Peter Finn and Petra Couvee

The Zhivago Affair. The Cremlin, the CIA and the Battle Over a Forbidden Book

20 мая 1956 года, ясным воскресным утром, в электричку на московском Киевском вокзале сели два человека. Они направлялись в поселок Переделкино, расположенный в получасе езды к юго-западу от столицы. Всего месяц назад растаял последний снег; пахло цветущей сиренью. Высокий блондин Владлен Владимирский был в широких брюках и двубортном пиджаке — такой костюм особенно жаловали советские служащие. Его стройный спутник выделялся в толпе; в нем сразу отличали иностранца. За модную одежду его дразнили «стилягой». Кроме того, Серджио Д'Анджело часто улыбался, что было необычно в стране, где в людях прочно укоренилась настороженность. Итальянец ехал в Переделкино очаровывать поэта[1].

За месяц до поездки в Переделкино Д'Анджело, итальянский коммунист, работавший на Московском радио, прочел в выпуске новостей культуры небольшое сообщение о скором выходе в свет первого романа Бориса Пастернака. Из короткой заметки почти ничего не было ясно, кроме того, что Пастернак написал роман, который называется «Доктор Живаго».

Перед отъездом из Италии Д'Анджело договорился о сотрудничестве с новым миланским издательством, основанным коммунистом Джанджакомо Фельтринелли. В задачу Д'Анджело входил поиск новых произведений советской литературы. Получение прав на издание первого романа одного из известнейших российских поэтов стало бы большой удачей как для него самого, так и для недавно созданного издательского концерна. В конце апреля Д'Анджело написал Фельтринелли в Милан и, не дожидаясь ответа, попросил Владимирского, своего коллегу по Московскому радио, устроить ему встречу с Пастернаком.

Поселок Переделкино стал своеобразной писательской колонией, построенной на территории бывшей дворянской усадьбы. В 1934 году правительство выделило земли усадьбы под постройку писательского городка. В девственном хвойном лесу построили дачи, на которых видные представители советской литературы могли отдохнуть от шума и суеты большого города. Территорию размером около 100 гектаров разбили на большие участки, на которых возвели около пятидесяти домов. В окрестных деревнях в деревянных лачугах жили крестьяне. Женщины носили платки[2], а мужчины ездили в санях, запряженных лошадьми.

Дачи в Переделкине выделяли виднейшим советским литераторам. Ближайшими соседями Пастернака были Константин Федин и Всеволод Иванов. В паре улиц от Пастернака жили самый любимый детский писатель Советского Союза Корней Чуковский и литературный критик Виктор Шкловский.

Хотя жизнь в Переделкине на первый взгляд казалась идиллической, и на писательский поселок падала тень Большого террора. Многих тамошних обитателей в конце 1930-х годов арестовали и репрессировали. Исаака Бабеля и Бориса Пильняка арестовали на дачах в Переделкине. Их дома передали другим писателям.

По переделкинской легенде[3], Сталин как-то спросил Максима Горького, отца советской литературы и одного из основателей школы социалистического реализма, как живут писатели на Западе. Когда Горький ответил, что они живут на собственных виллах, Сталин приказал основать Переделкино. Неизвестно, так ли было на самом деле, но в Советском Союзе писатели составляли привилегированную касту. В их профессиональном объединении, Союзе писателей СССР, насчитывалось почти 4 тысячи членов. Литераторов осыпали благодеяниями, немыслимыми для обычных советских граждан, которые часто ютились в тесных квартирах и вынуждены были выстаивать огромные очереди за самыми элементарными товарами. Вот как описывал эту систему Чуковский: «Окутывали писателей коконом удобств[4] и окружали их сетью шпионов».

Романы, пьесы и стихи считались важными орудиями массовой пропаганды, которая поможет привести массы к победе социализма. Сталин ожидал, что писатели будут в прозе или стихах прославлять строительство социализма, отразят в своих произведениях выдающиеся достижения рабочих и колхозников. В 1932 году на встрече с писателями в доме Горького Сталин произнес тост в честь рождения новой литературы: «Производство душ[5] важнее производства танков… Здесь кто-то правильно сказал, что писатель не должен сидеть на месте, что писатель должен знать жизнь страны. И это правильно. Человек перековывается самой жизнью. Но и вы тоже поможете перековать его душу. И вот почему я поднимаю свой бокал за вас, писатели, инженеры человеческих душ».

Пули чиркали[39] по фасаду дома Пастернаков на Волхонке, залетали в окна, застревали в гипсовых потолках. Орудийный огонь, начавшийся с нескольких отдельных перестрелок, перешел в ожесточенные уличные бои в соседних кварталах; семья вынуждена была прятаться в дальних комнатах просторной квартиры на втором этаже. Однако и там оказалось небезопасно: стену пробило осколком снаряда. Немногочисленные москвичи, отважившиеся выйти на улицу, перебегали по Волхонке, пригнувшись, от одного укрытия к другому. Одного из соседей Пастернаков застрелили, когда он перебегал улицу перед их окнами.

25 октября 1917 года большевики в результате в основном бескровного переворота захватили власть в Петрограде, столице России. До Первой мировой войны город назывался Санкт-Петербургом, но на волне антигерманских настроений его решено было переименовать. Другие крупные города сдались не так легко; войска, верные вождю революции Ленину, свергли Временное правительство, находившееся у власти с марта. В Москве, торговом центре и второй столице страны, бои шли более недели; Пастернаки очутились в гуще схватки. Дом, в котором жила семья, стоял на вершине холма. Из девяти окон, выходивших на улицу, открывался панорамный вид на Москву-реку и монументальный золотой купол храма Христа Спасителя. Совсем рядом, в нескольких сотнях метров, находился Кремль. Пастернак, снимавший комнату на Арбате, в день, когда начались бои, зашел навестить родителей и выбраться уже не смог. Позже им с родителями и младшим, 24-летним, братом Александром пришлось спуститься к соседям на первый этаж. Телефон не работал, света не было, воду давали изредка и почти без напора — она текла из крана тонкой струйкой. Две сестры Бориса, Жозефина и Лидия, очутились в таких же ужасных условиях в стоящем неподалеку доме их кузины. Они вышли на прогулку в один не по сезону теплый вечер, как вдруг на улицах появились броневики, и улицы быстро опустели. Сестры едва успели добежать до дома двоюродной сестры. Они увидели, как прохожего, шедшего по противоположной стороне улицы, убило случайной пулей. Несколько дней постоянный треск пулеметов и взрывы снарядов перемежались «криками стрижей и ласточек»[40]. А потом, так же стремительно, как все началось, «воздух очистился[41], и наступило зловещее молчание». Москва сдалась Советам.

Революционные волнения начались в Петрограде в феврале 1917 года, когда к женщинам, протестующим против нехватки хлеба, примкнули десятки тысяч бастующих рабочих, а усталость от войны вылилась в стихийные демонстрации против обессиленной монархии. Два миллиона человек погибли на фронтах Первой мировой войны, на Восточном фронте, и еще полтора миллиона умерли от болезней и военных действий. Экономика обширной, отсталой Российской империи рушилась. Когда войска, верные царю, открыли огонь по толпе, убив несколько сотен человек, в столице вспыхнуло восстание. 3 марта Николай II, преданный армией, отрекся от престола, и окончилось трехсотлетнее царствование династии Романовых.

Пастернак, который во время Февральской революции находился на Урале, на химическом заводе, поспешил вернуться в Москву. Часть пути он проделал в кибитке[42], санях с крытым верхом. От холода он зарывался в сено и кутался в овчинный тулуп. Пастернак, его братья и сестры радовались падению монархии, приветствовали новое Временное правительство и, превыше всего, перспективу конституционного строя. Подданные становились гражданами, и они получали удовольствие от этого превращения. «Подумайте… когда море крови и грязи начинает выделять свет»[43], — говорил Пастернак одному другу. Его сестра Жозефина писала, что Бориса «захватила» и «отравила»[44] харизма Александра Керенского, крупной политической фигуры, и его воздействие на толпы, собиравшиеся той весной у Большого театра. Временное правительство отменило цензуру и объявило свободу собраний.

Позже Пастернак отразит в романе то чувство эйфории. Героя «Доктора Живаго» тоже захватывали речи — блестяще живые, почти колдовские. «Вчера я ночной митинг наблюдал[45]. Поразительное зрелище… Сдвинулась Русь-матушка, не стоится ей на месте, ходит не находится, говорит не наговорится. И не то чтоб говорили одни только люди. Сошлись и собеседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания. Что-то евангельское, не правда ли? Как во времена апостолов. Помните, у Павла? «Говорите языками и пророчествуйте. Молитесь о даре истолкования».

Живаго казалось, что «со всей России сорвало крышу». Политическое брожение, однако, ослабило Временное правительство, которое оказалось не способно учредить свои приказы. Губительнее всего оказалось решение, вызвавшее широкую ненависть, продолжать участие в мировой войне. Большевики, получившие народную поддержку благодаря обещанию «хлеба, мира и земли» и ведомые предвидением Ленина, что власть можно взять, в октябре начали восстание и вторую революцию. «Какая великолепная хирургия[46]! — писал Пастернак в «Докторе Живаго». — Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы!»

Большевики, в своей конституции, обещали Утопию — «отмену эксплуатации человека человеком[47], полную отмену разделения общества на классы, безжалостное подавление эксплуататоров, установление социалистической власти общества и победу социализма во всех странах».

Юрий Живаго быстро разочаровывается потрясениями нового строя: «Но, во-первых, идеи общего совершенствования[48] так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это всё еще далеко от существования, а за одни еще толки об этом заплачено такими морями крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние».

Слово «переделка» было то же самое, какое употребил Сталин, когда провозглашал тост за писателей — инженеров человеческих душ. Живаго говорит своему собеседнику, командиру партизанского отряда: «Я допускаю, что вы светочи[49] и освободители России, что без вас она пропала бы, погрязши в нищете и невежестве, и тем не менее мне не до вас и наплевать на вас, я не люблю вас и ну вас всех к чорту».

Это суждения гораздо более старшего Пастернака, который писал через тридцать с лишним лет после революции; он оглядывался назад с горечью и презрением. В то же время, когда Пастернаку было двадцать семь лет, он был влюблен, писал стихи и был захвачен «величием момента».

Пастернаки были известной семьей в кругах московской художественной интеллигенции прозападного толка. Они выступали в поддержку реформы самодержавия. Отец Бориса, Леонид Осипович, был известным художником-импрессионистом, профессором Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Он родился в еврейской семье; его отец содержал гостиницу в Одессе, многонациональном и живом городе в «черте оседлости», где вынужденно проживали многие российские евреи. В Одессе была богатая культурная жизнь; Пушкин, побывавший в Одессе в первой четверти XIX века, писал: «Там все Европой дышит, веет». Сначала Леонид переехал в Москву в 1881 году, чтобы изучать медицину в Московском университете. Осенью 1882 года, не вынеся работы с трупами, он бросил медицину и поступил в Мюнхенскую академию художеств. Дочь Лидия называла его «человеком мечтательным, мягким[50]… неторопливым и нерешительным во всем, кроме работы».

Отслужив обязательную военную службу, Леонид в 1888 году вернулся в Москву. Его картину «Письмо из дому» приобрел Павел Третьяков, коллекционер. Его внимание означало, что художник попал в число привилегированных. Кроме того, Леонид стал книжным иллюстратором; в 1892 году он принял участие в издании «Войны и мира» Льва Толстого. На следующий год Л. О. Пастернак и Толстой познакомились и подружились. За годы знакомства Пастернак не раз рисовал знаменитого писателя, в том числе сделал посмертный рисунок на станции Астапово в 1910 году. Л. О. Пастернак вместе с сыном Борисом ночным поездом поехали отдать последнюю дань уважения Толстому; Борис вспоминал, что великий старец показался ему крошечным и иссохшим, больше не глыбой, а «одним из тех, кого он описал[51] и дюжинами разбросал» на страницах своих произведений.

Помимо Толстого, в московской квартире Пастернаков бывали многие деятели культуры, в том числе композиторы Сергей Рахманинов и Александр Скрябин; многих из них Леонид Осипович рисовал. Дети считали приезды знаменитостей привычной картиной домашней жизни. «С самых ранних дней я наблюдал искусство и великих людей[52] и привык относиться к великим и исключительным как к чему-то естественному, как к норме жизни», — писал Пастернак, вспоминая светил, которые посещали гостиную его родителей и студию отца.

Детство Пастернака было наполнено и музыкой. Его мать, в девичестве Розалия Кауфман, была необычайно одаренным ребенком, которая, впервые подойдя к фортепиано в пятилетнем возрасте, великолепно воспроизвела пьесы, которые играл ее кузен, просто наблюдая за ним. Роза, как ее называли, была дочерью богатого одесского монополиста по продаже сельтерской воды. Первый сольный концерт она дала в восемь лет, в одиннадцать получала восторженные отклики в местной прессе, а через два года объездила с гастролями юг России. Она выступала в Санкт-Петербурге, училась в Вене и была принята преподавателем музыки в Одесскую консерваторию еще до того, как ей исполнилось двадцать. «Мама была музыка[53], — писала ее дочь Лидия. — Возможно, были более искусные виртуозы, более блестящие исполнители, но никто не проникал глубже в суть, не умел подхватить неосязаемое, не поддающееся анализу, что заставляет разрыдаться при первом аккорде, при каждом порыве чистой радости и экстаза». Сделать карьеру пианистки Розе помешали тревожность, больное сердце и брак. С Леонидом Пастернаком она познакомилась в 1886 году в Одессе; они поженились в Москве, в феврале 1889 года. На следующий год родился Борис. Его брат Александр родился в 1893 году, Жозефина в 1900-м, а Лидия — в 1902 году.

В двенадцать лет Борис представлял себя в будущем пианистом и композитором. «Жажда импровизации[54] и композиции зажглась во мне и переросла в страсть». Он отказался от мысли стать композитором, узнав, что его игре не хватает блеска и природного чутья, свойственного некоторым выдающимся исполнителям, которых он боготворил, например Скрябину. Пастернак не мог вынести возможности того, что он не станет великим. В детстве он привык к тому, что он — лучший и первый; он не сомневался в своих способностях, как духовных, так и физических. Как-то летом, в деревне, увидев, как крестьянские девочки ездят на неоседланных лошадях, Борис убедил себя в том, что тоже может ездить верхом без седла. Ему не терпелось проверить себя. Когда он наконец убедил девочку дать ему прокатиться на ее лошади, двенадцатилетнего мальчика сбросила испуганная кобыла; он упал в реку и сломал правую ногу. Впоследствии правая нога у него стала немного короче левой. Из-за хромоты, которую он почти всю жизнь скрывал, его не призвали на военную службу во время Первой мировой войны. По словам брата, его природные таланты[55] «подтвердили в нем сильную веру в собственные силы, в свои способности и в свою судьбу». Второе место он отвергал в припадке обиды и забывал. «Я презирал все нетворческое[56], любую нудную, тяжелую работу, самоуверенно полагая, что в таких делах могу судить, — писал Пастернак много лет спустя. — В реальной жизни, думал я, все должно быть чудом, все должно быть предопределено свыше, ничто не должно быть создано или запланировано нарочно, ничто не должно делаться по чьему-то капризу». Забросив фортепиано, он обратился к поэзии.

Учась в Московском университете, где он занимался правом, а затем философией, и окончив курс с отличием, Пастернак посещал салон молодых писателей, музыкантов и поэтов — «пьяное сообщество»[57], где пили чай с ромом и совершались художественные эксперименты и открытия. Москва была полна частично совпадающими и враждующими салонами, образовавшимися вокруг противоборствующих философских и художественных течений, и Пастернак был их пылким, хотя и не слишком известным участником. «Они не подозревали[58], что перед ними большой поэт, и пока относились к нему как к любопытному курьезу, не придавая ему серьезного значения», — вспоминал его друг Константин Локс. Цветаева, слушавшая, как Пастернак читал свои стихи, писала, что он «говорил… глухо[59] и почти все стихи забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал Блока. Было впечатление мучительной сосредоточенности, хотелось — как вагон, который не идет — подтолкнуть… «Да ну же…», и, так как ни одного слова так и не дошло (какая-то бормота, точно медведь просыпается), нетерпеливая мысль: «Господи, зачем так мучить себя и других!» Его кузина Ольга Фрейденберг считала, что Пастернак «не от мира сего»[60], называла его рассеянным и эгоцентричным: «Говорил, как обычно, один Боря»[61], — записала Ольга в своем дневнике после долгой совместной прогулки.

Пастернак склонен был влюбляться без взаимности; такая влюбленность становилась стимулом для стихов, но удручала молодого человека. Еще в Марбурге летом 1912 года он, студент-философ, получил категорический отказ от Иды Высоцкой, дочери богатого московского чаеторговца, которой он признался в любви. «Постарайтесь жить нормально[62], — сказала ему Ида. — Ваш образ жизни вводит вас в заблуждение. У всех, кто не обедает и недосыпает, появляется масса диких и невероятных идей». Отказ Иды привел к всплеску поэзии; стихи были написаны в тот день, когда он должен был сдавать эссе по курсу философии. В конечном счете он решил не оставаться в немецком университете и не поступать в докторантуру, «…как успешна моя поездка[63] в Марбург. Но я отказываюсь от всего — искусство, и ничего больше». Пастернак имел привычку беседовать в стихах со своими вымышленными возлюбленными, перемежая признания в любви философскими трактатами. Еще одна женщина, которая отказалась от более близких отношений, нежели дружба, жаловалась, что их «свидания превращались в его монологи». Любовные неудачи оставляли Пастернака эмоционально разбитым, зато предваряли интенсивные периоды творчества.

Его первая отдельная публикация появилась в декабре 1913 года, после особенно плодотворного лета, когда он «писал стихи не в виде редкого исключения[64], но часто и помногу, как рисуют или сочиняют музыку». Получившийся сборник, названный «Близнец в тучах», не вызвал ни особого интереса, ни воодушевления; позже Пастернак называл свои юношеские стихи «крайне вычурными». Вторая книга, «Поверх барьеров», вышла в начале 1917 года. Некоторые стихи были вырезаны царской цензурой; книга была полна опечаток и также почти не привлекла к себе внимания критиков. И все же за книгу «Поверх барьеров» Пастернаку впервые заплатили — незабываемый миг для любого писателя. Он получил 150 рублей.

Андрей Синявский назвал первые две книги Пастернака «настройкой»[65] и сказал, что они были «частью поисков своего голоса, своего видения жизни, своего места среди разнообразных литературных течений».

Летом 1917 года Пастернак был влюблен в Елену Виноград, молодую вдову, студентку, страстную сторонницу революции. Она водила поэта на демонстрации и политические митинги, радовалась его обществу, но ее не влекло к нему физически. «Связь оставалась платонической[66], нефизической и не завершенной эмоционально, что было мучительно для Пастернака», — отмечал один литературовед. Пламя страсти и разочарования на фоне общества, которое коренным образом менялось, вызвало к жизни цикл стихов, который выдвинул Пастернака в первые ряды русской литературы. Сборник назывался «Сестра моя — жизнь» и вышел с подзаголовком «Лето 1917». Сначала по рукам ходили рукописные экземпляры сборника, и он приобрел популярность, «какой не достигал ни один поэт после Пушкина»[67].

После Октябрьской революции и последовавшей за ней Гражданской войны, когда почти все книгоиздание прекратилось из-за недостатка бумаги, «Сестра моя — жизнь» вышла лишь в 1922 году. К тому времени Виноград давно уехала за границу, а Пастернак наконец обрел любовь с художницей Евгенией Лурье.

Они познакомились на дне рождения, где Евгения, очень красивая в зеленом платье, привлекла к себе внимание нескольких молодых людей. Пастернак читал свои стихи, но молодая женщина слушала рассеянно и не обратила на них особого внимания. «Вы правы, зачем слушать такую чушь?»[68] — сказал Пастернак.

Молодые люди начали встречаться; между ними вспыхнула страсть. «Ах, лучше бы я никогда не терял этого чувства. — Борис признавался, как скучает по ней, когда она навещала родителей перед их свадьбой. — Это все равно что разговаривать с вами[69], невнятно бормотать, изливаться… Что мне делать, как назвать этот магнетизм и насыщение вашей мелодией».

Они поженились в 1922 году. Чтобы сделать кольца, Пастернак отдал в переплавку свою золотую медаль. Гравировку на кольцах он сделал сам: «Женя и Боря»[70].

Их сын Евгений, названный в честь матери, родился в 1923 году. Молодой семье отгородили часть комнаты в бывшей большой квартире Пастернаков — их «уплотнили». «Окруженный шумом со всех сторон[71], могу сосредоточиться лишь временами в результате крайнего сублимированного отчаяния, сродни самозабвению», — жаловался он в Союз писателей. Часто он мог работать только по ночам, когда в доме наступала тишина; он не засыпал благодаря сигаретам и горячему чаю.

Оба — и Борис, и Евгения — были людьми творческими. Их семейная жизнь была отмечена вечным соперничеством, стремлением чего-то достичь в творчестве и неспособностью идти на компромиссы. Кроме того, их браку угрожало то, что Пастернак был «человеком с неоспоримо большим талантом»[72], как позже написал их сын.

Отношения Пастернака с женщинами по-прежнему были насыщенными. Он вел бурную переписку с Мариной Цветаевой, что чрезвычайно раздражало его жену. Летом 1930 года внимание Пастернака неожиданно привлекла Зинаида Нейгауз, жена его лучшего друга, пианиста Генриха Нейгауза. Пастернаки и Нейгаузы вместе ездили в отпуск на Украину. Зинаида родилась в Санкт-Петербурге[73] в 1897 году, она была дочерью русского заводопромышленника; ее мать была наполовину итальянкой. В пятнадцать лет у нее случился роман с кузеном, человеком за сорок, женатым, с двумя детьми. Некоторые черты их отношений позже отразятся в истории Лары в «Докторе Живаго». В 1917 году Зинаида переехала в Елисаветград, где вскоре вышла замуж за своего учителя музыки Нейгауза.

Еще не зная о чувствах Зинаиды, Пастернак поспешил сказать жене, что влюблен. Затем он признался в своей страсти Генриху. Пастернак и Генрих плакали, но решили, что Зинаида «пока» останется с мужем. В начале следующего года они сошлись, о чем Зинаида написала мужу, который тогда давал концерты в Сибири. Нейгауз в слезах прервал гастрольный тур и вернулся в Москву.

Пастернак, которому свойственно было самолюбование, пытался доказать, что можно сохранить семью, продолжать роман и поддерживать дружбу, оставаясь все это время превыше упреков. «Я показал себя недостойным[74] [Генриха], которого я по-прежнему люблю и всегда буду любить, — писал Пастернак родителям. — Я причинил долгое, ужасное и пока неослабеваемое страдание [Евгении] — и все же я чище и невиннее, чем до того, как я вошел в эту жизнь».

Сложные отношения продолжались некоторое время. Затем Евгения с сыном уехали в Германию, оставив Бориса и Зинаиду. В стихах Борис призывал Евгению начать жизнь заново без него:

Много лет спустя он называл свой первый брак несчастливым и лишенным страсти. Он считал, что «красота — признак истинных чувств[76], признак силы и искренности». И считал несправедливым, что его сын несет отпечаток его неудачи в любви в своем «уродливом, веснушчатом лице».

В начале 1932 года Евгения вернулась в Москву, и Борису с Зинаидой негде стало жить: квартиры в столице были на вес золота. Зинаида, «ощущая мучительную неловкость»[77], вернулась к Генриху и попросила принять ее назад «как няню для детей» и «помощницу по хозяйству». Пастернак вернулся к Евгении — правда, выдержал всего три дня. «Я умолял ее понять[78], что боготворю [Зинаиду], что презренно бороться с этим чувством». При встречах с друзьями он долго со слезами[79] рассказывал о своих запутанных семейных отношениях.

Фактически бездомный и влюбленный, Пастернак начал отчаиваться. «Было около полуночи[80] — и подморозило. Ужасное, растущее убеждение в безнадежности сжималось внутри меня как пружина. Внезапно я увидел несостоятельность всей моей жизни». Он побежал по улицам к квартире Нейгаузов. «Der spat kommende Gast? [Поздний гость?] — лаконично заметил Генрих, открыв дверь, и вскоре ушел. Пройдя в детскую, Пастернак выпил целый пузырек йода. «Что с тобой? Почему так сильно пахнет йодом?» — воскликнула Зинаида. Вызвали врача, жившего в том же доме; Пастернаку дали выпить два литра молока, вызвали рвоту, и жизнь его была спасена. Его уложили в постель; он был еще очень слаб. «В этом состоянии блаженства[81] пульс у меня почти пропал, я испытал волну чистой, девственной, совершенно несдерживаемой свободы. Я активно, почти слабо, желал смерти — как можно желать торта. Если бы у меня оказался револьвер, я бы потянулся к нему, как к сладкому».

Генрих, который в то время рад был избавиться от Зинаиды, спросил: «Ну что, ты довольна[82]? Он доказал свою любовь к тебе?»

После женитьбы Зинаида Николаевна стала для Пастернака настоящей хозяйкой дома. С ней у него появилось физическое и эмоциональное пространство для работы, что было невозможным с Евгенией. Евгения «гораздо умнее[83] и более зрелая, чем З[инаида], и, наверное, лучше образованна», — писал Пастернак родителям. Евгения «чище и слабее, и больше похожа на ребенка, но вспыльчива, требовательно-упряма и склонна к разглагольствованиям на пустом месте». У Зинаиды же есть «трудолюбивый, крепкий стержень внутри ее сильного (но тихого и безмолвного) темперамента».

По словам Евгения Борисовича Пастернака, его мать «продолжала любить моего отца[84] до конца жизни».

Сложные отношения Пастернака с женщинами были далеки от завершения. То же относилось и к его отношениям с судьбой. Возможно, судьба отплатила ему за доверие, так как поэту, как это ни невероятно, удалось выжить в годы Большого террора.

За революцией последовала опустошительная и долгая Гражданская война[85] между «красными» и «белыми». Тяготы усугубляли необычайно суровые зимы. Еды было мало, и семья Пастернаков регулярно недоедала. Борис менял книги на хлеб или ездил в деревню, где удавалось выменять яблоки, сухари, мед и сало. Они с братом пилили на дрова бревна на чердаке, чтобы топить квартиру на Волхонке. Власти оставили бывшим владельцам всего две комнаты; по ночам братья шли на улицы города и воровали доски из заборов и все, что можно было сжечь. Здоровье почти у всех ухудшилось. В 1920 году Леонид Осипович обратился к властям с просьбой увезти жену в Германию на лечение — у нее случился сердечный приступ. Дочери поехали за границу вместе с родителями, и семья оказалась навсегда разлучена. До начала Второй мировой войны родителям и сестрам Пастернака удалось обосноваться в Англии.

После этого Борис виделся со своими родителями лишь однажды. Он ездил к ним в Берлин, чтобы познакомить со своей первой женой Евгенией. Молодые супруги провели за границей десять месяцев. Пребывание в Берлине, ставшем столицей русской эмиграции, убедило Пастернака в том, что его художническое будущее — на родине, а не среди ностальгии и мелких ссор, которыми было отмечено общество изгнанников. «В Берлине Пастернак тревожен[86], — писал Виктор Шкловский, также впоследствии вернувшийся в Москву. — …Мне кажется, что он чувствует среди нас отсутствие тяги. Мы беженцы, — нет, не беженцы, а выбеженцы, а сейчас сидельцы… Никуда не едет русский Берлин. У него нет судьбы».

Пастернак был глубоко предан Москве и России. «Среди московских улиц[87], переулков и дворов он чувствовал себя как рыба в воде; здесь он был в своей стихии, и язык его был чисто московский… Вспоминаю, как его разговорная речь потрясла меня и как она была органично связана со всей его московской манерой», — писал Чуковский.

Берлин говорил[88], что у Пастернака «страстное, почти навязчивое желание считаться русским писателем, укорененным в русской почве», и что это было «особенно очевидно в его негативном отношении к своему еврейскому происхождению… Он хотел, чтобы евреи ассимилировались, растворились как народ». В «Докторе Живаго» такую точку зрения озвучивает Миша Гордон, призывая евреев: «Опомнитесь[89]. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира». В детстве няня водила Пастернака в православные московские храмы; он запомнил запах ладана, иконостасы с византийскими ликами. Правда, его сестры вспоминали, что православие не интересовало его до 1936 года, а Исайя Берлин не заметил проявления такого интереса и в 1945 году. Он пришел к выводу, что тяга Пастернака к христианству — «поздняя вставка»[90]. Уже в пожилом возрасте Пастернак стал приверженцем собственной версии христианства; православие повлияло на его веру, но воцерковленным он не был. «Я родился евреем, — говорил он позже в одном интервью. — Мои родители занимались музыкой, живописью[91] и почти не уделяли внимания религиозной практике. Из-за того что я испытывал насущную потребность в общении с Создателем, я обратился к православию. Но, как я ни старался, я не мог постичь его до конца. Постигаю до сих пор».

К началу 1921 года белые были разбиты, и в разоренной стране постепенно начала возрождаться литературная жизнь. Первый тираж «Сестры моей — жизни», сборника, вышедшего в Москве и Берлине, достиг почти тысячи экземпляров. Книга вышла в довольно бедной суперобложке цвета хаки — «последняя ставка на жизнь какого-нибудь подыхающего издательства»[92]. «Сестра моя — жизнь» вызвала восторженные, пылкие отзывы. Критики писали о рождении гиганта.

«Стихи Пастернака почитать[93] — горло прочистить, дыханье укрепить, обновить легкие: такие стихи должны быть целебны от туберкулеза. У нас сейчас нет более здоровой поэзии. Это — кумыс после американского молока», — писал поэт Осип Мандельштам. «Я попала под нее, как под ливень[94], — писала о «Сестре моей — жизни» Цветаева в 1922 году. — Пастернак — это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки». Сборник как будто почти не касался событий недавней революции, кроме того что Цветаева назвала «тишайшими умыслами». Единственный раз слово «революция» применено в описании стога сена. В стихотворении «Про эти стихи» в начале сборника Пастернак кажется немного вычурным по отношению ко времени:

Марксистский критик Валериан Правдухин презрительно называл Пастернака «тепличным аристократом[96] из особняков нашего общества». Голоса критиков постепенно делались громче, но в 1922 году предположения об идеологических недостатках заглушались всеми признанной поэтической гениальностью его строк.

Успех Пастернака был замечен и правящими кругами. В июне 1922 года поэта вызвали в Реввоенсовет на встречу с его председателем Львом Троцким, наркомом по военным и морским делам, ведущим теоретиком нового марксистского государства и самым известным — после Ленина — вождем нового государства. Из всех членов политбюро Троцкий больше других интересовался культурой; он считал, что художники и агитпроп играют важнейшую роль в возвышении рабочего класса с конечной целью созданий того, что он называл «бесклассовой культурой, первой, которая будет поистине универсальной». В 1922 году Троцкий начал знакомиться с известными и новыми писателями. Через год он опубликует книгу «Литература и революция». «Смешно, нелепо, до последней степени глупо[97] притворяться, будто искусство может пройти мимо потрясений нынешней эпохи, — пишет он в предисловии. — …Если бы природа, любовь, дружба не были связаны с социальным духом эпохи, лирика давно прекратила бы свое существование. Только глубокий перелом истории, то есть классовая перегруппировка общества, встряхивает индивидуальность, устанавливает другой угол лирического подхода к основным темам личной поэзии и тем самым спасает искусство от вечных перепевов».

«В вопросах культуры Троцкий не был либералом[98], — писал один из его биографов. — Он считал, что те, кто бросал вызов советскому порядку, пусть даже только в романах или картинах, не заслуживают снисходительности со стороны власти. Но он стремился гибко управлять в пределах жесткого каркаса. Он хотел завоевать сочувствие тех интеллектуалов, которые не были врагами партии и еще могли стать ее друзьями».

Троцкий хотел выяснить, хочет ли Пастернак подчинить свой лирический талант и свою индивидуальность великому делу революции. Пастернак приходил в себя[99] после бурной вечеринки, когда ему позвонили по телефону. Они с Евгенией уезжали в Германию, где он собирался познакомить ее со своими родителями; на прощальной вечеринке в квартире на Волхонке было много спиртного. На следующий день в полдень Пастернак еще спал, когда зазвонил телефон. Его вызвали в Реввоенсовет для встречи с Троцким, и он должен был прибыть туда через час. Пастернак наскоро побрился, умылся и прополоскал рот холодным кофе, а затем надел накрахмаленную белую рубашку и свежевыглаженную синюю куртку. За ним заехал вестовой на мотоцикле с коляской.

Пастернак и Троцкий официально поздоровались, называя друг друга по имени-отчеству. Пастернак извинился: «Я пришел после прощального вечера, где немного перебрал».

«Вы правы, — ответил Троцкий, — вид у вас потрепанный».

Они беседовали более получаса, и Троцкий спросил Пастернака, почему тот «воздерживается» реагировать на злободневные темы. Пастернак ответил, что его «ответы и объяснения восходят к защите истинного индивидуализма, как новой социальной ячейке в новом социальном организме». Пастернак вспоминал, что Троцкий «восхитил и захватил» его; правда, позже он признавался другу, что завладел разговором, не дав Троцкому до конца высказать свое мнение. В самом деле, их беседа оставила Троцкого в некотором ошеломлении.

«Вчера я начал продираться сквозь густые заросли вашей книги, — сказал Троцкий, имея в виду «Сестру мою — жизнь». — Что вы хотели ею сказать?»

«Об этом нужно спрашивать читателя, — ответил Пастернак. — Решайте сами».

«Хорошо, в таком случае я продолжу продираться. Рад был с вами познакомиться, Борис Леонидович».

Пастернак не упомянут в «Литературе и революции»; такое пренебрежение обернулось удачей, учитывая растущую борьбу за власть между Троцким и Сталиным и последующее падение Троцкого. После смерти Ленина в 1924 году Сталин постепенно одерживал верх над своими соперниками внутри партии и уничтожал их.

Пастернак начал писать «Доктора Живаго» на бумаге с водяными знаками из письменного стола мертвеца. Бумагу подарила ему вдова Тициана Табидзе, грузинского поэта, арестованного, замученного и казненного в 1937 году. Пастернак ощущал вес этих пустых страниц, когда писал вдове Табидзе, Нине, что он надеется: его проза будет достойной бумаги[138] ее мужа. Пастернак приехал в Грузию в октябре 1945 года на годовщину смерти грузинского поэта Николоза Бараташвили, чьи стихи он переводил. Он поставил условием, чтобы 25 процентов от аванса за его переводы выплатили Нине Табидзе.

Почти всю жизнь Пастернак помогал заключенным или тем, кто вынужден был жить в нищете. Среди его бумаг сохранилось множество квитанций[139] за денежные переводы, которые он рассылал по всему Советскому Союзу, в том числе в лагеря. Нина Табидзе восемь лет не появлялась на публике. В Тбилиси она жила практически в изоляции, хотя раньше там очень любили ее мужа. Нина долго пребывала в неведении о судьбе Тициана, которого арестовали по сфабрикованному обвинению в измене; до смерти Сталина она не знала о том, что ее мужа казнили. Хотя в душе Нины Табидзе теплилась искра надежды, хотя она считала, что ее муж жив, но его отправили в какой-нибудь дальний лагерь, Пастернак, как он позже признавался, не верил в то, что грузинский поэт жив: «Он был слишком велик[140], слишком исключителен, он заливал светом все вокруг себя, он не мог быть незаметным — ибо признаки существования не просачивались сквозь тюремные решетки». Приехав в Тбилиси, Пастернак сказал, что примет участие в торжествах только в том случае, если пригласят и Нину Табидзе. На приемах он неизменно усаживал ее рядом с собой. Когда в Театре имени Шота Руставели его попросили прочесть что-нибудь из переводов Бараташвили, он обернулся к Нине Табидзе[141] и спросил, хочет ли она, чтобы он читал. Он недвусмысленно давал понять остальным, что поддерживает парию. Нина Табидзе ответила на рискованное выражение преданности ценным подарком: узнав, что Пастернак хочет написать роман, она подарила ему писчую бумагу.

Хотя все знали Пастернака в основном как поэта, он писал и прозу. Несколько его рассказов были приняты весьма благосклонно, как и длинное автобиографическое эссе и наброски романа. Мысли и герои из этих набросков, только более развитые, в конце концов окажутся на страницах «Доктора Живаго», как будто Пастернак совершал к своему роману путешествие длиною в жизнь. Не один десяток лет ему казалось, что ему только предстоит создать нечто великое и смелое; он постепенно начал верить, что такое достижение возможно лишь в прозе — «что это может быть, настоящая проза[142], какое волшебное искусство — граничащее с алхимией!» Пастернак также полагал, что «главные литературные произведения существуют[143] только в содружестве с большим кругом читателей». Еще в 1917 г. Пастернак написал в одном стихотворении:

Он говорил Цветаевой[145], что хочет написать роман «с любовью и героиней — как Бальзак». Однако первый опыт был сочтен «умозрительным, скучным и тенденциозно добродетельным»[146]. Роман был заброшен. Некоторые свои мечты и желания Пастернак передал главному герою, Юрию Живаго: «Он еще с гимназических лет мечтал о прозе[147], о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнезд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать. Но для такой книги он был еще слишком молод, и вот он отделывался вместо нее писанием стихов, как писал бы живописец всю жизнь этюды к большой задуманной картине».

Вторая мировая война усилила желание Пастернака написать выдающееся произведение. Его друг, драматург Александр Гладков, говорил, что «его обычное чувство острой неудовлетворенности собой[148] вылилось в мысль, что он делает слишком мало по сравнению с громадными усилиями страны в целом». В октябре 1941 года, когда фашисты подошли к Москве, Пастернака вместе с другими писателями эвакуировали в Чистополь, небольшой городок с населением в 25 тысяч человек. В эвакуации он почти два года кормился жидкими щами, черным хлебом и читками в столовой Литфонда. То было жалкое, холодное существование.

В 1943 году Пастернак побывал на фронте в районе Орла и читал стихи раненым. Генерал Александр Горбатов пригласил[149] группу писателей на «скромный обед». Гостей угощали картошкой и окороком; налили по стопке водки на человека. Потом пили чай. Во время обеда произносили речи. В отличие от некоторых коллег, которые держались скучно и нагоняли сон, Пастернак произнес звонкую патриотическую речь, насыщенную юмором и поэтическими штрихами. Офицеры слушали его в полном молчании, бледные и растроганные. Поездка на фронт вдохновила Пастернака на написание военных стихов и двух рассказов; виденные им разрушения появятся в эпилоге к «Доктору Живаго».

Однако Пастернак никогда не был среди тех писателей, чьи стихи, как, например, стихи Константина Симонова, переписывались и читались миллионами, крепили обороноспособность страны. «Я читаю Симонова[150]. Хочу понять природу его успеха», — говорил Пастернак. Он задумал роман в стихах и заключил контракт с театрами на написание пьесы, но из его устремлений так ничего и не вышло. Пастернак жаловался, что живет «с постоянным грызущим чувством[151] того, что он самозванец», потому что ему казалось, что его «оценивают выше, чем я сделал на самом деле». Его стихи печатались в газетах, в 1943 и 1945 годах вышли маленькие сборники. Пастернак по-прежнему зарабатывал на жизнь переводами. «Шекспир, чистопольский старик[152], кормит меня, как раньше».

В 1944 году Пастернак получил своеобразное поощрение, призывающее его стремиться дальше и выше. В 1944 году в Москву из Ташкента, где она жила в эвакуации, приехала Анна Ахматова. Она привезла Пастернаку старое письмо от Мандельштама, написанное за два года до его гибели. Нашла письмо Н. Я. Мандельштам, вдова Осипа Эмильевича. Мандельштам, который когда-то предупреждал[153] Пастернака, что переводы заглушат его оригинальные творения, писал: «Я хочу, чтобы ваша поэзия[154], которой мы все избалованы и незаслуженно одарены, шагнула дальше в мир, к народу, к детям. Позвольте мне сказать вам хотя бы раз в жизни: спасибо за все и за то, что это «все», однако, «еще не все». Для Пастернака это письмо, пусть даже оно относилось к стихам, стало горьким напоминанием, что ему еще есть к чему стремиться.

В мае 1945 года в Оксфорде скончался отец Пастернака. Пастернаку казалось, что ему следует «сгореть от стыда»[155], когда «его собственную роль так чудовищно раздули», а талант отца не вызвал «и сотой доли того признания, какого он заслуживает».

Когда окончилась Вторая мировая война, брак Пастернака со второй женой, Зинаидой, давно уже превратился в пресную рутину. Зинаида вела хозяйство с суровой рачительностью, за что он ее ценил. «…Страстное трудолюбие моей жены[208], ее горячая ловкость во всем, в стирке, варке, уборке, воспитании детей создали домашний уют, сад, образ жизни и распорядок дня, необходимые для работы тишину и покой». Он говорил знакомой, что любит жену за ее «большие руки»[209]. Но в доме витала атмосфера глубокого сожаления — «разделенная семья[210], разъедаемая страданиями и постоянно глядящая поверх наших плеч на ту, другую семью, на первых». Когда в 1937 году оказалось, что Зинаида ждет ребенка, Пастернак написал родителям, что «ее теперешнее положение крайне неожиданно, и, если бы аборты не были запрещены, мы бы испугались своего недостаточно радостного отклика на это событие, и ей пришлось бы прекратить беременность». Позже Зинаида писала, что очень хотела «ребенка от Бори», но страх, что мужа могут в любую минуту арестовать — был разгар террора, а он отказывался подписывать петиции — затруднял вынашивание[211] беременности.

Зинаида почти не интересовалась творчеством Пастернака, признаваясь, что его стихов она не понимает. Ее любимым времяпрепровождением было сидеть за кухонным столом, курить не переставая и играть в карты или ма-джонг с подругами. Бескомпромиссная, она часто пребывала в дурном настроении. Ахматова называла Зинаиду «драконом на восьми лапах»[212]. Но она имела право быть несчастной. В 1937 году у Адриана, старшего из двух ее сыновей от первого мужа, Генриха Нейгауза, обнаружили костный туберкулез. Он долго и мучительно умирал. В 1942 году, в попытке остановить развитие болезни, ему ампутировали ногу выше колена, и прежде активный семнадцатилетний мальчик[213] был безутешен. Адриан умер в апреле 1945 года от туберкулезного менингита, заразившись от своего соседа в санатории. Мать все время была с ним. После смерти тело четыре дня держали в морге. Когда Зинаида снова увидела его, тело забальзамировали. Она прижала к себе голову Адриана и пришла в ужас: голова стала легкой, «легче спичечной коробки»[214]. У него извлекли мозг. Зинаиду постоянно преследовало чувство, что она не уберегла сына. В первые дни после смерти Адриана ей хотелось покончить с собой, и Пастернак не отходил от нее, выполнял домашние дела вместе с ней, чтобы отвлечь и утешить ее. Прах Адриана похоронили в переделкинском саду. Зинаида признавалась, что в те дни «забросила Борю» и начала быстро стариться. Близкие отношения казались ей «кощунственными»; она признавалась, что не всегда «могла выполнять обязанности жены»[215].

В октябре 1946 года, когда зима заявила о себе метелью, Пастернак вошел в похожую на пещеру приемную «Нового мира». Раньше там была бальная зала, где однажды танцевал Пушкин. Теперь помещение было выкрашено в темно-красный — парадный советский цвет. Направляясь по коридору в комнату, где сидели младшие редакторы, Пастернак встретил двух женщин, шедших на обед. Старшая, с которой он был знаком, протянула ему руку для поцелуя и сказала:

— Я, Борис Леонидович, сейчас познакомлю вас с одной из горячих ваших поклонниц[216].

Почитательницей оказалась Ольга Ивинская, блондинка в старой беличьей шубе; она служила редактором в «Новом мире». Она была моложе Пастернака на двадцать с лишним лет. Позже она послужила прототипом Лары в «Докторе Живаго». Хорошенькая, чувственная и раскрепощенная, несмотря на ханжеские нравы того времени, 34-летняя Ивинская немедленно почувствовала на себе его взгляд — «такой требовательный, такой оценивающий, такой мужской взгляд, что ошибиться было невозможно». Поклонившись и взяв Ивинскую за руку, Пастернак спросил, какие из его книг у нее есть. Только одна, призналась Ивинская. Пастернак обещал достать ей другие.

«Как это интересно, что у меня еще остались поклонницы», — добавил он.

На следующий день на письменном столе Ивинской лежало пять его книг.

Незадолго до того Ивинская побывала на вечере Пастернака в библиотеке Исторического музея, где он читал свои переводы. Тогда она в первый раз увидела его вблизи и описала его как «стройного, удивительно моложавого человека с глухим и низким голосом, с крепкой молодой шеей… Он разговаривал с залом, как с личным своим собеседником, и читал так, как читают себе или близкому другу». Когда Ивинская за полночь вернулась домой, то ответила сердитой матери, которой пришлось открывать ей дверь: «Я сейчас с Богом разговаривала, оставь меня!»

Пастернак, как обычно, самоуничижительно относился к своим чарам и называл «немногих женщин, у которых был со мной роман»[217] «великодушными мученицами, настолько я невыносим и неинтересен «как человек». Он обожал и идеализировал женщин, а себя называл навеки ошеломленным и одурманенным их красотой. Среди собратьев-писателей Пастернак считался сердцеедом[218]; женщин влекло к нему. Зинаида вспоминала, что после войны[219] Пастернака засыпали любовными письмами и досаждали навязчивыми визитами. Пастернак называл молодых поклонниц «балеринами». Одна из них написала, что может родить Христа только от Пастернака.

Ивинская к тому времени дважды побывала замужем, и, по ее собственному признанию, у нее было много преходящих романов. Ее первый муж повесился в 1940 году, в возрасте 32 лет, после того как узнал, что у нее роман с его соперником и врагом, который позже станет ее вторым мужем. «Бедная мама оплакивала его»[220], — вспоминала дочь Ольги Ирина, но горе продолжалось не очень долго; едва закончился сорокадневный траур, когда «на пороге показался парень в кожаной куртке». Второй муж Ивинской умер от болезни во время войны, успев написать на тещу клеветнический донос — скорее всего, для того, чтобы выселить ее из перенаселенной квартиры. Мать Ивинской три года провела в лагерях за то, что «порочила вождя».

В 1946 году Ивинская жила с матерью, отчимом, двумя детьми от двух мужей — восьмилетней Ириной и пятилетним Дмитрием — и множеством любимых кошек. 56-летний Пастернак предложил ей освобождение от тесноты; с ним она получила доступ в московские салоны. «Я мечтала о признании и хотела, чтобы мне завидовали», — говорила Ивинская. Она была соблазнительной и преданной, навязчивой и расчетливой. Пастернак оказался очень крупной добычей.

Ивинская с детства восхищалась стихами Пастернака; она называла себя поклонницей, встретившей своего кумира. «Маг, который впервые вошел в мою жизнь так давно, когда мне было 16, теперь явился ко мне лично, живой и настоящий». Позже дочь Ивинской назовет Пастернака «Классюшей», уменьшительно-ласкательно от «классик». Так мать с дочерью и будут между собой его называть.

Роман начался со старомодного ухаживания. Из-за того что и у Пастернака, и у Ивинской дома были родные, им негде было уединиться. Пастернак приходил в «Новый мир» в конце рабочего дня, и они с Ивинской бродили по улицам и долго разговаривали, а затем он провожал ее домой.

«Я влюблен», — признавался Пастернак знакомой. Та тревожилась — как любовь повлияет на его жизнь? «Что такое жизнь… если не любовь? А она такая очаровательная, она такая светлая, она такая золотая. Теперь в мою жизнь вошло это золотое солнце, это так хорошо, так хорошо. Не думал, что я еще узнаю такую радость». Он боялся старения и считал дни своего рождения днями траура[221], с презрением относясь к любой попытке их отпраздновать. Этот неожиданный роман стал эликсиром, остановившим время.

Ритуал прогулок и разговоров продолжался до апреля, когда семья Ивинской уехала из города на день. «И подобно тому, как у молодоженов бывает первая ночь, так у нас это был наш первый день… Он был воодушевлен и восторжен победой». В тот день Пастернак надписал на сборнике своих стихов: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя. 4 апр. 1947 г.».

Начало отношений, перемежавшееся несдержанными обещаниями покончить с романом из-за очевидных домашних осложнений, отражены в стихах «живаговского цикла»:

Скоро по Москве поползли слухи о восхитительно скандальной связи, и приятельницы Пастернака — некоторые из них сами питали сильные чувства к поэту — совсем не были очарованы Ивинской. Некоторые так никогда и не будут ей доверять. Л. К. Чуковская, работавшая с Ивинской в «Новом мире», вспоминала, как однажды вечером видела их рядом. Густо накрашенная[222] Ивинская рядом с его лицом казалась ужасной. Литературовед Эмма Герштейн назвала ее «хорошенькой, но слегка увядшей блондинкой»[223]; она вспоминала, как во время одной читки Ивинская «торопливо пудрила нос, прячась за буфетом». Однако молодой Евгений Евтушенко, видевший ее на чтении романа, называл ее «красавицей»[224].

Зинаида узнала о романе[225] зимой 1948 года, когда нашла записку от Ивинской Пастернаку, убираясь в его кабинете. Сначала она сказала, что чувствует себя виноватой и что во всем виновата она. Кроме того, как она писала, «после войны начался повальный разврат. В нашем писательском обществе стали бросать старых жен и менять на молоденьких, а молоденькие шли на это за неимением женихов». Зинаида встретилась с Ивинской в Москве, сказала, что Борис Леонидович не будет с ней встречаться, да и она не допустит, чтобы ее семейная жизнь разрушилась. Она дала Ивинской письмо от Пастернака, в котором тот объявлял о конце романа. Дети Ивинской подслушали в разговорах, что «мама пыталась отравиться»[226], — вспоминала ее дочь.

Верность Зинаиде и их сыну, «раздвоенность» не давала Пастернаку покоя; он метался между семьей и страстью. Наверное, Пастернак предчувствовал, что не вынесет второго развода, третьего брака и нового хаоса в жизни. Влюбленные гуляли, ссорились и мирились «в чужих парадных». После этих ссор Ивинская возвращалась домой в ярости и то снимала со стены фотографию Пастернака, то вешала ее на место. «Бессамолюбная ты, мамча!» — говорила ее маленькая дочь. Мать Ивинской несколько раз звонила Пастернаку, упрекая его в том, что тот не женится на ее дочери. «Я люблю вашу дочь больше жизни, — ответил ей Пастернак, — но не ждите, что наша жизнь сразу переменится». В какое-то время казалось, что их отношения кончены. В письме к кузине в августе 1949 года Пастернак признавался, что у него «образовалась глубокая новая привязанность»[227], но, продолжал он, «поскольку мои отношения с [Зинаидой] подлинные, рано или поздно мне пришлось бы пожертвовать другой. Как ни странно, пока моя жизнь была наполнена мучениями, сомнениями, муками совести, даже ужасом, я с легкостью все выносил и даже получал удовольствие от того, что сейчас, когда я примирился с совестью и семьей, сводит меня до положения неприкрытого страха: мое одиночество, мое шаткое место в литературе, конечная беспредметность моих литературных усилий, странная двойственность моей жизни «здесь» и «там». Какое-то время ему казалось[228], что можно примирить Зинаиду, Ольгу и первую жену Евгению и счастливо жить на даче. Как заметил один знакомый, «он никогда не хотел никому причинять горя, но делал это».

К 1949 году Пастернак уже приобрел международную известность, хотя его вытесняли из московской литературной жизни. Сесил Морис Боура, возглавлявший кафедру поэзии в Оксфорде, в 1946 году в первый раз выдвинул Пастернака на Нобелевскую премию[229] по литературе. Выдвижение повторилось в 1947 и 1949 годах. Боура, кроме того, включил 17 стихотворений Пастернака во «Вторую книгу русских стихов», которую он составил и издал в Лондоне в 1948 году. В Нью-Йорке в 1949 году вышло американское издание «Избранных произведений» Пастернака. Один из ведущих западных ученых назвал Пастернака «величайшим русским поэтом»[230]. А в июле 1950 года Международная конференция преподавателей английского языка написала советскому послу в Великобритании, что собирается пригласить Пастернака в Оксфорд. В письме говорилось: «Нам кажется несомненным[231], что самый известный писатель… в Советском Союзе — это Борис Пастернак».

Кремлевское руководство, поглощенное идеологической борьбой с Западом, чрезвычайно ревниво относилось к образу советской культуры за границей и не жалело сил и средств на демонстрацию интеллектуальных достижений страны. Однако в те же годы началась зловещая кампания против «безродных космополитов», которая приобретала все более уродливые антисемитские черты. Ходили упорные слухи, что Пастернака арестовали; Ахматова однажды специально позвонила ему из Ленинграда, чтобы проверить, на свободе ли он. Старший следователь прокуратуры в 1949 году намекал на то, что Пастернака скоро арестуют. Когда об этом сообщили Сталину, тот процитировал «Цвет небесный, синий цвет» — стихотворение Бараташвили, переведенное Пастернаком на русский язык — и сказал: «Оставьте в покое этого небожителя»[232]. Ивинская такого покровительства не удостоилась; она была пешкой, которую можно было использовать для прямого удара по ее возлюбленному. Ту же безжалостную логику применили и к Ахматовой, чьих мужа и сына арестовали по отдельности во второй половине 1949 года, хотя ее саму не тронули. 9 октября 1949 года сотрудники МГБ ворвались в квартиру Ивинской. Более десяти агентов[233], непрерывно дымивших папиросами, проводили обыск. Они отбирали все — письма, документы, записки — связанное с Пастернаком. Ивинскую почти сразу же увезли в штаб-квартиру НКВД, на страшную Лубянку, где ее унизительно обыскали[234], отняли у нее кольцо, часы, лифчик и посадили в темную одиночную камеру. Ее продержали там три дня и лишь потом перевели в камеру, где сидело еще четырнадцать женщин. Переполненная камера была ярко освещена лампами; заключенным не давали спать; не могли они и вести счет времени перед ночными допросами. Ивинская вспоминала: «Людям начинало казаться, что время остановилось, все рухнуло; они уже не отдавали себе отчета, в чем невиновны, в чем признавались, кого губили вместе с собой. И подписывали любой бред».

Среди сокамерниц Ивинской была 26-летняя внучка Троцкого Александра (Сашенька), которая только что окончила геолого-разведочный институт. Ее обвинили в переписке запрещенных стихов. Еще долго после того, как Сашеньку вызвали из камеры «с вещами», Ивинская продолжала вспоминать ее отчаянный плач: ее высылали на дальний Север. Еще одна женщина, подружившаяся с Ивинской, оказалась врачом кремлевской больницы. Ее арестовали за то, что она присутствовала на одной вечеринке, где, после того как произнесли тост «за бессмертного Сталина», кто-то неосторожно заметил, что бессмертный очень болен.

Через две недели после ареста охранники вывели Ивинскую из камеры и провели по длинным коридорам Лубянки; из-за запертых дверей до нее доносились какие-то бессвязные восклицания. Наконец они остановились у двери, которая показалась ей дверцей шкафа. Когда она вошла в этот «шкаф», он начал вращаться. Дверь снова открылась, и она очутилась в большой комнате, где стояло не менее десяти человек в погонах и со знаками отличия. Однако ее провели между расступившихся и умолкших военных к другой двери. Она оказалась в огромном светлом кабинете. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сталинский министр госбезопасности, Виктор Абакумов, еще один верный подручный Сталина. Во время войны Абакумов возглавлял Смерш, сокращенно от «Смерть шпионам». Военная контрразведка, которая занимала блокирующие позиции непосредственно за линией фронта, убивала советских солдат, которые пытались отступить. Кроме того, смершевцы выслеживали дезертиров и жестоко допрашивали немецких военнопленных. Известно было, что, перед тем как пытать своих жертв, Абакумов, чтобы не испортить паркет, накрывал натертый пол[235] окровавленным ковром.

«Ну что, антисоветский человек Борис или нет, как по-вашему? — сурово спросил Абакумов и, не дожидаясь ее ответа, насмешливо продолжал: — Почему вы так озлоблены? Вы же за него боялись почему-то! Сознайтесь, нам все известно».

Тогда Ивинская еще не понимала, кто ее допрашивает, и ответила без всякой осторожности, какой требовала встреча с таким чудовищем, как Абакумов:

«За любимого человека всегда боятся… Относительно того, антисоветский ли человек Б. Л., — на вашей палитре слишком мало красок: только черная и белая. Трагически недостает полутонов».

На столе перед Абакумовым лежали книги и записи, конфискованные у Ивинской при обыске. В отчете об изъятии[236] фигурировали: стихи Пастернака, Ахматовой и Лидии Чуковской («моей дорогой О. В. Ивинской»); различные стихи (460 страниц); «порнографическая» поэма; различные письма (157 штук); фотографии Ивинской и некоторые ее стихи. Среди этих вещей был и красный томик стихов, подписанный Пастернаком после того, как они впервые занялись любовью в 1947 г.

«Вот что, советую вам подумать, что за роман Пастернак пускает по рукам сейчас, когда и так у нас столько злопыхателей и недоброжелателей. Вам известно антисоветское содержание романа?»

Ивинская возмутилась и принялась сбивчиво пересказывать сюжет написанной части романа, но ее перебили.

«У вас еще будет время подумать и ответить на эти вопросы. Но лично я советую вам усвоить, что мы все знаем и от того, насколько вы будете правдивы, зависит и ваша судьба, и судьба Пастернака. Надеюсь, когда мы еще раз встретимся, вы не будете ничего утаивать об антисоветском лице Пастернака. — Затем Абакумов посмотрел на охранника: — Уведите ее».

В октябре 1952 года Пастернак перенес инфаркт. Его положили в Боткинскую больницу, где он провел первую ночь «с разнообразными смертными[242] на пороге смерти». Когда он то терял сознание, то приходил в себя, лежа на каталке в коридоре, потому что больница была переполнена, он, по его словам, шептал: «Боже, благодарю тебя[243] за то, что ты так густо наложил краску и сделал жизнь и смерть такими же, как твой язык, — величественными и музыкальными, за то, что создал меня творческой личностью, за то, что сделал творчество твоей школой и за то, что всю жизнь готовил меня к этой ночи».

Инфаркт у Пастернака был очень тяжелый. Хотя его лечили лучшие кардиологи Москвы, он провел неделю в реанимации и еще два с половиной месяца в общей палате. Перед тем как его положили в больницу, Пастернак постоянно мучился зубной болью[244]; у него часто появлялись нарывы на деснах. Как-то раз, вернувшись домой от стоматолога, который ему «делал зубы», он потерял сознание. После этого оказалось, что у него больное сердце. Кроме того, в больнице ему сделали операцию, заменив его неровные лошадиные зубы блестящими американскими протезами, которые Ахматова назвала «прекрасно сделанной челюстью»[245].

Врачи велели ему быть осторожным. Проблемы с сердцем начались у него два года назад, после ареста Ивинской и его похода на Лубянку. Как и многое другое, Пастернак перенес свое состояние на Юрия Живаго, которого наделил теми же сердечными проблемами: «Это болезнь новейшего времени[246]. Я думаю, ее причины нравственного порядка. От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия.

Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит тебе несчастие… Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно».

Издатель Джанджакомо Фельтринелли был нетипичным коммунистом. Его предки-предприниматели[282] за несколько поколений, начиная с середины XIX века, сколотили крупное состояние. Эти бизнесмены, имевшие многонациональные интересы во многих отраслях, сделали фамилию Фельтринелли, подобно Аньелли, Мотта и Пирелли, созвучной промышленному развитию Северной Италии. Фельтринелли родился 19 июня 1926 года. С детства его окружали воспитатели и гувернантки, которые переезжали с семьей, в зависимости от времени года, в разные виллы и отели — на озере Комо, на озере Гарда, в отель «Бор о Лак» в Цюрихе или «Эксцельсиор» на венецианском Лидо. Родители Фельтринелли, подобно другим итальянским семьям крупных промышленников, сосуществовали — иногда через силу, иногда на вполне взаимовыгодных условиях — с фашистским правительством Муссолини, пришедшим к власти в 1922 году. Отец Фельтринелли, Карло, умер в 1935 году от инфаркта; власти предлагали ему перевести из-за границы часть активов. Ему было пятьдесят четыре года. Воспитанием Джанджакомо и его сестры Антонеллы занялась к их мать, Джаннализа. Она растила детей по своему разумению, когда у нее находилось на них время. Она «наказывала, а потом раскаивалась. Унижала, а потом осыпала поцелуями и объятиями». Мать записала Джанджакомо в молодежную фашистскую организацию «Итальянская дикторская молодежь». Кроме того, после чека на крупную сумму Муссолини пожаловал мальчику титул маркиза Гарньяно.

Позже Фельтринелли называл себя подростком, сотканным из противоречий; он радовался успехам фашистских армий, но был настроен против немцев, слушал «радио Лондона», как некоторый называли Всемирную службу Би-би-си во время войны. Дома на него почти не обращали внимания; он дружил с рабочими и крестьянами, которые трудились во владениях его матери. Новые друзья открыли для него прежде невидимый мир тяжкого труда и несправедливости. Авианалеты союзников и вторжение немцев в Италию для поддержки Муссолини также способствовали радикализации молодого человека, которому хотелось примкнуть к какому-нибудь лагерю.

Фельтринелли был большим энтузиастом как в политике, так и в литературе. Он нелегко приходил к верности определенным идеям, но, когда сталкивались различные точки зрения и системы ценностей, как в истории с «Доктором Живаго», он слушал свою совесть, а не указания партии. Один друг говорил, что его страсть легко возбуждалась и он был предан своим принципам, «но был так же готов бросить дело, без всяких церемоний, если ему казалось, что оно устарело или не соответствует его мышлению». В 1944 году, после освобождения Рима, Фельтринелли, которому исполнилось всего восемнадцать лет, прочел «Коммунистический манифест» и ленинский труд «Государство и революция». В ноябре того года он записался в боевое подразделение Леньяно, которое участвовало в боях вместе с американской 5-й армией; он стал свидетелем боевых действий в районе Болоньи.

В марте 1945 года Фельтринелли вступил в коммунистическую партию. Его мать, роялистка, пришла в ужас. Когда в Италии в июне 1946 года проводили референдум о том, сохранить ли монархию или принять республиканскую форму правления, Джаннализа Фельтринелли разъезжала по улицам в своем «роллс-ройсе» и разбрасывала из окошка листовки в поддержку Савойской династии. Узнав, что в доме матери проходят собрания монархистов, Фельтринелли бежал из Рима[283]. Он стал сотрудничать с газетой коммунистов «Унита». Вот что он написал: «На основе информации, полученной из достоверных источников, мы можем предоставить новости о важной встрече, проведенной в доме семьи крупных промышленных акул — Фельтринелли».

За период, прошедший между падением режима Муссолини (который ненадолго конфисковал виллу Фельтринелли на озере Гарда, когда был окружен охраной из отборных войск нацистов) и первыми послевоенными выборами Итальянская коммунистическая партия из небольшой подпольной организации, насчитывавшей менее 10 тысяч активистов, превратилась в массовое движение[284], насчитывавшее 1,7 миллиона членов. Многие члены партии принимали участие в движении Сопротивления; две трети всех партизанских отрядов в Италии можно было назвать прокоммунистическими. После войны ИКП, под руководством прагматичного Пальмиро Тольятти, отстаивала «прогрессивную демократию» и оказалась скорее антифашистской, чем антикапиталистической. Коммунисты приветствовали новые веяния в изобразительном искусстве, литературе и общественных науках. Они вступали в союз или управляли некоторыми самыми прогрессивными силами в стране, от феминистского движения[285] «Объединенные женщины Италии» до «Движения за возрождение юга» и «Союза за народный спорт». Компартия казалась привлекательной. В нее устремились интеллектуалы и идеалисты, пережившие долгие годы фашизма, и молодые люди вроде Фельтринелли. Им казалось, что они нашли ту силу, которая поддерживает их стремление изменить общество. Партия стала естественным пристанищем для тех, кого писатель Итало Кальвино называл «маленьким большим миром»[286] антифашистов. После войны к ним прибавились те, кто верил в новую Италию. Фельтринелли был дисциплинированным и серьезным молодым неофитом. «Я учился управлять[287], по крайней мере частично, своими порывистостью и запальчивостью; в спорах, в ходе убеждений и разъяснений я учился тому, что должен был делать среди товарищей».

В двадцать один год Фельтринелли получил наследство, в том числе крупные пакеты акций в строительных и других промышленных компаниях и банках; он превратился в спонсора ИКП. Как вспоминал один его соратник, «у нас были мечты[288]… Джанджакомо мог воплотить их в жизнь, и казалось чудом, что он на нашей стороне». На вилле на озере Гарда он устроил летний лагерь для молодых партийцев. Фельтринелли разъезжал повсюду в своем дымчато-синем «бьюике» с открытым верхом и расклеивал партийные плакаты. Дома Фельтринелли и его молодая жена, которую свекровь прозвала «московской Пассионарней»[289], повесили на стену, среди картин старых мастеров, портрет Сталина[290].

В конце 1940-х годов Фельтринелли решил заняться книгоизданием. Вместе с Джузеппе Дель Бо, ученым-марксистом и писателем, он начал собирать библиотеку, посвященную истории рабочего класса и общественных движений. Итальянская полиция называла библиотеку «маленьким университетом марксизма»[291]. Благодаря богатству Фельтринелли и упорному поиску редких книг и материалов по всей Европе библиотека скоро превратилась в настоящую сокровищницу, где собраны были десятки тысяч экземпляров радикальной литературы — первое издание «Коммунистического манифеста», оригиналы переписки Маркса и Энгельса, первое издание «Общественного договора» Жан-Жака Руссо, письма Виктора Гюго Гарибальди и редкий экземпляр «Утопии» Томаса Мора. Коллекция привлекла к Фельтринелли внимание Советского Союза. В 1953 году его даже пригласили в Москву для обсуждения совместной работы библиотеки Джанджакомо Фельтринелли в Милане и Института марксизма-ленинизма. Сотрудничество не получилось; та поездка Фельтринелли в Москву стала единственной.

Помимо библиотеки, Фельтринелли занимался и своими предприятиями; он оказался способным, напористым капиталистом. Партия пользовалась его финансовой проницательностью не меньше, чем его наличными. В 1950 году Фельтринелли купил небольшое издательство, связанное с ИКП. Он спас его от банкротства, введя прогрессивную систему управления и ужесточив финансовый контроль. Позже, в 1955 году, издательство превратилось в концерн «Фельтринелли Эдиторе».

29-летний миллионер стал независимым миланским издателем. Изменилась и его внешность: он отпустил густые усы и носил темные очки в роговой оправе. Его лицу свойственно было какое-то кошачье лукавство. Его даже прозвали «ягуаром»[292]. Первые две книги издательства Фельтринелли вышли в свет в июне 1955 года — «Автобиография Джавахарлала Неру» и «Проклятие свастики» лорда Расселла Ливерпульского. Фельтринелли хотел печатать новые, прогрессивные, противоречивые книги, которые влияли бы на умы. Он стремился к интеллектуальному брожению и новым открытиям.

25 февраля 1956 года на закрытом заседании XX съезда КПСС Хрущев сделал ошеломляющий доклад «О культе личности и его последствиях». Он говорил, что бывший вождь, едва ли не причисленный к лику святых, виновен в захвате власти и что во время правления Сталина «массовые аресты и высылки[293] многих тысяч людей, расстрелы без суда и нормального следствия создали обстановку, лишенную чувства безопасности и полную страха и даже ужаса». Хрущев говорил о пытках, которые применялись даже к бывшим членам политбюро. Он говорил, что Ленин хотел уволить Сталина с поста генсека. Упомянул о том, что после нападения гитлеровской Германии Сталин пришел в замешательство и растерялся. Делегаты съезда[294] слушали его в ошеломленном молчании.

Агенты ЦРУ раздобыли копию так называемого «секретного доклада» и передали ее «Нью-Йорк таймс». Несмотря на потрясение, которое испытали коммунисты во всем мире, среди них чувствовалось также желание обновления. Казалось, сменилась эпоха. Чувство перемен оказалось краткосрочным; оно умрет вместе с советским вторжением в Венгрию. Но Фельтринелли получил «Доктора Живаго» именно в тот краткий период просветления. Сотрудничество с советскими писателями и издательствами казалось особенно благоприятным после того, как в Кремле подул ветер перемен. Фельтринелли еще не понимал, что приобретение им романа разъярит советское руководство.

В мае 1956 года, через неделю после того как Д'Анджело побывал на даче у Пастернака, он полетел в Берлин. По пути из Москвы его не обыскивали, возможно, потому, что считали представителем «братской компартии». Кроме того, Д'Анджело не подозревал, что совершает нечто предосудительное, вывозя роман. Он приземлился в Берлине, еще не поделенном стеной, и из аэропорта Шёнефельд на Востоке поехал в отель, расположенный рядом с парадной улицей Западного Берлина, Курфюрстендамм. После того как Д'Анджело позвонил в Милан[295], Фельтринелли решил лично лететь в Берлин за рукописью. На следующий день ее переложили из одного чемодана в другой в небольшом отеле на Иоахимшталерштрассе. «Доктор Живаго» нашел своего издателя.

Фельтринелли не читал по-русски, поэтому, вернувшись из Берлина с рукописью, он послал ее на рецензию Пьетро Цветеремичу, итальянскому слависту. Суждение Цветеремича оказалось кратким: «Не издавать такой роман[296] — совершить преступление против культуры».

В середине сентября редколлегия «Нового мира» прислала Пастернаку длинное, подробное письмо с отказом печатать «Доктора Живаго». В основном критиковал роман Константин Симонов, прославленный поэт. Еще четыре члена редколлегии, в том числе ближайший сосед Пастернака, Константин Федин, предлагали внести в роман существенные исправления и дополнения. Письмо подписали все пять членов редколлегии.

Письмо, вместе с рукописью, доставили Пастернаку с курьером. Пастернак бегло ознакомился с содержанием письма: «Больше всего в связи с вашим романом нас обеспокоило[331] то, что ни редакторы, ни автор не могут вносить правку с помощью удаления или изменений. Мы имеем в виду дух романа, его общий голос, авторскую точку зрения на жизнь… В вашем романе чувствуется неприятие нашей революции. Общее направление вашего романа заключается в том, что Октябрьская революция, гражданская война и преобразования в обществе не дали людям ничего, кроме страданий, и погубили русскую интеллигенцию, либо физически, либо нравственно». Далее в письме подробно разбирались идеологические ошибки романа, «порочность» выводов героя о революции и «гипертрофированный индивидуализм» Юрия Живаго — код для обозначения основного личного изъяна Пастернака.

Сделав двусмысленный комплимент по поводу художественных достоинств романа, авторы письма напали и на стиль: «В нем есть несколько первоклассных страниц, особенно когда вы поразительно правдиво и с чрезвычайной художественной силой описываете русскую природу… Есть много явно уступающих им страниц, безжизненных и дидактически сухих. Особенно много их во второй половине романа». Федину в особенности не нравились суждения Живаго о его современниках. В словах и мыслях Живаго он видел слова и мысли самого Пастернака и его высокомерие гения: «Дорогие друзья, о, как безнадежно[332] ординарны вы и круг, который вы представляете, и блеск и искусство ваших любимых имен и авторитетов. Единственно живое и яркое в вас, — это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали».

Один из биографов Пастернака отмечал, что авторы письма либо упустили, либо не заметили «самой страшной ереси[333] романа: соединяя художественными средствами эпоху сталинизма с ранней революционной историей, Пастернак (за много лет до «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына) намекал на то, что тирания последних двадцати пяти лет стала прямым продолжением большевизма». Для Пастернака сталинизм, культ личности и массовые репрессии не были «искажением» ленинского курса, как принято было говорить в хрущевские времена. Нет, все это стало естественным продолжением системы, созданной Лениным. Ни на что подобное нельзя было намекать даже в письме с отказом.

С особенной горечью Пастернак увидел под письмом подпись Федина: соседа по Переделкину он считал другом. Всего за две недели до письма Федин, расхаживая по комнате и взволнованно размахивая руками, говорил Чуковскому, что роман «блестящий, крайне эгоцентрический[334], сатанински надменный, элегантно простой, но литературный насквозь». Возможно, тогда он еще не прочитал роман целиком и его задели намеки в словах Живаго. А может быть, чувство долга заставило его забыть о том, как высоко он оценивал роман вначале.

Пастернак не обижался на собратьев; возможно, он даже понимал всю безнадежность их положения. Через неделю после письма он пригласил Федина к себе на воскресный обед и предупредил других гостей: «Я пригласил и Константина Александровича[335] — так же от всего сердца и безоговорочно, как в прошлые годы, — так что не удивляйтесь». Он просил Федина не упоминать об отказе[336]; когда Федин пришел, они с Пастернаком обнялись. За обедом Пастернак был в хорошем настроении.

Пастернак не смог заставить себя прочесть длинное письмо целую неделю. Он признавал, что критика «была составлена очень вежливо и мягко[337], старательно продумана с той точки зрения, которая стала традиционной и, похоже, неопровержимой». С явной иронией он говорил, как «ему больно и обидно, что он доставил моим товарищам столько хлопот». Теперь оставалось мало надежд на то, что текст «Доктора Живаго», не прошедший цензуру, будет опубликован в Советском Союзе; Симонов и другие признали роман безнадежно порочным. И все же Пастернак в разговоре с Катковым выразил надежду, что публикация на Западе может подтолкнуть к выходу и издание в Советском Союзе; он говорил, что разрешит внести некоторые изменения, чтобы роман стал удобоваримее для советских читателей. Однако он руководствовался своей личной логикой. Советские власти не хотели издавать роман — нигде.

Рукопись «Доктора Живаго» на русском языке появилась в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне в начале января 1958 г. в виде двух катушек пленки[391]. Роман предоставила британская разведка. В самом ЦРУ роман вызвал большое волнение. В служебной записке Фрэнку Уизнеру[392], который руководил в ЦРУ секретными операциями, глава отдела Советской России называл «Доктора Живаго» «самым еретическим литературным произведением советского автора после смерти Сталина».

«Главная мысль, выдвинутая Пастернаком, такова: каждый человек имеет право на личную жизнь и заслуживает уважения как человеческое существо, независимо от его политических взглядов или вклада в дело государства. Такая мысль бросает вызов советской этике, призывающей жертвовать личным ради коммунистической системы, — писал Джон Маури, заведующий отделом Советской России. — В романе нет призыва к мятежу против режима, но ересь, которую проповедует доктор Живаго, — политическая пассивность — очень существенна. Пастернак намекает на то, что обычные «маленькие» люди, безразлично относящиеся к призывам властей всей душой сочувствовать официальным кампаниям, превосходят политических «активистов», обласканных системой. Более того, автор осмеливается намекнуть на то, что обществу, возможно, будет лучше без этих фанатиков».

Маури бегло говорил по-русски; в то время, когда Гитлер напал на Советский Союз, он служил помощником военно-морского атташе в посольстве в Москве[393]. Во время войны он находился в Мурманске и курировал программу ленд-лиза, по которой США доставили в Советский Союз товаров на сумму свыше 11 миллиардов долларов. Однако Маури не питал особой любви к бывшим союзникам. Он придерживался того мнения, что действия советских властей лучше всего можно понять через призму русской истории. «Он считал советский режим[394] продолжением имперской России и считал, что КГБ основал Иван Грозный», — заметил один из его подчиненных.

Отдел Советской России в ЦРУ был укомплектован американцами русского происхождения в первом или втором поколении, чьи семьи, во многих случаях, бежали от большевиков. Отдел славился своими вечеринками, на которых водка лилась рекой и пели русские песни. «Нашим фирменным номером была «Чарочка»[395], церемониальная застольная песня с припевом «Пей до дна», — вспоминал сотрудник, служивший в отделе в 1950-х годах.

Разведывательные службы Америки и Великобритании условились издать «Доктора Живаго» на русском языке, но англичане «просили, чтобы это было сделано не в США»[396]. ЦРУ согласилось с такой тактикой: аналитики вычислили, что русскоязычное издание, вышедшее в Соединенных Штатах, в Советском Союзе скорее сочтут пропагандистским трюком, чем книгу, выпущенную в какой-нибудь небольшой европейской стране, к которой, скорее всего, отнесутся серьезнее. Более того, представители разведслужб справедливо полагали, что явный «американский след» станет для советских властей поводом для преследования Пастернака.

В служебной записке для внутреннего пользования, разосланной вскоре после выхода романа в Италии, сотрудникам ЦРУ рекомендовалось «издать «Доктора Живаго» в максимальном количестве[397] зарубежных изданий с целью свободного распространения романа во всем мире, а также имея в виду возможность требования и получения такой награды, как Нобелевская премия». Хотя намерение ЦРУ привлечь к роману Пастернака внимание всего мира, в том числе Шведской академии, выражено вполне ясно, ничто не указывало на то, что ЦРУ собиралось выпустить роман на русском языке исключительно с целью помочь Пастернаку получить премию.

Желание ЦРУ издать «Доктора Живаго» поддерживалось на высшем правительственном уровне. Созданный при президенте Эйзенхауэре Комитет по координации операций Совета национальной безопасности предоставил ЦРУ всеобъемлющий контроль[398] над «эксплуатацией» романа. Основной причиной для такого решения стал «щекотливый характер операции, а также невозможность демонстрировать участие правительства Соединенных Штатов». Запретив Госдепартаменту и Информационному агентству США (ЮСИА) распространять сведения о романе, ЦРУ приняло меры предосторожности, дабы предотвратить «возможность личных репрессий против Пастернака или его близких». Из Комитета по координации операций в ЦРУ поступило устное распоряжение: продвигать роман «как литературное произведение, а не средство ведения холодной войны».

Кстати, в ЦРУ любили литературу — Джойса, Хемингуэя, Элиота, Достоевского, Толстого, Набокова. Книги тоже считались оружием. Если какое-либо произведение невозможно было купить в СССР и странах Восточной Европы или же оно было там запрещено, так как противоречило тамошней идеологии или советской действительности, ЦРУ стремилось донести его до граждан восточного блока. К 1958 году холодная война шла уже двенадцать лет; какие бы иллюзии ни существовали по поводу освобождения «порабощенных народов» на Востоке, все они рухнули после кровавого подавления будапештского восстания. Стало ясно, что западные власти, в частности власти США, не способны на какие-либо действия, помимо слежки через колючую проволоку. Соединенные Штаты не сумели помочь ни бастующим жителям Восточной Германии в 1953 году, ни полякам, которые восстали в 1956 году. Коммунизм невозможно было отбросить назад по той простой причине, что никто не брал на себя ответственность. Иностранное вмешательство неизбежно переросло бы в войну двух сверхдержав, обладавших ядерным оружием.

В 1950-х годах ЦРУ занималось политической войной с Кремлем. Среди первостепенных задач значились поддержка НАТО в Западной Европе, противодействие советской пропаганде и препятствование росту советского влияния в мире. В ЦРУ считали, что идеи — в новостях, искусстве, музыке и литературе — способны постепенно подорвать авторитет советской власти у собственного народа и в сопредельных государствах Восточной Европы. ЦРУ вело затяжную игру. Корд Мейер, глава отдела международных организаций, который занимался почти всеми тайными пропагандистскими операциями, писал, что демонстрация западных идей «со временем увеличит[399] шансы на постепенное изменение в сторону более открытого общества».

Для достижения своих целей ЦРУ, через созданные им подставные организации и фонды, тратило огромные средства на организацию гастролей, выставок, литературно-публицистических журналов, научных исследований, студенческой деятельности, новостных агентств, а также книгоиздания. В Западной Европе агенты ЦРУ передавали деньги представителям некоммунистических левых организаций, откровенно враждебно настроенных по отношению к коммунизму. Союз «ястребов»-антикоммунистов и идеалистов-либералов «казался естественным и справедливым»[400] и не нарушался до 1960-х годов. «Наша помощь шла в основном левым и центристским демократическим партиям, — вспоминает Мейер. — Правое крыло и консервативные силы имели собственные источники финансирования; настоящая конкуренция с коммунистами за голоса и влияние находилась на левом краю политического спектра, где шла борьба за голоса рабочего класса и интеллигенции».

В 1950-х годах в Америке, где велась антикоммунистическая «охота на ведьм» под руководством сенатора Джозефа Маккарти, невозможно было добиться, чтобы конгресс выделил деньги Госдепартаменту или другим представителям правительственных кругов для открытого финансирования левых организаций и распространения в Европе гуманитарных наук и искусств. Даже для непосредственных операций, направленных против коммунистического блока, конгресс выделял средства с трудом. Что и говорить о такой на первый взгляд несущественной отрасли, как книгоиздание! Зато бюджет ЦРУ был закрытым, непрозрачным и идеально подходил для данной задачи. Представители ЦРУ не без оснований считали, что «холодная война ведется и в области культуры[401]. Там считали, что подобное выделение средств — миллионы долларов ежегодно — будет способствовать развитию тех областей, которые «докажут многообразие взглядов и их различия[402] и будут нацелены на поддержку свободомыслия. Таким образом, взгляды, выражаемые сторонниками поддерживаемых США организаций, во многих случаях не разделялись их спонсорами… Требовалось обладать довольно своеобразной логикой для того, чтобы понять, что публичная демонстрация неортодоксальных взглядов — мощное оружие против монолитного коммунистического единообразия». Таким образом, ЦРУ «стало одним из крупнейших источников субсидий»[403], соперничавшим с фондами Форда, Рокфеллера и Карнеги.

Президенту Гарри Трумэну не нравилась мысль о том, что в мирное время действует американская разведслужба. Некоторые газеты и конгрессмены выражали озабоченность в связи с «американским гестапо». А сразу после Второй мировой войны определенная часть правящих кругов отрицательно относилась к участию страны в секретных операциях. Но по мере того, как росла напряженность в отношениях с Советским Союзом, необходимость какого-то «централизованного шпионажа», как называл его Трумэн[404], казалась неизбежной. ЦРУ было создано в 1947 году. Конгресс не только санкционировал сбор разведывательных данных, но и наделил управление властью исполнять «другие функции и обязанности, связанные с разведкой, влияющие на национальную безопасность». Эти довольно расплывчато очерченные полномочия наделяли сотрудников ЦРУ правом проводить «спецоперации», на поверхности не имеющие к ним никакого отношения. Правительство США могло отрицать свое участие в подобных операциях. Правда, вначале главный юрисконсульт ЦРУ не был уверен[405], может ли агентство заниматься «черной пропагандой» без соответствующей санкции конгресса. В первые годы холодной войны различные министерства и ведомства, в том числе Госдепартамент и Министерство обороны, имели разные точки зрения на способы и средства ведения «спецопераций». Спектр таких операций варьировался от пропаганды до военизированных подрывных акций, например поставки оружия эмигрантским группировкам и внедрения их в страны восточного блока для проведения актов саботажа.

«Идейным отцом» тайных операций выступал Джордж Кеннан, влиятельный дипломат и политик. Он считал, что Соединенным Штатам необходимо мобилизовать все свои ресурсы и познания, чтобы сдержать атавистический экспансионизм Советского Союза. Соединенные Штаты, кроме того, столкнулись с противником, который, начиная с 1920-х годов, поставил на поток создание так называемых «организаций прикрытия» — международных организаций, на первый взгляд созданных во имя высоких идеалов и провозглашавших некоммунистические, общечеловеческие лозунги, например мир и демократию. На самом деле подобные организации управлялись Кремлем или его сторонниками. Вашингтону требовалась возможность «делать то, что должно быть сделано[406], но за что правительство не несло официальной ответственности». В мае 1948 года отдел планирования внешней политики Госдепартамента США, который возглавлял Кеннан, издал доклад, озаглавленный «Ведение организованной политической войны»[407]. В докладе говорилось, что «Кремль ведет самую коварную и массированную политическую войну в истории», и утверждалось, что Соединенные Штаты, в свою очередь, «не могут себе позволить не привлечь наши ресурсы для тайной политической войны». В докладе приводились рекомендации по организации сопротивления в странах Восточного блока, а также поддержке эмигрантов из Советского Союза и идеологических противников коммунизма на Западе.

Через месяц при Совете национальной безопасности было создано Управление специальных проектов, которое «прикомандировали» к ЦРУ, хотя сначала оно считалось независимым подразделением. Скоро вновь созданную службу переименовали, дав еще одно «успокоительное» название: Управление политической координации (УПК). Его возглавил Фрэнк Уизнер, ветеран разведки времен войны, служивший в Управлении стратегических служб (УСС). В 1944–1945 годах он полгода прослужил в Бухаресте[408] и с ужасом наблюдал, как советские войска посадили в товарные вагоны 70 тысяч румын немецкого происхождения. Их отправили в Советский Союз, где использовали как рабскую силу. «Сотрудника УСС ужасно потрясла[409] грубая демонстрация силы в то же самое время, когда русские поднимали тосты за новую эру совместного сотрудничества». Пережитое сказалось на Уизнере. Его переполнял евангелический антикоммунистический пыл; ему не терпелось вступить в схватку с врагом.

Уизнер разделил секретные операции[410] на пять областей — психологическая война, политическая война, экономическая война, предотвращение прямых действий и разное. Он стремился охватить почти все: от насаждения ненависти к Советскому Союзу до использования эмигрантов для ожесточенных нападок и организации своего рода антикоммунистического сопротивления. Совет национальной безопасности расширил полномочия новой службы. Росли и штат сотрудников, и финансирование. В 1949 году в тайных операциях ЦРУ были задействованы 302 штатных сотрудника[411]. Три года спустя их было 2812; штатным сотрудникам помогали 3142 зарубежных посредника. Резиденты и оперативные работники размещались в сорока семи странах по всему миру; бюджет организации за те же три года вырос с 4,7 до 82 миллионов долларов. В 1952 году УПК слилось с Управлением специальных операций и превратилось в Директорат планирования. Один молодой новобранец, в будущем директор ЦРУ Уильям Колби вспоминал, что Уизнер насаждал в организации «атмосферу ордена рыцарей-тамплиеров[412]. Они призваны были спасти западные свободы от коммунистической тьмы». Уизнер, выросший в бедной семье в штате Миссисипи, был «по-мальчишески обаятелен, спокоен, но непрост[413]. Ему нужны были сотрудники с «добавочным измерением»[414], ветераны войны, как и он сам, спортивные, умные, но не книжники, выпускники лучших университетов, особенно Йельского. Привлеченные обещанием масштабной борьбы и будучи уверенными в своей нравственной правоте, писатели и поэты записывались в ЦРУ. Джеймс Джизус Энджелтон, глава отдела контрразведки ЦРУ, был редактором «Йельского литературного журнала» и одним из основателей литературного журнала «Фуриозо». Одним из своих ближайших друзей он называл Эзру Паунда. Корд Мейер-младший, еще один бывший сотрудник «Йельского литературного журнала», курировавший пропагандистские операции ЦРУ, печатался в журнале «Атлантик мансли» и мечтал о литературной славе. Когда один из подчиненных Мейера, Роби Маколей, бывший сотрудник «Кеньон ревью», ушел из ЦРУ и стал литературным редактором «Плейбоя», Мейер сказал ему: «Возможно, я даже пришлю вам рассказ под подходящим псевдонимом»[415]. Джон Томпсон был еще одним уволенным из «Кеньон ревью». Джон Хант записался в ЦРУ примерно в то же время, когда вышел в свет его роман «Поколения людей». Питер Матизен, один из основателей и редактор «Парижского обозрения», писал свой роман «Партизаны»[416], работая на ЦРУ.

«Я приехал в Вашингтон[417] весной 1951 года, чтобы принять участие в борьбе, которая была не такой кровавой, зато более сложной и изощренной, чем война, на которую я десять лет назад пошел добровольцем», — говорил Мейер, ветеран Второй мировой войны, раненный на Гуаме и лишившийся там глаза.

Для того чтобы иметь возможность переводить деньги на «нужные» мероприятия, ЦРУ основало ряд подставных организаций, декларировавших благородные цели. В помощь привлекали видных американцев; они должны были создавать иллюзию, что эти организации финансируются богатыми спонсорами. В числе первых таких организаций был «Национальный комитет за свободную Европу», созданный в 1949 году. Штаб-квартира комитета находилась в Нью-Йорке. Среди его членов значились[418] Дуайт Д. Эйзенхауэр, будущий президент; продюсеры и режиссеры Сесил Демилль и Дэррил Занук; Генри Форд II, президент «Форд мотор компани», кардинал Фрэнсис Спеллман, архиепископ Нью-Йорка, и Аллен Даллес, ответственный секретарь новой организации. В 1951 году Даллес поступит в ЦРУ, а в 1953 году станет его директором. Почти все догадывались об участии в их делах ЦРУ. В документах комитета, вскоре получившего название «Свободная Европа», декларировалось, что он работает на самофинансировании в результате общенациональной кампании по сбору средств, получившей название «Крестовый поход за свободу». На самом деле лишь около 12 процентов бюджета[419] поступало от сбора средств, в основном крупных корпораций. Основным источником финансирования служили еженедельные чеки, которые ЦРУ переводило кружным путем, через один банк на Уолл-стрит[420].

Главным детищем комитета «Свободная Европа» стала радиостанция «Свободная Европа», которая начала вещание 4 июля 1950 года на чешском, словацком и румынском языках. Затем началось вещание на польском, венгерском и болгарском. Вслед за радиостанцией «Свободная Европа» в 1953 году начала вещание вторая радиостанция «Освобождение», нацеленная в основном на Советский Союз. Позже она получила более удачное название «Свобода». Эту радиостанцию поддерживала еще одна некоммерческая «организация прикрытия», Американский комитет освобождения. В комитет со штаб-квартирой в центре Манхэттена входили не столь известные американцы, и его деятельность была более закрытой; на первом заседании правления просто объявили, что деньги на финансирование «Освобождения» поступают от «личных друзей членов правления». В ЦРУ решили не привлекать к «Освобождению» столь выдающихся личностей, так как вскоре оказалось, что бывает трудно справиться с непомерными амбициями комитета «Свободная Европа». Хотя обе радиостанции были рассчитаны на пропаганду политики США и интересы безопасности, они пользовались значительной автономией[421] хотя бы по той причине, что ЦРУ не в состоянии было справиться сразу с двумя крупными радиовещательными организациями. Служившие вначале довольно резкими рупорами ЦРУ, обе радиостанции понемногу освоились и превратились в солидные агентства новостей, особенно после 1956 года, освещения венгерских событий и поддержки иллюзии скорого американского вторжения. Время от времени в текст передач вплетались тайные послания для резидентов и оперативных сотрудников. Иногда радиостанции служили «крышей» для штатных сотрудников ЦРУ. Но в основном американские учредители в Вашингтоне почти не вмешивались в работу редакторов из числа эмигрантов. Более того, необходимости осуществлять жесткий редакционный контроль не было. Взгляды сотрудников-антикоммунистов в основном совпадали со взглядами «кураторов» из ЦРУ. Радио «Освобождение» в основном освещало события в Советском Союзе с иной точки зрения, нежели официальные советские радиостанции, и сосредотачивалось на его внутренней политике.

Вещание «Свободной Европы» и «Свободы» велось из Мюнхена. ЦРУ, через посредство Американского комитета освобождения», основало там же еще целый ряд «смежных» организаций, например Институт исследований Советского Союза и Центральную ассоциацию послевоенных эмигрантов, известную по русским инициалам ЦОПЭ. Широкое присутствие ЦРУ в Мюнхене было секретом Полишинеля.

Один сотрудник радиостанции «Освобождение» говорил, что едва ли [в штаб-квартире радиостанции] был «хотя бы один кочегар или уборщик[422], который не догадывался об истинном положении вещей». В КГБ Мюнхен называли[423] «диверсионным центром».

Около трети взрослого городского населения[424] Советского Союза слушало «вражеские голоса». Александр Солженицын называл их «мощной невоенной силой»[425], основанной на радиоволнах; западное мышление не способно оценить их подрывную мощь. В 1958 г. Советский Союз тратил[426] на глушение западных передач больше, чем на вещание внутри страны и иновещание, вместе взятые.

Комитет «Свободная Европа», кроме того, основал собственный издательский центр, также называвшийся «Свободная Европа». Издательский центр не мог проникать за железный занавес с помощью радиоволн, но тоже пользовался волнами — по-своему. 27 августа 1951 года комитет «Свободная Европа» начал запускать из Баварии, у границы с Чехословакией, воздушные шары, которые ветром переносило через границу. В церемонии первого запуска принимали участие высокопоставленные представители Соединенных Штатов, в том числе председатель «Крестового похода за свободу» Гарольд Стассен, журналист Дрю Пирсон и С. Д. Джексон, бывший руководящий сотрудник «Тайм-Лайф», который позже станет одним из главных советников Эйзенхауэра по методам ведения психологической войны. По замыслу создателей, воздушные шары лопались на высоте в 10 тысяч метров, разбрасывая пропагандистские листовки. «Задул свежий ветер[427]. Возрождается новая надежда. Друзья свободы в других странах нашли новый способ добраться до вас», — написано было в одной из первых листовок, напечатанных издательством «Свободная Европа». «Не может быть достаточно глубокой темницы, способной скрыть правду, не может быть достаточно высокой стены, способной отгородить от свободы. Тирания не властна над ветрами, не может поработить ваши сердца. Свобода снова восстанет».

«Мы проделали большую дыру в железном занавесе», — сказал Стассен в интервью журналу «Тайм».

За следующие пять лет комитет «Свободная Европа» запустил около 600 тысяч воздушных шаров[428], сбросив десятки миллионов пропагандистских листовок над странами Восточной Европы, а также малоформатные журналы. ВВС Чехословакии сбивали шары[429]. Программа была свернута в 1956 году, после того как правительство Западной Германии начало возражать против «крайне опасного нарушения воздушного пространства[430] вблизи территории Федеративной Республики». По заявлению правительства Чехословакии, один воздушный шар якобы вызвал крушение самолета. Известно, что еще один шар стал причиной возгорания жилого дома в Австрии (домохозяйка, испугавшись воздушного шара, севшего на ее крышу, перевернула газовую горелку). Кроме того, «поведение» воздушных шаров оказалось весьма заметным и непредсказуемым.

ЦРУ переключилось на рассылку книг.

В апреле 1956 года Сэмюел С. Уокер-младший, директор издательства «Свободная Европа», созвал совещание молодых американцев и западноевропейцев, работавших в офисе издательства на 57-й Западной улице в Манхэттене. На повестке дня стоял потенциально новый план: пересылка книг за железный занавес. Жители восточноевропейских стран, обладавшие опытом отправки посылок своим родственникам, считали, что это вполне реальный способ пересылки пропагандистских материалов. Другие, в том числе один из ведущих советников комитета «Свободная Европа» Хью Сетон-Уотсон из Лондонского университета, выражали опасения, что книги будут перехвачены. Окончательное решение зависело от Уокера, бывшего главного редактора газеты Йельского университета. Тогда ему еще не исполнилось тридцати; он пожертвовал карьерой в «Тайм» ради полной приключений жизни «Свободной Европы». «Давайте попробуем!» — сказал он[431]. «Друзья с юга», как там называли ЦРУ, разработали план, в соответствии с которым книги нужно было посылать людям, занимавшим официальные посты. Целью было «ослабление влияния коммунистической администрации, подрыв линии партии и государственных кадров». Все начиналось не очень удачно. Первые посылки, в основном статьи на политические темы, отправляли из Нью-Йорка и европейских городов. Многие посылки так и не дошли до адресатов или были переданы властям. Методом проб и ошибок разработчики книжной программы поняли: если отправлять книги напрямую из издательств, они чаще доходят до адресатов. Речь шла даже о таких «подрывных» произведениях, как эссе Камю «Бунтующий человек». Издательство «Свободная Европа» начало рассылать каталоги книг гражданам стран Восточной Европы с предложением: если адресат сделает выбор, книги будут доставлены ему бесплатно.

Позже Джордж Минден, бывший беженец из Румынии, курировавший программу, велел сотрудникам сосредоточиться на «обеспечении минимальной базы для духовного осмысления западных ценностей, что, как мы надеемся, возможно передать посредством психологии, литературы, театра и изобразительного искусства. Это займет место политических и других откровенно подрывных материалов». В 1956 году в одной из первых служебных записок по данной теме говорилось: «Не следует заниматься прямыми нападками на коммунизм[432]… Наши первостепенные цели заключаются в демонстрации превосходства достижений Запада». Организация, подведомственная ЦРУ, покупала книги и права на издание у крупных американских и европейских издательств. В их числе были «Даблдей и компани», «Харпер и бразерс», «Гарвард Юниверсити пресс», «Фатер и Фабер», «Макмиллан паблишинг компани», «Бертельсман», «Ашетт». Все договоры и расчеты проводились через Международный совещательный совет, еще одну «крышу» ЦРУ с штаб-квартирой на 65-й Восточной улице. В свою очередь, некоторые восторженные отклики добирались до Нью-Йорка. «Мы их просто глотаем[433] — точнее, они переходят из рук в руки, — писал польский студент из Лодзи, получивший книги Джорджа Оруэлла, Милована Джиласа и Чеслава Милоша. — С ними обращаются как с великими раритетами — иными словами, лучшими из бестселлеров». Один польский ученый, получивший «Доктора Живаго», писал: «Ваши бесценные издания[434] послужат не только мне, но и большой группе друзей… к ним относятся как к сенсации!»

Вскоре после того, как в 1956 году издательство «Свободная Европа» приступило к рассылке книг, ЦРУ, посредством Американского комитета по освобождению, разработало книжную программу для Советского Союза. ЦРУ субсидировало создание «Бедфорд паблишинг», издательства со штаб-квартирой в Нью-Йорке. Целью издательства был перевод произведений западных авторов на русский язык. «Советские читатели, ставшие жертвами нудной коммунистической пропаганды… изголодались по западным книгам, — писал Айзек Патч, первый директор «Бедфорд паблишинг». — С помощью нашей книжной программы мы надеялись[435] заполнить вакуум и открыть дверь к свежему воздуху… свободы». Первоначальный взнос ЦРУ в размере 10 тысяч долларов вырос в ежегодный бюджет в размере миллиона долларов. Издательство «Бедфорд паблишинг» открыло филиалы в Лондоне, Париже, Мюнхене и Риме. В те дни, когда деньги текли рекой, ежегодные совещания сотрудников проходили в таких местах, как остров Сан-Джорджо-Маджоре в Венецианской лагуне. Среди переведенных и изданных произведений были «Портрет художника в юности» Джойса, «Пнин» Набокова и «Скотный двор» Оруэлла.

Вместо рассылки книг по почте — в Советском Союзе надзор был строже, чем в странах Восточной Европы, — издательство «Бедфорд паблишинг» избрало своей целью раздачу книг приезжим из Советского Союза или гражданам стран Запада, которые ехали в Советский Союз; они должны были раздавать книги по приезде. Кроме того, издательство поставляло книги в посольство США в Москве. Карманные издания в мягких обложках, напечатанные в штаб-квартире ЦРУ, лежали на полках «Стокманна»[436], знаменитого финского магазина, в котором жители западных стран запасались товарами перед поездкой в Москву. Музыканты Московской филармонии[437], получавшие книги на гастролях, на обратном пути прятали их в нотах. Кроме того, книги попадали в Россию в консервных банках или упаковках гигиенических тампонов[438].

За первые 15 лет «Бедфорд» раздал советским читателям более миллиона книг. Программа продолжалась до распада Советского Союза. В странах Восточной Европы раздали 10 миллионов книг и журналов. Один из руководителей КГБ жаловался, что западные книги и другая печатная продукция служат «главным источником враждебности»[439] для советских студентов.

Хотя ЦРУ отличалось широтой литературных пристрастий, его сотрудников нельзя было упрекнуть в неразборчивости. Издательская политика ЦРУ руководствовалась как мнением штатных сотрудников и наемных работников, так и их пониманием своей задачи. Писатель Ричард Элман жаловался, что «ЦРУ откровенно стоит за[440] западными христианскими традициями иерархии, власти в руках элиты и… просвещения отсталых слоев и противостоит революционным движениям в литературе, а также в политике. [Ведомство] стало стойким поборником законности, и оно… рекомендует к изданию и распространению произведения таких художников слова, как В. С. Найпол или Сол Беллоу с соответствующими взглядами». Возможно, это преувеличение, если учесть широкий ассортимент и тиражи книг, посланных на Восток. И все же изучить политику ЦРУ в данном вопросе невозможно до тех пор, пока ведомство не опубликует полный список всех произведений, издание которых оно поддерживало, перевело и распространило. Такой список, если он существует, до сих пор остается засекреченным.

Глава отдела секретных операций ЦРУ в 1961 году хвастал, что агентство может «издавать и распространять за границей книги[441], не раскрывая связи издания с США, тайно поддерживать иностранные издательства или книжные магазины; издавать книги, которые нельзя «пятнать» явной связью с правительством США, особенно если положение автора «деликатно»; издавать книги по оперативным причинам, независимо от их коммерческой успешности».

Более того, ЦРУ также покупало готовые рукописи — до тысячи наименований, — потому что «преимущество прямого контакта с автором заключается в том, что мы можем подробно ознакомить его с нашими намерениями; снабдить его материалами, которые мы хотим включить в его книгу, и проверять рукопись на всех этапах». Важным примером служит книга, написанная студентом из развивающейся страны. Автор делится своим опытом учебы в социалистической стране. Рецензент CBS, не знавший о «вдохновителях» книги, писал: «Наша служба пропаганды не могла поступить хуже, чем завалить [иностранные] университетские городки этим сочинением». В 1967 году в «Нью-Йорк таймс» сообщалось, что ЦРУ стоит за выходом в свет дневника советского двойного агента полковника Олега Пеньковского, вышедшего за несколько месяцев до его разоблачения и казни. «Бумаги Пеньковского»[442], книга, опубликованная издательством «Даблдей», была написана литературным «негром» по материалам, предоставленным ЦРУ. В число таких материалов входили беседы сотрудников ЦРУ с Пеньковским, репортером «Чикаго дейли ньюс» и перебежчиком из КГБ, который работал на ЦРУ. «Шпионы не ведут дневников», — сказал в интервью «Таймс» бывший руководящий сотрудник ЦРУ, подтвердив мнение, что в лучшем случае «дневник» — ловкая подделка.

«Книги отличаются от всех остальных пропагандистских средств, — писал начальник отдела тайных операций ЦРУ, — главным образом, тем, что одна книга способна существенно изменить восприятие читателя до такой степени, что с ним не сравнится никакое другое воздействие… это, конечно, не относится ко всем книгам во все времена и у всех читателей — но это достаточно часто оправдывается настолько, чтобы сделать книги самым важным средством стратегической [долгосрочной] пропаганды».

Это замечание, как ни странно, напоминает слова Максима Горького на Первом съезде советских писателей в 1934 году: «Книга есть главнейшее и могущественное орудие[443] социалистической культуры».

6 марта 1958 года в американское консульство в Мюнхене пришел Георгий Катков, историк русского зарубежья, философ, профессор Оксфордского университета, который редактировал перевод «Доктора Живаго» на английский язык. В Мюнхен его пригласили для того, чтобы он прочел ряд лекций на радио «Освобождение». Катков сказал сотруднику консульства[444], что у него есть сведения, которые он хотел бы передать в Вашингтон «на самый высокий уровень». По его словам, один из переводчиков «Доктора Живаго» на французский язык недавно встречался с Пастернаком в Москве, и писатель сказал, что он не хочет, чтобы русскоязычным изданием занималось издательство, связанное с эмигрантами. Кроме того, продолжал Катков, хотя Пастернаку «не терпится увидеть книгу на русском языке, изданную за границей», он против того, чтобы роман вышел в Соединенных Штатах или в издательстве, о котором известно, что его финансируют США. Генеральный консул отправил в Госдепартамент депешу о визите Каткова: Пастернак «боится серьезных личных трудностей в том случае, если книга на русском языке впервые выйдет в Соединенных Штатах или будет издана какой-либо заграничной организацией, о которой всем известно, что ее прямо или косвенно финансируют американцы». Катков передал слова Пастернака о том, что он руководствуется не «антиамериканскими мыслями», только «соображениями личной безопасности». Исходя из этих соображений, Катков не рекомендовал выпускать «Доктора Живаго» на русском языке во Франции или в Англии. В качестве нейтрального места издания Катков предложил Швецию. Кроме того, он напомнил, что известное нидерландское издательство «Мутон & Со.» уже ведет переговоры о покупке прав издания на русском языке. Сам Пастернак просил заняться русскоязычным изданием одну из переводчиц романа на французский. В декабре 1957 года она встречалась с представителями нидерландского издательства. Пастернак пришел в восторг, узнав о такой перспективе. «Не упускайте такую возможность[445], хватайтесь за нее обеими руками», — написал он через месяц Жаклин де Пруайяр. Пастернак знал, что «Мутон»[446] специализируется на русских текстах, но не связано ни с какими эмигрантскими группами.

Кроме того, консул сообщил в Вашингтон, что они навели предварительные справки и не нашли подтверждения того, что русские эмигрантские группы намерены выпустить «Доктора Живаго» на русском языке.

Депешу консула переправили в ЦРУ. Внутри самого управления тайной деятельностью, например работой радиостанций в Мюнхене и книжными программами, занимался отдел международных организаций, возглавляемый Кордом Мейером. Но и отдел Советской России также участвовал в распространении русскоязычных книг. Программа получила кодовое название AEDINOSAUR[447]. Участники программы закупали книги и вручали их туристам, выезжавшим в Советский Союз, чтобы те незаметно раздавали их советским гражданам. Буквы АЕ в слове AEDINOSAUR обозначали[448], что операцией занимается отдел Советской России, а слово «Динозавр» служило кодовым названием, найденным методом случайного подбора. После ряда согласований было решено, что отдел Советской России включит в программу AEDINOSAUR издание «Доктора Живаго» на русском языке.

К тому времени просьба не издавать роман в США и не афишировать американское участие поступила в ЦРУ с двух сторон: от представителей британской разведки и — косвенно — от Каткова. Таким образом, ведомство не могло привлекать европейские эмигрантские «организации прикрытия», так как про них было известно, что они созданы при поддержке США, пусть даже и не ЦРУ. Для подготовки в печать издания на русском языке разведывательное ведомство решило воспользоваться услугами нью-йоркского издательства, а оригинал-макет отвезти в Европу, чтобы тираж печатался не на американской бумаге, которую могли сразу распознать в Москве. Если европейская типография купит права у Фельтринелли, тем лучше. Если нет, решили в ЦРУ, «сыграем втемную»[449].

Местом распространения «Доктора Живаго» ЦРУ выбрало Всемирную выставку в Брюсселе 1958 года. Первая послевоенная всемирная выставка заранее мыслилась как широкое поле сражения холодной войны. Выставка открылась 17 апреля и продолжалась до 19 октября; всего ее посетили около 18 миллионов человек[450]. Участие в выставке, раскинувшейся на площади в 2 км² к северо-западу от центра Брюсселя, приняли представители 42 стран. И Соединенные Штаты, и Советский Союз возвели огромные павильоны; обе сверхдержавы рекламировали свой образ жизни. Сотрудники ЦРУ воспользовались редкой возможностью: на важное мероприятие на Западе прибыло много советских граждан. Бельгия выдала гостям из Советского Союза 16 тысяч виз[451].

«Книга обладает большой пропагандистской ценностью[452], — утверждалось в служебной записке, разосланной всем начальникам подотделов отдела Советской России, — не только благодаря ее содержанию и главным мыслям… но также и в силу обстоятельств ее издания: у нас есть возможность заставить советских граждан усомниться в правильности действий их властей. Возможно ли, чтобы произведение человека, которого считают величайшим русским писателем из ныне живущих, невозможно было купить у него на родине, и его соотечественники не могли прочесть роман на родном языке».

Для того чтобы снабжать «Доктором Живаго» советских туристов в Брюсселе, сотрудникам ЦРУ необходимо было действовать быстро. Из-за спешки операция едва не сорвалась. Представитель нью-йоркского издательства, задействованного ЦРУ, нанятый для участия в секретной операции, чуть не завалил все дело.

В 1958 году Феликс Морроу, как и многие представители нью-йоркских «левых», разочаровался в коммунизме, перешел к троцкизму и далее — в стан сторонников холодной войны. Такая смена взглядов была характерна для представителей радикальных интеллигентских кругов. Разочарование в Советском Союзе началось с показательных процессов над старыми большевиками. Пакт о ненападении с Гитлером был воспринят как предательство. С началом холодной войны представители радикальной интеллигенции довольно часто попадали в объятия разведывательного сообщества. ЦРУ и АНБ вербовали в среде разочарованных левых самых талантливых агитаторов. Один старый троцкист говорил, что «утрата веры» у Морроу и других была вызвана «сталинофобией — ненавистью к сталинизму[453] до такой степени, что они видели в нем главное зло». Для нью-йоркских интеллектуалов «организованный антикоммунизм стал[454]… непременным условием». А их щедрым казначеем стало ЦРУ. Одна из крупнейших «организаций прикрытия», Американский комитет за свободу культуры, основавший Конгресс за свободу культуры со штаб-квартирой в Париже, была укомплектована бывшими коммунистами всех мастей. За много лет до того первый председатель Американского комитета… Сидни Хук преподавал Морроу философию в Нью-Йоркском университете; они остались друзьями на всю жизнь. Хук, бывший марксист-революционер, стал «привлеченным консультантом» ЦРУ[455] и вел переговоры о финансировании комитета напрямую[456] с директором ЦРУ Алленом Даллесом.

В 1946 году Морроу, исключенный из троцкистской социалистической рабочей партии, возмутился из-за того, что бывшие соратники ему не доверяют. «Вы не можете меня исключить[457]; я буду жить и умру в движении!» — кричал он на делегатов-партийцев. Через десять минут изгнанный Морроу очутился «на лестнице… испытывая величайшую радость и свободу».

Морроу, в прошлом оперный певец, был обаятельным, блестящим собеседником[458]. В шестнадцать лет он работал репортером в «Бруклин дейли игл»; в годы Великой депрессии служил в «Дейли уоркер». Его материалы переводились на русский язык. Так, в 1933 году в Москве опубликовали его обзор «Жизнь в Соединенных Штатах в годы депрессии».

После разрыва с троцкизмом Морроу занялся книгоизданием. С помощью Эллиота Коэна, редактора журнала «Комментари», который позже окажется в правлении Американского комитета за свободу культуры, Морроу получил работу в солидном нью-йоркском издательстве «Шокен букс». Там он быстро вырос до вице-президента. В 1956 году он отделился от «Шокен букс» и основал собственное предприятие «Юниверсити букс», которое занималось в основном оккультной литературой. Морроу заинтересовался оккультизмом после того, как участвовал в издании бестселлера 1953 года «Летающие тарелки приземлились».

Морроу поддерживал отношения со сторонниками холодной войны. Иногда он обедал с сотрудниками ЦРУ, с которыми знакомился через друга, работавшего там консультантом. Один крупный руководитель из отдела безопасности ЦРУ периодически навещал Морроу у него дома в Грейт-Нек на Лонг-Айленде. Он всегда привозил бутылку виски и коробку конфет[459].

В начале июня 1958 года сотрудник ЦРУ спросил Морроу, интересует ли его подготовка к публикации «Доктора Живаго». Морроу предупредили, что сотрудники ЦРУ намерены распространять книги в Брюсселе; кроме того, его попросили «договориться с антисталинистскими профсоюзами[460] в Амстердаме и Брюсселе, чтобы они продавали книгу по номинальной стоимости морякам» на кораблях, отходящих в Советский Союз. Морроу решил, что «это потрясающе интересное дело»[461]. Он уверял, что без труда организует печать тиража в Амстердаме, так как тамошний начальник полиции, бывший троцкист, — его старый друг.

Морроу не зря называл себя «предпринимателем». Он вел переговоры жестко, требуя от ЦРУ максимально большую сумму, в том числе премии. Имевшие с Морроу дело сотрудники ЦРУ считали, что у Морроу высокие запросы, но «возможно, они оправданны, если учесть фактор времени»[462]. 23 июня 1958 года Морроу подписал контракт[463] с частным юристом, работавшим на ЦРУ. Морроу дали рукопись[464] «Доктора Живаго» и предупредили, что в ближайшем будущем он получит примечание от издательства или предисловие, которое необходимо будет поместить на обороте титула. В ЦРУ хотели, чтобы предисловие написала какая-нибудь «крупная литературная фигура»[465], но на всякий случай там подготовили и примечание от издательства. Вначале планировали напечатать 10 тысяч экземпляров. От Морроу требовались оригинал-макет и макет обложки. Кроме того, он должен был вычитать верстку и гранки и подготовить два экземпляра корректуры для фотоофсетной печати. По договору, ему выплачивали бонус, если он представлял оригинал-макет до конечного срока — 31 июля. Кроме того, ЦРУ пообещало заплатить ему за то, что он найдет в Европе типографию, в которой можно будет напечатать тираж. На последующие европейские издания предполагалось заключить отдельные договоры.

С самого начала сотрудники ЦРУ испытывали беспокойство; Морроу либо не понимал, как важно хранить тайну, либо не желал мириться с требованием второй стороны. Еще до подписания договора стало известно, что он обсуждал подробности операции с посторонними людьми. На встрече с сотрудником ЦРУ 19 июня Морроу хвастал, что уже задействовал своих знакомых и наводит справки о возможности изготовить тираж в Соединенных Штатах. У Морроу установились тесные связи с Издательством Мичиганского университета; директор издательства Фред Уик был его другом. Морроу наводил справки несмотря на то, что его предупредили: он не имеет права связываться с каким-либо издательством в Соединенных Штатах.

Кроме того, Морроу не сказал сотрудникам ЦРУ, что дал «солидным русским ученым сверить[466] копии с оригиналом». Утечка информации была опасна; нельзя было допустить, чтобы в нью-йоркском эмигрантском сообществе поползли слухи о скором выходе «Живаго» на русском языке. Более того, Морроу отдал верстку романа в нью-йоркскую типографию «Раузен бразерс»[467], тесно связанную с русскоязычной диаспорой.

После подготовки романа к печати партнеры Морроу из ЦРУ велели ему приобрести права на издание книги на русском языке. Подобная сделка наверняка потрясла и изумила бы Фельтринелли, считавшего себя обладателем прав на издание романа во всем мире, в том числе на русском языке, поскольку в Советском Союзе «Живаго» в то время так и не вышел. Однако Морроу отказался от выдвинутых ЦРУ условий. В письме от 7 июля он утверждал, что ему не удалось найти европейское издательство, которое взялось бы напечатать тираж в течение восьми недель. Он выдвигал встречное предложение: тираж будет напечатан в США, однако на титуле будут стоять выходные сведения одного амстердамского издательства. Кроме того, Морроу пригрозил: если ЦРУ не поддержит его и не выкупит весь тираж, он заберет оригинал-макет и передаст в другое место. После завершения операции он собирался выпустить собственное издание «Доктора Живаго» в Издательстве Мичиганского университета. «Я могу издать книгу, где пожелаю»[468], — заявил он.

Планы ЦРУ рушились. Через две недели сотрудники отдела Советской России с ужасом узнали, что Издательство Мичиганского университета[469] намерено выпустить «Доктора Живаго» на русском языке. Более того, из штаб-квартиры издательства в Анн-Арбор в Вашингтон поступил запрос. Издательство интересовалось, какую часть тиража намерено приобрести правительство. Возмущенные сотрудники ЦРУ пожелали узнать, когда и как издательство получило рукопись. Они подозревали, что Морроу отдал фотокопию рукописи[470] своему другу Фреду Уику, и они вдвоем решили издать роман.

Неделю спустя ЦРУ получило еще один удар. Издательство Мичиганского университета прислало второй запрос о количестве экземпляров, которые выкупит правительство. Там хотели узнать, в чем заключается «интерес ЦРУ к книге[471] и спонсирует оно или нет издание книги в Европе».

«Похоже, что [Морроу] в своих отношениях с [Мичиганом] зашел слишком далеко и, вполне возможно, нарушил одно или больше правил безопасности», — предупреждали сотрудники отдела Советской России. Решено было во что бы то ни стало воспрепятствовать изданию «Доктора Живаго» Мичиганским университетом; в качестве упреждающего залпа юридическая служба связалась с Издательством Мичиганского университета и «дала понять, что итальянский издатель готов подать в суд на всех, кто издаст книгу на русском языке». Разумеется, ЦРУ пеклось о собственных интересах и потому упомянуло о правах Фельтринелли. Угрозы не подействовали на издательство. Их юридический отдел пришел к выводу, что прав на издание романа на русском языке в Соединенных Штатах нет ни у кого, потому что Советский Союз не присоединился к Договору об авторском праве. Издательство намеревалось выпустить «Доктора Живаго» «через пять-шесть недель или раньше». Они отказывались раскрыть, из какого источника получили рукопись.

На внутреннем совещании в ЦРУ представитель отдела Советской России заявил[472], что нельзя позволять Издательству Мичиганского университета выпускать роман «до выхода европейского издания, которое курирует ведомство. Речь идет не только о снижении уровня воздействия… нужно учитывать и такой важный фактор, как защита интересов других разведывательных организаций, принимающих участие в операции».

25 августа сотрудник отдела Советской России с напарником вылетели в Мичиган для встречи с Харланом Хэтчером[473], президентом Мичиганского университета. Перед встречей в ЦРУ разработали ряд тем для разговора. Тогда штаб-квартира ведомства временно размещалась[474] в районе вашингтонской Эспланады. Представитель ЦРУ сказал Хэтчеру, что правительство США «способствует» изданию «Доктора Живаго» на русском языке. «Есть мнение, — продолжал он, — что для достижения большего психологического воздействия на советских читателей книга на русском языке должна выйти не в США, а в Европе. С этой целью уже заключен ряд важных межправительственных соглашений».

Кроме того, представитель ЦРУ подчеркнул: «Пастернак особо просил, чтобы книгу не издавали в Соединенных Штатах, так как боится за свою личную безопасность… Мы… обязаны пойти навстречу просьбе автора». Далее гости сказали, что, по мнению ЦРУ, фотокопия рукописи попала в Издательство Мичиганского университета «в обход обычных путей», а на самом деле является «собственностью правительства США».

Хэтчер отнесся к словам гостей сочувственно; он не видел причин, почему издание «Доктора Живаго» нельзя отложить, хотя бы до тех пор, пока роман не будет издан в Европе. На следующий день представители ЦРУ встретились с Уиком, директором издательства. Они попросили показать им экземпляр рукописи «Доктора Живаго», так как, по их словам, хотели сличить ее с оригиналом рукописи, который они привезли с собой. Сравнение проводилось при помощи лупы. Никаких сомнений не возникло: экземпляры оказались идентичными. После недолгих переговоров издательство согласилось отложить публикацию[475] «Доктора Живаго» до тех пор, пока в Европе не выйдет издание, спонсируемое ЦРУ. Оставалось лишь уладить отношения с Морроу. ЦРУ согласилось на мирное урегулирование конфликта, хотя Морроу и обвинили в двуличности. «Надо, чтобы ему [Морроу] стало предельно ясно[476]: нам известно о его ненадежном поведении в ходе нашего сотрудничества; по нашему мнению, мы обошлись с ним чрезмерно снисходительно».

22 октября 1958 года Макс Френкел, московский корреспондент «Нью-Йорк таймс», бросился в Переделкино, чтобы поговорить с Пастернаком. В редакции стало известно, что Нобелевскую премию по литературе, скорее всего, дадут автору «Доктора Живаго». Объявление результатов голосования ожидалось на следующий день. Дача была переполнена; Пастернака окружало более десятка друзей[519]. Когда Френкел сообщил новость, встреча превратилась в празднование. В воздухе носился мятежный дух, и репортеру пришлось бегать в туалет, чтобы украдкой делать заметки о некоторых смелых замечаниях, высказанных под действием спиртного. Оживленный Пастернак откровенничал относительно главной мысли романа: «Эта книга — плод невероятного времени[520]. Вокруг, невозможно поверить, молодые люди приносились в жертву ради обожествления этого быка… Из-за того, что я видел вокруг, я вынужден был писать. Я боялся только, что мне не удастся завершить роман».

Предвкушение высокой награды, которую, как считала Ахматова, Пастернак хотел получить «больше чего бы то ни было»[521], смешивалось с некоторым беспокойством, тревогой перед испытанием, которое ему предстояло пройти. «Вы, наверное, сочтете меня нескромным[522], — говорил он Френкелу. — Но я думаю не о том, заслуживаю ли я такой чести. Это будет означать новую роль, огромную ответственность. Всю жизнь для меня было так. Сразу после того, как что-то случается со мной, кажется, будто всегда так и было. Разумеется, я невероятно счастлив, но вы должны понять, что я немедленно останусь в одиночестве, как будто так было всегда».

Нобелевская премия по литературе присуждается Шведской академией (литературы). Альфред Нобель, шведский промышленник и изобретатель динамита, в своем завещании распорядился, чтобы награда досталась «создавшему наиболее значительное литературное произведение идеалистической направленности»[523]. Академию литературы основал в 1786 году король Густав III; вначале она была небольшим учреждением, созданным ради популяризации шведского языка и литературы — «во имя чистоты, силы и величия шведского языка[524] в науках, а также в искусствах поэзии и риторики». Кроме того, под эгидой академии проводились реформы орфографии и грамматики. Академия руководила и созданием Исторического словаря шведского языка. После ряда дискуссий о том, можно ли принять наследство Нобеля и распоряжаться им, академики стали присуждать самую престижную международную премию по литературе. Восемнадцать членов Шведской академии выбирают из своих рядов Нобелевский комитет, рабочую группу из четырех или пяти человек. Комитет рассматривает кандидатуры номинантов, выдвигаемых литературными объединениями и отдельными лицами, оценивает их и составляет окончательный список, который поступает на голосование в академию. Помимо мирового престижа, премия имеет значительный вес в денежном выражении. Так, в 1958 году она равнялась 214599,40 шведских крон[525], то есть примерно 41 тысяче долларов.

Пастернака впервые выдвинули на Нобелевскую премию в 1946 году, а в 1947 году он стал одним из главных кандидатов на ее получение; Нобелевский комитет попросил шведского ученого Антона Карлгрена написать подробный обзор его творчества. Карлгрен отметил, что Пастернак стал первым советским писателем, кандидатуру которого рассматривала академия; И. А. Бунин, правда, получил премию в 1933 году, но с презрением отверг предложение Москвы вернуться на родину и помириться с коммунистическим режимом. В основном сосредоточившись на поэзии Пастернака, Карлгрен охарактеризовал его творчество не совсем положительно, упомянув о том, что Пастернак часто не понятен[526] рядовому читателю. Однако, добавлял Карлгрен, ведущие западные критики считают Пастернака ведущим русским поэтом. Карлгрен считал, что в прозе Пастернак демонстрирует способность ухватить «самые тайные движения души», и сравнивал его с Прустом.

В 1946–1950 годах Пастернака снова выдвигали на Нобелевскую премию. В 1954 году, когда премию получил Хемингуэй, Пастернак думал, что его выдвинут снова, но этого не произошло. В письме кузине Пастернак признавался, что рад «стоять бок о бок[527] с Хемингуэем, пусть даже по недоразумению». О. Фрейденберг ответила, что «динамит еще никогда не приводил к таким радостным последствиям, как твое выдвижение на трон Аполлона». В 1957 году Пастернака наконец включили в короткий список номинантов, но тогда премия досталась Альберу Камю. Через несколько дней после награждения, 14 декабря 1957 года, Камю прочел лекцию в Университете Упсалы. В ней он назвал Пастернака «великим» и открыл год размышлений на тему, что настал час Пастернака. Хотя Пастернак жаждал получить такую награду, он понимал, что его кандидатура обременена политическими осложнениями. Через четыре дня после речи Камю в Швеции Пастернак писал сестре Лидии в Оксфорд: «Если, как думают некоторые[528], мне дадут Нобелевскую премию, несмотря на протесты Советов, скорее всего, здесь на меня будут всячески давить, чтобы я отказался от нее. По-моему, мне хватит решимости сопротивляться. Но мне, скорее всего, не позволят поехать за ней».

К февралю 1958 года, когда наступал срок номинации, кандидатуру Пастернака независимо друг от друга предложили гарвардские профессора Ренато Поджоли и Гарри Левин, а также Эрнест Симмонс из Колумбийского университета. Поджоли, единственный из всех них, прочел «Доктора Живаго»; он утверждал, что роман «создан по лекалам «Войны и мира»[529] и, безусловно, одно из величайших произведений, написанных в Советском Союзе, где он не может выйти по этой причине».

Симмонс писал о «свежем, новаторском, трудном стиле»[530] Пастернака, «примечательном своей необычной системой образов, эллиптическим языком и ассоциативностью. Чувства и мысль чудесным образом сливаются в его стихах, открывая страстную интенсивность, но всегда личное видение жизни. Точно так же его проза в высшей степени поэтична, наверное, это самая блестящая проза, которая существует в советской литературе, и в беллетристике, как в его повести «Детство Люверс», он обнаруживает сверхъестественную силу психологического анализа… Стиль Пастернака можно описать, назвав его Т. С. Элиотом Советского Союза».

Левин заявил: «В мире, где великая поэзия[531], бесспорно, встречается редко, Пастернак кажется мне одним из полудюжины первоклассных поэтов нашего времени… наверное, самый необычайный факт его биографии заключается в том, что, несмотря на тяжкий гнет, вынуждающий многих писателей обращать свой дар на службу идеологической пропаганде, он твердо придерживается тех эстетических ценностей, примером которых столь ярко служит его творчество. Таким образом, он подает пример художнической целостности и заслуживает вашего выдающегося признания».

Выход «Доктора Живаго» в Милане придал дополнительный вес кандидатуре Пастернака. Андерс Эстерлинг, постоянный секретарь Шведской академии, прочел роман на итальянском языке и тоже сравнил его с «Войной и миром». 27 января 1958 года он написал рецензию на «Доктора Живаго» в газете «Стокгольме тиднинген»; его страстная оценка стала важным, если не решающим фактором при выборе победителя: «Книга пронизана… патриотизмом[532], однако совершенно лишена пустой пропаганды. Изобилующий подробностями, ярким местным колоритом и психологической откровенностью, этот роман является убедительным свидетельством того, что творческий дар в русской литературе ни в коей мере не исчез. Трудно поверить, что советские власти серьезно намерены запретить роман на его родине».

«Доктор Живаго» сразу же стал сенсацией в Европе и Соединенных Штатах. Журналисты сосредотачивались на том, что они называли «антикоммунистическим привкусом», а также на попытках Кремля и ИКП воспрепятствовать изданию романа. В «Нью-Йорк таймс» от 21 ноября 1957 года привели самые резкие высказывания персонажей о марксизме, коллективизации и о том, что революции не удалось достичь своих идеалов. Через несколько дней в «Монд» появилась статья, в которой утверждалось, что роман мог бы стать еще одним достижением Советского Союза, если бы не глупость цензуры. А журналист из лондонской газеты «Обсервер» интересовался: «Чего они боятся?» Статьи переводили для ЦК[533], но Кремль хранил молчание по поводу издания романа, решив, что, после провала Суркова в Италии, нет смысла делать какие-либо еще заявления. Кроме того, советские власти в известном смысле занимались самообманом. В служебной записке[534], адресованной, в числе прочих, члену политбюро Екатерине Фурцевой, Поликарпов писал, что Пастернак как литератор не пользуется признанием у советских писателей и прогрессивных литераторов других стран.

За присуждение роману Нобелевской премии выступали крупнейшие европейские писатели, а также ученые-слависты. Некоторые из них сомневались в художественных достоинствах романа, однако их увлек мир «Живаго» и чувства, которые он пробуждал. В длинном эссе, озаглавленном «Пастернак и революция», Итало Кальвино писал, что «в середине двадцатого века[535] вернулся великий русский роман девятнадцатого века, чтобы преследовать нас, как призрак отца Гамлета». Кальвино считал, что Пастернака «интересуют не психология, характер, положения, но нечто более общее и прямое: жизнь. Проза Пастернака… продолжение его стихов». Он писал, что «несогласие» Пастернака с советским строем развивается в двух направлениях. Он возражает «против варварства, безжалостной жестокости, развязанной Гражданской войной», а также «против теоретических и бюрократических обобщений, в которых застыли революционные идеалы».

В «Дублин ревью» Виктор Франк, сын русского философа Семена Франка, изгнанного из Советского Союза, и глава Русской службы на радио «Освобождение», также пришел к выводу, что Пастернак «в прозе чувствует себя не совсем дома». И все же он считал роман «поистине великим и поистине современным произведением искусства». «Роман выглядит чужеродным, как ацтекский храм[536] в ряду мрачных многоквартирных домов, в силу своего крайнего равнодушия ко всем официальным запретам и приказам… Он написан так, словно не существовало бы в искусстве никакой линии коммунистической партии. Он написан человеком, который сохранил и углубил свою свободу — свободу от всех внешних ограничений и внутренних комплексов».

Пастернак следил за тем, как роман принимают на Западе; от него не ускользал и антисоветский характер некоторых комментариев. Он считал, что, если бы советские власти выпустили роман «с купюрами[537], это оказало бы успокаивающее и смягчающее действие на все дело. Так же было с «Воскресением» Толстого и многими другими книгами, выходившими здесь и за рубежом до революции. Они появлялись в двух редакциях… и никто не видел повода стыдиться этого, и все мирно спали в своих постелях, и пол под ними не разверзался». Однако теперь о выходе романа в СССР не могло быть и речи. После того как «Доктор Живаго» вышел в Италии, Сурков произнес речь, в которой нападал на попытки «канонизировать» произведения Пастернака[538].

Петр Савчинский, друг Пастернака, живший в Париже, написал ему о переводе романа на итальянский язык. «Отзывы восторженные[539]; все согласны, что роман мирового значения. Вдруг скрытая Россия и русская литература снова возродились для всех. Я читал твой «роман» по-итальянски со словарем. Возникло столько вопросов!»

Отметив, что авторы некоторых статей прибегают к риторике холодной войны, Савчинский продолжал: «Конечно, досадно, непростительно и глупо, что американские болваны раздувают из этого политическое дело. В этом нет никакого смысла». Пастернака тоже расстраивало, когда роман считали чем-то вроде политического памфлета, который обвиняет свою родину. «Меня огорчает та шумиха[540], которая поднялась вокруг моего романа, — признавался он в конце 1957 года. — Все пишут о нем, но кто на самом деле его читал? Что они из него цитируют? Всегда одни и те же куски — страницы три из книги в 700 страниц».

23 октября Пастернак в плаще и старой кепке гулял под проливным дождем в лесу возле своей дачи. Там его нашла группа журналистов, приехавших из Москвы. Они спросили, как он отнесся к заявлению Эстерлинга. Его радость была очевидной. «Получение этой премии наполняет меня[571] большой радостью и придает большую моральную поддержку. Но сегодня моя радость — одинокая радость». Он сказал репортерам, что больше почти ничего добавить не может, так как ему еще предстоит получить официальное уведомление о решении Шведской академии. Выглядел он жизнерадостным и взволнованным. Пастернак сказал корреспондентам, что лучше всего ему думается на прогулках, и ему нужно еще пройтись.

Подтверждение новости пришло позже, когда из Москвы вернулась Зинаида Николаевна. Они с Ниной Табидзе ездили в город за покупками. Там они случайно встретились со знакомой Табидзе, которая сказала им, что слышала о премии по радио. Зинаиду Николаевну известие «ошеломило»: она предвидела большие неприятности[572].

Вечером, около 23:00, соседке Пастернака Тамаре Ивановой позвонила Мария Тихонова, жена секретаря Союза писателей, которая сообщила ей, что Пастернаку присуждена Нобелевская премия. Иванова разволновалась[573]. Тихонова, осведомленная о настроениях в официальных кругах, сказала, что волноваться еще рано, но попросила Иванову предупредить Пастернака, у которого не было телефона. Иванова разбудила мужа, Всеволода. Тот встал, надел прямо на пижаму халат и пальто, и они вдвоем поспешили к дому Пастернака. Нина Табидзе впустила их, и радостный Пастернак вышел из кабинета. Пока Табидзе откупоривала вино, Тамара Иванова пошла в комнату Зинаиды, чтобы сообщить ей новость. Жена Пастернака даже не встала с постели. Она сказала, что не предвидит ничего хорошего.

Первая официальная реакция советских властей была приглушенной и снисходительной. Николай Михайлов, министр культуры, сказал, что новость его удивила. «Я знаю Пастернака как настоящего поэта[574] и блестящего переводчика, но почему ему дали премию сейчас, через много лет после того, как были опубликованы его лучшие стихи?» Михайлов сказал шведскому корреспонденту, что Союз писателей еще не решил, позволить Пастернаку получить премию или нет. На следующее утро, в пятницу 24 октября, Ивановым снова позвонили. Их попросили передать Константину Федину, ближайшему соседу Пастернака, что к нему из Москвы едет Поликарпов. В ЦК знали, что Федин обладает некоторым влиянием на Пастернака. Именно Федину предстояло передать Пастернаку «совет» Кремля отказаться от Нобелевской премии. Поликарпов поехал прямо к Федину, передал ему указания и добавил, что он подождет ответа Пастернака у Федина дома. Ивановы из окна своего дома наблюдали за тем, как Федин спешит по дорожке к дому Пастернака. Когда Федин пришел, Зинаида была на кухне и пекла пироги — был день ее именин. Настроение у нее улучшилось. Она уже думала, что наденет в Стокгольм на церемонию награждения. Сухо поздоровавшись, Федин[575] сразу поднялся в кабинет к Пастернаку. Он сказал Пастернаку, что пришел с официальным, а не дружеским визитом. «Я не поздравляю тебя[576]. Сейчас сидит у меня Поликарпов, он требует, чтобы ты отказался от премии».

«Ни в коем случае», — ответил Пастернак.

Они шумно спорили; в записке отдела культуры ЦК утверждалось, что Пастернак держался воинственно, «категорически сказал, что не будет делать заявления об отказе от премии, и могут с ним делать все что хотят»[577]. Затем Пастернак попросил дать ему немного времени на раздумья, и Федин дал ему два часа. Поликарпов, взбешенный отсрочкой, вернулся в Москву.

Федин позже передал Поликарпову, что Пастернак так и не пришел с ответом. «Это следует понимать так, что Пастернак не будет делать заявление», — подытоживал Поликарпов. После ухода Федина Пастернак пошел к Всеволоду Иванову, чтобы обсудить ультиматум Федина. Вернулся он задетый и обиженный.

«Поступай так, как сам находишь нужным[578]. Никого не слушай, — посоветовал ему сосед. — Я тебе вчера твердил и сегодня еще повторю: ты — лучший поэт эпохи. Заслужил любую премию».

«Тогда я пошлю благодарственную телеграмму!» — воскликнул Пастернак.

«Вот и отлично!» — улыбнулся Иванов.

Корней Чуковский узнал о премии от своей секретарши; она «прыгала от радости», Чуковский взял внучку Елену и поспешил поздравить Пастернака. «Он был счастлив, опьянен своей победой, — вспоминал Чуковский. — Я обнял Б. Л. и расцеловал его от души». Вспомнив, что в тот день отмечают именины Зинаиды, Чуковский поднял бокал за здоровье его жены; в тот миг их запечатлели фотографы — не только русский, но и два иностранных. (Позже Чуковского принудили написать «письмо с объяснениями» — почему он поздравил Пастернака. Чуковский писал: он «не знал, что в «Докторе Живаго» содержатся нападки на советскую систему».)

Пастернак показал Чуковскому некоторые из полученных телеграмм — все они были из-за границы. Несколько раз Зинаида Николаевна вслух повторяла, что Нобелевская премия — не политическая и не за «Доктора Живаго», как будто могла отогнать предчувствие опасности. Кроме того, она беспокоилась, что ей не позволят поехать в Швецию, и прошептала Чуковскому: «Корней Иванович, как вы думаете?.. В конце концов, им придется пригласить и жену».

После того как фотографы уехали, Пастернак поднялся к себе в кабинет, чтобы составить телеграмму в Шведскую академию. Он отправил ее позже в тот же день: «Бесконечно признателен. Тронут. Удивлен. Сконфужен. Пастернак».

Закончив писать, он немного погулял с Чуковским и его внучкой. Он сказал им, что не возьмет Зинаиду в Стокгольм[579].

Уйдя от Пастернака, Чуковский зашел к Федину, который сказал ему: «Сильно навредит Пастернак всем нам. Теперь-то уж начнется самый лютый поход против интеллигенции». На следующий день Чуковского вызвали на срочное заседание Союза писателей. Курьер ходил в Переделкине из дома в дом и передавал писателям повестки — все понимали, что грядет общественное осуждение, и снова почувствовали тень Сталина. Получив повестку, Всеволод Иванов упал; его домработница нашла его лежащим на полу. Врачи подозревали у него инсульт[580]; месяц он оставался прикованным к постели.

Когда такую же повестку принесли Пастернаку, «лицо у него потемнело[581], он схватился за сердце и с трудом поднялся по лестнице к себе в кабинет». По его словам, когда он читал повестку, рука у него «вроде бы отнялась»[582].

«Мне стало ясно, что пощады ему не будет[583], — писал Чуковский в своем дневнике, — что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока не убьют, как убили Зощенку, Мандельштама, Заболоцкого, Мирского, Бенедикта Лившица».

Чуковский предложил Пастернаку поехать к Екатерине Фурцевой, единственной женщине — члену политбюро, и сказать, что «Живаго» попал в Италию помимо его воли и что его огорчает вся «свистопляска, которая поднята вокруг его имени». Пастернак спросил Тамару Иванову[584], стоит ли писать Фурцевой. Когда Иванова спросила, почему именно Фурцевой, Пастернак ответил: «Ну, знаете, ведь она все-таки женщина…»

Прочитав письмо, Чуковский испугался ссылок на Бога и небо и ушел от Пастернака, чуть не плача. В тот же день Пастернак побывал и у Ивинской, на «Малой даче». Возможно, он принес ей письмо Фурцевой, которое так и не было отослано и нашлось гораздо позже среди бумаг Ивинской. Ивинская, как и Чуковский, наверняка понимала, что письмо — не выражение раскаяния, которого ждали власти. Кроме того, Пастернак рассказал ей о посланной в Стокгольм благодарственной телеграмме и несколько раз взволнованно повторил, что предлагал ему Федин. «Как ты думаешь, можно ли сказать, что я отказываюсь от романа?» Ответ ему на самом деле не был нужен. Ивинской показалось, что он ведет продолжительный диалог с самим собой.

Кремль счел реакцию на премию на Западе вполне предсказуемой. «Радио «Освобождение» объявило[586], что немедленно начнет транслировать текст «Доктора Живаго»; позже трансляцию запретило ЦРУ под предлогом защиты авторских прав. В американской и европейской прессе Пастернака чествовали как нонконформиста, бросившего вызов тирании. В официальном ответе МИД СССР Эстерлингу были отмечены его замечания относительно «Доктора Живаго». «Вы и те, кто вынес решение[587], обращали внимание явно не на ее литературные достоинства, и это понятно, так как таких достоинств в книге нет, а на определенную политическую сторону дела, поскольку в книге Пастернака советская действительность изображается в извращенном виде, возводится клевета на социалистическую революцию, на социализм и советский народ». Шведскую академию обвинили в раздувании холодной войны и обострении международной напряженности. Власти еще не высказались в полную силу, и дома у Пастернаков продолжали праздновать: все больше друзей приходило выпить за здоровье Бориса Леонидовича и отметить именины Зинаиды Николаевны. «Никто не предвидел, что нависла катастрофа», — записал Чуковский в дневнике.

Утром в субботу москвичи раскупали «Литературную газету»: по городу поползли слухи о небывалых нападках на Пастернака. В газете полностью воспроизвели письмо редколлегии «Нового мира» 1956 года с отказом печатать роман; его сопровождала редакционная статья. Оскорбления начинались с заголовка: «Провокационная вылазка международной реакции». Обычные читатели, многие из которых впервые узнавали о «Докторе Живаго» и Нобелевской премии только из статьи в газете, упивались пикантными подробностями о грехах романа. Читателей редко баловали такими неотцензурированными описаниями и цитатами из запрещенного произведения. Уже в 6 утра люди выстраивались в очереди[588] за «Литературкой». Тираж газеты составлял 880 тысяч экземпляров[589], и его распродали за несколько часов.

В редакционной статье герой романа назывался «внутренним эмигрантом»[590], малодушным и подлым; утверждалось, что он так же чужд советскому народу, как и автор. Пастернака называли союзником тех, кто ненавидит «нашу страну и наш народ».

Пастернака неоднократно называли «Иудой», который продал родину «за тридцать сребреников». Утверждалось, что шведские академики «и их заокеанские хозяева» превратили роман в орудие холодной войны. В конце концов, уверяли читателей «Литературной газеты», западные критики не слишком высокого мнения о «Докторе Живаго». Цитировались отрицательные отзывы из Германии, Нидерландов и Франции, чтобы доказать, что «многие западные критики открыто высказались о скромных художественных достоинствах» романа. Но когда такой «архиинтриган», как владелец «Нью-Йорк таймс», превознес роман за то, что он «плюет на русский народ», «Доктору Живаго» были гарантированы овации со стороны врагов Советского Союза. Роман и «личность автора стали золотой жилой для реакционной прессы». В заключение авторы редакционной статьи писали, что честь, оказанная Пастернаку, невелика. «Его наградили, потому что он добровольно согласился сыграть роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды. Но эту «позицию» трудно занимать долго. Наживку поменяют, как только она сгниет. История показывает, что такие перемены происходят очень быстро. Бесславный конец ждет этого Иуду, который снова поднял голову, потому что «Доктор Живаго» и его создатель обречены на презрение народа».

Вечером перед тем, как Пастернак послал в Стокгольм телеграмму об отказе от премии, на встречу с Хрущевым в Кремль вызвали Семичастного, секретаря ЦК ВЛКСМ. Советский лидер принял его в кабинете вместе с секретарем ЦК Михаилом Сусловым, главным идеологом партии.

Разговор зашел о докладе, который Семичастному предстояло сделать на следующий день на пленуме ЦК ВЛКСМ. Хрущев посоветовал включить в него раздел о Пастернаке. Семичастный ответил: история с Нобелевской премией не вписывается в доклад, посвященный сорокалетию комсомола.

«Мы найдем для него подходящее место»[627], — ответил Хрущев и вызвал стенографистку. Затем он продиктовал несколько страниц, уснащая свою речь оскорблениями. Он обещал Семичастному, что будет аплодировать, когда тот дойдет до абзаца о Пастернаке. «Все поймут», — сказал Хрущев.

На следующий вечер, 29 октября, Семичастный выступал перед двенадцатитысячной аудиторией[628]. Его доклад транслировался по телевидению и радио.

«…как говорится в русской пословице[629], и в хорошем стаде заводится паршивая овца, — говорил Семичастный. Хрущев, сидевший в зале, широко улыбался. — Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым «произведением»… И этот человек жил в нашей среде и был лучше обеспечен, чем средний труженик, который работал, трудился и воевал. А теперь этот человек плюнул в лицо народу. Как это можно назвать?.. Иногда мы, кстати совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья, — все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, — она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал… Пастернак — этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества — он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит».

Семичастного неоднократно перебивали аплодисментами. Затем он перешел к тому, чего Пастернак боялся больше всего:

«А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился, о котором он в своем произведении высказался? Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это… Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких бы препятствий ему не чинило, а наоборот, считало бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух». На следующее утро Пастернак прочел высказывания Семичастного в газете. Он заговорил с женой о возможности эмиграции. Зинаида ответила: чтобы жить в мире, он может уехать. Пастернак удивился и спросил: «С тобой и Леней?» — имея в виду сына.

«Ни в коем случае[630], — ответила Зинаида, — я желаю тебе добра и хочу, чтобы последние годы жизни ты провел в покое и почете. Нам с Леней придется отречься от тебя, ты понимаешь, конечно, что это будет только официально».

«Если вы отказываетесь ехать со мной за границу, я ни в коем случае не уеду», — ответил Пастернак.

Говорил он и с Ивинской; он даже обратился в ЦК с просьбой разрешить Ивинской и ее детям эмигрировать вместе с ним, но потом порвал письмо. Пастернак понимал, что всецело связан с Россией; в то же время он снова столкнулся с невозможностью выбора между двумя своими семьями. «Пусть будут родные будни[631], родные березы, привычные неприятности и даже — привычные гонения».

Ивинская боялась, что Пастернаку не оставят выбора. И она продолжала стремиться к какому-то компромиссу. Она поехала к Григорию Хесину, возглавлявшему отдел авторских прав в Союзе писателей. Раньше он всегда относился к Ивинской хорошо и давно объявил, что восхищается Пастернаком. Однако его доброжелательность исчезла, и гостью он встретил холодно.

«Что же нам делать?[632] — спросила Ивинская. — …это ужасное выступление Семичастного; что же нам делать?»

«Ольга Всеволодовна, — ответил Хесин, — теперь советовать вам мы уже больше не сможем… Некоторые вещи ради своей родины нельзя прощать. Нет, советовать тут я вам ничего не могу».

Ивинская вышла, хлопнув дверью, и к ней подошел молодой адвокат, специалист по авторским правам, Исидор Грингольц. Он сказал, что готов помочь. Грингольц называл себя поклонником Пастернака: «Для меня Борис Леонидович святой!» Ивинская, отчаянно жаждавшая помощи, не усомнилась в его сентиментальной заботливости. Они договорились встретиться через два часа на квартире матери Ивинской. Придя туда, Грингольц предложил, чтобы Пастернак написал напрямую Хрущеву, чтобы его не выслали из страны. Он даже предложил помочь составить текст письма.

Ивинская позвала на помощь свою дочь Ирину и нескольких близких друзей Пастернака, и они стали обсуждать проект письма. Травля Пастернака приобретала все более зловещие очертания; Пастернак получал письма с угрозами; ходили слухи о возможном разгроме дачи в Переделкине[633]. Как-то ночью местные хулиганы[634] швыряли камни в дачу и выкрикивали антисемитские оскорбления. После речи Семичастного[635] боялись выходок у дома Пастернака. В Переделкино даже вызвали наряды милиции.

Хесин также сообщил Ивинской: если Пастернак не раскается, его вышлют из страны.

«Надо отступать, и мне ясно показалось — иначе нельзя», — писала Ивинская. Она была против предложения дочери Ирины, которая считала, что Пастернак не должен каяться. Позицию Ивинской поддерживала без конца курившая Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой. Эфрон в то время только что вернулась в Москву после 16 лет в лагерях и ссылке; она не думала, что с помощью письма можно многого достичь, но считала, что оно не повредит[636].

Они вместе переписали письмо, составленное Грингольцем, стараясь выдержать стиль Пастернака. Ирина и Кома Иванов отвезли черновик Пастернаку в Переделкино. Он встретил их у калитки. «Как вы думаете, с кем меня вышлют[637]? — спросил он. — Я думаю: в русской истории те, кто жил в ссылке, значили для страны гораздо больше: Герцен, Ленин».

Они втроем пошли на переделкинскую почту, где Пастернак долго беседовал с Ивинской по телефону. Он согласился прочитать письмо и внес только одно исправление — добавил, что он связан рождением с Россией, а не с Советским Союзом. Он подписал еще несколько чистых бланков на тот случай, если друзьям придется еще что-нибудь исправить. Его желание сопротивляться ослабевало.

Ирина с приятельницей отнесли письмо на Старую площадь в ЦК. Они спросили охранника, курившего при входе, кому можно передать письмо для Хрущева.

«От кого[638]?» — спросил охранник.

«От Пастернака», — ответила Ирина.

Охранник взял письмо.

Народный гнев нашел свое отражение на страницах «Литературной газеты» под шапкой «Гнев и возмущение: советские люди осуждают действия Б. Пастернака»[679]. На развороте напечатали 22 письма с такими подзаголовками, как «Прекрасна наша действительность», «Слово рабочего» и «Оплаченная клевета». Экскаваторщик Ф. Васильцев недоумевал, кто такой Пастернак; он признавался, что не читал его книг, и называл Пастернака «белогвардейцем». Р. Касимов, рабочий-нефтяник, также спрашивал: «Кто такой Пастернак?» — и тут же добавлял, что Пастернак — «автор эстетских, заумных стихов, непонятных читателям».

Л. К. Чуковская считала, что такие письма не могут сочинять сами «председатель колхоза, учитель, инженер, рабочий, машинист экскаватора»; она «так и видела», как «девка из редакции[680]» диктует им текст. Лидия Корнеевна была не права; письма присылали настоящие, живые люди, хотя одни и те же слова («Я Пастернака не читал, но…») повторялись в разных сочетаниях снова и снова, вызывая насмешки тех, кто сочувствовал Пастернаку. Письма буквально наводнили газету[681]; с 25 октября по 1 декабря их пришло 423, и в большинстве отражалась непосредственная реакция советских читателей. Нет ничего удивительного в том, что они повторяли безжалостные слова: Пастернак — алчный предатель, который поносит революцию и Советский Союз. Многим это казалось не просто ужасным оскорблением, но и нападками на достижения в построении советского общества. «Революция оставалась главной[682] для сознания и социоэтического строя этих людей, священной основой мысленной Вселенной, — писал один историк, — и их реакция на дело Пастернака была прежде всего защитой против любых попыток, настоящих или мнимых, подорвать этот рациональный краеугольный камень их существования».

Американские психологи, посещавшие Советский Союз в годы нападок на Пастернака, обнаружили и сочувствие к нему, и потребность в романе, но подобные чувства были далеко не у всех. «Есть также веские доказательства того[683], что многие, возможно даже большинство, студентов литературных, исторических и философских факультетов московских и ленинградских вузов соглашались с официальной точкой зрения и клеймили Пастернака как предателя России, — писали они в отчете о своей поездке. — Принятие официальной точки зрения, видимо, было частично основано на презрении к тому, в чем им виделась эксплуатация Западом дела Пастернака в интересах антироссийской пропаганды».

В разгар скандала с Нобелевской премией Пастернак получал от пятидесяти до семидесяти писем в день — как от советских граждан, так и из-за границы. Многие соотечественники выражали ему свою поддержку, пусть и анонимно. Даже среди писем в «Новый мир» насчитывается примерно 10 % с выражением сочувствия. Их авторы, в основном молодые люди, высказывались за право Пастернака публиковать «Доктора Живаго» и свое право прочесть роман. Есть доказательства, что редакторы «Нового мира» пересылали письма[684], защищавшие Пастернака, в КГБ.

Были также письма, которые ранили Пастернака. Он выделил одно, адресованное «Пастернаку от Иуды[685]: я предал только Иисуса, а ты — ты предал всю Россию». Некоторое время всю переписку Пастернака перехватывали. На встрече с Поликарповым Пастернак потребовал, чтобы ему отдали предназначенные ему письма и бандероли, и на следующее утро почтальонша принесла ему два полных мешка. По оценке немецкого журналиста Герда Руге[686], за период после присуждения Нобелевской премии и до смерти Пастернак получил от двадцати до тридцати тысяч писем. Радость от этих посланий, хотя они отнимали у него много времени, он выразил в стихах «Божий мир»:

Письма позволяли ему не чувствовать себя оторванным от мира; ему удалось восстановить связи со старыми друзьями на Западе и завязать отношения с такими писателями, как Т. С. Элиот, Томас Мертон и Альбер Камю. «Большое и незаслуженное счастье[687], дарованное мне в конце жизни, заключается в том, чтобы быть связанным с многими достойными людьми в широком и далеком мире и общаться с ними в непосредственных, духовных и важных разговорах», — писал он в 1959 году. Он не ложился до двух-трех часов ночи[688], отвечая на письма на разных языках; при необходимости пользовался словарями. «Меня беспокоит их количество[689] и необходимость ответить всем», — признавался он. Бывали моменты, когда ему хотелось «раствориться в частной жизни»[690].

Кроме того, его беспокоило желание западных поклонников воскресить и переиздать его ранние стихи, которые, как ему казалось, лучше всего будет забыть. «Для меня невыразимое горе[691] и боль, когда мне снова и снова напоминают о скудных зернах жизни и правды, перемежающихся бесконечностью мертвой, схематичной чуши и несуществующего, — говорил он одному переводчику. — Меня удивляют ваши… попытки спасти то, что заслуживает гибели и забвения». Он не радовался и слишком изощренным толкованиям его романа на Западе. Он отклонил и предложение Курта Вольфа издать сборник критических статей, которые тот предлагал назвать «Памятником «Живаго».

«Разве у доктора мало бед[692]? — спрашивал Пастернак Вольфа в письме. — Памятник может быть только один: новая книга. И создать ее могу только я».

Вместе с появлением писем в «Литературной газете» 1 ноября появилось и сообщение ТАСС[693]: если Пастернак «пожелает покинуть Советский Союз, социалистическое государство и народ, который он оклеветал в своем антисоветском романе «Доктор Живаго», не станут чинить ему препятствий. Он может покинуть Советский Союз и лично испытать «все прелести капиталистического рая».

На следующий день жена Пастернака сказала репортеру «Юнайтед пресс интернэшнл», что Пастернак плохо себя чувствует и должен отдохнуть. Она сказала, что высылка из Советского Союза — худшее, что может с ним случиться. «Я буду готовить ему[694] как можно лучше, и мы очень тихо проживем здесь год или дольше — без гостей и интервью».

Подобно Эмме Эрнестовне, экономке Виктора Комаровского из «Доктора Живаго», Зинаида видела себя хозяйкой «его тихого уединения»[695], которая «вела его хозяйство, неслышимая и незримая, и он платил ей рыцарской признательностью, естественной в таком джентльмене».

4 ноября Поликарпов позвонил на квартиру Ивинской в то время, когда там находился Пастернак.

«Давайте попросим Бориса Леонидовича написать обращение к народу», — предложил он. Письмо Хрущеву не могло считаться публичным извинением. Пастернак тут же написал черновик письма в «Правду». В нем повторялись его прежние утверждения. Он всегда считал, что Нобелевская премия должна стать поводом для гордости у советского народа. Когда Ивинская отвезла черновик письма Поликарпову, тот отклонил его и сказал, что им с Ивинской придется «самим работать над этим письмом». «Это была работа завзятых фальсификаторов»[696], — вспоминала Ивинская. Когда она показала Пастернаку переписанный вариант письма, он «просто махнул рукой. Он устал. Он хотел одного: чтобы вся эта ненормальная ситуация закончилась».

Письмо, адресованное в редакцию «Правды», было опубликовано 6 ноября. Пастернак писал, что добровольно отказался от Нобелевской премии, когда увидел, «какие размеры приобретает политическая кампания[697] вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям». Он сожалел, что не прислушался к предупреждению редакции «Нового мира» о «Докторе Живаго». Кроме того, Пастернак писал, что не может согласиться с ошибочными истолкованиями романа, в том числе с предположением, что Октябрьская революция была исторически незаконной. Под такими утверждениями, писал он (точнее, Поликарпов), «доведенными до нелепости», он не может подписаться. «В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно».

В завершение в письме говорилось: «Я верю, что найду в себе силы восстановить свое доброе имя и подорванное доверие товарищей». Усталость и тревога за Ивинскую привели к тому, что он пошел на уступку, которую ждали от него власти, хотя многие внимательные читатели письма поняли, что его составлял не Пастернак. Повторяющееся утверждение, что он действовал добровольно, заставляло усомниться в его искренности даже читателей «Правды». Но то, что он все же поставил свою подпись под покаянным письмом, разочаровало многих. А. И. Солженицын, живший тогда в Рязани, «корчился от стыда за него»[698], потому что он «ослабел перед угрозой высылки и… униженно просил правительство».

Ахматова считала испытания, выпавшие на долю Пастернака, несущественными по сравнению с тем, что пришлось пережить ей и Зощенко, когда их исключили из Союза писателей СССР. Пастернака и его близких оставили на его красивой даче, заметила она. По сравнению с тем, что делали с ней и Зощенко, «история Бориса — бой бабочек»[699], — говорила она Чуковской. Всплыли давнишние противоречия между Ахматовой и Пастернаком. Ахматова считала, что Пастернак недостаточно предан искусству; ее раздражал его стиль, но все же она любила его и жаждала его восхищения.

Ахматова считала «Доктора Живаго» плохим романом; нравились ей только пейзажи, которые она называла «гениальными». Кроме того, ей казалось, что Пастернак слишком упивается своим мученичеством и своей славой. Позже, когда они встретились на дне рождения в Переделкине, Ахматова заметила: «Борис все время говорил только о себе[700], о письмах, которые он получает… Потом он очень долго и утомительно кокетничал, когда его попросили что-нибудь почитать. После того, как читала я, он громко спросил через стол: «Что вы делаете с вашими стихами? Раздаете друзьям?»

Ахматова вспоминала, как приехала к композитору Дмитрию Шостаковичу на его дачу в Комарове под Ленинградом. «Я смотрела на него и думала: он несет свою славу, как горб, к которому привык с рождения. А Борис — как корону, которая упала ему на глаза, и он сдвигает ее назад локтем».

Письмо в «Правду» было тактическим отступлением; Пастернаку по-прежнему нужно было жить на два дома. Власти, в ответ на подпись Пастернака под письмом, согласились снова разрешить ему и Ивинской[701] зарабатывать переводами; кроме того, Поликарпов обещал помочь с переизданием пастернаковского перевода «Фауста». Как выяснилось, он солгал. Зимой того года Пастернак лишен был возможности зарабатывать. «Завернули» его перевод «Марии Стюарт» Юлиуша Словацкого, уже готовый к публикации; не ставили пьесы Шекспира и Шиллера в его переводах; ему не заказывали новых переводов. В январе он написал в ВААП. Он спрашивал, что случилось с платежами, которые он должен был получить. Кроме того, он снова обратился к Хрущеву с жалобой на то, что ему не дают возможности заниматься даже «безобидной профессией» перевода. Он предложил агентству по авторским правам, чтобы оно забрало его гонорары в обмен на гонорары западных писателей, например Хемингуэя, которых издавали в Советском Союзе, ничего им не платя. Советский Союз не платил зарубежным авторам за издание и перевод их книг до 1973 года, когда присоединился к Всемирной конвенции по авторским правам. На бумаге Пастернак считался богачом. Фельтринелли переводил платежи[702] от издателей со всего мира на счет в швейцарском банке; и в ЦРУ, и в Кремле считали[703], что Пастернак — уже миллионер. Получение пусть даже части этих денег принесло бы ему не столько облегчение, сколько лишние хлопоты и боль. Пастернак понимал, что это богатство — чаша с ядом; если он попросит разрешения перевести деньги в Москву, ему придется выносить обвинения в том, что он «предательски живет на иностранный капитал». Правда, в феврале он попросил Фельтринелли перевести 112 тысяч долларов на подарки друзьям, переводчикам и родным на Западе. Но вначале он продемонстрировал некоторое равнодушие к гонорарам, написав Фельтринелли: «Вас не должно удивлять, что мне совершенно неинтересны[704] различные подробности и размер гонораров».

И все же безденежье сказывалось и на нем. «Их желание утопить меня[705] так велико, что я не вижу ничего, кроме этого желания», — говорил Пастернак. Он выражал изумление по поводу своего затруднительного положения. «Неужели я и правда недостаточно сделал в этой жизни[706], чтобы в семьдесят лет не иметь возможности кормить семью?» Он начал занимать деньги, сначала у домработницы[707], затем у друзей. В конце декабря он попросил у Валерии Пришвиной, вдовы писателя Михаила Пришвина, в долг 3 тысячи рублей[708] (около 300 долларов) до конца 1959 года. В начале января он занял 5 тысяч рублей у К. И. Чуковского — тот решил, что деньги взяты для Ивинской. Чуковский заметил, что Пастернак постарел. «Постарел, виски ввалились[709] — но ничего, бодр». Чуковский сказал Пастернаку, что не спал три месяца из-за того, что пришлось вынести Пастернаку. «А я сплю превосходно», — ответил Пастернак.

Через месяц он написал Ивинской: «Надо будет упорядочить денежное хозяйство, твое и наше»[710].

Пастернак спросил Герда Руге, немецкого корреспондента, не может ли тот дать ему денег, которые ему потом отдаст Фельтринелли. Руге собрал сумму, эквивалентную 8 тысячам долларов[711], в посольстве Западной Германии у русских немецкого происхождения. Им разрешили эмигрировать, но они не имели права вывозить с собой деньги. Руге брал у них деньги, пообещав выплатить им эквивалент в марках, когда они приедут в Германию. Немецкий журналист передал дочери Ивинской пакет с деньгами на станции метро «Октябрьская». Передача произошла быстро, как в шпионском фильме.

Пастернак, видимо, понимал, чем рискуют Ивинская и ее родные, участвуя в его тайных попытках добыть деньги. Он предупредил переводчицу на французский Жаклин де Пруайяр[712], что, если он напишет ей, что у него скарлатина, это значит, что Ивинскую арестовали и она должна поднять шум на Западе.

В апреле Пастернак спросил Поликарпова[713], можно ли ему получить деньги от своих норвежских издателей; часть гонорара он обещал пожертвовать в Литфонд «на нужды престарелых писателей». «Как Вы знаете, до сих пор я никаких денег за издание моего романа за границей не получал», — писал Пастернак.

Власти, не тронутые его положением, предупредили, что он не имеет права брать деньги, которые хранятся в западных банках, и заставили его подписать письмо, в котором он отказывался от гонораров. Когда Ивинская пожаловалась, что им с Пастернаком не на что жить, Поликарпов двусмысленно ответил: «Хорошо бы[714] — привезли вам ваши деньги хоть в мешке, чтобы Пастернак успокоился».

Фельтринелли передал с немецким журналистом Гейнцем Шеве, который тогда работал в газете «Ди Вельт» и подружился с Пастернаком и Ивинской, семь или восемь пакетов с деньгами, или «булочек»[715], как они их называли между собой, на сумму около 100 тысяч рублей. В конце 1959 г. Пастернак попросил Фельтринелли перевести 100 тысяч долларов Д'Анджело, который написал ему, что может купить рубли на Западе и спокойно провезти их в Советский Союз.

В то время средний ежегодный доход[716] советского гражданина составлял примерно 12 тысяч рублей. По официальному обменному курсу, который не имел никакого отношения к «черному рынку», в начале 1959 года доллар стоил 10 рублей. Ввоз денег, пусть и задуманный с благими намерениями, был уголовно наказуемым преступлением. За Пастернаком и его окружением по-прежнему следили, как и за всеми иностранцами, которые общались с ним. Западные друзья Пастернака, руководимые собственными интересами и завистью, хотели ему угодить. Советские органы госбезопасности пока лишь отслеживали приток денег и действовать не спешили.

В 1959 году Пастернак снова очутился в сложной ситуации, отчасти по собственной вине — разгорелся ожесточенный спор между Фельтринелли и Жаклин де Пруайяр. Выпускница Рэдклиффского колледжа, которая в конце 1956 года приехала в МГУ совершенствовать русский язык, де Пруайяр случайно прочла рукопись «Доктора Живаго». 1 января 1957 года русские друзья привезли ее к Пастернаку. Пастернак пригласил их «доедать остатки» с новогоднего стола; Новый год он встречал с друзьями, в том числе с Ахматовой, Вознесенским, Нейгаузами и Ариадной Эфрон. Пастернака приятно волновало общество молодой француженки — Пруайяр в то время еще не было тридцати. Пастернак говорил о Париже, где он побывал в 1935 году на Конгрессе писателей в защиту культуры; говорили о Сталине и Аллилуевой, о Мандельштаме.

Разговор перешел на «Доктора Живаго». Пастернак спросил гостей, нашли ли они в романе влияние каких-либо русских писателей. «Толстой», — сказал кто-то, но Пастернак ждал не такого ответа. Он повернулся к Пруайяр. «Чехов», — рискнула та.

«Великолепно! — воскликнул Пастернак. — Вы угадали!»

Де Пруайяр показалось, что их с Пастернаком дружба зародилась именно после ее простодушного ответа. В январе и феврале они встретились еще несколько раз. Пастернак показал де Пруайяр договор с Фельтринелли, и де Пруайяр усомнилась в том, что такой молодой издатель, который к тому же не говорит по-русски, сумеет по-настоящему оценить роман. Пастернак дал де Пруайяр написанную от руки доверенность на ведение его литературных дел. Такой шаг не мог не удивить и огорчить Фельтринелли.

Позже де Пруайяр попытается оспорить права на все русские издания «Доктора Живаго», на издание некоторых ранних произведений Пастернака и, на основе еще одного письма Пастернака, право распоряжаться всеми его гонорарами. Фельтринелли почувствовал себя преданным. «Оказаться лишенным вашего доверия[717], поддержки вашего авторитета — неожиданный сюрприз, к тому же очень болезненный». Пастернак, возможно, считал, что де Пруайяр поддержит Фельтринелли, но итальянец и француженка относились друг к другу неприязненно. Почти весь 1959 год прошел в тяжелой переписке; они пытались распутать узел.

«Я безмерно все запутал, — писал им Пастернак. — Поэтому простите меня оба».

Путаница усугублялась тем, что вести переписку из Переделкина было трудно. Для обсуждения издательских и финансовых вопросов и Пастернак, и его друзья на Западе часто пользовались оказией, и письма добирались до адресатов неделями и месяцами. «Вести дела, принимать решения и приходить к соглашению посредством почты, которая так ненадежна, медленна и нерадива, при таких расстояниях, с такими сжатыми сроками — это пытка, неразрешимая проблема, ужасное несчастье», — писал Пастернак.

На Западе уже не сомневались в том, что отказ Пастернака от Нобелевской премии и покаянные письма Хрущеву и в газету «Правда» были вырваны угрозами. Власти, как и ожидалось, отозвались на статью в «Дейли мейл» с яростью. Поликарпов сказал Ивинской, что Пастернак должен оборвать все связи с иностранной прессой. Кроме того, писателю «посоветовали» уехать из Москвы на время визита британского премьер-министра Гарольда Макмиллана, чтобы неизбежная свита репортеров не добралась до Переделкина.

Несмотря на возмущение Ивинской, Пастернак принял приглашение Н. А. Табидзе, которая приглашала их с Зинаидой к себе в Тбилиси. Ивинская уехала в Ленинград «холодная и чужая»[738]. Грузия стала прекрасным местом для передышки. Из дома Табидзе открывался вид на город, на далекое Дарьяльское ущелье и гору Казбек. Табидзе напомнила Пастернаку, что он третий русский поэт, после Пушкина и Лермонтова, которого приютила Грузия. Она приготовила ему отдельную комнату. Пастернак целыми днями читал Пруста, вынашивал замысел нового произведения, действие которого отчасти должно было происходить в Грузии, и гулял по холодным, мощенным булыжниками улицам старого города. Вечерами в квартире Табидзе собирались актеры и писатели; они ели и пили с Пастернаком. Художник Ладо Гудиашвили устроил прием, несмотря на предупреждения властей, что Пастернака ни в коем случае нельзя чествовать. Поэт читал свои стихи при свечах, среди ярких, живых картин, висевших на стенах. Пастернак записал в блокноте Гудиашвили[739] строчки из стихотворения «После грозы»:

Пастернак часто писал Ивинской; ему хотелось покончить со «шрамами и скандалами». Он говорил о необходимости «сжаться, успокоиться и писать впрок»[740]. Он упрекал себя за то, что вовлек Ивинскую «во все эти ужасные дела».

«Вмешивая тебя в эти страшные истории, я набрасываю на тебя большую тень и подвергаю ужасной опасности. Это не по-мужски и подло», — писал он. Он обращался к ней по-своему: «Олюша, золотая моя девочка[741], я крепко целую тебя. Я связан с тобою жизнью, солнышком, светящим в окно, чувством сожаления и грусти, сознанием своей вины (о, не перед тобою, конечно, а перед всеми), сознанием своей слабости и недостаточности сделанного мною до сих пор, уверенностью в том, что нужно напрячься и сдвинуть горы, чтобы не обмануть друзей и не оказаться самозванцем. И чем лучше нас с тобой все остальные вокруг меня, и чем бережнее я к ним, и чем они мне милее, тем больше и глубже я тебя люблю, тем виноватее и печальнее. Я тебя обнимаю страшно-страшно крепко, и почти падаю от нежности, и почти плачу».

В Грузии он немного увлекся 19-летней дочерью Гудиашвили Чухуртмой, черноволосой студенткой балетного училища. Пастернак упал перед ней на колени[742]. Он читал ей свои стихи; они ходили гулять, посещали раскопки поселения X века в окрестностях Тбилиси. Пастернак думал написать роман о геологах, о раннем христианстве в Грузии. Ладо Гудиашвили считал, что его дочь, склонная к депрессии, расцвела от внимания поэта. В письме к Чухуртме после возвращения в Москву Пастернак признавался, что она тронула его. «Не хочу говорить вам глупости[743], не хочу обижать ни вашу серьезность, ни мою жизнь чем-то нелепым или неподходящим, но это я должен вам сказать. Если к тому времени, как я умру, вы еще не забудете меня и я, каким-то образом, еще буду вам нужен, помните, что я считал вас среди лучших своих друзей и дал вам право оплакивать меня и думать обо мне как о близком человеке».

Поездка напомнила и о жестокости государства. Галактиона Табидзе, пожилого грузинского поэта, двоюродного брата убитого Тициана Табидзе, власти вынудили[744] написать письмо в газету с осуждением Пастернака. Его психическое здоровье было подорвано. Последнее требование стало для Табидзе невыносимым. Он выбросился из окна больничной палаты.

14 марта, вскоре после возвращения в Россию, Пастернака вызвали в Москву на встречу с генеральным прокурором Советского Союза Романом Руденко, который выступал главным обвинителем от Советского Союза на Нюрнбергском процессе. После выхода стихотворения «Нобелевская премия» Руденко рекомендовал лишить Пастернака советского гражданства и депортировать, но Президиум Верховного Совета СССР, обладавший такими полномочиями, не одобрил крайней меры. Однако Руденко уполномочен был допросить писателя. Он обвинил Пастернака в «двурушничестве» из-за того, что тот передал свое стихотворение Брауну. Он угрожал Пастернаку обвинением в государственной измене. Пастернак ответил, что проявил «роковую неосторожность»[745], но уверял, что не рассчитывал на то, что стихотворение будет опубликовано, — если верить протоколу допроса, скрепленному подписью Пастернака. «Я осуждаю эти свои действия и отчетливо понимаю, что они влекут за собой мою ответственность по закону как советского гражданина», — признавал Пастернак в протоколе. Руденко написал, что на допросе Пастернак «вел себя трусливо».

Однако Ивинской сам Пастернак рассказывал обо всем несколько по-другому. «Ты знаешь, что я разговаривал с человеком без шеи? — спросил он после того, как Руденко попросил его подписать заявление, что он не будет встречаться с иностранцами, но он отказался. — Окружите меня и не пропускайте иностранцев, если хотите, — ответил Пастернак, — но все, что я могу подтвердить, — то, что я прочел ваше послание. Никаких обещаний давать не могу». Руденко никаких дальнейших действий не предпринял. Видимо, представителям власти не хотелось раздувать скандал вокруг Пастернака откровенными преследованиями. Исайя Берлин считал, что Пастернак похож «на Толстого в 1903 году[746], когда все распространители его учения были наказаны государством, но сам старик оказался слишком знаменитым… чтобы его преследовала полиция».

Вернувшись домой, Пастернак тем не менее повесил на парадной и боковой дверях в Переделкине таблички на английском, французском и немецком языках: «Пастернак не принимает[747], ему запрещено принимать иностранцев». Зинаида также продолжала настаивать, чтобы он не принимал иностранцев. «Нужно прекратить принимать эту шваль[748], — говорила она, — и впредь они перешагнут порог дома только через мой труп».

После того как таблички разобрали на сувениры, повесили другие: «Журналисты и прочие, пожалуйста, уходите[749]. Я занят». Когда на Пасху Пастернака навестила журналистка Патриша Блейк, Пастернак беседовал с ней, стоя на верхней ступеньке крыльца; он не пригласил ее в дом.

«Пожалуйста, простите меня за ужасную грубость, — сказал он и объяснил, что у него серьезные неприятности и ему запрещено принимать иностранцев. Хотя Блейк нашла его «поразительно молодым» для шестидесятидевятилетнего человека, ее потрясла огромная усталость у него на лице, в его осанке. Когда она покинула дачу, за ней к станции следовали «люди в штатском». К шведскому профессору Нильсу Оке Нильссону еще на станции подошел агент и велел возвращаться в Москву. Вынужденная изоляция усугублялась еще и тем, что Пастернаку запретили посещать массовые мероприятия в Москве. Круг его друзей сильно сократился, продолжалась слежка; агенты КГБ записывали имена гостей, которые приехали к нему на день рождения на дачу.

10 февраля 1960 года Пастернаку исполнилось семьдесят лет. Когда он пришел к Ивинской, чтобы праздновать юбилей, он раскраснелся от сильного ветра; окна были раскрашены морозными узорами, в воздухе плясали снежинки. Пастернак отдыхал душой[807] в обществе близких друзей, в число которых входил немецкий журналист Гейнц Шеве. Ивинская подала жареную курицу с домашним капустным салатом; угощение запивали коньяком и двумя бутылками грузинского красного вина. Пастернак был счастлив и говорлив. Он долго говорил о немецких писателях. Со всего мира приходили подарки и поздравления. Сестры прислали телеграмму. Премьер-министр Индии Дж. Неру прислал будильник в кожаном футляре. Владелица бензоколонки из Марбурга прислала ему керамические горшки.

«А все-таки поздно все пришло ко мне, — говорил он Ивинской. — …И так бы всегда жить».

Пастернаку оставалось 109 дней жизни.

В конце предыдущего года он писал одному своему знакомому: «Короткое время назад я начал время от времени замечать неладное с левой стороны груди[808]. Это связано с сердцем — я никому об этом не говорю, потому что, если скажу, мне придется оставить привычный дневной распорядок. Жена, родственники, друзья нависнут надо мной. Врачи, санатории, больницы выдавливают жизнь еще до смерти. Начинается рабство сострадания». Зимой того же года к Пастернаку приехала Екатерина Крашенинникова, одна из его молодых поклонниц. Он сказал ей, что у него рак легких[809] и жить ему осталось год или два. Он попросил ее, никому не говоря, причаститься вместе с ним.

На свой день рождения Пастернак еще казался полным сил; он скрывал боль в груди. Но в письмах к далеким друзьям проскальзывали намеки на скорый конец, на подведение итогов. «Какие-то добрые силы подвели меня вплотную[810] к тому миру, где нет ни кругов, ни верности юношеским воспоминаниям, ни женских точек зрения, — признавался он Чухуртме Гудиашвили. — …Мир, в который художник всю жизнь готовится войти и к которому он рождается только после смерти, мир посмертного существования для тех сил и мыслей, для которых ты нашел выражение».

Среди прочего он предлагал Фельтринелли[811] выкупить его тело у Советского Союза, похоронить его в Милане, а уход за могилой поручить Ивинской. Возлюбленная начала замечать, что силы его тают. Он уставал, работая над заказанными переводами, и казался не таким жизнерадостным во время их прогулок. Ее пугали какие-то серые тени[812] на его лице.

На Пасху к нему приехала его немецкая поклонница Ренате Швейцер. Они долго переписывались с тех пор, как Швейцер, поэтесса, работавшая массажисткой, первая написала ему в начале 1958 года. Ее заворожила фотография Пастернака в газете[813], а потом — Россия, изображенная в его «Живаго». Швейцер была преданной поклонницей, и Пастернака в чем-то захватила эта эпистолярная связь с Германией его студенческих дней в Марбурге. Швейцер так растрогала доверительная, нежная интонация писем Пастернака — в одном он размышлял о своих сложных отношениях с Зинаидой и Ольгой, — что она захотела даже взять советское гражданство и переехать в Переделкино. Пастернак предпочитал общаться с ней на письме и испытывал двойственные чувства, узнав о ее приезде, особенно потому, что он плохо себя чувствовал.

На даче, за пасхальным столом с Пастернаками и их гостями, Швейцер заметила, как бледен Пастернак и как мало он ест. Кроме того, она побывала вместе с Пастернаком у Ивинской; осмелев от спиртного, она при хозяйке поцеловала своего кумира — скорее пылко, чем нежно. Она спросила неудивившуюся Ивинскую, можно ли ей «забрать его на неделю»[814].

Проводив Швейцер к станции, Пастернак пожаловался, что у него такое «тяжелое» пальто[815]. Кроме того, он вынужден был просить прощения у Ивинской, но ее куда больше беспокоило его переутомление — он рыдал, вставал на колени, — чем «нахальные» поцелуи Швейцер. Позже Пастернак признавался и Нине Табидзе, что у него рак легких, но взял с нее слово никому не говорить. Когда боль в груди стала отчетливее, он спросил у Ивинской, не думает ли она, что он заболел в наказание[816] за нее из-за Ренате.

На следующей неделе Пастернак начал вести дневник своего состояния[817]; он писал карандашом на разрозненных листах бумаги. «У меня болит сердце, болит спина. По-моему, я перенапрягся на Пасху. Едва стою на ногах. Устаю стоять за бюро. Пришлось прекратить писать пьесу. Левая рука отнимается. Должен лечь». Он послал Ивинской записку, что должен будет несколько дней «вылежаться». В завершение он писал: «Крепко целую. Все обойдется».

23-го он удивил Ивинскую, придя к ней со старым чемоданом. Он ожидал, что Шеве или итальянский курьер привезет ему деньги от Фельтринелли. Выглядел он «бледным, измученным — больным». «Я знаю, что ты любишь меня, я верю в это, и наша единственная сила в этом, — сказал он ей. — Умоляю тебя, не меняй нашу жизнь».

Больше они не разговаривали.

25-го Пастернака осмотрел врач; он поставил диагноз ангины и рекомендовал полный покой. Пастернака он не убедил. «Мне трудно себе представить, чтобы такая, прочно засевшая, как заноза, постоянная боль[818] сводилась только к явлениям очень, правда, очень переутомленного и запущенного сердца».

Через два дня Пастернаку стало лучше; результаты кардиограммы внушали оптимизм. «Все пройдет», — записал он в дневнике.

В конце апреля Пастернак с трудом поднимался по лестнице в свой кабинет; ему постелили в комнате с роялем на первом этаже. Он просил Ивинскую не пытаться увидеться с ним. «Волны переполоха, которые бы это подняло, коснулись бы меня, и сейчас, при моем состоянии сердца, это бы меня убило, — написал он ей. — 3. по своей глупости не догадалась бы пощадить меня. Я уже зондировал в этом отношении почву». Он просил Ивинскую не обижаться, напоминал, что они переживали и худшие времена. Но теперь он испытывал физическое недомогание. «Малейшее движение немедленно и ужасно болезненно отзывается в моем сердце, — признавался он. — Совершенно не вызывает боли только лежание на спине».

1 мая к Пастернаку приехала Екатерина Крашенинникова, молодая женщина, с которой он хотел причаститься. «Я умираю»[819], — сказал он ей. Пастернак попросил ее вместе с ним принять таинство исповеди; с закрытыми глазами он вслух читал молитвы. Лицо у него было спокойное.

Пастернак попросил Крашенинникову открыть дверь — пусть его жена слышит. Потом он громко пожаловался, что Зинаида отказалась позвать священника или устроить церковные похороны. Крашенинникова сказала, что передала просьбу Пастернака об исповеди своему духовнику, и он отпустил ему грехи. «Так делали в лагерях», — сказала она позже сыну Пастернака.

Через несколько дней Пастернаку снова показалось, что ему лучше. Он встал из постели, но, вымыв голову, снова почувствовал себя плохо. Он по-прежнему уверял Ивинскую, что его состояние временное, и советовал ей проявить терпение. «Будь я в самом деле на пороге смерти, я бы настоял, чтобы тебя позвали увидеться со мной, — уверял он ее в другой записке. — Но, слава Богу, в этом нет необходимости. То, что все, по внешнему виду, возможно, пойдет, как прежде, кажется мне таким незаслуженным, сказочным, невероятным!»

В ночь на 7 мая Пастернак перенес инфаркт. Из больницы Литфонда к нему прислали врача Анну Голодец и нескольких медсестер, которые должны были дежурить около него посменно. Голодец обнаружила у него[820] свежий инфаркт и выраженный застой в легких. Ей показалось, что ему неудобно лежать на низком матрасе на ножках «с уклоном в сторону», но Пастернак не жаловался и как будто решил скрывать страдания от своих близких. Днем он любил, чтобы открывали окно; сад был в полном цвету.

Марина Рассохина, самая младшая медсестра, которой тогда было шестнадцать лет, сообщала Ивинской последние новости и иногда ночевала у нее. Она рассказывала Ивинской, как Пастернак, без вставных зубов, казался себе невыносимо уродливым. «Лелюша меня разлюбит[821], — говорил он ей. — …Обязательно это случится — я сейчас такой урод». Он досадовал, что не может бриться, но позволил побрить себя сыну Леониду. Другая сестра, Марфа Кузьминична, которая во время войны была на фронте, восхищалась мужеством Пастернака на пороге смерти. «Я уже чувствую на себе дыхание другого мира», — говорил он ей. Он рассказывал о своей «двойной жизни» и просил не судить его строго. Он еще не потерял чувства юмора. Когда сестры готовились к переливанию крови, он сказал, что они похожи на «тибетских лам у алтарей».

В середине мая Пастернака осмотрели четыре врача; у него обнаружили инфаркт и рак легких. Пастернаку стали колоть обезболивающее; от уколов у него начались галлюцинации. Так, один раз ему мерещилось, будто он беседует с писателем Леонидом Леоновым о «Фаусте», и он очень огорчился, узнав, что ничего подобного не было. Кислородная палатка немного облегчала ему возможность дышать и уменьшила кошмары.

Зинаида послала телеграмму в Оксфорд; она заверила его сестер, что в Москве его лечат лучшие врачи. Чтобы заплатить за уход, она отдавала последние деньги. Западные корреспонденты, жившие в столице, доставали для него антибиотики[822] через свои посольства.

Теперь представители зарубежной прессы едва ли не круглосуточно толпились у дачной калитки; они ждали новостей. Приезжали и встревоженные друзья; среди прочих Ахматова, Ивановы, Нейгаузы, но Пастернак никого не хотел видеть. Он передавал, что любит их, что ему спокойно оттого, что они рядом, но добавлял: того Пастернака, которого они знали, уже нет. К себе он допускал только жену, сына Леонида и сиделок. Ему даже не хотелось видеть врачей, не побрившись и не вставив зубные протезы. Молчание окутало дом, и Зинаида, немногословная и несентиментальная, по-прежнему вела дом. Ей помогали брат Пастернака Александр и его жена, которые переехали в Переделкино.

Несколько раз Зинаида Николаевна предлагала[823] пустить к Пастернаку Ивинскую и на это время уйти из дому. Весь прошлый год ее мучили сплетни о его романе[824] с «этой особой», которые выросли до унизительных размеров из-за славы Пастернака. Пастернак писал, что не может видеть Зинаиду «в слезах» из-за всех этих перешептываний. Зина, уверял он, «для меня как дочь, как младший ребенок[825]. Я люблю ее, как любила бы ее покойная мать».

Пастернак оставался непреклонен: возлюбленной нельзя к нему. Ивинская, рыдая, стояла у дачной калитки, и к ней выходил брат Пастернака. Зинаида считала «чудовищным»[826], что Пастернак не желает ее видеть. Может быть, ее муж разлюбил Ивинскую и их отношения прекратились? Записки Пастернака к Ивинской, однако, предполагают обратное. Он просто не мог вынести напряжения и высокого градуса визита Ивинской. Он не хотел, чтобы возлюбленная видела его в таком плачевном состоянии, и не желал лишнего горя семье. Он был слишком порядочен, и его жизни с двумя женщинами, казалось ему, не должны пересекаться. И дело было не в том, кого он любил, а в том, как он хотел умереть. Вот почему Ивинская стояла у дачной калитки, а Зинаида ухаживала за его умирающим телом.

В конце мая в Переделкино привезли переносной рентгеновский аппарат; рентген выявил рак легких с метастазами в другие органы. Надежды на выздоровление не было. Пастернак хотел увидеться с сестрой Лидией. Александр послал в Англию телеграмму: «ПОЛОЖЕНИЕ БЕЗНАДЕЖНО[827] ПРИЕЗЖАЙ ЕСЛИ СМОЖЕШЬ». Несмотря на просьбы, направленные лично Хрущеву, Лидия целую неделю провела в Лондоне, ожидая, пока советские власти дадут ей визу; к тому времени, как приняли положительное решение, было уже поздно.

27 мая у Пастернака упал пульс. Его реанимировали. Открыв глаза, он сказал, что ему было хорошо, а теперь ему вернули беспокойство. Он по-прежнему чувствовал себя плохо, когда позже в тот же день говорил с сыном Евгением.

«Как все неестественно[828]. Этой ночью мне вдруг стало совсем хорошо, — а оказалось, что это — плохо и опасно. Спешными уколами меня стали выводить из этого состояния и вывели. А теперь, вот пять минут тому назад, я сам стал звать врача, а оказалось — чепуха, газы. И вообще я чувствую себя кругом в дерьме. Говорят, что надо есть, чтобы действовал желудок. А это мучительно. И так же в литературе: признание, которое вовсе не признание, а неизвестность. Казалось бы, засыпало раз, и уже окончательно, хватит. Нет воспоминаний. Все по-разному испорченные отношения с людьми. Все отрывочно — нет цельных воспоминаний. Кругом в дерьме. И не только у нас, но повсюду, во всем мире. Вся жизнь была только единоборством с царствующей пошлостью за свободный и играющий человеческий талант. На это ушла вся жизнь».

К вечеру 30 мая врачам стало ясно, что смерть неминуема. Зинаида Николаевна вошла к Пастернаку.

«Я очень любил жизнь и тебя[829], — сказал он, и его голос ненадолго окреп. — Но расстаюсь без всякой жалости: кругом слишком много пошлости не только у нас, но и во всем мире. С этим я все равно не примирюсь».

Около 11 вечера к нему вошли сыновья. «Боренька, скоро приедет Лида[830], она уже в пути, — сказал отцу Евгений. — Подожди немного!»

«Лида — это хорошо», — ответил Пастернак.

Он попросил всех, кроме сыновей, выйти. Сыновьям он велел держаться подальше от части его наследства, которая находилась за границей, — роман, деньги и все сопутствующие осложнения. Он сказал, что с этим разберется Лидия.

Ему становилось все труднее и труднее дышать. Сестры принесли кислородную палатку. Он прошептал Марфе Кузьминичне: «Не забудьте завтра открыть окно»[831].

30 мая в 23:20 Пастернак скончался.

Ивинскую арестовали в Переделкине 16 августа. Вечерело; она пила чай с матерью и отчимом, когда несколько человек вошли в калитку.

«Вы, конечно, ожидали, что мы придем[866]? — обратился к ней сотрудник «органов», розовощекий, с самоуверенной улыбкой. — Вы же не думали, что ваша преступная деятельность останется безнаказанной?»

Предыдущие полтора года госбезопасность следила за иностранцами, которые привозили деньги Пастернаку, — и Ивинскую обвинили в контрабанде валюты. Хотя ее арест вначале держали в тайне, власти в конце концов решили выставить ее козлом отпущения. Решено было как-то восстановить раннего Пастернака — не автора «Доктора Живаго» — в правах великого советского писателя. По словам Суркова, Пастернака ввела в заблуждение «авантюристка, заставившая его писать «Доктора Живаго»[867] и передать его за границу, чтобы лично обогатиться».

В последний год жизни Пастернак считался богатым человеком, но, к своей досаде, не мог распоряжаться своим состоянием. Он поручил Фельтринелли передать 100 тысяч долларов из его гонорара Д'Анджело после того, как последний написал Пастернаку, что у него есть «надежные» друзья, которые могут привезти деньги в Советский Союз. Вначале Пастернак отнесся к такому предложению настороженно: «Олюша, где мы будем держать все эти деньги[868]?» — «Да хоть в том чемодане!» — ответила Ивинская.

В марте 1960 года Фельтринелли перевел Д'Анджело деньги со счета в «налоговой гавани» Лихтенштейн[869]. Д'Анджело начал немедленно покупать рубли в Западной Европе и договариваться со своими итальянскими друзьями, чтобы они тайно провезли деньги в Советский Союз и передали их Пастернаку через Ивинскую или ее дочь. По словам Д'Анджело, он «проводил операцию»[870], применяя собственные меры безопасности.

Однако итальянцу оказалось далеко до КГБ. Его агенты знали, что Джузеппе Гарритано, московский корреспондент коммунистической газеты «Унита», перевозил крупную сумму в рублях[871], купленных Д'Анджело. В марте 1960 года жена Гарритано Мирелла позвонила в городскую квартиру Ивинской, которая почти наверняка прослушивалась и за которой следили, и попросила Ивинскую прийти на почтамт и получить книги для Пастернака. Ивинская тогда растянула ногу, а Пастернак не хотел встречаться с неизвестной иностранкой. Решили послать Ирину, дочь Ивинской. Ирина взяла с собой младшего брата. Им передали потертый черный чемодан; когда в квартире его открыли, Ивинская и Пастернак «так и ахнули[872]: взамен обещанных новых книг в нем аккуратными рядами лежали запечатанные пачки советских денег».

Одну пачку Пастернак дал Ивинской, а чемодан забрал в Переделкино.

Итальянцы согласились передать какие-то документы Фельтринелли[873], но уехали с ними в отпуск на Кавказ, и документы пропали. Среди пропавших бумаг было и письменное распоряжение предоставить Ивинской право распоряжаться гонорарами Пастернака. На вопрос, где бумаги, Мирелла Гарритано ответила, что документы, должно быть, выпали у нее из сумки[874] во время грозы. Ее муж подозревал, что за ними следили и документы украли из ее сумки на каком-то приеме. В августе Ивинская отдельно отправила Фельтринелли доверенность, подписанную Пастернаком в декабре 1956 года, дававшую ей право «вести все дела[875], связанные с публикацией романа «Доктор Живаго». Но такая доверенность не наделяла ее полномочиями заниматься посмертными делами Пастернака.

Беспечность супругов Гарритано вызвала очень серьезные осложнения. Пастернак не оставил завещания, и почти сразу же после его смерти начались часто недостойные распри из-за управления разными частями его наследия; друзья и родственники судились вплоть до 1990-х годов.

В конце 1959 года Фельтринелли послал Пастернаку новый контракт, который предоставлял миланскому издателю контроль над правами экранизации «Доктора Живаго», других произведений Пастернака, а также ограничивал возможности де Пруайяр как второго наделенного правами советника автора на Западе. Не желая оскорбить свою французскую приятельницу, Пастернак тянул с подписанием договора несколько месяцев. Подталкиваемый и Ивинской, и немецким журналистом Гейнцем Шеве, доверенным лицом Фельтринелли в Москве, Пастернак, наконец, поставил свою подпись в апреле 1960 года. Через неделю после похорон Ивинская написала Фельтринелли и, упомянув о своем «ужасном горе», напомнила, что им нужно срочно обсудить практические дела. «В апреле, когда Борис собирался всецело сосредоточиться на пьесе и уже плохо себя чувствовал, он написал на меня доверенность[876]. — Она имела в виду документ, отданный супругам Гарритано. — В нем говорится, что он желает, чтобы моя подпись была так же законна, как и его, в вопросах финансовых договоров или любых других документов». Она написала, что все передадут друзья Д'Анджело. Кроме того, она обещала поддерживать Фельтринелли в любых конфликтах с семьей Пастернака, в том числе с его сестрами, живущими в Англии. «Семья Пастернака не имеет отношения к издательским правам, — писала Ивинская. — Последняя доверенность — та, о которой я только что вам сообщила».

Фельтринелли написал в ответ: он считает, что методы Д'Анджело «слишком опасны»[877] и ей следует доверять только немецкому корреспонденту. Решив тоже поиграть в шпионов, Фельтринелли приложил к письму половину разорванной банкноты в тысячу лир. Он велел Ивинской в отсутствие Шеве иметь дело только с человеком, который покажет ей другую половину купюры. Ивинская улыбнулась; банкнота напомнила ей о «плохом детективе»[878]. Позже она дорого заплатит за то, что сохранила ее.

Ивинская признавалась, что у нее нет «ни одной спокойной минуты» с тех пор, как она узнала, что документы пропали; она боялась того, что случится, если они попадут не в те руки. «Мой милый, милый Джанджакомо[879]! Будем надеяться, что самое ужасное не случится и я сохраню свободу как можно дольше».

После смерти автора Фельтринелли надеялся, что Ивинская и дальше поручит ему вести все дела Пастернака. Прежде издатель не имел дела с женой и детьми Пастернака, а Шеве, которому он доверял, питал расположение к Ивинской, а не к вдове писателя Зинаиде Николаевне. «Я буду всегда заботиться о том, чтобы значительная часть прибылей оставалась вам и Ирине», — обещал Фельтринелли Ивинской. Кроме того, он просил, чтобы его договоры с Пастернаком «не попали в руки властей или семьи Пастернака».

Исключение близких родственников Пастернака из числа наследников пахло коррупцией, чем Советский Союз не замедлит воспользоваться. Однако это не до конца отражало позицию Фельтринелли. Он считал Ивинскую душеприказчицей Пастернака, но просил ее «не вмешиваться в битву в Москве»[880] и «быть щедрой в денежных вопросах», так как у нее могут появиться «опасные враги».

Не ведая об опасениях Фельтринелли, Д'Анджело вел свою игру. В июле он послал в Москву еще одну, более крупную, партию денег с итальянской супружеской парой Бенедетти. Супруги везли деньги из Берлина в машине марки «фольксваген-жук». Деньги были спрятаны в обшивке салона. Когда они приехали в Москву, то принесли деньги на квартиру Ивинской в большом рюкзаке. Бенедетти привезли 500 тысяч рублей, то есть, по тогдашнему курсу, около 125 тысяч долларов[881]; впрочем, на «черном рынке» в Западной Европе их можно было купить гораздо дешевле, примерно за 50 тысяч долларов. Ивинская пыталась отказаться от денег после того, как ее дочь почувствовала опасность. Но Бенедетти непременно желали выполнить задание до конца. «Вы не имеете права отказаться[882], — говорили они, — да и потом, это частный долг».

Ивинская забыла об осторожности. Она купила сыну мотоцикл[883] и, в день своего ареста, полированный шкаф. Ее покупки неизбежно должны были привлечь к ней внимание — ведь у нее не было явных источников дохода. Возможно, поспешные траты отчасти объяснялись денежной реформой, когда советские граждане должны были до конца года обменять старые рубли на новые. Пастернаки также предприняли головокружительные траты. В апреле, незадолго до смерти, Пастернак купил новую машину[884], «Волгу», за 45 тысяч рублей — очень крупная покупка для писателя, лишившегося большей части доходов после скандала с Нобелевской премией.

КГБ взял Ивинскую в разработку почти сразу же после похорон. Ее навестил человек «с черными глазами, плотный»[885], который показал красную книжку оперативного работника КГБ и потребовал рукопись незаконченной пьесы Пастернака «Слепая красавица». Ивинской сказали: если она не представит оригинал рукописи, ее пригласят «в то учреждение, которое ее травмирует безусловно больше, чем разговор в частной квартире». Ивинская отдала рукопись, но вскоре ей удалось передать Шеве копию, чтобы тот вывез ее из страны. Фельтринелли обещал не издавать пьесу без разрешения Ивинской.

Кроме того, агенты КГБ начали изолировать членов семьи Ивинской. Ирина была помолвлена с французским студентом Жоржем Нива. Но перед свадьбой, которая должна была состояться 20 августа, он заболел непонятной болезнью. Его положили в больницу после того, как все его тело покрылось волдырями и у него поднялась высокая температура. Нива выздоровел, но ему не продлили визу, и 10 августа он вынужден был вернуться домой, во Францию. Все просьбы от его имени, в том числе прямое обращение французского посла к Хрущеву, не возымели действия. Впоследствии Ирина решила[886], что заразная болезнь и госпитализация Нива были не случайными; все было сделано специально, чтобы расстроить свадьбу.

За Ивинской и ее близкими следили. «Странные группы молодых людей» болтались возле их московской квартиры; когда Ольга или ее дочь выходили, за ними шли агенты, которые даже не пытались прятаться; повторялась тактика, примененная в дни скандала с Нобелевской премией.

16 августа, в день ареста Ивинской, обыскали съемную дачу в Переделкине и квартиру в Москве, как и дома некоторых ее друзей. Она спрятала оставшиеся деньги и некоторые бумаги Пастернака в чемодане в квартире соседей, где их и нашли. Дома у Пастернака также провели обыск[887]; родным Пастернака сказали, что, по сведениям, полученным от Ивинской, будто бы Пастернак получил из-за границы сто пар сапог и пятьдесят пальто, а также деньги. Слова о сапогах и пальто явно были ложью, и сомнительно, чтобы Ивинская говорила об этом. Скорее всего, целью обыска были деньги и документы.

Ивинскую посадили в машину между двумя агентами и повезли на Лубянку, где она уже побывала в 1949 году. Ею, по ее признанию, овладело «странное равнодушие[888]. Боря все равно в могиле, и, может, лучше сразу оторваться от этого безнадежного тупика».

Двадцатидвухлетнюю Ирину арестовали 5 сентября. Ее допрашивали каждый день, но допросы продолжались не более двух часов. «В конце концов, ваше преступление крошечное»[889], — говорил ее следователь.

Фельтринелли узнал об аресте Ивинской в начале сентября. «Мы прочли все ваши письма[890] сразу, как только вернулись домой из отпуска, и очень испугались, — писал он Шеве. — Последовательность событий — с кульминацией в вашем последнем письме — поистине ужасна. Это, к сожалению, вышло из-за небрежности и временного недоверия к нам нашей приятельницы, которая, вопреки всем правилам предосторожности и всем предупреждениям, воспользовалась услугами другой стороны, чьи цели весьма туманны». Фельтринелли имел в виду Д'Анджело.

«Что касается Д'Анджело, я пребываю во мраке, — продолжал Фельтринелли. — Здесь мы имеем дело либо с провокатором, либо с идиотом».

Первое время власти скрывали, что Ивинская и ее дочь арестованы. В сентябре Д'Анджело с женой приехали в Москву, не зная о том, что произошло. Они поселились в гостинице «Украина», одной из сталинских высоток неподалеку от своей прежней квартиры на берегу Москвы-реки. Когда Д'Анджело позвонил Ивинской, незнакомый женский голос ответил, что ее нет дома. На следующий день Д'Анджело перезвонил, и женщина, которую он принял за Ирину, сказала: «Мама в отпуске на юге[891]; она вернется в конце месяца». — «Может быть, мы сможем встретиться с вами и с Митей?» — предложил Д'Анджело.

Лже-Ирина согласилась принять итальянцев, но, когда они пришли, их встретил только Митя, сын Ивинской. Он передал им извинения сестры, которая якобы «должна была срочно уехать. Она поехала с друзьями на юг и собирается навестить мать». Гостям показалось, что мальчик напуган и ему не по себе. Их разговор прослушивали. Вскоре Д'Анджело с женой ушли.

На Лубянке Ивинскую снова ежедневно допрашивали. Однажды ее привели к В. Тикунову, заместителю председателя КГБ; его участие знаменовало важность, какую придавали власти ее делу. По описанию Ивинской, он состоял из трех шаров: «зада, брюха и головы».

Когда Ивинскую привели к Тикунову, она увидела на его столе копии «Живаго» и письма к ней Пастернака.

«Ловко мы замаскировались[892], — сказал Тикунов, — но нам-то известно, что роман не Пастернак писал, а вы. Вот что сам Пастернак пишет… — И Тикунов вслух зачитал отрывок из письма Пастернака к Ивинской: — «Это все ты, Лелюша! Никто не знает, что это все ты, ты водила моей рукой, стояла за моей спиной — всем, всем я обязан тебе».

«Вероятно, — ответила Ивинская, — вы никогда не любили женщину и не знаете, как любят и что в это время думают и что в это время пишут».

Обвинение Ивинской предъявили 10 ноября 1960 года[893].

Судебный процесс начался и закончился 7 декабря. В тот день шел дождь со снегом. Ивинскую с дочерью привезли в Московский городской суд на Каланчевской улице в «черных воронках». Мать и дочь очень обрадовались друг другу и не могли наговориться.

В зале суда не было ни свидетелей, ни родственников, ни представителей прессы — только судья, адвокаты, работники суда и следователи. Некоторые друзья Ирины узнали о процессе, скорее всего, от адвокатов; они стояли у ворот здания суда и махали Ивинской с дочерью, когда тех вели мимо.

Прокурор сообщил суду: переписка Ивинской и Фельтринелли убедила его в том, что за границу роман переправила Ольга, хотя и Пастернак тоже «продался милитаристам»[894]. По словам прокурора, ему неизвестно, кто написал роман, Пастернак или Ивинская, но за все это ее преследовать не будут, а судят ее с дочерью за получение ввезенных в СССР контрабандным путем советских денег. Суду представили половинку банкноты, присланной Фельтринелли; представили список курьеров вместе с переданными ими суммами.

Адвокаты Ивинской и дочери заявили: ни Ивинская, ни ее дочь ничего не ввозили в страну контрабандой и никогда не меняли иностранную валюту на рубли. Более того, Фельтринелли и его посыльные действовали, исполняя поручения Пастернака. Адвокаты спрашивали, почему курьеров, за которыми следили, так и не арестовали.

Ни у кого не было сомнений в вердикте, но, когда объявили сроки заключения, все были поражены их суровостью — восемь лет принудительных работ для Ивинской и три для Ирины.

В январе их отправили поездом в лагерь в Тайшете, в Сибири, почти в пяти тысячах километров к востоку от Москвы. Ближайшим к лагерю городом был Красноярск. По пути на восток, окруженные уголовниками и монахинями, которые пели о Христе, они сидели в клетках внутри вагонов. Стоял ужасный холод, а на Ирине было лишь легкое весеннее пальто. Последнюю часть пути прошли пешком при 25-градусном морозе. Ивинская нашла такой мороз «невыносимым» для непривычных к нему москвичей[895].

Режим в лагере для политзаключенных женщин оказался не слишком строгим. В бараках было тепло[896], имелась баня; посылки из Москвы доходили без труда. Ольгу и Ирину сокамерницы прозвали «Пастерначки»[897]. Однако пробыли они там недолго. В то время, как их отправили в Тайшет, ГУЛАГ — Государственное управление лагерей — официально расформировали. Через несколько недель Ольгу и Ирину этапировали на запад, в Потьму, в лагерь, где Ивинская отбывала срок в 1950–1953 годах. Весть об их аресте и заключении постепенно просачивалась за границу. Сначала ряд западных писателей и ученых, в том числе Грэм Грин, Франсуа Мориак, Артур М. Шлезингер-младший и Бертран Рассел, писали советским властям, однако их просьбы игнорировались[898]. Рассел, пожилой философ, выступавший за одностороннее ядерное разоружение, писал Хрущеву, что преследование Ольги и Ирины «чрезвычайно затрудняет[899] мой призыв к лучшим отношениям с Россией».

18 января обо всем стало известно официально. «Нью-Йорк таймс» назвала приговор «чистым актом мести»[900] против «ближайшей соратницы и близкого друга Бориса Пастернака, которая стала вдохновительницей романа «Доктор Живаго» и послужила прообразом его героини, Ларисы».

Московское радио откликнулось 21 января[901]. В передаче на английском языке рассказали о контрабанде денег и привели цитату из июльского письма Фельтринелли, в котором он просил Ивинскую не допускать того, чтобы его договоры с Пастернаком попали в руки властей или родственников Пастернака. В передаче говорилось, что Ивинская призналась; под конец иезуитски приводили цитату из «Гамлета» в переводе Пастернака: «О женщины, вам имя — вероломство!» Через неделю в передаче итальянской редакции Московского иновещания пересказали ход судебного процесса с длинным комментарием на итальянском языке[902]: «Мечта о фантастических богатствах довела ее до преступления, и она начала торговать именем Пастернака оптом и в розницу. Чем больше ухудшалось здоровье писателя, тем выше была ставка; даже смерть не помешала ей».

Далее подробно описывалась «целая система конспирации, похожая на те, что обычно описываются в детективах. У них было все: условный язык, тайные встречи, клички и даже средства опознания: итальянская банкнота, порванная пополам, должна была служить опознавательным знаком».

В заключение авторы передачи говорили, что «последняя страница этой отвратительной истории закрыта: Московский городской суд от имени миллионов советских граждан, чью землю пятнают отбросы общества, купленные за доллары, лиры, франки и марки, вынес свой приговор».

На Западе история была еще далека от завершения. В преследовании Ивинской видели продолжение травли Пастернака после присуждения ему Нобелевской премии. «Здесь, на Западе, люди справедливо задаются вопросом[903], чего можно ожидать, на уровне межгосударственных отношений, от режима, который демонстрирует так мало храбрости и великодушия по отношению к собственным гражданам и так мало уважения к великой культуре, которой — во многом — он является тюремщиком», — писал отставной американский дипломат Джордж Кеннан в письме в «Нью-Йорк таймс». «Таймс оф Лондон» заключала, что «тон радиопередачи слишком мстителен[904], а сама она слишком мелодраматична, чтобы принимать ее за чистую монету».

Усомнились в самой сути дела «СССР против Ивинской». Фельтринелли 28 января заявил[905]:

«Как издатель Бориса Пастернака я отныне предпочитаю воздерживаться от каких-либо заявлений, потому что считаю, что противоречия в данном вопросе не помогут лицам, вовлеченным в дело, — даже семье покойного писателя. Однако неточности, по сообщениям из разных источников, настолько бросаются в глаза, что я считаю своим долгом изложить факт, о котором известно мне лично.

Я лично знаю, что 100 тысяч долларов, переведенных целиком или частично в рубли и пересланных в Москву, взяты со счетов Бориса Пастернака на Западе. Сумма, о которой идет речь, была передана по письменному распоряжению, написанному автором собственноручно и датированному 6 декабря 1959 г.».

Фельтринелли сообщал, что распоряжение попало к нему в марте 1960 года.

«В заключение считаю, что Ольга Ивинская не виновна ни в передаче данной суммы, ни в ее последующем принятии. Во-первых, распоряжение о переводе денег, повторяю, было отдано самим Пастернаком; во-вторых, сам Пастернак пожелал, чтобы сумму, переведенную в рубли, послали либо ему самому, либо Ивинской.

Точно так же нельзя исключить того, что автор, по сути, желал видеть в Ивинской свою наследницу. Поэтому прошу Верховный суд СССР принять во внимание обстоятельства, на которые я ссылался. Все они подтверждаются неоспоримыми документами».

Д'Анджело также опубликовал ряд статей, в том числе отрывки из писем Пастернака к нему, содержавшие «неопровержимые доказательства», что деньги запрашивал и получил сам автор. И Нива говорил репортерам в Париже[906]: «Зная об отношениях Пастернака и Ивинской, я не сомневаюсь в том, что она никогда ничего не предприняла бы без его инициативы». Через знакомых Нива просил вмешаться Елизавету, королеву Бельгии, которая в 1958 году первой из представителей королевской семьи посетила Советский Союз. «Будь Борис Пастернак, которого я любил как отца, еще жив[907], такого бы не случилось», — писал он.

В бой ринулся Сурков: он дал интервью газете французских коммунистов «Юманите». Он выразил удивление в связи с тем, что получает письма от таких писателей, как Грэм Грин. «Вы вмешиваетесь и требуете освобождения преступниц[908], о которых вы ничего не знаете… Речь идет о незаконных сделках с валютой, и дело никак не связано с Пастернаком, который был великим поэтом. Надо сказать, что его семья не имеет никакого отношения к этой грязной истории. Все слухи оскорбляют память писателя. Если бы за границей хотели почтить его память, то не стали бы взбаламучивать грязь вокруг него только потому, что среди его друзей была авантюристка».

Кроме того, Сурков написал Дэвиду Карверу, генеральному секретарю Международного ПЕН-клуба, что Ивинская «рекламировала свою близость с Пастернаком»[909] и «несмотря на преклонный возраст (48 лет), не переставала заводить параллельных и частых близких отношений с другими мужчинами».

Через месяц Сурков и Алексей Аджубей посетили Великобританию. Они привезли с собой, по их словам, документальные свидетельства, доказывавшие вину Ивинской, в том числе фотографии пачек рублей; фотографию ставшей знаменитой половины банкноты, присланной Фельтринелли; письмо от Фельтринелли Ивинской и копию рукописного заявления, сделанного Ивинской в КГБ.

«Мы привезли документы и письма[910], которые предоставят вам окончательные доказательства, что она была замешана в очень грязных делах, которые могут только повредить имени Пастернака», — заявил Аджубей на пресс-конференции в Лондоне.

Советские служащие в Лондоне, казалось, не понимали, какой отклик на Западе вызовет вырванное у Ивинской признание. «Все в обвинении — истинная правда[911], — писала она. — Я со своей стороны ничего не отрицаю (возможно, за исключением подробностей, в которых я могла сама запутаться из-за своего нервного состояния). С другой стороны, я хотела бы поблагодарить следователя за тактичность и корректность, не только в связи со мной, но и в отношении к моим архивам, которые тщательно разобрали, часть вернули мне, часть доставили [в литературный архив] и не уничтожили ничего из того, что я хотела сохранить».

Аджубей потребовал, чтобы британские газеты опубликовали эти документы «без каких-либо комментариев», и обвинил британскую прессу в цензуре, когда редакторы сказали ему, что на Западе журналистика строится по-другому. Кроме того, ему указали, что эти материалы не были опубликованы в Советском Союзе, и заметили, что дело Ивинской никак не освещалось в новостях.

Сурков упорно выставлял Пастернака великим поэтом, которого в старости эксплуатировала Ивинская. Государство начало издавать некоторые произведения Пастернака, но, разумеется, не «Доктора Живаго». Через месяц после смерти поэта Сурков объявил о формировании комиссии для устройства публикации его произведений, «которые так любят все русские». В комиссию по литературному наследству вошли друзья и члены семьи, в том числе Всеволод Иванов, Эренбург, Зинаида и сыновья Пастернака, а также несколько функционеров. Через несколько месяцев Сурков распорядился о том, чтобы избранные стихи Пастернака были изданы «Гослитиздатом». Ряд близких и друзей Пастернака не были согласны с тем, какие стихи включены в сборник, и тем, что сборник вышел тонкий, но Зинаида Пастернак радовалась тому, что хоть что-то опубликовано и она получила хоть какой-то доход. «Пусть печатают в каком угодно виде[912], — заявила она, — лишь бы поскорее».

После смерти Пастернака финансовое положение Зинаиды Николаевны было плачевным. За время, предшествовавшее смерти Бориса Леонидовича, она истратила почти все деньги на уход за ним; она никак не могла получить гонорары, которые находились на банковских счетах за границей. Она предложила советской власти вернуть на родину все гонорары и забрать их, если ей назначат пенсию. «Я нищая», — жаловалась она Чуковскому. В августе 1961 года она спросила Суркова, можно ли родственникам получить заграничные гонорары за стихи и другие произведения Пастернака, но не за «Доктора Живаго», от которых семья откажется «из соображений морали»[913]. Сурков обещал помочь ей, отметив в записке Суслову, что «у нее практически не осталось средств к существованию» и «она всегда была и остается верной советской власти». Она, добавил Сурков, «никогда не одобряла» романа Пастернака.

Поликарпов, заведующий отделом культуры ЦК, отказался от каких бы то ни было попыток забрать деньги с заграничных счетов, указав, что это приведет «к еще одной антисоветской кампании[914] в реакционной прессе». Он считал, что обсуждение данного вопроса целесообразно прекратить.

В 1966 году ряд писателей и художников обратился в политбюро с просьбой назначить пенсию З. Н. Пастернак, перенесшей после смерти мужа несколько инфарктов. Поликарпов отказал им, очевидно из-за «давней неприязни к Зинаиде[915]… которую он считал крайне грубой и некультурной». Зинаида не увидела ни рубля из гонораров мужа. Она умерла 28 июня 1966 года. Ее похоронили рядом с мужем. Леонид, сын Зинаиды Николаевны и Бориса Леонидовича, умер через десять лет от сердечного приступа, сидя в машине рядом с Манежной площадью в центре Москвы. Ему было всего 38 лет.

В Западной Европе продолжали копиться деньги. В 1964 году Фельтринелли продал права на экранизацию[916] «Живаго» студии «Метро-Голдвин-Майер» за 450 тысяч долларов. Фельтринелли выдвинул требование, чтобы в сценарии не искажался и не менялся «авторский замысел в том смысле, что ему могут приписать политическое значение и политическую ориентацию, которых не было в оригинале». В Голливуде его требование сочли позой, и продюсер фильма Карло Понти решил, что Фельтринелли «все равно, ему нужны только деньги». Фильм с Омаром Шарифом в роли Живаго и Джули Кристи в роли Лары поставил Дэвид Лин; основные сцены снимались в Испании и Финляндии. Фильм стал хитом; благодаря ему многие из тех, кто не читал романа, узнали сюжет «Доктора Живаго». В Советском Союзе фильм был запрещен. Советское Министерство иностранных дел предъявляло протесты посольству США, когда американские дипломаты устраивали частные показы «Доктора Живаго» у себя на квартирах. МИД назвал такие показы «откровенными провокациями»[917] и утверждал, что фильм, как и книга, «фальсифицирует советскую историю и жизнь советского народа».

Фильм, как и большинство экранизаций, не во всем следует духу и букве романа; его критиковали за наивное толкование истории и драматических событий. Но, как и роман, фильм пользовался огромной популярностью. Многие до сих пор вспоминают Омара Шарифа в роли Живаго и Джули Кристи в роли Лары; отмечают изумительную операторскую работу; замечательная «Тема Лары» композитора Мориса Жарра до сих пор остается на слуху. Даже с учетом инфляции «Доктор Живаго» до сих пор остается одним из самых прибыльных фильмов в прокате.

Среди тех, кто со временем изменил свое мнение о «Докторе Живаго», был Хрущев. В октябре 1964 года соратники отправили его в отставку. Среди тех, кто сместил Хрущева, был и Владимир Семичастный, бывший секретарь ВЛКСМ, который сравнивал Пастернака со свиньей и после того «вырос» до главы КГБ. После того как Хрущев вышел в отставку, сын принес ему напечатанную на машинке самиздатовскую копию «Доктора Живаго», и Хрущев долго читал роман. «Мы не должны были запрещать его[918], — сказал Хрущев. — Я должен был сам прочесть его. В нем нет ничего антисоветского».

В своих мемуарах Хрущев вспоминает: «В связи с «Доктором Живаго» некоторые могут сказать, что мне уже поздно жалеть[919] о том, что книга не была издана. Да, может быть, уже поздно. Но лучше поздно, чем никогда».

В октябре 1965 года Нобелевскую премию по литературе присудили Михаилу Шолохову. В представлении Шведской академии говорилось, что награду присуждают «за художественную силу и целостность, с которыми в его эпическом романе о Доне он отразил исторический период в жизни русского народа».

Шолохов оказался неблагодарным победителем.

«Я первый русский писатель[920], первый советский писатель, который получил Нобелевскую премию, — сказал он на пресс-конференции в Москве. — Естественно, я горжусь. Однако награда пришла довольно поздно».

Пастернак, по его словам, был всего лишь «внутренним эмигрантом», «и я не изменю своего мнения о Пастернаке только потому, что он умер». Впрочем, Шолохов изменил свое мнение об академии, которую он обвинял в «необъективности суждений о ценности того или иного писателя», когда премию присудили Пастернаку. В 1965 году он «с благодарностью»[921] принял оказанную ему честь.

В Москве Шведскую академию также больше не считали «марионеткой Запада». «То, что этот яркий талант[922] получил мировое признание, оценивается советскими писателями как победа советской литературы, — сказал Л. М. Леонов, представитель Союза писателей СССР. — Это реабилитация самой Нобелевской премии как цели и благородного признания литературного таланта».

Реабилитация Шведской академии оказалась недолгой. В 1970 году Нобелевскую премию получил А. И. Солженицын, летописец ГУЛАГа. Тогда Союз писателей СССР заявил: «Прискорбно, что Нобелевский комитет[923] позволил втянуть себя в грязную игру, которая ведется не в интересах развития духовных ценностей и традиций литературы, но разжигается спекулятивными политическими домыслами».

Ивинскую освободили в конце 1964 года; Ирину освободили двумя годами раньше, после того как она отсидела половину срока. Еще в лагере в Потьме Ивинская обратилась к Хрущеву с просьбой о помиловании дочери, которая, по ее словам, «медленно умирала у нее на глазах»[924]. В июне 1961 года «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Ивинская и ее дочь тяжелобольны и госпитализированы. У Ирины подозревали рак желудка[925].

«Я не говорю, что я невиновна[926], и не считаю виновным Пастернака, — писала Ивинская в начале письма, датированного 10 марта 1961 года. Она не винила Пастернака, хотя подробно рассказывала о его участии в попытке получить свои гонорары. — Нельзя представлять его [Пастернака] невинным ягненком, — утверждала она, перечисляя известные факты. — Этим никого не обманешь, как и моим «уголовным делом».

В длинном, сумбурном письме на шестнадцати рукописных страницах Ивинская утверждала, что дело против нее сфабриковано. Она возмущалась тем, что арестовали ее дочь, «совсем девочку» — и за что? «Только за то, что держала чемодан?..»

По словам Ивинской, она только на Лубянке узнала, что получение денег из-за рубежа — хотя и совершенно законными способами — наносит ущерб государству. Она, как и ее адвокаты и защитники Пастернака на Западе, напоминала, что время от времени Пастернак получал гонорары из-за границы, и эти деньги помогли поддержать Пастернака и его семью. Ивинская напомнила, что родственники Пастернака купили новую машину. «Невозможно не знать, что деньги пришли из-за границы», — написала она.

«Я делила жизнь с Пастернаком на протяжении 14 лет, и в большинстве случаев я делила с ним не гонорары, а все его несчастья и превратности судьбы, и очень часто вопреки своим убеждениям, — продолжала она. — Но я любила его и делала все, что могла, как шутили мои друзья, чтобы прикрыть его «своей широкой спиной». А он верил, что я самый близкий и дорогой ему человек, который был нужен ему больше всего». Она напомнила — и позже повторила в своих мемуарах, — что с помощью Д'Анджело отложила издание «Доктора Живаго» и что ЦК просил ее не давать Пастернаку встречаться с иностранцами. В этом она оказалась даже более сильным союзником властей, чем Зинаида Пастернак.

В заключение Ивинская писала, что Пастернак «перевернулся бы в гробу, узнав, какой ужасный конец ждал меня из-за него». «Пожалуйста, верните меня и мою дочь к жизни. Обещаю, что проживу остаток жизни с пользой для родины». К письму прилагался рапорт начальника лагеря, а также «характеристика заключенной»[927]. Ивинскую называли сознательной, скромной и вежливой; отмечалось, что она «правильно понимает» политику КПСС и советского правительства. Но, добавлял начальник, ей «кажется, что ее посадили неправильно, что она сидит за преступление, которого не совершала».

Тенденциозные отрывки из письма Ивинской Хрущеву были опубликованы в московской газете в 1997 году, когда наследники Ивинской судились с Государственным архивом литературы и искусства из-за документов Пастернака. Авторы статьи при помощи цитат, вырванных из контекста, пытались очернить Ивинскую, выставив ее осведомительницей КГБ. Полный текст письма Ивинской опубликован не был. К сожалению, попытки очернить доброе имя Ивинской во многом удались, поскольку обвинения, выдвинутые в статье, были некритично восприняты западной прессой. Полный текст письма, которое хранится в РГАЛИ в Москве, не позволяет назвать ее доносчицей. В служебной записке КГБ «для внутреннего пользования» Ивинская названа «антисоветчицей». Ее письмо — это мольба отчаявшейся женщины, искавшей участия у высшего лица страны. Точно так же поступали и другие лагерники, добивавшиеся помилования.

После освобождения Ивинская возобновила занятия литературными переводами и начала писать мемуары. Е. А. Евтушенко вывез ее мемуары из Советского Союза в 1976 году; они были изданы под названием «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком». Ивинская умерла в 1995 году в возрасте 83 лет. Ее дочь Ирина Емельянова живет в Париже; она издала две книги своих мемуаров.

Серджио Д'Анджело живет в Витербо (Италия); он продолжает писать о «деле Живаго» и очаровывает гостей с такой же легкостью, как в свое время очаровал Пастернака. В 1960-х годах он безуспешно подавал иск на Фельтринелли, пытаясь отсудить половину гонораров Пастернака. Он считал, что имеет право на эти деньги, из-за записки Пастернака, в которой тот просил вознаградить Д'Анджело. По словам Д'Анджело, он хотел на полученные гонорары учредить литературную премию имени Пастернака, которая «будет присуждаться писателям, защищавшим дело свободы». Судебная тяжба затянулась, и Д'Анджело в конце концов отозвал иск. Его мемуары, переведенные на английский язык, доступны в Интернете.

В 1966 году родственники Пастернака при поддержке советских властей начали вести переговоры с Фельтринелли о переводе гонораров Пастернака в Советский Союз. «Мне кажется, что настало время откровенности и искренности[928]… что необходимо отдать дань памяти покойного поэта, — написал Фельтринелли Александру Волчкову, президенту Инюрколлегии в Москве, представлявшему интересы Пастернаков. — Поэтому я считаю, что нам всем необходимо сделать… шаг вперед, в том числе тем, кто в свое время не давал пощады благородной фигуре покойного Поэта».

К соглашению удалось прийти через несколько лет — дело так затянулось, что представители СССР во время своих приездов в Милан, по словам сына Фельтринелли, «научились наматывать спагетти на вилку»[929]. Шеве сообщал, что Ивинская «настроена воинственно и непримиримо[930], как всегда»; ей не хотелось делиться, хотя она не имела законных прав оспаривать какое-либо соглашение. В 1970 году, когда стороны пришли к соглашению, в знак признания своей роли «верной спутницы Пастернака»[931] она получила сумму в рублях, равную 24 тысячам долларов[932].

В то время политические пристрастия Фельтринелли начали поглощать его. После разрыва с Итальянской коммунистической партией ему казалось, что «он разуверился во всем[933]. Не был приверженцем никаких взглядов, ни идеологических, ни политических». Но две поездки на Кубу, в 1964 и 1965 годах, и продолжительные беседы с Фиделем Кастро, чьи мемуары он надеялся опубликовать, как будто вдохнули в него новую жизнь. Фельтринелли видел политический эксперимент, которым он мог восхищаться. В 1960-х годах участники холодной войны казались ему безнадежно продажными; американцы убивали во Вьетнаме, а советские танки давили Пражскую весну. В Италии Фельтринелли боялся фашистского переворота. Издатель все больше сил посвящал борьбе с империализмом, и его взгляды стали настолько радикальными, что он выступал за «систематическое применение контрнасилия» для обеспечения успеха итальянского рабочего класса. Итальянские спецслужбы зачислили его в разряд врагов государства. Когда в Милане в здании Национального сельскохозяйственного банка прогремел взрыв, унесший жизни 16 человек и ранивший 48, среди подозреваемых полиция называла и Фельтринелли. Вместо того чтобы опровергать обвинения, Фельтринелли ушел в подполье — в поисках «безвестного отсутствия», как он это называл. «Это единственное условие, позволяющее мне служить делу социализма», — написал он в обращении к своим служащим. Он постоянно переезжал с места на место: Италия, Швейцария, Франция, Австрия. Обзавелся несколькими паспортами. Он не привык к жизни в бегах и выглядел все более изнуренным и рассеянным. «Он пропал», — писала в дневнике его жена Инге Шёнталь-Фельтринелли. Когда она встретила мужа в Инсбруке в апреле 1970 года, то с трудом узнала его: «Он выглядел как бродяга». Через год убили боливийского консула в Гамбурге; следствие выяснило, что оружие, из которого произвели выстрелы, ранее принадлежало Фельтринелли. Сам Фельтринелли не был замешан в заговоре, но, возможно, познакомился с женщиной-киллером во время одного из своих латиноамериканских вояжей. Пути назад уже не было. Фельтринелли написал длинное письмо «красным бригадам», военизированной террористической группировке марксистско-ленинского толка, предложив сотрудничество «на политической, стратегической и тактической платформе». Позже, в 1971 году, он написал новый манифест: «Классовая борьба или классовая война?» — призыв к революционному сопротивлению.

15 марта 1972 года в пригороде Милана у основания опоры линии электропередачи нашли труп, в котором опознали Фельтринелли. Он с соучастниками собирался взорвать линию электропередачи, но бомба взорвалась раньше времени. «Произошел ли взрыв случайно, из-за того, что случайно задели таймер, или кто-то нарочно переставил стрелки? — спрашивает Карло, сын Фельтринелли, в своих мемуарах об отце. — Возможно, ответ закрыл бы дело, но не разрешил бы самого главного».

«Фокус удался[939], верно?» — сказал сотрудник нидерландской разведки С. С. (Кес) ван ден Хёвел, сотрудничавший с ЦРУ во время выхода первого тиража «Доктора Живаго».

Было что-то пиратское в операции «Живаго» и в целом в книжной программе ЦРУ. Эмигранты, священники, спортсмены, студенты, бизнесмены, туристы, военные, музыканты и дипломаты — все провозили книги за железный занавес, в Советский Союз. Книги посылались российским военнопленным в Афганистан[940], подбрасывались дальнобойщикам из России в Иране и предлагались российским морякам на Канарских островах; их также раздавали посетителям ватиканского павильона на Брюссельской всемирной выставке и на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Вене.

Операция «Живаго» произвела такое впечатление на сотрудника ЦРУ Уолтера Чини и его нидерландского коллегу Йопа ван дер Вилдена, что они вспоминали о ней еще в 1990-х годах и обсуждали возможность открытия музея, посвященного Пастернаку[941]. ЦРУ вначале строило возвышенные планы об обширной библиотеке, которую оно посылало на восток. В одной из ранних записок о тайной интеллектуальной кампании ЦРУ говорило, что книжная программа оказалась «весьма успешной»[942] и «в конечном счете, можно сказать, повлияла на отношения и укрепила предрасположенность к интеллектуальной и культурной свободе и недовольству их отсутствием».

Несмотря на то что многие действия ЦРУ в ходе культурной холодной войны были разоблачены в прессе в конце 1960-х годов, из-за чего ведомство даже вынуждено было приостановить некоторые операции, тайное распространение книг до конца 1991 года оставалось в основном засекреченным. Начиная с появления книжной программы в 1950-х годах и до распада СССР ЦРУ распространило 10 миллионов книг[943] и журналов в странах Восточной Европы и в Советском Союзе. Средства ЦРУ направляло либо малым издательствам, которые контрабандой ввозили книги, либо ЦРУ осуществляло одноразовые операции, как в случае с «Доктором Живаго». В последние годы существования программы, когда к власти пришел Горбачев, в Советский Союз ежегодно посылалось не менее 165 тысяч книг[944]. В карманах и чемоданах тайно провозили не только беллетристику, но и «словари и учебники иностранных языков[945], по искусству и архитектуре, религии и философии, экономике, управлению и сельскому хозяйству, исторические произведения и мемуары, а также каталоги».

Частично эта необыкновенная история вышла на свет, по кусочкам, в откровениях бывших сотрудников организаций, спонсировавшихся ЦРУ, и в работах таких ученых, как Альфред А. Рейш, который свел воедино историю программ в Восточной Европе с записей в университетах и бесед с частными лицами. «Миллионы людей, — пишет он в заключение, — так или иначе стали участниками книжной программы, даже не зная о ее существовании». Для многих «книжная программа» означала захватанную книжку, тайно переданную надежным другом и, в свою очередь, переданную кому-то другому.

Почти со всех официальных документов, посвященных книжной программе, в том числе с документов «Бедфорд паблишинг компани», чья деятельность была целиком рассчитана на Советский Союз, до сих пор не снят гриф секретности. Есть основания опасаться, что части богатого наследия ЦРУ — и общества — больше не существует. По словам бывшего сотрудника, в ЦРУ хранилось много карманных и миниатюрных изданий, но многие книги уничтожили, чтобы освободить место для других материалов.

Битва за «Доктора Живаго» стала одной из первых попыток ЦРУ использовать книги как рычаги давления в политической войне. Эти слова кажутся неприятными и циничными, и критики ЦРУ видят в скрытности ведомства присущие ему безнравственность и продажность. Но ЦРУ и его контрагенты были уверены в благородстве своих начинаний и в том, что перед лицом авторитарной власти, запустившей в действие собственную пропагандистскую машину, скрытность неизбежна. Много лет спустя, в эпоху терроризма, беспилотников и заказных убийств вера ЦРУ — и Советского Союза — в то, что литература способна преобразовать общество, кажется старомодной и наивной.

Травля Пастернака очень повредила положению Советского Союза на мировой арене. «Мы причинили много вреда[946] Советскому Союзу», — писал Хрущев, признавший: ему «очень жаль, что [он] так вел себя по отношению к Пастернаку». В то время, когда Хрущев диктовал свои мемуары, он находился практически под домашним арестом. По иронии судьбы, которая явно заставила бы Пастернака улыбнуться, Хрущев позволил вывезти пленки с его записями из Советского Союза. Его мемуары издали на Западе.

Следуя примеру Пастернака, многие советские писатели стали отдавать свои рукописи за границу. Он был первопроходцем. Возможно, самым известным последователем Пастернака стал Солженицын. В их число входят Синявский и Даниэль, которые на похоронах Пастернака несли крышку гроба, и еще один российский нобелевский лауреат, поэт Иосиф Бродский.

После смерти Пастернака возникло новое общество, которое стремилось к той же «интеллектуальной и художественной эмансипации, что и умерший поэт, — писал историк Владислав Зубок. — И они видели себя продолжателями[947] великой культурной и нравственной традиции, которую воплощали Пастернак, его герой Юрий Живаго и его среда. Таким образом, в духовном смысле они были детьми Живаго».

Бродский говорил, что, начиная с «Доктора Живаго», Пастернак породил волну обращений[948] в православие, особенно в среде еврейской интеллигенции. «Если вы принадлежите к русской культуре и мыслите ее категориями, вы прекрасно понимаете, что эта культура вскормлена православием, — говорил он. — Вот почему вы обращаетесь в православие. Кроме того, это своего рода оппозиция».

Могила Пастернака стала местом паломничества, куда приносят дань признательности «всем преследуемым и замученным поэтам»[949], как описал один поэт свои поездки в Переделкино в 1970-х годах. Молодые люди, которые в день похорон Пастернака допоздна читали его стихи, возвращались на его могилу, и год за годом новые лица и поколения по-прежнему цитировали строки из стихотворения «Гамлет»:

Нам великодушно помогали многие люди, без которых эта книга не появилась бы на свет. Спасибо!

Паул Кёдийк познакомил нас друг с другом и завел речь о «Докторе Живаго». Наши беседы впоследствии привели нас к решению вместе написать эту книгу. Рафаэль Сагалин, наш литературный агент, ввел нас в книгоиздательский мир. Крис Пуополо, наш редактор, с самого начала верил в наш успех.

Благодарим Сонни Мехта, главного редактора Knopf Doubleday, и Дэна Фрэнка, главного редактора Pantheon Books, за то, что они пригласили нас в издательство, выпустившее «Доктора Живаго» в США в 1958 году; Дэниэла Мейера из Doubleday, а также Элли Стил и Мэтью Бротона из Harvill Seeker в Лондоне.

Кен Калфус, Патрик Фаррелли, Кейт О'Каллаган и Пол Кёдийк оперативно прислали рецензии, оказавшиеся очень важными для нас.

Особо отметим Наташу Абакумову из московского бюро «Вашингтон пост», чья помощь оказалась бесценной.

Многие люди помогли нам до конца понять и прочувствовать подоплеку всей истории. Среди них Карло Фельтринелли и Инге Шёнталь-Фельтринелли в первом доме «Доктора Живаго» в Милане; Серджо Д'Анджело в Витербо; покойный Евгений Пастернак; Наталья Пастернак, Елена Чуковская и Дмитрий Чуковский в Москве; Ирина Козовая (Емельянова) и Жаклин де Пруайяр в Париже (1998); Роман Берно и Алексис Верно в Рекло (Франция); Герд Руге в Мюнхене; а также Меган Морроу в Сан-Франциско.

Мы благодарим за поддержку Джо Ламберта, Мэри Уилсон, Брюса Баркана, Дебби Лебо, Мари Харф и Престона Голсона из ЦРУ; благодарим всех сотрудников архива ЦРУ. После первого вежливого отказа, когда мы впервые запросили материалы по «Живаго», Брюс ван Ворст, бывший сотрудник ЦРУ и журналист, через различных посредников передал нашу просьбу нужным людям в руководстве ведомства. Бывшие сотрудники ЦРУ Бертон Гербер и Бенджамин Фишер в ходе переговоров не раз снабжали нас ценными идеями. Кроме того, нам помогал Дирк Энгелен, историк разведывательной службы Нидерландов, AIVD (в прошлом BVD). Помощь покойного сотрудника BVD Кеса ван ден Хёвела была бесценной, как и помощь бывшей сотрудницы MI6 Рейчел ван дер Вилден, вдовы сотрудника BVD Йопа ван дер Вилдена. Еще несколько бывших сотрудников разведслужб, помогавших нам, не захотели, чтобы мы раскрывали их имена.

Нам помогали библиотекари и ученые в Соединенных Штатах и Европе. Приносим благодарность: Рону Басиху, который проводил исследования в архивах Гуверовского института; Дженет Крейн и Кейт Хатченс из библиотеки Мичиганского университета; Валуазу Армстронгу из Президентского музея и библиотеки Дуайта Эйзенхауэра; Дэвиду Лангбарту и Мириам Клейман из Национального архива в Колледж-Парке (Мэриленд), Тане Чеботаревой из архива Бахметьева (Колумбийский университет); Косу Куве-младшему, работавшему в Национальном архиве (Лондон); Яну Паулю Хинрихсу, Джоку Баккеру, Брайану Бимеру из библиотеки Лейденского университета; Виллеке Тийссен из Международного института общественной истории в Амстердаме; профессору Густаафу Янсенсу из архива Королевского дворца в Брюсселе; Патриции Квагебёр из Центра хранения и изучения религии, культуры и общества в Лейвене (Бельгия); Йоханне Куве — за исследования в академических библиотеках Брюсселя; Дельфине Бёро, Паоле Пеллегатта, Владимиру Колупаеву из Fondazione Russia Christiana, Villa Ambiveri (Сериате, Италия); Ларсу Редквисту из Нобелевской библиотеки; Магнусу Люнгрену (Стокгольм); Элизабет Линд — за гостеприимство в Стокгольме; Линде Эртенблад, Одду Жидричу и Ульрике Хьеллин — за поддержку в Шведской академии; сотрудникам Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ); Елене Макареки из Российской государственной библиотеки в Москве; Анне Куреши (Франкфуртская книжная ярмарка); Райнеру Лабсу из архива Axel Springer AG в Берлине.

Кроме того, выражаем благодарность Светлане Прудниковой, Володе Александрову, Марии Липман и Анне Мастеровой из Москвы; Шеннон Смайли из Берлина; Ли Тернер из Лондона; Тео Мартену ван Линту из Оксфордского университета; Питеру Клерхуту из Гента; Магиль ван Кревел и Цзиньхуа Юю из Лейденского университета. В Соединенных Штатах нам очень помогли Дениз Донеган, Макс Френкел, Эдвард Лозански, Джин Сосин, Глория Донен Сосин, Манон ван дер Уотер, Джим Кричлоу, Алан Уолд, Антон Трояновский, Джек Мейси, Ульф и Ингрид Рёллер, Ансгар Гро и семья Айзека Патча.

Покойный Питер де Риддер (Нидерланды) был очень гостеприимен и оказал нам большую помощь. Мы благодарны его близким и особенно его сыну Робу де Риддеру. Мы хотим поблагодарить покойного Корнелиуса ван Схоневелда; Дороти ван Схоневелд; Барбару и Эдварда ван дер Бек; а также семью Старинк. Спасибо Ролфу ван Тилю за то, что он в январе 1999 года довел статьи П. Куве о деле «Живаго» до сведения широкой нидерландской общественности, и Барту Яну Спрёйту — за знакомство с Кесом ван ден Хёйвелом. Кроме того, выражаем благодарность: Бригитте Сётхут; Михелю Керресу и Эдит Лузен; Игорю Корнелиссену; Робу Хартмансу; Элизабет Спаньер; Китти ван Денсен; Хану Вермёйлену и Дику Кутиньо.

История «Живаго» интересует нас уже довольно давно. Петра Куве, которая сейчас преподает в Санкт-Петербургском государственном университете, первая в 1999 году написала о роли нидерландской разведки, BVD, в тайном издании «Доктора Живаго». Один из бывших руководящих сотрудников BVD, Кес ван дер Хёйвел, посовещавшись с коллегами по бывшей работе, рассказал Куве, что BVD помогало осуществить печать тиража в Гааге по просьбе ЦРУ. Это признание стало первым в серии полуофициальных рассказов об участии в деле ЦРУ. Находки П. Куве были опубликованы в амстердамском литературном журнале De Parelduiker. Питер Финн в 2007 году, возглавляя московское бюро «Вашингтон пост», разрабатывал версию, согласно которой ЦРУ пыталось добиться Нобелевской премии для Пастернака. После того как нас познакомил журналист и историк холодной войны Пауль Кёдийк, мы стали делиться своими находками. Впоследствии мы задумали написать историю «Доктора Живаго» во времена холодной войны. Мы решили, что книгу нельзя будет считать завершенной до тех пор, пока мы не выясним в точности, какова была роль ЦРУ. В то время ведомство не признавало своей причастности к изданию «Доктора Живаго». В 2007 году Питер Финн сказал Евгению Пастернаку, сыну Бориса Пастернака, что попытается достать какие-нибудь записи ЦРУ, связанные с операцией. Евгений был настроен скептически. Он не дожил до рассекречивания материалов; более того, линия ЦРУ казалась ему, по его словам, «дешевой сенсацией». Его отец, несомненно, согласился бы с ним. Пастернаку не нравилось, что его роман эксплуатируют в пропагандистских целях. Он так и не узнал об участии ЦРУ в подготовке издания книги на русском языке; у него были основания полагать, что русскоязычное издание было делом рук русских эмигрантов, хотя он прекрасно знал, что они действовали в грязном мире, где активно действовали западные разведслужбы.

П. Финн просил ЦРУ рассекретить любые документы о печати «Доктора Живаго». Первая просьба была направлена в отдел связей с общественностью в 2009 году. Нужные материалы мы получили лишь в августе 2012 года. ЦРУ рассекретило примерно 135 документов, связанных с участием ведомства в печати двух изданий романа на русском языке. Книги в твердом переплете распространяли в Брюсселе, на Всемирной выставке, а издания в мягкой обложке были напечатаны в штаб-квартире ЦРУ в следующем году. Историки ЦРУ нашли и просмотрели нужные материалы и способствовали процессу рассекречивания. Нам удалось просмотреть нужные документы до того, как их представили широкой публике. ЦРУ не ставило условий нашего использования документов и не просматривало ни одного раздела данной книги.

В документах раскрывается ряд ошибок, из-за которых печать первого тиража едва не сорвалась. Поэтому ведомство готовило второе издание в полной тайне. ЦРУ планирует само опубликовать эти документы и разместить их на своем сайте. В распоряжении ЦРУ, несомненно, еще остаются засекреченные документы, относящиеся к теме нашей книги, но представитель ведомства заверил нас, что подавляющее большинство документов, найденных в архиве, уже рассекречены, а те, что еще остаются засекреченными, не повлияют на отношение к ЦРУ в связи с «Доктором Живаго». Ряд документов, на которые ссылаются в рассекреченных материалах, не найдены; вероятнее всего, они утеряны — по словам того же представителя правительства. Из документов вырезаны почти все имена и названия учреждений, однако с помощью перекрестного анализа и сличения с другими источниками стало возможно опознать ключевых актеров драмы. По-прежнему неизвестно имя первоначального источника, который предоставил рукопись британцам. В примечаниях к главам 8 и 9 мы приводим свои предположения, сделанные на основе собственного анализа. Надеемся, что данная книга подвигнет ЦРУ рассекретить больше документов времен холодной войны, которую оно вело с Советским Союзом, в том числе документов об обширной книжной программе, проводившейся в течение нескольких десятилетий.

Обилие новых материалов появилось после распада Советского Союза; в числе прочего рассекречены официальные документы, а также большое количество мемуаров и писем. При написании книги авторы опирались на советские документы, хранящиеся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), и на дела ЦК КПСС, опубликованные в Москве в 2001 году в сборнике «А за мною шум погони… Борис Пастернак и власть» (в примечаниях для краткости названном «Пастернак и власть»). Советские документы из сборника «Пастернак и власть» не переводились на английский язык, но были опубликованы на французском под названием Dossier de l'affaire Pasternak, Archives du Comité central et du Politburo.

Почти все произведения Б. Л. Пастернака, в том числе прозу, стихи, автобиографические наброски, письма и биографические очерки, написанные членами его семьи и друзьями, можно найти в 11-томном собрании сочинений под редакцией Евгения и Елены Пастернак, его сына и невестки. Том 11, «Борис Пастернак в воспоминаниях современников», представляет собой собрание мемуаров и отрывков из мемуаров; фамилии авторов встречаются в примечаниях и в разделе «Библиография». В примечаниях и библиографии мы направляем читателей к английскому переводу цитируемого материала, когда это возможно, и к англоязычным книгам и статьям.

Переписка Бориса Пастернака и Джанджакомо Фельтринелли была опубликована в «Континенте» в 2001 году (№ 107 и 108). Ее можно прочесть по-английски в книге Feltrinelli: A Story of Riches, Revolution and Violent Death, мемуарах Карло Фельтринелли об отце, а также в книге Паоло Манкозу Inside the Zhivago Storm: The Editorial Adventures of Pasternak's Masterpiece.

Кроме того, нам удалось взять интервью у многих участников и очевидцев событий, а также их родственников или потомков. К ним относятся Евгений Пастернак, Карло Фельтринелли, Серджо Д'Анджело, Андрей Вознесенский, Ирина Емельянова, Елена Чуковская, Дмитрий Чуковский, Герд Руге, Макс Френкел, Уолтер Пинкес, Роман Верно, Петер де Риддер, Рейчел ван дер Вилден, Кес ван дер Хёйвел, Корнелис X. ван Шоневелд и Жаклин де Пруайяр. Некоторые из этих интервью были взяты еще до того, как мы задумали написать книгу, когда мы работали над более короткими статьями о различных сторонах «дела Живаго».

Кроме того, мы прочитали большое количество мемуаров о том времени. Многие из них стали доступными после распада Советского Союза. Карло Фельтринелли позволил нам взять и внимательно прочесть рукопись «Доктора Живаго», вывезенную Д'Анджело. Рукопись стала для нас важным стимулом в работе. Меган Морроу, дочь нью-йоркского издателя Феликса Морроу, пересказала нам большие куски устной, еще неопубликованной биографии ее отца, которые связаны с его работой с ЦРУ над «Доктором Живаго»; его устное признание хранится в Колумбийском университете. Петер де Риддер, один из сотрудников издательства «Мутон», с согласия АИВБ, преемницы BVD, показал нам хранящиеся у него материалы о «Живаго». Мы получили материалы в сентябре 2009 года; в основном это документы, связанные с его поездкой в Советский Союз и страны Восточной Европы в качестве представителя издательства «Мутон».

Мы работали с архивными материалами и личными документами в России, Соединенных Штатах, Италии, Соединенном Королевстве, Нидерландах, Германии, Бельгии и Швеции. Они подробно перечислены в библиографии. Все газеты, магазины и журналы, на которые даются ссылки, перечислены в примечаниях.

The National Archives, College Park, Maryland:

Общие сведения Государственного департамента, 1955–1959:

Поездки советских руководителей в Бельгию

Награды, присужденные Швецией гражданам СССР

Внутренняя политика СССР

Литература в СССР

Цензура в СССР

Помощник государственного секретаря по общественным делам: записи, имеющие отношение к Всемирной выставке в Брюсселе, 1956-1959

Разведданные по СССР и странам Восточной Европы, 1942–1974, IR 7871

Eisenhower Presidential Library, Abilene, Kansas:

С. D. Jackson Papers

Abbott Washburn Papers

White House Office, Office of the Special Assistant for National Security Affairs Records, Operations Control Board

Hoover Institution Archives, Stanford, California:

Samuel S. Walker Papers

George C. Minden Papers

University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor:

Архив University of Michigan Press

Переписка Феликса Moppoy и Карла и Элендеи Проффер

University of California, Irvine:

Guy de Mallac Papers

Syracuse University Library, Special Collections Research Center:

Richard Elman Papers

Columbia University, Bakhmetoff Archives of Russian and East European History and Culture:

S. L. Frank Papers

La Biblioteca delta Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan:

Рукопись «Доктора Живаго»

Переписка Пастернака и Фельтринелли

Fondazione Russia Cristiana, Seriate:

Архив организации «Жизнь с Богом» (Life with God)

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ):

Дело Ольги Ивинской

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ): письмо Бухарина Сталину, июнь 1934

Archive of the Swedish Academy, Stockholm:

Дело Бориса Пастернака

The National Archives, London:

Foreign Office Files:

Nobel Prize for Boris Pasternak

International Conference of Professors of English

Persia: Persian edition of Dr. Zhivago

Prime Minister's Files: Vetting and Translation of Dr. Zhivago by Boris Pasternak

Archive of the Royal Palace, Brussels:

Archive of the Private Secretariat of Queen Elisabeth

Leuven University, Kadoc (Documentation and Research Centre for Religion, Culture and Society):

Jan Joos Papers

University of Leiden:

The С. H. van Schooneveld Collection

The Hague:

Archives of the Dutch intelligence service (AIVD): File on Peter de Ridder

The Hague City Archives (Haags gemeente archief):

City maps and real estate records

Unternehmensarchiv Axel Springer AG, Berlin:

Heinz Schewe Papers

Schewe-Feltrinelli correspondence

Pasternak-Feltrinelli correspondence

Афиани В. Ю., Томилина Н. Г. (сост.). «А за мною шум погони…» Борис Пастернак и власть: документы 1956–1972. Москва: Росспен, 2001.

Блох A. M. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий. СПб.: Гуманистика, 2001.

Бродский И. А. Книга интервью / Сост. В. Полухина. М.: Захаров, 2005.

Быков Д. Л. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2011.

Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989.

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998.

Д'Анджело Серджио. Дело Пастернака: воспоминания очевидца. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Емельянова И. И. Легенды Потаповского переулка. М.: Эллис Лак, 1997.

Емельянова И. И. Пастернак и Ивинская: провода под током. М.: Вагриус, 2006.

Есипов В. В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012.

Евтушенко Е. А. Шестидесантник. Мемуарная проза. М.: Аст Зебра, 2008.

Ивинская Ольга. В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком. М.: Либрис, 1992.

Каверин В. А. Эпилог. М.: Вагриус, 2006.

Козовой В. М. Поэт в катастрофе. М.: Гносис, Paris Institut d'Etudes Slaves, 1994.

Липкин С. И. Квадрига. М.: Аграф, 1997.

Ливанов В. Б. Собрание сочинений в 2 т. Т. 2. Между двумя Живаго. СПб.: Азбука, 2010.

Лобов Л., Васильева К. Переделкино. Сказание о писательском городке. Moscow, 2011, http://www.peredelkino-land.ru.

Мансуров Б. М. Лара моего романа. Борис Пастернак и Ольга Ивинская. М.: Инфомедиа, 2009.

Масленникова З. А. Портрет Бориса Пастернака. М.: Советская Россия, 1990.

Муравина Н. Встречи с Пастернаком. Tenafly, NJ: Ermitazh, 1990.

Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. Вильнюс: Вага, 1988.

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. М.: Радуга, 1990.

Пастернак Б. Л. Второе рождение. Письма к З. Н. Пастернак, воспоминания. Составление и подготовка текста Н. Пастернак, М. Фейнберг. М.: Дом-музей Бориса Пастернака, 2010.

Пастернак Б. Л. Избранные статьи и письма. М.: Прогресс, 1990.

Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений в 11 т. / Сост. Евгений и Елена Пастернак. М.: Слово, 2003–2005.

Пастернак Е. Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак. Переписка с Евг. Пастернаком. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Пастернак Е. Б. Понятое и обретенное. Статьи и воспоминания. М.: Три квадрата, 2009.

Пастернак З. Н. Воспоминания — см.: Пастернак Б. Л. Второе рождение.

Пузиков А. И. Будни и праздники: из записок главного редактора. М.: Художественная литература, 1994.

Сарнов Б. М. Сталин и писатели. М.: Эксмо, 2008.

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002.

Толстой И. Н. Доктор Живаго: новые факты и находки в Нобелевском архиве. Prague: Human Rights Publishers, 2010.

Толстой И. Н. Отмытый роман Пастернака. «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009.

Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война» (Encounter of the Russian Emigration with Doctor Zhivago: Boris Pasternak and «The Cold War»), Stanford Slavic Studies, 2009.

Цветаева М. И. Световой ливень // Цветаева М. И. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. Автобиографическая проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. М.: Литература; СПб.: Кристалл, 1999.

Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2010.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 т. М.: Согласие, 1997.

Чуковская Л. К. Сочинения в 2 т. М.: Гудьял-Пресс, 2000.

Чуковский К. И. Дневник, в 3 т. М.: ПрозаиК, 2011.

Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви. М.: Азбука-классика, 2009.

Akhmatova, Anna. My Half-Century: Selected Prose. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997.

Alliluyeva, Svetlana. Twenty Letters to a Friend. New York: Harper & Row Publishers, 1967.

Barghoorn, Frederick C. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Barnes, Christopher. Boris Pasternak: A Literary Biography. T. 1. 1890–1928. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

–. Boris Pasternak: A Literary Biography. T. 2. 1928–1960. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Berghahn, Volker R. America and the Intellectual Cold War in Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Berlin, Isaiah. Enlightening: Letters 1946–1960. London: Chatto & Windus, 2009.

–. Personal Impressions. London: Pimlico, 1998.

–. The Soviet Mind: Russian Culture under Communism. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004.

Boyd, Brian. Vladimir Nabokov: The American Years. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Brent, Jonathan, and Vladimir P. Naumov. Stalin's Last Crime: The Plot Against the Jewish Doctors. New York: HarperCollins, 2003.

Briggs, John. Leonard Bernstein: The Man, His Work and His World. Cleveland, OH: The World Publishing Co., 1961.

Brumberg, Abraham, ed. Russia Under Khrushchev. London: Methuen & Co., 1962.

Burton, Humphrey. Leonard Bernstein. New York: Doubleday, 1994.

Calvino, Italo. Hermit in Paris: Autobiographical Writings. New York: Vintage Books, 2003.

–. Why Read the Classics? New York: Pantheon Books, 1999.

Cannon, James. P. Writings and Speeches, 1945–1947: The Struggle for Socialism in the «American Century». New York: Pathfinder Press, 1977.

Carlisle, Olga Andreyev. Under a New Sky: A Reunion with Russia. New York: Ticknor & Fields, 1993.

Caute, David. Politics and the Novel During the Cold War. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2010.

Chavchavadze, David. Crowns and Trenchcoats: A Russian Prince in the CIA. New York: Atlantic International Publications, 1990.

Chuev, Felix. Molotov Remembers: Inside Kremlin Politics, Conversations with Felix Chuev. Chicago: Ivan R. Dee, 1993.

Chukovskaya, Lydia. The Akhmatova Journals. T. 1. 1938–1941. New York: Farrar Straus and Giroux, 1994.

Chukovsky, Komei. Diary, 1901–1969. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Clark, Katerina, and Evgeny Dobrenko (сост). Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953. Compiled by Andrei Artizov and Oleg Naumov. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Cohen, Stephen. F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. New York: Alfred A. Knopf, 1973.

Colby, William, and Peter Forbath. Honorable Men: My Life in the CLA New York: Simon and Schuster, 1978.

Coleman, Peter. The Liberal Conspiracy: The Congress for Cultural Freedom and the Struggle for the Mind of Postwar Europe. New York: The Free Press, 1989.

Conquest, Robert. Courage of Genius: The Pasternak Affair. London: Collins and Harvill Press, 1961.

–. Stalin: Breaker of Nations. New York: Penguin Books, 1991.

Critchlow, James. Radio Hole-in-the-Head: Radio Liberty. Washington, DC: The American University Press, 1995.

Dalos, Gyorgy. The Guest from the Future. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1998.

–. Olga, Pasternaks letzte Liebe (Ольга, последняя любовь Пастернака). Hamburg: Europaische Verlagsantsalt/Rotbuch Verlag, 1999.

Davie, Donald, and Angela Livingstone (сост.). Pasternak: Modern Judgments. London: Macmillan, 1969.

De Grand, Alexander. The Italian Left in the Twentieth Century: A History of the Socialist and Communist Parties. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

De Mallac, Guy. Boris Pasternak: His Life and Art. London: Souvenir Press, 1983.

Dewhirst, Martin, and Robert Farrell (сост.). The Soviet Censorship. Metuchen, NJ: The Scarecrow Press, 1973.

Dobbs, Michael. Six Months in 1945. New York: Alfred A. Knopf, 2012.

Ehrenburg, Ilya. Post-War Years, 1945–1954. Cleveland, OH: The World Publishing Co., 1967.

Espmark, Kjell. The Nobel Prize in Literature: A Study of the Criteria Behind the Choices. Boston: G. К Hall & Co., 1986.

Feinstein, Elaine. Anna of All the Russias: The Life of Anna Akhmatova. London: Weidenfeld & Nicolson, 2005.

Feltrinelli, Carlo. Feltrinelli: A Story of Riches, Revolution and Violent Death. Translated by Alistair McEwen. New York: Harcourt, 2001.

Fleishman, Lazar. Boris Pasternak, The Poet and His Politics. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Fleishman, Lazar (сост.). Boris Pasternak and His Times: Selected Papers. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1989.

–, (сост.). Eternity's Hostage: Stanford International Conference on Boris Pasternak. 2 vols. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 2006.

–, (сост.). The Life of Boris Pasternak's Doctor Zhivago. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 2009.

Frankel, Edith. Novy Mir: A Case Study in the Politics of Literature, 1952–1958. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Frankel, Max. The Times of My Life and My Life with The Times. New York: Random House, 1999.

Gaddis, John Lewis. George F. Kennan: An American Life. New York: The Penguin Press, 2011.

Garrand, John, and Carol Garrand. Inside the Soviet Writers' Union. New York: The Free Press, 1990.

–. Moscow Memoirs. Woodstock, NY, and New York: The Overlook Press, 2004.

Gladkov, Alexander. Meetings with Pasternak: A Memoir. New York and London: Harcourt Brace Jovanovich, 1977.

Grose, Peter. Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles. New York: Houghton Mifflin, 1994.

Hayward, Max. Writers in Russia, 1917–1978. Edited and with an introduction by Patricia Blake. San Diego: Harcourt Brace Jovanovich, 1983.

Heilbrun, Carolyn G. The Education of a Woman: The Life of Gloria Steinem. New York: Ballantine Books, 1995.

Hingley, Ronald. Pasternak, a Biography. New York: Alfred A. Knopf, 1983.

Hinrichs, Jan Paul. The С. H. van Schooneveld Collection in Leiden University Library. Leiden: Leiden University Library, 2001.

Hixson, Walter L. Parting the Curtain: Propaganda, Culture and the Cold War. New York: St. Martin's Griffin, 1998.

Independent Service for Information. Report on the Vienna Youth Festival (with a foreword by Senator Hubert H. Humphrey). Cambridge, MA: Independent Service for Information, 1960.

Jeffreys-Jones, Rhodri. The CIA and American Democracy. New Haven: Yale University Press, 2003.

Jeffreys-Jones, Rhodri, and Christopher Andrew, eds. Eternal Vigilance? 50 Years of the CIA. London and Portland, OR: Frank Cass, 1997.

Johnson, A. Ross. Radio Free Europe and Radio Liberty: The CIA Years and Beyond. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010.

Johnson, Ian. A Mosque in Munich: Nazis, the CIA, and the Rise of the Muslim Brotherhood in the West. New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2010.

Joos, Jan. Deelneming van de H. Stoel aan de algemene Wereldtentoonstelling van Brussel 1958 (Участие Ватикана во Всемирной выставке в Брюсселе 1958 г.). Brussels: Commissariaat van de Heilige Stoel, 1962.

Kadare, Ismail. Le Crepusciile des dieux de la steppe (Сумерки степных богов). Paris: Fayard, 1981.

Kaminskaya, Dina. Final Judgment: My Life as a Soviet Defense Attorney. New York: Simon and Schuster, 1982.

Kavanagh, Julie. Nureyev. New York: Pantheon Books, 2007.

Kemp-Walsh, Anthony. Stalin and the Literary Intelligentsia 1928–1939. London: Macmillan, 1991.

Khrushchev, Nikita. Khrushchev Remembers: Lhe Glasnost Lapes. New York: Little, Brown, 1990.

–. Khrushchev Remembers: Lhe Last Lestament. New York:

Little, Brown, 1974.

Khrushchev, Sergei. Khrushchev on Khrushchev. Boston: Little, Brown, 1990.

Kotek, Joel. Students and the Cold War. New York: St. Martin's Press, 1996.

Kozlov, Denis. Lhe Readers of Novyi Mir: Coming to Lerms with the Stalinist Past. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Lamphere, Robert J., and Lorn Shachtman. Lhe FBI-KGB War. Macon, GA: Mercer University Press, 1995.

Mancosu, Paolo. Inside the Zhivago Storm: Lhe Editorial Adventures of Pasternak's Masterpiece. Milan: Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, 2013.

Mandelstam, Nadezhda. Hope Abandoned. New York: Atheneum, 1974.

–. Hope Against Hope. New York: Modern Library, 1999.

Mandelstam, Osip. Critical Prose and Letters. Woodstock, NY, and New York: Ardis, 2003.

Mark, Paul J., ed. Lhe Family Pasternak — Reminiscences, Reports. Geneva: Editions Poesie Vivante, 1975.

Masey, Jack, and Conway Lloyd Morgan. Cold War Confrontations: U.S. Exhibitions and Lheir Role in the Cultural Cold War. Zurich: Lars Muller Publishers, 2008.

Matthews, Owen. Stalin's Children: Lhree Generations of Love, War and Survival. New York: Walker & Co., 2008.

McLean, Hugh, and Walter N. Vickery (сост.). Lhe Year of Protest 1956: An Anthology of Soviet Literary Materials. New York: Vintage Books, 1961.

Medvedev, Roy. Khrushchev. Oxford: Basil Blackwell, 1983.

Merton, Thomas. The Literary Essays of Thomas Merton. New York: New Directions, 1985.

Meyer, Cord. Facing Reality: From World Federation to the CIA. Lanham, MD: University Press of America, 1980.

Montefiore, Simon Sebag. Stalin. Lhe Court of the Red Lsar. New York: Alfred A. Knopf. 2004.

O'Casey, Sean. Lhe Letters of Sean O'Casey, 1955–1958. Edited by David Krause. Washington, DC: Lhe Catholic University of America Press, 1989.

Orlova, Raisa. Memoirs. New York: Random House, 1983.

Pasternak, Alexander. A Vanished Present: The Memoirs of Alexander Pasternak. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

Pasternak, Boris. Doctor Zhivago. Translated by Max Hayward and Manya Harari. New York: Pantheon Books, 1958.

–. Doctor Zhivago. Translated by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky. New York: Pantheon Books, 2010.

–. Family Correspondence 1921–1960. Translated by Nicolas Pasternak Slater. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2010.

–. I Remember: Sketch for an Autobiography. New York: Pantheon, 1959.

–. Lettres a mes amies franchises (1956–1960). Introduction and notes by Jacqueline de Proyart. Paris: Gallimard, 1994.

–. Letters to Georgian Friends. New York: Harcourt, Brace & World, 1967.

–. Poems of Boris Pasternak. Trans. Lydia Pasternak Slater. London: Unwin, 1984.

–. Safe Conduct. New York: New Directions, 1959.

Pasternak, Boris, and Freidenberg, Olga. The Correspondence of Boris Pasternak and Olga Freidenberg, 1910–1954. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982.

Pasternak, Boris, and Kurt Wolff. Im Meer der Hingabe: Briefwechsel 1958–1960 (В море преданности: переписка 1958–1960). Frankfurt am Main: Peter Lang, 2007.

Pasternak, Josephine. Tightrope Walking: A Memoir by Josephine Pasternak. Bloomington, IN: Slavica, 2005.

Pasternak, Leonid. The Memoirs of Leonid Pasternak. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

Pasternak, (Yevgeni) Evgeny. Boris Pasternak: The Tragic Years, 1930–1960. London: Collins Harvill, 1991.

Patch, Isaac. Closing the Circle: A Buckalino Journey Around Our Time. Self-published.

Pluvinge, Gonzague. Expo 58: Between Utopia and Reality. Tielt, Belgium: Lannoo, 2008.

Poretsky, Elizabeth K. Our Own People: A Memoir of «Ignace Reiss» and His Friends. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1969.

Proffer, Carl R. The Widows of Russia. Ann Arbor: Ardis, 1987.

Reeder, Roberta. Anna Akhmatova: Poet and Prophet. New York: St. Martin's Press, 1994.

Reisch, Alfred A. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program Behind the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2013.

Richmond, Yale. Cultural Exchange & The Cold War. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

Ruder, Cynthia. Making History for Stalin. The Story of the Belomor Canal. Gainesville: University Press of Florida, 1998.

Ruge, Gerd. Pasternak: A Pictorial Biography. New York: McGrawHill, 1959.

Rydell, Robert R. World of Fairs. Chicago: University of Chicago Press, 1993.

Saunders, Francis Stonor. The Cultural Cold War: The CLA and the World of Arts and Letters. New York: The New Press, 2001.

Schewe, Heinz. Pasternak privat (Личная жизнь Пастернака). Hamburg: Hans Christians Verlag, 1974.

Schiff, Stacy. Vera (Mrs. Vladimir Nabokov): Portrait of a Marriage. New York: Random House, 1999.

Schweitzer, Renate. Freundschaft mit Boris Pasternak (Дружба с Борисом Пастернаком). Munich: Verlag Kurt Desch, 1963.

Service, Robert. Stalin: A Biography. London: Macmillan, 2004.

–. Trotsky. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2009.

Shentalinsky, Vitaly. The KGB's Literary Archive. Translated, abridged, and annotated by John Crowfoot. With an introduction by Robert Conquest. London: The Harvill Press, 1995.

Shklovsky, Viktor. Zoo, or Letters Not About Love. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971.

Sieburg, Friedrich. Zur Literatur 1957–1963 (О литературе 1957–1963). Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 1981.

Smith, S. A. The Russian Revolution: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Solzhenitsyn, Aleksandr. The Mortal Danger. How Misconceptions About Russia Imperil America. New York: HarperCollins, 1986.

–. The Oak and the Calf. New York: Harper & Row, 1979.

Sosin, Gene. Sparks of Liberty: An Insider's Memoir of Radio Liberty. University Park: Pennsylvania State University Press, 1999.

Stern, Sydney Ladensohn. Gloria Steinem: Her Passions, Politics and Mystique. Secaucus, NJ: Birch Lane Press, 1997.

Stromberg, Kjell. Nobel Prize Library. New York: Alexis Gregory, 1971.

Svensen, Bo. The Swedish Academy and the Nobel Prize in Literature. Stockholm: Swedish Academy, 2011.

Taubman, William. Khrushchev: The Man and His Era. New York: W. W. Norton & Company, 2003.

Thomas, Evan. The Very Best Men: Four Who Dared: The Early Years of the CIA. New York: Touchstone, 1995.

Thorne, C. Thomas, Jr., David S. Patterson, and Glenn W. LaFantasie (coct). Foreign Relations of the United States, 1945–1950: Emergence of the Intelligence Establishment. Washington, DC: U.S. State Department Office of the Historian / GPO, 1996.

Trento, Joseph J. The Secret History of the CIA. New York: Basic Books, 2001.

Trotsky, Leon. Literature and Revolution. Chicago: Haymarket Books, 2005.

Tsvetaeva, Marina. Art in the Light of Conscience: Eight Essays on Poetry. Translated by Angela Livingstone. Northumberland, UK: Bloodaxe Books, 2010.

U.S. Senate. Final Report of the Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities. Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1976.

–. Subcommittee to investigate the administration of the Internal Security Act, Committee on the Judiciary. Karlin Testimony. Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1969.

Urban, Joan Barth. Moscow and the Italian Communist Party: From Togliatti to Berlinguer. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1986.

Vitale, Serena. Shklovsky: Witness to an Era. Champaign, IL: Dalkey Archive Press, 2012.

Vos, Chris. De Geheime Dienst: Verhalen over de BVD. Amsterdam: Boom, 2005.

Voznesensky, Andrei. An Arrow in the Wall: Selected Poetry and Prose. New York: Henry Holt, 1978.

Wachtel, Andrew Baruch. An Obsession with History: Russian Writers Confront the Past. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Wald, Alan M. The New York Intellectuals: The Rise and Decline of the Anti-Stalinist Left from the 1930s to the 1980s. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1987.

Werth, Alexander. Russia Under Khrushchev. New York: Hill and Wang, 1961.

Westerman, Frank. Engineers of the Soul: The Grandiose Propaganda of Stalin's Russia. New York: The Overlook Press, 2011.

Wilford, Hugh. The Mighty Wurlitzer: How the CIA Played America. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Winks, Robin. Cloak & Gown. Scholars in the Secret War, 1939–1961. New York: William Morrow, 1987.

Wolff, Kurt. A Portrait in Essays and Letters. Edited by Michael Ermarth. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

–. A Precocious Autobiography. London: Collins and Harvill Press, 1963.

Zubok, Vladislav. Zhivago's Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2009.

Воспоминания о встрече Д'Анджело с Пастернаком 20 мая 1956 года, в том числе прямые цитаты, взяты из мемуаров Д'Анджело «Дело Пастернака», а также из интервью авторов с Д'Анджело в Москве в сентябре 2007 года и в итальянском Витербо в мае 2012 года, а также из переписки авторов и Д'Анджело по электронной почте. Кроме того, Д'Анджело снабдил авторов неопубликованным вариантом книги «Дело Пастернака» на английском языке — ее можно прочесть на сайте: http://www.pasternakbydangelo.com. Д'Анджело подтверждает, что в своих мемуарах он неверно указал дату анонса выхода «Доктора Живаго» на Московском радио; анонс появился не в апреле, а в мае. Он настаивает на том, что дата 20 мая верна.

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960): 61–66.

См.: Лобов Л., Васильева К. Переделкино: сказание о писательском городке.

Цит. по: Carlisle, Under a New Sky, 13.

Зелинский К. «Одна встреча у М. Горького. Запись из дневника // Вопросы литературы, 5 (1991), 166; Ruder, Making History for Stalin, 44.

«Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от араба и от его коня»: Цветаева. Световой ливень.

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

Berlin, Personal Impressions, 230.

Борис Пастернак. Охранная грамота.

Berlin, Personal Impressions, 220.

Boris Pasternak, Family Correspondence, 376.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 145.

Там же, 141.

Berlin, Personal Impressions, 225.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 139.

Там же, 156.

Там же, 157.

Цит. по: Westerman, Engineers of the Soul, 188.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак, Второе рождение, 293.

Chukovsky, Diary, 10 декабря 1931, 262.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 24 января 1947 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 263.

Редколлегия «Нового мира» — Пастернаку, письмо опубликовано в сентябре 1956 г. в «Литературной газете», 25 октября 1958 г. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63.

Ивинская. В плену времени, 231.

Conquest, Courage of Genius, 37–38.

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл, The Paris Review 24 (1960), 61–66.

Оригинал, полученный Д'Анджело, хранится в библиотеке фонда Фельтринелли (La Biblioteca della Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan).

Д'Анджело. Дело Пастернака, 13.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 6.

В. И. Ленин, в беседе с Кларой Цеткин. Цит. по: Garrard and Garrard, Inside the Soviet Writers' Union, 27.

Caute, Politics and the Novel During the Cold War, 150.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 172.

Victor Frank, «The Meddlesome Poet: Boris Pasternak's Rise to Greatness» // The Dublin Review (весна 1958), 52.

Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. Цит. по: Wachtel, An Obsession with History, 13.

Доктор Живаго, ч. 13, гл. 13.

Письмо Феликса Морроу Карлу Р. Профферу 20 октября 1980 // University of Michigan Special Collections Library: Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix.

Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 41.

Представители нидерландской разведки считали, что ЦРУ предприняло издание книги, имея в виду Нобелевскую премию. С. С. ван ден Хёвел, интервью Петре Куве 22 февраля 1999. См. также: Chris Vos, De Geheime Dienst: verhalen over de BVD. Недавно эту версию повторил Иван Толстой в своей книге «Отмытый роман Пастернака, «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ». Эпизод на Мальте — см. также: «A Footnote to the Zhivago Affair, or Ann Arbor's Strange Connections with Russian Literature» // Carl R. Proffer, The Widows of Russia.

Cтэнфордский ученый Лазарь Флейшман приводит этот довод в своем труде «Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война».

Alexander Pasternak, A Vanished Present, 204.

Там же, 205.

Там же, 206.

Пастернак. Б. Люди и положения. См.: Пастернак Б. ПСС Т. 3, 328.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 224; Локс К. «Повесть об одном десятилетии 1907–1917. См.: Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 56.

Josephine Pasternak, Tightrope Walking, 82.

Доктор Живаго, ч. 5, гл. 8.

Там же, ч. 6, гл. 8.

Smith, The Russian Revolution, 40.

Доктор Живаго, ч. 11, гл. 5.

Там же.

Mark, The Family Pasternak, 110.

Boris Pasternak, I Remember, 67.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 20; Письмо Пастернака к М. А. Фроман, 17 июня 1927 // Пастернак Б. ПСС. Т. 8, 42.

Mark, The Family Pasternak, 111.

Boris Pasternak, I Remember, 38.

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 82; Alexander Pasternak, Vanished Present, 135.

Boris Pasternak, I Remember, 40.

Пастернак Б. Охранная грамота.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 94; Локс К. Повесть об одном десятилетии 1907–1917. См.: Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 37.

Цветаева. Световой ливень.

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 3.

Там же, 10.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 140; Письмо Пастернака А. Стих, 4/17 июля и 29 июня/11 июля 1912, см.: Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 125.

Письмо Пастернака А. Стих 29 июня/11 июля 1912, см.: Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 122.

Boris Pasternak, I Remember, 76.

Andrei Sinyavsky, «Boris Pasternak» (1965) — см.: Davie and Livingstone, Pasternak: Modern Judgments, 157.

Christopher Barnes, «Notes on Pasternak» // Fleishman, Boris Pasternak and His Times, 402.

Fleishman, Boris Pasternak: The Poet and His Politics, 109.

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное, статьи и воспоминания, 517.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 299; Письмо Пастернака Евгении Лурье 22 декабря 1921 // Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 376–377.

«О, как она была смела» в: Пастернак Е. Понятое и обретенное: Статьи и воспоминания, 520.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 12.

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное, статьи и воспоминания, 511.

Зинаида Пастернак, Воспоминания // Борис Пастернак, Второе рождение, 237–244.

Письмо Пастернака родителям и сестрам, 8 марта 1931 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 195.

См.: Борис Пастернак. Второе рождение.

Письмо Пастернака Жаклин де Пруайяр 20 августа 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 194–195.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 273–274.

Письмо Пастернака Жаклин де Пруайяр 11 февраля 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 207.

Gerstein, Moscow Memoirs, 32.

Письмо Пастернака Жозефине Пастернак 11 февраля 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 209.

Там же.

Там же.

Письмо Пастернака родителям и сестрам, 24 ноября 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 230.

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное. Статьи и воспоминания, 511.

Alexander Pasternak, Vanished Present, 194; Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 244, 274, 276.

Шкловский. Zoo, или Письма не о любви.

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, xviii.

Berlin, Personal Impressions, 222.

Доктор Живаго, ч. 4, гл. 12.

Isaiah Berlin, letter to Edmund Wilson, 23 декабря 1958 // Berlin, Enlightening: Letters 1946–1960, 668.

Jhan Robbins, «Boris Pasternak's Last Message to the World», This Week, 7 августа 1960.

Цветаева. Световой ливень.

Osip Mandelstam, Critical Prose and Letters, 168.

Цветаева. Световой ливень.

«Сестра моя жизнь»; см.: Lydia Pasternak Slater, «About These Poems» // Boris Pasternak, Poems of Boris Pasternak, 35.

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 286.

Троцкий. Литература и революция.

Service, Trotsky, 315.

Подробнее о встрече см.: Вильмонт. О Борисе Пастернаке, воспоминания и мысли, 93–95; см. также письмо Пастернака Брюсову 15 августа 1922 г. // Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 398.

Цит. по: Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 161.

Montefiore, Stalin, 108.

Пастернак Е. Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак. Переписка с Евг. Пастернаком, 379.

Montefiore, Stalin, 12.

Там же, 3–22; Chuev, Molotov Remembers, 172–75.

Письмо Бориса Пастернака Сталину // Литературная газета, 17 ноября 1932.

Gerstein, Moscow Memoirs, 348.

Akhmatova, My Half-Century, 85.

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 13.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 172.

Ивинская. В плену времени.

Akhmatova, My Half-Century, 101.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 175.

Бухарин. Злые заметки. Цит. по: Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution, 238.

письмо Бухарина Сталину, июнь 1934 г. // Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 11. Д. 709. Л. 167.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 182.

Существует по меньшей мере одиннадцать версий этого разговора (см.: Сарнов Б. Сталин и писатели). Мы взяли за основу отчет Надежды Мандельштам, вдовы Осипа, которая непосредственно говорила об этом с Пастернаком почти сразу же после звонка. См.: Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 146–48. Однако мы приводим слово «мастер», тогда как в русскоязычной версии мемуаров Надежды Мандельштам приводится как «гений».

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 149.

Там же, 148.

Berlin, Personal Impressions, 223.

De Mallac, Boris Pasternak, 145.

Clark и др., Soviet Power and Culture: A History in Documents, 22–23.

Цит. по: Gladkov, Meetings with Pasternak, 119.

Ивинская. В плену времени, 90.

Service, Stalin, 592.

Conquest, Stalin: Breaker of Nations, 203.

Тарасенков А. Пастернак. Черновые записи, 1934–1939 // Пастернак Б. ПСС Т. 11, 178–79.

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 175.

Ивинская. В плену времени.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 138.

Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: Арест, следствие, расстрел» // Звезда. № 1. 1996. 115.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 148.

Там же, 144.

Berlin, Personal Impressions, 226.

Ehrenburg, Post-War Years, 277.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 127.

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 192.

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 132.

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 24 января 1946 // Пастернак Б. ПСС. Т. 9, 438.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 178.

Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 151.

Нина Табидзе, «Радуга на рассвете // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 333.

Борис Пастернак. Письмо Е. Д. Романовой, 23 декабря 1959. Цит. по: Ивинская. В плену времени.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 87.

«Но и им суждено было выцвесть…» См.: Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 268.

Там же, 269.

Там же.

Доктор Живаго, ч. 3, гл. 2.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 113.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 281.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 115.

Там же, 87.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 213.

Akhmatova, My Half-Century, 99.

Osip Mandelstam, Critical Prose and Letters, 562.

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 365.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 124.

Борис Пастернак. Письмо Н. Я. Мандельштам // Пастернак Б. ПСС. Т. 9, 421.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 125.

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 370.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 24 февраля 1946 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 251.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 162.

De Mallac, Boris Pasternak, 181.

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 368.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 252.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 163.

Max Hayward, introduction to Gladkov, Meetings with Pasternak, 20–24; De Mallac, Boris Pasternak, 194.

Nadezhda Mandelstam, Hope Abandoned, 375.

Dalos, The Guest from the Future, 54.

Gerd Ruge, «Conversations in Moscow», Encounter 11, № 4 (октябрь 1958), 20–31.

Dalos, The Guest from the Future, 95.

Показания Юрия Кроткова, он же Джордж Карлин, в подкомитете сената США, данные в соответствии с Законом о внутренней безопасности 13 ноября, Committee on the Judiciary, Karlin Testimony, at 171, U.S. Government Printing Office, pt. 3 (1969).

Цит. по: Nadezhda Mandelstam, Hope Abandoned, 594–595.

Dalos, The Guest from the Future, 95.

Ивинская. В плену времени. Цит. по: Ivinskaya, A Captive of Time, 205.

Берестов В. Сразу после войны // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 485.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 5 октября 1946 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 253.

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 26 июня 1946 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 373.

Протокол встречи оргбюро в Москве, 9 августа 1946. Цит. по: Clark и др., Soviet Culture and Power, 412.

Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград»: сокращенная и обобщенная стенограмма докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде / Жданов А. А. М.: Госполитиздат, 1946. Цит. по: Clark и др., указ. соч., 421.

Service, Stalin, 437–438.

Dalos, The Guest from the Future, 56.

Цит. по: Dalos, указ. соч., 56–57.

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 252–253.

Conquest, Stalin, 277.

Hingley, Pasternak, 166.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 233.

К. И. Чуковский. Дневник. Цит. по: Chukovsky, Diary, 10 сентября 1946, 359.

Поливанов М. Тайная свобода // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 471.

Пастернак употребил это слово в письме к читателю. См.: Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 296.

Boris Pasternak, «Three Letters», Encounter 15, № 2 (август 1960), 3–6.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак» // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 285.

Эмма Герштейн, комментарии к «Доктору Живаго» // Пастернак Б. ПСС. Т. 4, 653.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 181.

Муравина. Встречи с Пастернаком, 46–52.

Шаламов В. Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 645–646.

Описание вечера см.: Ивинская. В плену времени (Ivinskaya, A Captive of Time, 182); Чуковская. Отрывки из дневника // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 407–408; Берковская Е. Мальчики и девочки 40-х годов // Там же, 540–541.

о Марии Юдиной см.: Кузнецова A.M. Высокий стойкий дух: переписка Бориса Пастернака и Марии Юдиной. Новый мир. 1990. № 2. 171.

Ehrenburg, Post-War Years, 165.

Gladkov, Meetings with. Pasternak, 75.

Ивинская. В плену времени. Цит. по: Ivinskaya, A Captive of Time, 141.

Николай Любимов. «Борис Пастернак» из книги «Неувядаемый цвет» // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 620.

См. примечания (Max Hayward's notes) // Gladkov, Meetings with Pasternak, 188.

Там же, 132.

Там же.

Vladimir Markov, «An Unnoticed Aspect of Pasternak's Translations», Slavic Review 20, № 3 (October 1961): 503–508.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 136–137.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 26 марта 1947 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 269.

Борис Пастернак. Письмо Ренате Швейцер, цит. по: Ивинская. В плену времени, 214.

Интервью с Л. Поповой // Комсомольская правда. 1999. 19 августа.

Цитата до слов «ее теперешнее положение» — из письма Бориса Пастернака родителям от 1 октября 1937 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 3 21–22.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 295.

Цит. по: Feinstein, Anna of All the Russias, 242.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 189.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 330.

Там же, 340.

Если не указан другой источник, описание знакомства Пастернака и Ивинской и их последующего романа, а также их диалоги взяты из мемуаров Ивинской «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком».

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе, 30 сентября 1953 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 154.

см.: Иванов В. Перевернутое небо. Записи о Пастернаке // Звезда. 2009. № 8. 107.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 344.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 16.

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 270.

Чуковская Л. Отрывки из дневника. 6 января 1948 // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 426.

Герштейн Э. О Пастернаке и об Анне Ахматовой // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 392.

Евтушенко Е. Бог становится человеком // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 721.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 340–342.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 21.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 7 августа 1949 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 292.

Интервью с Л. Поповой // Комсомольская правда. 1999. 19 августа.

Pamela Davidson, «C. M. Bowra's 'Overestimation' of Pasternak and the Genesis of Doctor Zhivago», см.: Fleishman, The Life of Boris Pasternak's Doctor Zhivago, 42.

Conquest, Courage of Genius, 86.

International Conference of Professors of English, The National Archives, London, 1950, FO 954/881.

Ливанов. Между двумя Живаго, воспоминания и впечатления, пьесы, 177.

Ивинская. В плену времени, 105–112. В то время многие предполагали, что Ивинскую арестовали по уголовному делу — якобы из-за того, что она помогала мошенничать редактору, в подчинении которого она работала. Однако подобные предположения безосновательны. Единственной целью долгих допросов был Пастернак, ей же не предъявили ни обвинений в мошенничестве, ни политических обвинений.

Ивинская. В плену времени, 111–130, если не указан другой источник.

См.: Montefiore, Stalin, 539.

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 97–107.

Ивинская. В плену времени, 106.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 173.

Ивинская. В плену времени, 128–129. Ивинская утверждала, что простила его, а ее мать помогала ему, подыскивала желающих брать уроки английского языка после того, как он освободился и вернулся в Москву. Настоящая фамилия Никифорова была Епишкин. Бывший купец и потому подозреваемый, он взял фамилию жены после того, как вернулся в Россию из Австралии после революции 1917 г.

Некоторые исследователи сомневаются в беременности Ивинской. Их бурный роман и то, что они как будто несколько раз разрывали отношения, допускает вероятность того, что Пастернак и Ивинская снова сблизились перед ее арестом; кроме того, в то время семейная жизнь его тяготила. Справка из тюремной больницы, которую приводит в своей книге Ирина, дочь Ивинской, косвенно подтверждает слова О. В. Ивинской, хотя и не подтверждает однозначно беременности. В справке врач пишет, что Ивинская находилась в тюремной больнице «из-за маточного кровотечения» и что арестованная, по ее словам, была беременна (см.: Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током 103). Других документальных подтверждений ее беременности нет.

О встрече с Люсей Поповой см.: Ивинская. В плену времени, 130.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 20 января 1953 // Boris Pasternak and Olga Friedenberg, Correspondence, 309.

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 17 января 1953 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 149–159.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 347.

см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 57.

Доктор Живаго, ч. 15, гл. 7.

Ивинская. В плену времени, 141.

Там же, 142.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 9 декабря 1949 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 298.

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 273.

Лидия Чуковская, письмо Борису Пастернаку 28 августа 1952 // Чуковская Л. Сочинения. Т. 2, 438–439.

см. Voznesensky. An Arrow in the Wall.

Показания Юрия Кроткова, он же Георгий Карлин, в подкомитете сената США по расследованию в соответствии с Законом о внутренней безопасности. 3 ноября, Committee on the Judiciary, Karlin Testimony, at 6, U.S. Government Printing Office, pt. 1 (1969).

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

Борис Пастернак. Письмо С. И. и М. Н. Чиковани 14 июня 1952 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 142–143.

Brent, Naumov, Stalin's Last Crime, 212.

Борис Пастернак. Письмо В. Ф. Асмусу 3 марта 1953 // Boris Pasternak, Selected Writings and Letters, 409.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 10.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 351.

Ивинская. В плену времени, 36.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 12 июля 1954 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 328.

Ивинская. В плену времени, 52.

Matthews, Stalin's Children, 157.

Отзывы Чуковской и Адольф-Надеждиной о том происшествии см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 658–661; and Adol'f-Nadezhdina, письмо к Чуковской в Мансуровский, Lara Moego Romana, 266–268.

Цит. по: Reeder, Anna Akhmatova, 357.

Есипов. Шаламов, 226–229.

Варлам Шаламов. Письмо Надежде Мандельштам, сентябрь 1965 // http://shalamov.ru/library/24/36.html.

Frankel, Novy Mir: A Case Study, 22.

Там же, 30.

Чуковский. Дневник. 20 октября 1953.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 207.

Борис Пастернак. Письмо к Ольге Фрейденберг, 20 марта 1954 // Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 320.

Слова Суркова. См.: «The Official Intervention in the Literary Battle», Soviet Studies 6, № 2 (October 1954): 179–86.

Ruge, Pasternak: A Pictorial Biography, 90–91.

Цит. по: Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, xii.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 105.

Voznesensky. An Arrow in the Wall, 260.

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 296; Ruge, Pasternak: A Pictorial Biography, 88–89.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 298.

Ивинская. В плену времени, 231.

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе // Zubok, Zhivago's Children, 1.

Семейную историю Фельтринелли см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 1–36.

Там же, 65.

De Grand, The Italian Left in the Twentieth Century, 100.

Там же.

Calvino, Hermit in Paris, 128.

«I learned to control»: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 52.

«We had dreams»: Anna Del Bo Boffino, L'Unita, March 1992, цит. no: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 45.

«Muscovite Pasionaria»: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 38.

Там же, 55.

Там же, 61.

Там же, 78.

Хрущев Н. С. Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС 24–25 февраля 1956 г. Здесь цит. по: Taubman, Khrushchev, 271.

Медведев. Хрущев, 86–88.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 5–6.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 101.

Вячеслав Иванов // Звезда. 2010. № 1. 152.

Ивинская. В плену времени, 233.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 215.

Ивинская. В плену времени, 237.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 102–103.

Там же, 103–105.

См.: Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 63.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 13.

Ивинская. В плену времени, 237.

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 1 ноября 1957 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 389.

В 1997 году в газете «Московский комсомолец» напечатали выдержки из письма, отправленного Ивинской Н. С. Хрущеву 10 марта 1961 года из лагеря (см. также: Alessandra Stanley, «Model for Dr. Zhivago's Lara Betrayed Pasternak to KGB», The New York Times, September 27, 1997). Выдержки из письма, которое не было опубликовано полностью, привели к обвинениям в том, что Ивинская была осведомительницей КГБ. Прося Хрущева о помиловании, Ивинская писала, что не давала Пастернаку встречаться с иностранцами и старалась воспрепятствовать выходу «Доктора Живаго» на Западе. Она писала, что Пастернак во всем случившемся не был «невинной овечкой». Прочитанное целиком, письмо Ивинской можно назвать криком отчаяния матери и кормилицы семьи (ее собственная мать была в то время еще жива). Ничто в письме не указывает на то, что она была доносчицей (см. послесловие). Более того, почти все переговоры с властями она вела по просьбе Пастернака. Возможно, в КГБ ее считали уступчивой, но отнюдь не надежной (см. ниже). Письмо целиком см.: Государственный архив Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398ж Л. 51–58. Кроме того, копия письма имеется у авторов.

Записка Комитета госбезопасности о выявлении связей Пастернака Б. М. с советскими и зарубежными гражданами, 16 февраля 1959 — см.: Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 181.

Ивинская. В плену времени, 240.

Бенедикт Сарнов. Трагическая фигура // Lekhaim (October 2003), http://www.lechaim.ru/ARHIV/138/sarnov.htm; Евтушенко. Шестидесятник, мемуарная проза, 162–192.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 31.

Варлам Шаламов. Письмо Борису Пастернаку 12 августа 1956 // http://shalamov.ru/library/24/l.html.

Борис Пастернак. Письмо Элен Пелтье 14 сентября 1956 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 58.

Обрывок бумаги хранится в: La Biblioteca della Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan.

Berlin, Personal Impressions, 227.

Борис Пастернак. Письмо сестрам 14 августа 1956 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 380.

Поливанов М. Тайная свобода // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 469.

Berlin, Personal Impressions, 229.

Исайя Берлин. Письмо Дэвиду Астору 27 октября 1958 // Berlin, Enlightening: Letters, 1946–1960, 652–653.

Борис Пастернак. Письмо сестрам 14 августа 1956 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 380.

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, xivii.

Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР о материалах «в отношении писателя Пастернака Б. Л.», 18 февраля 1959 // Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 183.

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, 1.

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 308.

Boyd, Vladimir Nabokov: The American Years, 372.

Schiff, Vera (Mrs. Vladimir Nabokov), 243.

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, 1.

Там же, xiix.

Там же.

Исайя Берлин. Письмо Джеймсу Джоллу 25 ноября 1958 // Berlin, Enlightening: Letters, 1946–1960, 658.

Письмо было напечатано в «Литературной газете» 25 октября 1958 г. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63.

Пастернак Б. Доктор Живаго, ч. 15, гл. 7.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 316.

Chukovsky, Diary, entry September 1, 1956, 408.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 286–287.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 221.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 317.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 23.

Urban, Moscow and the Italian Communist Party, 139.

Записка отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями об обещании итальянских коммунистов возвратить в СССР рукопись романа «Доктор Живаго», 24 октября 1956 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 71.

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 44; Valerio Riva, «La vera storia del dottor Zivago» («Истинная история «Доктора Живаго»), Corriere della Sera, cultural supplement, January 14, 1987 — см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 108.

McLean and Vickery, The Year of Protest 1956, 25.

De Grand, The Italian Left in the Twentieth Century, 125.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 89.

Giorgio Amendola, цит. по: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 94.

Там же, 95.

Пузиков А. Будни и праздники, 202.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 75.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 110–111.

Там же, 112.

Борис Пастернак. Письмо Андрею Синявскому 29 июня1957 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 235.

Taubman, Khrushchev, 307–308.

Conquest, Courage of Genius, 54.

Записка отдела культуры ЦК КПСС о публикации отрывков из романа «Доктор Живаго» в польском журнале «Опинье» 30.08.1957 г. — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 81–82.

Записка отделов ЦК КПСС культуры и по связям с иностранными компартиями о необходимости принятия мер для возвращения рукописи романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» 16.01.1957 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 80.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 364.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 95.

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 21 августа 1957 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 249–250.

Борис Пастернак. Письмо Пьетро Цветеремичу, июль 1957 — цит. по: Valerio Riva, Corriere della Sera, January 14, 1987.

Boris Pasternak, Family Correspondence, 388. Одно из писем процитировано в записке Комитета госбезопасности о материалах «в отношении Пастернака Б. Л.» 18.02.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 184.

Ивинская. В плену времени, 256. Ивинская в мемуарах ошибочно переносит дату заседания на 1958 год.

Пузиков А. Будни и праздники, 206.

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 21 августа1957/Пастернак Б. ППС. Т. 10, 249–250.

Там же.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 90.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 114.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 90–91.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 115.

Miriam Н. Berlin, «A Visit to Pasternak», The American Scholar 52, № 2 (Summer 1983): 327–335.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 113.

Yevtushenko, A Precocious Autobiography, 104.

Евтушенко. Шестидесантник, мемуарная проза, 386.

Информация Всесоюзного объединения «Международная книга» о неудаче попыток воспрепятствовать изданию романа «Доктор Живаго» за границей, 3.10.1957 // Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 84–85.

Philip de Zulueta, МИД Великобритании, письмо послу Великобритании в Москве, озаглавленное «Проверка и перевод «Доктора Живаго», 8 марта 1958 // the National Archives, London. Prime Minister's file. Classmark, PREM 11/2504.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 98.

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 76.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 241.

Там же, 117.

Записка отдела культуры ЦК КПСС о подготовке выступлений «прессы друзей» за рубежом в связи с предстоящим выходом романа «Доктор Живаго» 16.11.1957 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 86.

Слова Джанджакомо Фельтринелли цит. по: «Pubblicato in URSS il libro di Borghese sulla 'X Mas' mentre si proibisce la stampa dell'ultimo romanza di Pasternak» («Книга Борджеса выйдет в СССР к Рождеству, а последний роман Пастернака остается под запретом»), Согrispondenza Socialista, 27 октября 1957.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

Gino Pagliarani, «Boris Pasternak e la cortina di ferro» (Борис Пастернак и железный занавес), L'Unita, 22 октября 1957. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, 66.

Алексей Сурков. Mladost, 2 октября 1957. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, 67.

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 91.

Письмо Б. Л. Пастернака Джанджакомо Фельтринелли от 23 октября 1957 года. Приложение к записке Отдела культуры ЦК КПСС от 16.10.1957. — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 86.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 118–119.

Сведения о первом тираже романа и его доставке в книжные магазины взяты из электронной переписки с Карло Фельтринелли.

Giorgio Zampa, «Si cerca il libello politico e si trova un'opera d'arte», рецензия на «Доктора Живаго», Corriere della Sera, 22 ноября 1957.

CIA, Dispatch to Chief, WE [Western Europe] о передаче пленки с книгой Пастернака, 2 января 1958. Имя отправителя и источник пленки вырезаны. Как правило, ЦРУ не разглашает своих отношений с представителями союзнических разведслужб даже в документах старше 50 лет. Тем не менее из документа от 2 января 1958 г. ясно, что пленка прибыла из Лондона. В документе говорится, что источник пленки также желает знать, каковы намерения ЦРУ, чтобы синхронизировать работу с ним. ЦРУ пленку могли передать только представители МИ-6. Более того, в частной беседе с одним из авторов официальный источник из США подтвердил, что рукопись «Доктора Живаго» поступила из Великобритании. В частной беседе с авторами представитель правительства Великобритании сказал: после того как в 2010 году опубликовали официальную историю МИ-6, было принято решение больше не открывать архивы.

CIA, Memorandum for Deputy Director (Plans) from Chief, SR Division, «Request for Authorization to Obligate up to [redacted] from AEDINOSAUR», 9 июля 1958.

Trento, The Secret History of the CIA, 497, note 4. Имя Маури, как и прочие имена, в документах ЦРУ часто вырезано, однако именно его называли заведующим отделом Советской России в ряде книг, и бывшие сотрудники ЦРУ подтвердили его личность в интервью с авторами.

Chavchavadze, Crown and Trenchcoats, 224.

Там же.

CIA, Memorandum for РР Notes, «Publication of Pasternak's Dr. Zhivago», 8 сентября 1958. Просьба англичан не издавать книгу в США становится очевидной из последующих действий ЦРУ; она упоминается в данной служебной записке, хотя все ссылки на Великобританию, как отмечено выше, вырезаны.

CIA, Memorandum, «Pasternak's Dr. Zhivago», 12 декабря 1957. Скорее всего, служебная записка составлена в отделе психологических и военизированных операций.

CIA, Memorandum for the Record, «Exploitation of Dr. Zhivago», 27 марта 1959. В служебной записке распоряжения Консультативного совета не датированы. Сотрудники Президентской библиотеки Эйзенхауэра не нашли сведений о директиве ЦРУ — возможно, потому, что она была устной. Имеется лишь одна фраза Аллена Даллеса, попавшая в протокол 7 ноября 1958 года: «Обсудили и приняли к сведению действия, предпринятые в связи с делом Пастернака». См.: Eisenhower Presidential Library. White House Office, Office of the Special Assistant for National Security Affairs: Records, OCB series, Administration subseries, Box 4: OCB Minutes of Meetings 1958 (6).

Meyer, Facing Reality, 114.

Wilford, The Mighty Wurlitzer, 147.

Более подробный обзор холодной войны в области культуры и операций ЦРУ см.: Saunders, The Cultural Cold War; Wilford, The Mighty Wurlitzer.

Michael Warner, «Sophisticated Spies: CIA Links to Liberal Anti-communists, 1947–1967» // Journal of Intelligence and Counterintelligence 9, № 4 (1996): 425–433.

Там же.

Jeffreys-Jones, The CIA and American Democracy, 35.

Thorne и др., Foreign Relations of the United States, 1945–1950, 622.

Gaddis, George F. Kennan, 317.

Emergence of the Intelligence Establishment, 668–672.

Thomas, The Very Best Men, 21–23.

Dobbs, Six Months in 1945, 14.

Thorne и др., Foreign Relations of the United States, 1945–1950, 730–731.

U.S. Senate, Final Report of the Select Committee to Study Government Operations with Respect to Intelligence Activities, book 1, 107.

Colby and Forbath, Honorable Men, 73.

Tom Braden, «I'm Glad the CIA Is Immoral», The Saturday Evening Post, May 20, 1967.

Winks, Cloak & Gown, 54.

Корд Мейер. Письмо Роби Маколею, 19 сентября 1996 // Cord Meyer Papers, box 1, folder 8, Manuscript Division, Library of Congress.

Saunders, The Cultural Cold War, 246.

Meyer, Facing Reality, 63–64.

Saunders, The Cultural Cold War, 131; см. также: Wilford, The Mighty Wurlitzer, 31.

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 15.

Wilford, The Mighty Wurlitzer, 31.

См.: Meyer, Facing Reality, 115. Так же считал и А. Росс-Джонсон.

Critchlow, Radio Hole-in the Head, 15.

Там же, 87.

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 184.

Solzhenitsyn, The Mortal Danger, 129.

Simo Mikkonen, Stealing the Monopoly of Knowledge? Soviet Reactions to U.S. Cold War Broadcasting // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 11, № 4 (2010): 771–805.

«Propaganda: Winds of Freedom», Time, August 27, 1951.

Hixon, Parting the Curtain, 65–66.

Reisch, Hot Books in the Cold War, 10.

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 72.

John P. Matthews, «The West's Secret Marshall Plan for the Mind», Journal of Intelligence and Counterintelligence 16, № 3 (2003): 409–427.

Reisch, Hot Boots in the Cold War, 15.

Alfred A. Reisch, «The Reception and Impact of Western and Polish Emigre Books and Periodicals in Communist-Ruled Poland 1 июля 1956 — 30 июня 1973», American Diplomacy, November 2012, http://www.unc.edu/depts/diplomat/item/2012/0712/comm/reisch_reception.html.

Reisch, Hot Books in the Cold War, 251.

Patch, Closing the Circle, 255–262.

Интервью авторов с Бертоном Гербером, бывшим главой московской резидентуры ЦРУ в Москве. Вашингтон, 20 ноября 2012.

Ludmilla Thorne, letter, The New Yorker, 21 ноября 2005, 10.

Reisch, Hot Books in the Cold War, 515.

Mark Kramer, Введение к пред. примеч., xxiii.

Richard Elman, «The Aesthetics of the CIA», Richard Elman Papers, box 1 (1992 accession), «Writings-Essays», Special Collections Research Center, Syracuse University Library.

Chief of Covert Action, CIA// U.S. Senate, Final Report of the Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities, book 1, 192–195.

John M. Crewdson and Joseph B. Treaster, «The CIA's 3-Decade Effort to Mold the World's Views», The New York Times, 25 декабря 1977.

Цит. по: Garrand and Garrand, Inside the Soviet Writers' Union, 42.

Депеша генерального консула США в Мюнхене в Госдепартамент, 7 марта 1958, Department of State Central File, 1955–59, 961.63. См.: «Censorship in the USSR», The National Archives, College Park, Maryland.

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 7 января 1958 // Boris Pasternak, Lettres а mes amies franchises (1956–1960), 81.

Евгений Пастернак. Переписка Бориса Пастернака с Элен Пелтье-Замойской // Знамя. 1997. № 1, 118.

CIA, Memorandum, 29 октября 1957.

Бывший сотрудник ЦРУ дал интервью П. Финну и рассказал о методах работы Управления на условиях полной анонимности.

CIA, «Notes on PASTERNAK'S novel, Dr. Zhivago», 13 января 1958.

Pluvinge, Expo 58: Between Utopia and Reality, 11.

Travel by Soviet Officials to Belgium, RG 59, 1955-59, 033.6155, National Archives, College Park, MD.

CIA, Memorandum for SR Division Branch Chiefs, «Availability of Dr. Zhivago in English», 24 апреля 1958.

Les Evans, introduction to Cannon, The Struggle for Socialism, 14.

Jason Epstein, «The CIA and the Intellectuals» // The New York Review of Books, 20 апреля 1967.

Saunders, The Cultural Cold War, 157.

Там же, 443, примеч. 4.

Wald, The New York Intellectuals, 287.

Алан М. Уолд, который несколько раз брал интервью у Морроу — в телефонном разговоре с П. Финном 12 ноября 2012.

отрывки из устной истории Феликса Морроу — см.: Oral History Project, Columbia University. (Хотя полная версия не опубликована, дочь Морроу позволила нам прочесть и цитировать раздел, посвященный работе ее отца на ЦРУ.)

Феликс Морроу. Письмо Карлу Профферу 6 октября 1980 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix. Хотя фамилия Moppoy в документах вырезана, он писал о своей роли в ряде писем Карлу Профферу в 1980 и 1986 годах. Кроме того, Морроу рассказывает о своем участии устно (см. выше).

Там же.

CIA, Contact Report, 20 июня 1958.

CIA, Официальный меморандум, 20 июня 1958.

CIA, copy of contract, 19 июня 1958.

CIA, Soviet Russia Division Memorandum, «Background Information and Outstanding Problems on the Publication of Doctor Zhivago», 26 июня 1958.

Феликс Морроу. Письмо Карлу Профферу 6 октября 1980 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix.

Феликс Морроу. Письмо Элендее Проффер 4 ноября 1986 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

CIA, Memorandum, 7 июля 1958. Мичиганский университет также не упоминается, но всплывает в признании Морроу, других документах ЦРУ и из последующих событий.

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR Meeting of July 17, 1958», 17 июля 1958.

Отрывок из устного рассказа Феликса Морроу (см. примеч. выше).

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR-Recent Developments», 28 июля 1958.

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR-Events of 15–20 August.»

CIA, «Report of Lrip to [the University of Michigan] Regarding Publication of Doctor Zhivago», 2 сентября 1958. Имена президента университета и директора издательства вырезаны, однако Морроу писал Профферу, что «ЦРУ посылало к Уику и Хэтчеру одного эмиссара за другим».

Бертон Гербер, бывший резидент ЦРУ в Москве, интервью П. Финну (Вашингтон, 20 ноября 2012).

CIA, Memorandum for Chief, Soviet Russia Division from Commercial Staff, «Chronology of AEDINOSAUR», October 14, 1958.

CIA, Memorandum for the Record, 10 сентября 1958.

CIA, Telex, 24 февраля 1958; CIA, Memorandum, 28 февраля 1958; CIA, Официальный меморандум, 3 марта 1958.

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 112–113.

Bob de Graaff and Cees Wiebes, «Intelligence and the Cold War Behind the Dikes: The Relationship between the American and Dutch Intelligence Communities, 1946–1994 // Jeffreys-Jones and Andrew, Eternal Vigilance? 50 years of the CIA, 46.

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR — Recent Developments», 28 июля 1958. Любые ссылки на «Мутон» и BVD в записке от 28 июля, как и в большинстве других служебных записок, вырезаны, однако порядок действий можно восстановить из последующих событий и других документов ЦРУ. Так, в записке от 28 ноября 1958, адресованной исполняющему обязанности заместителя директора по планированию, говорится, что издательство «Мутон» согласилось на условия, предложенные ЦРУ; среди прочего, ЦРУ приобретало первую тысячу экземпляров тиража.

CIA, Memorandum for Acting Deputy Director (Plans) from the Acting Chief, Soviet Russia Division, «Publication of the Russian edition of Dr. Zhivago», November 25, 1958.

Подробности участия BVD выяснились из ряда интервью с Кесом ван ден Хёвелом (1999–2000, Лейдсендам, Нидерланды), Рейчел ван дер Вилден, вдовой сотрудника БВД Йопа ван дер Вилдена (Гаага, 16 августа 2012), Барбарой и Эдвардом ван дер Бек, детьми Руди ван дер Бека (14 января 2012, Ворбург, Нидерланды); на переписке с историком BVD Дирком Энгеленом (электронная почти — 9 января 2010); а также на беседах с историком холодной войны Паулем Кудийком. См. также: Petra Couvee, «Peemten in het lot. Hoe Dokter Zjivago gedrukt werd in Nederland» (Fateful Gaps. How Doctor Zhivago Was Printed in the Netherlands), De Parelduiker 2 (1998), 28–37; Petra Couvee, «Een geslaagde stunt, Operatie Zjivago, de ontknoping» (A Successful Stunt. Operation Zhivago, Denouement) in De Parelduiker 1 (1999), 63–70; Vos, De Geheime Dienst.

Петер де Риддер, интервью, данное П. Куве в Лиссе (Нидерланды, октябрь 2008).

Peter de Ridder, «Geheimzinnige uitgave van Pasternak. Door Russen verbannen roman in Nederland — clandestien? — gedrukt?» (Mysterious Edition of Pasternak. Novel Banned by Russians in the Netherlands — Secretly? — Printed?), Haagsche Post, October 4, 1958, 5–6.

Петер де Риддер, в интервью, данных П. Куве в Лиссе (Нидерланды, 13 августа 1997), а также П. Финну и П. Куве (29 июля 2008).

CIA, Memorandum for РР Notes, «Publication of Pasternak's Dr. Zhivago», 8 сентября 1958.

Рейчел ван дер Вилден, вдова Попа ван дер Вилдена и бывшая сотрудница MI6, интервью, данное П. Куве (Гаага, 16 августа 2012). Поп ван дер Вилден оставил себе одну книгу, датированную 6 сентября. Рейчел ван дер Вилден сохранила ее. В служебной записке ЦРУ от 25 ноября 1958 также утверждается, что роман вышел «в начале сентября».

CIA, Memorandum for Chief, PRD, «Distribution of Russian Copies of Dr. Zhivago», 31 октября 1958.

Описание ЭКСПО см.: The New York Times, 27 апреля и 11 мая 1958; The Washington Post, 25, 26, 27 мая 1958.

Pluvinge, Expo 58: Between Utopia and Reality, 93.

Rydell, World of Fairs, 200.

Там же, 197.

Tour guide Betty Rose to William Buell, office memorandum, Travel by Soviet Officials to Belgium, RG 59, 1955-59, 033.6155, National Archives, College Park, MD.; «2 Red Leaders Visit U.S. Pavilion at Fair», The Washington Post, 5 июля 1958.

Агапов Б. Поездка в Брюссель // Новый мир. 1959. Январь. 162.

Joos, Deelneming van de H. Stoel aan de algemene Wereldtentoonstelling van Brussel 1958, 627.

Агапов Б. Поездка в Брюссель // Новый мир. 1959. Январь. 155–159.

Козовой В. Поэт в катастрофе, 250.

CIA, Memorandum for the Record, «Status of AEDINOSAUR as of 9 September 1958», 9 сентября 1958.

Рейчел ван дер Вилден, владелица подписанного экземпляра, — в интервью П. Куве (Гаага, 16 августа 2012).

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 131–136.

Der Spiegel, October 29, 1958, 63–64.

Борис Пастернак. Письмо Валерии Пришвиной 12 декабря 1958 // Пастернак Б. ППС. Т. 10, 408.

Lewis Nichols, «In and Out of Books», The New York Times, 2 ноября 1958.

См. The New York Times Book Review, 22 января 1959, 22.

Черновик заявления Антуана Илка из организации Pro Russia Cristiana, на пресс-конференции в отеле «Ориенталь» (Брюссель, 10 ноября 1958) // Life with God Papers, folder I. 6. 3, Fondazione Russia Cristiana, Seriate, Italy.

Quincy (псевдоним), National Review Bulletin, 15 ноября 1958.

Корнелиус ван Схоневелд. Письмо Роману Якобсону 11 ноября1958 // С. Н. van Schooneveld Collection, University of Leiden, the Netherlands.

CIA, Memorandum, 21 ноября 1958.

The New York Limes, 2 ноября 1958.

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 165–166; Couvee, De Parelduiker 2 [1998], 28–37.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 155.

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 30 марта 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 152. (Пруайяр впоследствии осуществила издание исправленной версии в Издательстве Мичиганского университета).

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо в Издательство Мичиганского университета 8 октября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 1, папка «University of Michigan Press Pasternak Records — Dr. Zhivago — Pre-Publication Records — Copyright Negotiations».

Фред Уик. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 20 октября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Papers, Ann Arbor.

Курт Вольф. Письмо Харлану Хэтчеру 13 ноября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

Харлан Хэтчер. Письмо Курту Вольфу 21 ноября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

CIA, телеграмма директора от 5 ноября 1958.

«From the Other Shore», Encounter 11, № 6 (декабрь 1958), 94.

Макс Френкел в интервью П. Финну (Нью-Йорк, 5 марта 2013).

Frankel, The Times of My Life, 169.

Блох. Советский Союз в интерьере Нобелевской премии, 407, примеч. 11. Замечание было высказано Ахматовой в 1962 г. в беседе с одним шведским ученым.

Max Frankel, «Author Hoped for Prize», The New York Times, 25 октября 1958.

Espmark, The Nobel Prize in Literature, 1.

Svensen, The Swedish Academy and the Nobel Prize in Literature, 44.

Haagsche Courant, 11 октября 1958.

Kjell Stromberg, The 1958 Prize in the Nobel Prize Library: Pasternak, 375.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 12 ноября 1954 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 336.

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 18 декабря 1957 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 391.

Ренато Поджоли. Письмо в Шведскую академию 20 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

Эрнест Симмонс. Письмо в Шведскую академию 14 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

Гарри Левин. Письмо в Шведскую академию 15 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

См. Kjell Stromberg, The 1958 Prize in the Nobel Prize Library: Pasternak, 375.

Переводы 1957 г. см.: Афиани, Томилина. Пастернаки власть, 101–104.

Записка отдела культуры ЦК КПСС о противодействии выдвижению кандидатуры Б. Л. Пастернака на Нобелевскую премию и поддержке кандидатуры М. А. Шолохова 5 апреля 1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 101–105.

Calvino, Why Read the Classics? 185.

Victor Frank, «A Russian Hamlet», The Dublin Review (осень 1958), 212.

Борис Пастернак. Письмо Елене Благининой 16 декабря 1957 // Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 230–231.

Литературная газета. 1957. 28 ноября.

Петр Савчинский. Письмо Борису Пастернаку 28 января 1958 // Козовой. Поэт в катастрофе, 219–220.

Gerd Ruge, «A Visit to Pasternak», Encounter 10, № 3 (March 1958): 22–25. Руге впервые побывал у Пастернака в конце 1957 года. См. также: Ruge, Pasternak: А Pictorial Biography, 96–101.

Чуковский. Дневник. Запись от 1 февраля 1958.

Там же, 3 февраля 1958.

Там же, 3 февраля 1958.

Борис Пастернак. Письмо Г. В. Бебутову 24 мая 1958 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 170.

Чуковская Л. Отрывки из дневника, 22 апреля 1958 // Пастернак Б. ППС. Т.11, 433.

Чуковский. Дневник, 22 апреля 1958, 431.

Курт Вольф. Письмо Борису Пастернаку 12 февраля 1958 // Wolff, A Portrait in Essays and Letters, 176–77.

Борис Пастернак. Письмо к Жаклин де Пруайяр 9 июля 1958 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 102.

Альбер Камю. Письмо Борису Пастернаку 9 июня 1958 // Canadian Slavonic Papers/ Revue Canadienne Des Slavistes 22, № 2 (июнь 1980): 276–278.

The New York Times, 7 сентября 1958.

Frankfurter Allgemeine Zeitung, 4 октября 1958 — см.: Sieburg, Zur Literatur 1957–1963, 92.

Orville Prescott, «Books of the Times», The New York Times, 5 сентября 1958.

R.H.S. Crossman, «London Diary», New Statesman, 29 ноября 1958.

Чуковский. Дневник, 22 апреля 1958, 431.

Ивинская. В плену времени, 254.

Записка отдела культуры ЦК КПСС о противодействии выдвижению кандидатуры Б. Л. Пастернака на Нобелевскую премию и поддержке кандидатуры М. А. Шолохова 05.04.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернаки власть, 136.

Werth, Russia under Khrushchev, 237.

Espmark, The Nobel Prize in Literature, 106–107.

Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

Записка отдела культуры ЦК КПСС от 10 октября 1958, см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 139.

Блох. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий, 406–407.

Борис Пастернак. Письмо Элен Пелтье 30 июля 1958 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies francaises (1956–1960), 111.

De Mallac, Boris Pasternak, 225.

Nils Ake Nilsson, «Pasternak: We Are the Guests of Existence», The Reporter, 27 ноября 1958.

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 14 августа 1958 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 402.

Hingley, Pasternak, 235.

Чуковский. Дневник, 14 июня 1958, 433.

Ивинская. В плену времени, 260.

Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

Там же.

Max Frankel, «Soviet's Writers Assail Pasternak», The New York Times, 26 октября 1958.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 368.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 289.

UPI, October 23, 1958.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 369.

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

Записка заведующего отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову о попытках писателя К. А. Федина убедить Б. Л. Пастернака отказаться от Нобелевской премии. Не позднее 25 октября 1958. См.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 146–147.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 290.

Чуковская Е. Нобелевская премия // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 738–739.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 290–291.

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 291–292.

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 291–292.

Борис Пастернак. Письмо Екатерине Фурцевой 24 октября 1958 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 398.

UPI, 23 октября 1958.

Постановление Президиума ЦК КПСС «Об ответе совпосольства в Швеции на телеграмму по поводу присуждения Нобелевской премии Борису Пастернаку» 26.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 147–149; Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

Michel Tatu, «En depit des attaques du congres des ecrivains Russes, L'Affaire Pasternak semble terminee» («Несмотря на нападки на съезде советских писателей, похоже, что «дело Пастернака» окончено») // Le Monde, 11 декабря 1958.

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 112.

Редакционная статья. Литературная газета. 1958. 25 октября. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63 (на английском языке).

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 128.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 106–107.

Ивинская. В плену времени, 265.

Записка отдела культуры ЦК КПСС об итогах обсуждения на собраниях писателей вопроса «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием советского писателя». 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 155.

Там же, 157.

Le Monde, 26 и 27 октября, 1958.

Цит. по: Kozlov, The Readers of the Novyi Mir, 128.

Kemp-Welsh, Stalin and the Literary Intelligentsia, 63.

Fleishman, Boris Pasternak: The Poet and his Politics, 289.

Правда. 1958. 26 октября. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix III, 164–72.

Kadare, Le Crepuscule des dieux de la steppe, 138.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 166.

Ивинская. В плену времени, 267.

Там же, 268.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 167.

Ивинская. В плену времени, 272.

Vitale, Shklovsky: Witness to an Era, 29–30.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 167.

Письмо Б. Л. Пастернака в Президиум Правления Союза писателей СССР в связи с общемосковским собранием писателей 27.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 153.

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 113.

Записка отдела культуры ЦК КПСС об итогах обсуждения на собраниях писателей вопроса «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием советского писателя». 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 157.

Ивинская. В плену времени, 320.

Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 740–747.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 311.

Дмитрий Чуковский, интервью, данное П. Финну и П. Куве (Москва, май 2012).

ТАСС, 28 октября 1958. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix IV, 173–175.

Ивинская. В плену времени, 282.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 316–319.

Ивинская. В плену времени, 276–279.

Письмо К. А. Федина Д. А. Поликарпову о возможности самоубийства Б. Л. Пастернака 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 160.

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 684.

«Three Rejections of Nobel Prizes Preceded Pasternak's», The New York Times, 31 октября 1958.

Conquest, Courage of Genius, 93.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 237.

Ивинская. В плену времени, 280.

Заседание Московского отделения Союза писателей РСФСР 31 октября 1958 г. Стенографический отчет // Survey (июль 1966): 134–163.

Семичастный. Беспокойное сердце, 72–74.

Max Frankel, «Young Communist Head Insists Writer Go to 'Capitalist Paradise». The New York Times, 30 октября 1958.

Комсомольская правда. 1958. 30 октября. См. также: Conquest, Courage of Genius, Appendix V, 176–77 (на английском языке).

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 372–373.

Ивинская. В плену времени, 281.

Там же, 282.

Там же, 265.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 168.

Служебная записка посольства Великобритании в Москве 8 декабря 1958 — см.: Nobel Prize for Boris Pasternak Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 212.

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 120.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 136–137.

«Judgment on Pasternak: The All-Moscow Meeting of Writers, 31 октября 1958, Stenographic Report», Survey (июль 1966), 134–63.

Ивинская. В плену времени, 306.

Там же, 306.

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 119.

Липкин. Квадрига, 510–511.

Солоухин В. Время подводить итоги // Советская культура. 1988. 6 октября.

Евтушенко Е. Мученик собственной совести // Советская культура. 1988. 13 октября.

Чуковский. Дневник, 14 января 1967, 518.

De Mallac, Boris Pasternak, 161.

Там же, 130.

Чуковский. Дневник, 6 декабря 1965.

Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 747.

«Pasternak and the Pygmies», The New York Times, 27 октября 1958.

«Pasternak Fate Studied», The Washington Post, 3 ноября 1958.

Служебная записка посольства Великобритании в Стокгольме, Nobel Prize for Boris Pasternak Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

Max Frankel, «Young Communist Head Insists Writer Go to 'Capitalist Paradise». The New York Times, 30 октября 1958.

Правда. 1958. 29 октября. См. также: Conquest, Courage of Genius, 81.

Carlo Feltrinelli and Inge Schonthal-Feltrinelli, иньервью П. Финну и П. Куве (Милан, 2 июня 2012).

Conquest, Courage of Genius, 97.

Ивинская. В плену времени, 325.

Kurt Wolff, letter to Boris Pasternak, 25 октября, 1958 — см.: Wolff, A Portrait in Essays and Letters, 180.

Курт Вольф. Письмо Борису Пастернаку 14 декабря 1958 // Там же, 181.

Associated Press, 29 октября 1958.

Заметки со встречи, 4 ноября 1958 // Albert Washburn Papers, box 16. Eisenhower Presidential Library.

CIA, Classified Message from the Director, 24 октября 1958.

CIA, Memorandum for Director of Central Intelligence, 30 октября 1958.

CIA, Официальный меморандум, 5 ноября 1958.

CIA, Classified Message to the Director, 28 октября 1958.

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

Conquest, Courage of Genius, 99.

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

Шон О'Кейси. Письмо О. Прудкову 7 ноября 1958 // O'Casey, The Letters of Sean O'Casey. T. 3, 645.

Посольство Великобритании в Рейкьявике — служебная записка, 31 октября 1958 // Nobel Prize for Boris Pasternak. Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

Associated Press, 31 мая 1959.

«Nehru Regrets Soviet Stand», The New York Times, 8 ноября 1958.

Conquest, Courage of Genius, 100.

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

Sergei Khrushchev, Khrushchev on Khrushchev, 209.

Ивинская. В плену времени, 308. Если не указан другой источник, беседы с Поликарповым и рассказ о его встрече с Пастернаком 31 октября приводятся по этому изданию (308–314).

Масленникова. Портрет Бориса Пастернака, 118.

Литературная газета. 1958. 1 ноября.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 331.

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 116.

Там же, 125.

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 156.

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 126.

См.: Борис Пастернак. Письмо О. Гончареву 18 февраля 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 430.

Ивинская. В плену времени, 324.

Борис Пастернак. Письмо Н. Б. Сологуб 29 июля 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 509.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 375.

«Boris Pasternak, The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 171.

Борис Пастернак. Письмо Джорджу Риви 10 декабря 1959 — см. «Nine Letters of Boris Pasternak», Harvard Library Bulletin 15, № 4 (октябрь 1967), 327.

Борис Пастернак. Письмо Курту Вольфу 12 мая 1959 // Lang, Boris Pasternak — Kurt Wolff, 105.

Reuters, 1 ноября 1958.

UPI, 2 ноября 1958.

Пастернак Б. Доктор Живаго, ч. 2, гл. 11.

Ивинская. В плену времени, 327.

Правда. 1958. 6 ноября. См. также: Conquest, Courage of Genius, Appendix VII, 180–181.

Цит. по: Solzhenitsyn, The Oak and the Calf («Бодался теленок с дубом»), 292.

Цит. по: Reeder, Anna Akhmatova, 365.

Там же, 366.

Ивинская. В плену времени, 327.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 151.

CIA, Memorandum for the Record, 2 апреля 1959; Записка отдела культуры ЦК КПСС о предложении посольства СССР в Швеции повлиять на Б. Л. Пастернака с целью передачи его зарубежных гонораров Всемирному совету мира, 20.01.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 179–180.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 146.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 143.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 228.

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 240.

Борис Пастернак. Письмо Валерии Пришвиной 27 декабря 1958 — в примеч. 1 к письму от 12 декабря 1958 // Пастернак Б. ППС. Т. 10, 409.

Чуковский. Дневник, 7 января 1959, 437.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 24 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 429.

Герд Руге, интервью П. Финну и П. Куве (Мюнхен, 29 мая 2012). Руге не помнил точно, когда добывал деньги, но скорее всего, сбор и передача происходили в марте 1959 года. В письме к Фельтринелли от 2 февраля Пастернак просил издателя перевести часть денег в виде подарков друзьям, переводчикам и его родственникам на Западе. Список получателей не сразу дошел до Фельтринелли, и Пастернак пересмотрел его в апреле, добавив еще 5 тысяч долларов к тем 10, которые должны были быть выплачены Руге. Это добавление для расплаты с долгами также упоминалось в его письме Жаклин де Пруайяр от 30 марта.

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 3 февраля 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 141.

Записка отдела культуры ЦК КПСС с предложением рекомендовать Б. Л. Пастернаку отказаться от получения гонорара за норвежское издание романа «Доктор Живаго» 16.04.1959, с приложениями — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 251.

Ивинская. В плену времени, 387.

Джанджакомо Фельтринелли, письмо Гейнцу Шеве 13 ноября 1959 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 364.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 149.

Edmund Wilson, «Doctor Life and His Guardian Angel», The New Yorker, 15 ноября 1958, 213–237.

Подпись к ней гласила «Осмотр достопримечательностей в Вашингтоне» // The New York Times, 5 января 1959.

Barbara Thompson, «Locked-in Guests Dine on Steak with Mikoyan» // The Washington Post, 6 января 1959.

ЦРУ, Memo, 2 апреля 1959.

Служебная записка МИД СССР 12 февраля 1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 242.

The New York Times, 8 марта 1959.

Haagsche Courant, 7 февраля 1959.

«Pasternak Cited at Nobel Session», The New York Times, 11 декабря 1958.

Борис Пастернак. Телеграмма сестрам 10 ноября 1958 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 407.

Цит. по: Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 352.

Conquest, Courage of Genius, 95.

ЦРУ, Chief of SR Memo 9 апреля 1959.

служебная записка КГБ о Пастернаке 18 февраля 1958.

Conquest, Courage of Genius, 96.

«Pasternak Stands on «Zhivago Views» // The New York Times, 19 февраля 1959.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 144 (Фельтринелли этого письма не получил; оно было послано Жаклин де Пруайяр, которая не переправила его адресату).

Ивинская. В плену времени, 345.

В переводе на английский язык было опубликовано в «Дейли мейл» 12 февраля 1959.

Anthony Brown, «Pasternak on My Life Now» // Daily Mail, 12 февраля 1959.

Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР о выявлении связей Б. Л. Пастернака с советскими и зарубежными гражданами 16.02.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 243.

Ивинская. В плену времени, 348.

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 240.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 22 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 428.

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 28 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 431.

Быков. Борис Пастернак, 834.

Борис Пастернак. Письмо Чухуртме Гудиашвили 8 марта 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 439.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 356.

Записка Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко о допросе Б. Л. Пастернака 14.03.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 192.

Исайя Берлин. Письмо Эдмунду Уилсону 23 декабря 1958 // Berlin, Enlightening, 688.

Ивинская. В плену времени, 341.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 378.

Conquest, Courage of Genius,

CIA, Memo to Acting Chief, Soviet Russia Division, 18 ноября 1958; Memo to the Chief, Psychological and Paramilitary Staff, 21 ноября 1958; Memo to CIA Director, 21 ноября 1958; Dispatch from SR Chief, 17 декабря 1958.

CIA, Memorandum for the Record, 27 марта 1959.

CIA, Memo from the Chief, Soviet Russia Division, 8 апреля 1958.

CIA, Memo from the Chief, Soviet Russia Division, 9 апреля 1959.

CIA, Memo for the Record, 27 марта 1959.

CIA, Memo for the Office of General Counsel, 5 февраля 1959.

CIA, Memo from the Chief of the Soviet Russia Division, 9 августа 1958.

CIA, Memo for Acting Deputy Director (Plans) from the Acting Chief, SR Division, 19 ноября 1958.

CIA, Classified Message to the Director, 5 ноября 1958.

CIA, Memo from the Chief of the Soviet Russia Division, 17 декабря 1959.

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 119.

Елена Макареки, бывшая сотрудница спецхрана Библиотеки имени В. И. Ленина, — интервью П. Куве (Москва, 8 мая 2011).

Бывший глава московского отделения ЦРУ Бертон Гербер, интервью, данное П. Финну (Вашингтон, 20 ноября 2012).

CIA, Memorandum, 16 июля 1959.

Memorandum for the Acting Deputy Director (Plans), 19 ноября 1958.

CIA, Memorandum, «Publication of the Miniature Edition of Dr. Zhivago», 16 июля 1959.

Экземпляры книги хранятся в музее ЦРУ в Лэнгли (Виргиния)

4 ноября 1958, выпуски газет Haagsche Courant и Vaderland.

Борис Филиппов. Письмо Глебу Струве 24 ноября 1977. Цит. по: Иван Толстой. Отмытый роман Пастернака, 331.

Kotek, Students and the Cold War, 213.

Independent Service for Information, Report on the Vienna Youth Festival, 19.

Robert G. Kaiser, «Work of CIA with Youths at Festivals Is Defended» // The Washington Post, 18 февраля 1967.

Уолтер Пинкес, интервью, данное П. Финну 24 апреля 2013 (Вашингтон).

Stern, Gloria Steinem, 119–120.

Уолтер Пинкес, интервью, данное П. Финну (Вашингтон, 24 апреля 2013). То же выражение Пинкес употребил в нескольких интервью, данных разным лицам.

Heilbrun, The Education of a Woman, 89.

Independent Service for Information, Report on the Vienna Youth Festival, 93.

Youth Festival, Vienna, General Correspondence 1959, CD. Jackson Papers, Box 115, Folder 4, Eisenhower Presidential Library.

Reisch, Hot Books in the Cold War, 297.

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival», Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

Сэмюел С. Уокер. Письмо С.Д. Джексону 31 июля 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

Сэмюел С. Уокер — С.Д. Джексону, доклад о Венском фестивале молодежи и студентов 25 июня 1959 // CD. Jackson Papers, Box 110, Eisenhower Presidential Library.

Сэмюел С. Уокер. Письмо С. Д. Джексону 2 февраля 1959 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Archives.

Клаус Дорн. Письмо. С.Д. Джексону 8 декабря 1958 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Library.

С. Д. Джексон. Письмо Клаусу Дорну 5 января 1959 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Library.

«Vienna Youth Festival: Book Program», 20 февраля 1959. См. также: С. Д. Джексон. Письмо Фрицу Молдену 5 января 1958 // С. D. Jackson Papers, Eisenhower Presidential Library; Джордж Трутновски. Письмо Сэмюелу С. Уокеру с приложением 4 мая 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

Huang Wei, «Doctor Zhivago in China», Ph.D. diss., Jinan University, 2006.

CIA, Memo for the Record, «Editions for Dr. Zhivago», 23 марта 1959.

Zang Kejia, «Ulcer or Treasure: Why the Nobel Prize Was Awarded to Pasternak», World Literature 1 (1959). Цит. по: «Doctor Zhivago in China», Ph.D. diss., Huang Wei.

Обзор 23 апреля 1959, статья в Volkstimme // Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival» // Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

Джордж Трутновски — Сэмюелу Уокеру «Progress Report on Preparations for the World Youth Festival», приложение к письму от 4 мая 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

Kavanagh, Nureyev, 74.

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival», Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

Армен Медведев. Только о кино, гл. 4 // Искусство кино. 1999. № 4: http://kinoart.ru/archive/1999/04/n4-article22.

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

Jhan Robbins, «Boris Pasternak's Last Message to the World», This Week magazine, 7 августа 1960.

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 31 июля 1959 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 412.

Борис Пастернак. Письмо Б. Зайцеву. Цит. по: Ивинская. В плену времени, 359.

Harrison Е. Salisbury, «Khrushchev's Russia», The New York Times, 14 сентября 1959.

Dewhirst and Farrell, The Soviet Censorship, 13.

Цит. по: Max Hayward, «The Struggle Goes On» // Brumberg, Russia under Khrushchev, 385.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 366.

Подробнее о гастролях и встрече с Пастернаком см.: Burton, Leonard Bernstein, 304–310.

Briggs, Leonard Bernstein: The Man, His Work and His World, 233–234.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 366.

Hans N. Tuch, «A Nonperson Named Boris Pasternak» // The New York Times, 14 марта 1987.

Schewe, Pasternak privat, 17–18.

De Mallac, Boris Pasternak, 256.

Крашенинникова Е. Крупицы о Пастернаке // Новый мир. 1997. № 1, 210.

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 368.

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 14 ноября 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 206.

Ивинская. В плену времени, 365.

Schweitzer, Freimdschaft mit Boris Pasternak, 6.

Масленикова. Портрет Бориса Пастернака, 247.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 386.

Ивинская. В плену времени, 366.

Boris Pasternak, Pasternak privat, 43–46.

Борис Пастернак. Письмо Ивинской 25 апреля 1960. Цит. по: Ивинская. В плену времени, 436.

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 710.

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 747–762.

Ивинская. В плену времени, 370.

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's magazine (май 1961), 140–146.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 388.

Там же, 362.

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 21 сентября 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 197.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 388.

Александр Пастернак. Телеграмма Лидии Пастернак-Слейтер 27 мая 1960 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 418.

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 712.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 391.

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 761.

Ивинская. В плену времени, 373.

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 762.

Ивинская. В плену времени, 374.

Пастернак Б. Август. См.: «Доктор Живаго».

Reeder, Anna Akhmatova, 366.

Чуковский. Дневник, 31 мая 1960, 444.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 177.

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289.

Dewhirst and Farrell, The Soviet Censorship, 61.

Priscilla Johnson, «Death of a Writer» // Harper's (май 1961), 140–146; Ивинская. В плену времени, 376.

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 285.

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 287.

Associated Press, «1,000 at Rites for Pasternak», 2 июня 1960.

Кротков. Пастернаки // Грани. 1967. № 63, 84–90.

Каверин. Эпилог, 390.

Чуковский. Дневник, 16 июня 1960, 446.

Ивинская. В плену времени, 375.

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's (май 1961), 140–146.

Ивинская. В плену времени, 378.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 179.

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 287.

Gladkov, Meetings with Pasternak, 176.

Orlova, Memoirs, 147.

Kaminskaya, Final Judgment, 163.

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 286.

Существует несколько различных вариантов речи Асмуса. Приводим тот, что записала Присцилла Джонсон. См.: «Death of a Writer», Harper's (май 1961): 140–146.

«О, знал бы я, что так бывает…» — см.: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Переводы. М.: Правда, 1990, 319.

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's (май 1961): 140–146.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 396.

De Mallac, Boris Pasternak, 271.

Ивинская. В плену времени, 381.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 401.

Priscilla Johnson, «Death of a Writer» // Harper's (май 1961), 140–146.

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 397.

Ивинская. В плену времени, 390.

Там же, 390.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 211.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 154.

Там же, 162.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 191.

Ивинская. В плену времени, 387.

Там же, 343.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 201–202.

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 216.

Ольга Ивинская. Письмо Джанджакомо Фельтринелли — см. Schewe, Pasternak privat, 54–57.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 183.

Ивинская. В плену времени, 401.

Ольга Ивинская. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 28 июля 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо Ольге Ивинской 24 июня 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

См. «Publisher Backs Pasternak Ally», The New York Times, 28 января 1961.

Ивинская. В плену времени, 388.

Schewe, Pasternak privat, 78.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 384.

Ивинская. В плену времени, 383.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 209.

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 406–407.

Ивинская. В плену времени, 392.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 232.

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо Гейнцу Шеве 3 сентября 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

Д'Анджело. Дело Пастернака, 165.

Ивинская. В плену времени, 393.

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 35.

Описание судебного процесса см.: Ивинская. В плену времени, 391–404.

Ивинская. В плену времени, 405.

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 276.

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 309.

Conquest, Courage of Genius, 108.

«Khrushchev Gets Inquiry in Jailing» // The New York Times, 20 января 1961.

Harry Schwartz, «Woman Friend of Pasternak Said to Be Imprisioned by Soviet» // The New York Times, 18 января 1961.

Полностью см.: Conquest, Courage of Genius, Appendix VIII. 182–186.

Полностью см.: там же, Appendix IX, 187–191.

«Pasternak's Collaborator's Arrest», Letters // The New York Times, 26 января 1961.

The Times, 23 января 1961.

Conquest, Courage of Genius, 111.

W. Granger Blair, «Frenchman, Who Studied in Moscow, Denies Mme. Ivinskaya Accepted Smuggled Foreign Royalties» // The New York Times, 25 января 1961.

Письмо Жоржа Нива Елизавете, королеве Бельгии, от 21 января 1960 // Archive of the Private Secretariat of Queen Elisabeth, Archive of the Royal Palace, Brussels.

Conquest, Courage of Genius, 116.

Stephen S. Rosenfeld, «Soviet see 'Honest' Pasternak Misled by 'Evil' Woman» // The Washington Post, 15 октября 1961.

«Russian Backs Jailing» // The New York Times, 21 февраля 1961.

Conquest, Courage of Genius, 120.

Чуковский. Дневник, 1 мая 1961.

Письмо А. Суркова М. Суслову 19.08.1961 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289–290.

Записка о просьбе вдовы Б. Л. Пастернака 20.09. 1961 — см. там же, 291.

De Mallac, Boris Pasternak, 276.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 196.

The New York Times, 16 апреля 1977.

Taubman, Khrushchev, 628.

Nikita Khrushchev, Khrushchev Remembers: The Last Testament, 77.

Peter Grose, «Sholokhov Proud of Role as 'Soviet' Nobel Winner» // The New York Times, 1 декабря 1965.

ТАСС, 16 октября 1965.

Associated Press, 15 октября 1965.

James F. Clarity, «Soviet Writers Union Criticizes Nobel Prize Given Solzhenitsyn» // The New York Times, 10 октября 1970.

Ольга Ивинская. Письмо Н. С. Хрущеву 10 марта 1961. Полностью текст письма доступен в Государственном архиве Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 51.

«Pasternak Friends Now Seriously 111» // The New York Times, 17 июня 1961.

Ольга Ивинская. Письмо Н. С. Хрущеву 10 марта 1961. Полностью текст письма доступен в Государственном архиве Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 51.

Там же. Л. 50.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 198.

Там же, 199.

Гейнц Шеве. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 27 января 1965 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

Feltrinelli press release // Corriere della Sera, 1 марта 1970. Цит. по: Д'Анджело. Дело Пастернака, 238.

Schewe, Pasternak privat, 94.

О последних годах жизни Фельтринелли, в том числе цитаты — см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 235–334.

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 200.

Интервью Глены Макареки, бывшей сотрудницы спецхрана ВГБИЛ, данное П. Куве (Москва, 8 мая 2011).

Zubok, Zhivago's Children, 343.

Olga Carlisle, Under a New Sky, 74.

Из электронного письма авторам Линды Ортенблад, архивиста Шведской академии — 1 марта 2013.

Кес ван ден Хёвел, интервью П. Куве (Лейдшендам, 22 февраля 1999).

Reisch, Hot Books in the Cold War, 515.

Рейчел ван дер Вилден. Интервью П. Куве (Гаага, 16 августа 2012).

«Foreign Relations of the United States, 1969–1976», Soviet Union 12 (январь 1969 — октябрь 1970), 463.

«ILC: A Short Description of Its Structure and Activities», George C. Minden Papers, box 3, Hoover Institution Archives.

«ILC: A Short Description of Its Structure and Activities», George C. Minden Papers, box 3, Hoover Institution Archives.

Reisch, Hot Books in the Cold War, 525.

Nikita Khrushchev, Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes, 196.

Zubok, Zhivago's Children, 20.

Адам Михник, интервью Иосифу Бродскому (1995) — см. «Книга интервью», 713.

Бахыт Кенжеев. Электронное письмо П. Куве (10 мая 2006).

См.: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы, 361.