Вечером 3 апреля, стоя у окна своего большого уютного дома и восхищаясь видом заката, Альфред увидел, как над горизонтом поднялась странная рука. Сдвинув большой и указательный пальцы, она потушила солнце, словно свечку. На мгновение наступили сумерки, которые кончились так же внезапно, как и начались: казалось, кто-то нажал на выключатель.

Так, впрочем, и было. Это сделала его жена. Она включила свет во всем доме.

— Боже мой, Эл, — воскликнула она, — что-то уж очень быстро стемнело, а?

— Это потому, что кто-то погасил солнце.

— Что за ерунду ты городишь, — отозвалась она. — Кстати, сегодня мы ждем в гости Бенсонов к ужину и на бридж, так что приоденься получше.

— Хорошо. Ты не видела закат?

— У меня много других дел.

— Да. Я только имел в виду, что если бы ты видела закат, то заметила бы, как из-за горизонта появилась эта ручища, ее большой и указательный пальцы раздвинулись, потом сошлись и потушили солнце.

— Ну-ну, Эл, ради Бога, не удваивай ставки во время игры. А если уж удвоишь, то твердо верь в них. Обещаешь?

— Странное дело эта рука, черт возьми. Она вернула все мои детские представления об антропоморфизме.

— А что это такое?

— Ничего. Совсем ничего. Я приму душ.

— Только не надо болтать об этом весь вечер.

За ужином Эл Коллинз спросил у Стива Бенсона, видел ли он закат.

— Нет… нет, я был в душе.

— А ты, Софи? — обратился Коллинз к жене Бенсона.

— Да некогда было. Я меняла рубец на платье. Интересно, как поборницы женских прав собираются поступить с рубцами? В них вся суть нашего порабощения.

— Это одна из шуток Эла, — объяснила миссис Коллинз. — Он стоял у окна и увидел, как из-за горизонта появилась эта ручища и погасила солнце.

— Ты действительно видел, Эл?

— Честное скаутское. Большой и указательный пальцы сначала раздвинулись, потом сошлись. Пшик… Солнце погасло.

— Просто прелесть! — воскликнула Софи. — У тебя замечательное воображение.

— Особенно когда он делает ставки, — заметила его жена.

— Она никогда не забудет, как эту проклятую ставку удваивали и переудваивали, — сказала Софи. Было ясно, что сама Софи тоже никогда не забудет этого.

— Интересно, но неосуществимо, — сказал Стив Бенсон, который работал инженером на фирме Ай-би-эм. — Это небесное тело имеет диаметр почти миллион миль. Температура внутри него — более десяти миллионов градусов, а в ядре атомы водорода превращаются в гелиевый пепел. Поэтому твои слова — всего лишь поэтический образ. Солнце просуществует еще очень долго.

После второго роббера Софи Бенсон заметила: либо в доме Коллинзов холодно, либо она заболевает.

— Эл, поверни терморегулятор, — попросила миссис Коллинз.

Команда Коллинзов выиграла третий и четвертый робберы, и миссис Коллинз пожелала гостям доброй ночи с плохо скрываемым превосходством победителя. Эл Коллинз проводил их до машины, раздумывая о том, что, в конце концов, жизнь представляет собой странный процесс обособления и отчуждения. В городе это необыкновенное явление заметили бы миллионы людей; здесь же Стив Бенсон принимал душ, а его жена меняла рубец на платье.

Для апреля эта ночь была слишком холодна. Лужицы, оставшиеся после недавнего дождя, замерзли, а усыпанное звездами небо было так прозрачно, будто на дворе стояла середина зимы. Бенсоны приехали без пальто, и, пока они бежали к машине, Стив в шутку заметил, что Эл, возможно, был прав насчет солнца. Бенсон никак не мог завести машину, и Альфреду пришлось стоять дрожа от холода, пока гости не уехали. Потом он посмотрел на наружный термометр: тот показывал всего шестнадцать градусов по Фаренгейту.

— Ну, мы разбили их в пух и прах, — заметила его жена, когда он вернулся в дом. Он помог ей прибраться, и, пока они занимались всем этим, она спросила, что он имел в виду под антропоморфизмом.

— Есть такое примитивное понятие. Знаешь, в Библии сказано, что Бог создал человека по своему образу и подобию.

— Неужели? Должна тебе сказать, что в детстве я беспрекословно верила во все это. Что ты собираешься делать?

Он стоял у камина и подумывал о том, чтобы разжечь огонь.

— В апреле? Да ты, наверное, с ума сошел. Кроме того, я уже вычистила камин.

— Я завтра снова вычищу его.

— Знаешь, я пошла спать. Мне кажется, ты совсем рехнулся, если хочешь развести огонь так поздно, но я не собираюсь с тобой спорить. Ты сегодня в первый раз не завышал ставки — это приятная неожиданность.

Дрова были сухими, огонь излучал тепло, и на него было приятно смотреть. Коллинз никогда не упускал возможности понаблюдать за пляшущими языками, и теперь он не спеша смешал виски с водой и уселся перед камином, потягивая коктейль и припоминая все свои небольшие научные познания. Зеленые растения погибнут через неделю. После этого исчезнет кислород. «Как скоро?» — подумал он. Два дня… десять дней… он не мог вспомнить, но не имел ни малейшего желания открыть энциклопедию и выяснить. Станет очень холодно, ужасно холодно. Он с удивлением заметил, что не ощущает страха, не испытывает вообще ничего, кроме легкого любопытства. Перед тем как лечь, он снова посмотрел на термометр. Температура опустилась до нуля. Войдя в спальню, он увидел, что жена уже спит. Он тихо разделся, положил на постель еще одно стеганое одеяло и улегся рядом. Она пододвинулась к нему. Почувствовав рядом с собой тепло ее тела, он вскоре уснул.

Третий офицер (не настоящий офицер, а стажер — помощник офицера) шел по коридору огромного межзвездного корабля в направлении комнаты для медитаций. Целых четыре года он провел за изучением одиннадцати классов межзвездных кораблей, но теперь в реальности все казалось ему новым, внушающим благоговение и бесконечно более сложным — тем более, что этот корабль принадлежал ко второму классу, располагая полной автономностью и неограниченной дальностью полетов. В отличие от других кораблей, его назвали не именем планеты, на которой он был построен, а в честь планеты назначения Cephes 5. Как все санитарные корабли, он имел разрешение на посадку в любом порту Галактики.

Офицер знал, как ему повезло, что на стажировку он попал именно на этот корабль. Ему было двадцать два года, и в нем еще хватало романтики на то, чтобы во всем сомневаться и за все благодарить судьбу.

Корабль взлетел всего три дня назад, и все эти три дня новоиспеченного младшего офицера мучили медицинскими тестами, прививками, инструктажами и ознакомительными прогулками. Сейчас он оказался свободен и целеустремленно направился в комнату для медитаций.

Это была длинная комната с приятным золотистым освещением, потолок и стены которой казались отделанными слоновой костью. В разных местах были навалены груды подушек. Здесь уже отдыхали около дюжины из ста двадцати членов экипажа. Каждый из присутствующих сидел на тонкой подушке, скрестив ноги, выпрямив корпус. Руки сложены, глаза опущены — в общем, поза более или менее общая для любой планеты Галактики. Третий офицер выбрал место и сел на подушку, скрестив голые ноги. Одет он был только в хлопчатобумажные шорты.

Он, как всегда, попытался раствориться в осознании своего «я», развеять сомнения и страхи, погрузиться в целостность Вселенной, став частью бесконечно большего «Я», но ничего у него не получилось. Он был заблокирован, смущен и обеспокоен, его разум перескакивал с мысли на мысль, успевая между тем формировать странные и неприятные фантазии.

Он посмотрел на других мужчин и женщин в комнате, но они сидели молча, очевидно, не обеспокоенные странными и пугающими мыслями, роящимися у него в мозгу.

С полчаса третий офицер пытался обуздать свой рассудок, очистить и успокоить его, но затем отказался от этого и покинул комнату. Внезапно он понял, что в таком странном состоянии возбужденного разума он пребывает с момента своей посадки на Cephes 5. Только медитация помогла ему осознать это полностью.

Решив, что дело в нем самом, что возбуждение есть следствие его назначения на этот огромный и таинственный межзвездный лайнер, он направился в одну из смотровых кают, погрузился в кресло и надавил на кнопку обзора космического пространства. Впечатление было такое, словно он сидел в центре Галактики, глядя на ослепительные и несчетные скопления звезд. Третий офицер вспомнил, что во время всех учебных полетов он всегда приходил отдыхать именно в смотровую каюту. Сейчас же вид звезд нисколько не успокаивал астронавта. Он чувствовал себя даже хуже, чем в комнате для медитаций.

Смущенный и сбитый с толку третий офицер вышел из каюты и направился к корабельному Советнику. Оставшиеся четыре часа свободного времени он собирался посвятить знакомству с другими членами экипажа в комнате отдыха, но теперь решил, что первоочередной задачей для него является выяснение причин, по которым корабль наполнял его ощущением хаоса и дурными предчувствиями.

Он постучал в дверь Советника. Его пригласили войти, что он и сделал осторожно и боязливо, поскольку еще ни разу не бывал у Советника большого галактического корабля. Советники были легендой галактики: они занимали верхнюю строчку в табели о рангах человеческой цивилизации — старые, мудрые люди, внушающие благоговейный трепет и уважение двадцатидвухлетнему кадету. На межзвездных кораблях их ставили даже выше, чем капитана, хотя редко случалось, чтобы кто-то из Советников отменял приказ капитана или вмешивался каким-либо образом в управление кораблем. Легенды утверждали, что возраст некоторых Советников превышал двести лет, по крайней мере, стопятидесятилетие не являлось для них чем-то необыкновенным. В маленькой, просто обставленной комнате третий офицер увидел старика в голубой одежде. Он оторвал взгляд от каких-то бумаг на столе и приветливо кивнул вошедшему. Советник действительно был очень стар. Его сморщенная, сухая кожа казалась древним желто-коричневым пергаментом. Бледно-желтые глаза старика смотрели на третьего офицера доброжелательно-вопросительно. Говорили, что Советники обладают телепатическими способностями и читают чужие мысли так же легко, как обычные люди слышат чужую речь, вспомнил третий офицер.

— Истинная правда, — мягко сказал старик. — Имейте терпение, третий офицер. Вы даже не можете себе представить, сколько вам еще предстоит узнать. — Он указал на стул. — Сядьте и расслабьтесь. Нас с вами разделяют сто двенадцать лет разницы в возрасте. Может вас это и не впечатляет, но срок все же внушительный…

Третий офицер кивнул.

— Вы были в комнате медитаций и не смогли медитировать?

— Да, сэр.

— Вы знаете почему?

— Нет, сэр.

— И даже не подозреваете почему?

— Мне уже приходилось летать… — сказал третий офицер.

— Значит, вы пробыли здесь уже три дня, прошли медицинское обследование, прослушали лекции, наглотались разных сывороток и антител, но никто вам до сих пор не сказал, какой груз несет этот корабль?

— Нет, сэр.

— Никто не объяснил его назначение?

— Нет, сэр.

— И, разумеется, вы не спросили?

— Нет, сэр, я не спрашивал.

Советник молча смотрел на третьего офицера минуты две или три. Третий офицер почувствовал, как его проблемы растворяются в нахлынувшем вдруг возбуждении и любопытстве, которые вызвал его легендарный собеседник. Наконец он не удержался.

— Простите мне мою смелость, сэр, можно задать личный вопрос?

— Мне трудно представить себе вопрос, который требует прощения, — ответил, улыбаясь, Советник.

— Сейчас вы тоже читаете мои мысли, сэр?

— Читаю ваши мысли? О, нет. Зачем? Я все о вас знаю. Нам в экипаже требуются необычные молодые люди, и вы как раз такой человек: я просто смотрю на вас и вспоминаю свою молодость. Это привычка пожилых. В своих мыслях мы слишком часто уходим далеко в сторону. Теперь относительно медитаций — вам понадобится время, но когда вы поймете назначение Cephes пять, то все ваши тревоги уйдут и вы сможете медитировать на более высоком уровне, соразмерном с новым напряжением воли. Вы знаете, что такое «убийство»?

— Нет, сэр.

— Вы слышали раньше это слово?

— Нет, сэр. Не помню.

Старик, казалось, улыбнулся и снова минуты на две погрузился в размышления. Третий офицер ждал.

— Вам еще предстоит изучить множество жизненных аспектов, — произнес наконец Советник. — Вы познакомитесь с вещами, о существовании которых вы, возможно, даже не подозревали. Это не отнимет много времени и даже не будет слишком сильным потрясением. Все это мы предусмотрели, включая вас в состав экипажа Cephes пять. Начнем с концепции убийства как идеи и действия. Убийство представляет собой действие, имеющее целью лишение другого человека жизни. Идея эта коренится в аномальных чувствах ненависти и агрессивности.

— Ненависти и агрессивности, — повторил медленно третий офицер.

— Вы следите за моей мыслью? Вам понятно?

— Думаю, что да.

— Слова, возможно, вам незнакомые. Откройте на секунду свой разум: попробуйте почувствовать то, о чем я только что говорил. — Взгляд старого человека стал бессмысленным. Неожиданно третий офицер вздрогнул и закричал от отвращения. Он закрыл лицо руками и несколько секунд дрожал всем телом. — Извините, но это было необходимо, — сказал Советник. — Страх — важная составная убийства, поэтому я был вынужден коснуться центров страха и ужаса в вашем мозге. Иначе как еще объяснить, что такое цвет, слепому человеку?

Третий офицер кивнул.

— Убийство как действие — это завершение того, что вы сейчас почувствовали. Есть и другие ступени — боль, пытка… Сразу говорите, если смысл каких-то слов ускользает от вас.

— Пытка, — я никогда не слышал этого слова.

— Умышленное причинение боли, психологической боли, физической боли.

— А зачем? — спросил третий офицер.

— Трудный вопрос. Вы ищете причину? Причина — это логика, а логика подразумевает здоровье. Мы же рассматриваем болезнь: самую страшную болезнь, которая только может поразить человека.

— А убийство? Это тоже что-то из прошлого? Из детства человеческой цивилизации?

— Нет. Это реальность.

— Вы хотите сказать, что и сейчас люди убивают людей?

— Именно так.

— Без причины.

— Без причины в нашем понимании этого слова. В своем болезненном мире они находят и причину, и повод.

— И их достаточно, чтобы лишить человека жизни? — прошептал третий офицер.

— Достаточно, чтобы лишить человека жизни.

Молодой человек покачал головой:

— Невероятно — просто невероятно. Но послушайте, сэр, при всем моем к вам уважении… Я все же получил образование, очень хорошее образование. Я читал книги, смотрел телевизор. Я следил за информацией. Как могло получиться, что я никогда не слышал об этом — мне даже слова незнакомы.

— Сколько обитаемых планет в Галактике? — спросил старик, еле заметно улыбаясь.

— Тридцать три тысячи четыреста шестьдесят девять.

— Тридцать три тысячи четыреста семьдесят две, поскольку за последний месяц поселенцы колонизировали Филбус семь, восемь и девять. Тридцать три тысячи четыреста семьдесят две. Это отвечает на ваш вопрос? Есть тысячи планет, на которых люди никогда не убивали друг друга, как есть и тысячи планет, на которых не знают, что такое туберкулез, пневмония, лихорадка.

— Все эти болезни мы умеем лечить, — запротестовал третий офицер.

— Да, мы способны бороться с болезнями. Почти со всеми. Но, к сожалению, не существует абсолютных знаний. Мы узнаем много нового, но чем больше мы познаем, тем шире становятся границы непознанного. Болезнь, которую мы сейчас обсуждаем, до сих пор не поддается лечению, хотя над поиском решения бьются наши лучшие умы.

— У нее есть название?

— Да. Она называется безумие.

— И вы говорите, что это древняя болезнь?

— Да, очень старая.

Молодой человек глубоко задумался. Старик терпеливо ждал. Наконец стажер спросил:

— Если исцеление невозможно, то что же делают с теми, кто убивает?

— Мы их изолируем.

Догадка осенила третьего офицера:

— На Cephes 5?

— Да. Мы изолируем их на планете Cephes пять. Мы делаем это с состраданием, не нанося им душевных травм. Мы давно уже испробовали другие варианты, к сожалению, оказавшиеся неудачными, и в конце концов пришли к выводу, что единственным выходом является изоляция.

— И этот корабль… — третий офицер умолк.

— Именно так. Это транспортный корабль. Мы собираем больных по всей Галактике и отвозим их на Cephes пять. Поэтому мы так тщательно отбираем экипаж, укомплектовывая его только теми, кого отличает внутренняя сила. Теперь вы понимаете, почему ваша попытка медитации окончилась неудачей?

— Да. Мне кажется, да.

— Невозможно не почувствовать вибраций, пронизывающих корабль, но можно научиться справляться с ними, находить новые силы в борьбе. Впрочем, у вас всегда есть выбор — вы можете покинуть корабль.

Старик задумчиво смотрел на третьего офицера. Стремительная красота молодости, золотые волосы, чистые голубые глаза напомнили ему время, когда он сам был молодым, сильным и красивым, не знающим сожалений юнцом, очарованным вечным чудом жизни.

— Я думаю, что не уйду с корабля, сэр, — сказал через секунду третий офицер.

— Я тоже думаю, что вам этого делать не следует. — Советник встал, высокий, подтянутый и худой, в свободной голубой одежде. — Идемте, — сказал он юноше, — вы должны узнать кое-что еще. Помните, третий офицер, у нас нет альтернативы. Без изоляции генетические данные этих несчастных людей создают опасность заражения всей Галактики.

Третий офицер открыл дверь перед Советником и последовал за ним по коридору к одному из лифтов. Они шли мимо других членов экипажа, мужчин и женщин с разными цветами кожи, каждый из которых жестом выражал уважение к Советнику. Они немного подождали лифт, и, когда двери наконец распахнулись, они нос к носу столкнулись с капитаном корабля. Третий офицер еще ни разу не видел капитана, он знал только, что это была женщина. Его поразила ее грация и красота. Ей было немного за пятьдесят. Ее темные раскосые глаза сверкали, а черные волосы едва заметно тронула седина. Белое платье великолепно оттеняло бронзовый цвет ее кожи. Выходя из лифта, она на секунду придержала дверь и сказала Советнику, что он выглядит отдохнувшим и посвежевшим.

— Благодарю вас, капитан. Позвольте представить: это третий офицер. Он только три дня на борту.

Женщина грациозно повернулась и тепло приветствовала молодого человека, всем видом показывая, что в нем здесь нуждаются.

— Мы обсуждали Cephes пять, — пояснил Советник. — Сейчас я сопровождаю его в комнату для сна.

Лифт опустился в чрево корабля, остановился, его двери раздвинулись. Третий офицер последовал за Советником в длинную широкую камеру, которая с первого взгляда потрясла его — место напоминало морг, где на расположенных в три яруса постелях спали, по крайней мере, пятьсот молодых людей: юношей, девушек и даже детей, некоторым из которых было лет десять-двенадцать. Не было видно никого старше двадцати пяти. Они спали и внешне выглядели совсем нестрашными.

Третий офицер перешел на шепот.

— В этом нет необходимости, — сказал Советник, — они не проснутся, пока мы их не разбудим.

Старик повел молодого человека вдоль длинной череды кроватей в конец камеры, где за стеклянной стеной мужчины и женщины в белых халатах работали у стола, на котором лежал мужчина. Множество проводов отходило от повязки на его черепе. Сзади располагались различные приборы.

— Мы блокируем их память, — пояснил Советник, — это в наших силах, а затем встраиваем им новые блоки памяти. Это очень сложная процедура. У них не должно оставаться никаких воспоминаний о жизни вне Cephes пять, их полностью ориентируют на Cephes пять и живущих там людей.

— Там вы их просто оставляете?

— О, нет. На Cephes пять у нас есть сеть агентств, которые мы основали многие годы назад. Включение новоприбывших в жизнь на Cephes пять является наиболее важной и деликатной проблемой. Если бы жители Cephes пять обо всем узнали, то последствия оказались бы трагическими. Но вероятность этого невелика. Практически близка к нулю.

— Почему?

— Потому что весь образ жизни на Cephes пять строится на эго-структуре. Каждый обитатель этой планеты тратит свою жизнь на создание эго-структуры, которая субъективно помещает его в центр Вселенной. Эта эго-структура является каркасом, на котором индивидуум формирует в себе антропоморфического супермена, которого он называет Богом и который оправдывает его право убивать.

— Я не уверен, что все понял, — сказал третий офицер.

— В свое время поймете. Сейчас вам достаточно принять факт, что люди Cephes пять считают свою планету и собственное «я» центром Вселенной. Они строят свою жизнь, стараясь исключить любую неопределенность, касающуюся этого вопроса. Вот что помогло нам продолжать этот процесс столь долгое время. Знаете, они даже отказываются обсуждать возможность существования развитой цивилизации еще где-то во Вселенной.

— Они ничего не знают?

— Да, не знают.

Некоторое время они стояли там, третий офицер наблюдал за работой врачей, и ему становилось все более не по себе. Тогда Советник похлопал его по плечу и сказал:

— Достаточно. Даже во сне они думают и мечтают, а вы еще не готовы находиться столь долго под воздействием вибраций их мозга. Давайте пойдем сейчас в одну из смотровых кают, посидим там, поговорим немного и успокоимся.

В смотровой каюте третий офицер наконец смог расслабиться и попытался упорядочить поток новых идей и впечатлений. Он понял, что полон великой жалости, всепоглощающего чувства печали, и начал говорить об этом мудрому старику.

— Это вполне естественно, — сказал Советник.

— Чем они занимаются на Cephes пять?

— Они убивают.

— Значит планета пуста?

— Нет. Эти бедные создания сознают свою функцию — убивать — и ставят эту функцию выше всего. Поэтому у них самая высокая рождаемость: такой нет нигде во Вселенной. Они постоянно увеличивают свое население, рост рождаемости опережает рост числа убийств.

— А каково их интеллектуальное развитие?

— Нормальное, но проку от этого мало. Их «эго» препятствует формированию сверхинтеллекта.

— Но как их интеллект может сочетаться с продолжением убийств?

— Весь их интеллектуальный потенциал направлен на убийство себе подобных. Как я уже говорил, они безумны.

— Но, обладая интеллектом, они скоро станут способны выходить в космическое пространство?

— О да. Они уже научились этому с помощью примитивных ракет. Но мы избрали Cephes пять именно потому, что это наиболее удаленная от нас планета. Они сумели выйти в ближний космос, но перед ними встали проблемы искривления пространства, перемещения со сверхсветовой скоростью, а этих проблем им не решить никогда: задача такого порядка требует колоссальной концентрации сверхинтеллекта, внутреннего интеллекта.

Некоторое время третий офицер сидел молча, а затем мягко спросил:

— Они сильно страдают?

— Боюсь, что да.

— Но им оставлена хоть какая-то надежда?

— Надежда остается всегда, — вздохнул старик.

— Мы называем эту планету Cephes пять, — сказал третий офицер. — А как ее называют сами обитатели, эти аборигены?

— Они называют ее Земля, — ответил старик.

Чистым везением, по общему мнению, было то, что именно Су ван руководил раскопками, ибо помимо того, что он был археологом второго класса, он еще и увлекался особенностями социального мышления второй половины двадцатого века. Он был не просто историком, он был человеком, увлеченно исследующим глухие задворки истории. Иначе яйцо вряд ли могло рассчитывать на столь бережное к себе отношение.

Раскопки велись в северной части района, который раньше назывался Огайо; национальное образование, располагавшееся тут, известно как Соединенные Штаты Америки. Нация эта была так сильна, что перед окончательным распадом ей удалось пережить три атомные войны. Поэтому здесь сохранилось больше герметически закрытых убежищ, чем в любой другой части планеты. Каждый школьник знает, что только в последние сто лет нам удалось до некоторой степени понять древние социальные устои, доминировавшие в последние десятилетия предыдущей эры. Брешь в три тысячи лет нелегко преодолеть, и совершенно естественно, что эпоха атомных войн с трудом поддается пониманию нормальных людей.

Суван истратил многие годы на вычисление точного места будущих раскопок, но настоящей его целью были отнюдь не убежища, а другие, забытые проявления тех времен. То было время смерти и, следовательно, время великого сопротивления смерти — с помощью лекарств, сывороток, антител и, в чем был особый интерес Сувана, — замораживания.

Сувана крайне интересовал вопрос замораживания. Насколько он мог судить по результатам своих исследований, в начале второй половины двадцатого века были достигнуты значительные успехи в быстром замораживании человеческих органов и даже особей животных; и простейшие организмы, оттаяв, продолжали жить.

Ряд врачей разработали методику замораживания людей, страдающих неизлечимыми болезнями, с последующим хранением их в таком состоянии вплоть до того момента, когда будет найден метод лечения конкретной болезни. Тогда, теоретически, их можно было бы оживить и вылечить. Метод был доступен только богатым людям, и несколько тысяч из них рискнули — но никаких подтверждений хотя бы одного успешного оживления и излечения не было известно, а все построенные в этих целях центры были разрушены в огне последовавшего варварства и дикости.

Суван, однако, обнаружил ссылку на один такой центр, построенный в последнее десятилетие атомной эры. Он располагался глубоко под землей. Его компрессоры потребляли энергию атомного реактора. Ресурс этого реактора как раз сейчас должен был подходить к концу.

Суван с помощниками пробили в лавоподобной породе к югу от озера шахту в сто футов глубиной и сейчас достигли руин странного подземного сооружения. Вооруженные мощными прожекторами, лазерными резаками и обычными кирко-мотыгами, Суван вместе со своими товарищами студентами последовательно обшаривали руины, переходя из зала в зал, из комнаты в комнату.

Его ожидания не были обмануты. Он нашел как раз то, что искал — институт замораживания и сохранения людей.

Они обходили камеры, в каждой их которых рядами были уложены контейнеры, словно в христианских гробницах смутно припоминаемого прошлого. И все же их постигла неудача: оказалось, что подача энергии прекратилась уже тогда, три тысячелетия назад, и теперь даже скелеты на дне контейнеров давно превратились в пыль.

«Так проходят мечты человека о бессмертии, — подумал Суван. — Кто были эти бедняги, о чем они размышляли в последние минуты перед замораживанием, пытаясь обмануть самое неуловимое, что есть во Вселенной, — время?»

Его студенты возбужденно переговаривались. Суван знал, что его раскопки — одно из самых важных и волнующих открытий современности, и, тем не менее, испытывал глубокое разочарование. В глубине души он надеялся найти здесь хорошо сохранившееся тело, оживить его с помощью современной медицины и получить достоверные сведения о тех таинственных десятилетиях, когда человеческая раса в приступе вселенского безумия уничтожила не только девяносто девять процентов своего населения, но и всех животных и птиц, обитавших тогда на Земле. Сохранились лишь отдельные фрагментарные сведения о формах жизни тех дней. О птицах, например, было известно так мало, что эти воздушные, удивительные создания, парящие в небесах, воспринимались исключительно как субъекты мифологии, а не реальной жизни.

Найти мужчину или женщину, способных пролить свет на причину огненных штормов, обрушенных нациями друг на друга, не удалось, и эта потаенная мечта Сувана потерпела крах. Кое-где сохранились в целости отдельные важные костные фрагменты: череп с прекрасно сохранившимися зубами, бедренная кость, ступня и в одном контейнере, к большому удивлению, мумифицированная ладонь. Все это имело колоссальное значение, но было абсолютно несравнимо с мечтами, носившимися в голове Сувана.

Как бы то ни было, Суван со студентами продолжали тщательное обследование руин. Они не пропускали ничего. Более тысячи двухсот контейнеров было проверено, но во всех них не было ничего, кроме пыли и смерти.

Сам факт, что это сооружение было построено так глубоко под землей, говорил о том, что его строили в конце атомной эры. Ученые к тому времени успели понять уязвимость источников электрической энергии в отличие от источников атомной энергии, и, если историки не ошибались, атомная энергия уже использовалась для получения электричества. Но какой тип реактора использовался? Как долго он функционировал? И где расположена станция? Если для охлаждения использовали воду, то станция должна находиться на берегу озера, на береговой линии, обратившейся в стекло и лаву. Скорее всего, древней науке так и не удалось понять принципы построения автономной атомной установки, способной обеспечивать подачу энергии в течение пяти тысяч лет.

В этот момент его размышления были прерваны громким возгласом студента, ответственного за радиационный контроль.

— Радиация, сэр.

Вещь не слишком редкая при раскопках у поверхности земли и совершенно необычная на такой глубине.

— Уровень?

— Точка ноль-ноль-три — очень низкий.

— Хорошо, — сказал Суван. — Продолжайте.

Им осталось исследовать последнюю камеру, что-то вроде лаборатории. Странно, что кости истлели, а оборудование сохранилось. Суван следовал за радиационным детектором, студенты за ним, и все двигались очень медленно.

— Уровень — точка ноль-ноль-семь, сэр. Пока это безвредно. Думаю, что ядерная установка там, в углу, сэр.

Еле слышное гудение доносилось из угла: большой запечатанный шкаф был связан кабелем со стальным кубическим блоком около фута высотой. Вот этот-то таинственный блок и издавал еле слышный звук.

Суван повернулся к студентам:

— Анализ звука, пожалуйста.

Студент настроил прибор, который нес в руках, и считал результаты.

— Шкаф несомненно является генератором! — воскликнул юноша возбужденно. — Атомная энергетическая установка: довольно примитивная, не слишком мощная, но энергию вырабатывает постоянно.

— Значит, энергия бесперебойно поступала в блок все это время?

— С блоком не все ясно, — ответил студент. — Похоже на насос, змеевик, возможно компрессор. Активная система предназначалась, скорее всего, для охлаждения. Она функционирует, сэр…

Суван прикоснулся к блоку. Холодный, но не холоднее остальных металлических предметов в этих руинах. «Хорошая изоляция», — подумал он, в который раз восхищаясь техническим гением древних людей.

— Значит, — сказал Суван вслух, — если в нем содержится замороженный объект, то он очень небольшой?

Его буквально трясло от волнения.

— Да, очень небольшой, сэр.

Спустя две недели Суван выступал перед людьми по телевидению. Люди нынешнего времени не делились на нации, расы. Они говорили на одном языке: немногие выжившие после атомного кошмара трехтысячелетней давности были вынуждены сродниться между собой, и проблема разных языков отпала. Со временем люди вновь освоили все пять континентов, и сегодня население уже перевалило за миллиард. Снова поля были засеяны пшеницей, земля покрылась лесами и садами, а в морях плавала рыба. Не было только животных и птиц — ни одна особь не выжила.

— Все же мы кое-что знаем о птицах, — сказал Суван, испытывая некоторое волнение, поскольку впервые выступал по всемирной телесети. Он уже рассказал о своих расчетах, раскопках и находках. — Не много, к сожалению. До нас не дошло ни одного рисунка, ни одной фотографии птицы. Сведения о них мы черпаем, например, из старых книг, где им посвящены отдельные строки. Мы знаем, что средой обитания им служила атмосфера, что они летали при помощи крыльев, но не как наши аэропланы с атомными реактивными двигателями, а так, как плавают рыбы, — спокойно, грациозно и красиво. Мы знаем, что птицы различались между собой по размеру, что их кожа, а главное, крылья были снабжены особым аэродинамическим покровом — перьями. Но как выглядели птицы, что такое крылья, как было устроено их оперение, мы не знаем: наши художники рисуют их, соотносясь только со своим воображением.

И вот в последней комнате странного института, построенного древними людьми Америки, в единственной действующей холодильной камере мы нашли маленький круглый предмет, который, как мы считаем, является птичьим яйцом.

Как вы знаете, среди натуралистов разгорелся спор о том, могут ли теплокровные воспроизводить потомство путем откладывания яиц, как это делают насекомые. Этот спор еще не закончен. Многие известные ученые полагают, что яйцо птицы было просто символом, мифологическим символом. Другие утверждают столь же безапелляционно, что откладывание яиц было общим для всех птиц способом воспроизводства. Возможно, вскоре этот спор будет окончательно разрешен.

Как бы то ни было, сейчас вы увидите яйцо.

Маленький белый предмет, длиной в дюйм, появился на телевизионных экранах, и люди Земли смогли увидеть его.

— Это яйцо. Мы приняли все возможные меры предосторожности при изъятии его из холодильной камеры, и сейчас оно хранится в специально сконструированном инкубаторе. Мы проанализировали каждый фактор, который мог бы нам помочь в определении оптимального температурного режима, и сейчас нам остается только ждать и наблюдать. Мы не имеем ни малейшего представления, сколько может длиться инкубационный период. Машина, использованная для охлаждения и сохранения яйца, была, вероятно, первой в своем роде, а может быть и единственной, и, очевидно, ее создатели планировали заморозить яйцо на очень короткое время, возможно, с целью проверки работоспособности самой машины. Мы можем только надеяться, что три тысячи лет ожидания не погубили жизнь зародыша.

Для Сувана все происходящее стало чуть ли не делом жизни. Яйцо было передано комитету натуралистов и биологов, но привилегии открывателя позволяли Сувану всегда быть в гуще событий. Его друзья, его семья забыли, когда в последний раз видели его, он дневал и ночевал в лаборатории, ел за рабочим столом и спал на специально принесенной койке. Телекамеры, нацеленные на загадочный предмет в стеклянном инкубаторе, круглосуточно передавали изображение на мировую телесеть, но Суван (как, впрочем, и весь ученый комитет в полном составе) ни на секунду не отходил от яйца. Он пробуждался ото сна и первым делом торопился посмотреть на яйцо. Он сидел часами над рисунками птиц, сделанными современными художниками, и вспоминал древние легенды о метафизических существах — ангелах, раздумывая, не могли ли они происходить от некоторых видов птиц.

Он не был одинок в своем фанатизме. В мире без границ, войн, болезней, в мире, не знающем ненависти, еще никогда не случалось столь волнующего события. Миллионы зрителей наблюдали яйцо на телеэкранах, пытаясь представить, чем оно для них обернется.

И наконец это случилось. На исходе четырнадцатых суток спящего Сувана растормошила одна из ассистенток.

— Вылупляется! — кричала она. — Скорее, Суван, вылупляется!

В ночной рубашке Суван помчался в лабораторию, где натуралисты и биологи уже собрались вокруг инкубатора. В шуме голосов можно было расслышать просьбы операторов освободить место для съемок, но на них никто не обращал внимания.

Это произошло. Скорлупа уже треснула, и он успел увидеть, как наружу пробился сначала крошечный клюв, а за ним — маленький мячик пушистых желтых перьев. В первый момент он испытал острое разочарование. Это и есть птица? Этот бесформенный живой комочек, стоящий на двух лапках, едва способный передвигаться и, очевидно, не умеющий летать? Затем здравый смысл подсказал ему, что детеныш не обязательно похож на взрослую особь и что сам факт появления жизни из древнего замороженного яйца — самое большое чудо, с которым ему довелось столкнуться в своей жизни.

Теперь настала очередь натуралистов и биологов. Суммировав разрозненную информацию, они пришли к выводу, что кормить новорожденного следует личинками насекомых. Они двигались интуитивно, на ощупь, но счастье не отвернулось, нужное питание удалось подобрать раньше, чем птенец начал настоятельно требовать еды.

В течение следующих нескольких недель весь мир, и Суван в том числе, переживал незабываемые ощущения, наблюдая за постепенным превращением маленького цыпленка в красивую желтую певчую птицу. После инкубатора ее поместили в клетку, потом в еще большую клетку, и наступил день, когда она расправила свои крылья и сделала первую попытку взлететь. Почти полмиллиарда людей желали ей успеха, но птица об этом ничего не знала. Она запела, вначале робко, а затем все более уверенно. Она пела незамысловатую песенку, но вниманию, с которым весь мир прислушивался к раздающимся трелям, позавидовал бы самый прославленный композитор.

Птице построили еще большую клетку, тридцать футов в высоту, пятьдесят в ширину и пятьдесят в длину. Установили ее в середине парка, где птица и пела, кружа, как маленький солнечный зайчик. Миллионы людей приходили в парк, чтобы увидеть птицу собственными глазами. Они прибывали с других континентов, пересекали широкие моря, они приходили из самых дальних уголков планеты, лишь бы взглянуть на нее.

И, возможно, после этого жизнь некоторых из них менялась, как изменилась жизнь Сувана. Теперь он жил мечтами о когда-то существовавшем мире, небо которого было населено этими чудесными пернатыми созданиями. Какая, должно быть, радость — жить с ними! Какое счастье — видеть их буквально с порога дома, наблюдать за ними, слушать с утра до самой ночи их пронзительные песни! Он часто приходил в парк и долго стоял, глядя на стремительный комочек солнца, вернувшийся на Землю из незапамятных времен. И однажды, стоя так, он посмотрел вверх на широкие голубые просторы и неожиданно понял, что должен делать.

Суван был человеком с мировым именем. Для него бы не составило большого труда добиться встречи с Советом. Вскоре он предстал перед сотней людей, мужчин и женщин, управлявших жизнью на Земле. Председатель, уважаемый белобородый старик, давно перешагнувший девяностолетний рубеж, сказал ему:

— Мы слушаем тебя, Суван.

Суван нервничал, но знал то, что должен был сказать. Наконец он произнес:

— Птицу надо выпустить на свободу.

В зале наступила тишина. Прошло несколько минут, прежде чем поднялась женщина и спросила:

— Почему, Суван?

— Поймите, к этой птице у меня особое отношение. Она вошла в мою жизнь, в мое «я», она дала мне что-то, чем я до этого не обладал.

— Твои слова в равной мере относятся и ко всем нам, Суван.

— Возможно. И тогда вы знаете, о чем я говорю. Птица с нами уже больше года. Натуралисты, с которыми я беседовал, полагают, что такое маленькое создание не проживет очень долго. В своих действиях мы руководствуемся законами любви и братства. Мы воздаем за то, что получаем. Птица принесла нам бесценный дар — позволила всем еще раз восхититься чудом жизни. Все, что мы можем дать ей в ответ — это голубое небо. Вот почему я предлагаю выпустить птицу на свободу.

Суван вышел из зала, и Совет приступил к обсуждению. На следующий день мир узнал о принятом решении. Птицу выпустят на свободу. Совет дал этому простое объяснение, почти точь-в-точь повторив слова Сувана.

В назначенный день около полумиллиона человек заполнили холмы и долины парка. Еще полмиллиарда приникли к телеэкранам.

Суван стоял рядом с клеткой. Он просто стоял и смотрел, как отъехала в сторону крыша клетки.

Птица сидела на перекладине и пела. Ощутив внезапную свободу, она полетела кругами: сначала — внутри клетки, затем — поднимаясь все выше и выше, и вот она уже превратилась в маленькую точку, а затем исчезла вовсе.

— Может быть, она вернется, — прошептал кто-то рядом с Суваном.

Странно, но он надеялся, что птица не вернется. Его глаза наполнились слезами, но душа ликовала. Прилив такой полной, свободной радости он испытывал впервые в жизни.

— Ну, как самочувствие? — спросил меня Гринберг.

— Хуже не бывает. Паршивое. Чего-то боюсь. Не совсем здоров: что-то тянет в желудке. Мутит. Такое ощущение, что меня вот-вот стошнит. Но сильнее всего — чувство страха. Словом, тоска…

— Хорошо.

— Что уж тут хорошего?

— То, что вы полностью осознаете свое состояние и свои ощущения. Сейчас это очень важно. Если бы вы сказали, что полны решимости и не испытываете страха, то я бы забеспокоился.

— Зато беспокоюсь я! — Мне действительно было не по себе.

— Вы не связаны ни контрактом, ни каким-либо другим соглашением, — медленно произнес Зви Либен, глядя на меня холодными голубыми глазами. Я никогда не воспринимал его как Нобелевского лауреата, блестящего физика, которого часто сравнивали с Эйнштейном и Ферми; для меня он был просто израильтянином (которых я уважал, но не очень любил), хладнокровным и непреклонным. В его неукротимой воле не угадывалось ни смелости, ни трусости — одна решимость. — Знайте, дверь еще открыта.

— Зви, не надо так, — спокойно сказал доктор Голдмен.

— Все нормально, — заверил Гринберг, шестидесятилетний тучный, круглолицый добряк, никогда не повышавший голоса и не терявший самообладания. Он был разносторонним специалистом: доктор медицины, психиатр, физик, философ и бизнесмен. — Все в полном порядке. Сейчас ему предстоит столкнуться со всем этим лицом к лицу: с его опасениями, его надеждами, необходимостью принять решение, да и с открытой дверью тоже. Разумеется, он может отказаться, и никто его за это не упрекнет. Вы понимаете это, не так ли, Скотт?

— Я это понимаю.

— У нас нет секретов. Проект, подобный этому, был бы бессмысленным и безнравственным; если бы у нас были секреты друг от друга. Возможно, проект в любом случае является безнравственным, похоже, я давно уже не имею ничего общего с тем, что называется нравственностью. Мы долго работали над поиском души, целых семь лет, и теперь приняли окончательное решение. Суббота Господня в конце наших поисков, если можно так выразиться, и мы ее празднуем. Работа завершена. Вы были и остаетесь моим другом. Я посвятил вас в эту работу в самом ее начале, а теперь вы оказались в самом центре. Зви был против вашей кандидатуры, и вы об этом знаете. Он предпочел бы еврея. Мы с Голдменом были другого мнения, и Зви согласился с нашим решением.

— Мне хотелось бы закрыть дверь, — включился я. — Я не пришел бы сюда, не решившись идти до конца. А Зви я сказал о мучающих меня сомнениях, потому что считал, что должен быть откровенным. Он же расценил это как недостаток решимости.

— Вы никогда больше не женились, — произнес Голдмен.

— Я не совсем понимаю, к чему вы об этом говорите.

— Не имеет смысла обсуждать это сейчас, — заметил Зви. — Скотт принял решение. Он смелый человек, и я хотел бы пожать ему руку. — Он с подчеркнутой признательностью сделал это.

— Не возникли ли у вас какие-нибудь вопросы? — поинтересовался Голдмен. — В нашем распоряжении еще час времени.

От этого могучего, сильного когда-то человека осталась одна лишь тень. Врачи обнаружили у него опухоль, которую нельзя оперировать, и, скорее всего, через год он умрет. Со стороны, однако, казалось, что неизбежная смерть вызывала в нем только любопытство и неуловимую печаль. Да, эти трое были необыкновенными людьми.

— У меня действительно есть несколько вопросов, которые я вам еще не задавал. Я не знаю, правда, стоит ли их вообще задавать.

— Задавайте, — подбодрил меня Голдмен. — У вас и так слишком много сомнений, может, нам удастся разрешить хотя бы некоторые из них.

— Хорошо. Вот я раздумывал над математической стороной дела, но до сих пор так ни к чему и не пришел. Хотя боюсь, что одного часа для этого мало.

— Да, мало.

— До сих пор для наглядности пытаются переводить математику в образы. Но мне кажется, что математики этим никогда не пользуются.

— Кто пользуется, кто — нет, — в первый раз улыбнулся Зви. — Я пользовался, но это только мешало моей работе. Поэтому я от этого отказался. Подобно тому как не существует слов для обозначения неизвестных нам предметов, так не существует образов для понятий, выходящих за рамки нашего опыта.

— Оригинально, не находите, Скотт? — поинтересовался Гринберг.

— Я боюсь разрыва цепочки, боюсь, что все придет к совершенно другому результату. Не будет, к примеру, этого проекта. Кроме того, вдруг я ошибусь и погублю вас и тысячи, а может, и миллионы, других людей, живущих сегодня на Земле?

— Здесь-то и разделяются абстрактные понятия и математика, — сказал Зви. — Ответ на ваш вопрос — отрицательный, но у меня нет способа объяснить вам это.

— А себе вы это объяснить можете?

Зви медленно покачал головой, а Гринберг пояснил:

— Не в большей степени, Скотт, чем Эйнштейн мог представить себе свою идею искривленности и ограниченности пространства.

— А я могу представить, — возразил я. — Правда, не такую сложную материю, как идея Эйнштейна, но возврат в прошлое на двадцать четыре часа, например, представить могу. Вчера в это время мы вчетвером сидели за этим же самым столом, и я пил шотландское виски с содовой. Ну что из этого следует? Значит, я — вчерашний и я — пришедший из будущего идентичны?

— Нет. Просто это был вчерашний день.

— А если бы я пришел из будущего, но держал в руке не стакан виски, а бутылку вина?

— Это парадокс, — мягко пояснил Голдмен, — перед которым наш разум бессилен. Именно поэтому мы не решились испытать нашу машину. Дорогой Скотт, и вы и я умрем, и это тоже является парадоксом и тайной. Мы, физики, математики и ученые, открыли кое-какие координаты и на их базе составили некоторые уравнения. Наши символы работают, но наш разум, наше воображение не в силах следовать за ними. Я могу размышлять о неизбежности смерти, об опухоли, которая растет во мне; вы, как мужественный человек, в меру своих представлений принимаете вероятность смерти. Но никто из нас не может постигнуть того, что нам предстоит. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем.

— Тогда вам остается только положиться на наши объяснения.

Я пожал плечами и кивнул.

— Есть еще вопросы, Скотт? — спросил Гринберг.

— Тысяча вопросов, не считая те, которые я уже задал. К сожалению, на мои вопросы у вас нет ответов.

— Я бы хотел знать ответы, — вздохнул Гринберг. — Очень бы хотел!

— Отлично. Тогда начнем. Во-первых, деньги.

Гринберг положил на стол деньги, уложенные в маленькие пачки.

— Десять тысяч долларов, американских. Мы пытались раздобыть больше, но думаем, что на непредвиденные расходы будет достаточно и этого. Поверьте, Скотт, их было не так-то просто достать. Мы использовали все наши возможности в Вашингтоне и теперь знаем, что работники музеев совсем не такие неподкупные люди, какими кажутся. Спокойно расплачивайтесь за все наличными. В то время это было принято. Вот вам еще двести фунтов стерлингов, английских. На всякий случай.

— На какой случай?

— Кто его знает. Мы просто не хотим, чтобы вы были вынуждены менять деньги, поэтому приготовили еще и небольшие суммы в лирах и франках.

— И в марках?

— Немецких и австрийских — примерно на пять тысяч долларов тех и других. Странно, но их было достать легче, чем доллары. Правда, большую часть суммы мы получили от человека, имеющего некоторое представление о нашем проекте. Металлических монет не даем, они только создадут вам дополнительные трудности.

— Револьвер?

— Мы против револьвера, хотя в те времена носить револьвер было принято. В нашем случае вам безопаснее пользоваться ножом. Вот он. — Он положил на стол складной перочинный нож с перламутровой ручкой. — В нем четыре лезвия, такие ножи в то время носили все джентльмены. Для дела используйте большое — оно острое как бритва.

Зви, прищурившись, внимательно смотрел на меня. Я открыл нож и провел пальцем по лезвию. Я даже был доволен, что они не дали мне револьвер. В конце концов, тот мир мог оказаться более цивилизованным, чем наш.

Голдмен принес большую картонную коробку и поставил ее на стол.

— Ваша одежда, — пояснил он, улыбаясь примирительно. — Вы можете начинать переодеваться. Поразительно, какие они франты. Потом вы сможете оставить ее у себя.

— Потом…

Гринберг ждал, его лицо казалось задумчивым.

— У нас будет «потом». Только это и вдохновляет меня.

— Не думайте об этом, Скотт, — посоветовал Гринберг.

— У нас будет «потом». И все тут.

— Перестаньте. Наш разум не создан для парадоксов.

— «Мои дороги не твои дороги; и мои мысли не твои мысли», — процитировал Голдмен.

— Бога вспомнили?

Голдмен улыбнулся. Это вдруг успокоило меня, и я начал снимать свою одежду.

— Чертовски завидую вам, — неожиданно заявил Зви. — Если бы не проклятая хромота и не опухоль двенадцатиперстной кишки, я бы сам отправился. Ведь ни одному человеку никогда еще не представлялась такая возможность, никто еще не переживал ничего подобного. Вы вступаете во владения разума Божьего.

— Для атеистов вы, евреи, — просто религиозные фанатики.

— Это тоже часть парадокса, — согласился Гринберг. — На костюме этикетка Хеффнера и Кляйна. Прекрасные портные. Костюм сшит из импортного ирландского твида ручной выработки. В вашем саквояже лежит еще один костюм из темно-синего шевиота. Кроме того, у вас есть шесть сорочек, нательное белье и все остальное.

Он принес саквояж, стоявший у стены рядом со странным сооружением из трубок и проводов, на создание которого они потратили семь лет. Голдмен прикрепил к сорочке воротничок и передал ее мне.

— Никогда не носили таких? — поинтересовался он.

— Такие носил мой отец. — Впервые за многие годы я вспомнил об отце, и на меня нахлынули воспоминания.

— Не надо, — Зви покачал головой.

— Почему? — спросил я беспомощно. — Почему? Он что, меня не узнает?

— Вы его тоже не узнаете, — спокойно ответил Зви. — Ведь это будет тысяча восемьсот девяносто седьмой год, а вы родились только в тысяча девятьсот двадцатом. Сколько лет ему было, когда вы родились?

— Тридцать шесть.

— Следовательно, в тысяча восемьсот девяносто седьмом году он будет мальчиком примерно тринадцати лет, можете подсчитать точнее, Скотт? — встрял Гринберг.

Голдмен подошел ко мне и помог справиться с двумя пуговицами, которыми воротник пристегивался к сорочке.

— А теперь разрешите мне завязать вам галстук. Я знаю, как это делается. Внимательно следите за мной, чтобы научиться завязывать самому. Выполняйте наши рекомендации. Мы вторгаемся в систему — громадную, необычную систему, — и поэтому наше вмешательство должно быть минимальным. Зви только что правильно сказал: мы вторгаемся в разум Божий. Мы все — дерзкие люди, а может быть безумцы, как и те, кто взорвал первую атомную бомбу. Они познавали, и мир заплатил за это. Но наше вмешательство должно быть возможно меньшим. Вы не должны отклоняться от рекомендаций. Вы не должны ни с кем разговаривать, если это не будет абсолютно необходимым. Вы не должны ничего трогать, ничего изменять — за исключением того, о чем мы договорились. Теперь смотрите, как я завязываю галстук, очень просто, правда?

Я уже полностью овладел собой и хотел быстрее приступить к делу. Гринберг помог надеть твидовый пиджак.

— Великолепно. В полном соответствии с традициями Хеффнера и Кляйна. Прекрасно одетый джентльмен из высшего общества. Примерьте шляпу.

Он протянул мне мягкую фетровую шляпу, моего размера.

— Шляпа моего дедушки, — с удовольствием сказал он. — Ей-богу, вещи они делать умели, правда? Теперь, Скотт, слушайте меня внимательно: у нас остается всего десять минут. Вот ваш бумажник. — Он протянул мне большой пухлый бумажник из крокодиловой кожи. — Здесь бумаги, документы и все необходимое. Нож, деньги. Не забудьте переобуться. Обувь тоже ручной работы. В бумажнике вы найдете полную инструкцию на случай, если вы забудете какие-нибудь детали. Эти часы, — сказал он, передавая мне великолепные золотые карманные часы, — тоже принадлежали моему дедушке. Их носят в комплекте со шляпой. Они отремонтированы и отлично ходят.

Я кончил возиться с викторианскими ботинками прекрасной ручной работы. С такой мягкой обувью у меня не будет проблем. Гринберг продолжал точно и быстро инструктировать меня:

— В вашем распоряжении двадцать девять дней, четыре часа, шестнадцать минут и тридцать одна секунда. Точно по прошествии этого времени с момента прибытия вы должны вернуться сюда, в этот пакгауз, на это же самое место. Пакгауз будет таким же пустым, каким он был, когда мой дедушка приобрел его полвека назад. Через несколько минут я помечу красной краской ваши ботинки. На полу останется их контур. Когда вы будете собираться назад, займите то же самое положение. Ясно?

— Ясно.

— Прибыв на место, вы пойдете на железнодорожную станцию, сядете на первый же нью-йоркский поезд и сразу купите прямой и обратный билеты на пароход. До отплытия парохода «Виктория» у вас останется восемнадцать часов. Проведите это время на борту парохода, в своей каюте. Во время путешествия как можно меньше общайтесь с пассажирами. Если угодно, сошлитесь на морскую болезнь.

— Мне не потребуется притворяться.

— Хорошо. Пароход причалит в Гамбурге, где вы купите транзитный билет первого класса до Вены. Впрочем, все это вы знаете, к тому же в вашем бумажнике лежит подробная письменная инструкция. Вы освежили свои познания в немецком языке?

— У меня хороший немецкий. Вы это тоже знаете. Что будет, если я вовремя не вернусь в пакгауз?

Гринберг пожал плечами:

— Вот этого мы не знаем.

— Выходит, что я окажусь в мире, в котором мой отец — всего лишь маленький мальчик?

— Опять вы со своими парадоксами, — возмутился Зви. — Не советую. Это пагубно для вас и вашего рассудка.

— С моим рассудком все в порядке, — заверил я его. — Человек, стоящий одной ногой в преисподней, может не беспокоиться о своем рассудке. Вот тело мое меня беспокоит.

— Осталось четыре минуты, — мягко напомнил Гринберг. — Не могли бы вы подняться вот сюда, Скотт? Встаньте точно между электродами и прижмите саквояж как можно плотнее к телу.

— Сигары! — вспомнил я. — Боже, у меня нет с собой сигар!

— В то время сигары были лучше. Настоящая Гавана. Там и купите. А сейчас займите свое место!

Я схватил саквояж, поправил шляпу дедушки Гринберга и встал на указанное место.

— Займемся ногами, — сказал Гринберг, опускаясь передо мной на колени. Он пометил яркой краской пятки и подошвы моих ботинок. — Теперь не двигаться.

— Три минуты, — сообщил Голдмен.

— Вы выглядите чертовски эффектно в этом костюме и шляпе, — восхитился Зви.

— Долго меня не будет? — попытался выяснить я. — Я имею в виду ваше время. Сколько вам придется ждать моего возвращения?

— Ждать мы не будем. Если вам суждено вернуться оттуда, то вы не тронетесь с места и останетесь тут.

— Бред какой-то.

— Нет, это очередной парадокс, — пояснил Зви. — Я предупреждал вас — не думайте об этом.

— Две минуты, — сообщил Голдмен.

Зви положил руку на выключатель. Губы Голдмена беззвучно шевелились. Он то ли молился, то ли отсчитывал секунды.

— А вдруг что-нибудь окажется на пути? — сказал я неуверенно. — Какие-нибудь тюки, ящики. Как же смогут уместиться в одном и том же пространстве два тела. Меня просто расплющит?

— Этого не случится. Тоже парадокс.

— Откуда такая уверенность? Как вы можете знать?

Я был возбужден, испуган, мои нервы были на пределе.

Через несколько секунд я, со своим допотопным саквояжем и перламутровым перочинным ножом, унесусь сквозь время на семьдесят пять лет назад на каких-то координатах, порожденных бредовой логикой и основанных на каком-то неиспытанном и непроверенном уравнении. Что меня ждет: преисподняя, царство разума Божьего, ничто или мезозойская эра?

— Одна минута, — сказал Голдмен.

— Вы не хотите выйти? — в вопросе Гринберга звучала мольба. Он тоже боялся. Боялись все.

Я раздраженно потряс головой.

— Тридцать секунд, — отсчитывал Голдмен, — двадцать, десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, две, одна, ноль…

Я видел, как Зви нажал выключатель. Когда через двадцать девять дней, четыре часа, шестнадцать минут и тридцать одну секунду я вернулся, он все еще держал руку на выключателе и слышался отзвук мягкого голоса Голдмена, заканчивающего произносить «ноль». Я стоял на том же месте, они тоже стояли на своих местах, как в застывшей живой картине. Первым заговорил Зви:

— Где саквояж?

— Ради всего святого, дайте ему сесть и прийти в себя, — сказал Гринберг, помогая мне устроиться в кресле. Я дрожал как осиновый лист. Голдмен налил стакан бренди и поднес его к моим губам, но я отрицательно покачал головой.

— Вам холодно? — спросил Голдмен.

— У меня не шок. Просто я испугался и запыхался. Последние сто ярдов я был вынужден бежать и пробежал это расстояние за несколько секунд. Саквояж я бросил.

— Это не имеет значения.

— У него ничего не вышло, — горько произнес Зви. — Боже всемогущий, у него не получилось. Я знал это.

— У вас не получилось? — спросил Голдмен.

— Вот теперь я бы не отказался от бренди, — сказал я. Рука моя еще дрожала.

— Пусть он нам обо всем расскажет, — предложил Гринберг. — Никаких претензий и обвинений. Дайте ему высказаться откровенно, Зви. Вы меня понимаете?

— Семь лет, — в глазах Зви стояли слезы.

— И шесть миллионов долларов моих денег. Мы все кое-чему научились. Скажите нам, Скотт, вы вернулись?

Я посмотрел на Голдмена, на этого обреченного человека с опухолью, и заметил пренебрежительную, едва заметную ухмылку на его губах, как будто он давно обо всем знал.

— Вы вернулись?

Я выпил бренди, затем вынул из кармана две большие сигары и протянул одну Гринбергу, единственному среди них курильщику. После чего откусил кончик своей и прикурил. Гринберг уставился на сигару, которую держал в руках. Я глубоко затянулся и сообщил ему, что такой сигары сейчас уже не найти.

— Вы вернулись? — повторил свой вопрос Гринберг.

— Да, да. Я вернулся. Сейчас все расскажу. Но сначала дайте мне минутку отдохнуть и собраться с мыслями. Дайте вспомнить. Боже, дай мне память.

— Конечно, — согласился Голдмен, — вы должны вспомнить. Успокойтесь, Скотт. Сейчас вы вспомните.

Он, конечно, все знал, этот иссохший человек, к которому каждую ночь являлся ангел смерти. Голдмен обходился без координат и уравнений, но он бывал так же недалеко от Бога, как и я, и ему были знакомы страх и чудо такой встречи.

— Видите ли, — пояснил он Зви и Гринбергу, — ему надо вспомнить. Вы поймете это через несколько минут. Но ему нужно некоторое время для этого.

Гринберг налил мне второй стакан бренди. Сигару он так и не прикурил. Он продолжал ее рассматривать и вертеть в руках.

— Свежая, — пробормотал он, нюхая сигару. — Очень темный табак. Они, по-видимому, иначе обрабатывают табачный лист.

— Я вернулся, — сообщил наконец я. — Семьдесят пять лет. Все получилось: машина, уравнения, проклятые координаты — все сработало. Это напоминало болезнь, длившуюся несколько минут. Страшную болезнь. Мне казалось, что я умираю. И вдруг я оказался один в этом пакгаузе, с саквояжем в руках, на этом самом месте. Только… — Я сделал паузу и посмотрел на Голдмена.

— Только вы не могли вспомнить, — подсказал Голдмен.

— Как вы это узнали?

— О чем это вы, черт возьми? — потребовал Зви. — Что вы имеете в виду, говоря, что он не может вспомнить?

— Пусть он сам ответит.

— У меня пропала память, — начал я. — Я не знал, кто я и где нахожусь.

— Продолжайте.

— Это не так просто. Знаете ли вы, что такое потерять память, абсолютно ничего не помнить, стоять и не знать, кто ты и как здесь очутился. Это самый страшный из всех известных мне экспериментов. Это сильнее того страха, который я испытал, войдя в машину.

— А читать, писать, говорить вы могли?

— Да, я мог читать и писать. Мог и говорить.

— Это другие центры мозга, — пояснил Голдмен.

— И как вы поступили?

— Я поставил саквояж и стал расхаживать взад и вперед, дрожа примерно так же, как сейчас. Это продолжалось некоторое время. У меня страшно болела голова, но через несколько минут боль утихла. После этого я вынул свой бумажник.

— Вы помнили, что это такое?.. Вы знали, что это бумажник?..

— Да, знал. Я знал, что я человек… Знал, что обут в ботинки. Это-то я знал. Вообще, я знал много вещей. Я не стал идиотом, просто у меня пропала память. Я был жив и воспринимал сегодняшний день. Но о вчерашнем — никакого понятия. Итак, я достал бумажник и стал изучать его содержимое. Я узнал свое имя. Не свое, конечно, а то, которое вы дали мне на время путешествия. Прочитал инструкции, расписания и графики, которыми вы снабдили меня. Увидел предупреждение о том, что я должен вернуться в пакгауз точно в указанное время и на определенное место. Странное дело, я понимал необходимость выполнения инструкций и ни на минуту в них не сомневался.

— И вы их выполняли?

— Да.

— Безо всяких помех и неприятностей?

— Да. Для меня существовал только тысяча восемьсот девяносто седьмой год. Я жил в этом времени. Все было совершенно естественно. Я не мог вспомнить ни другого времени, ни других мест. Я пошел на железнодорожную станцию, и, уверяю вас, в те времена станция в Норфолке была красивым местом. Мне продали билет в отдельный вагон. Вы не можете себе представить отдельный вагон на железных дорогах Нью-Йорка, Нью-Хэвена или Хартфорда? И к тому же меньше чем за два доллара.

— Как вы узнали, куда идти? — поинтересовался Зви.

— Он спрашивал дорогу, — пояснил Голдмен.

— Да, я спрашивал дорогу. У меня пропала память, но все остальное было нормально. Здесь я был дома. Я заказал билет первого класса на пароход до Гамбурга и в течение нескольких часов гулял по Нью-Йорку. — Я закрыл глаза и предался воспоминаниям. — Великолепные, прекрасные места.

— И вы отважились на это? — спросил Гринберг. — Вам не мешало, что у вас пропала память?

— Через некоторое время уже не мешало. Я просто считал это само собой разумеющимся. Ведь не знает же слепой, что такое цвет, а глухой — что такое звук. Я не знал, что такое память. Да, меня спрашивали о том, где я учился, где я родился, и эти вопросы раздражали меня. Я уходил от ответа, потому что инструкция предписывала мне уединенность. Пароход был комфортабельный и большой, так что я мог обеспечить себе уединенность.

— Гамбург, — напомнил мне Гринберг.

— Да, Гамбург. Здесь ничего существенного не произошло. Если позволите, я расскажу об этих местах и людях.

— Не сейчас. У нас для этого еще будет время. Итак, вы сели на венский поезд?

— Через несколько часов. Строго следуя инструкциям, я вышел из поезда в Линце, но здесь произошла накладка. Была уже полночь, и поезда на Браунау мне пришлось ждать до девяти утра. Через четыре часа я уже был там.

— А потом?

Мой взгляд скользил по лицам трех усталых пожилых евреев, переживших на своем веку много боли и страданий и затративших семь лет и шесть миллионов долларов на то, чтобы проникнуть в разум Божий и изменить его.

— А потом инструкции кончились. Вы знаете, что мне и моей жене пришлось пережить при нацистах. Но вы не записали в инструкцию, что я должен найти восьмилетнего мальчика, будущего Адольфа Гитлера, и своим острым как бритва ножом перерезать ему горло. Вы надеялись, что я буду помнить о цели всей нашей затеи, но я не помнил ни о ваших, ни о моих собственных страданиях, не помнил, почему я оказался в Браунау. Пробыв там один день, я вернулся.

Наступила долгая тишина. Молчал даже Зви. Он стоял, закрыв глаза и сжав кулаки. Голдмен тихо произнес:

— Мы не успели поблагодарить Скотта. Я благодарю вас от всех нас.

Снова тишина.

— Ведь мы должны были знать, — продолжал Голдмен. — Вы помните слова Бога о том, что никто не должен заглядывать в будущее и знать час своей смерти. Когда мы отправили Скотта в прошлое, будущее закрылось перед ним и вся его память осталась в будущем. Как же он мог помнить о том, чего еще не было?

— Мы могли бы попытаться еще раз, — прошептал Зви.

— И снова потерпели бы неудачу, — покачал головой Голдмен. — Мы напоминаем детей, которые забавляются неизвестностью. Ведь все, что было, уже было. Я хочу продемонстрировать вам это. — Он обратился ко мне: — Скотт, вы помните, где бросили саквояж?

— Конечно помню. Это было минуту тому назад.

— Это было семьдесят пять лет тому назад. Далеко отсюда?

— На обочине дороги у подножия холма.

Голдмен взял лопату, стоявшую около старой угольной печи в углу пакгауза, и вышел. Мы поняли, что он задумал, и тоже отправились к подножию холма. Вечерело. Воздух был холодным и чистым. Весеннее солнце освещало своими лучами холмы Коннектикута.

— Скотт, покажите, где?

Я достаточно быстро нашел место, взял лопату из рук этого тщедушного человека и принялся копать. Шесть-семь дюймов — старые листья, слой мягкой глины, какой-то мусор и, наконец, истлевший угол саквояжа. Мы вынимали куски разорванной кожи, несколько сорочек, пару нательного белья. Все это разваливалось и крошилось в руках.

— Свершилось, — произнес Голдмен. — Разум Божий? Мы даже собственного разума не знаем. Ничего, ничего нельзя изменить в прошлом. А в будущем? Возможно, будущее мы сможем изменять — но очень осторожно.

— Так его перетак… — грубо выругался Робинсон.

— А ты разве не знал? Он ведь друг комиссара…

— Будь у меня мозгов побольше, — сказал Мак-Кейб, — я стал бы писателем, а не полицейским. Взять хотя бы этого парня из полиции Лос-Анджелеса. Написал книгу, которая стала бестселлером, заработал кучу денег, но остался в полиции. С ума сойти можно. Я сам книгу не читал, но фильм смотрел, А ты, Роб?

— Да, видал.

— Хорошая киношка.

— Паршивая, — ответил Робинсон, круглолицый негр с заразительной улыбкой.

— Ну, это только твое мнение. Лос-Анджелес тебе не Нью-Йорк.

— Трепотня это.

— Ты жил в Лос-Анджелесе? — спросил меня Мак-Кейб. Он был старше Робинсона, сорокалетний толстеющий человек с плоским лицом и маленькими подозрительными голубыми глазами. Мне нравилось, как он разговаривал с Робинсоном — легкий обмен колкостями, но никакой грубости.

Прозвучал зуммер вызова. Мак-Кейб принял информацию, а Робинсон нажал на газ и включил сирену.

— Нападение, — бросил Мак-Кейб.

Оказалось, два юнца на 116-й улице выхватили сумочку у какой-то женщины. Юнцы сбежали, а женщина была в шоке, плакала — словом, ничего серьезного. Пока Мак-Кейб успокаивал женщину и убеждал зевак разойтись, Робинсон взял описание нападавших, выяснил содержимое сумочки.

— В этом городе, наверно, десять тысяч сопляков, готовых выхватить сумку, и как их найти, а если и найдешь, то что с ними делать? Так ты говоришь, что был в Лос-Анджелесе?

— Несколько раз.

— Мерзкий город, — сказал Робинсон. — Едва держится.

— На что он похож? — Мак-Кейб хотел знать все.

— Трущобы такие же, если не хуже.

— А Голливуд, Беверли-Хиллз?

— Много солнца. Когда нет смога.

— Черт побери, — размечтался Мак-Кейб, — ни тебе плащей, ни снега, — оттруби еще шесть лет, а потом бери жену и мотай на запад.

Мы остановились, и Робинсон выписал квитанцию на грузовик, неправильно припаркованный перед пожарным гидрантом.

— Ты принимал когда-нибудь роды? — спросил я его.

Он ухмыльнулся и глянул на меня в зеркало.

— Спроси Мак-Кейба.

— Семь раз, — ответил Мак-Кейб. — Это я не говорю о тех случаях, когда приходилось отвозить их в госпиталь. Семь раз от начала до конца, включая шлепок по заднице младенца, чтобы заставить его кричать.

— Один раз даже была двойня, — вспомнил Робинсон.

— Как вы себя при этом чувствовали? Ну, когда делали это, и ребенок живой и плачет?

— Отлично чувствовали.

— Паришь в небесах, — сказал Робинсон. — Хорошее чувство. Так же, наверно, чувствует себя наркоман, когда после нескольких неудачных попыток попадает наконец иглой в вену. Замечательно.

— Это компенсирует все остальное?

Последовала долгая пауза, прежде чем Мак-Кейб спросил меня:

— Что именно?

— Один сукин сын, — сказал Робинсон медленно, — приставил свою пушку мне к животу и трижды нажал на курок. Нет, не компенсирует.

— Вшивый ночной рейд, — пояснил Мак-Кейб. — Такое случается один раз из тысячи.

— Он пролил негритянскую кровь, — сказал Робинсон.

Следующие десять минут мы ехали молча. Возможно, из-за последней фразы Робинсона, возможно, им просто не нравилось, что я сидел на заднем сиденье. Затем они получили вызов, и Мак-Кейб объяснил, что что-то случилось в доме на 118-й улице.

— Что-нибудь веселенькое, — сказал Робинсон. — Пол провалился, потолок обрушился, детей крысы съели. Я вырос в таком доме. Не могу этого простить отцу. До сих пор не могу.

— Разве те, кто там живет, могут куда-нибудь съехать?

— Прочь. Куда угодно, только прочь.

— Нельзя просто писать о полицейских, — вмешался Робинсон. — Полицейский — это общественная реакция. Проваливается пол — зовут полицейских. А что, черт возьми, мы можем сделать? Заново отстроить эти крысиные ловушки?

Мы въехали на 118-ю улицу и увидели полдюжины людей, собравшихся перед одним из домов. Кто-то из них сообщил, что звонила миссис Гонсалез и что ее квартира на четвертом этаже.

— Что там случилось? — попытался узнать Мак-Кейб.

— Кто знает? Она никого не впускает.

— Она ранена?

— Кажется, нет. Она просто никого не впускает.

Мы начали подниматься, Мак-Кейб и Робинсон с оружием впереди, а я следом за ними. Двое мужчин последовали было за нами, но Мак-Кейб махнул на них рукой и приказал убираться. Мы поднялись на четвертый этаж, прошли коридором, и Робинсон постучал в дверь.

— Кто там?

— Полиция, — ответил Робинсон.

Женщина открыла дверь, насколько позволяла цепочка. Робинсон и Мак-Кейб представились. Тогда она впустила нас через кухню, в которую ведет входная дверь в большинстве старых зданий. В квартире было убрано и чисто. Миссис Гонсалез оказалась худой невысокой женщиной лет сорока пяти. Ее муж, как она нам сказала, работал в Метрополитен Транзит. Сын работал в лавке мясника на Лексингтон-авеню. В доме она была одна и находилась на грани истерики.

— Все будет в порядке, — сказал Мак-Кейб с удивительной мягкостью. — Попробуйте рассказать, что случилось.

Она помотала головой.

— Но что-то ведь произошло, — увещевал Робинсон. — Вы даже вызвали полицию.

Она энергично закивала.

— Очень хорошо, — сказал Робинсон, — стало быть, что-то потрясло вас. Мы понимаем это. Что-то лишило вас душевного равновесия. Вы чувствуете озноб, и, может быть, вас тошнит. Чувствуете озноб?

Она кивнула.

Робинсон снял свитер с вешалки в кухне.

— Наденьте это. Вам станет лучше.

Она надела свитер.

— Там кто-нибудь есть? — спросил Мак-Кейб, кивая в сторону других комнат.

— Нет, — прошептала она.

— Найдется у вас бренди, виски?

Она кивнула в сторону буфета, я направился к нему и нашел там бутылку рома. Налил немного в бокал и передал ей. Выпив, она немного скривилась и вздохнула.

— Ну, а теперь рассказывайте.

Она кивнула и повела нас из кухни через комнату, служившую столовой и гостиной, к двери следующей комнаты, по всей видимости, являвшейся спальней. В центре, на полу, как раз между комодом и одной из кроватей, зияла огромная дыра размером три с половиной или четыре фута в поперечнике.

— Проклятый пол провалился, — выдохнул Мак-Кейб.

— Ну и строят же сейчас, — сказал Робинсон.

— Ну и строили же семьдесят пять лет назад, — поправил я.

Миссис Гонсалез ничего не говорила. Она просто стояла у двери и не двигалась.

— Кто живет под вами? — спросил Мак-Кейб.

— Монтез. Он учитель. Дома сейчас никого, один черт. Робинсон вошел в спальню и осторожно приблизился к дыре. Древний пол скрипел под его ногами, но пока держался. Полицейский остановился на расстоянии фута от края и заглянул вниз. Он ничего не говорил, а просто стоял и смотрел.

— Дом, конечно, следует признать негодным, — сказал Мак-Кейб, — но куда им деваться? Хотите писать о проблемах, так пишите об этих. Весь этот чертов город — большая проблема.

Робинсон продолжал молча смотреть в дыру. Мне подумалось, что там, наверное, труп или что-нибудь еще более ужасное.

— Спокойно, — предупредил меня Мак-Кейб, — пол прогнил. Мы не хотим, чтобы ты провалился. Что там такое? — спросил он Робинсона.

Никакого ответа.

Я осторожно двинулся, стараясь держаться стены, Мак-Кейб пошел с другой стороны. Мы достигли провала одновременно. Робинсон стоял перед дырой спиной к двери. Мак-Кейб и я располагались по бокам.

Я еще не увидел, но уже почувствовал странный запах. Он чем-то напоминал запах жасмина, но все же отличался от него. Этот запах был мне незнаком, описать его невозможно, и его тянуло к нам медленным потоком теплого воздуха, казавшимся мне серебряным. Я не возьмусь объяснить, почему воздушный поток виделся мне серебряным, но это было именно так.

В этот момент я и увидел то, что увидел. То, что увидел и Мак-Кейб, и Робинсон, так что это был не сон и не игра воображения. В десяти футах под дырой виднелся газон. Его внешний вид свидетельствовал о том, что его, как английскую лужайку, регулярно стригли машинкой, но почему-то все были уверены, что трава росла так аккуратно сама по себе, без вмешательства извне. Да и трава зеленела как-то необычно, словно ее переложили цветущей сиренью.

Никто из нас не проронил ни слова. То, что мы увидели, никак не могло быть полом комнаты мистера Монтеза, даже если предположить, что учитель увлекался садоводством. Мы знали, что это не пол комнаты мистера Монтеза, и это было все, что мы знали. Только приглушенные рыдания миссис Гонсалез нарушали тишину в квартире.

Робинсон осторожно опустился на корточки, лег на пол и свесился в дыру. Прогнивший пол предательски заскрипел.

— Осторожно! — воскликнул Мак-Кейб. — Упадешь головой вниз.

Он был великолепен. Так хладнокровно мог себя вести только старый нью-йоркский полицейский, для которого не бывает ничего неожиданного и невозможного: в Нью-Йорке может произойти все что угодно.

— Что там видно? — спросил я Робинсона.

— Куда ни глянь… Кругом, куда ни глянь, простирается газон. — Он отодвинулся от дыры, встал на ноги и посмотрел на Мак-Кейба.

— Мы на четвертом этаже, — напомнил Мак-Кейб мрачно, в чьих глазах Вселенная все-таки дала крен.

— Да уж, — согласился Робинсон.

— Позвонить в участок и сообщить, что здесь на четвертом этаже обнаружилось пастбище для коров?

— Это не пастбище, — сказал Мак-Кейб.

— А что же? Мираж?

— Пожалуй, я спущусь туда, — решился Робинсон.

— Черта с два!

Круглое лицо Робинсона потеряло свое веселое спокойствие, превратившись в строгое лицо негра-полицейского, отлично знающего, куда надо бить, чтобы было больнее. Он смотрел на Мак-Кейба, зло скаля зубы.

— Тогда объясни нам всем, что, по-твоему, там находится, в этой несчастной комнате учителя…

— Откуда мне знать?

— А я знаю.

— Черта лысого! Знает он, видали?

— Что там внизу? — тихо спросил я Робинсона слегка дрожащим голосом. — Что ты там увидел?

— Другую сторону медали.

— Какого черта? — возмутился Мак-Кейб.

— Слушай, — вздохнул Робинсон, — ты белый, и тебе не понять…

— Сейчас я позвоню в участок. — Мак-Кейб старался говорить спокойно. — Ты слышишь меня, Робинсон? Я звоню в участок, затем беру ключи у коменданта, если такие водятся в этом крысятнике, открываю дверь в квартиру Монтеза и вхожу туда один. Слышишь, один! А ты пока стоишь здесь и не лезешь в эту дыру. Запомни, я хочу войти в квартиру учителя и увидеть тебя снизу стоящим здесь, наверху. Хочу в эту дыру видеть твою задницу. Понял? Вот тогда мы посмотрим, кто это на четвертом этаже выращивает траву! Все ясно?

— Разумеется, я все понял, — мягко ответил Робинсон.

Мак-Кейб быстро прошел мимо рыдающей миссис Гонсалез и захлопнул за собой дверь. Словно в ответ на этот хлопок дверью поток воздуха поднял из дыры новую порцию странного запаха.

— Что ты там увидел? — вновь спросил я Робинсона.

— Может сам взглянешь? — съязвил он.

Я покачал головой. Ничто на земле не заставит меня лечь животом на этот скрипучий пол и свеситься вниз, как это только что проделал Робинсон.

— Боишься?

Я кивнул.

— Знаешь, что увидит Мак-Кейб, когда вернется с ключами и войдет в квартиру под нами? То, что он и предсказывал: он будет стоять внизу и смотреть на мою задницу — и затем представлять… Через две-три недели мы даже не вспомним, что видели тут.

— Точно, все это иллюзия, — быстро согласился я.

— Да ты понюхай!

— Дева Мария, ты видишь то, чего там нет!

— И я вижу, и ты, и эта леди, — Робинсон махнул рукой. — Это не иллюзия. Это реальность.

— Это реальность, — согласился я.

Он посмотрел на меня задумчиво, встряхнул головой, а затем сел на край дыры и соскользнул вниз. Повисев немного на руках, он осмотрелся, разжал руки и приземлился на корточки на газон. Он встал, повернулся на триста шестьдесят градусов, стараясь разом охватить всю картину. Его, как и траву, на которой он стоял, освещали лучи невидимого фиолетового солнца.

— Робинсон!

Он не слышал меня. Было очевидно, что он меня совсем не слышит. Он поднял лицо вверх, туда, где как раз был я, но его глаза видели что угодно, только не меня. Странный свет придавал его темной коже дымчато-золотистый оттенок. Он вновь огляделся вокруг, радостно улыбаясь.

— Эй, парень! — закричал он. — Эй, парень, ты все еще там?

— Я здесь. Ты меня слышишь?

— Парень, если ты еще там — я не слышу тебя, я тебя не вижу, — но ты не поверишь, мне на это наплевать.

Миссис Гонсалез застонала. Постонав немного, она зарыдала вновь.

— Скажи Мак-Кейбу, — кричал Робинсон, — скажи Мак-Кейбу, чтобы он засунул свою патрульную машину себе в задницу! Скажи Мак-Кейбу…

Я так и не узнал, что еще он хотел посоветовать Мак-Кейбу, потому что именно в этот момент Мак-Кейб вломился в дверь квартиры учителя Монтеза. И вдруг оба они, Мак-Кейб и Робинсон, оказались друг перед другом посреди мусора, сломанных балок, паркетин, кусков штукатурки — просто вдвоем в куче строительного мусора, уставившись друг на друга… И ничего… Никакого газона, никакого солнца, никакого запаха…

Мак-Кейб поднял голову, посмотрел на меня и сказал:

— Отойди от края, парень, этот паршивый потолок того и гляди обвалится. Я вызвал ремонтную бригаду. Мы эвакуируем жильцов из здания, так что скажи Гонсалез, пусть одевается и спускается вниз. — Затем он повернулся к Робинсону. — Теперь насчет тебя. Будь добр, помоги жильцам организованно выйти. Прояви свою энергию.

Робинсон промолчал.

Позднее, в машине, я выбрал момент и спросил Робинсона, что же он видел.

— В квартире Монтеза? У него там море книг. Знаешь, иногда я говорю себе, что мне следовало стать не полицейским, а учителем. Нет, серьезно… У меня двоюродный брат — учитель. Директор школы. Он зарабатывает больше, чем я, и его уважают, а полицейских никто не уважает. Ты рискуешь своей жизнью, а тебе плюют в лицо.

— Вот болтун, — пробурчал Мак-Кейб.

— Однажды мы вытащили нескольких несчастных из горящего дома, а в ответ какой-то сукин сын кинул в меня кирпич. За что? За то, что я спас четверых?

— Да я не о том! — Я пытался направить его мысль в нужное русло. — Что ты видел, когда стоял там, внизу, на траве, и озирался вокруг?

— А что там увидишь? Паршивый домишко. Его надо было снести еще пятьдесят лет назад, — сказал Робинсон.

— Ты впервые сел в нашу машину, тебе все кажется интересным, — сказал Мак-Кейб, — для тебя все необычно. Поездишь, посмотришь, а потом напишешь что-нибудь о нас всех. Мы-то сами уже ко всему привыкли — это наша работа. Скучная, однообразная работа. — Он принял очередной радиовызов. — Едем на 117-ю улицу. На этот раз — магазин ликеров. Знаешь, — повернулся он ко мне, — это заведеньице грабят каждый месяц.

Завыла сирена, и по Амстердам-авеню мы рванули к 117-й улице.

В одном из своих очаровательных выступлений, которые так полюбились телезрителям, доктор Хеплмейер приписал свои успехи в науке не столько собственному уму, сколько имени. «Представьте себе, что вас зовут Джулиус Хеплмейер и вы останетесь им до конца дней своих. Если уж вас назвали Джулиусом Хеплмейером, то вы просто вынуждены либо прославиться, либо погибнуть».

О его необыкновенных талантах свидетельствовали две Нобелевские премии, полученные им еще до того, как он наконец довел до совершенства обруч. Выражая свою признательность при вручении очередных званий и наград, он любил сорить афоризмами собственного сочинения. Пресса называла их «перлами Хеплмейера»: «Мудрость иногда побуждает нас к глупым поступкам», «Образование выискивает невежество», «Решение всегда предполагает проблему».

Последнее высказывание особенно подходило к обручу. Доктор Хеплмейер никогда не намеревался изгибать пространство, считая эту идею слишком смелой. «Один Бог изгибает пространство, — подчеркнул он однажды. — Человек может лишь наблюдать, замечать, искать… и иногда находить».

— Вы верите в Бога? — тут же спросил его репортер.

— В ироничного Бога — да. Доказательством его существования является смех. Улыбка — вот единственное выражение вечности.

Он разговаривал в такой манере без особых усилий, и тонкие наблюдатели могли понять, что это объяснялось тем, что он и думал точно таким же образом. Его жена как раз была тонкой наблюдательницей. Однажды, за завтраком, он разбил яйцо, варившееся в течение трех минут, внимательно рассмотрел его и заявил, что все возвращается на круги своя.

Это почему-то сильно разочаровало его жену.

— Даже Бог? — спросила она.

— Прежде всего Бог, — ответил он и в течение двух последующих лет работал над обручем.

Декан Колумбийского университета оказал ему в этом содействие, сократил число читаемых им лекций до одной в неделю. В его распоряжение было предоставлено все необходимое: в конце концов, это был век Хеплмейера. Эйнштейн уже умер, и Хеплмейеру пришлось напомнить своим почитателям, что хотя Закон возвращения Хеплмейера и открыл, возможно, новые горизонты в физике, но все же он твердо покоился на трудах Эйнштейна.

Однако скромные напоминания ученого были пропущены мимо ушей, и если раньше еженедельное приложение к «Нью-Йорк таймс» ежегодно публиковало не менее шести обзорных статей по разным аспектам теории Эйнштейна, то теперь их число сократилось до трех, а количество статей, посвященных Хеплмейеру, выросло, соответственно, до семи. Айзек Азимов, этот непреклонный мастер распутывать научные тайны, посвятил шесть тысяч слов популярному объяснению Закона возвращения; поняли написанное немногие, но у тысяч заинтригованных читателей появилась новая тема для застольной беседы. Ничье самолюбие, однако, не пострадало, поскольку Азимов считал, что только дюжина людей во всем мире действительно смогут похвастаться пониманием уравнения Хеплмейера.

Между тем Хеплмейер был так поглощен своей работой, что даже перестал читать публикации о самом себе. Свет в его лаборатории горел ночи напролет, и с помощью молодых увлеченных помощников (большей частью последователей-добровольцев, а не наемных работников) он воплотил свои математические формулы в блестящем алюминиевом обруче. Обруч представлял собой кольцо шестидюймовой полой алюминиевой трубы диаметром двенадцать футов, внутри которого размещалась сложная обмотка из тонких, словно паутина, проводов. Ученый утверждал, что, по сути дела, сооружал сеть, в которую, может быть, попадется крохотный завиток из бесчисленных изгибов пространства.

Разумеется, он сам сразу же опроверг свою метафору.

— Наше мировоззрение столь ограничено, — объяснял он. — Вселенная наполнена бесчисленными чудесами, для которых мы пока не придумали ни названий, ни слов, ни понятий. Обруч? Это другое дело. Обруч есть предмет, который видят все.

Наступил ясный, солнечный апрельский день, когда обруч был наконец закончен и профессор со своими помощниками-студентами торжественно внесли его на территорию университета. Огромный обруч тащили восемь дюжих молодцев. Остальные волокли железную раму, на которой он должен был покоиться. Пресса, телевидение, около четырех тысяч студентов, четыреста полицейских и множество других представителей нормальных и ненормальных жителей Нью-Йорка: четырехугольный двор Колумбийского университета был запружен народом до такой степени, что полиции пришлось расчищать путь для процессии, несущей обруч. Хеплмейер умолял их оттеснить толпу — эксперимент мог оказаться небезопасным; но так как он ненавидел насилие почти так же сильно, как и глупость, то он как мог уговаривал студентов не ввязываться в драку, которая бывает почти неизбежной, когда рядом оказывается слишком много полицейских и студентов.

Один из полицейских одолжил профессору мегафон, и тот объявил громогласным искаженным голосом:

— Это всего лишь испытание. Почти невероятно, что оно закончится успешно. Я рассчитал, что из любых взятых наугад ста акров восприимчивыми окажутся, может быть, всего сто квадратных футов. Вы видите, как мала вероятность нашего успеха, поэтому вы должны освободить нам место. Вы должны позволить нам передвигаться.

Студентов еще не разморило апрельское солнышко, к тому же они боготворили Хеплмейера, представляя его, скажем, Бобом Диланом научного мира. Поэтому они пошли ему навстречу, и профессор в конце концов нашел подходящую площадку. Обруч был смонтирован, Хеплмейер секунду задумчиво смотрел на него, потом стал рыться у себя в карманах. Наконец он выудил оттуда большой серый ластик и бросил его в обруч. Тот пролетел сквозь обруч и упал на землю с другой стороны.

Студенты, равно как и журналисты, не имели ни малейшего представления о том, что должно было произойти с ластиком, но удрученное выражение на лице Хеплмейера не оставляло сомнений в том, что ожидаемое не произошло. Студенты зааплодировали в знак сочувствия и поддержки. Хеплмейер, согретый участием, выразил им свое доверие, произнеся в мегафон:

— Попробуем еще раз, а?

Шестнадцать молодцев подняли обруч с рамой и перетащили свою ношу в другую часть двора. Толпа уважительно последовала за ними, как терпеливые зрители на соревнованиях по гольфу. Телевизионная камера работала не переставая. Профессор повторил эксперимент, на этот раз бросив сквозь обруч старую трубку. Как и ластик, трубка упала на землю по другую сторону.

— Мы попробуем еще раз, — сказал он в мегафон. — Может быть, мы никогда не найдем нужное место. Может быть, все окажется напрасным. Времена, когда наука была приятной и предсказуемой механической служанкой, прошли. Дважды два сегодня могут оказаться равны бесконечности… К тому же это была моя любимая трубка и я рад, что она осталась у меня.

Теперь для большинства зрителей стало очевидным, что предметы, бросаемые сквозь обруч, не должны были пролетать насквозь и падать по другую сторону. Будь на месте Хеплмейера любой другой ученый, толпа давно бы разошлась, негодуя, как много шарлатанов в научном мире. Но здесь был Хеплмейер, и вместо того чтобы разойтись, толпа еще плотнее сбивалась в кучу, завороженная происходящим.

Было выбрано новое место. Обруч установили там. На этот раз доктор Хеплмейер достал из кармана авторучку, которую ему вручила Академия и на которой было выгравировано «Nil desperandum»[1]. Перечитав надпись, профессор бросил ручку через обруч, и, вместо того чтобы упасть с другой стороны, она… исчезла.

Именно таким образом… именно так… она исчезла.

Секунду-другую стояла абсолютная тишина, потом один из ассистентов Хеплмейера, молодой Пибоди, взял отвертку, которой пользовался, когда помогал устанавливать обруч, и бросил ее. Она исчезла. Молодой Брумберг сделал то же самое со своим молотком. Он исчез. Гаечный ключ. Струбцина. Плоскогубцы. Все исчезало.

Этого оказалось вполне достаточно. Взрыв аплодисментов и торжествующих возгласов прокатился от Морнинг-сайд-Хейтс, вновь и вновь отражаясь эхом от Бродвея и Авеню Св. Николая. А потом все будто сошли с ума. Началось, как водится, с какой-то студентки, которая швырнула в обруч свой учебник староанглийской поэзии. За ним последовало столько книг, что из них вполне можно было составить небольшую библиотеку. Потом обувь — настоящая лавина обуви, потом пояса, свитера, рубашки — все, что оказывалось под рукой, летело в обруч и все, что попадало туда, — все исчезало.

Напрасно профессор Хеплмейер пытался остановить поток предметов, летящих в обруч. Даже его мегафон не был слышен в крике и смехе беснующихся студентов, которые стали свидетелями крушения самой реальности, равно как и всех остальных истин и добродетелей, соблюдаемых предыдущими поколениями. Напрасно профессор Хеплмейер предостерегал их.

А потом из толпы появился и сразу же попал в историю изрядно помятый Эрнест Силверман, прыгун в высоту, образцовый студент и житель Филадельфии.

Собрав весь свой максимализм и все безумство своей молодости, он прыгнул в обруч… и исчез. В мгновение ока смех, крики, буйство перешли в холодное уныние. Студенты напоминали нашкодивших детей. Эрнест Силверман исчез в неизвестности вместе со всеми своими мечтами и надеждами. Солнце закрыли облака. Подул пронизывающий ветер.

Несколько отважных парней хотели последовать за исчезнувшим, надеясь спасти его, но Хеплмейер преградил им путь и убедил отказаться от своей затеи, в мегафон призывая всех осознать грозящую опасность. Что касается Силвермана, Хеплмейер мог только повторять то, что он уже говорил полиции в самом начале эксперимента. Вокруг обруча было поставлено заграждение и установлено круглосуточное дежурство. К обручу никого не подпускали.

— Где же он? — к этому сводились все вопросы.

— Не знаю, — к этому сводился ответ.

Одни и те же вопросы задавались и на Сентр-стрит, и в местном полицейском участке, но положение Хеплмейера было таково, что сам верховный комиссар пригласил его в свой кабинет (уже наступила полночь) и вежливо спросил его умоляющим голосом:

— Что там, по другую сторону обруча, профессор?

— Не знаю.

— Вы говорите… Вы уже говорили это. Но ведь обруч — творение ваших рук.

— Строим же мы электрогенераторы. Разве мы знаем, как они работают? Мы получаем электроэнергию, но разве мы знаем, что это такое?

— Разве мы не знаем?

— Нет, не знаем.

— Ладно, но из Филадельфии приехали родители Силвермана. Они привезли с собой филадельфийского адвоката и около шестнадцати филадельфийских репортеров. Все они хотят знать, где мальчик, и готовы возбудить бог знает сколько судебных исков.

Хеплмейер вздохнул:

— Я тоже хотел бы знать, где он.

— Что же нам делать? — взмолился комиссар.

— Не знаю. Думаете, вам следует арестовать меня?

— Мне нужно выдвинуть обвинение. Преступная халатность, непреднамеренное убийство, похищение — что-то в этом роде… Я сам не знаю, что вам предъявить.

— Я не полицейский, — заметил Хеплмейер. — В любом случае, это помешает моей работе.

— Парень хоть жив?

— Не знаю.

— Профессор, попытайтесь мне объяснить, — спросил комиссар с некоторой долей раздражения. — Что находится по другую сторону обруча?

— Если смотреть сквозь обруч, то за ним располагается университет — это в прямом смысле. В другом смысле…

— Что?

— Другая часть пространства. Другая временная последовательность. Вечность. Может быть, Бруклин. Я даже не могу предположить.

— Ну уж не Бруклин. И даже не Аляска, иначе мальчик давно бы уже вернулся. Чертовски странно, что вы собрали эту штуку, а теперь не можете даже объяснить, как она действует.

— Это я могу объяснить, — извиняющимся тоном произнес Хеплмейер. — Она изгибает пространство.

— И это у нее получается?

— Может быть.

— У меня есть четверо полицейских, желающих пройти сквозь обруч, — добровольцы. Вы согласитесь?

— Нет.

— Почему?

— Пространство — странная вещь, а может быть, и не вещь вовсе, — ответил профессор с затруднением, с которым всегда сталкивается ученый, когда пытается сформулировать абстракцию так, чтобы эта формулировка удовлетворила неспециалиста. — Пространство — это не та область, в которой мы разбираемся.

— Но мы уже достигли Луны.

— Верно. И это довольно неуютное место. Представьте себе, что парень оказался на Луне.

— Неужели?

— Не знаю. Он мог оказаться и на Марсе. Или не долететь миллиона миль до Марса. Я бы не хотел подвергать такому риску еще и четверых полицейских.

В конце концов, с простодушной изобретательностью, а может, с изобретательностью живодеров, через обруч пропустили собаку. Она исчезла.

В течение четырех последующих недель денно и нощно около обруча стоял полицейский наряд, а профессор между тем проводил большую часть дня в суде, а большую часть вечера — в беседах со своими адвокатами. Тем не менее, он нашел время, чтобы трижды встретиться с мэром.

Нью-Йорку жутко повезло с мэром. Стоявшие перед ним проблемы почти полностью уравновешивались его яркой индивидуальностью, умом и воображением. Если профессору Хеплмейеру снились пространство и неопределенность, то мэру с тем же постоянством снились экология, мусор и финансы. Потому ни у кого не вызвало удивления, что мэр выдвинул идею, которая обещала изменить ход истории.

— Мы проведем опыт с одним-единственным мусоровозом, — умолял мэр Хеплмейера. — Если он удастся, вы получите третью Нобелевскую премию.

— Мне не нужна еще одна Нобелевская премия. Я и первых двух не заслуживаю. У меня столько грехов.

— Я могу убедить Бюджетный совет, чтобы они уплатили все расходы по делу Силвермана.

— Бедный мальчик… но разве Бюджетный совет сможет снять с меня хоть часть вины?

— Он сделает вас миллионером.

— Этого я хочу меньше всего.

— Наконец, это ваша обязанность перед человечеством, — настаивал мэр.

— Университет никогда не разрешит вам этого.

— Колумбийский университет беру на себя, — заверил мэр.

— Это отвратительно, — в отчаянии произнес Хеплмейер. Но потом сдался, и на следующий день груженый мусоровоз проехал по университетскому двору к обручу.

Блестящее предложение мэра распространилось по городу, как лесной пожар. Не только местная пресса, телевидение, не только почти двенадцать тысяч студентов и других городских зевак, но и зарубежные корреспонденты прибыли в назначенный час на место. Ажиотаж объяснялся тем, что талант производить мусор, несомненно, заложен в генах человечества, а может быть, даже является важнейшей функцией человечества, как однажды бестактно заметил Джордж Бернард Шоу. И уж уборка этого самого мусора, несомненно, является общечеловеческой проблемой.

Итак, камеры зажужжали, и пятьдесят миллионов глаз вперились в телеэкраны, когда большой мусоровоз занял исходную позицию. Для истории заметим, что водителем был Ральф Веккио, а его помощником Тони Андамано.

Андамано стоял, так сказать, в лучах славы, спокойно и умело направляя Веккио:

— Подай назад, Ральфи… еще чуть-чуть… теперь придержи немного. Легко и красиво. Подай назад. Подай назад. Еще двенадцать-четырнадцать дюймов. Потише… отлично. Стой так. Хорошо.

Профессор Хеплмейер стоял рядом с мэром, бормоча что-то себе под нос, а между тем опрокидывающий механизм откинул назад огромный кузов мусоровоза, закрепленный на шарнирах… Мусор начал ссыпаться в обруч. Толпа затаила дыхание. Мусор исчезал где-то в бескрайних просторах Марса, космоса, а может быть, вообще в другой галактике. Раздался торжествующий крик, человечество было спасено.

Этот день дал миру новых героев. Героем стал мэр. Героем стал Тони Андамано. Героем стал Ральф Веккио. Но в первую очередь, героем стал профессор Хеплмейер, чью славу можно было сравнить разве что с его собственным унынием. Как отметить его заслуги? Специальным постановлением конгресса была учреждена Медаль конгресса за экологию, и Хеплмейер получил ее. Его сделали полковником национальной гвардии штата Кентукки и почетным гражданином Японии и Великобритании. Япония не торгуясь предложила ему десять миллионов долларов за один-единственный обруч, и контракт на миллиард долларов за сто обручей. Шестнадцать университетов присвоили ему почетные степени, а муниципалитет Детройта превзошел японцев, предложив за один обруч двенадцать миллионов долларов. После этого предложения от городских муниципалитетов посыпались как из рога изобилия. На первом месте опять оказался Детройт, предлагавший сто миллионов долларов за первый, а точнее сказать, второй обруч, построенный Хеплмейером. Германия захотела купить принципы работы обруча, не саму установку, а только принципы, и за это немцы были готовы заплатить полмиллиарда марок, вежливо напоминая профессору, что марка была в целом предпочтительнее доллара.

За завтраком жена деликатно напомнила Хеплмейеру, что пора оплатить счет дантиста — 1200 долларов за новый мост.

— У нас в банке всего семьсот двадцать два доллара, — тяжело вздохнул профессор. — Может быть, нам следует взять взаймы.

— Нет-нет. Ни за что, это совсем не в жилу, — отрезала жена.

Профессор, отставший в своей разговорной речи на четверть века, посмотрел на нее с некоторым недоумением.

— Вспомни о немецком предложении, — объяснила она. — Тебе даже не придется делать эту проклятую штуку. Им нужен только принцип.

— Я часто думаю, что вовсе не невежество, а, скорее, приверженность принципу двойственности виновата в падении человеческих нравов.

— О чем ты?

— О двойственности.

— Тебе понравились яйца? Я купила их в супермаркете «Пайонир». Они подешевели на семь центов. Высший сорт.

— Очень хороши, — ответил профессор.

— О какой двойственности ты толкуешь?

— Мы просто так размышляем. Хорошее и плохое. Правда и неправда. Черное и белое. Моя рубашка, твоя рубашка. Моя страна, твоя страна. Таков наш образ мышления. Мы никогда не думаем о едином, целостном. Вселенная находится вне нас. Нам не приходит в голову, что мы — тоже часть Вселенной.

— Честно говоря, я не совсем понимаю тебя, — осторожно отозвалась жена, — это означает, что ты больше не будешь делать обручи?

— Я не уверен.

— Это значит, что ты уверен.

— Нет, это значит только, что я не уверен. Я собираюсь подумать об этом.

Жена встала из-за стола, и профессор спросил, куда она собралась.

— Либо у меня сейчас начнется мигрень, либо я выброшусь из окна. Мне тоже придется подумать об этом.

Единственным человеком, который в этой ситуации ни минуты не сомневался в себе, оставался мэр. Он уже восемь лет боролся с неразрешимыми проблемами, и в городе не было ни одной организации — профсоюза, фэн-клуба болельщиков, ассоциации домохозяек или отряда бойскаутов, которая хоть раз не выбирала его козлом отпущения. В конце концов на его многострадальном загривке появились признаки застарелой мозоли. Мэр так самоотверженно был предан обручу, что, попытайся кто-нибудь коснуться установки, он тут же вооружил бы всех жителей и воздвиг бы баррикады. Полицейские стояли вокруг обруча плечом к плечу. Утром, днем, вечером и ночью бесконечная вереница мусоровозов не переставала сбрасывать в установку мусор. Так ситуация выглядела на данный момент. Но в кабинетах муниципальных работников допоздна горел свет: за своими чертежными досками они разрабатывали систему, которая позволила бы сливать прямо в обруч и все канализационные стоки. Это воистину был звездный час, ни на йоту не омраченный требованиями мэров Йонкерса, Джерси-Сити и Хакенсака допустить их к этому делу.

Мэр был тверд. Не проходило минуты, чтобы к обручу не подъезжал мусоровоз и не опустошал в него свой кузов. Тони Андамано, назначенный на пост инспектора, постоянно находился около обруча и вместе с целым штатом помощников следил, чтобы мусор как следует валился в бесконечность.

Разумеется, следовало ожидать, что будут появляться требования разобрать обруч, посмотреть, как он устроен, и тотчас же размножить его, сначала на местном, потом на национальном, а потом и на мировом уровне. Японцы, давно ставшие специалистами по воспроизведению и совершенствованию всего, что создано на Западе, первыми подкинули эту идею в ООН; за ними последовали еще пятьдесят стран, а потом — еще сто государств. Но мэр уже тихонько переговорил на эту тему с Хеплмейером. Если доверять мемуарам Хеплмейера, то их диалог выглядел примерно так:

— Я хочу получить прямой и ясный ответ, профессор. Если разобрать обруч, то можно ли его воспроизвести?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нужно знать математику. Это вам не автомобильная трансмиссия.

— Естественно. Есть ли хоть какой-нибудь шанс, что его воспроизведут?

— Кто знает…

— Думаю, что вы, — сказал мэр. — Вы бы смогли воспроизвести его…

— Я его построил.

— Так сможете?

— Возможно. Я давно думаю об этом.

— Уже целый месяц.

— Я известный тугодум, — ответил профессор.

Тогда мэр сделал свое историческое заявление, гласившее:

«Любая попытка нарушения работы обруча будет расцениваться как покушение на конституционное право собственности города Нью-Йорка и встретит сопротивление, которое будет оказываться всеми средствами, юридическими и иными, имеющимися в распоряжении города».

Комментаторы немедленно пустились в рассуждения о том, какие именно меры имелись в виду под словом «иные», а губернатор, который всегда недолюбливал мэра, возбудил иск в Федеральном суде от имени и по поручению муниципалитетов штата Нью-Йорк. Тем временем НАСА, презрев все предостережения о неразрешимых научных проблемах, подключило к решению задачи всю свою колоссальную батарею электронных мозгов. Русские заявили, что создадут собственный обруч в течение шестидесяти дней. Одни лишь китайцы посмеивались, поскольку у них основная часть мусора перерабатывалась в органический компост, к тому же они были слишком бедны и слишком бережливы, чтобы тяготиться подобными проблемами. К сожалению, китайцы находились слишком далеко, чтобы их насмешки успокоили Америку. Волна гнева нарастала день ото дня. Из героя и чудака профессор Хеплмейер стал быстро превращаться во врага народа номер один. Его публично обвиняли в том, что он — коммунист, сумасшедший, маниакальный эгоист, да еще и убийца в придачу.

— Как-то неуютно, — признался Хеплмейер своей жене; теперь он избегал пресс-конференций и телевизионных интервью, и его признания происходили обычно за завтраком.

— Мне понадобилось тридцать лет, чтобы узнать, какой ты упрямый. Теперь об этом знает весь мир.

— Нет, это не упрямство. Я уже говорил, здесь все дело в двойственности.

— А все остальные считают, что все дело в мусоре. Кроме того, ты так и не заплатил зубному врачу. Счет просрочен на четыре месяца. Доктор Штайнман собирается подать на нас в суд.

— Прямо уж в суд. Зубные врачи не судятся.

— Он говорит, что ты — потенциально самый богатый человек в мире, и это оправдывает его иск.

Профессор что-то подсчитал на салфетке.

— Поразительно! — воскликнул он. — Знаешь, сколько мусора уже свалено в обруч?

— А ты знаешь, что ты мог бы получать отчисления с каждого фунта этого мусора? Сегодня звонил адвокат, который собирается представлять…

— Больше миллиона тонн, — перебил он. — Только представь себе, больше миллиона тонн мусора. Что мы за странные существа. Веками философы искали теологическое обоснование существования человечества, но никому из них не пришло в голову, что мы — просто производители мусора.

— Он упомянул о платежах в пять центов с каждой тонны.

— Более миллиона тонн, — задумчиво повторил профессор. — Интересно, где они сейчас?

С того дня минуло три недели, и вот в 5.20 утра на асфальте Уолл-стрит появилась странная трещина. Такие дефекты нередко встречаются на городских улицах, не привлекая к себе никакого внимания, а тем более не вызывая тревоги; но наша трещина принялась расширяться.

Между 5.20 и 8.20 она удлинилась в два раза, а ее края раздвинулись на целый дюйм. Исходящий из нее запах привлек внимание людей, спешащих на работу. Прошел даже слух об утечке газа.

К десяти часам на месте происшествия появились машины компании «Кон Эдисон», ответственной за состояние газовых труб, а к одиннадцати полиция оцепила улицу. Края трещины, протянувшейся через всю улицу, раздвинулись по меньшей мере на восемь дюймов. Пошли пересуды о состоявшемся землетрясении, но Фордхэмовский университет сообщил, что сейсмограф не зарегистрировал ничего необычного — слабые колебания, но все в пределах нормы.

В обеденный перерыв улицы заполнились народом. От трещины, ставшей к этому времени узкой пещерой, исходил отчетливый запах тухлятины, такой тяжелый и неприятный, что полдюжины наиболее чувствительных желудков вывернуло наизнанку; а к часу дня лопнули водопроводные магистрали, и «Кон Эдисон» пришлось отключить не только газ, но и высоковольтные линии. В 14.10 наружу показался первый мусор.

Сначала он лишь слабо пробивался сквозь расщелину, но уже через час разлом расширился до трех футов, близлежащие постройки начали оседать и давать трещины, посыпался кирпич, и мусор мощным потоком, как лава из проснувшегося вулкана, устремился по Уолл-стрит. Конторы закрылись, служащие бросились наутек; маклеры, банкиры, секретарши — все без разбора пробирались через груды мусора. Несмотря на все усилия полиции и пожарных, несмотря на героические действия экипажей полицейских вертолетов, пять человек были засыпаны прибывающим мусором или заблокированы в аварийных зданиях. К пяти часам гора мусора достигла высоты десятиэтажного дома; отбросы стали растекаться в одну сторону по Бродвею, а в другую — по Ист-Ривер-драйв. Потом, словно древний вулкан, гора взорвалась, и мусор в течение часа падал на Манхэттен, как когда-то на Помпеи падал пепел.

Потом все быстро и внезапно прекратилось — так внезапно, что мэр так и не успел покинуть свой кабинет, продолжая сидеть и глядеть в окно на мусорный ковер, окружавший городскую ратушу.

Он поднял трубку телефона и, к удивлению своему, обнаружил, что связь еще работает. Он включил персональную линию; электрические импульсы пробились сквозь мусор, и в кабинете профессора Хеплмейера зазвонил телефон.

— Хеплмейер слушает, — сказал профессор.

— Это мэр.

— О, да-да. Я слышал. Мне очень жаль. Все уже кончилось?

— Похоже, что так, — ответил мэр.

— А Эрнест Силверман?

— О нем никаких известий, — сказал мэр.

— Очень учтиво с вашей стороны, что вы позвонили мне.

— Здесь столько мусора.

— Около двух миллионов тонн? — осторожно поинтересовался профессор.

— Может, чуть больше, может, чуть меньше. Как вы думаете, если чуть-чуть передвинуть обруч…

Профессор, не дослушав, повесил трубку и пошел на кухню, где его жена тушила говядину. Она поинтересовалась, кто звонил.

— Мэр.

— Да?

— Он хочет передвинуть обруч.

— Думаю, он очень предусмотрителен, раз сначала посоветовался с тобой.

— О, да. Да, в самом деле, — сказал профессор Хеплмейер, — мне надо подумать об этом.

— Надо так надо, — покорно отозвалась жена.

— Ты никогда не читаешь в постели, — сказал мистер Натли своей жене.

— Раньше читала, ты просто забыл, — возразила миссис Натли. — Но со временем мне стало нравиться просто лежать и думать. Чтобы собрать свою голову вместе — так говорят дети.

— Завидую. Ты всегда быстро засыпаешь.

— Не совсем так. Обычно, — ответила она. — Я думаю, просто женщины меньше мужчин переживают из-за пустяков.

— Меня это вовсе не волнует, — запротестовал мистер Натли, откладывая в сторону последний номер журнала «Нью-Йоркер» и выключая свет, — хотя и нахожу это чертовски неприятным. Дело не в бессоннице. Просто в голову иногда приходит мысль, которую трудно оттуда выбить.

— Сейчас тебе тоже пришла в голову такая мысль?

— Как сказать… Этот Ральф Томсон мне словно гвоздь в заднице, если это можно назвать мыслью.

— Во всяком случае, это не повод для бессонницы. Должна заметить, что он всегда казался мне довольно милым — как сосед. Мы иногда бываем хуже.

— Возможно.

— Почему ты так настроен против него? — спросила миссис Натли, подтягивая одеяло к подбородку.

— Потому что я никак не могу понять, когда он говорит серьезно, а когда — нет. Не выношу художников и писателей, а его больше всех. То, что я таскаюсь в город каждое утро и честно вкалываю целый день, делает меня, как он выражается, членом истеблишмента, а также объектом приложения его сомнительного чувства юмора.

— Ты этим расстроен?

— Нет, не расстроен. Но почему проходит час, прежде чем я нахожу достойный остроумный ответ на насмешку этой лошадиной задницы?

— Потому что ты честен и благопристоен, за что я тебе благодарна. Что он еще ляпнул?

— Главное не что, а как он это сказал, — ответил мистер Натли. — Таинственно-насмешливо. Он сказал, что видел, как летающая тарелка прилетела со стороны заходящего солнца и опустилась в долину за холмом.

— Ха! Это даже не остроумно. Ты, наверно, попался на крючок и стал доказывать, что летающих тарелок не бывает.

— Я хочу спать, — сказал мистер Натли. Он отвернулся, устроился поудобнее под одеялом и затих. Через минуту или две он поинтересовался, спит ли миссис Натли.

— Что-то не спится.

— Да, я ответил: почему бы тогда ему не сходить туда и не посмотреть на тарелку, раз он точно знает, где она приземлилась? А он сказал, что не хочет нарушать границы собственности миллионеров.

— Он действительно считает нас миллионерами?

— Человек, встречающий летающие тарелки, может думать все что угодно. Куда катится наша страна? Когда я был маленьким, никто и думать не думал об этих летающих тарелках. Тогда никого не грабили, никто не принимал наркотики. Я хочу спросить: ты, когда была маленькой, видела хоть одну летающую тарелку?

— Может быть, тогда их просто не было? — предположила миссис Натли.

— Конечно, их не было.

— Нет, я хотела сказать, что их не было тогда, а сейчас они есть.

— Ерунда.

— Ну, может быть, не совсем, — мягко сказала миссис Натли, — многие люди их видят.

— Это доказывает только, что мир заполнили ненормальные. Что может быть глупее летающих тарелок? К чему все это?

— Может из любопытства?

— О чем ты?

— Ну, — объяснила миссис Натли, — мы любопытны, они любопытны. Почему нет?

— Вот именно такое направление мыслей и представляет сегодня самую главную опасность. Идиотские предположения, не имеющие под собой никаких оснований. Ты знаешь, что вчера из-за того, что кто-то высказал нелепое предположение, а репортеры его подхватили, биржевой курс упал на десять пунктов? Если бы ты и тебе подобные крепче стояли на земле, а не витали в облаках, нам всем жилось бы лучше.

— Кого ты называешь людьми, подобными мне?

— Тех, кто ничего не знает о мире, в котором живет.

— Как я? — мягко спросила миссис Натли. Она вообще редко сердилась.

— Ну скажи, чем ты занята весь день здесь, в пригороде, в шестидесяти милях от Нью-Йорка?

— Я занята делами, — кротко ответила она.

— Недостаточно быть просто занятой, — мистер Натли начал одну из своих нравоучительных проповедей, которые, как подсчитала миссис Натли, он выдавал с удручающей регулярностью приблизительно раз в две недели, когда его особенно мучила бессонница. — Человек должен оправдывать свое существование.

— Делая деньги. Но ты всегда говоришь мне, что денег у нас достаточно.

— Я говорю не о деньгах. Дело в том, что, когда дети пошли в колледж, а ты решила завершить образование и получить докторскую степень в биологии растений, я был полностью за. Не так ли?

— Да, это так. Ты проявил понимание.

— Не в этом суть. Суть в том, что вот уже два года как ты получила степень, а пользы из этого ты никакой не извлекаешь. Ты проводишь свои дни здесь и тратишь их попусту.

— Ты сердишься на меня, — сказала миссис Натли.

— Я не сержусь.

— Я пытаюсь себя занять. Я работаю в саду. Я собираю образцы.

— У тебя есть садовник. Я плачу ему сто десять долларов в неделю. У тебя есть повар. У тебя есть прислуга. Я прочитал статью в «Санди Обзервер» о бесцельной жизни женщин верхнего и среднего классов общества.

— Да, я читала ее тоже.

— Ты так и будешь меня перебивать? — сказал раздраженно мистер Натли. — Мы говорили о летающих тарелках, которые ты готова принять как факт.

— Но сейчас мы говорим о чем-то другом, не так ли? Тебя раздражает, что я не ищу работу в каком-нибудь университете в качестве биолога и не могу доказать, что занимаю достойное место в жизни. Но тогда мы практически не будем видеться. А я люблю тебя.

— Разве я сказал хоть слово о работе в университете? Хотя в радиусе двадцати миль есть четыре колледжа, каждый из которых с радостью взял бы тебя к себе.

— Ну, это еще не факт. А потом, я люблю мой дом.

— Стало быть, ты миришься со скукой. Ты миришься со скучным, бессмысленным существованием. Ты миришься…

— Знаешь, тебе не следует работать допоздна, — сказала миссис Натли тихо. — Потом тебе трудно заснуть. Может, выпьешь стакан теплого молока?

— Почему ты не даешь мне закончить мысль?

— Я хотела принести тебе молоко. Это всегда помогало тебе уснуть.

Она вылезла из постели, включила лампу на ночном столике, надела халат и направилась в кухню. Там она подогрела молоко. Из банки в шкафу она взяла пакетик снотворного и высыпала порошок в стакан. Затем налила туда горячего молока. Муж выпил молоко под ее любящим взглядом.

— В молоко ты добавляешь волшебство, — сказал мистер Натли. — Извини, я раздражаюсь оттого, что не могу уснуть.

— Да, конечно.

— Просто я думаю целый день о тебе и…

— Но я так люблю этот дом.

Она подождала, пока его дыхание станет ровным и тихим.

— Бедный ты мой, — сказала она со вздохом, выждала еще десять минут, а затем встала и надела одежду из грубой ткани, походные ботинки, рубашку и свитер, осторожно спустилась по лестнице и вышла из дома.

Она пересекла сад в направлении сарая. Луна светила так ярко, что ей не понадобился висящий на поясе фонарь. В сарае лежал рюкзак, полный образцов растений, которые она собрала и систематизировала за последние три недели. Она заботливо обкладывала каждое растеньице сырым мхом, чтобы сохранить его свежесть, его теплые краски. Не то чтобы ей мало платили за работу. Мистер Натли был абсолютно прав. Квалификация должна достойно оплачиваться, и у нее была старая сумочка, наполовину заполненная алмазами. Миссис Натли хранила ее в верхнем ящике столика. Работодатели сразу объяснили ей, что в их краях алмазов не меньше, чем придорожных камешков у нас, так что миссис Натли не чувствовала неудобства за чрезмерную оплату.

Она вскинула рюкзак на плечи, вышла из сарая и направилась через холм в прятавшуюся за ним долину, где вдали от глаз циничных скептиков удобно устроилась летающая тарелка. Миссис Натли шла уверенной походкой пятидесятилетней женщины, поддерживающей отличную форму. В этом ей помогала работа на открытом воздухе. Она шла и думала, как хорошо было бы, если бы мистер Натли мог проводить свое время на природе, а не в душном городском офисе.

Надо сказать, что акция проводилась с немалым размахом: в США передача велась по трем национальным радиоканалам, в Англии по каналам Би-би-си, в остальных странах — на волнах самых популярных радиостанций. Не осталось в стороне и телевидение.

Сообщение гласило следующее:

«Вы должны обосновать, почему население Земли не может быть уничтожено».

Подпись была столь же простой и лаконичной:

Жена Герберта Куки, миссис Эбигейл Куки, была женщиной, обладавшей обостренным чувством общественного долга и справедливости. Пять поколений ее предков жили в Новой Англии, и все были преисполнены чувством общественного долга и справедливости — качествами, широко распространенными в Новой Англии еще с конца эпохи сожжения ведьм.

Она жила в красивом старом доме в колониальном стиле, стоявшем на участке в пятнадцать акров в Реддинге, штат Коннектикут; она запрещала опрыскивать сад любыми химикатами и занималась экологически чистым садоводством. Она твердо верила в перегной, органические удобрения, законность требований «новых левых» и, тихо живя со своими детьми-подростками (муж имел адвокатскую практику в Денбери), много раз жертвовала свое сердце и мелкие чеки на добрые дела. Она была привлекательной женщиной, еще не достигшей сорока лет, и всегда твердо выступала за гражданские права. Склонность к истерике ей совсем не была свойственна.

Одним прекрасным летним утром она сидела на заднем крыльце без навеса и лущила горох. Внезапно она заметила на полу мелкую движущуюся точку. Позже она утверждала, что точка была похожа на муху.

Хозяйка взяла мухобойку и прихлопнула ее. Потом она глянула на комочек, прилипший к мухобойке, и тут у нее началась настоящая истерика. Когда же к ней вернулось самообладание, она поблагодарила Бога, что дети были в дневном лагере, и, все еще не в силах унять рыдания, позвонила мужу.

— Я убила человека, — объявила она ему.

— Да ты что? Погоди-ка, — ответил он. — Возьми себя в руки. С тобой все в порядке?

— Все в порядке.

— А дети?

— Они в дневном лагере.

— Хорошо. Хорошо. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Да. Я немного переволновалась…

— Я не ослышался — ты сказала, что убила человека?

— Да. Я немного переволновалась… Да. О Боже мой… да.

— Пожалуйста, возьми себя в руки, слышишь, Эбби? Я хочу, чтобы ты взяла себя в руки и рассказала мне, что же произошло.

— Я не могу.

— Кого ты, по-твоему, убила? Грабителя?

— Нет.

— Ты вызвала ПОЛИЦИЮ?

— Нет. Я не могу.

— Почему? Эбби, с тобой все в порядке? У нас в доме нет оружия. Как ты могла убить кого-нибудь?

— Пожалуйста… пожалуйста, приезжай. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Через полчаса Герберт Куки примчался к дому, выскочил из машины и обнял свою все еще дрожащую жену.

— Что же все-таки случилось? — настойчиво спросил он.

Она молча помотала головой, потом схватила его за руку, провела на заднее крыльцо и показала на мухобойку.

— Ну и что, мухобойка как мухобойка, — нетерпеливо сказал он. — Эбби, какая муха тебя укусила?

— Посмотри на нее повнимательнее, — попросила она, снова пускаясь в слезы.

— Перестань плакать. Перестань!

Придя к убеждению, что у жены нервное потрясение, он решил, что лучше во всем потакать ей, поднял мухобойку и внимательно рассмотрел ее. Он разглядывал ее долго, а потом прошептал:

— Боже мой!.. Это же черт знает что такое! — Потом, не поднимая глаз, сказал жене: — Эбби, дорогая, в верхнем ящике моего стола лежит увеличительное стекло. Принеси-ка его, пожалуйста.

Она зашла в дом и вернулась с лупой.

— Только не проси меня смотреть, — простонала она.

Герберт осторожно положил мухобойку на стол и поднес к ней лупу.

— Боже мой, — вновь прошептал он, — Боже всемогущий! Провалиться мне сквозь землю! Помимо всего прочего, это белый человек.

— А что это меняет?

— Ничего… совсем ничего. Только… Боже мой, Эбби, он всего полдюйма ростом. Превосходно сложен, удар не смял его, голова, волосы, черты лица… голый, в чем мать родила…

— Не надо больше. Я убила его. Разве этого мало?

— Возьми себя в руки, дорогая.

— Я думала, это муха. Я заметила его краем глаза. Заметила и сразу прихлопнула. Меня сейчас стошнит.

— Прекрати. Ты убила не человека. Не бывает людей ростом в полдюйма.

— Меня сейчас стошнит.

Она побежала в дом, а Герберт Куки принялся исследовать мухобойку дальше.

— Черт побери, — вполголоса проговорил он. — Самый настоящий человек. Пять пальцев, правильные черты лица, светлые волосы… красивая козявка. Представляю, чем ему показалась мухобойка… как стальной плитой прихлопнули. Помяли немножко…

Бледная, но теперь уже в большей степени владеющая собой, Эбигейл вернулась на крыльцо и сказала:

— Все рассматриваешь этот ужас?

— Это не ужас, Эбби.

— Нельзя ли как-нибудь от него избавиться?

Герберт оторвался от лупы и задумчиво посмотрел на жену.

— Неужели ты этого хочешь?

— Хочу.

— Эбби, это самое загадочное происшествие в нашей жизни, а может, и в истории всего человечества. Я имею в виду, что людей ростом в полдюйма не бывает.

— А у нас тут кто?

— Совершенно верно, — согласился Герберт. — Кто он такой? Откуда он взялся? Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду? — сказал он мягко и кротко.

— Что именно? — спросила она, и в ее голосе послышались холодные нотки.

— Я — юрист, Эбби. Я — работник суда. Это моя жизнь, и я не могу позабыть об этом.

— А я — твоя жена, но об этом ты, похоже, уже забыл.

— Вовсе нет. Ты не сделала ничего плохого. Ничего. Клянусь своей юридической карьерой.

— Продолжай.

— Но у нас здесь лежит труп. Он всего полдюйма ростом, но Это все равно труп. Нам придется вызвать полицию.

— Зачем? Все кончено. Я убила беднягу. Мне и так придется жить с камнем на душе. Тебе этого мало?

— Не драматизируй, дорогая. Мы не знаем, что это такое. Может, ты прихлопнула насекомое. Мы знаем только, что это — некое подобие насекомого.

— Дай мне посмотреть в лупу!

— Ты действительно хочешь?

— Сейчас я спокойна.

Он передал ей лупу, и она взглянула сквозь нее.

— Это не насекомое, — заметила она. — Что скажут дети? Ты же знаешь, какие они… Помнишь, когда ты хотел отравить кроликов, которые погрызли наш салат.

— Детям не надо знать об этом. Я позвоню начальнику полиции Брэдли — когда-то я оказал ему услугу.

Брэдли сидел в своем кабинете и смотрел на мухобойку.

— Никак не могу собраться с духом и отделить его от мухобойки, — пожаловался Герберт. — К тому же я забыл дома увеличительное стекло.

Шеф полиции неторопливо вынул из ящика стола лупу и поднес ее к мухобойке.

— Черт возьми, — прошептал он. — Ни за что бы не подумал, что придется увидеть что-нибудь подобное. Самый настоящий человек, правда?

— Не бывает людей ростом в полдюйма.

— А пигмеи?

— Четыре фута. Это сорок восемь дюймов — ровно в девяносто шесть раз больше.

— Ну…

— Что ты имеешь в виду, говоря, что ни за что бы не подумал, что придется увидеть что-нибудь подобное? Похоже, тебя это не очень удивило.

— Ну, я слегка удивлен, Герб.

— Недостаточно.

— Может быть, полицейскому труднее изобразить удивление. На этой работе привыкаешь ко всему.

— Только не к этому.

— Хорошо, Герб. Дело в том, что Эбигейл была не первым человеком, встретившим это. Я никогда не видел ничего подобного, но к нам поступали сообщения. Перепуганные дети, домохозяйки, старик Эзра Бин с фермы в Ньютауне, испуганная старуха в Бетеле — она уверяла, что ее собака съела целую кучу этих существ; другая женщина в Ричфилде говорила, что, когда ее пес наткнулся на них, они утыкали его нос стрелами в четверть дюйма длиной; их пришлось извлекать оттуда пинцетом. Конечно, никто из очевидцев не верил всерьез тому, что видел, и остальные тоже не верили. — Он вновь посмотрел в лупу. — Я сам не знаю, верю во все это или нет.

— А луки и стрелы?

— Крошка совсем голый. Трудновато в это поверить.

— Луки и стрелы означают наличие разума, — озабоченно произнес Герберт Куки.

— Кто знает? Может, собака просто ткнулась носом в куст ежевики.

— Эбигейл сильно расстроена. Говорит, что убила человека.

— Вздор.

— Я могу сказать ей, что она чиста с юридической точки зрения.

— Конечно. Это простая случайность.

— Что ты собираешься сделать с этим? — спросил Куки, кивая в сторону мухобойки.

— Снять и положить в формальдегид. Тебе вернуть мухобойку?

— Думаю, не надо. А что ты будешь делать потом?

— Не знаю. Может, это дело ФБР, хотя я ничего не слыхал об этом за пределами Коннектикута. Я посоветуюсь с судьей Биллингзом. У него могут появиться кое-какие мысли на этот счет. Передай Эбби, чтобы она не беспокоилась.

— Успокоить ее не так просто, — отозвался Герберт.

На следующий день, когда после работы Герберт Куки вернулся домой, жена встретила его с окаменевшим лицом и затуманенным взором.

— Я хочу продать дом и уехать отсюда, — объявила она.

— Подожди, Эбби. Ты, разумеется, шутишь. При чем тут наш дом?

— Я хочу продать наш дом.

— Ты опять расстроена.

— Не опять, а все еще. Я не спала прошлой ночью, а сегодня Билли занозил ногу.

— Бывает. Дети повсюду бегают босиком.

— Я хочу показать тебе занозу. Я сохранила ее, — она проводила его к столу, развернула лист бумаги и подала ему увеличительное стекло. — Взгляни.

Он всмотрелся сквозь лупу на крошечную щепочку меньше четверти дюйма в длину.

— Боже мой!

— Да.

— Невероятно.

— Да, — повторила жена.

— Наконечник… возможно, металлический. По крайней мере, похоже на металл.

— Меня не интересует, металл это или нет. Меня не интересует, как он выглядит. Я хочу продать дом и навсегда уехать отсюда.

— Ты слишком эмоциональна, — заверил он ее самым спокойным тоном, на какой только был способен.

— Я вообще эмоциональный человек.

— Зря ты так переживаешь черт знает из-за чего. Даже в «Путешествии Гулливера» рост лилипутов был три-четыре дюйма.

— Меня могут расстроить и полдюйма. Кроме того, мне тяжело жить с мыслью о том, что я убила человека мухобойкой.

Через несколько дней после этого разговора Эбигейл прочитала в местной газете редакционную статью. В ней в весьма легкомысленном и не лишенном издевки тоне говорилось:

«Правда ли, что на наших землях поселились эльфы? Ряд жителей, до сих пор всегда отличавшихся здравым рассудком, по секрету сообщили нам, что видели крохотных человечков. Сколь крохотных? От половины до 3/4 дюйма. Такие размеры могут посрамить даже Гулливеровы приключения. Нам самим такие крошки еще не встречались, но одна ирландская бабушка утверждает, что неоднократно видела подобных в Старом Свете. Смеем заверить, что ирландское виски, принятое в достаточных количествах, произведет подобный эффект и в любом другом месте».

В комнате были дети, и Эбигейл молча передала газету мужу. Он прочел статью, а потом сказал:

— Я попросил зайти к нам преподобного Сомерса.

— Неужели?

— Это моральный вопрос, разве не так? Я думал, что это тебя успокоит.

Дочь с любопытством слушала их разговор. От детей ничего не скроешь.

— Почему теперь вы не разрешаете мне играть в лесу? — желал знать Билли.

— Потому что я так сказала, — ответила Эбигейл. Раньше она никогда не позволяла себе так обращаться с детьми.

— Эффи Джонс говорит, что в лесу живут маленькие человечки, — продолжил Билли. — Эффи Джонс говорит, что случайно раздавила одного из них.

— Эффи Джонс — лгунишка, об этом знают все вокруг, — вмешалась сестра.

— Я слышать не хочу, как ты называешь кого-нибудь лгунишкой, — неловко произнес Герберт. — Это не очень-то красиво.

«Мы такие приятные люди», — сказала сама себе Эбигейл. Как бы то ни было, когда вечером появился преподобный Сомерс, Эбигейл испытала известное облегчение. Сомерс был исключительно благоразумным человеком и смотрел на мир без предвзятости и без отвращения, что стало совсем не простой задачей в 70-е годы.

Сомерс отведал хереса, похвалил его и сказал, что ему приятно находиться в компании таких славных людей, лучших его прихожан.

— Однако следует заметить, — сказал Герберт, — что мы никогда не бываем слишком счастливы.

— Я не знаю ни одного места в Библии, где счастье трактовалось бы как нормальное состояние человечества.

— На прошлой неделе я была счастлива, — сказала Эбигейл.

— Позвольте мне немного углубиться в теологию, — прямолинейно сказал Герберт. — Вы верите, что Бог создал человека по своему образу и подобию?

— С точки зрения антропологии — нет. В широком смысле слова — да…. Как вы думаете, Герберт, что это за слухи о маленьких человечках?

— Вы слышали о них?

— Знаю. Слышал. Об этом говорят повсюду, Герберт.

— И вы верите в это?

— Мм-м… Не знаю…

— Верьте, Ваше преподобие. Эбби недавно прихлопнула одного из них. Мухобойкой. Убила. Я отнес его начальнику полиции Брэдли.

— Не может быть.

— Может, — резко вмешалась Эбигейл.

— Ну и каков он? — поинтересовался священник.

— Как сказать, — печально ответил Герберт. — Под увеличительным стеклом это человек. Настоящий человек, величиной чуть больше муравья. Белый.

— Что тебя зациклило на том, что он белый? — вскипела Эбигейл.

— Потому что именно так оно и было! Это был белый человек.

— Похоже, вы оба сходитесь в том, что это был человек, — подытожил священник.

— Я подумала сначала, что это муха, — опять вставила замечание Эбигейл. — Бог свидетель — он был не крупнее мухи.

— Верно, — согласился Герберт.

— Вы оба имеете в виду, — медленно произнес Сомерс, — что он выглядел как человек.

— Ну… да.

— Где он сейчас?

— Брэдли поместил его в формальдегид.

— Надо бы взглянуть на него. Вы говорите, он похож на человека. Но что делает человека человеком? Разве не наличие души, прежде всего?

— Это спорное положение.

— Неужели, дорогая моя? Мы знаем человека с двух сторон: таким, как он есть, и через божественное откровение. Эти два аспекта в сумме и составляют сущность человека. Все остальное относится к флоре или фауне. Всем известно, что человек есть существо наших размеров. И божественное откровение…

— Только не из космоса, — перебила Эбби.

— О чем вы?

— О том, что из космоса Земля выглядит величиной с апельсин, и человек уже не кажется таким большим, разве не так?

— Остановись, ради Бога, — взмолился Герберт, — ты доводишь дело до абсурда. Ты говоришь о наблюдении с большого расстояния, но размеры человека от этого не меняются. Они останутся прежними, как бы далеко в космос ты ни забралась.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, пытаясь обезоружить собеседника.

— Дорогая моя, дорогая моя, — сказал Сомерс, — вы расстроены, мы тоже расстроены, и, может статься, нам еще многое придется пережить, пока с этим не будет покончено. Но я думаю, что вы должны знать чувство меры. Человек таков, каким его создал Бог и каким мы его знаем. Я никак не могу считать себя равнодушным: вы прекрасно знаете, что я никогда не менял своих взглядов на эту проклятую войну во Вьетнаме… несмотря на все трудности с сохранением численности моего прихода. Я обращаюсь к вам не как какой-нибудь библейский фундаменталист, а как человек, верующий в Бога, не поддающегося объяснению.

— Если он не поддается объяснению, значит, он довольно большой, не так ли? Если он простирается в космос на миллионы световых лет, то каковы наши размеры по отношению к нему?

— Эбби, вы спорите без всякого на то основания.

— Разве? — она развернула кусок бумаги и подала Сомерсу вместе с лупой. Он посмотрел сквозь увеличительное стекло и сказал, что крошечная деревянная щепочка, которая там находилась, похожа на стрелу.

— Это и есть стрела. Я вытащила ее из большого пальца левой ноги Билли. Нет, пока он не видел, кто стрелял в него, но как долго это будет продолжаться? Скоро он наступит на одного из них.

— Несомненно, всему этому должно быть какое-то объяснение — может быть, это новое насекомое, удивительно похожее на человека. Обезьяны тоже похожи на людей, но никому в голову не приходит назвать их таковыми.

— Насекомое со светлыми волосами, белой кожей, двумя руками и ногами, к тому же пускающее стрелы — это уж слишком, Ваше преподобие.

— Что бы это ни было, Эбби, это часть природы. Если кого-нибудь из них случайно убьют, так что же, это часть нашего бытия, точно такая же, как стихийные бедствия, которым подвергается человечество: наводнения, землетрясения, гибель городов…

— Вы имеете в виду, что мухобойка для них сродни стихийному бедствию?

— Если вам угодно, да.

За исключением небольшого памфлета в «Нью-Йорк таймс» о странном поведении сумасбродных жителей северной части округа Фэрфилд, известиям о существовании маленьких человечков не придавалось особого значения, и большинство местных жителей приписывало эти рассказы вполне объяснимому влиянию жаркого, засушливого лета. Чета Куки не продала свой дом, но Эбигейл бросила свою привычку прогуливаться по лесу, и даже высокая трава теперь останавливала ее. Она обнаружила, что все чаще и чаще смотрит себе под ноги и все хуже и хуже спит по ночам. Герберт Куки поймал однажды полевую мышь, густо утыканную крохотными стрелами. Жене он об этом ничего не сказал.

Однажды ему позвонил судья Биллингз.

— Зайди ко мне около четырех, Герб, — попросил он. — У меня в кабинете будет несколько гостей. Думаю, тебе будет интересно.

Биллингз еще раньше дал понять Герберту, что, по его мнению, тот будет отличным кандидатом в депутаты конгресса, когда нынешний конгрессмен, которому было уже около семидесяти пяти лет, оставит свой мандат.

Куки понравилось, что Биллингз назвал его Гербом. Он полагал, что вызов в кабинет судьи имеет какое-то отношение к предстоящим выборам. Поэтому он был весьма удивлен, застав там Брэдли и еще двоих мужчин: Добсона из ФБР и профессора Чаннинга из Йельского университета, который был представлен как энтомолог.

— Вот и Герб, — сказал судья и пояснил: — Это тот самый парень, чья жена прихлопнула этого клопа — первого из обнаруженных нами. Сейчас их у нас уже более дюжины.

Чаннинг достал из кармана плоский деревянный ящичек примерно шести дюймов в длину и шести в ширину. Он открыл его и показал несколько предметных стекол для микроскопа, между которыми были плотно зажаты мертвые человечки. Куки взглянул на них и почувствовал, что его начинает тошнить; усилием воли он взял себя в руки.

— Кроме того, — продолжил судья, — у Герба чертовски умная голова на плечах. Он скоро станет нашим кандидатом в палату представителей и будет жутко важной персоной в округе. Я подумал, что он тоже должен присутствовать.

— Вы должны понять, — сказал агент ФБР, — что мы уже обсуждали этот вопрос на высшем уровне. С губернатором и другими высокопоставленными лицами штата. Слава Богу, информация пока не вышла за пределы штата, поэтому мы и приехали сюда.

— Дело в том, — сказал Чаннинг, — что эти существа появились совсем недавно. Мы примерно определили место их первоначального расположения — в лесу около Саугатукского водохранилища. Оттуда они уже успели расселиться на шесть-семь миль во всех направлениях. Это расстояние не слишком впечатляет, но если сопоставить его с их размерами, еще лучше, перевести это расстояние на наши мерки, то окажется, что в нашем масштабе они уже заняли площадь диаметром более пятнадцати тысяч миль. Значит, эти существа представляют собой мобильную силу с колоссальным потенциалом.

— Кто же они такие, черт возьми? — спросил Брэдли.

— Мутация… эволюционное отклонение, уродство — кто знает?

— Это люди или нет? — спросил судья.

— Нет, нет, нет, конечно же, это не люди. По телосложению они очень похожи на людей, но мы анатомировали их и обнаружили, что во внутреннем строении есть весьма существенные отличия.

У них совершенно другие взаимосвязи сердца, печени и легких. Над ушами у них есть некое подобие усиков, весьма напоминающих те, что имеются у насекомых.

— Тем не менее, это разумные существа, не так ли? — спросил Герберт Куки. — Луки и стрелы…

— Совершенно верно, и потому они очень опасны.

— Разве разум не делает их людьми? — удивился судья.

— Размеры и строение мозга дельфина свидетельствуют о том, что он почти столь же разумен, как и мы с вами, но разве это делает его человеком?

Чаннинг носил короткую бородку и тяжелые очки. Говорил он уверенным поучающим тоном, что немного успокоило Герберта.

— Чем же они опасны? — поинтересовался он, подозревая, что Чаннинг уже давно ждал этого вопроса.

— Они появились всего год-два назад, не более того, а у них уже есть лук и стрелы. Мы предполагаем, что они существуют в другом, совершенно отличном от нашего, субъективном масштабе времени. Полагаю, это относится и к насекомым. Насекомое может жить день, всего несколько часов, но для него это весь отпущенный ему срок существования, субъективно столь же долгий, как наша собственная жизнь. Если эта догадка соответствует действительности, то за истекшие несколько лет у этих существ могло смениться сто поколений. Пройдет еще шесть месяцев, и они изобретут пушки. Сколько времени у нас останется до того момента, когда у них появится что-нибудь вроде атомной бомбы? А рождаемость? Помните легенду о шахматной доске? Положите одну песчинку на первую клетку, две на вторую, четыре на третью, восемь на четвертую. Для того чтобы положить необходимое количество песчинок на последнюю клетку, не хватит песка со всех пляжей мира.

Обсуждение продолжалось, но Герберт Куки чувствовал себя очень неуютно. Его глаза все время натыкались на предметные стекла, лежавшие на столе.

— Как только это распространится… — произнес судья.

— Это не должно распространиться, — отрезал агент ФБР. — Решение уже принято. Стоит только представить, как к этому отнесется молодежь, хиппи… нет, это просто вопрос времени. Когда? Слово за вами.

— Как можно скорее, — вставил Чаннинг.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Герберт.

— Применение ДДТ повсеместно запрещено, но в данном случае будет сделано исключение. Мы уже экспериментировали с различными концентрациями ДДТ…

— Экспериментировали?!

— Мы поймали восемнадцать особей живыми. ДДТ необычайно эффективен. Даже при небольшой концентрации они умирают в течение пятнадцати минут.

— Мы используем сорок вертолетов, — объяснил агент ФБР. — Распылим яд с воздуха и закончим все дело между тремя и четырьмя часами утра. Люди будут спать, и большинство из них так и не узнает, что произошло.

— Это нанесет серьезный вред пчелам и некоторым животным, но у нас нет выбора.

— Ты только подумай, что вытворяет эта молодежь, — повернулся Брэдли к Герберту. — Ты знаешь, что они уже проводят демонстрации за мир, и не где-нибудь, а в Нью-Милфорде? Одно дело, когда хиппи каждые полчаса выходят на улицы Нью-Йорка, Вашингтона и Лос-Анджелеса, другое — когда все это творится на наших собственных задворках. Знаешь, что получится, если молодежь пронюхает, что мы опылили этих жучков?

— Как они умирают? — спросил Герберт. — Я имею в виду, когда их опрыскивают, как они умирают?

— Дело в том, Герб, — вступил в разговор судья Биллингз, — что нам нужен твой имидж. Раньше он иногда даже раздражал нас — я имею в виду времена, когда твоя жена разъезжала по всей округе с наклейкой «Матери мира — за мир», приляпанной на бампер автомашины, устраивала пикетирование и тому подобное, не говоря уже о распространяемых ею экологических петициях — ох уж мне эта экология! Но у каждой медали есть две стороны. Не можем же мы истребить сразу целое поколение молодежи; черт возьми, их нельзя даже посадить под замок. С ними приходится иметь дело, и вот в этом и заключается одно из твоих достоинств, Герб. Ты умеешь обращаться с ними.

У тебя есть имидж, это имидж честного человека, и мы его ценим на вес золота. Волнения непременно начнутся, но мы должны удержать их на как можно более низком уровне. Кое-кто уже подогревает страсти. Они не прочь растревожить осиное гнездо. Мы посовещались и решили, что ты бы мог с ними справиться.

— Я хотел узнать, как они умирают, когда их опрыскивают, — повторил Герберт.

— Нет ничего проще, — с готовностью отозвался Чаннинг. — Длительных объяснений не потребуется. Оказалось, ДДТ почти мгновенно парализует их, даже если воздействует не напрямую. Они перестают двигаться, буреют и сохнут. Остается что-то бесформенное и съежившееся. Взгляните-ка на это стекло.

Он взял одно из стекол и поднес к нему лупу. Присутствующие сгрудились в кучу, чтобы рассмотреть получше. Герберт сделал то же самое.

— Похоже на таракана, сдохшего еще в прошлом году, — заметил Брэдли.

— Мы хотим, чтобы вы назначили время, — сказал Добсон, агент ФБР. — Это ваша территория, вам и карты в руки.

— Как насчет последствий применения ДДТ?

— Преувеличены… сильно преувеличены… Мы, разумеется, ни в коем случае не рекомендуем возвращаться к его применению, да и Министерство сельского хозяйства заняло твердую позицию по этому вопросу, но так уж сложилось, что мы использовали ДДТ в течение многих лет. Еще одно распыление ничего не изменит. К восходу солнца все закончится.

— Чем скорее, тем лучше, — сказал Брэдли.

В эту ночь Герберт Куки был разбужен пульсирующим гулом вертолетов. Он встал, зашел в ванную и посмотрел на часы. Шел четвертый час утра. Стоило ему вернуться в спальню, как проснувшаяся Эбигейл спросила его:

— Что это?

— Похоже на вертолет.

— Похоже на сотню вертолетов.

— Это так кажется, потому что очень тихо.

Через несколько минут она прошептала:

— Боже мой, когда же это кончится?

Герберт закрыл глаза и попытался уснуть.

— Когда же это кончится? Герб, когда же это кончится?

— Когда-нибудь да кончится. Эбби, попробуй заснуть. Это наверняка какие-нибудь учения. Волноваться нечего.

— Рев такой, будто они висят прямо над нами.

— Спи, Эбби.

Прошло какое-то время, и вот шум вертолетов начал стихать, а потом и совсем исчез. Тишина стояла полнейшая — абсолютная тишина.

Герберт Куки лежал в постели и вслушивался в тишину.

— Герб!

— Я думал, ты спишь.

— Не могу заснуть. Я боюсь.

— Нечего бояться.

— Я стараюсь вспомнить, сколь велика Вселенная.

— В каком смысле?

— Ты помнишь книгу сэра Джеймса Джина, астронома? По-моему, это он сказал, что Вселенная имеет протяженность в двести миллионов световых лет от начала до конца…

Герберт вслушивался в тишину.

— Герб, а мы — большие? — Эбигейл теребила его за плечо. — Мы — большие?

Гарви Кеплмен никогда бы не подумал, что обладает каким-нибудь талантом, пока однажды в воскресенье за завтраком не выхватил хрустящую пресную булочку прямо из воздуха.

Это уравновесило Вселенную, это выправило порядок вещей.

Согласитесь, очень обидно дожить до сорока лет и не обнаружить у себя никакого таланта. Тем не менее, Гарви Кеплмен был до такой степени бесталанным человеком (до сегодняшнего утра), что соответствующий ярлык был приклеен к нему вполне заслуженно.

Про Гарви всегда говорили: ничего особенного. Никакого таланта. Никакой индивидуальности. Бесцветность. Серость. Никаких увлечений. Никаких способностей.

Это был тихий сладкоречивый человек среднего роста с посредственной внешностью, карими глазами и равномерно редеющими каштановыми волосами; у него были сносные зубы с хорошими пломбами и чистые ногти. Он работал бухгалтером и имел годовой доход восемнадцать тысяч долларов.

Вот и все. Он не был подвержен приступам ярости, частым сменам настроения или депрессиям, и если бы кто-нибудь захотел прокомментировать жизнь Гарви, то, наверное, мог бы назвать его довольно жизнерадостным человеком. Его жену звали Сьюзи. Мать Сьюзи однажды спросила у нее:

— Гарви у тебя всегда такой неунывающий?

Мать Сьюзи очень хотела знать это.

— Неунывающий? Вот уж никогда бы не подумала, что Гарви — неунывающий.

Все остальные думали точно так же, и объяснялось это тем, что никто никогда всерьез не задумывался о Гарви. Если бы у него были дети, у них могло бы сложиться свое собственное мнение об отце, но брак его оказался бездетным. Не слишком несчастным, не слишком счастливым. Просто бездетным.

Тем не менее, Сьюзи была довольна. Низкорослая, темноволосая, достаточно привлекательная, она была вполне достойна Гарви. Из них обоих никто не протестовал. Жизнь была такой, какой она была.

Воскресное утро тоже было таким, каким оно было Они вставали поздно, но не слишком. Они завтракали ровно в одиннадцать часов. Сьюзи подавала к столу тосты, яичницу из двух яиц и по три ломтика жареной ветчины каждому, апельсиновый сок и кофе. Кроме того, она ставила на стол две банки с джемом: одну с импортным конфитюром, который любил Гарви, и одну с виноградным желе, которое любила сама.

В это воскресное утро Гарви вдруг подумал, что неплохо было бы съесть поджаристую пресную булочку.

— Правда? — удивилась Сьюзи. — Ни за что бы не подумала, что тебе нравятся булочки. Ты ведь любишь тосты.

— О да, — согласился Гарви. — Я люблю тосты.

— Я имею в виду, что мы всегда едим тосты.

— Я и на ленч ем тосты, — сказал Гарви.

— Я могла бы купить булочек.

— Нет, я говорю о таких особых, пресных булочках. Я ел их в детстве. Они были очень хрустящими и воздушными и стоили всего пять центов за пару. Ты можешь себе представить две булочки всего за пять центов?

— Нет. Никак не могу.

— Да уж, нет больше хрустящих воздушных булочек по пять центов за пару, — вздохнул Гарви. — Хорошо бы было, если бы я мог просто протянуть руку и выхватить такую булочку из воздуха!

Иллюстрируя свою мысль, Гарви протянул руку и достал хрустящую, поджаристую пресную булочку прямо из воздуха. Он так и застыл на месте с вытянутой рукой и раскрытым ртом, уставившись на булочку; потом он медленно опустил руку и положил булочку перед собой на стол, не отрывая от нее глаз.

— Очень остроумно, Гарви, — обрадовалась Сьюзи. — Какой сюрприз! У тебя отлично получилось.

— Что получилось?

— Ты выхватил эту булочку прямо из воздуха. Помнишь фокусника, который развлекал гостей на вечеринке у Люси Гордон? Он проделывал то же самое с белыми голубями. Но, по-моему, у тебя с булочкой получилось ничуть не хуже, и это такой сюрприз. Можно представить, сколько ты тренировался.

— Я не тренировался.

— Гарви!

— Я действительно достал эту булочку из воздуха!

— Так точно, мистер фокусник! — гордо сказала Сьюзи. Она ощутила приятное чувство гордости за Гарви — совершенно новое для нее чувство. Ей никогда не приходилось краснеть за него, но и гордости она никогда не испытывала.

— Я сам не знаю, как это у меня вышло.

— О, Гарви, не разыгрывай меня. Я поражена. Честное слово.

Гарви отломил кусочек булочки и попробовал. Это был очень вкусный, свежий, настоящий хлеб, точно такой же, как и у тех булочек по пять центов за пару, которые он ел в детстве.

— Намажь ее маслом, — предложила Сьюзи.

Гарви намазал свой кусок маслом и положил сверху немного джема. От удовольствия он даже облизнулся. Сьюзи налила ему еще чашечку кофе.

Гарви доел булочку (Сьюзи только попробовала) и задумчиво покачал головой.

— Странно, черт возьми, — сказал он. — Я просто протянул руку и достал ее из воздуха.

— О, Гарви…

— Но я сделал это. Именно это я сделал.

— У тебя яичница остынет, — напомнила Сьюзи.

Он покачал головой:

— Нет… этого не могло быть. Тогда откуда же она взялась?

— Хочешь, я положу яичницу обратно на сковородку?

— Послушай, Сьюзи. Ты только послушай меня. Я подумал о булочках, которые ел в детстве, и сказал себе, что было бы неплохо съесть одну прямо сейчас, просто протянуть руку и взять ее из воздуха… вот так, — и, подкрепляя слово делом, выхватил из воздуха еще одну булочку и тут же выронил ее на стол, будто в руку ему попал не хлеб, а пылающая головешка.

— Видишь, что я имею в виду?

Сьюзи захлопала в ладоши:

— Чудесно! Прекрасно! Я смотрела не отрываясь, но так и не увидела, как ты это сделал.

Гарви взял со стола вторую булочку.

— Я этого не делал, — уныло произнес он. — Я не тренировался на ловкость рук. Ты же знаешь меня, Сьюзи. Я не в состоянии исполнить простейшего фокуса с картами.

— Тем лучше! Значит, все эти качества дремали в тебе, а теперь они проявились.

— Нет… нет. Помнишь, как бывает, когда мы играем в покер, я должен сдавать и никак не могу перетасовать карты, и все гости дружно смеются, когда я пытаюсь проделать это, потому что карты рассыпаются по всему столу. Я никогда не одолею эту науку.

Глаза у Сьюзи расширились. Она только теперь поняла, что ее муж сидит за столом в одной футболке без рукавов и у него нет никакого снаряжения, если не считать яичницы и трех ломтиков ветчины.

— Гарви, ты имеешь в виду…

— Именно это я и имею в виду, — сказал он, — да.

— Но откуда? Булочная Джетлсона находится в четырех кварталах отсюда.

— В булочной Джетлсона не пекут пресных булочек.

Они немного посидели молча.

— Может быть, это проявился твой талант, — нарушила наконец молчание Сьюзи.

Они еще помолчали.

— А ты можешь доставать только булочки? — спросила Сьюзи. — Одни только булочки? Может, тебе стоит попробовать с датскими пирожными?

— Я не люблю датские пирожные, — жалобно ответил Гарви.

— Тебе нравятся те, что с начинкой из чернослива. Как раз их я и имею в виду: они хрустят и в них много чернослива, а вовсе не те, что сделаны из мягкого хлюпающего теста.

— Таких теперь не достанешь.

— Ну, а ты помнишь, как мы ездили в Вашингтон и остановились в мотеле неподалеку от Балтимора, и там нам сказали, что у них есть шеф-повар, который работал раньше в большом отеле в Германии, только он вовсе не нацист и все такое, и он делал нам датские пирожные, которые тебе очень понравились. Подумай о таком датском пирожном, в котором полно начинки из чернослива.

Гарви подумал. Дрожащей рукой он потянулся к какой-то точке пространства, и оно тут же оказалось у него между большим и указательным пальцами — датское пирожное, так немыслимо заполненное сладкой начинкой, что оно чуть было не развалилось у него в руке. Он выронил его прямо на остывшую яичницу.

— Ой, ты испортил яичницу, — сказала Сьюзи.

— Она все равно холодная.

Гарви сунул палец в начинку и глубокомысленно облизал его. Потом он отломил кусочек пирожного, не обращая внимания на прилипший желток, и пожевал.

— Вкусно? — спросила Сьюзи.

— Великолепно.

Срывая голос, Сьюзи нервно потребовала, чтобы он объяснил, откуда взялось датское пирожное.

— Ты же видела. Ты же сама попросила меня достать датское пирожное.

— О Боже мой, Гарви!

— Мне так кажется. Чертовски странно, а?

— Ты достал это датское пирожное прямо из воздуха?!

— Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

— Значит, это был не фокус, — сказала Сьюзи. — Ой, меня сейчас стошнит, Гарви, меня сейчас вырвет.

Она встала из-за стола и удалилась. Гарви с грустью услышал звук сливаемой в унитаз воды. Потом она почистила зубы. Они оба были очень чистоплотными и опрятными людьми. Вернувшись, Сьюзи взяла себя в руки и сухо сообщила Гарви, что читала статью в приложении к «Нью-Йорк таймс», в которой говорилось о том, что так называемые чудеса и религиозные феномены прошлого на самом деле представляют собой превратно истолкованные научные факты, полностью объяснимые в свете современных знаний.

— Повтори, что ты сказала, дорогая, — попросил ее Гарви.

— Ведь это датское пирожное должно было откуда-то появиться.

— Из Балтимора, — согласился Гарви.

— Может, попробуешь еще с чем-нибудь?

— Нет. Не хочу.

— Тогда, мне кажется, надо позвать моего брата Дэйва.

— Зачем?

— Затем, — объяснила Сьюзи, — я не хочу обидеть тебя, Гарви, но… просто дело в том, что Дэйв знает, что делать.

— С чем?

— Я знаю, ты не любишь Дэйва…

Дэйв был грузным, властным, высокомерным, равнодушным человеком. Гарви он просто презирал.

— Я его недолюбливаю, — признался Гарви. Ему было неловко, что он испытывал к кому бы то ни было враждебное чувство. — Но я могу ладить с ним, — добавил он. — Сьюзи, ты представить себе не можешь, как часто я пытаюсь полюбить Дэйва, потому что он твой брат, но стоит мне его увидеть…

— Гарви, — перебила она, — я все знаю. — Сьюзен позвонила Дэйву.

Дэйв всегда съедал на завтрак три яйца. Гарви сидел за столом и в унынии наблюдал за тем, как Дэйв набивал живот, и слушал, как его жена Рути объясняла, какое у Дэйва пищеварение. Дэйв никогда не принимал слабительное.

— Девиз Дэйва, — говорила Рути, — «скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты».

— Мозг нуждается в пище, тело нуждается в пище, — согласился Дэйв. — Что с тобой, Гарви? Ты расстроен. Стоит мне увидеть расстроенного человека, как я уже в точности знаю, что произошло. Вверх и вниз — вот секрет жизни. Все так просто. Вверх. Все так просто. У тебя не найдется еще ветчины, Сьюзи?

Сьюзи принесла ветчину, села за стол и осторожно растолковала гостям, что произошло сегодня утром. Дэйв ухмыльнулся, не переставая жевать.

— Мне кажется, ты меня не понял, — сказала Сьюзи.

Дэйв дожевал кусок, проглотил его и поздравил чету Кеплмен.

— Рути, — призвал он жену в свидетельницы, — сколько раз я говорил тебе, что все беды у Кеплменов оттого, что у них нет никакого чувства юмора. Сколько раз?

— Пожалуй, раз пятьдесят, — дружелюбно ответила Рути.

— Это, конечно, не самая остроумная шутка в мире, — снисходительно произнес Дэйв, — но все же ничего, сойдет. Гарви достает предметы из воздуха. Неплохо.

— Не предметы. Пресные булочки и датские пирожные.

— А что такое пресные булочки? — заинтересовалась Рути.

— Ну, — стал неловко объяснять Гарви, — их пекли, когда я еще был ребенком. Поджаристые снаружи и мягкие внутри.

— Вот половинка второй булочки, — сказала Сьюзи, подавая ее Рути. Та осмотрела ее и осторожно попробовала.

— Помнишь, как папа ронял такие же в кофе? — обратилась Рути к Дэйву.

— Сначала намажь ее маслом, — посоветовал Дэйв, — давай, попробуй.

— Он не поверил ни одному моему слову. — Сьюзи повернулась к мужу. — Давай, Гарви. Покажи им.

Гарви кивнул.

— Давай, Гарви, давай, — сказал Дэйв. — Что тебе терять?

Впервые за это утро Гарви почувствовал себя хорошо, по-настоящему хорошо. Он протянул руку через стол и прямо из воздуха перед носом шурина извлек теплую, поджаристую булочку из непросеянной муки, подержал ее несколько секунд, а потом положил на тарелку Дэйва.

— О Боже мой! — воскликнула Рути.

Сьюзи улыбнулась от удовольствия, а Дэйв, раскрыв рот, уставился на булочку. Он глядел, не издавая ни звука.

— Она еще теплая. Кушай, — снисходительно сказал Гарви. Он впервые разговаривал с Дэйвом снисходительным тоном.

Дэйв изумленно покачал головой.

Гарви разломил булочку и намазал ее маслом, которое сразу стало таять на горячем белом мякише. Дэйв осторожно попробовал.

— Недурно, недурно, — к нему стало возвращаться самообладание. — Ты ведь не разыгрываешь меня, а, Гарви? — спросил он. — Нет, нет, это невозможно. Ты ведь самый неуклюжий сопляк, который только когда-либо пытался тасовать карточную колоду. Значит, это не ловкость рук. Тогда что же это, Гарви?

Гарви безнадежно покачал головой.

— Это талант, — сказала Сьюзи.

— Ты чувствовал, как он у тебя появился, Гарви? — стал допытываться Дэйв. — Он что, завладел тобой?.. Или как?

— Он может доставать только булочки? — поинтересовалась Рути.

— Еще датские пирожные.

— Какие датские пирожные?

— Датские пирожные с начинкой из чернослива.

— Я хочу видеть это, — произнес Дэйв, и Гарви тут же достал из воздуха датское пирожное. Дэйв пристально посмотрел на него, кивнул головой и откусил кусочек. — Только булочки и датские пирожные?

— Больше я ничего не пробовал.

Хитрая улыбка растеклась по лицу Дэйва. Он сунул руку в карман и выудил пачку банкнот. Оттуда он вытащил десятидолларовую купюру и положил на стол.

— Как насчет этого?

— Это может доставить нам много неприятностей, — задумчиво произнес Гарви.

— Каким образом?

— Подделка.

— Да брось, Гарви. Какая подделка? Ты что, подделываешь булочки? Датские пирожные?

— Булочки — это другое дело. А тут — жульничество.

Женщины слушали и смотрели, широко разинув рты, но ничего не говорили.

— Еще не родился бухгалтер, который бы не жульничал. Давай, Гарви!

Гарви помотал головой.

— Это талант, — объяснила Сьюзи. — Это сверхъестественная способность. Думаю, тебе не стоит уговаривать Гарви делать то, чего он не хочет. Ты же не хочешь делать этого, правда, Гарви? — спросила она у мужа. — Если ты, конечно, действительно не хочешь.

— Послушай, Гарви, признайся честно, — сказал Дэйв, — ты делал что-либо подобное раньше? Ты давно подбирался к этому? Подумай, ты можешь начать большое дело… большое дело, Гарви. Если это дар Божий, знаешь, внезапный, то ты никому ничего не обязан. Ты можешь извлечь из воздуха датское пирожное. А можешь — десятидолларовую банкноту. Какая разница?

— Подделка, — сказал Гарви.

— Чушь. Булочки — что, поддельные или настоящие?

— Все равно подделка.

— Гарви, ты совсем спятил со своим правдолюбием. Послушай, ты сидишь в кругу семьи — самых близких, любимых людей. Ты в полной безопасности. Сьюзи — твоя жена. Я — ее брат. Рути — моя жена. Плоть от плоти, кровь от крови. Кто тебя выдаст? Я — зачем мне сворачивать шею курице, которая несет золотые яйца? Рути — да я ей за это все кости переломаю.

— Это уж точно, — с готовностью поддакнула Рути. — Я это подтверждаю. Он мне все кости переломает.

— Сьюзи? Сьюзи, ты выдашь Гарви?

— Ни за что, черт возьми.

— Жена не может свидетельствовать против своего мужа. Вот что я говорю тебе. Плоть от плоти, кровь от крови, — продолжил Дэйв.

— Представь себе, — сказала Сьюзи, — что это просто шуточное развлечение. Представь, что мы играем в монополию, или что-то в этом роде. Сделай это как бы для смеха. Дэйв говорит: «Достань из воздуха десятидолларовую купюру». Ты достаешь. Ну и что тут такого?

— Может быть, один доллар? — предложил Гарви, поскольку доводы были слишком убедительными.

— Хорошо, — сказал Дэйв и достал из кармана однодолларовую бумажку. — Я бы сам мог догадаться, Гарви. Сегодня один доллар ничего не стоит. Ничего, ничего. Все равно что пустышка, — он расправил банкноту на столе. — Знаешь, когда я был ребенком, на это еще можно было что-то купить. Но не сейчас. Увы.

Гарви кивнул, глубоко вздохнул, протянул руку и выхватил из воздуха долларовую банкноту.

Сьюзи взвизгнула от удовольствия, а Рути радостно захлопала в ладоши. Дэйв ухмыльнулся, взял у Гарви купюру, положил рядом с той, что уже была на столе, и внимательно сравнил. Потом он покачал головой.

— Ты дал маху, Гарви.

— Что ты имеешь в виду, говоря что я «дал маху»?

— Это похоже на долларовую купюру, но и только. Портрет Вашингтона вышел хорошо, есть надпись «один доллар», но цвет не совсем такой, слишком уж зеленый…

— Ты упустил мелкий шрифт, — воскликнула Рути. — Вот здесь, где говорится, что она является законным средством уплаты всех долговых обязательств, государственных и частных… ты упустил это.

Гарви тоже заметил разницу. Узоры сильно отличались, печать министерства финансов имела тот же цвет, что и вся банкнота. Что же касалось оборотной стороны, то она напоминала подлинную купюру лишь очень отдаленно.

— О’кей, о’кей… не волнуйся, — сказал Дэйв. — Нельзя было ожидать, что у тебя все получится с первого раза. Тебе надо только как следует рассмотреть подлинный доллар, а потом попробовать снова.

— Мне что-то не хочется.

— Давай, Гарви, давай. Не трусь. Хочешь попробовать с десяткой?

— Нет, лучше опять с одним долларом.

Он протянул руку в воздух и добыл еще одну долларовую бумажку. Все присутствующие с интересом осмотрели ее.

— Хорошо, хорошо, — сказал Дэйв. — Не очень совершенно, Гарви… ты немножко оплошал с печатью, да и бумага не та. Но на этот раз гораздо лучше. Держу пари, эту банкноту можно пустить в обращение.

— Нет! — Гарви схватил обе фальшивые банкноты и сунул в карман.

— Хорошо, хорошо… не расхолаживайся, Гарви. Попробуем еще раз.

— Нет.

— Почему «нет»?

— Я устал. Мне надо подумать. Я почти схожу с ума от всего этого. Представь, если бы это произошло с тобой.

— О Господи, да я бы скупил весь «Дженерал моторе» еще до конца недели.

— Ну, а я не уверен, что хочу купить «Дженерал моторе». Надо подумать.

— Гарви прав, — вставила словечко Сьюзи. — Ты слишком напорист, Дэйв. Гарви имеет право подумать обо всем.

— Пока он думает, талант пропадет.

— С чего ты взял?

— Он проявился внезапно? Внезапно! Значит, и исчезнуть может внезапно.

— Все равно, — преданно сказала Сьюзи. — Гарви имеет право подумать.

— О’кей! Я не хочу выглядеть безрассудным. Единственное, о чем я тебя прошу — когда он надумает, позвони мне. Я подберу несколько двадцати- и пятидесятидолларовых бумажек.

— Я позвоню тебе.

— О’кей. Только не забудь.

Когда Дэйв с Рути уехали, Гарви спросил у жены, почему она согласилась позвонить.

— Я видеть не хочу Дэйва, — сказал он. — Вы оба относитесь ко мне, как к слабоумному.

— Я согласилась, чтобы только выпроводить его.

— Хочется верить, что ты на моей стороне, а не на его.

— Это нечестно! Я всегда на твоей стороне. Ты прекрасно знаешь об этом.

— Не знаю.

— Хорошо, давай раздуем из этого большой скандал! Они ушли, а ты думай что хочешь. — Сьюзи гордо прошествовала в спальню, хлопнула дверью и включила телевизор.

Гарви сел в гостиной и погрузился в мрачные раздумья. Потом он достал неудавшиеся долларовые банкноты, взглянул на них, порвал на кусочки, пошел в ванную и спустил обрывки в канализацию.

Полдень уже давным-давно миновал. Начинался вечер, и стало смеркаться, так что он почувствовал голод. Он пошел на кухню, взял пива и хлеба с ветчиной. Между тем ему сильно хотелось гамбургера, но не такого, каких было много в холодильнике — безвкусного и жесткого, а мягкого, сочного и с розовой серединой. С грустью подумав о том, что женился на плохой стряпухе, он выхватил великолепный гамбургер прямо из воздуха. Только он успел откусить кусочек, как вошла Сьюзи.

— Ты совсем обо мне не думаешь, — заявила она. — Я, может, умираю с голоду, а ты тут сидишь и набиваешь себе брюхо.

— С каких это пор ты умираешь с голоду?

— Где ты взял гамбургер?

Он достал из воздуха еще один и положил перед ней.

— В нем полно лука, — заявила Сьюзи. — А ты знаешь, что лук я терпеть не могу.

Гарви резко поднялся и выбросил гамбургер в мусорное ведро.

— Гарви, что ты делаешь?

— Ты же не любишь лук.

— Стоило из-за этого выбрасывать целый гамбургер!

— А почему бы и нет? — Гарви понял, что сильно изменился. Еще вчера он ни за что не позволил бы себе спросить: «А почему бы и нет?» Почему бы и нет? Он выхватил из воздуха новый гамбургер: без лука, сухой и жесткий, такой же, каких полно было в холодильнике.

— Угощайся, — произнес он.

Она откусила здоровый кусок и с набитым ртом сообщила ему, что он ведет себя очень странно.

— Как это — странно?

— Ты просто странно ведешь себя, Гарви. Ты должен признать, что ведешь себя странно.

— А сама ты не видишь, в каком я оказался положении?

— В каком?

— Во мне появилось что-то новое… Я могу извлекать предметы из воздуха. Это совсем… Это что-то совсем необыкновенное. Хочешь, например, шоколадного пирога? — он протянул руку, достал кусок слоеного шоколадного пирога и положил его перед Сьюзи. — Каков он на вкус? Попробуй.

— Гарви, я еще не доела гамбургер; но ты не думай, что я не понимаю, что эти твои способности — очень необычное явление.

— Это слишком не похоже на меня — на большого ребенка, — сказал Гарви. — На сорокалетнего неудачника.

— Ты вовсе не неудачник, Гарви.

— Не обманывай себя. Я неудачник! Что у нас есть?.. Пять тысяч долларов на банковском счете, небольшая четырехкомнатная квартира… Детей нет, нет ничего, совершенно ничего. Я всего лишь огромный жирный нуль, а мне уже сорок один год.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, Гарви.

— Я говорю всего лишь о том, что мне надо как следует осознать все это. Мне надо привыкнуть к тому, что я могу доставать предметы из воздуха, к моему необычному таланту. Мне надо убедиться в собственных способностях.

— Зачем? Разве ты в них не веришь?

— И да, и нет. Вот почему мне надо подумать.

Сьюзи кивнула.

— Я понимаю. — Она как раз доела шоколадный пирог, после чего вновь пошла в спальню и включила телевизор.

Гарви прошел вслед за ней.

— Ну разве ты поняла меня? Почему ты всегда говоришь мне, что понимаешь?

Она пыталась сосредоточиться на телеэкране и помотала головой.

— Выключи ты этот чертов ящик! — не выдержав, заорал Гарви.

— Не кричи на меня!

— Тогда послушай меня. Ты видишь, как я достаю вещи из воздуха, и говоришь, что понимаешь меня. Я взял из воздуха кусок шоколадного пирога, и ты говоришь, что понимаешь меня. Я сам не понимаю, а ты говоришь, что понимаешь.

— Так уж получается, Гарви. Люди летают на Луну, и я знаю об этом ничуть не больше твоего, но уж такова наука. Думаю, это очень хорошо, что ты умеешь доставать предметы из воздуха, но разобраться в этом вряд ли сможет даже самый большой компьютер.

— Так чего же ты все время твердишь, что все понимаешь?

— Я понимаю только то, что тебе надо хорошенько обо всем подумать. Посидеть дома и поразмыслить.

Гарви закрыл дверь спальни, вернулся в гостиную и задумался. По сути дела, он впервые за всю свою жизнь серьезно задумался о прошлом. Его голова переполнилась мыслями. Большинство из них оказалось откровенным воплощением его давнишних разочарований. Если бы кто-нибудь сказал Гарви днем раньше, что на пятьдесят процентов он состоит из кипящей массы разочарований, он с жаром отверг бы обвинения. Теперь эта сторона жизни предстала перед ним в самом неприкрытом виде. Гарви был разочарован своей жизнью, работой, домом, женой, своим прошлым и своим будущим. Он никогда не хотел становиться бухгалтером — это вышло как-то само собой. Он всегда мечтал жить в большом, просторном загородном доме, а сам ютился в жалкой квартире с тонюсенькими стенами на шестом этаже огромного дома, выстроенного на скорую руку. Его прошлое было скучным и бесцветным, а будущее не сулило никаких перемен к лучшему. Его жена?..

Он подумал о своей жене. Не то чтобы он не любил Сьюзи; он ничего не имел против нее, он просто не слишком высоко ценил свои с ней отношения. Сьюзи была невысокой, темноволосой и довольно привлекательной женщиной, но Гарви так и не смог припомнить, что и как заставило его жениться на ней. Всю жизнь он заглядывался на крупнотелых блондинок. Он обожал высоких, полногрудых, красивых блондинок. Он мечтал о таких женщинах, он оборачивался, завидев их на улице; он думал о них, ложась спать и пробуждаясь ото сна.

Сейчас он тоже представлял себе такую женщину. Вдруг на лице Гарви появилась улыбка: его осенила новая идея. Он приподнялся в кресле, пристально посмотрел на дверь в спальню. Там гремел телевизор. Гарви выпрямился.

— Была не была! — сказал он.

Это был уже новый Гарви Кеплмен. Он расправил плечи.

— Высокая, светловолосая, красивая… — прошептал он и заколебался, столкнувшись со слабым сопротивлением рассудка. — Черт с ним, с рассудком!

Он вытянул перед собой обе руки, и женщина появилась так неожиданно, что Гарви даже не сумел удержать ее, и она упала на пол, громко стукнувшись головой о паркет. Перед Гарви лежала прекрасная пышногрудая блондинка, нагая и… мертвая.

Гарви замер, не сводя с нее глаз.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась Сьюзи, которая тоже застыла на месте.

— Что это?! — воскликнула она.

Ответ напрашивался сам собой. Гарви сглотнул слюну и склонился над блондинкой.

— Не трогай ее!

— Кажется, она мертва, — безнадежно произнес Гарви, — надо посмотреть, так это или нет.

— Кто она такая? Откуда она взялась?

Гарви обернулся, и их взгляды скрестились.

— Не может быть!

Гарви утвердительно кивнул.

— Нет. Не верю. Эта? — Сьюзи подошла к крупнотелой блондинке поближе. — В ней семь футов росту, ни дюйма меньше. Гарви, какой же ты гадкий!

Гарви незаметно для Сьюзи коснулся тела женщины прямо под огромными грудями. Она была холодна, как замороженная рыба.

— Ну как?

— Она холодна, как дохлая макрель, — мрачно ответил Гарви.

— Пощупай ее пульс.

— Она мертва. Взгляни на ее глаза, — он пощупал пульс. — Пульса нет.

— Замечательно, — сказала Сьюзи. — Просто замечательно, Гарви. У меня в доме лежит мертвая блондинка семи футов росту с огромными грудями, и что прикажешь с ней делать?

— Думаю, сначала тебе следует укрыть ее, — смиренно предложил Гарви.

— Ты прав, черт возьми, мне следует укрыть ее, — Сьюзи решительно прошла в спальню и вернулась с простыней, которая едва прикрыла огромное тело.

— Что же мне теперь делать? — сказал Гарви.

— Верни ее туда, откуда взял.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Ничуть, — сказала Сьюзи совершенно незнакомым тоном, холодно и ядовито. — Если ты смог достать ее из воздуха, значит, сможешь отправить обратно.

— Как? Может, подскажешь, раз уж ты так хорошо во всем разбираешься?

— Я не развращенка.

— «Извращенка», ты хотела сказать. Кто это здесь извращенец?

Сьюзи сорвала простыню.

— Взгляни на нее.

— Да видел я ее, видел! Что делать-то с ней будем?

— «Будешь», а не «будем»!

— О’кей, о’кей, что же мне с ней делать?

— Подними ее с пола и отправь обратно.

— Куда?

— Туда, откуда ты доставал все эти чертовы предметы, все твои паршивые булочки и датские пирожные.

Гарви покачал головой.

— Мы уже давно женаты, Сьюзи, и ты никогда так не разговаривала со мной.

— Ты тоже никогда не дарил мне мертвую блондинку семи футов ростом.

— Это верно, — согласился Гарви, протянул руку и достал датское пирожное с начинкой из чернослива.

— Зачем ты это делаешь?

— Хочу попробовать отправить его обратно.

— Послушай, Гарви, — сказала Сьюзи, немного смягчившись, — тебе не пирожное надо отправлять назад. Тебе надо отправить эту… Эту Большую Берту.

Гарви между тем тыкал в воздух датским пирожным.

— Гарви, оставь в покое пирожное.

Он разжал пальцы, надеясь, что оно вернется туда, откуда взялось, но вместо этого пирожное звонко шлепнулось на одну из огромных грудей, разбрызгав начинку чуть ли не по всему телу. Гарви, сбегав за салфеткой, стал неистово стирать капли, но только испортил дело. Сьюзи с влажной губкой и пачкой бумажных полотенец присоединилась к нему.

— Дай я помогу.

Она занялась грудью великанши. А Гарви тем временем попробовал оторвать от пола длинные мясистые ноги.

— Легко сказать: «отправь его обратно», — проворчал он. — Сьюзи, я не могу даже приподнять ее. Для этого нужен подъемный кран. Она весит не меньше двухсот пятидесяти фунтов.

— По-моему, ты всю жизнь мечтал об этом. Знаешь, она холодна как лед.

— Думаешь, это я ее убил? — горестно спросил Гарви.

— Не знаю. Пожалуй, надо позвонить Дэйву.

— Зачем?

— Он знает, что надо делать.

— Лучше бы это твой братец валялся голым у нас на полу, а не эта туша.

— Конечно. Ты и мне того же желаешь.

— Я никогда не желал твоей смерти. Я говорю о твоем брате, Дэйве.

— По крайней мере, у него могут появиться какие-нибудь идеи.

— У меня уже появилась, — сказал Гарви. — Моя идея проста и как нельзя лучше подходит к ситуации. Вызови полицию.

— Что? Гарви, ты что, с ума сошел от своей порядочности? Она мертва, и виноват в этом ты. Ты убил ее.

— Итак, я убил ее. Что же мне делать? Разрезать ее на кусочки и спустить в канализацию? Мы даже вида крови не вынесем. Отвезти на какой-нибудь пустырь? Даже вместе с твоим паршивым братцем Дэйвом мы не сможем оторвать ее от пола.

— Гарви, — взмолилась она, — надо подумать.

Они подумали, а потом Гарви вызвал полицию.

Мертвое тело, как обнаружил Гарви, вызвало небольшой ажиотаж. По их маленькой квартире рыскали девять человек: врачи скорой помощи, полицейские в униформе, специалист по отпечаткам пальцев, судебно-медицинский эксперт, фотограф и другие. Девятым был широкоплечий мужчина в штатском. Его звали лейтенант Серпио, он сурово отдавал приказы и совсем не улыбался. Гарви и Сьюзи сидели рядышком на кушетке и наблюдали за ним.

— Хорошо, увезите ее, — распорядился Серпио.

Подчиненные попытались сделать это.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал судебно-медицинский эксперт. — В ней никак не меньше семи футов роста.

— Келли, не стой столбом, помоги им! — крикнул Серпио одному из полицейских в форме.

Келли присоединился к врачам скорой помощи, и вместе с еще одним полицейским они уложили тело блондинки на носилки. Когда процессия протискивалась в дверь, Сьюзи сказала мужу:

— Ты не извращенец, Гарви. Ты — паршивый эгоист. Я долго думала, кто ты такой, и наконец поняла — ты просто кобель.

— Великолепно, — согласился Гарви. — Я никому ничего не сделал, а теперь на меня всех собак вешают.

— Ты просто кобель, — повторила она.

— Вот уж никак не могу поверить в это.

— А ты попробуй. Привыкнешь.

— Отчего она умерла, док? — поинтересовался лейтенант Серпио у судебно-медицинского эксперта.

— Один Бог знает отчего. Может, сломала себе позвоночник, пока несла свой бюст. Поеду к себе, поковыряюсь в ней немного, а потом дам вам знать.

Квартира опустела. Остались Серпио и один из полицейских в униформе. Серпио стоял перед Гарви и Сьюзи, задумчиво рассматривая их.

— Расскажите все с самого начала, — попросил лейтенант.

— Я уже все вам рассказал.

— Расскажите еще раз. У меня уйма времени. Раньше мне казалось, что за двадцать лет работы в этом проклятом городе я повидал все. Выходит, что нет. Этот случай разнообразит мою практику. Так кто же она такая?

— Не знаю.

— Откуда она взялась?

— Я извлек ее из воздуха.

— Понятно. Вы достали ее из воздуха. Я бы мог отправить вас в сумасшедший дом, но я просто заинтригован. И давно вы извлекаете предметы из воздуха?

— Нет, сэр, — вежливо ответил Гарви. — С сегодняшнего утра.

— А вы? — обратился лейтенант к Сьюзи. — Вы тоже достаете предметы из воздуха?

Она отрицательно замотала головой.

— Это у Гарви такие способности.

— А что еще Гарви достает из воздуха? — терпеливо допытывался Серпио.

— Датские пирожные.

— Датские пирожные?

— Датские пирожные с начинкой из чернослива, — объяснил Гарви.

Лейтенант обдумал услышанное.

— Понятно. Скажите, мистер Кеплмен, а почему именно датские пирожные с начинкой из чернослива? Вы можете ответить на этот вопрос?

— Я объясню, — встряла Сьюзи. — Видите ли, мы были в Балтиморе…

— Пусть он сам объяснит.

— Они мне нравятся, — изрек Гарви.

— А при чем тут Балтимор?

— Там их умеют делать, — сказал Гарви.

— Датские пирожные?

— Да, сэр.

— А теперь скажите мне, кто эта блондинка?

— Не знаю.

— Отчего она умерла?

— Не знаю.

— Врач говорит, что смерть наступила много часов назад. Когда она здесь появилась?

— Я уже сказал вам.

— Где ее одежда, Гарви?

— Я уже объяснил. Я достал ее именно в таком виде.

— Хорошо, Гарви, — произнес лейтенант со вздохом. — Мне придется арестовать вас вместе с женой и отвезти обоих в город, поскольку подобные объяснения не оставляют мне другого выбора. Вы имеете право… Впрочем, черт с ним. Вот что я скажу вам, Гарви… Вы с женой поедете со мной в полицию, мы пока не будем вас арестовывать, а просто посмотрим, смогут ли там выяснить, отчего она умерла. Понятно?

Гарви и Сьюзи грустно кивнули.

По дороге они шепотом спорили между собой, сидя на заднем сиденье машины лейтенанта Серпио.

— Покажи ему датское пирожное, — все время шептала Сьюзи.

— Нет.

— Почему нет?

— Не хочу.

— Но он же тебе не верит. Это так просто. Если ты достанешь датское пирожное, то, может быть, он тебе поверит.

— Нет.

— А гамбургер?

— Нет.

Лейтенант Серпио провел их в контору, где находилось много полицейских в форме и несколько в штатском, подвел к скамейке и с некоторой долей заботливости в голосе сказал:

— Сидите здесь, успокойтесь и не нервничайте. Если захотите чего-нибудь, попросите вот того парня за столом.

Потом он подошел к столу и тихо переговорил с сидящим за ним полицейским. Прошло около минуты, потом полицейский встал из-за стола, подошел к Сьюзи с Гарви и сказал:

— Расслабьтесь, не нервничайте. Все будет в порядке. Гарви, хотите датское пирожное с черносливом?

— Зачем?

— Может вы проголодались. Ничего особенного. Я пошлю мальчика, и через пять минут он принесет пирожное с черносливом. Ну, как?

— Нет, — отказался Гарви.

— Думаю, нам следует позвонить нашему адвокату, — сказала Сьюзи.

Полицейский отошел, и Гарви спросил у нее, кому она хотела звонить, ведь своего адвоката у них никогда не было.

— Не знаю, Гарви. В таких случаях всегда звонят адвокату. Я боюсь.

— Они сочтут меня либо сумасшедшим, либо убийцей. Так всегда бывает. Лучше бы я никогда не видел твоего паршивого братца.

— Гарви, ты начал выхватывать пирожные из воздуха еще до того, как мой брат переступил порог нашей квартиры.

— Верно, — согласился Гарви.

В эту самую минуту судебно-медицинский эксперт сидел перед лейтенантом Серпио и начальником полиции и объяснял им следующее:

— Данный случай нельзя расценивать как убийство, поскольку эта светловолосая киска никогда не была живой.

— Послушайте, я занятой человек, — сказал начальник полиции. — Сегодня вечером у нас произошло одиннадцать убийств — всего за один воскресный вечер. Я уже не говорю о двух самоубийствах. Так что прошу меня не запутывать вашими загадками.

— Я сам запутался.

— Хорошо. Что там у вас насчет этой мертвой блондинки?

— Она мертва только с формальной точки зрения. Как я уже сказал, она никогда не была живой. Это какая-то невероятная конструкция, созданная полоумным доктором Франкенштейном. Снаружи у нее почти все в порядке, если не считать того, что ее создатель забыл про ногти на пальцах ног, но у нее нет и не было сердца, почек. Нет желудка, легких, сосудистой системы и практически нет крови, а та жидкость, которая заменяет ей кровь, на самом деле таковой не является, поскольку у нее все не так, как у людей.

— Тогда что же у нее внутри?

— Что-то вроде сырого бифштекса.

— О чем вы говорите, черт возьми? — крикнул начальник полиции.

— Что слышали, то и говорю, — грубо ответил судебно-медицинский эксперт.

— Ну-ну. Я даю вам на исследование мертвую блондинку семи футов ростом, от одного вида которой вы подпрыгиваете до потолка, хоть она и мертвая, а теперь вы утверждаете, что она никогда не жила. Поверьте, на своем веку я повидал достаточно трупов, в том числе и трупов красивых блондинок, но все они когда-то были живыми.

— Только не эта. У нее нет даже позвоночника, так что она никогда не смогла бы подняться. Я напишу о ней статью и, если получится, опубликую в Англии. Знаете, опубликовав такую статью в Англии, можно снискать себе уважение. Здесь — никогда.

— Кто привез труп? — поинтересовался начальник полиции.

— Серпио привез.

— Голую?!

— Как есть, — подтвердил Серпио. — Мы обнаружили ее распластавшейся на полу квартиры Гарви и Сьюзи Кеплмен. Гарви Кеплмен — бухгалтер. Сейчас они оба сидят наверху.

— Им предъявлено обвинение?

— А что мы можем им предъявить?

— Невероятно красивая, — вмешался судебно-медицинский эксперт. — Вкалываешь на этой проклятой работе и не видишь ничего интересного. Где они ее откопали? Что они говорят?

— Этот Гарви Кеплмен, — ответил Серпио, — говорит, что достал ее из воздуха.

— Да?

— Черт возьми, Серпио! — опять вскипел начальник полиции.

— Это он говорит, а не я. Он говорит, что достает из воздуха датские пирожные и что ее он достал оттуда же.

— Датское пирожное? Что — такое, с черносливом?

— Да. Датское пирожное.

— Хорошо, — подытожил начальник полиции. — Мне остается надеяться, что вы в здравом уме и не пьяны. Если вы сошли с ума, вас будут лечить. Если вы напились, вас уволят. Итак, ведите их обоих ко мне в кабинет.

— Я тоже поприсутствую, — сказал судебно-медицинский эксперт. — Мне надо быть там.

На этот раз Серпио назвал Гарви «мистер Кеплмен».

— Мистер Кеплмен, — вежливо обратился он, — начальник полиции приглашает вас в свой кабинет.

— Я устала, — пожаловалась Сьюзи.

— Еще немного — и мы, может быть, все уладим… что такое, мистер Кеплмен?

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал Гарви, — со мной раньше ничего подобного не случалось. У меня хорошие рекомендации. Я работаю в одной и той же фирме шестнадцать лет.

— Мы знаем об этом, мистер Кеплмен. Мы не отнимем у вас много времени.

Через несколько минут у начальника полиции собрались: Гарви, Сьюзи, Серпио, сам хозяин кабинета и судебно-медицинский эксперт. Начальник налил всем кофе.

— Прошу вас, мистер и миссис Кеплмен, — начал он. — У вас был тяжелый день, — голос его звучал мягко и успокаивающе. — Кстати, мне сказали, что вы умеете доставать из воздуха датские пирожные. Я могу послать за ними, но к чему это, если вы можете извлечь их свеженькими прямо из воздуха. Попробуем?

— Ну…

— Гарви вообще-то не очень любит доставать предметы из воздуха, — сказала Сьюзи. — Он считает, что это неправильно. Разве не так, Гарви?

— Ну, — неловко начал Гарви, — ну… Я всю свою жизнь не отличался талантами. Мою мать звали Рут Кеплмен… — он заколебался, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Продолжайте, Гарви, — подбодрил его начальник полиции. — Расскажите нам все, что считаете нужным.

— Она была художницей. Она написала много картин и все время твердила друзьям: «У Гарви нет ни единой творческой жилки».

— А как насчет датского пирожного, Гарви?

— Ну, мы с Сьюзи ехали через Балтимор…

— Детектив Серпио уже рассказал мне об этом. Я думал, что уж коли мы все сейчас сидим здесь и пьем кофе, а время уже за полночь, то, может быть, вы протянете руку и достанете нам из воздуха датское пирожное?

— Вы мне не верите? — жалобно произнес Гарви.

— Скажем так: мы хотим вам поверить, Гарви.

— Вот почему мы просим показать нам это, Гарви, — сказал Серпио. — Чтобы мы поверили и закрыли это дело.

— Минуточку, — вступил в разговор судебно-медицинский эксперт. — Вы когда-нибудь изучали биологию, Гарви? Физиологию? Анатомию?

Гарви покачал головой.

— Как же так? — не отставал эксперт.

— Когда я был маленьким, мы все время переезжали с места на место. Я просто пропустил эти предметы.

— Понятно. Ну, давайте, Гарви, достаньте пирожное.

Гарви вытянул руку и сжал кулак, но… Ничего не произошло. Он просто схватил воздух. Лицо Гарви выразило смущение и разочарование. Он попробовал второй и третий раз, но рука оставалась пустой.

— Гарви, попробуй с пресными булочками, — посоветовала Сьюзи.

Он сосредоточился, но рука все равно оставалась пустой.

— Пожалуйста, Гарви, — попросила Сьюзи, но потом, поняв, что все кончилось, повернулась к полицейским и заявила, что талант Гарви пропал по их вине, что она вызовет адвоката, пригрозила возбудить дело.

— Серпио, отряди полицейского с машиной, чтобы он отвез Кеплменов домой, — приказал начальник полиции, а когда Серпио, Сьюзи и Гарви ушли, повернулся к эксперту и посетовал: — Если здоровье позволит долго работать в полиции, насмотришься такого… Но теперь-то я точно повидал все, что только можно. Скажите, док, вы сняли отпечатки пальцев у этой красотки?

— У нее нет отпечатков.

— Да?!

— Так рушатся наши надежды, — сказал судебно-медицинский эксперт. — Мечта каждого американского парня — семь футов росту и бюст сорок шестого размера. Как мне оформить свидетельство о смерти женщины, которая никогда не была живой?

— Это уж ваши проблемы. Как вы думаете, может, нам следовало задержать тех двоих?

— За что?

— В том-то все и дело. Вы религиозный человек, док?

— Иногда мне хочется быть таковым.

— Не могу избавиться от ощущения, что вокруг творятся какие-то чудеса.

— Все на свете есть чудеса: рождение, смерть, сумасшествие…

— Да. Так и быть, оформи ее как неопознанный труп и засунь подальше в холодильник, пока репортеры не пронюхали.

— Да, это все, что требуется, — согласился судебно-медицинский эксперт.

Тем временем в четырехкомнатной квартире на шестом этаже безутешно плакала Сьюзи. Гарви пытался ее успокаивать, заверяя, что теперь, сколько бы он ни старался, ему ни за что не справиться с десятидолларовыми купюрами.

— Да кому они нужны, эти чертовы купюры? — всхлипывала Сьюзи.

— В чем же тогда дело, милая?

— Милая! Мы прожили вместе столько лет, а ты, оказывается, не хочешь ничего, кроме этой огромной семифутовой блондинки с бюстом сорок шестого размера.

— Это все потому, что у меня никогда не было того, о чем я мечтал, — пытался объяснить Гарви.

— Даже меня?

— Кроме тебя, милая.

Вскоре они легли спать, и стоило им только сделать это, как вещи заняли свои места и жизнь снова стала такой же прекрасной, какой была до этого злополучного утра.

Nil desperandum (лат.) — Никогда не отчаиваться.