чего начать. Весь двор зарос кустарником, но как насчет того, что у забора? Выдрать его, или лучше просто подстричь? А что с самим забором? Снести его или починить? Может, стоит убрать его со стороны фасада, а по бокам забить досками?

Чем больше я размышляла, тем безумнее казалась мне моя затея. Зачем стараться? Это ведь не наша собственность. Мистер Финнеган должен сам все починить.

Но потом я вспомнила мамины слова. Какие-то кусты и дыры в заборе не остановят главное мамино богатство! Конечно, нет!

И я принялась за работу.

Через полчаса стало ясно, что подстригать кустарник совсем не так легко, как казалось. Чем дальше в глубь двора я продвигалась, тем толще становились ветки и тем тяжелее было их отрезать. Ломаясь, они издавали противный громкий звук. Было даже смешно. Куда же мне складывать отрезанные ветки?

Когда мама вернулась домой, она попыталась отговорить меня от задуманного, но я не поддалась. Нет-нет-нет! Я уже подстригла два приличных куста, и скоро она убедится, что двор может выглядеть очень даже неплохо.

— Это упорство у тебя не от меня, — сказала мама, а потом принесла мне стакан сока и поцеловала в щеку. Мне вполне достаточно!

К концу первого дня я развела во дворе еще больший хаос. Если вселенная образуется из хаоса, то я была на верном пути. По крайней мере, я пыталась убедить себя в этом вечером, когда, смертельно уставшая, плюхнулась в кровать.

На следующий день я с новым рвением старалась приблизить рождение моей вселенной, и тут услышала глубокий голос:

— А ты всерьез взялась за дело, юная леди.

Передо мной был дедушка Брайса. Я встретила его на улице лишь однажды, но не раз видела в окне гостиной или машины. Для меня он всегда был только темноволосым мужчиной за стеклом. И теперь, когда он стоял у нашего забора, у меня возникло ощущение, словно это герой фильма вышел из телевизора и заговорил со мной.

— Мы виделись пару раз, — снова заговорил пожилой мужчина. — Прости, что мне потребовалось больше года, чтобы познакомиться. Я — Честер Дункан, дедушка Брайса. А ты, конечно же, Джулианна Бейкер.

Он протянул мне руку, я сняла перчатку, и моя рука полностью исчезла в его.

— Приятно с вами познакомиться, мистер Дункан, — сказала я, думая о том, что этот человек гораздо выше, чем мне казалось.

И тут случилась странная вещь. Он надел свои собственные рабочие перчатки, достал из заднего кармана джинсов садовые ножницы и спросил:

— Остальные должны быть той же высоты?

— Да, пожалуй, — пробормотала я. — Такая была идея. Хотя теперь я не знаю. Думаете, лучше выдрать их?

Старик покачал головой и ответил:

— Это австралийский чайный кустарник. Он отлично выглядит стриженным.

И с этими словами он принялся за дело.

Сначала я не знала, как говорить с этим человеком. Было так странно, что он мне помогает, но он это делал так естественно, что чувство неловкости вскоре улетучилось. Чик-чик-чик, он стриг так, словно ему очень нравилось это занятие.

Потом я вспомнила, что Брайс сказал о нашем дворе, и внезапно поняла, почему он здесь.

— Что случилось? — спросил он, передавая мне срезанные ветки. — Я режу слишком низко?

— Н-нет.

— Тогда почему ты так на меня смотришь? Я не хотел тебе мешать. Просто подумал, что тебе может пригодиться помощь.

— Так вот, мне она не нужна. Я и сама справлюсь.

Старик улыбнулся и сказал:

— В этом я не сомневаюсь. — Он снова принялся за куст. — Понимаешь, Джулианна, я прочел о тебе в газете, и я живу напротив уже больше года. Я уже понял, что ты очень самостоятельная.

Какое-то время мы работали молча, но я заметила, что орудую ножницами все яростнее и яростнее. И вскоре я уже не могла этого выносить. Просто больше не могла! Я повернулась к нему и заявила:

— Вы здесь, потому что вам стыдно за яйца, да? Так вот, с нашими яйцами все в порядке! Мы едим их уже почти три года и до сих пор не отравились.

Миссис Стьюби и миссис Хелмс тоже прекрасно себя чувствуют. И если уж вы так боялись их есть, вы должны были сразу сказать мне!

Старик опустил руки, покачал головой и сказал:

— Яйца? Отравились? Джулианна, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я была так зла, обижена и смущена, что сама себя не узнавала.

— Я говорю о яйцах, которые приносила вам больше двух лет — яйца, которые сносили мои курочки и которые я могла бы продать! Яйца, которые ваша семья просто выбрасывала! — Я кричала на него. Кричала на пожилого человека так, как в жизни ни на кого не кричала.

Его голос прозвучал очень тихо.

— Прости. Я ничего не знаю ни о каких яйцах. Кому ты их давала?

— Брайсу! — У меня перехватило горло, когда я произнесла его имя. — Брайсу.

Мистер Дункан медленно кивнул, сказал: «Понятно» и снова принялся за куст.

— Пожалуй, это все объясняет.

— Что вы имеете в виду?

Он вздохнул.

— Мальчику еще нужно повзрослеть.

Я уставилась на него, не в силах произнести ни слова.

— О, он очень красивый мальчик, в этом нет сомнений, — нахмурившись, проговорил мистер Дункан. Он подрезал еще одну ветку и добавил: — Просто уменьшенная копия своего отца.

Я тряхнула головой.

— Почему вы здесь, мистер Дункан? Если вы считаете, что я сама могу справиться, и история с яйцами тут ни при чем, тогда почему вы это делаете?

— Честно?

Я посмотрела прямо ему в глаза.

Он кивнул, потом ответил:

— Потому что ты напоминаешь мне мою жену.

— Вашу жену?

— Да. — Старик улыбнулся и добавил: — Рене влезла бы с тобой на то дерево. Она бы просидела там всю ночь.

После этих слов мой гнев испарился.

— Правда?

— Чистая правда.

— Она... она умерла?

Старик кивнул.

— И я ужасно по ней скучаю. — Он отрезал еще одну ветку. — Хорошая женщина — вот все, что нужно для счастья.

Вот уж не думала, что могу подружиться с дедушкой Брайса. Но к обеду я уже столько знала о нем самом и его жене, что мне казалось, будто мы знакомы много лет. К тому же его истории здорово помогали работе. К вечеру весь кустарник был подстрижен, и двор выглядел намного лучше, правда, вид портила гора срезанных веток в центре.

На следующий день он вернулся. Я улыбнулась и сказала:

— Привет, мистер Дункан.

Старик улыбнулся:

— Зови меня Чет, ладно? — Увидев молоток в моих руках, он добавил: — Я так понимаю, сегодня мы приступаем к забору?

Чет показал мне, как устанавливать штакетник, как правильно держать молоток, как рассчитать расстояние между досками и как пользоваться уровнем, чтобы они стояли идеально. Мы потратили на забор несколько дней и все время разговаривали. Но мы говорили не только о его жене. Чет расспрашивал про платан и, кажется, все правильно понял, когда я упомянула, что целое может быть гораздо большим, чем просто суммой своих составных частей.

— С людьми бывает точно так же, — сказал он, — с одной лишь разницей: порой они бывают меньше суммы своих частей.

Это очень заинтересовало меня. На следующий день в школе я наблюдала за ребятами, которых знала с младших классов, и пыталась понять, были ли они больше или меньше суммы своих частей. Чет оказался прав. Очень многие оказались меньше.

И первой в списке была, конечно, Шелли Сталле. Вроде бы все при ней, но под ее прической размером с Эверест довольно пусто. Она притягивает окружающих, как черная дыра, но очень скоро становится ясно, что Шелли дружит с людьми, чтобы их использовать.

Из всех моих одноклассников я не смогла определиться только с Брайсом. До недавнего времени я считала, что он больше — гораздо больше — суммы своих частей. Мне казалось, его окружает какая- то магия.

Только я ошибалась. И вот, наблюдая за ним на математике, я думала только о том, что он выбрасывал мои яйца. Каким надо быть человеком, чтобы так поступать?

Когда Брайс посмотрел на меня и улыбнулся, у меня защемило сердце. Но я разозлилась на себя за это. Как я могу что-то испытывать к нему после того, что он сделал?

Весь день я его избегала, но к последнему уроку у меня внутри уже бушевал настоящий торнадо. Я вскочила на велосипед и полетела домой с бешеной скоростью. Педаль сильно щелкала и заедала, а велосипед жутко скрипел, угрожая вот-вот развалиться на свои ржавые части.

Когда я въехала на наш двор, торнадо только усилился. И я решила пустить эту энергию на покраску. Я открыла банку с краской «Белый Навахо», которую дал мне папа, и принялась яростно махать кистью.

Через десять минут пришел Чет.

— Боже, — засмеялся он, — да из тебя энергия сегодня просто хлещет!

— Нет, — ответила я, отбрасывая упавшую на лоб прядь волос, — просто я очень зла.

Чет держал в руках собственную кисть и пустую кофейную банку.

— Ух-ты. И на кого?

— На себя!

— А, это серьезно. Ты плохо написала контрольную?

— Нет! Я... — Я повернулась к нему и спросила: — Как вы влюбились в свою жену?

Он налил немного «Белого Навахо» в свою банку и улыбнулся.

— А-а, — вырвалось у него. — Проблемы с мальчиками.

— Нет у меня проблем с мальчиками!

Чет колебался, но спорить не стал. Вместо этого он произнес:

— Я полюбил жену по ошибке.

— По ошибке? Как это?

— Я не должен был этого делать. К тому времени я уже был помолвлен с другой девушкой и не собирался влюбляться. Но, к счастью для меня, я вовремя понял, насколько был слеп.

— Слеп?

— Да. Моя невеста была очень красивой. У нее были удивительные карие глаза и кожа как у ангела. И какое-то время я не замечал ничего, кроме ее красоты. Но потом... скажем так, она не стоила и мизинца Рене. — Чет макнул кисть в краску и провел белую полосу на штакетнике. — Теперь многое кажется таким, очевидным, понятным, а тогда... Жаль, что большинство людей и не пытаются понять себя и других, а потом становится слишком поздно.

Какое-то время мы молчали, но я видела, что Чет размышляет. И по тому, как хмурились его брови, было ясно, что мои проблемы тут ни при чем.

— Я... простите, что я заговорила о вашей жене, — сказала я.

— Не извиняйся, все в порядке. — Он как-то грустно улыбнулся. — К тому же я думал не о Рене. Я думал о другом человеке. О том, кто никогда не мог заглянуть в душу близкому человеку. И, честно говоря, я и не хотел бы, чтобы она это сделала.

О ком он говорит? Я хочу знать! Но спросить я не решилась, и мы продолжали молча красить забор. Наконец Чет повернулся ко мне и сказал:

— Забудь о его глазах, улыбке и копне волос — пойми, какой он на самом деле.

Он сказал это так, что у меня мурашки по спине побежали. Неужели он знает? Мне вдруг показалось, что он пытается защитить меня. Он имеет в виду, что его внук того не стоит?

К ужину я все еще чувствовала себя не в своей тарелке, но хоть торнадо утих. Папа сегодня работает допоздна, и поскольку мальчики гостили у своих друзей, мы с мамой были вдвоем. Мама сказала, что они с папой обсудили затеянную мной уборку дома, и их обоих очень удивляет, что Чет приходит помогать мне. Они подумали, может, надо как-то заплатить ему за помощь?

Я сказала маме, что, по-моему, Чета это обидит, но на следующий день она все равно пошла и обидела его.

Чет ответил:

— Нет, миссис Бейкер. Мне очень приятно помогать вашей дочери. — И больше он ничего не хотел слышать об оплате.

Рабочая неделя подошла к концу, но выяснилось, что папа будет работать и в субботу. Поэтому мы с Четом весь день подготавливали землю к посеву газонной травы.

Именно в тот день Чет спросил:

— Вы ведь не собираетесь переезжать?

— Переезжать? Почему вы спрашиваете?

— Моя дочь предположила это вчера за ужином. Она думает, что вы приводите все в порядок, потому что собираетесь продать дом.

Конечно за работой мы с Четом говорили о разных вещах, но если бы он не спросил меня о переезде, я бы, наверное, не рассказала ему о мистере Финнегане, или дяде Дэвиде, или о том, почему наш двор в таком состоянии. Но он спросил, и я все ему рассказала. И мне стало легче. Я словно дунула на одуванчик и теперь наблюдала, как крошечные парашютики улетают прочь от меня. Я гордилась своими родителями, а глядя теперь на наш двор, я гордилась и собой. Мне не терпелось продолжать. Я могла бы даже покрасить дом! Я смогу. Смогу.

Чет выслушал всю историю и ничего не сказал. Мама принесла нам бутерброды, мы съели их, сидя на крыльце, в полном молчании. Но потом Чет вдруг кивнул на свой дом и произнес:

— Не знаю, почему он не вышел поздороваться.

— Кто? — спросила я, проследив за его взглядом. Штора в окне Брайса резко опустилась и я, не удержавшись, выпалила: — Брайс?

— Я уже в третий раз замечаю, что он наблюдает за нами.

— Правда? — Мое сердце забилось, словно птица, пытающаяся выбраться из клетки.

Чет нахмурился и сказал:

— Давай заканчивать и сеять, хорошо? Семенам нужно тепло дня, чтобы поскорее прорасти.

Но работа не отвлекала меня от навязчивой мысли: я все время думала об окне Брайса. Неужели он наблюдал? Весь оставшийся день я поглядывала на его окно. Видимо, Чет это заметил, потому что когда мы закончили и поздравили друг друга с отлично проделанной работой, он сказал:

— Сейчас он, может, и ведет себя как трус, но я верю в парня.

Трус? Ну что я могла на это ответить? Я просто стояла с пакетом от семян в одной руке и лейкой — в другой.

Чет долго махал мне, возвращаясь домой.

А через несколько минут я увидела Брайса. Вот уж не ожидала. Я-то думала, что он сидит дома и наблюдает, а он, значит, где-то гулял? Какая же я дура!

Я отвернулась и принялась поливать двор. Как же я злилась на себя! Надо же быть такой идиоткой! И тут я услышала знакомый голос:

— Двор выглядит здорово, Джули. Отличная работа.

Брайс стоял прямо у нашего забора. И внезапно я перестала злиться на себя. Теперь я злилась на него. Стоит здесь, словно какой-то начальник, да еще говорит мне: «Отличная работа»? Да он вообще не должен заговаривать со мной после того, что сделал.

Я уже собиралась все это ему высказать, но Брайс опередил меня:

— Прости меня за то, что я сделал, Джули. Это было... неправильно.

Я посмотрела на него — в эти ослепительные голубые глаза. И я старалась сделать то, о чем говорил Чет, — пыталась смотреть глубже. Какой он? О чем думает? Действительно ли ему жаль? Или это все показное?

Ничего-то я не увидела — я словно смотрела на солнце, так что мне пришлось отвернуться.

Не помню, о чем мы потом говорили, помню только, что он был очень мил со мной, и я улыбалась. Когда Брайс ушел, я закончила поливать двор и вернулась в дом.

Весь вечер я никак не могла разобраться в себе — расстроена я или обеспокоена? Даже не могла точно определить, что именно меня тревожит. Конечно, все дело в Брайсе, но почему я злюсь на него? Ведь он был таким... подлецом. Или почему я не радуюсь? Почему я просто не чувствую себя счастливой? Он ведь подошел к нашему дому. Стоял у нашего забора. Говорил что-то приятное. Мы смеялись.

Но я не злилась и не испытывала радости. Я лежала в кровати, пытаясь читать, и вдруг осознала, что беспокойство берет надо мной верх. Я чувствовала себя так, словно за мной кто-то наблюдает. Я так испугалась, что проверила окна, шкаф и заглянула под кровать, но страх не прошел.

Только к полуночи я поняла, в чем дело.

Во мне. Я сама наблюдаю за собой.

В воскресенье я проснулся с ощущением, что у меня грипп. Будто мне приснился один из тех страшных, необъяснимых снов, после которых просыпаешься в холодном поту.

Но у этих страшных снов есть одна особенность — как только ты просыпаешься, они исчезают. Их можно отогнать. Постараться вообще забыть о них.

Я вылез из постели очень рано, потому что вчера вечером ничего не ел и теперь был жутко голоден. Но когда я, на цыпочках пробираясь на кухню, заглянул в гостиную, я увидел, что там на диване спит папа.

Это было плохо. Это означало, что они так и не помирились, и теперь я чувствовал себя чужаком в собственном доме.

Папа повернулся, издал похожий на рев звук, потом натянул повыше плед и пробормотал в подушку какие-то ругательства.

Я прошел на кухню и насыпал себе полную тарелку кукурузных хлопьев. Я уже собирался налить в них молока, когда на кухню, пританцовывая, вошла мама и отодвинула от меня тарелку.

— Тебе придется подождать, молодой человек, — сказала она. — Эта семья будет есть воскресный завтрак в полном составе.

— Но я жутко голоден!

— Как и все мы. А теперь иди! Я сделаю оладьи, а ты пока прими душ. Иди!

Будто душ может утолить голод.

Я пошел в ванную, по пути заметив, что в гостиной пусто. Плед лежал сложенный у боковинки, а подушки не было... ощущение было такое, будто мне все померещилось.

За завтраком папа совсем не выглядел как человек, проведший ночь на диване. Ни мешков под глазами, ни щетины на лице. На нем были теннисные шорты и рубашка-поло, волосы уложены так, словно он собрался на работу. Лично мне рубашка показалась немного девчачьей, но мама заметила:

— Отлично выглядишь, Рик.

Папа только подозрительно посмотрел на нее.

В этот момент вошел дедушка.

— Пэтси, запах чудесный! Доброе утро, Рик. Привет, Брайс, — он подмигнул мне и положил на колени салфетку.

— Ли-нет-тта! — крикнула мама. — За-автрак!

Моя сестра появилась в мини-юбке и туфлях на платформе, а макияж, и правда, делал ее похожей на енота. Мама вздрогнула, но потом вздохнула и сказала:

— Доброе утро, милая. Ты... я думала, ты сегодня идешь в церковь с друзьями.

— Иду. — Линетта состроила гримасу и села за стол.

Мама поставила на стол оладьи, яйца и печенье. Папа какое-то время сидел, не двигаясь, но потом взял салфетку и заткнул ее за воротник.

— Ну, — тоже усаживаясь за стол, сказала мама, — я нашла решение нашей проблемы.

— Начинается, — пробормотал папа, но мама так посмотрела на него, что он замолчал.

— Мы... — продолжила мама, накладывая себе оладьев, — пригласим Бейкеров на ужин.

— Что? — вырвалось у папы.

— Всех? — поинтересовалась Линетта.

— Ты серьезно? — спросил я.

И только дедушка, беря яйцо, сказал:

— Отличная идея, Пэтси.

— Спасибо, папа, — улыбнулась мама, а затем обратилась ко мне и Линетте: — Конечно, я серьезно, и если Джули и мальчики захотят прийти, они тоже приглашены.

Сестра начала свой обычный ритуал.

— Ты понимаешь, что говоришь?

Мама положила салфетку себе на колени.

— Жаль, что я не сделала этого раньше.

Линетта повернулась ко мне со словами:

— Она приглашает на ужин всю эту сумасшедшую семейку — вот уж не думала, что доживу до такого!

Папа покачал головой.

— Пэтси, ради чего все это? Да, вчера я наговорил глупостей. Это что, следующая ступень моего наказания?

— Это то, что мы должны были сделать много лет назад.

— Пэтси, пожалуйста. Я знаю, ты расстроилась из-за того, что узнала вчера, но этот ужин ничего не изменит!

Мама полила оладьи сиропом, закрыла крышку и внимательно посмотрела на моего отца.

— Мы приглашаем Бейкеров на ужин.

Менять свое решение она явно не собиралась.

Папа помолчал и наконец сказал:

— Как хочешь, Пэтси. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Он откусил кусочек печенья и пробормотал: — Надеюсь, барбекю?

— Нет, Рик. Обычный ужин за столом. Какой мы устраиваем, когда приходят твои клиенты.

Папа перестал жевать.

— Ты хочешь, чтобы они оделись в вечерние костюмы?

Мама посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы ты вел себя как джентльмен, которым я всегда тебя считала.

Папа вернулся к своему печенью. Это, определенно, было лучше, чем спорить с мамой.

Линетта съела яйцо и пару оладьев. И по тому, как она чавкала и причмокивала, было понятно, что уж она-то точно в хорошем настроении.

Дедушка ел очень тихо, и о чем он думал, я понять не мог. Он сейчас больше походил на кусок гранита, чем на человека. А что касается меня, я пришел к мысли, что этот ужин может стать не просто кошмаром, а серьезной проблемой. Тухлые яйца вернулись из могилы. И теперь висят и воняют прямо над моей головой.

Конечно, дедушка знает, но больше-то никто. А что, если это всплывет за ужином? Да меня просто убьют.

Чуть позже, когда я чистил зубы, я пришел к выводу, что Джули обязательно должна быть на этом ужине. Если она придет, никто не решится заговорить о яйцах. Или нужно каким-то образом сорвать ужин. Да, я могу сделать так, чтобы он не состоялся, — я замер и посмотрел на себя в зеркало. Какой же я эгоист!

Я вытер лицо и пошел искать маму.

— Что случилось, милый? — спросила она, укладывая волосы. — Ты чем-то встревожен?

Я убедился, что ни папы, ни Линетты поблизости нет, и прошептал:

— Обещаешь хранить секрет?

Мама улыбнулась.

— Ну, я даже не знаю.

Я ждал.

— Может, — начала она, но потом взглянула на меня, — а-а, так это серьезно. Милый, что случилось?

Я уже много лет ни в чем вот так не признавался маме. Мне казалось, что в этом больше нет надобности — я научился сам решать свои проблемы. По крайней мере, так я думал. До сегодняшнего дня.

Мама взяла меня за руку и попросила:

— Брайс, расскажи мне, что случилось?

Я присел на стул, вздохнул и начал:

— Это насчет яиц Джули.

— Насчет ее... яиц?

— Да. Помнишь ту историю с сальмонеллой?

— Это было давно, но, да, помню...

— Только ты не знаешь, что Джули принесла яйца не один раз. Она приносила их каждую неделю...

— Да? Почему я об этом не знала?

— Ну, я боялся, что папа разозлится на меня зато, что я сразу не отказался от них, и тогда я начал их перехватывать. Я ждал Джули, открывал дверь до того, как она позвонит, а потом выбрасывал яйца, пока никто их не увидел.

— О, Брайс!

— Но я думал, эти куры перестанут нестись! Не могло же это длиться вечно?

— Насколько я понимаю, это прекратилось?

— Да. На прошлой неделе. Потому что Джули увидела, как я их выбрасываю.

— О, дорогой! И что ты ей сказал?

Я опустил глаза и пробормотал:

— Я сказал ей, что мы боимся заболеть сальмонеллой, потому что у них на дворе такая грязь. Она убежала в слезах, а на следующий день принялась приводить двор в порядок.

Минуту мама молчала, а потом сказала очень мягко:

— Спасибо за честность, Брайс. Это многое объясняет. — Мама покачала головой и добавила: — Что же они теперь о нас думают? Теперь я не сомневаюсь, что ужин надо обязательно устраивать.

Я прошептал:

— Ты обещаешь никому об этом не рассказывать? То есть дедушке рассказала Джули, так что он знает, но мне бы не хотелось, чтобы и папе все стало известно.

Мама долго смотрела на меня, а затем ответила:

— Надеюсь, это был хороший урок для тебя?

— Да, мам.

— Тогда ладно.

Я вздохнул с облегчением.

— Спасибо.

— Я знаешь, Брайс, я очень рада, что ты мне все рассказал. — Мама поцеловала меня в щеку и улыбнулась. — Мне казалось, ты обещал сегодня заняться газоном?

— Точно, — согласился я.

В тот же вечер мама объявила, что Бейкеры придут в пятницу в шесть часов, и что в меню у нас вареные креветки, ризотто с крабами и свежие овощи на пару. А еще она сказала, что никому из нас этого ужина не избежать. Папа пробормотал, что если уж она так горит желанием устроить этот ужин, то пусть это будет барбекю, ведь в таком случае ему хотя бы будет, чем заняться. Мама чуть не испепелила его взглядом, и папа замолчал.

Итак они придут. И поэтому встречаться в школе с Джули стало еще тяжелее. Но не потому что она постоянно махала мне, хихикала или подмигивала. Совсем наоборот, она снова начала избегать меня.

Джули здоровалась, если мы случайно сталкивались, но вместо того чтобы оказываться в шаге позади меня каждый раз, когда я оборачивался, она исчезала. Такое ощущение, что она пользовалась только служебными выходами и всегда выбирала обходной маршрут из школы. Она пряталась.

Я поймал себя на том, что ищу ее. Учитель что-то говорил, и все смотрели на него, но не я. Мои глаза искали Джули. Было так странно. Минуту назад я слушал учителя, а в следующую минуту я уже забывал о его существовании и смотрел только на Джули.

Я понял это только в среду на математике. Джули наклонила голову и откинула волосы так, что стала похожа на ту фотографию в газете. Не совсем, конечно, — там был другой угол, и ветер сейчас не развевал ее волосы — но было похоже. Очень похоже.

Сделав это наблюдение, я испугался. И мне стало интересно — о чем она думает? Неужели ее интересуют квадратные корни?

Дарла Тресслер заметила, куда я смотрю, и одарила меня глупейшей в мире улыбкой. Если я немедленно что-нибудь не сделаю, слух распространится со скоростью лесного пожара, так что я наклонился к Дарле и прошептал:

— У нее пчела в волосах, дура.

Голова Дарлы завертелась в поисках пчелы, а я весь день старался контролировать себя. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то, вроде Дарлы Тресслер, распускал обо мне слухи.

Вечером, усевшись за домашнюю работу, я вытащил газету из ящика письменного стола только для того, чтобы убедиться, что я был не прав. Перелистывая страницы, я говорил себе, что это все мое воображение, что она совсем не похожа...

Но она была похожа. Девочка на уроке математики, сидящая в двух рядах от меня, была героиней новостей.

В комнату влетела Линетта.

— Мне нужна твоя точилка, — заявила она.

Я поспешно сунул газету в тетрадь и сказал:

— Тебя стучать не учили?

Но она увидела выглядывавшую из тетради газету, и мне пришлось облокотиться на стол.

— Что ты там прячешь, братик?

— Ничего, и прекрати называть меня так! И больше не вламывайся в мою комнату!

— Дай мне точилку, и я исчезну, — протягивая руку, попросила Линетта.

Я открыл ящик, протянул ей точилку, и она действительно ушла.

Но через две секунды меня позвала мама, и я забыл, что газета осталась вложенной в мою тетрадь.

До первого урока на следующее утро. Черт! Что мне теперь делать? Я не могу встать и выбросить ее — Гэррет сидит рядом. Да и Дарла Тресслер здесь, а она внимательно следит, не вернется ли вчерашняя пчела. Если у нее появятся подозрения — все пропало.

Тут Гэррет потянулся к моей тетради, чтобы вырвать себе лист, как он делает по двадцать раз в день, только на этот раз я неправильно понял его намерения. Я резко ударил по тетради рукой.

— Приятель! — воскликнул Гэррет. — Что с тобой такое?

— Прости, — ответил я, соображая, что ему нужен тетрадный, а не газетный лист.

— Приятель, — повторил Гэррет, — ты в последнее время какой-то нервный. Тебе этого никто не говорил? — Он вырвал страницу и, конечно, заметил вложенную газету. Гэррет посмотрел на меня, и прежде чем я успел помешать ему, вытащил ее.

Я дернулся и выхватил газету у него из рук, но было слишком поздно. Он увидел фотографию.

Не дав ему вымолвить ни слова, я наклонился к нему и сказал:

— Помалкивай, слышишь? Это не то, о чем ты подумал.

— Да, ладно, успокойся. Ничего я не подумал...

Но несомненно, картина начинала складываться у него в голове. Гэррет ухмыльнулся и сказал:

— Уверен, у тебя есть веская причина, чтобы носить с собой фотографию Джули Бейкер.

То, как он это сказал, напугало меня. Словно Гэррет воображал, как поджарит меня перед всем классом.

Я снова наклонился к нему и повторил:

— Ни слова.

Учитель пригрозил выгнать нас из класса, если мы не замолчим, но это не помешало Гэррету глупо улыбаться мне и бросать косые взгляды на мою тетрадь. После урока Дарла старалась вести себя как обычно, но было видно, что ее радар направлен в нашу сторону. Она весь день тенью следовала за мной, поэтому у меня не было возможности объяснить все Гэррету.

Да и что я ему скажу? Что газета оказалась в моей тетради, потому что я прятал ее от сестры? Это только подольет масло в огонь.

Кроме того, я не хотел опять погружаться в пучину лжи. Я действительно хотел поговорить с Гэрретом. Он ведь мой друг, а у меня на душе за последние пару месяцев много чего накопилось. Я думал, разговор с ним поможет мне как-то успокоиться. Перестать думать обо всем этом. У Гэррета это отлично получалось.

К счастью, на следующем уроке мы пошли в библиотеку, чтобы подготовить сообщение о каком-нибудь историческом персонаже. Дарла и Джули тоже там были, но мне удалось затащить Гэррета в самый дальний угол библиотеки, так что они нас не заметили. И через минуту я уже рассказывал Гэррету о курицах.

Он покачал головой и сказал:

— О чем ты говоришь?

— Помнишь, как мы наблюдали за ними через забор?

— В шестом классе?

— Да. Помнишь, ты еще рассказывал мне, как определить, кто из них петух?

Гэррет состроил гримасу.

— Нет, только не это...

— Ты ни черта не знаешь о курах. Моя жизнь была в твоих руках, и ты ее загубил.

В общем, я рассказал ему об отце, яйцах, сальмонелле и том, как выбрасывал эти яйца почти два года.

Гэррет только пожал плечами и заметил:

— В этом есть смысл.

— Ты не понимаешь, она застала меня!

— Кто?

— Джули!

— Ух ты!

Я пересказал ему свои слова и рассказал, как Джули сразу начала битву за свой двор.

— И что? В том, что у нее такая помойка, твоей вины нет.

— Но потом я узнал, что этот дом им не принадлежит. Что они очень бедные, потому что отец тратит все деньги на содержание своего умственно отсталого брата.

Гэррет глупо ухмыльнулся и констатировал:

— Умственно отсталого? Это многое объясняет, верно?

Я не верил своим ушам.

— Что?

— Ну, — пояснил он, по-прежнему ухмыляясь, — насчет Джули.

У меня заколотилось сердце, а руки сжались в кулаки. Мне впервые за очень долгое время захотелось кого-то ударить.

Но мы были в библиотеке. А кроме того, я понимал, что если ударю его сейчас, он всему классу расскажет, что я влюбился в Джули Бейкер. А я не влюбился в Джули Бейкер!

Так что я заставил себя улыбнуться и сказал:

— Это точно.

А потом под каким-то предлогом постарался отодвинуться подальше от Гэррета.

После уроков Гэррет позвал меня к себе, но у меня не было ни малейшего желания идти. Я все еще хотел ударить его.

Я изо всех сил старался успокоиться, но в душе все равно продолжал жутко злиться на этого парня. Он перегнул палку. Здорово перегнул.

А потом я понял, что на одной стороне с ним — против меня — был и мой отец. И осознавать это было почти невыносимо.

Воскресным утром в нашем доме всегда очень тихо. Папа позволяет себе поспать. Мама позволяет себе не готовить завтрак. А если братья допоздна играли со своей группой, то об их существовании мы не вспоминаем до полудня.

Обычно, пока все спят, я на цыпочках пробираюсь собирать яйца, потом беру с собой в комнату большую тарелку кукурузных хлопьев, чтобы поесть в постели и почитать.

Но в то воскресенье — после целой ночи попыток разобраться в своих чувствах — мне была нужна физическая активность. Чтобы стряхнуть оцепенение.

Лучше всего мне бы сейчас помог мой платан, но теперь его не было, и мне оставалось только поливать лужайку и стараться думать о чем-нибудь приятном. Я открутила вентиль и наблюдала, как вода капля за каплей падает на черную землю. Я так увлеклась заботами о будущем газоне, что не заметила, как подошел папа. Его волосы были еще влажные после душа, а в руках он держал бумажный пакет.

— Пап! Прости, что разбудила.

— Ты меня не разбудила, милая. Я уже давно встал.

— Ты же не собираешься на работу, верно?

— Нет, я... — Какое-то время папа смотрел на меня, а потом сказал: — Я еду к дяде Дэвиду.

— Дяде Дэвиду?

Папа направился к своему грузовику:

— Да. Я... я вернусь к полудню.

— Но, папа, почему сегодня? Сегодня же воскресенье.

— Знаю, дорогая, но сегодня особенное воскресенье.

Я перекрыла воду.

— Почему?

— Сегодня его сороковой день рождения. Я хочу навестить его и подарить подарок, — ответил папа, указывая на бумажный пакет. — Не волнуйся. Я привезу что-нибудь вкусненькое на ланч, хорошо?

— Я поеду с тобой, — заявила я, отбрасывая шланг. Я еще толком не оделась — на мне были только спортивный костюм и кроссовки, даже без носков, но это не имело значения. Я все равно поеду.

— Почему бы тебе не остаться дома и не насладиться утром вместе с мамой? Я уверен, она...

— Я еду, — повторила я, обошла машину, влезла на пассажирское сиденье и закрыла за собой дверь.

— Но... — попытался снова возразить папа, открыв дверцу водителя.

— Я еду, папа.

Он внимательно посмотрел на меня и выдохнул:

— Хорошо. Я только оставлю маме записку. Положи пакет назад.

Пока папа был в доме, я пристегнула ремень и сказала себе, что это правильно. Я давно должна была сделать это. Дядя Дэвид — часть моей семьи, часть жизни моего отца и меня. Пора было познакомиться с ним.

Я посмотрела на бумажный пакет. Что папа собирается подарить своему брату на сорок лет? Я взяла пакет. Это не картина — слишком легко. К тому же, когда я потрясла его, он издал странный звук.

Я как раз собиралась заглянуть в пакет, но из дома вышел папа. Пришлось положить пакет обратно на заднее сиденье. Когда папа уселся за руль, я спросила:

— Ты не против, что я еду?

Папа только взглянул на меня и повернул ключ зажигания.

— Я... я ведь не испорчу вашу встречу, правда?

— Нет, милая. Я рад, что ты едешь.

По дороге к Гринхэйвену мы почти не разговаривали. Папа делал вид, что его интересует пейзаж за окном, а у меня была масса вопросов, однако я не решилась задать ни один. Но ехать с папой все равно было приятно. Словно молчание объединяло нас так, как не объединили бы никакие объяснения.

Припарковавшись у Гринхэйвена, мы не спешили выходить из машины.

Папа сказал:

— Тебе потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть, Джулианна, но ты их полюбишь. Они — очень хорошие люди.

Я кивнула, но мне было немного страшно.

— Пойдем, — позвал меня папа, забирая пакет с заднего сиденья, — пойдем внутрь.

Гринхэйвен совсем не был похож на больницу, но и обычный дом не очень напоминал. Слишком длинный и прямоугольный, над входом натянут бледно- зеленый тент. На клумбах росли кривоватые недавно высаженные анютины глазки. Трава на газоне была в проплешинах — кое-где проступала земля, а у самого здания виднелись три глубокие лунки.

— Газоном занимаются пациенты, — объяснил папа, — это часть программы пребывания здесь. А в эти лунки посадят саженцы персика, сливы и груши.

— Фруктовые деревья?

— Да. Их выбрали голосованием.

— Среди... пациентов?

— Да. — Папа открыл передо мной двойную стеклянную дверь. — Заходи.

В просторном холле с белыми стенами не было стойки регистрации и кресел для ожидания, только узкие деревянные скамейки. Слева располагалось большое помещение с телевизором и несколькими рядами пластиковых стульев, справа открытые двери вели в кабинеты, в одной из них стояло два больших деревянных шкафа. Один шкаф был открыт, и мы увидели шесть серых свитеров, висящих в ряд на вешалках.

— Доброе утро, Роберт! —донесся откуда-то женский голос.

— Доброе утро, Джози, — ответил папа.

Из кабинета вышла женщина и подошла к нам со словами:

— Дэвид уже готов. Он проснулся около шести. Мэйбл сказала нам, что у него сегодня день рождения.

— Мэйбл, как всегда, права. — Папа поверился ко мне и улыбнулся. — Джози, познакомься, это моя дочь Джулианна. Джулианна, познакомься с Джози Грюнмеккер.

— Очень рада познакомиться, — сказала Джози, пожимая мне руку. — Я видела твою фотографию у Дэвида в альбоме. Ты уже переходишь в старшую школу?

Я посмотрела сначала на Джози, потом на отца. Я еще об этом не думала, но ведь так оно и было.

— Да... похоже на то.

— Джози — администратор.

— И, — с улыбкой добавила Джози, — я школу так и не закончила! Пришла работать сюда в семнадцать лет, да так и осталась. — Зазвонил телефон и она поспешила взять трубку. — Я скоро подойду к вам. Загляните сперва в общую комнату, а потом к нему, я вас найду.

Мы с папой свернули за угол, и пока шли по коридору, запах, сначала почти не ощутимый, здорово усилился. Словно здесь годами жило множество Таинственных Зассанцев, только за ними никто не убирал.

В дальнем конце коридора я заметила небольшую фигурку в инвалидном кресле. Сначала я решила, что это ребенок, но когда мы подошли ближе, я поняла, что это взрослая женщина. У нее почти не было волос, и она вдруг улыбнулась папе беззубой улыбкой, схватила его за руку и заговорила.

У меня душа ушла в пятки. Что она говорила — разобрать было невозможно, но женщина смотрела на папу так, словно он, конечно же, все понимал.

К моему огромному удивлению, он ответил:

— Ты совершенно права, Мэйбл. Сегодня день рождения Дэвида. Поэтому я приехал. — Папа показал на пакет и добавил: — Я принес ему маленький подарок.

— Гаа-ваомка? — спросила она.

— Как ты догадалась?

Мэйбл смотрела на папу, он же взял ее за руку и сказал:

— Боюсь, я слишком предсказуем. Но он их любит и...

Папа заметил, что женщина смотрит на меня.

— Коо эоо? — произнесла она.

— Это моя дочь Джулианна. Джулианна, позволь представить тебе необыкновенную мисс Мэйбл. Она помнит все дни рождения и обожает молочные коктейли с клубникой.

Я выдавила из себя улыбку и прошептала:

— Очень рада с вами познакомиться.

Но в ответ получила только подозрительную гримасу.

— Ладно, мы пойдем к Дэвиду, — сказал папа, отпуская руку Мэйбл.

Я пошла за ним до одной из дверей, тут он остановился и позвал:

— Дэвид? Дэвид, это Роберт.

Дверь открыл мужчина. Я бы в жизни не подумала, что это брат моего отца. Он был коренастый, в толстых очках в коричневой оправе, с бледным и пухлым лицом. Но он обнял папу и закричал:

— Уаа! Эоо ыы!

— Да, это я, братишка.

Я вошла за ними в комнату и увидела, что все стены покрыты коллажем из кусочков головоломок. Они были приклеены прямо к стенам и даже к потолку! Это делало комнату уютной и необычной. Я словно оказалась в пещере с наскальной живописью.

Папа отошел от брата на расстояние вытянутой руки и сказал:

— Смотри, кого я привел с собой!

На долю секунды Дэвид вроде бы испугался, но потом папа объяснил:

— Это моя дочь, Джулианна.

Лицо Дэвида расплылось в улыбке.

— Джу-ии-анна! — воскликнул он и сжал меня в объятиях.

Я чуть не задохнулась. Он раскачивал меня из стороны в сторону, а я не могла вздохнуть. Но потом он разжал объятия и усадил меня в кресло.

— Сегодня мой день рождения!

— Я знаю, дядя Дэвид. С днем рождения!

Он захихикал.

— Спасибо!

— Мы привезли тебе подарок, — сказал папа, разворачивая бумажный сверток из пакета.

Но еще до того, как папа снял бумажную обертку, я вспомнила, какой звук сверток издал, когда я потрясла его, и обо всем догадалась. Ну конечно! Это головоломка!

Дядя Дэвид, похоже, тоже догадался.

— Головоломка?

— Да, и очень красивая, — пояснил папа, снимая подарочную обертку.

Дядя Дэвид выхватил коробку у него из рук и что- то воскликнул. Но папа забрал головоломку обратно со словами:

— Мы не возьмем ее сейчас с собой. Кусочки головоломки разлетятся на ветру.

Папа поставил коробку с головоломкой на пол, я нагнулась к ней, и у меня перехватило дыхание. Три тысячи кусочков! А картинка — только голубое небо и облака. Ни птиц, ни деревьев — только небо и облака.

Папа указал на потолок.

— Я подумал, она как раз подойдет.

Дядя Дэвид закивал и воскликнул:

— На улицу?

— Конечно. Мы пойдем прогуляться. Как насчет мороженого мисс Макэллиот?

Дяде Дэвиду не сиделось на месте от нетерпения.

— Дааа!

Мы нашли Джози и вышли на улицу. Дэвид не мог идти быстро, его ноги сильно заплетались, а плечи сутулились, и он почти повис на папе, пока мы гуляли.

У мисс Макэллиот было небольшое кафе-мороженое. Прилавок, покрашенный белыми и красными полосами, такого же цвета столы и стулья, и даже на стенах висели полосатые плакаты. Мы словно попали на ярмарку.

Папа купил нам всем рожки, и когда мы уселись, он стал разговаривать с Дэвидом, хотя того больше интересовало его шоколадное мороженое. Папа время от времени улыбался мне, и я улыбалась в ответ, но мне было все-таки не по себе. Сколько раз они приходили сюда вдвоем есть мороженое? Сколько дней рождений папа отметил вот так с братом? Как давно он знает Мэйбл, Джози и всех остальных в Гринхэйвене? Почему все эти годы я ни разу не виделась с дядей? Получалось, что у моего отца есть тайная жизнь, которую он скрывал от меня. Целая тайная семья.

Мне это не нравилось. Я этого не понимала.

И я уже собиралась заговорить об этом, но тут мороженое Дэвида выскользнуло из вафельного рожка и упало на стол.

Прежде чем папа успел ему помешать, Дэвид собрал мороженое рукой и попытался засунуть его обратно в рожок. Но оно не удержалось и снова свалилось, только на этот раз на пол.

— Брось, Дэвид! — воскликнул папа. — Я куплю тебе новое. — Но Дэвид не слушал. Он сполз со стула и принялся подбирать мороженое.

— Нет, Дэвид! Давай я куплю тебе новое. — Папа схватил его за руку, но Дэвид словно и не заметил. Он собирал еще не успевшее растаять мороженое и снова и снова пытался запихнуть его в остатки вафельного рожка. А когда рожок рассыпался окончательно, Дэвид разревелся.

Это было ужасно. Дэвид напоминал стокилограммового младенца, распластавшегося на полу. Он выкрикивал какие-то слова, я его совсем не понимала. Папа после нескольких минут безуспешных попыток успокоить его попросил:

— Джулианна, купи ему, пожалуйста, новое мороженое.

Парень за прилавком старался сделать все как можно быстрее, а Дэвид тем временем продолжал размахивать руками, перевернул стол и два стула, и остатки мороженого разлетелись по всему кафе. Кассирша и посетители замерли в испуге — словно Дэвид был монстром, который собирался уничтожить мир.

Я протянула папе мороженое, и он передал его Дэвиду. И пока Дэвид сидя на полу ел мороженое, мы с папой поставили на место стол и стулья.

По дороге в Гринхэйвен Дэвид вел себя так, будто ничего не случилось. Он без умолку болтал о своей новой головоломке, но когда мы подошли к входной двери, было видно, что Дэвид устал.

Вернувшись в комнату, Дэвид сел на кровать и взял головоломку.

— Может, ты немного отдохнешь, прежде чем приниматься за нее? — предложил папа.

Дэвид замотал головой.

— Неееа.

— Ладно, давай я помогу тебе.

Папа вытащил из-под кровати складной стол и собрал его. Он приставил стол к стене напротив кровати и пододвинул к нему стул.

— Ну вот, все готово.

Дэвид уже открыл коробку и рассматривал кусочки головоломки.

— Здоово. Я моу наинать.

— Я рад, что тебе нравится. Как думаешь, к среде закончишь? Я могу приехать и приклеить ее на потолок, если захочешь.

Дэвид кивнул, но все его внимание было приковано к высыпанной на стол головоломке. Папа тронул его за плечо и сказал:

— Тогда увидимся в среду, хорошо?

Дэвид снова кивнул.

— Не хочешь попрощаться с Джулианной?

— Пооаа, — пробормотал он, не отрывая глаз от головоломки.

— Еще увидимся, дядя Дэвид.

Я старалась, чтобы эти слова прозвучали ободряюще, но у меня не очень-то получилось.

Мы сели в грузовик, папа пристегнул ремень и произнес:

— Итак?

Я взглянула на него и улыбнулась.

— Ты, наверное, тоже устала? — спросил он.

Я кивнула.

— Все прошло хорошо, за исключением мороженого.

— Да, за исключением мороженого. — Папа хихикнул, а потом заговорил серьезно: — К сожалению, никогда не угадаешь, что станет «мороженым». Иногда это муха в комнате, иногда цвет его носков. Трудно все предусмотреть. Обычно мороженое — самый безопасный вариант. — Папа покачал головой и закрыл глаза, о чем-то задумавшись. Наконец он включил зажигание и сказал: — Дэвид жил какое-то время со мной и твоей мамой. До того, как вы родились мы думали, что жить с нами ему будет лучше, чем в пансионате, но мы ошибались.

— Но в целом все сегодня прошло нормально...

Папа включил задний ход.

— За Дэвидом нужен особый уход. Мы с мамой не смогли со всем справиться. Но нам повезло, он здесь счастлив. У них есть специальные программы, его научили одеваться, чистить зубы и общаться с другими людьми. Они ходят на прогулки... В Гринхэйвене ему хорошо, обеспечен квалифицированный уход, у него своя комната, свои друзья, своя жизнь.

Помолчав минуту, я сказала:

— Но он член семьи, папа. Плохо, что он не бывает у нас. Хотя бы на Рождество или День благодарения!

— Ему это не нужно, милая. Как-то мы с мамой настояли, чтобы он провел с нами День благодарения, и это стало катастрофой. Он так расстроился, что разбил окно в машине.

— Но... почему мы к нему не ездили? Ты ездил, я знаю. Но почему не мы?

— Это мучительно. Мама говорит, что это ужасно подавляет, и я ее понимаю. — Мы выехали на шоссе, и папа замолчал на некоторое время. Наконец он сказал: — Время пролетело так быстро, Джулианна. Только что ты была младенцем, и вот ты уже почти женщина. — Он грустно улыбнулся. — Я люблю Дэвида, но он обуза, и я думал, что должен защитить вас от этого. Но теперь понимаю, что это все равно сказалось на тебе и на семье.

— Но, папа, это не...

— Джулианна, я чувствую себя виноватым. Я так много хотел бы дать тебе. Всем вам. И до недавнего времени я не понимал, как многого я вас лишаю.

— Это неправда!

— Я заботился о вас, любил — думал, тут меня не в чем упрекнуть. Но объективно мистер Лоски гораздо лучший отец и муж, чем я. Он больше времени проводит дома, больше зарабатывает и, думаю, с ним веселее.

Я просто обомлела — неужели мой отец действительно так думает?

— Папа, как тебе в голову такое могло прийти? Для меня ты лучший в мире отец! И если я когда-нибудь выйду замуж, то за такого мужчину, как ты, а не как мистер Лоски! Я хочу, чтобы мой муж был похож на тебя.

Папу явно удивила моя тирада.

— Правда? — с улыбкой спросил он. — Смотри, я ведь могу и напомнить тебе об этом, когда соберешься замуж.

Теперь нам стало намного легче. Мы смеялись, шутили, болтали обо всем на свете, но когда подъезжали к дому, поняли, что проголодались, и стали мечтать о чем-нибудь вкусненьком, например оладьях.

Но у мамы оказались другие планы. Она все утро убиралась и теперь заявила:

— Мне нужно что-то посерьезнее, чем оладьи. Например, гамбургер с луком. Много лука!

— Убиралась? — не поверил папа. — Сегодня воскресенье, Трина. Почему ты убиралась?

— Это все нервы. — Мама посмотрела на меня. — Как все прошло?

— Хорошо. Я рада, что поехала.

Мама посмотрела на папу, потом на меня.

— Ну, ладно, — она вздохнула и добавила: — Еще я убиралась из-за звонка Пэтси.

— Лоски? — насторожился папа. — Что-то случилось?

Мама убрала за ухо выбившиеся волосы и ответила:

— Нет... Она позвонила, чтобы пригласить нас на ужин в пятницу.

Мы в недоумении смотрели на нее минуту, а потом я поинтересовалась:

— Всех нас?

— Да.

Я была уверена, что папа подумал: «Почему? За все эти годы, что они живут напротив, они ни разу нас не пригласили. Почему сейчас?»

Мама, похоже, догадывалась, о чем подумал папа.

Она снова вздохнула и сказала:

— Роберт, я не знаю, в чем причина, но она настаивала. Она чуть не плакала, говоря, как ей жаль, что она до сих пор нас ни разу не пригласила к себе, и все твердила, что ей очень хотелось бы узнать нас получше.

— И что ты ей ответила?

— Я не могла отказаться. Это было бы невежливо, да, и Чет много для нас сделал... — Мама пожала плечами и добавила: — Я пообещала, что мы придем.

В шесть вечера в пятницу.

— Правда? — все еще не верила я.

Мама опять пожала плечами.

— Думаю, это будет приятный вечер. Странноватый, но приятный.

— Ну и хорошо, — согласился папа. — Я изменю свой график на пятницу. А что мальчики?

— Концерта у них в пятницу нет, и на работе выходной, но я еще с ними об этом не говорила.

— А ты уверена, что они нас всех приглашают?

Мама кивнула.

— Пэтси несколько раз повторила.

Я чувствовала, что папе не по себе от этой идеи с ужином у Лоски, но мы оба понимали, что для мамы это приглашение очень много значит.

— Ладно, — сказал папа и пошел чистить лук, резать сыр и жарить гамбургеры.

Остаток дня я только читала и мечтала, и на следующий день в школе никак не могла сосредоточиться.

Мои мысли постоянно возвращались к Дэвиду. Я думала, какими были мои бабушка и дедушка, и сколько им пришлось пережить из-за сына.

Я много думала и о платане. Почему я о нем все время вспоминаю? Мама как-то назвала его «Памятником выносливости». Дерево столько всего пережило и выросло настоящим могучим гигантом. Многие думали, что оно уродливо, но я никогда так не считала.

Может, все зависит от точки зрения? Может, что- то, что мне кажется уродливым, другие находят красивым?

Как Шелли Сталле. Превосходный пример! Для меня в ней не было совершенно ничего привлекательного, но все остальные просто сходили по ней с ума.

Примерно в таком состоянии я и жила. До четверга. В четверг мы пошли в библиотеку, чтобы подготовить доклад по истории. Я подбирала книги по выбранной теме, когда меня позвала Дарла Тресслер.

— Иди сюда! — прошептала она, махая рукой.

Я поспешила к ней. Дарла указала пальцем между стопками книг и приказала:

— Слушай!

Это был голос Гэррета. И Брайса. И они говорили обо... мне. О моих курах. О сальмонелле. О том, как Брайс выбрасывал мои яйца. И о том, как я приводила в порядок двор.

Брайс говорил так, будто ему действительно было жаль. Но внезапно я похолодела. Он заговорил о Дэвиде!

А потом Гэррет рассмеялся и заявил:

— Умственно отсталый? Что ж, это многое объясняет, верно? Ну, понимаешь... насчет Джули?

На секунду воцарилось молчание. И когда мне показалось, что они вот-вот услышат стук моего сердца, Брайс тоже рассмеялся:

— Да, конечно.

Я буквально свалилась на пол. Голоса смолкли. Дарла заглянула за полку, а потом села рядом со мной.

— О, Джули, мне очень, очень жаль. Я думала, он признается, что влюблен в тебя.

— Что? Дарла, Брайсу до меня дела нет.

— Ты что, с луны свалилась? Ты не замечала, как он на тебя смотрит? Этот парень влюблен по уши.

— Дарла, но ты же слышала!

— Да, но вчера, вчера, я видела его взгляд, а он пытался запудрить мне мозги какой-то чушью про пчелу. Ты когда-нибудь слышала объяснение глупее?

— Дарла, учитывая, как все складывается, я бы не удивилась, если бы у меня в волосах действительно была пчела.

— Думаешь, ты такая сладенькая? Привлекаешь пчел, как мед? Ну, одну пчелу ты точно привлекла, и зовут ее Б-р-а-й-с. Это уж точно! Но после услышанного я буду молчать. Ни слова не пророню. — Дарла встала и сказала напоследок: — Не волнуйся, не проболтаюсь.

Я кивнула и тут же забыла про Дарлу. Как можно так ошибаться?

Я не могла забыть сказанное Брайсом и Гэрретом. Почему они такие жестокие? И такие глупые? Папе тоже пришлось пройти через такое?

Чем больше я думала об этом, тем сильнее злилась. Кто дал право Брайсу смеяться над моим дядей? Как он посмел?

Меня кидало то в жар, то в холод, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. И вдруг я поняла — я разлюбила Брайса Лоски! Плевать на его сверкающие голубые глаза. Плевать на улыбку и... и мой поцелуй. Точно! Плевать на все. Я никогда, никогда снова его не полюблю!

Я вернулась к своему докладу, какое-то время я усердно работала, а потом вспомнила. На следующий день мы приглашены к Лоски на ужин.

Я застегнула и надела рюкзак. Без сомнений, после того, что он сказал, я имею полное право бойкотировать ужин.

Разве нет?

Мне было невероятно тяжело осознать, что всю эту ситуацию папа воспринимает так же, как и Гэррет. Я старался не оставаться с отцом наедине. Но в пять часов вечера в пятницу в одном я с ним все же согласился — нужно было организовать барбекю. Все-таки барбекю как-то попроще. А теперь мама носилась по всему дому, раздавая нам с папой приказы таким тоном, будто на ужин придет президент.

Мы постелили на стол самую красивую скатерть и поставили пять дополнительных стульев. И, конечно же, все сделали неправильно, пришлось маме переставить их местами. По-моему, ничего особенно и не изменилось.

Мама поставила на стол подсвечники и сказала:

— Рик, расставь посуду. Потом можешь переодеться. Брайс? А ты что наденешь?

— Мама, это Бейкеры. Ты хочешь, чтобы они почувствовали себя нищими?

— Мы с Триной решили, что все должны быть в вечерних нарядах.

— Но зачем?

Папа положил руку мне на плечо и пояснил:

— Чтобы мы все чувствовали себя одинаково глупо, сынок.

Я взглянул на маму и поинтересовался:

— Мне придется нацепить галстук?

— Нет, но рубашка вместо футболки была бы очень кстати.

Я поднялся к себе в комнату и перерыл весь шкаф в поисках самой красивой рубашки. Я никак не мог выбрать и уже собрался было объявить маминому дресс-коду бойкот, но вместо этого начал по очереди примерять каждую.

Двадцать минут спустя я все еще был не одет и здорово злился на себя. Почему меня так волнует, как я буду выглядеть на этом дурацком ужине? Что я девчонка?

Занавески были задвинуты неплотно, и я увидел их. Вот они вышли из дома, спустились с крыльца, перешли улицу. Мне казалось, что все происходит во сне: Бейкеры словно плыли к нашему дому. Впятером.

Я схватил первую попавшуюся рубашку и быстро застегнул пуговицы.

Через две секунды раздался звонок в дверь и мама крикнула:

— Откроешь, Брайс?

К счастью, меня опередил дедушка. Он принял Бейкеров так, словно они были его близкими родственниками, и он, кажется, даже отличал Мэтта от Майка. На одном была бордовая рубашка, на другом — зеленая, так что запомнить их в общем-то было не сложно, но когда они подскочили ко мне с криками: «Привет, малыш! Как жизнь?» я жутко разозлился и снова их перепутал.

Из кухни показалась мама.

— Проходите, проходите. Так хорошо, что вы все пришли. — Она крикнула: — Лин-ет-та! Рик! У нас гости! — но замолчала, увидев Джули и миссис Бейкер. — Что это? — спросила она. — Домашние пироги?

Миссис Бейкер ответила:

— Сырный торт с черникой и ореховый пирог.

— Какие аппетитные! Просто восхитительно! — Мама явно переигрывала, словно неопытная актриса на сцене.

Когда спустилась Линетта, Мэтт и Майк хором воскликнули:

— Привет, Лин. Классно выглядишь!

Черная юбка, черные ногти, черные глаза — для концерта какой-нибудь готической группы она, конечно, выглядела классно.

Они втроем скрылись в комнате Линетты, а когда я обернулся, дедушка уже уводил миссис Бейкер в гостиную. Мы с Джули остались в коридоре одни. Одни!

Джули не смотрела на меня. Казалось, она смотрела на все, кроме меня. Я стоял рядом с ней, в дурацкой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и чувствовал себя полным идиотом. Я не мог найти нужных слов, и так переживал из-за этого, что мое сердце готово было вырваться из груди.

И, как нарочно, сейчас Джули была опять очень похожа на фотографию в газете — какая-то вся необыкновенная. И вовсе не из-за одежды — обычное платье, обычные туфли, разве что волосы слегка начёсаны. Просто у нее был тот же взгляд — она смотрела мимо меня; гордая посадка головы, подбородок приподнят, глаза сияют.

Мы, наверное, простояли так всего секунд пять, но они показались мне вечностью. Наконец я выдавил:

— Привет, Джули.

Она взглянула на меня, и я все понял — она злилась.

Джули прошептала:

— Я слышала, как в библиотеке вы с Гэрретом смеялись над моим дядей, и я не хочу больше разговаривать с тобой! Понял меня? Никогда!

Я лихорадочно соображал. Где она была? Я же тогда внимательно осмотрелся. Может, она не слышала, а ей кто-то пересказал наш разговор?

Я попытался объяснить, что это все Гэррет. Но Джули не стала слушать, повернулась и пошла в гостиную к отцу.

И вот я остался один. Надо было ударить Гэррета тогда в библиотеке, чтобы Джули не причисляла меня к придуркам, смеющимся над умственно отсталыми. Мои размышления прервал папа.

— Ну, как вечеринка, сынок?

Слова дьявола. Мне хотелось сбросить его руку с плеча.

Он заглянул в гостиную и добавил:

— А папаша сегодня выглядит вполне прилично, да?

Я повел плечом и все-таки сбросил его руку.

— Мистера Бейкера зовут Роберт, папа.

— Да, я знаю. — Он потер руками и добавил: — Пожалуй, пойду поздороваюсь. А ты идешь?

— Не-а. Маме, наверное, нужна помощь.

Но на кухню я не пошел. Я стоял и смотрел, как мистер Бейкер пожал руку моему отцу. Они разговаривали о чем-то, смеялись. Рядом с мистером Бейкером отец казался таким маленьким. Даже лицо как будто сморщилось.

Когда я был маленьким, я был уверен, что папа знает абсолютно все, и на всем белом свете ни один мужчина не сравнится с ним. Но сейчас, глядя на своего отца, я осознал, что мистер Бейкер может раздавить его, как таракана.

Отец вел себя отвратительно. Когда он непринужденно шутил с мистером Бейкером, я понимал, что все это — наигранно. Он лгал всем: мистеру Бейкеру, Джули, дедушке. Почему он не может вести себя естественно? Нормально? Зачем устраивает это представление? Вовсе не из-за того, что не хочет ссориться с матерью. Противно!

Многие бы сейчас сказали, что мое отношение к отцу кардинально изменилось. Не раз я слышал подобное от других. Но никогда бы не подумал, что это может случиться со мной.

Мама объявила, что закуски готовы, и собиралась добавить еще что-то, но увидела меня, одиноко стоящего в коридоре.

— Брайс, а куда подевались твоя сестра и мальчики?

Я пожал плечами:

— Наверное, они в ее комнате.

— Позови их, хорошо? А потом попробуй креветки.

— Конечно, — ответил я.

Дверь Линетты была закрыта. Обычно я стучал и говорил что-то вроде: «Тебя мама зовет» или «Ужин!», но в эту минуту моей рукой словно овладел дьявол, я повернул ручку и вошел.

Думаете, Линетта испугалась, бросила в меня чем-то или попросила убраться? Нет. Она не обратила на меня внимания. Она прижимала к ушам наушники, и все ее тело дергалось в такт музыке.

Мэтт-или-Майк прошептал:

— Уже почти все. Мы сейчас спустимся.

Это прозвучало так, словно у меня не было другой причины появиться здесь, кроме как позвать их к столу. Я почувствовал себя лишним. Эти парни никогда не воспринимали меня всерьез. Для них я был просто младшим братиком Линетты.

Ничего нового, но это причинило мне боль. Словно я вдруг стал никому не нужен. Ни в школе, ни дома... и каждый раз, когда я оборачивался, кто-то еще, кого я знаю целую вечность, становился для меня чужаком. Даже я сам стал чужим для себя.

Наблюдение за тем, как вся компания в гостиной поедает фаршированные креветки и бог знает что еще, не улучшило моего настроения. Мама вела себя как предводительница роя жутко деловых пчел. Она была везде: бегала из кухни в гостиную, подливала напитки, подавала салфетки, диктовала рецепты, только ничего не ела.

Зато братья Бейкеры очень увлеклись чипсами. Я даже боялся, что они так расслабятся, что водрузят ноги на журнальный стол.

Джули, ее отец и мой дедушка стояли рядом и о чем-то увлеченно говорили, а папа болтал с миссис Бейкер и выглядел при этом так же глупо, как я себя чувствовал, сидя в полном одиночестве.

Мама подошла ко мне и спросила:

— Милый, с тобой все в порядке?

— Ага, — ответил я, но она все равно подтолкнула меня к дедушке.

Я постарался влиться в компанию, но толку от этого не было. Никто не сказал мне ни слова. Они просто продолжали говорить о вечном движении.

Вечном движении.

Я понятия не имел, что такое вечное движение. А они говорили об открытых и закрытых системах, сохранении энергии, сопротивлении, магнетизме... Я будто пытался влезть в разговор на языке, которого не понимал. А Джули, Джули говорила что-нибудь вроде: «А что если использовать магниты — тогда полярность изменится?» так, будто понимала, о чем идет речь. Когда же мой дедушка и ее отец объяснили ей, почему эта идея не сработает, Джули только задала новый вопрос.

Я ничего не понимал. И хотя делал вид, что внимательно слушаю, на самом деле изо всех сил старался не смотреть на Джули.

Когда мама позвала всех к столу, я попытался сесть рядом с Джули, чтобы извиниться, но она ушла на другой конец стола, бросив на меня ледяной взгляд. Но разве можно винить ее за это?

Я сел напротив нее и чувствовал себя ужасно. Почему я не сказал ничего Гэррету в библиотеке? Пусть не ударил, но хотя бы просто сказал, что он перегибает.

Когда тарелки у всех наполнились, папа вдруг решил проявить инициативу и заговорил первым.

— Итак, м-ээ, Майк, вы в этом году заканчиваете школу?

— Аминь! — хором ответили братья Бейкеры.

— Аминь? Вы рады, что покидаете школу?

— Конечно.

Папа принялся ковырять свое мясо.

— Но почему?

Мэтт и Майк переглянулись, а потом посмотрели на папу.

— Мы от нее устали.

— Забавно, — ответил папа, уставившись на них. — А для меня это были лучшие годы жизни.

Один из братьев поинтересовался:

— Серьезно? Но ведь это ужасно! — Миссис Бейкер бросила на него строгий взгляд, но парня это не остановило. — Но это правда, мама. Современное образование превращает людей в роботов. Ограничение, опровержение, приспосабливаемость — с меня этого достаточно.

Мой отец переглянулся с моей мамой, словно говоря «я же тебе говорил», и снова обратился к Мэтту-или-Майку:

— Значит, если я правильно понял, в колледж вы не собираетесь?

Господи, да что с ним? Сейчас я готов был броситься на защиту парней, которые хлопали меня по щекам и называли «малюткой Брайсом».

Впрочем, я постарался успокоиться. Не стоит влезать. Это не моя битва.

Кроме того, Мэтта и Майка разговор, похоже, не беспокоил.

— Почему же, вполне возможно, что мы пойдем в колледж.

— Только сначала мы попытаем счастья с карьерой музыкантов.

— А-а, музыкантов, — повторил мой отец.

Мэтт и Майк переглянулись, пожали плечами и вернулись к еде. А вот Линетта посмотрела на отца и заявила:

— Твой сарказм здесь совершенно ни к месту, папа.

— Лин, Айн, — попытался успокоить ее Мэтт или-Майк, — все нормально. Все так реагируют. Тут нужно показывать, а не рассказывать.

— Отличная идея.

С этими словами Линетта поднялась из-за стола и ушла.

Мама напряглась, не зная, как отнестись к поступку Линетты, но миссис Бейкер вдруг сказала:

— Ужин восхитительный, Пэтси.

— Спасибо, Трина. Мне... мне очень приятно видеть вас всех здесь.

Секунды на три воцарилась тишина, а затем в столовую вернулась Линетта с диском в руках.

— Лин, нет! Это плохая идея, — воскликнул один из братьев. — Лин, это неподходящая музыка для такого ужина.

— И все же... — сказала Линетта, добавляя громкости.

Бум, уж! Бум-бум, уж! Свечи чуть не выскочили из подсвечников, воздух прорезали стоны гитар. Мэтт и Майк взглянули на колонки, потом друг на друга, а затем на моего отца:

— Звук вокруг — отличная система, мистер Лоски!

Взрослые умирали от желания вскочить и выключить музыку, но Линетта не отходила от музыкального центра. Когда песня закончилась, Линетта вынула диск, выключила центр и улыбнулась, — улыбнулась по-настоящему — Мэтту и Майку.

Она сказала им:

— Это потрясающая песня. Я хочу слушать ее снова и снова.

Мэтт-или-Майк сказал моему отцу:

— Вам это, наверное, не понравилось, но именно такую музыку мы играем.

— Вы, мальчики, написали эту песню?

— Угу.

Отец попросил Линетту передать ему диск.

— Только одну эту?

Братья рассмеялись и ответили:

— У нас тысяча песен, но на этой демозаписи только три.

Папа взял диск.

— Это демо?

— Да.

Он с минуту изучал его, а потом сказал:

— Но как вы собираетесь издавать диски с таким названием?

— Папа! — шикнула на него Линетта.

— Ничего, Лин. Это просто шутка, да, мистер Лоски?

Папа улыбнулся и согласился:

— Да, — но затем добавил: — И все же интересно: эта запись определенно сделана не дома, а я по собственному опыту знаю, что студийное время большинству групп не по карману...

И пока я злился на отца за то, что он поднял вопрос о деньгах, мама решила разрядить атмосферу:

— Когда мы с Риком познакомились, он играл в группе...

Жареная семга внезапно пошла у меня не в то горло, и я закашлялся. Линетта уставилась на отца своими глазами енота и прошептала:

— Ты? Играл в группе? И на чем, на кларнете?

— Нет, милая, — ответила мама, стараясь не выпускать ситуацию из-под контроля, — твой отец играл на гитаре.

— На гитаре?

— Круто! — воскликнули братья. — Рок? Кантри? Джаз?

— Кантри, — ответил папа. — С вами это не сравнится, парни.

— Нет, это просто здорово!

— Когда наша группа захотела сделать демозапись, оказалось, что это непомерно дорого. И это в большом городе. А записать демо здесь? Я даже не знал, что здесь есть студия.

Мэтт и Майк ухмыльнулись.

— Ее здесь нет.

— Так где же вы это сделали? Как вам удалось?

Мама пнула отца под столом, и он сказал:

— Мне просто любопытно, Пэтси.

Мэтт и Майк переглянулись.

— Мы сделали запись сами.

— Сами? Это невозможно, — раздраженно сказал отец. — Откуда вы взяли инструменты?

Мама снова пнула отца, но он повернулся к ней и бросил:

— Перестань, ладно? Мне просто интересно!

Мэтт-или-Майк сказал:

— Все нормально, миссис Лоски. — Он улыбнулся моему отцу и продолжил: — Мы облазили все интернет-сайты в поисках подходящего варианта. Сейчас все покупают новое цифровое оборудование и продают старое аналоговое. Но цифровое, если хотите знать наше мнение, слабовато. Многое теряется. Звук становится слишком чистый, а нам это, как вы, наверное, поняли, совсем не нужно.

Дедушка поднял палец и заметил:

— Но запись на компакт-диске цифровая, значит...

— Это единственный компромисс — иначе не попадешь в струю. Всем нужны компакты. Но записывали и микшировали мы все на аналоговом оборудовании. Мы смогли это себе позволить, мистер Лоски, потому что у нас старое оборудование, и мы подрабатывали и копили деньги с двенадцати лет. — Он ухмыльнулся и продолжил: — Вы все еще играете? Мы могли бы и вас записать, если хотите.

Папа опустил голову, и секунду я не знал, заплачет он или разозлится. Потом он как будто шмыгнул носом и ответил:

— Спасибо, но это меня больше не увлекает.

За весь вечер только сейчас мой отец был честен.

В разговоры он больше не вступал. Время от времени он улыбался, но было видно, что настроение у него отвратительное. Мне даже стало его жаль. Может, он вспоминал счастливые деньки в группе? Представить отца в ковбойских сапогах и шляпе, с перекинутой через плечо гитарой, исполняющего какую-нибудь старую песню Уилли Нельсона у меня не получалось.

Отец был прав — это уже давно не его стезя.

Но ведь когда-то все это было! От этой мысли мне почему-то стало еще более одиноко. А потом, когда вечер закончился и Бейкеры уже стояли у двери, случилась странная вещь. Джули коснулась моей руки. Впервые за весь вечер она посмотрела на меня.

Она посмотрела прямо на меня и сказала:

— Прости, я была так зла, когда мы пришли. Но все отлично провели время, и я очень рада, что твоя мама пригласила нас.

Джули говорила тихо. Почти шепотом. А я просто стоял как идиот и смотрел на нее.

— Брайс? — сказала Джули, снова касаясь моей руки. — Ты меня слышишь? Прости.

Я хотел кивнуть, но тело меня не слушалось, сердце бешено колотилось и мне ужасно хотелось подойти к ней ближе.

А потом Джули ушла. Просто ушла. Я старался восстановить дыхание. Что это было? Что со мной такое?

Мама закрыла дверь:

— Ну вот. Что я вам говорила? Замечательная семья! Мальчики оказались совсем не такими, как я о них думала. Линетта, почему ты не сказала мне, что они такие... такие очаровательные?

— Они торговцы наркотиками, вот они кто.

Все в недоумении повернулись к отцу.

— Что? — удивилась мама.

— Иначе они бы не смогли купить оборудование для записи. — Он посмотрел на Линетту. — Я прав?

Казалось, глаза Линетты вот-вот вылезут из орбит.

— Рик, пожалуйста! — умоляла мама. — Не говори так!

— Но, по-моему, это единственно правдоподобный ответ, Пэтси. Поверь мне, я знаю, какие бывают музыканты. Другого объяснения нет.

Линетта заорала:

— Я точно знаю, что они не принимают наркотики и не продают их. Как ты посмел такое предположить? Ты просто двуличный, узколобый придурок и хам!

На секунду воцарилась полная тишина, а затем отец ударил Линетту по щеке.

Я никогда не видел у мамы такого выражения лица.

Линетта, выкрикивая через плечо оскорбления, убежала в свою комнату.

Мое сердце готово было разорваться. Линетта была права, и я попытался высказать это отцу. Но дедушка схватил меня за руку и увел в комнату.

Я наматывал круги по комнате и боролся с желанием пойти поговорить с Линеттой. Сказать ей, что она была права, что папа зашел слишком далеко. Но я и через стену слышал, как она плакала и кричала в своей комнате, а мама пыталась ее успокоить. Наконец Линетта убежала из дома, никому не сказав, куда, а мама вернулась к папе.

Так что я остался в своей комнате. Вся улица к этому времени уже затихла, а в нашем доме бушевал настоящий ураган. Я его чувствовал.

Лежа в постели и наблюдая в окно за небом, я думал о том, что папа никогда не упускал возможности унизить Бейкеров. Он критиковал их дом, двор, машины, их образ жизни. Он называл их неряхами и смеялся над картинами мистера Бейкера.

А мне эта семья сейчас казалась просто замечательной. Вся семья. Они просто были... настоящими.

А кем были мы? В нашем доме что-то стремительно вырывалось из-под контроля. Было такое чувство, словно мир Бейкеров распахнул окна в наш собственный, и вид открылся не самый приятный.

Откуда все это?

И почему я не замечал этого раньше?

Вернувшись домой, я поняла, что бойкотировать ужин у Лоски было бы эгоистично. Мама уже потратила кучу времени на поиски рецептов новых пирогов и перерыла весь шкаф, чтобы найти «что-нибудь приличное». Она даже купила папе новую рубашку и теперь решала, что наденут мальчики. Было видно, что для мамы этот ужин очень важен — я, конечно, не понимала почему, но мне вовсе не хотелось портить вечер рассказом о своей новоприобретенной ненависти к Брайсу.

А папе и так было не по себе из-за Дэвида. Об идиотских комментариях восьмиклассников ему уж лучше не знать.

Так что в тот вечер я помогала маме печь пироги и убеждала себя, что поступаю правильно. Один ужин ничего не изменит. Я просто должна пройти через это.

В пятницу в школе я изо всех сил старалась избегать голубоглазого дьявола, но вечером, надевая платье, поймала себя на том, что смотрю на папину картину и снова начинаю злиться. Брайс никогда не станет мне другом, никогда! Он не заступился за дерево, он выбрасывал яйца и смеялся над болезнью моего дяди... Почему я должна вести себя так, будто мы хорошие друзья и добрые соседи?

Когда мама позвала всех вниз, я спустилась с твердым намерением отказаться от ужина у Лоски, но она была такая красивая и счастливая, что я не решилась. Я вздохнула, взяла завернутый в фольгу пирог и побрела к соседнему дому за родителями и братьями.

Дверь открыл Чет. Я почему-то не злилась на него за то, что он рассказал Лоски о моем дяде. Ведь не просила же я его держать это в секрете, и он-то уж точно не смеялся над Дэвидом.

Вслед за Четом появилась миссис Лоски. Она поприветствовала нас и пригласила в дом. На ней было много косметики, и все же под глазами проступали темные круги. Потом моя мама и миссис Лоски разговорились о пирогах, братьев увела Линетта, а отец прошел за Четом в гостиную.

Думаете, я этому обрадовалась? Нет, потому что я осталась наедине с Брайсом.

Он поздоровался со мной, но я не ответила. Я подошла к нему и процедила сквозь зубы:

— Не заговаривай со мной! Я слышала, о чем вы с Гэрретом говорили в библиотеке, и я больше никогда не стану с тобой разговаривать!

Я хотела пойти за отцом в гостиную, но Брайс меня остановил.

— Джули! Джули, подожди, — прошептал он. — Я так не думал! Это Гэррет. Это все он!

Я уставилась на него.

— Я все слышала.

— Нет! Нет, ты не понимаешь! Я... Мне очень жаль, ну, ты понимаешь, насчет яиц и того, что я наговорил про твой двор. Я ничего не знал о твоем дяде и о том, в каком положении из-за этого оказалась ваша семья, понимаешь? Я просто хотел с кем-то поговорить.

Наши взгляды встретились на минуту, и впервые синева его глаз не затуманила мне сознание.

— Я слышала, как ты смеялся. Он пошутил, что и я умственно неполноценная, и ты рассмеялся.

— Джули, ты не понимаешь. Я хотел ударить его! Правда, хотел! Но мы были в библиотеке...

— И вместо этого ты засмеялся.

Брайс пожал плечами, и выглядел он в этот момент довольно жалко.

— Да.

Я ушла. Просто прошла в гостиную, оставив его стоять в коридоре. Если он все это разыграл, он — отличный актер. Если говорил правду, то Чет прав — Брайс обыкновенный трус. В любом случае я больше не хотела иметь с ним никаких дел.

Я подошла к отцу и постаралась вникнуть в его разговор с Четом. Они обсуждали какую-то газетную статью.

— Но для этого ему потребуется вечный двигатель, а это нереально.

Чет ответил:

— Может быть, при современном уровне развития техники, но ты отрицаешь даже теоретическую возможность?

Мне было вовсе не до науки. Но я так хотела выкинуть из головы Брайса Лоски, что спросила:

— А что такое вечный двигатель?

Папа с Четом переглянулись, хохотнули, потом пожали плечами, и у меня возникло чувство, что они решили впустить меня в свой тайный клуб. Папа объяснил:

— Это машина, которая будет работать без источника питания.

— Без электричества, топлива, воды — без всего.

Чет посмотрел поверх моего плеча и как-то рассеянно спросил:

— Ты считаешь, такое возможно?

Что его расстроило? Брайс так и стоял в коридоре? Почему он не ушел?

Я заставила себя сосредоточиться на разговоре.

— Если честно, не знаю. Всем машинам нужна энергия, так? А эта энергия должна откуда-то поступать...

— А если машина будет генерировать ее сама? — спросил Чет, по-прежнему глядя в коридор.

— Разве это возможно?

Ответа не последовало. Вместо этого папа протянул руку и произнес:

— Добрый вечер, Рик. Спасибо за приглашение.

Мистер Лоски пожал папину руку и присоединился к нам, сказав что-то о погоде. Когда эта тема была исчерпана, он заявил:

— А ваш двор полностью преобразился. Я сказал Чету, что вам стоит сдавать его в аренду. Отличная мысль, правда?

Он шутил. Я думаю. Но мой отец и Чет восприняли это иначе. Я уже испугалась того, что может случиться, но тут миссис Лоски пригласила всех попробовать закуски.

Все оказалось очень вкусно. Но когда папа прошептал мне, что маленькие черные ягодки на крекере, это вовсе не ягодки, а черная икра, я перестала жевать. Яйца рыб? Отвратительно.

Тогда папа напомнил, что я ем куриные яйца, — чем же мне не угодила икра? Он всегда знает, что сказать. Немного поколебавшись, я съела крекер, и вскоре уже жевала следующий.

Брайс сидел в одиночестве в другом конце комнаты, и каждый раз, когда я смотрела на него, оказывалось, что он смотрит прямо на меня.

Наконец я просто повернулась к нему спиной и сказала папе:

— Так кто пытается изобрести вечный двигатель?

Папа рассмеялся.

— Сумасшедшие ученые во всем мире.

— Правда?

— Да. Уже сотни лет.

— А что они делают? На что он похож?

Вскоре к нам вернулся Чет. И когда я уже полностью погрузилась в рассуждения о магнетизме и берущейся ниоткуда энергии, я заметила, что кто-то стоит у меня за спиной.

Это был Брайс.

Я почувствовала, как мои щеки запылала от гнева. Неужели он не понимает, что я не хочу общаться с ним? Я отступила, но из-за этого в нашем кружке появилась брешь, он подошел ближе — и вот он уже стоит рядом и слушает наш разговор.

Его конечно совсем не интересовал вечный двигатель. Меня, правда, тоже! Но я решила продолжать разговор, чтобы Брайс ушел. А когда разговор начал затухать, я предложила свою собственную модель вечного двигателя. Какую-то ерунду, первое, что пришло в голову.

Но Брайс все равно не уходил. Он не произнес ни слова, просто стоял и слушал. А когда миссис Лоски объявила, что ужин готов, Брайс схватил меня за руку и прошептал:

— Джули, прости меня. Я в жизни ни о чем так не сожалел. Ты права, я был придурком, и я прошу прощения.

Я вырвала свою руку и прошептала в ответ:

— С некоторых пор ты что-то очень о многом стал жалеть! Только этим и занимаешься! — С этими словами я ушла.

Но очень быстро я поняла, что совершила ошибку. Надо было позволить Брайсу попросить прощения, а потом просто игнорировать его. Я поступила грубо, не дав ему высказаться.

Я бросала на него взгляды через стол, но он смотрел на своего отца, который расспрашивал моих братьев об окончании школы и их планах насчет колледжа.

Конечно, я не раз видела мистера Лоски, но обычно на некотором расстоянии. Странно, что я никогда не обращала внимания на его глаза. Они были голубыми. Сверкающе-голубыми. И хотя они были глубоко посажены и отчасти скрыты бровями, было ясно, что Брайс унаследовал их от него. Волосы у него были такие же черные, как и у Брайса, а зубы ровные и белые.

Чет упоминал, что Брайс — уменьшенная копия своего отца, но я как-то об этом никогда не задумывалась. А они и правда похожи, хотя его отец кажется очень самодовольным, а Брайс... ладно, он выглядит злым.

Тут с другого конца стола до меня донеслось:

— Твой сарказм сейчас абсолютно неуместен, папа.

Миссис Лоски вздрогнула, и все посмотрели на Линетту.

За все годы, что мы прожили по соседству с этой семьей, я не сказала Линетте и десяти слов, а она мне и того меньше. Я ее побаивалась. Поэтому я не удивилась тому, как она сейчас смотрела на своего отца: от этого взгляда мне стало не по себе. У миссис Лоски на лице застыла улыбка, но она часто моргала и нервно переводила взгляд с одного человека на другого. Может быть, у них за ужином всегда так?

Внезапно Линетта вскочила и убежала куда-то, но очень быстро вернулась с диском в руке. Когда она включила проигрыватель и музыка хлынула через колонки, я узнала одну из песен моих братьев.

«Ледяная свеча», эта песня столько раз грохотала из комнаты братьев, что мы давно к ней привыкли. Я посмотрела на маму, подумав, что она может смутиться из-за громкой музыки и не очень приличного текста. Эта песня явно не для ужина с черной икрой.

Мама вовсе не смутилась, напротив, казалась вполне счастливой. Они с папой улыбались друг другу, и, если честно, мне показалось, что она даже хихикала. Папу забавляла ситуация, хотя он и старался это скрыть. Но вот что меня удивило: папа очень гордился, что этот шум производили его сыновья. Правда, я не сразу поняла это.

Странно, ведь папа никогда особенно не поощрял увлечение моих братьев музыкой, хотя никогда и не критиковал их за это. Причину папиной гордости я поняла только тогда, когда мистер Лоски начал выяснять, как Мэтту и Майку удалось сделать профессиональную запись, и они рассказали ему про работу, накопленные деньги и удачно приобретенное оборудование.

По братьям было видно, что они тоже довольны. Еще бы! Линетта так расхваливала «Ледяную свечу»! Она говорила совершенно искренне, даже не верилось, что это ее слова.

Я огляделась и вдруг поняла, что мы ужинаем в компании незнакомцев. Мы много лет жили друг напротив друга, но я совершенно не знаю этих людей. Линетта умеет улыбаться. Мистер Лоски на улице всегда казался таким безупречным, но этим вечером стало ясно, что под блестящей поверхностью скрывается гнилая начинка. А всегда несколько отстраненная миссис Лоски вдруг стала вся какая-то дерганая. Неужели она из-за нас так нервничала?

А хуже всего дела обстояли с Брайсом — мне пришлось признать, что я совершенно его не знала. И, учитывая новые сведения, узнавать ближе не хотела. Я смотрела на него и чувствовала какую-то странную пустоту — ни огня, ни гнева, ни волнения.

Ничего.

Когда с десертом было покончено и пришло время уходить, я подошла к Брайсу и извинилась за свое поведение.

— Я должна была позволить тебе извиниться, и спасибо вам за вечер. По-моему, все прошло замечательно, во всяком случае, моя мама отлично провела время, это для меня очень важно. — Мы смотрели друг на друга, но он словно не слышал меня. — Брайс? Прости меня.

Он кивнул, а потом наши семьи попрощались и пожелали друг другу спокойной ночи.

Я шла за державшимися за руки родителями и братьями, несшими то, что осталось от наших пирогов. Мы все уселись на кухне, Мэтт налил себе молока и сказал Майку:

— Этот мистер Лоски нас сегодня здорово достал, да?

— Может, он решил, что мы влюбились в его дочь?

— Только не я, приятель! Может, ты?

Майк тоже налил себе молока.

— Ну уж нет! Это Скайлер. А я об этом и не думал. — Он ухмыльнулся. — А она была в ударе, да? Интересно, с чего бы это?

Папа положил себе кусок пирога.

— Вы, ребята, сегодня проявили железную выдержку. Не знаю, смог бы я сохранить хладнокровие в подобной ситуации.

— Он такой... как бы это сказать... ограниченный, — сказал Мэтт. — Считает, что можно жить только по определенным стандартам. Не хотел бы я, чтобы он был моим, отцом...

Майк чуть не выплюнул свое молоко:

— Только не это!

Мэтт хлопнул папу по спине и сказал:

— Я за своего старика!

Мама улыбнулась:

— Я тоже.

Никогда не видела, чтобы мой отец плакал. Не то чтобы он прямо разрыдался, но на глаза у него, определенно, навернулись слезы. Он заморгал и только спросил:

— Мальчики, не хотите пирога к молоку?

— Как раз об этом я и мечтал! — воскликнул Мэтт.

— Точно, — добавил Майк, — я голоден.

— Возьми и мне кусочек, — попросила я, когда Майк потянулся через стол.

— Но мы же только что поели! — воскликнула мама.

— Да, ладно, Трина. Съешь пирога. Он восхитительный.

В ту ночь я легла спать невероятно счастливой. И лежа в темноте я думала, сколько же всего случилось за день! Как менялось мое настроение... и все же как здорово испытывать то чувство, о котором я, возможно, давно мечтала...

Когда я начала засыпать, мое сердце переполняла удивительная... свобода.

Утром настроение было прекрасное. Я вышла из дома и полила двор, наслаждаясь блеском воды на солнце. Интересно, когда же покажется первая травинка?

Потом я принялась приводить в порядок клетку для кур.

Через забор заглянула миссис Стьюби, увидела, чем я занимаюсь, и спросила:

— Как дела? Готовишь место для петуха, Джулианна?

— Петуха?

— Конечно. Курочкам нужна мотивация, чтобы сносить больше яиц!

Это правда. Мои куры сейчас несли вдвое меньше яиц, чем раньше, но заводить петуха?..

— Вряд ли соседи обрадуются, если я заведу петуха, миссис Стьюби. А кроме того, с курами я умею обращаться, а с петухом, наверное, не справлюсь.

— Чушь. Места у вас много, ты можешь спокойно взять и петуха. Никаких сложностей с ним не будет. А иначе как ты собираешься развивать свой бизнес? Эти птички скоро совсем перестанут нестись!

— Совсем?

— Ну, не совсем. Но яиц будет очень мало.

Я покачала головой, а потом сказала:

— Знаете, я никогда не воспринимала это как бизнес. Просто мои цыплята выросли и стали нестись.

— Что ж, извини, я не подумала об этом. На этой неделе я все равно заплачу тебе всю сумму и, возможно, все же сумею уговорить тебя завести петуха. У меня есть подруга на Ньюкомб-стрит, ей жутко нравятся мои фаршированные яйца. Я дала ей рецепт, но она утверждает, что с магазинными яйцами так же вкусно не получается. — Она подмигнула мне. — Уверена, она с радостью заплатит за яйца и больше меня. — Миссис Стьюби собралась уходить и напоследок добавила: — Пока, Джулианна, ты отлично поработала над двором. Впечатляет!

— Спасибо, миссис Стьюби, — сказала я, когда она уже открывала свою дверь. — Большое спасибо.

Я закончила уборку и раздумывала над словами миссис Стьюби. Может, и правда, завести петуха? Я слышала, что куры в его присутствии несутся больше, даже если и не контактируют с ним. Я даже могу вырастить еще кур. Но хочу ли я снова через все это пройти?

Не особенно. Если мои девочки перестанут нестись, значит, так тому и быть.

Я поцеловала каждую курочку и пошла в дом. Мне понравилось управлять собственной судьбой! Я чувствовала себя сильной и готовой к действиям.

Я понятия не имела, что несколько следующих дней полностью разрушат мои планы.

После того ужина отношения ко мне изменилось. Она была вежливой, спокойной и какой-то отстраненной. Мне это не нравилось. Лучше бы она злилась. Все, что угодно, только не равнодушие. Я словно был для нее незнакомцем, и это мучило меня. Жутко мучило.

А потом пришло время аукциона, и проблем у меня только прибавилось.

Школа использует этот дурацкий аукцион для сбора средств в свой бюджет. Считается, что участие в нем — огромная честь, но эго полная чушь! Для аукциона выбирают двадцать парней. Они должны принести с собой корзину для пикника, наполненную всякими вкусностями, потом их выстраивают перед всей школой и девчонки начинают торговаться за возможность пообедать с ними.

Угадайте, кто в этом году попал в счастливую двадцатку?

Думаете, матери возмущаются: «Ну уж нет, я не позволю, чтобы моего сына продали той, кто больше заплатит!»

Ошибаетесь. Они гордятся тем, что их сыновья станут мальчиками с корзинками!

Да, именно так нас называют. И по школьному радио передают вот такие сообщения:

— Собрание мальчиков с корзинками пройдет в кафетерии во время обеда. Все мальчики с корзинками должны присутствовать.

И очень скоро ты просто лишаешься имени. Ты и еще девятнадцать других парией становитесь просто мальчиками с корзинками.

Мама, конечно, тут же с превеликим удовольствием принялась готовить для моей корзины все самое вкусное, чтобы за меня предложили самую высокую цену. Я пытался объяснить, что не хочу попасть в Зал славы мальчиков с корзинками средней школы Мэйфилда, и что на самом деле содержимое корзины не имеет никакого значения. Девчонки ведь выбирают не по корзинам. Если уж быть совсем откровенным, это был настоящий мясной рынок.

— Вы просто пообедаете в школе — вот и все. Никакой это не мясной рынок, Брайс. Это почетно! Кроме того, тебя может купить какая-нибудь хорошая девушка и у тебя появится подруга!

Матери иногда совершенно не слушают своих детей.

А потом Гэррет прожужжал мне все уши о том, что Шелли Сталле рассталась с Митчем Майколсоном, и что она, Миранда Хьюмс и Дженни Аткинсон начали за меня настоящую войну.

— Приятель! — воскликнул он. — Это три самые горячие девчонки школы! Готов поклясться, Шелли бросила Митча из-за тебя. Мне это Шегрир сказал, а Шегрир Ухо знает все. — Гэррет глупо ухмыльнулся и добавил: — Но лично я думаю, что тебе достанется Громила Дженни.

Я попросил Гэррета заткнуться, но он был прав. С моим везением мне точно достанется Громила Дженни. Я уже вижу ее — двухметровую громадину, которая съест весь обед целиком, а потом примется за меня. Из девочек только она может играть в баскетбол. Правда, когда она приземляется, весь спортивный зал дрожит. А поскольку у нее совсем нет... ггу, понимаете, женских форм, она вполне может обрить голову и идти играть в НБА. Ни у кого даже подозрений не возникнет.

Ее родители покупают ей все, что она пожелает. Ходят слухи, что они ради нее переоборудовали свой гараж в баскетбольную площадку.

А это означает, что аукцион может превратиться для меня в кошмар.

Если только, если только Шелли или Миранда не предложат больше. Я принялся обдумывать все возможные варианты и наконец решил, что выход у меня только один — начать заигрывать с обеими.

Но в первый же день я почувствовал себя скунсом. Не то чтобы я действовал очень активно, нет, просто был дружелюбен с обеими. Шелли и Миранда вони не почувствовали, в отличие от Гэррета.

— Приятель! — заявил он мне в четверг. — Я понял твою игру.

— Ты о чем?

— Не прикидывайся. Ты обрабатываешь обеих. — Гэррет подошел ближе и прошептал мне на ухо: — Мальчик с корзинкой — причина этого или нет, но я впечатлен.

— Заткнись ты.

— Серьезно! Ухо сказал, что они сегодня на физкультуре чуть не подрались.

Я должен был догадаться.

— А... а что Громила Дженни?

Гэррет пожал плечами.

— Не знаю. Но завтра все прояснится?

В пятницу мама отвезла меня в школу с огромной дурацкой корзиной с обедом, а поскольку все мальчики с корзинками должны быть в костюмах, я нацепил галстук, чувствуя себя при этом клоуном в цирке.

Когда я выбрался из машины, ребята у входа зашептались:

— Ух ты!

А когда я поднимался по ступенькам, ко мне подошла Громила Дженни.

— Брайс! Ты выглядишь... аппетитно.

О боже! Я заторопился в класс, где собирались все мальчики с корзинками, и как только я вошел, мне сразу полегчало. Меня окружили другие такие же клоуны, и они очень мне обрадовались.

— Привет, Лоски.

— Здорово, приятель.

— Какая огромная корзина!

— Да для нее нужен целый автобус!

Отличная компания.

Затем в класс вошла миссис Макклур — начальница всего этого безобразия.

— Боже мой, — воскликнула она, — какие вы все красивые!

Ни слова о наших корзинах. Она и не заглянула в них. Даже если бы они были пустыми, ей было бы наплевать.

Ну разве это не мясной рынок?

— Не нервничайте, мальчики, — пропела миссис Макклур. — Вас ждет чудесный день! — Она вытащила список и начала перекличку. Нас и наши корзинки пронумеровали, мы заполнили какие-то дурацкие учетные карточки, и когда все, наконец, было готово и она убедилась, что мы поняли свою задачу, два первых урока уже закончились. — Отлично, джентльмены, — подытожила миссис Макклур. — Оставляйте свои корзины здесь и идите... Какой сейчас будет урок... Третий? — Она взглянула на часы. — Точно. На третий урок.

— А как же пропуски? — спросил какой-то сознательный мальчик с корзинкой.

— У ваших учителей есть списки. Но если возникнут проблемы, отправляйте их ко мне, я все улажу. Перед аукционом встречаемся здесь же. Всем понятно? Не опаздывайте!

Мы пробормотали:

— Да, да.

И все отправились по своим классам. Но вот что я вам скажу — никто из нас в тот день не слушал учителей. Разве можно сосредоточиться, когда тебя душит галстук, жмут ботинки, а весь класс думает только о том, что настало время охоты за мальчиками с корзинками? Того, кто придумал этот идиотский аукцион, нужно самого запихнуть в корзину и сбросить в реку.

Я был мальчиком с корзинкой номер девять. Это означало, что я должен был стоять на сцене в актовом зале и ждать, пока раскупят почти половину участников. Минимальная ставка — десять долларов. А если никто платить не захочет, для подстраховки есть учителя.

Да, зрелище это было не из приятных!

Некоторые мамы тоже пришли и стояли теперь у стены с биноклями, хихикали и махали руками — то есть вели себя так же глупо, как глупо выглядели их сыновья. Я должен был это предвидеть. Мама на час отпросилась с работы и тоже была там.

Мальчиком номер пять был Тим Пелло, и его пыталась купить его мать. Без шуток. Она просто подскочила и завопила:

— Двадцать! Я дам двадцать!

Вообще-то это могло стать ярлыком на всю жизнь.

К счастью для Тима, Келли Тротт предложила двадцать два пятьдесят и спасла его от вечного позора — хуже, чем быть мальчиком с корзинкой, может быть только клеймо маменькиного сынка.

Следующим был Калеб Хьюз. За него заплатили одиннадцать пятьдесят. Потом пришла очередь Чеда Ормонда, и я готов поклясться, что он чуть не описался, когда миссис Макклур попросила его выйти вперед. Она прочла его карточку, потрепала по щеке и начала торги. Все закончилось на пятнадцати долларах.

К этому моменту меня от продажи отделял только Джон Трулок. Меня не особенно интересовало, что у него в корзине или чем он увлекается на досуге.

Я был слишком занят поисками в толпе Громилы Дженни.

Миссис Макклур прокричала в микрофон:

— Я слышала десять?

И до меня только через минуту дошло, что никто на этот вопрос не откликнулся. Вообще не раздалось ни звука.

— Ну давайте же! Обед превосходный! Клубничный пирог — пальчики оближешь...

И миссис Макклур перечислила все, что лежало в корзине Джона.

Кстати, о позоре! Это хуже, чем быть маменькиным сынком. Это даже хуже, чем обед с Громилой Дженни! Зачем его выбрали в мальчики с корзинкой, если никто не хочет обедать с ним?

Затем откуда-то справа раздалось:

— Десять!

— Десять? Я слышала десять? — воскликнула миссис Макклур, расплываясь в улыбке.

— Двенадцать! — произнес другой голос с той же стороны.

Первый голос ответил:

— Пятнадцать!

И в этот момент я понял, чей это голос.

Джули Бейкер.

Я вгляделся в толпу и увидел ее, машущую рукой, увидел выражение ее лица.

— Шестнадцать! — предложил второй голос.

Возникла пауза, но вскоре снова раздался голос Джули:

— Восемнадцать!

— Восемнадцать! — воскликнула миссис Макклур, и мне показалось, что она сейчас хлопнется в обморок от облегчения. Она немного помолчала, потом произнесла: — Восемнадцать раз... восемнадцать два... Восемнадцать три... Продан! За восемнадцать долларов.

Джули? Вот уж не ожидал, что она станет платить за обед! Неважно с кем.

Джон вернулся в нашу шеренгу. Я знал, что должен сделать шаг вперед, но не мог двинуться. Меня будто в живот ударили. Джули нравится Джон? Поэтому она в последнее время была так... так равнодушна? Я стал ей безразличен? Всю мою жизнь она была рядом, хотя знала, что я всеми силами старался избегать ее, а теперь меня словно не существовало.

— Выходи, Брайс. Не стесняйся.

Майк Абенидо слегка подтолкнул меня и сказал:

— Твоя очередь идти на пытку. Выходи!

Мне показалось, что я иду по тонкой, висящей над бездной доске. Я просто стоял там, обливаясь потом, пока хозяйка аукциона перечисляла содержимое моей корзины и мои увлечения. Она еще не успела закончить, как Шелли прокричала:

— Десять!

— Что? — спросила миссис Макклур.

— Я даю десять!

— А-а, — она рассмеялась, убирая карточку. — Кажется, я слышала десять!

— Двадцать! — воскликнула из самой середины толпы Миранда Хьюмс.

— Двадцать пять! — снова Шелли.

Я искал глазами Громилу Дженни и молился, чтобы она лежала дома с насморком, пока Шелли и Миранда прибавляли по пятерке.

— Тридцать!

— Тридцать пять!

— Сорок!

И тут я ее увидел. В паре метров позади Миранды, обгрызает ногти.

— Сорок пять!

— Пятьдесят!

— Пятьдесят два!

— Пятьдесят два! — перебила миссис Макклур. — Что ж, замечательно! И глядя на содержимое его корзины, могу с уверенностью сказать — это того стоит...

— Шестьдесят!

— Шестьдесят два! — крикнула Шелли.

Миранда засуетилась, выпрашивая деньги у своих подруг, пока миссис Макклур подытоживала:

— Шестьдесят два раз!..

Но тут Дженни завопила:

— Сто!

Сто! Толпа зашумела, а потом все повернулись и уставились на Дженни.

— Отлично! — рассмеялась миссис Макклур. — Сто! Это, определенно, рекорд. И отличное вливание в бюджет!

Я хотел ударить ее, прямо со сцены. Этого я никогда не переживу.

Тут в толпе началось какое-то движение, и внезапно Шелли и Миранда оказались рядом и прокричали в один голос:

— Сто двадцать два... пятьдесят! Мы даем сто двадцать два пятьдесят!

— Сто двадцать два доллара и пятьдесят центов? — Я подумал, что миссис Макклур сейчас примется танцевать польку. — Вы решили вместе пообедать с этим юным джентльменом?

— Да! — воскликнули они, а потом повернулись к Дженни. Все повернулись к Дженни.

Дженни только пожала плечами и снова принялась грызть ногти.

— Отлично! Сто двадцать два доллара и пятьдесят центов раз... Сто двадцать два доллара и пятьдесят центов два... Сто двадцать два доллара и пятьдесят центов три! Продан этим двум прекрасным леди за рекордную сумму — сто двадцать два доллара и пятьдесят центов!

— Приятель! — прошептал Майк, когда я вернулся в строй. — Шелли и Миранда? Ну и как мне с этим тягаться?

Да уж! Терри Норрис купила его за шестнадцать долларов, а самая большая сумма потом была сорок долларов.

Когда аукцион закончился, ребята подшучивали:

— Да ты настоящий чемпион!

Но я не чувствовал себя чемпионом. Я был измучен.

Подошла мама, обняла и поцеловала меня так, словно я выиграл золотую медаль на олимпиаде, и прошептала:

— Мой малыш.

А потом ее каблучки зацокали и унесли ее обратно на работу.

Я был выжат, потрясен и почти насильно притащен в кафетерий Шелли и Мирандой.

Все столики были на двоих, с розовыми, голубыми и желтыми скатертями, стены украшали разноцветные ленты и воздушные шарики. Со своей дурацкой корзиной, зажатый между Мирандой и Шелли, я чувствовал себя пасхальной индейкой.

Нам дали самый большой столик, и когда все расселись, миссис Макклур произнесла:

— Мальчики и девочки! Думаю, мне не нужно напоминать вам, что на весь оставшийся день вы освобождены от занятий. Наслаждайтесь обедом, наслаждайтесь дружбой... Не торопитесь, расслабьтесь, и еще раз спасибо за вклад в школьный бюджет.

И вот я обедал с двумя самыми красивыми девчонками в школе. Я был «чемпионом», и все парни завидовали мне.

Но я был в отчаянии.

Они, конечно, красивые девчонки, но из их ртов вылетали такие гадости о Громиле Дженни. Миранда не умолкала:

— О чем она только думала? Можно подумать, ты согласился бы обедать с ней, да, Брайс?

Ну, да. Это правда. Но нельзя было так говорить.

— Послушайте, давайте сменим тему разговора.

— Конечно. И о чем будем говорить?

— Все равно. О чем угодно. Какие у вас планы на лето?

Первой ответила Миранда:

— Мы поедем в круиз по мексиканской ривьере. Будем останавливаться в каждом порту и покупать всякие безделушки. — Она захлопала ресницами и добавила: — Я могу и тебе что-нибудь привезти...

Шелли подвинула поближе ко мне свой стул и перебила Миранду:

— А мы поедем на озеро. У папы там домик, и там можно обалденно загореть. Помнишь, какой я была осенью? Почти черной. Я снова хочу так, только на этот раз постараюсь загореть полностью. — Она захихикала и добавила: — Только маме моей не рассказывай, ладно? Она тогда вообще заставит меня надеть закрытый купальник!

Вот так начинается Война Загаров. Миранда заявила Шелли, что не заметила у нее осенью никакого загара, что самое подходящее место, чтобы как следует загореть, — круиз по Мексиканскому заливу.

В ответ Шелли сказала Миранде, что обладательница веснушек никогда загореть не сможет, а поскольку у Миранды веснушки по всему телу, круиз станет для нее пустой тратой времени. Я разглядывал кафетерий, стараясь не вникать в эту перепалку.

И тут я увидел Джули. Она сидела через два столика от меня и смотрела в мою сторону. Только она смотрела не на меня. Джули смотрела на Джона, ее глаза сверкали, и она смеялась.

У меня сердце замерло. Над чем она смеется? О чем они говорят? Какая же она красивая!

Я терял над собой контроль. Это было странно. Как будто мое тело больше не подчинялось мне. Я всегда считал Джона классным парнем, но сейчас мне хотелось размазать его по стене.

Шелли схватила меня за руку и спросила:

— Брайс, ты в порядке? Ты выглядишь... я не знаю... каким-то одержимым.

— Что? А-а... — Я постарался взять себя в руки.

— Куда ты смотришь? — поинтересовалась Миранда.

Они обе завертели головами, потом пожали плечами и вернулись к своей еде.

Но я не мог не смотреть. И у меня в голове звучал голос дедушки:

— Твой выбор повлияет на всю твою дальнейшую жизнь. Поступи правильно...

Поступи правильно...

Поступи правильно...

Миранда тряхнула меня, спросив:

— Брайс? Да что с тобой? Я спросила, что ты будешь делать летом?

— Не знаю, — пробормотал я.

— Эй, а может тебе поехать с нами на озеро?! — воскликнула Шелли.

Это была пытка. Мне хотелось закричать: «Да заткнитесь вы! Оставьте меня в покое!» Я хотел выбежать из здания и бежать до тех пор, пока не упаду без сил, и, может, тогда это чувство пройдет?

— Обед восхитительный, Брайс. — Голос Миранды словно звучал откуда-то издалека. — Брайс? Ты слышишь меня? Отличный обед.

Я бы не умер, если бы просто поблагодарил ее. Но разве я мог просто поблагодарить? Нет. Вместо этого я повернулся к ней и сказал:

— Мы можем не говорить о еде, загаре и прическах?

Миранда растерянно улыбнулась мне.

— А о чем тогда ты хочешь говорить?

Я посмотрел на нее, потом на Шелли.

— Как насчет вечного двигателя? Вы что-нибудь о нем знаете?

— Вечное что?

Миранда рассмеялась.

— Что? — поинтересовался я у нее. — Что смешного?

Она секунду внимательно смотрела на меня, а потом сказала:

— Не знала, что купила интеллектуала.

— Да, я — интеллектуал!

— Да? — Миранда захихикала. — Ты написать-то это слово без ошибок сможешь?

— Он для тебя слишком умный, Миранда.

— Да прекрати ты, Шелли. Можно подумать, ты здесь из-за его мозгов? Тошно видеть, как ты подлизываешься.

— Подлизываюсь? Я правильно расслышала?

— Ты правильно расслышала. Он не собирается приглашать тебя на выпускной, так почему бы тебе не сдаться?

На этом обед закончился. Одно из маминых запеченных яблок полетело в Миранду, а в ответ на платье Шелли был вылит соус. И прежде чем миссис Макклур успела их остановить, они уже катались по полу, вцепившись друг другу в волосы.

Для меня это была возможность сбежать, и я направился прямо к столику Джули. Я взял ее за руку и сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Она привстала и спросила:

— Что? Что происходит, Брайс? Почему они дерутся?

— Извини нас, ладно, Джон? — Я оттащил Джули от столика, но идти было некуда. Я держал ее за руку и не мог думать. Я остановился прямо в центре зала и посмотрел на Джули. Посмотрел на ее лицо. Я хотел погладить ее щеку и узнать, каково это. Хотел прикоснуться к ее волосам, они казались такими мягкими.

— Брайс, — прошептала Джули, — что случилось?

Я едва дышал, когда задал этот вопрос:

— Он тебе нравится?

— Ты... ты говоришь о Джоне?

— Да!

— Да, конечно. Он милый и...

— Нет, он тебе нравится? — Я взял ее за вторую руку и ждал ответа, а мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Нет. То есть не в этом, смысле...

Нет! Она сказал «нет»! Мне было наплевать, где я, наплевать, что нас все видят. Я хотел, я должен был поцеловать ее. Я подался вперед, закрыл глаза и...

Она вырвалась и убежала.

Внезапно в кафетерии повисла мертвая тишина. Миранда и Шелли пялились на меня сквозь свои спутанные волосы, все смотрели на меня так, словно у меня на груди была бомба. А я просто стоял и пытался прийти в себя.

Миссис Макклур схватила меня за плечи и усадила на стул.

— Сиди здесь, а вы оставайтесь там!

Затем она вывела Шелли и Миранду из кафетерия, развела по разным туалетам, чтобы они привели себя в порядок, и пошла искать уборщика.

А я сидел там, и мне было наплевать на уборку. Я хотел быть с ней. Говорить с ней. Снова взять ее за руку.

Поцеловать ее.

До конца занятий я еще несколько раз пытался поговорить с Джули, но как только я оказывался рядом, она сбегала. А когда прозвенел последний звонок, она просто исчезла. Я везде искал, но Джули нигде не было.

А вот Гэррет был тут как тут. Он догнал меня со словами:

— Приятель! Скажи мне, что это неправда!

Я молчал. Просто шел к стоянке велосипедов, все еще надеясь найти Джули.

— Так это правда!

— Оставь меня в покое, Гэррет.

— По тебе сохнут две самые классные девицы в школе, а ты променял их на Джули?

— Ты не понимаешь.

— Это верно, приятель. Я совершенно ничего не понимаю. Ты серьезно пытался поцеловать ее? Даже не верится. Джулианну Бейкер? Твою кошмарную соседку? Всезнайку? Куриную королеву?

Я остановился и потряс его. Просто взял двумя руками и тряхнул.

— Это было давным-давно. Забудь!

Гэррет ткнул в меня пальцем.

— Знаешь, а ты ведь влюбился.

— Просто отвали, понял?

Он загородил мне дорогу.

— Не могу в это поверить! Два часа назад ты был чемпионом. Чемпионом! Вся школа приклонила перед тобой колени! И взгляни на себя теперь! Ты поставил на карту свой статус! — Гэррет хмыкнул и добавил: — Если ты и дальше собираешься придерживаться этой линии, я не хочу иметь с тобой ничего общего.

Я посмотрел ему в глаза и ответил:

— Отлично! И знаешь что? Я тоже не желаю больше иметь с тобой ничего общего!

Я оттолкнул его и ушел.

Я побрел домой. Ботинки жали, и в корзине брякала грязная посуда, но мальчик с корзинкой прошел весь путь до дома пешком. Внутри меня бушевала настоящая битва. Прежний Брайс хотел вернуться назад во времени, хотел отрываться с Гэрретом, хотел снова ненавидеть Джули Бейкер.

Хотел быть чемпионом.

Но в душе я знал, что прежний Брайс умер. Пути назад не было. Ни к Гэррету, ни к Шелли и Миранде, ни к кому другому, кто не сможет понять. Джули была другой, но после стольких лет это меня больше не беспокоило.

Мне это нравилось.

Она мне нравилась.

И каждый раз, когда я ее видел, она казалась мне еще прекраснее. Она словно сияла. Не как стоваттная лампочка. Просто от нее исходило какое-то тепло. Может, из-за того, что она столько времени проводила на том дереве? А может, из-за мыслей о вечном двигателе? Я знал только, что по сравнению с Джули Шелли и Миранда были... обыкновенными.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда. И я честно признался себе в этом. Может, поэтому я почувствовал себя сильнее. Счастливее. Я снял ботинки и носки и засунул их в корзину. И пока я бежал домой босиком с перекинутым через плечо галстуком, я осознал, что в одном Гэррет был прав — я влюбился.

По-настоящему.

Подходя к дому, я увидел велосипед Джули на траве возле забора. Она была дома!

Я нажимал на звонок до тех пор, пока мне не показалось, что он вот-вот взорвется.

Ответа не было.

Я заколотил в дверь.

Ответа не было.

Я пошел домой и позвонил, и наконец, наконец трубку сняла ее мама.

— Брайс? Нет, мне жаль. Она не хочет разговаривать. — А потом она прошептала: — Дай ей немного времени, ладно?

Я дал ей час. Почти. А потом пошел к ним.

— Пожалуйста, миссис Бейкер. Я должен увидеть ее!

— Она заперлась в комнате, милый. Попробуй позвонить завтра.

Завтра? Я не могу ждать до завтра! Я обошел их дом, влез на забор и постучал в окно Джули.

— Джули! Джули, пожалуйста. Мне необходимо тебя увидеть.

Занавески в ее окне не шелохнулись, зато открылась задняя дверь, вышла миссис Бейкер и прогнала меня.

Когда я вернулся домой, дедушка ждал меня у двери.

— Брайс, что происходит? Ты носишься туда и обратно, влезаешь на забор Бейкеров... Ты ведешь себя так, будто наступил конец света!

Я выпалил:

— Не могу в это поверить! Я просто не могу в это поверить! Она не хочет разговаривать со мной!

Дедушка отвел меня в гостиную и уточнил:

— Кто не хочет с тобой разговаривать?

— Джули!

— Она... злится на тебя?

— Не знаю!

— У нее есть причины злиться на тебя?

— Нет! Да! То есть я не знаю!

— Хорошо, что случилось?

— Я пытался поцеловать ее! Перед всеми ребятами, когда должен был есть этот идиотский обед с Шелли и Мирандой, я пытался поцеловать ее!

Дедушкино лицо медленно расплылось в улыбке.

— Правда?

— Я был, как... как одержимый. Я не мог остановиться! Но она убежала и... — Я посмотрел в окно на дом Бейкеров. — И теперь она не желает со мной разговаривать.

Очень медленно мой дедушка произнес:

— Возможно, это все для нее несколько неожиданно?

— Нет!

— Нет?

— Нет, то есть... — Я повернулся к нему. — Все началось с этой дурацкой газетной статьи. И я не знаю... С тех пор со мной творится что-то странное.

Она выглядит иначе, она говорит иначе, она даже кажется мне теперь другим человеком! — Я снова посмотрел на дом напротив. — Она... она просто другая.

Дедушка тоже посмотрел на дом Бейкеров.

— Нет, Брайс, — мягко сказал он. — Она точно такая же, какой была всегда. Это ты изменился. — Он положил руку мне на плечо и прошептал: — И ты никогда уже не станешь прежним, сынок.

Может, дедушку все это и радовало, но я был в отчаянии. Я не мог есть, не мог смотреть телевизор — ничего не мог делать.

Я рано ложился спать, но заснуть не мог. Я часами смотрел в окно на ее дом. Я смотрел на небо, считал овец — но ничего не помогало. Я не мог перестать казнить себя за то, каким идиотом был все эти годы.

И как мне теперь убедить Джули выслушать меня? Я бы взобрался на этот ужасный платан, если бы мог. Прямо на самую вершину. Я бы прокричал ее имя так, чтобы весь мир услышал.

А поскольку я всегда боялся лазить на деревья, думаю, это убедило бы Джули в том, что я готов на все, лишь бы она поговорила со мной. Я готов даже кур развести, если это поможет. Я буду ездить в школу на велосипеде, если так я смогу быть с ней.

Я должен что-то придумать, чтобы показать Джули, как я изменился. Чтобы показать ей — я понял.

Но что? Как убедить ее, что я не тот, кем она меня считает? Как стереть все, что я наделал, и начать сначала?

Может, у меня не получится? Может, это просто невозможно? Но кое-чему Джули Бейкер меня все-таки научила — нужно вложить всю свою душу и попытаться.

Что бы ни случилось, я знаю, в одном дедушка был прав.

Я уже никогда не стану прежним.

В понедельник утром Дарла встретила меня у школы и напомнила про Брайса Лоски.

— Джулс! Эй, подожди! Как дела?

— Все в порядке, Дарла, а у тебя?

— Нет, серьезно, — прошептала она, — у тебя все хорошо? — Дарла оглянулась. — Я просто подумала, что Брайсу не следовало такое говорить. Особенно учитывая то, что он тебе нравится.

— Кто тебе это сказал?

— Будто у меня глаз нет? Перестань, Джулс. Это же ясно, как Божий день. Поэтому-то я за тебя и беспокоюсь. С тобой точно все в порядке?

— Да, в порядке. Спасибо за беспокойство. — Я посмотрела на нее и добавила: — И, знаешь, Дарла? Он больше мне не нравится.

Она рассмеялась.

— И надолго это?

— Навсегда. Просто я… разочаровалась в нем.

Дарла недоверчиво посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда. Но спасибо, что ты переживаешь за меня.

Весь первый урок я по-прежнему чувствовала себя сильной и решительной, но потом, за пятнадцать минут до конца, миссис Симмонс попросила:

— Уберите с парт все, кроме ручек.

— Что? — воскликнули все в один голос, и, поверьте мне, я была среди них. Я не готова к контрольной!

— Все! — повторила миссис Симмонс. — Быстрей, вы теряете драгоценное время.

Класс наполнился недовольным бормотанием и шумом сгребаемых в сумки тетрадей и учебников. Когда мы уже почти выполнили ее указание, миссис Симмонс достала из ящика своего стола пачку ярко-желтых листков, осмотрела их с легкой усмешкой и сказала:

— Пора выбрать мальчиков с корзинками!

Класс утонул в стонах облегчения.

— Мальчики с корзинками? Так это не контрольная?

Миссис Симмонс пошла по рядом, раздавая листки для голосования.

— Это своего рода контрольная, поэтому я не хочу, чтобы вы разговаривали друг с другом. И, как и на контрольной, вы ограничены по времени. — Она уже закончила с крайним правым рядом и теперь подходила ко мне. — Как только прозвенит звонок, я соберу их лично у каждого и проверю, все ли вы заполнили правильно. — Миссис Симмонс положила передо мной желтый листок и двинулась дальше. — Выберите из списка пятерых ребят. Не подписывайте листок и не обсуждайте свой выбор с соседями. — Миссис Симмонс говорила все быстрее. — Когда сделаете свой выбор, просто переверните листок. — Она опустила лист на последнюю парту. — Я повторяю, не подписывайте свой листок.

Робби Кастинон поднял руку и поинтересовался:

— Почему парни тоже должны голосовать? Это неправильно.

— Робби... — попыталась утихомирить взбунтовавшего восьмиклассника миссис Симмонс.

— Серьезно! Что прикажете нам делать? Голосовать за друзей или врагов?

Ребята зашушукались, а миссис Симмонс нахмурилась, но в словах Робби была доля правды. Двадцать восьмиклассников должны будут принести полные еды корзины для пикника, чтобы потом их продали с аукциона той девчонке, которая предложит самую высокую цену.

— Быть мальчиком с корзинкой — большая честь, — начала миссис Симмонс, но Робби перебил ее.

— Неправда! — воскликнул он. — Это унизительно! Кому хочется быть мальчиком с корзинкой?

Все парни в классе заголосили:

— Только не мне...

Но миссис Симмонс прокашлялась и громко сказала:

— Ты должен хотеть стать одним из них! Эта традиция помогает поддерживать школу со дня основания. Поколение за поколением мальчики с корзинками помогали школе стать такой, какой вы ее сейчас видите. Только благодаря этой традиции у нас есть клумбы и мы смогли позволить себе яблоневый сад. Сходите в любую другую среднюю школу в этом городе, и вы сразу же поймете, что наша школа — почти оазис в пустыне.

— И все это оплачено потом и кровью мальчиков с корзинками, — пробормотал Робби.

Миссис Симмонс вздохнула.

— Робби, со временем, когда твои дети придут учиться в эту школу, ты поймешь. А пока, пожалуйста, просто проголосуй за тех ребят, кто, по твоему мнению, может принести школе больше всего денег. Класс, — добавила она, — у вас осталось девять минут.

Стало тихо. И, прочитывая список из ста пятидесяти восьми парней-восьмиклассников, я вдруг поняла, что все эти годы для меня существовал только один парень. Для меня всегда существовал только Брайс.

Но я не позволила себе расчувствоваться. Он нравился мне по совсем не правильным причинам, и сейчас я не собиралась голосовать за него. Но дело было в том, что я понятия не имела, за кого вообще голосовать. Я взглянула на миссис Симмонс, которая переводила свой зоркий взгляд с класса на часы и обратно. Что, если я никого не выберу? Что, если я переверну листок без отметок?

Она отправит меня в комнату для наказаний, вот что. Поэтому за две минуты до звонка я поставила галочки рядом с именами парней, которые не были придурками или клоунами, а были просто нормальными. Вот кого я выбрала: Райан Нолл, Винс Олсон, Эдриан Иглесиас, Йен Лей и Джон Трулок. Им вряд ли удастся стать мальчиками с корзинками, но поскольку участвовать в аукционе я не собиралась, это не имело особого значения. Я перевернула листок, и когда прозвенел звонок, начисто забыла про аукцион.

Но только до обеда следующего дня. Дарла перехватила меня на пути в библиотеку и потащила к своему столику.

— Ты список видела? — спросила она.

— Какой список?

— Список мальчиков с корзинками! —Дарла положила передо мной помятый лист бумаги с двадцатью именами и огляделась по сторонам. — Твое главное блюдо в списке!

И точно, пятый сверху — Брайс Лоски.

Это не было неожиданностью, но у меня по всему телу все равно пробежала неприятная нервная дрожь. Кто за него проголосовал? Там было больше ста пятидесяти имен — он должен был получить приличное количество голосов! Внезапно я представила, как десятки девчонок суют деньги ведущей аукциона, чтобы получить право пообедать с Брайсом.

Я вернула Дарле список и сказала:

— Он больше не мое главное блюдо! Кстати, я за него даже не голосовала.

— О-о-о, девочка! Ты, похоже, села на диету!

— Это не диета, Дарла. Я... я пережила свое увлечение им, понятно?

— Рада это слышать, потому что ходят слухи, будто Шелли Сталле положила на него глаз.

— Шелли? Шелли Сталле? — Я чувствовала, как краснеют мои щеки.

— Точно. —Дарла взмахнула списком и крикнула: — Лиз! Мэйси! Сюда! У меня есть список!

Подруги Дарлы окружили ее и уставились на список, как будто это была карта с указанием, где спрятаны сокровища. Мэйси воскликнула:

— Чед Ормонд в списке! Он такой милый. Я с удовольствием дам за него десять баксов!

— И Дэнни здесь! — подхватила Лиз. — Такой кра-сав-чик!

Брови Мэйси вдруг удивленно поползли вверх, и она пробормотала:

— Джон Трулок? Джон Трулок? Он-то как сюда попал?

Сначала я просто не поверила своим ушам. Я выхватила листок у Мэйси.

— Ты уверена?

— Ну вот же, — сказала Мэйси, указывая на его имя. — Как думаешь, кто за него проголосовал?

— Какая-нибудь тихоня, наверное, — предположила Дарла. — Лично мне больше нравится Майк Абенидо. У меня есть соперницы?

Мэйси рассмеялась:

— Если он тебе нравится, я вне игры!

— Я тоже, — подхватила Лиз.

— А ты, Джулс? — спросила Дарла. — Будешь участвовать в аукционе?

— Нет!

— Но так ты сможешь пропустить половину уроков...

— Нет! Я не участвую. Ни за что!

Дарла улыбнулась.

— Хорошо.

Пока я ехала домой, моя голова была забита мыслями о Брайсе и всей этой ерунде с аукционом. Мне показалось, что я слишком зациклилась на нем. Какое мне дело, что Брайс нравится Шелли? Я не должна даже думать об этом!

Когда я не думала о Брайсе, я переживала за бедного Джона Трулока. Он был тихим парнем, и мне было очень жаль, что ему придется предстать перед всей школой с дурацкой корзиной. Что я наделала?

Но как только я подъехала к дому, мысли об аукционе вылетели у меня из головы. Я увидела зеленую траву, пробивающуюся из земли! Да! Да!!! Я соскочила с велосипеда и опустилась на колени. Ростки были такими тоненькими, такими маленькими, таким редкими. Их с трудом можно было разглядеть на фоне черной земли, но они были. Пробивались к солнечному свету.

Я побежала в дом:

— Мам! Мам, там трава!

— Правда? — Мама вышла из ванной в резиновых перчатках и с губкой. — А я все думала, когда же она наконец покажется.

— Она показалась! Пошли! Ты должна ее увидеть!

Сначала газон не произвел на маму особого впечатления. Но когда я попросила ее присесть на корточки и присмотреться, она улыбнулась и сказала:

— Они такие хрупкие...

— Похоже, что они зевают, да?

Мама немного наклонила голову и пристально посмотрела на меня:

— Зевают?

— Ну, или потягиваются. Будто они только что поднялись со своей земляной постели и теперь потягиваются и говорят: «Доброе утро, мир!»

Мама улыбнулась.

— Действительно похоже!

Я поднялась со словами:

— Думаю, им не помешает утренний душ.

Мама согласилась и ушла в дом, а я пела и поливала газон. Я забыла обо всем и не могла нарадоваться, что моя травка наконец-то начала прорастать. И тут я услышала, как школьный автобус остановился на Колльер-стрит.

Брайс. Его имя будто выстрелило у меня в мозгу, а вместе с ним пришла паника, с которой я не могла справиться. Я бросила шланг и убежала в дом.

Я заперлась в комнате и попыталась сделать домашнее задание. Куда подевалось мое умиротворение? Моя решимость? Мое здравомыслие? Они покинули меня, потому что Шелли Сталле хочет встречаться с Брайсом? Я так себя чувствую из-за обычного старомодного соперничества? Но я должна забыть про Брайса и Шелли. Они друг друга стоят — вот и пусть будут вместе!

Но в душе я знала, как и моя травка, я еще недостаточно сильна, чтобы просто забыть. И до тех пор, пока я не наберусь сил, у меня есть только один выход — держаться от него подальше. Я должна вычеркнуть Брайса из своей жизни.

Так я перестала слушать новости про мальчиков с корзинками и избегала Брайса в школе. А если мы случайно сталкивались, я здоровалась с ним как с человеком, которого едва знаю.

И это помогало! Я становилась все сильнее день ото дня. Кому интересны аукцион и мальчики с корзинками? Не мне!

В пятницу я проснулась рано, собрала несколько яиц в курятнике, полила двор, становившийся все зеленее, позавтракала и стала собираться в школу.

Но расчесывая волосы, я вспомнила о Шелли Сталле. Сегодня день аукциона. Она, наверное, на ногах с пяти утра, делает какую-нибудь невероятную прическу.

Ну и что? — твердила я себе. Что с того? Но я все же открыла копилку и, поколебавшись, пересчитала деньги. Что, если...

Нет! Нет-нет-нет!

Я побежала в гараж, влезла на велосипед и выехала на дорогу. Там я встретила миссис Стьюби.

— Джулианна, — позвала она, махая рукой. — Здравствуй, дорогая. Вот, возьми. Прости, что я так долго тянула. Просто мы с тобой все никак не пересекались.

Я даже не знала, сколько она должна мне. Да и в тот момент мне было все равно. Я увидела, это что верхняя банкнота была десяткой, и это привело меня в ужас.

— Миссис Стьюби, пожалуйста. Я... мне это не нужно. Вы не должны платить мне.

— Чушь, деточка! Конечно, я должна тебе заплатить. Возьми! — Она еще настойчивее протянула мне деньги.

— Нет, правда. Мне... мне не нужно...

Она все же засунула деньги мне в карман и сказала:

— И не вздумай вернуть мне их! А теперь езжай! Купи себе петуха! — С этими словами она открыла свою калитку.

— Миссис Стьюби... Миссис Стьюби! — не унималась я. — Я не хочу петуха! — Но она уже вошла в дом и не слышала меня.

Всю дорогу до школы деньги миссис Стьюби прожигали дыры в моем кармане и мозгу. Сколько там?

Добравшись до школы, я пристегнула велосипед и вытащила деньги. Десять, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Я сложила деньги и засунула их обратно в карман. Интересно, у меня больше, чем у Шелли?

Весь первый урок я жутко злилась на себя за этот вопрос. А весь второй изо всех сил старалась не смотреть на Брайса, но — ох! Это было так трудно!

Потом на перемене, когда я рылась в своем шкафчике, непонятно откуда возникла Шелли. Она подошла прямо ко мне и заявила:

— Я слышала, ты хочешь купить его.

— Что? — Я отступила на шаг. — Кто тебе это сказал? Я не хочу!

—Утром тебя видели с целой пачкой денег. Сколько у тебя?

— Это... не твое дело. И я не буду участвовать в аукционе, ясно? Он... он больше не нравится мне.

Шелли рассмеялась.

— О, отличный будет денек!

— Точно. —Я с грохотом захлопнула шкафчик. — Иди, трать на него свои деньги. Мне плевать.

Я развернулась и гордо ушла, а она так и стояла недоуменно моргая. Настроение у меня улучшилось. Получилось даже лучше, чем если бы я дернула ее за волосы.

В одиннадцать часов вся школа собралась в актовом зале.

Я и не собиралась выкупать Брайса Лоски. Ни за что!

Наконец на сцену поднялись мальчики с корзинками. Брайс был просто неотразим со своей корзиной для пикника, из которой выглядывала красно-белая клетчатая салфетка. От мысли, что за обедом Шелли Сталле положит эту салфетку себе на колени, деньги буквально вспыхнули у меня в кармане.

Дарла подошла ко мне сзади и прошептала:

— Ходят слухи, у тебя полно денег. Это правда?

— Что? Нет! То есть да, но я... я не собираюсь участвовать.

— Подруга, ты посмотри на себя. Ты в порядке?

Нет, не в порядке. У меня болел живот и дрожали колени.

— В порядке, — ответила я. — Все просто замечательно.

Дарла перевела взгляд с меня на сцену, а потом снова на меня.

— Тебе нечего терять, кроме самоуважения.

— Прекрати! — яростно прошептала я. Меня охватывала паника. Я не могла дышать. У меня кружилась голова — я теряла контроль над собственным телом.

Дарла сказала:

— Может, тебе присесть?

— Я в порядке, Дарла, в порядке.

Она нахмурилась:

— Я побуду рядом, чтобы убедиться в этом.

Миссис Макклур осматривала мальчиков с корзинками, поправляла им галстуки, давала последние инструкции, а потом подошла к микрофону и прогрохотала в него:

— Если вы немного успокоитесь, мы готовы начать.

Я никогда не видела, чтобы шесть сотен ребят затихли так быстро. Миссис Макклур, видимо, тоже, потому что она улыбнулась и сказала:

— Что ж, спасибо. Большое спасибо. Мы начинаем пятьдесят второй ежегодный аукцион мальчиков с корзинками! Я знаю, что на классном часе учителя разъяснили вам, как все будет проходить, но я все же кое о чем вам напомню: это цивилизованное мероприятие. Мы не потерпим никакого свиста, воплей и тому подобных проявлений невоспитанности. Если вы хотите предложить свою цену — поднимите руку. Если будете просто выкрикивать сумму, не поднимая руки, ваша ставка принята не будет. Нарушители будут выдворены из зала и отправлены в комнату для наказаний. Это ясно? Хорошо. — Она оглядела зал. — Учителя, вижу вы готовы.

Шестьсот голов повернулись в поисках своих учителей, призванных обеспечивать порядок.

— Да уж, — пробормотала Дарла, — повеселиться, похоже, не удастся.

Миссис Макклур продолжала:

— Минимальная ставка — десять долларов. Верхнего предела нет, но мы, конечно, не принимаем кредитные карты. — Она указала направо. — Когда я объявлю продажу свершившейся, победитель должен сразу подойти к столу у северного выхода. И, как вы все знаете, победители и их спутники освобождены сегодня от всех занятий. — Миссис Макклур улыбнулась учителям. — Спасибо, что вы нас поддержали. Ну все, начинаем! — Она нацепила на нос очки для чтения и пробежала глазами карточки. — Наш первый мальчик с корзинкой сегодня — Джеффри Бишо. — Миссис Макклур посмотрела на него поверх очков и улыбнулась. — Выходи, Джеффри. Не стесняйся! — Он неуверенно сделал шаг вперед, а миссис Макклур тем временем продолжала: — У Джеффри в корзине сэндвичи с куриным салатом, китайская лапша, грейпфруты, холодный чай и печенья с предсказаниями. — Она снова улыбнулась парню. — По-моему, очень аппетитно! А теперь немного о Джеффри, — миссис Макклур посмотрела на толпу в зале: — Он любит кататься на скейте и лыжах и отлично плавает. А еще, леди, он обожает гулять в парке и фильмы с Хэмфри Богартом. — Она повернулась к Джеффри и поинтересовалась: — Это боевики, да?

Бедный Джефф изо всех сил старался улыбнуться, но было видно, что ему хочется умереть.

— Итак, — продолжала миссис Макклур, снимая очки, — я слышала десять?

Она услышала не только десять, но двенадцать, пятнадцать, а также двадцать и даже двадцать пять!

— Раз... два... три... Продан! — завопила миссис Макклур. — Молодой леди в малиновом платье!

— Кто это? — спросила я у Дарлы.

— Кажется, ее зовут Тиффани, — ответила она. — Она в седьмом классе.

— Да? Ух ты! А я в прошлом году ни за что не решилась бы делать ставки! И я... я не помню, чтобы ставки поднимались так высоко.

Дарла подмигнула мне.

— Это значит, что, возможно, ты примешь участие в аукционе? Сколько у тебя?

Я едва не испепелила ее взглядом.

— Дарла, я не специально взяла деньги! Просто соседка вернула мне утром долг за яйца и...

— За яйца? О которых Брайс говорил в библиотеке?

— Точно, и... — я увидела взгляд Дарлы и замерла.

— Неужели ты хочешь купить этого парня?

— Господи, нет! Но он так долго нравился мне. Дарла, он нравился мне с семи лет. И хотя теперь я знаю, что он трус и лгун, что я больше не буду никогда с ним разговаривать, мне трудно постоянно думать об этом. Особенно, когда Шелли Сталле решила прибрать его к рукам. И еще эти деньги прожигают дыру у меня в кармане!

— Ладно, насчет Шелли Сталле я понимаю, но если ты считаешь, что этот парень как огромный кусок жирного творожного торта, и ты пожалеешь, если съешь его, я могу помочь тебе с диетой. — Дарла протянула руку. — Давай мне деньги. Я сохраню их.

— Нет!

— Нет?

— То есть... я сама сохраню их. Я справлюсь, я уверена.

Дарла покачала головой.

— Ох, переживаю я за тебя.

Я посмотрела на сцену. Аукцион проходил слишком быстро! Совсем скоро очередь Брайса. У меня в душе битва бушевала с удвоенной силой. Что мне делать?

И вдруг в зале стало оглушительно тихо. Слышно было, как на пол опускаются пылинки. Рядом с миссис Макклур стоял совершенно убитый Джон Трулок. Миссис Макклур, нервно оглядывавшей толпу, тоже было явно не по себе.

— Что случилось? — шепотом спросила я у Дарлы.

— Никто не делает ставок, — ответила она.

— Я слышала десять? — раздался голос миссис Макклур. — Ну же, давайте! Обед восхитительный. Клубничный торт, ростбиф, сэндвичи с сыром...

— О нет, — прошептала я Дарле. — Это я во всем виновата!

— Ты? В чем виновата?

— Я голосовала за него!

— Ну, не ты одна...

— Но тогда почему никто не делает ставку? Он... он такой хороший.

Дарла кивнула.

— Точно.

И тут я поняла, что должна сделать. Моя рука взлетела в воздух, и я крикнула:

— Десять!

— Десять? — радостно подхватила миссис Макклур. — Я слышала десять?

Я подняла руку еще выше и попросила Дарлу:

— Скажи двенадцать.

— Что?

— Скажи двенадцать, я перекуплю его у тебя.

— Ни за что!

— Дарла, он не может уйти за десять, пожалуйста!

— Двенадцать! — крикнула Дарла, но ее рука поднялась совсем чуть-чуть.

— Пятнадцать! — выпалила я.

— Шестнадцать! — подхватила Дарла, весело взглянув на меня.

Я прошептала:

— Дарла! У меня только пятнадцать.

Она растерялась.

Я рассмеялась и крикнула:

— Восемнадцать!

А потом опустила руку Дарлы со словами:

— У меня, правда, больше нет.

На какой-то момент воцарилась тишина, и затем прозвучало:

— Восемнадцать раз! Восемнадцать два... Продан! За восемнадцать долларов.

Дарла заявила со смехом:

— Да подруга. Какой задор!

Я кивнула.

— Именно так.

— Значит, остаешься без десерта. Похоже, ты выбрала... белковую диету. — Дарла кивком указала на сцену. — Ты пойдешь к столу? Или будешь и дальше наблюдать за этим цирком?

У меня не было выбора. Миссис Макклур еще не успела дочитать карточку Брайса, как Шелли выкрикнула:

— Десять!

Откуда-то из центра зала ей в ответ прозвучало:

— Двадцать!

Это Миранда размахивала высоко вытянутой рукой. Рука раскачивалась все сильнее и быстрее, но тут Шелли ответила:

— Шестьдесят два!

— Просто не верится, — прошептала я Дарле. — Шестьдесят два доллара! Ну же, Миранда, давай.

— Похоже, она сдалась. Шелли победила.

— Шестьдесят два доллара раз! — начала миссис Макклур, но прежде чем она успела сказать «два», голос от самой двери крикнул:

— Сто!

Все зашептались и повернулись на звук этого голоса. Дарла прошептала:

— Это Дженни.

— Аткинсон? — не поверила я.

Дарла показала пальцем.

— Вон там.

Ее легко было заметить — Дженни в спортивной футболке с номером 7 на две головы возвышалась над залом.

— Вот это да, — прошептала я. — Я и понятия не имела.

— Может, она решила выкупить его для тебя? — с усмешкой предположила Дарла.

— Да какая разница? — захихикала я. — Главное, она обставила Шелли!

Миссис Макклур бормотала в микрофон что-то насчет побитого рекорда, когда ребята вокруг Миранды зашевелились. Сначала я решила, что сейчас они подерутся. Но Шелли и Миранда повернулись к миссис Макклур и в один голос заорали:

— Сто двадцать два пятьдесят!

— Что?! — воскликнула я.

— Они объединились, — прошептала Дарла.

— О, нет-нет-нет! — Я взглянула на Дженни. — Пожалуйста, Дженни.

Дарла покачала головой:

— Она вне игры.

И это было правдой. Брайс достался Шелли и Миранде за сто двадцать два доллара и пятьдесят центов.

Я немного смущалась, кода шла с Джоном к нашему столику в кафетерии. Но он был очень мил, и я радовалась своему решению выкупить его. Мы уселись на свои места, и я уже не испытывала никакой неловкости. Ведь это всего лишь обед!

Мне было бы намного легче, если бы не пришлось сидеть прямо напротив Брайса с его гаремом. Впрочем, я постаралась не обращать на него внимания. Джон рассказывал мне о своем радиоуправляемом самолете, о том, как они с отцом конструировали дома, и еще о многом другом. Он рассказал забавную историю о том, как однажды перепутал провода в проводке и чуть не устроил пожар в подвале. А я расспрашивала его, как работает его самолет, потому что совершенно в этом не разбиралась.

Одним словом, я так расслабилась, что начала по-настоящему получать удовольствие от обеда с Джоном. Как хорошо, что я не выкупила Брайса. Ведь я бы просто выставила себя на посмешище! И, честно говоря, я думала, что мне будет гораздо тяжелее видеть, как он сюсюкается с Шелли и Мирандой. Оказалось, я легко могу это пережить. Возможно, помогло то, что они выглядели глупо.

Джон спросил о моей семье, и я рассказала ему о братьях и о переполохе, который они устроили за ужином у Брайса. Но тут Шелли и Миранда принялись кататься по полу, вцепившись друг другу в волосы.

Непонятно откуда у нашего столика возник Брайс. Он схватил меня за руку, оттащил на середину кафетерия и прошептал:

— Он тебе нравится?

Я опешила.

Брайс взял меня за вторую руку и повторил:

— Он тебе нравится?

— Кто, Джон?

— Да!

Я не помню, что ответила. Он смотрел мне в глаза, сжимал мои руки и притягивал меня к себе. Мое сердце бешено колотилось, а его лицо становилось все ближе... Прямо здесь, перед всеми мальчиками с корзинками и их партнершами он попытался поцеловать меня.

Поцеловать меня.

Я испугалась. Я ждала этого поцелуя всю жизнь — и что в итоге?

Я вырвалась и побежала к своему столику. Когда я села, Джон прошептал:

— Он пытался тебя поцеловать?

Я подвинула стул так, чтобы сидеть спиной к Брайсу, и попросила:

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, ладно?

Все ребята шептались и поглядывали в мою сторону, но когда Шелли Сталле вернулась из туалета, повисла тишина. Ее волосы выглядели ужасно. Они были словно вымазаны маслом, и в них все еще торчали кусочки пищи. Она посмотрела на меня так, словно хотела сжечь взглядом.

Двое учителей усадили ее обратно за стол, и тогда все снова зашептались с удвоенной силой. Но Брайсу, похоже, было на это наплевать! Он еще несколько раз пытался подойти и поговорить со мной, но либо ему мешали учителя, либо я отворачивалась раньше, чем он успевал сказать хоть слово.

Когда прозвенел звонок, означавший конец обеда, я быстро попрощалась с Джоном и бросилась к дверям. Мне никак не удавалось хорошо разогнаться на велосипеде! Я крутила педали с такой силой, что мои легкие, казалось, вот-вот взорвутся.

Миссис Стьюби, поливавшая свою клумбу, попыталась заговорить со мной, но я просто бросила свой велосипед у забора и влетела в дом. У меня не было ни малейшего желания говорить о петухах!

Мама услышала, как я хлопнула дверью, и поднялась ко мне в комнату узнать, что случилось.

— Джулианна! В чем дело?

Я упала на кровать и простонала:

— Мне так плохо! Я ничего не понимаю! Что же мне делать?

Мама опустилась на кровать рядом со мной и взъерошила мне волосы.

— Что случилось, милая!

Я помедлила немного и выпалила:

— Он пытался меня поцеловать!

Мама с трудом сдержала улыбку.

— Кто?

— Брайс!

Мама помолчала, а потом сказала:

— Но ведь он всегда нравился тебе...

Позвонили в дверь. Потом еще раз. Мама хотела подняться, но я схватила ее за руку:

— Не открывай!

В дверь позвонили снова, а потом раздался громкий стук.

— Мама, пожалуйста! Не открывай. Это, наверняка, он!

— Но милая...

— Он мне больше не нравится! Совсем не нравится!

— С каких это пор?

— С прошлой пятницы. После ужина. Даже если он сейчас исчезнет с лица земли, мне будет все равно!

— Но почему? За ужином случилось что-то, о чем я не знаю?

Я уткнулась в подушку и пробормотала:

— Это слишком сложно, мам! Я... я просто не могу об этом говорить.

— Боже, — через секунду сказала мама, — да ты говоришь, как взрослая.

Я подняла голову и села:

— Мама, все эти годы он нравился мне. Но я его совсем не знала. Я только знала, что у него самые красивые в мире глаза, от его улыбки я таяла, как масло на сковородке. Но теперь я поняла, что он трус и лгун, внешность обманчива, я должна забыть о нем!

Мама прислонилась к стене и скрестила на груди руки.

— Что ж, — произнесла она. — Должно быть, это связано.

— О чем ты?

Мама минуту молчала и кусала губу, потом сказала:

— Я не должна обсуждать это.

— Почему?

— Потому что... просто не должна. К тому же тут есть вещи, которые тебе будет неловко обсуждать со мной...

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Наконец я отвела взгляд и прошептала:

— Когда мы с Четом приводили в порядок двор, я рассказала ему, что из-за дяди Дэвида мы не можем позволить себе купить этот дом. Он, наверное, рассказал об этом всей семье, потому что накануне ужина у Лоски я подслушала, как Брайс с другом насмехаются над дядей Дэвидом. Я была в ярости, но не рассказала тебе, потому что ты могла подумать, будто они пригласили нас на ужин только из жалости. — Я посмотрела на маму и продолжила: — Ты была так рада этому приглашению. — И тут я кое- что поняла. — Знаешь, с тех пор ты кажешься счастливее.

Мама взяла меня за руку и улыбнулась.

— У меня есть много поводов для счастья. — Она вздохнула. — И я уже знаю, что они в курсе насчет дяди Дэвида. Хорошо, что ты поговорила с Четом. Дэвид ведь не какая-нибудь тайна.

Я привстала.

— Погоди... но как ты узнала?

— Пэтси мне сказала.

Я уставилась на маму.

— Она? Еще до ужина?

— Нет, нет. После. — Мама немного подумала. — Пэтси заходила несколько раз на этой неделе. У нее... сейчас тяжелые времена.

— Почему?

Мама вздохнула.

— Думаю, ты уже достаточно взрослая и умеешь хранить секреты. Я расскажу тебе об этом только потому... потому что считаю это важным.

Я затаила дыхание и ждала.

— Пэтси и Рик стали часто ссориться в последнее время.

— Мистер и миссис Лоски? Из-за чего?

Мама вздохнула.

— Кажется, из-за всего на свете.

— Я не понимаю.

Очень тихо мама объяснила:

— Впервые в жизни Пэтси увидела истинное лицо своего мужа. Через двадцать лет брака, вырастив двоих детей, она наконец поняла. — Мама грустно улыбнулась. — Похоже, с Пэтси происходит то же самое, что и с тобой.

Зазвонил телефон, и мама сказала:

— Позволь мне снять трубку, хорошо? Папа сказал, что позвонит, если задержится на работе, и это, наверняка, он.

Пока ее не было, я вспомнила, что Чет говорил мне о человеке, не способном заглянуть внутрь, за внешнюю оболочку. Он имел в виду свою дочь? Разве возможно такое после двадцати лет брака?

Когда мама вернулась, я спросила:

— Папа задерживается?

— Это был не папа, милая. Это был Брайс.

Я вскочила.

— Теперь он звонит? Я шесть лет прожила напротив него, и он ни разу не позвонил! Он делает это из ревности?

— Ревности? К кому?

И я рассказала ей все по порядку — начиная с миссис Стьюби и Дарлы, и затем про аукцион, драку, про то, как Брайс пытался поцеловать меня на глазах у всех.

Мама захлопала в ладоши и захихикала.

— Мама, это не смешно!

Она попыталась принять серьезный вид.

— Знаю, милая, знаю.

— Я не хочу кончить, как миссис Лоски!

— Ты вовсе не должна выходить за него замуж, Джулианна. Но почему бы тебе просто не выслушать его? Кажется, он умирает от желания поговорить с тобой.

— Да что он может мне сказать? Он уже пытался обвинить во всем Гэррета, но я на это не купилась.

Он лгал мне, он не заступился за меня... он... я не хочу, чтобы он мне нравился. Я просто должна пережить все эти годы, что сохла по нему.

Мама сидела молча целую вечность, а потом сказала:

— Люди меняются... Возможно, с ним в последнее время произошло что-то особенное. И честно говоря, парень, пытавшийся поцеловать девчонку на глазах у стольких людей, вовсе не кажется мне трусом. — Она погладила меня по руке и прошептала: — Может, ты должна узнать что-то еще о Брайсе Лоски?

Сказав это, мама оставила меня наедине с моими мыслями.

Мама знала, что мне нужно время подумать, но вот Брайс не желал оставить меня в покое. Он звонил и колотил в дверь. Он даже заглядывал ко мне в комнату через окно! Каждый раз, оборачиваясь, я видела его.

Я хотела спокойно поливать двор. Хотела, чтобы он не преследовал меня в школе. Хотела не просить Дарлу не подпускать его ко мне. Почему он не желает понять, что меня не интересует, что он хочет сказать? Да и что вообще он может сказать мне?

Неужели он не понимает — я хочу, чтобы меня оставили в покое!

А потом как-то вечером я читала книгу в гостиной с опущенными занавесками, — я не раздвигала их всю неделю, чтобы он не смог меня увидеть. И вдруг послышался шум. Я выглянула во двор и увидела Брайса, он топтался на моем газоне. Он стоял на моей траве! И у него была лопата! Что он собирается делать?

Я вскочила с дивана и бросилась к отцу.

— Останови его! — завопила я.

— Успокойся, Джулианна, — попросил папа. — Я ему разрешил.

— Разрешил? Что разрешил? — Я приклеилась к окну. — Он копает яму!

— Верно. Я позволил ему это.

— Но почему?

— Потому что, по-моему, у парня замечательная идея, вот почему.

— Но...

— Это не испортит твой газон, Джулианна. Пусть сделает то, что задумал.

— Но что? Что он делает?

— Смотри. Скоро сама все поймешь.

Было пыткой видеть, как он раскапывает мой газон. Яма была уже невероятных размеров! Как папа мог позволить ему сотворить такое с моим двором?

Брайс знал, что я наблюдаю за ним, потому что он один раз глянул на меня и кивнул. Не улыбнулся, не помахал рукой, только кивнул.

Он разорвал мешок с землей и высыпал ее в яму. А потом он на некоторое время исчез и вернулся с саженцем в руках. Ветки дерева колыхались, когда он шел.

Папа сел рядом со мной на диван и тоже принялся наблюдать.

— Дерево? — прошептала я. — Он сажает дерево?

— Я бы помог ему, но он сказал, что должен сделать все сам.

— Это же... — Слова застряли у меня в горле.

Мне не было нужды спрашивать, а папа понимал, что ему не нужно отвечать. Я все поняла по форме листьев, по виду ствола. Это был платан.

Я даже пошевелиться не могла.

Платан!

Брайс посадил дерево, полил его, все за собой убрал и ушел домой. А я просто сидела на диване, не зная, что делать.

Я, наверное, несколько часов вот так сидела и смотрела на дерево. Сейчас оно маленькое, но день за днем будет расти. И через сотню лет оно станет выше всех этих крыш. С него откроется вид на десятки километров! Я уже сейчас могла сказать — это будет чудесное, удивительное дерево.

И вдруг подумала, а будет ли через сто лет какая-нибудь девочка влезать на него так же, как я влезала на платан на Колльер-стрит? Увидит ли она то, что видела я? Почувствует ли она то, что чувствовала я?

Изменит ли это ее отношение к жизни так, как изменило мое?

А еще я думала о Брайсе. Что он хотел сказать мне? О чем думал?

Я знала, что он дома, потому что время от времени он выглядывал в окно. Один раз он даже поднял руку и помахал. Я не сдержалась и ответила.

Может, пойти и поблагодарить его за дерево? Может, мы посидим на крыльце и просто поговорим? Я только сейчас поняла, что за все годы нашего знакомства, мы ни разу этого не делали. Ни разу не говорили по-настоящему.

Может, мама права? Может, в Брайсе Лоски есть еще что-то, о чем я должна узнать?

Может, пора внимательнее вглядеться в него?

Ярко окрашенная крупная змея.