Доктор Джон Ди[1], алхимик, маг и придворный астролог английской королевы Елизаветы I Тюдор, с трудом оторвался от видений, которые он наблюдал в тщательно отполированном зеркале из черного, слегка замутненного обсидиана. Когда-то оно принадлежало ацтекским жрецам; они использовали его для гаданий. Зеркало придворному астрологу подарил Кортес, завоеватель империи ацтеков. Действие напитка, приготовленного по рецепту друидов[2], который алхимик употреблял перед каждым контактом с потусторонним миром, заканчивалось. Доктор почувствовал спазм в желудке и тошноту, подступившую к горлу. Схватив запотевший кувшин с холодным элем, сваренным с целебными травами, он жадно припал к его щербатому краю.

Отпустило. Черепная коробка, совершенно опустошенная контактом с другой реальностью, постепенно начала наполняться мыслями — беспокойными, мятущимися, бестолковыми. Почему-то на память пришло его прошлое, и Джон Ди, неожиданно для самого себя, с облегчением окунулся в мир воспоминаний. Конечно же он понятия не имел, что так сработало подсознание, смягчив переход к действительности от часто непонятных, иногда и страшных фантасмагорических картин, появляющихся в дымчатой глубине обсидиана.

Джон был единственным сыном Роланда Ди, торговавшего тканями и занимавшего незначительный пост при дворе. Семья имела валлийское происхождение; а с языка валлийцев слово «Ди» переводится как «Черный». Но мало кто знал, что его отец являлся еще и прямым потомком жреческого сословия древних кельтов. Роланд Ди эту опасную для родных тайну скрывал до самой кончины. Только на смертном одре он открылся сыну. И то не по своей доброй воле, а под нажимом мрачного длиннобородого старца, злым духом нежданно-негаданно явившегося среди ночи, чтобы провести возле ложа умирающего древний обряд друидов.

В 1553 году, после прихода к власти фанатичной католички Марии Тюдор, в Англии начались репрессии против протестантов. Отца Джона арестовали. Однако вскоре отпустили на свободу, но финансовые сбережения конфисковали, и значительное наследство, которое позволило бы его сыну до конца жизни посвятить себя научным изысканиям, не заботясь о пропитании, было потеряно.

В 1555 году и сам Джон был заключен в тюрьму — «за вычисления». В ту пору занятия математикой рассматривались как нечто близкое к колдовству. Но главная причина ареста заключалась в другом. Мария Тюдор заточила свою сестру Елизавету в замке Вудсток — из-за симпатий протестантам. По счастливой случайности служанка принцессы приходилась кузиной Джону. Через нее он сообщил узнице, что, на основании гороскопа, для Елизаветы существует вероятность однажды стать королевой Англии. Но одна из записок Джона была перехвачена секретными агентами. И к обвинению в занятиях математикой добавилось еще и уличение в ереси, а также магическом заговоре против жизни королевы. Ди предстал перед судом «Звездной палаты», но благодаря своему блистательному красноречию сумел оправдаться.

После смерти Марии Тюдор в 1558 году на престол вступила Елизавета, восстановившая в Англии протестантизм. Джон быстро оказался в фаворе у новой королевы. Та сделала его своим личным астрологом и советником в делах науки. Он сам назначил наиболее благоприятную дату коронации Елизаветы на основании составленного им гороскопа — это было для него великой честью.

В 1564 году Джон Ди подтвердил свой статус «великого волшебника», издав наиболее известную и амбициозную книгу по каббале и геометрической магии, которая называлась «Иероглифическая монада». В том же году он принял решение удалиться от столичной суеты и поселился неподалеку от Ричмонда, в симпатичной деревушке Мортлейк на берегу Темзы — подальше от своих многочисленных недоброжелателей, завистников и врагов. В его просторном доме с садом кроме кабинета были комнаты для хранения научных приборов, лаборатория, помещения для приезжих и библиотека, занимающая пять комнат.

После смерти Марии Тюдор в 1558 году на престол вступила Елизавета, восстановившая в Англии протестантизм. Джон быстро оказался в фаворе у новой королевы. Та сделала его своим личным астрологом и советником в делах науки. Он сам назначил наиболее благоприятную дату коронации Елизаветы на основании составленного им гороскопа — это было для него великой честью.

В 1564 году Джон Ди подтвердил свой статус «великого волшебника», издав наиболее известную и амбициозную книгу по каббале и геометрической магии, которая называлась «Иероглифическая монада». В том же году он принял решение удалиться от столичной суеты и поселился неподалеку от Ричмонда, в симпатичной деревушке Мортлейк на берегу Темзы — подальше от своих многочисленных недоброжелателей, завистников и врагов. В его просторном доме с садомкроме кабинета были комнаты для хранения научных приборов, лаборатория, помещения для приезжих и библиотека, занимающая пять комнат.

Астролог с силой тряхнул головой, чтобы окончательно изгнать неприятные ассоциации, вызванные видениями в магическом зеркале, и позвал:

— Уилл! Можешь войти.

Ответом ему была полная тишина. Лишь в деревянном полу неустанно трудились древоточцы, да за плотно закрытыми окнами кабинета где-то далеко громыхал гром — приближалась гроза.

— Уилли, бесенок!!! — рявкнул, теряя терпение, Джон Ди. — Поди сюда, кому говорю!

Дом молчал. Не на шутку разозленный доктор вскочил на ноги и направился к двери.

Он был высок, худощав и носил расшитый серебряной нитью черный атласный халат с раскрытыми от локтя рукавами и длинным разрезом. На груди у него висела массивная золотая цепь с личной печатью, на которой было выгравировано изображение покровителя Англии святого Георгия. Безымянный палец украшал перстень из какого-то темного металла с крупным прозрачным бериллом. В длинной бороде мага уже появилась первая седина, но его физическое состояние отличалось здоровьем. Ведь, несмотря на большую занятость, Джон Ди всегда находил время для фехтовальных упражнений. В те далекие времена каждый дворянин превосходно владел клинком, чтобы в любой момент иметь возможность отстоять свою честь с оружием в руках. Придворный астролог королевы Елизаветы не был исключением из общих правил.

Ну а паж и оруженосец астролога — юный Уилли — сладко спал. Он прилег возле небольшой лабораторной печки прямо на пол, подложив под голову толстый фолиант. Круглая печка, сложенная из обожженного кирпича, тихо пыхтела, подогревая пузатую стеклянную колбу в окружении змеевиков, и розовощекий ангелок обнимал ее теплое тулово с выражением неземного блаженства на лице.

При виде сонного, разомлевшего от благодатного тепла Уилла грозные намерения мага наказать нерадивого слугу вмиг испарились. Джон озабоченно нахмурился, вдруг вспомнив, что на дворе сентябрь, а он до сих пор не удосужился договориться с дровосеками, привезти запас дров на зиму. Погода уже начала портиться, несмотря на солнечные дни. Ночи стояли холодные, и в доме стало неуютно и сыро.

В дровяном сарае осталась одна поленница, но использовать ее для отопления маг запретил. Дрова нужны были ему для научных целей, так как алхимические опыты, которые он проводил, требовали постоянных и непрерывно высоких температур. Огонь в печке обычно поддерживал Уилли; только ему маг доверял входить в лабораторию и даже позволял наблюдать за своей работой.

Уилли был сирота. Дворянин по рождению, он с младенчества испытал на себе позорное клеймо изгоя. Его семью разорили при Марии Тюдор: отца, протестанта по вероисповеданию, заподозрили в заговоре против королевы и казнили, фамильное поместье отобрали. Мать, не выдержав лишений, заболела и умерла, а крошка Уилл пошел по свету искать свою судьбу.

Но фортуна все же оказалась благосклонна к мальчику. Она свела его с доктором Джоном Ди. Нужно сказать, тюремное прошлое значительно смягчило характер мага, сделало его более сердобольным, что было не очень свойственно дворянскому сословию Средневековья. Для высокородных йомены[3], а тем более нищие попрошайки, мало чем отличались от камешков под копытами коня. Жизнь простого человека в Англии не имела никакой цены, и смерть для многих из простонародья часто была желанным избавлением от земных страданий.

Маленький оборванец ничем не отличался от себе подобных. И все же Джон сразу выделил Уилла из толпы на Корнхилл, словно был с ним давно знаком: тот глазел на какого-то дворянина, приговоренного к наказанию у «позорного» столба. Астролог подозвал мальчика к себе и без лишних расспросов увез в Мортлейк. Наверное, мальчуган очень удивился бы, узнав, какие видения посещают его господина. В одном из них королевский астролог и узрел лицо Уилла. А может, тот ему приснился — даже сам маг точно не помнил этот момент.

Уилли оказался очень смышленым. Он быстро освоил грамоту, научился читать и писать. Джон Ди постепенно вводил мальчика в мир науки, и его душа таяла, как воск, когда он видел, каким вдохновенным огнем загораются глаза ученика, наблюдающего за экспериментами астролога, часто сопровождавшимися шумом, треском (иногда даже грохотом), фейерверками и бурлением разноцветных жидкостей в ретортах и колбах…

Сейчас, стараясь не разбудить ребенка, маг взял с печки кувшин, в котором подогревался ром, и возвратился в кабинет. Ему нужно было согреться и хорошо подумать.

Третьего дня в кабинет астролога вбежал Уилли и выпалил:

— Сэр, к вам пришли!

Джон Ди недовольно поморщился — он как раз готовился к сеансу ясновидения — но, взглянув на взволнованного мальчика, не стал ругать его за бесцеремонное вторжение в «святая святых» дома. По лицу Уилла было видно, что причина, побудившая пажа ворваться в кабинет даже без стука, явно неординарная. Нахмурившись, маг строго сказал:

— Надеюсь, к нам пожаловала не служанка мистера Смалли, которая принесла кувшин с парным молоком. Если это она, то скажешь ей, что свой долг за продукты я погашу на следующей неделе.

В последнее время у астролога появились денежные затруднения. Королева была прижимистой и часто «забывала» платить своим верным слугам. А желающих заказать гороскоп у Джона Ди находилось немного. Одни опасались его мрачной славы колдуна, другие не желали забираться в глушь, так как дороги королевства были небезопасны из-за разбойников и любая поездка на дальние расстояния предполагала большие расходы на вооруженную охрану. Конечно, можно плыть по Темзе, но неподалеку от Мортлейка во всю орудовали речные пираты.

Увы, времена благородного Робин Гуда давно закончились. Разбойники шестнадцатого века не отличались бескорыстием, щедростью к беднякам и человеколюбием. Обычно они не оставляли в живых свои жертвы — не желали свидетелей, благодаря которым можно оказаться на Гревской площади[4].

Впрочем, Джон Ди, большой знаток истории Англии, имел свое мнение о великодушном защитнике простолюдинов, которое он опасался высказывать публично. Маг небезосновательно считал, что Робин Гуд был един во многих лицах. После завоевания Англии норманнами множество саксонских феодалов, кто лишился земли, ушли в леса. И всех, в то время борющихся с королем и укрывающихся в лесах, звали Робин Гудами, что означает «лесная птаха». По истечении какого-то времени благородные саксонские бароны превратились в обычных разбойников, готовых напасть на любого встречного.

И беднякам такие «птахи» ничего не раздавали, потому что те не жили в лесах. А если такое и случалось, то не являлось актом благотворительности; просто лесные разбойники-дворяне платили за молчание тем, с кем время от времени сталкивались.

В конечном итоге удалившиеся в леса аристократы поняли, что тягаться с королем им не под силу, и стали искать поддержку у короля Ричарда Львиное Сердце, известного своими воинскими доблестями в рестовых походах. Саксонские бароны хотели посадить его на английский трон, надеясь вернуть прежние права.

И в самом деле, едва Ричард Львиное Сердце надел корону, как бароны с триумфом возвратились в свои замки, а в леса потянулись обнищавшие крестьяне и йомены. Когда же Ричард отправился в очередной Крестовый поход и там погиб, законным монархом стал его брат Джон. Для мятежных баронов пробил последний час — под шервудским дубом, прозванным «парламентским», король Джон объявил о решении окончательно ликвидировать власть «благородных» разбойников. Их времена закончились, и началась эпоха легенд о Робин Гуде…

— Что вы, сэр! — воскликнул мальчик. — Я бы не посмел потревожить вас по столь ничтожному поводу. Вас хочет видеть какой-то знатный господин.

Джон Ди оживился — неужели закончились его проблемы с деньгами? Он не ждал гостей, поэтому приезжий господин мог быть лишь заказчиком, жаждущим узнать свою судьбу.

— Он представился? — спросил маг.

— Нет. Я хотел спросить его имя, но побоялся… простите… Вид у него больно грозный.

— Зови! Быстрее, быстрее! — Джон Ди от нетерпения потер ладонями, словно пытался согреться.

Мальчик буквально упорхнул. Как почти все подростки, он был шустрым, словно белка, и пронырливым, будто хорек, способный забраться в курятник даже через микроскопически малую дыру.

Мужчина, который вошел в кабинет Джона Ди, и впрямь не походил на изнеженных придворных королевы Елизаветы. Одет он был не очень богато — видимо, из мудрой предосторожности. В те времена многие из благородных людей сгорели на кострах только за то, что носили дорогую одежду и золотые украшения, считавшиеся привилегией церкви. Но стиль подсказал придворному астрологу: перед ним человек военный.

В его наряд входила короткая куртка-джеркин черного цвета со стоячим воротником, из-под которой выглядывал надетый на белую льняную рубаху кожаный дублет-поддоспешник с нашитыми на него кусками кольчуги, защищавшими наиболее уязвимые места. Такой дублет весил значительно меньше кольчуги и был удобен для дальних путешествий. Узкие штаны-бричзы до колен, удобные при верховой езде, серые шерстяные чулки и туфли с массивными серебряными застежками дополняли его неброский наряд. На широких плечах — небрежно наброшенный короткий плащ.

Одеяние Джон Ди осмотрел лишь мельком. Оно было обычно для английских дворян. Астролога, опытного физиономиста, больше заинтересовало лицо незнакомца и оружие, которым тот был увешан с головы до ног.

Если на свой внешний вид человек не сильно потратился, то за оружие он явно отсыпал целую кучу золотых соверенов[5]. За поясом у него торчала пара дорогих пистолетов-пуфферов[6]с богатой инкрустацией. С левой стороны висела шпага из толедской стали, в рукояти которой красовался большой рубин. Справа находилась саксонская раскладная дага в роскошных ножнах, позволявшая без труда поймать клинок противника и обезоружить его. Мужчина был простоволос, но маг не сомневался, что или шлем незваного гостя держит оруженосец, оставшийся за порогом дома, или он приторочен к седлу коня.

Лицо незнакомца, лоб которого перечеркивал по вертикали сабельный шрам, покрывал густой загар, и доктор сразу определил, что перед ним не просто военный, а моряк — видимо, капитан. Независимая манера держаться выдавала в нем не только дворянское происхождение, но и сильную, властную натуру. Неожиданно Джона Ди осенило: это, скорее всего, пират, — и высокое чело мага оросили капельки холодного пота. Все верно — где можно так сильно загореть, как не в Карибском море? Астролог мысленно выругал себя за потерю бдительности. Его шпага лежала на скамье, до которой быстро не добежать, а пистолеты были не заряжены. Но что понадобилось морскому разбойнику в его скромной обители?

Моряк прокашлялся и немного хрипловатым, сильным голосом представился:

— Хокинс. Джон Хокинс, сэр. Мое почтение… — Он поклонился.

Нужно сказать, Джон Ди несколько опешил. Джон Хокинс![7]Знаменитый пират королевы Елизаветы! Его победами над спесивыми испанцами восхищается вся Англия от простолюдина до придворной знати. Восхищается и завидует. Потому что трюмы кораблей капитана Хокинса при возвращении домой всегда под завязку набиты или рабами, или сокровищами.

— Не желаете ли рому, сэр? — любезно предложил Джон Ди, когда пират уселся на не очень удобный табурет.

Ввиду того что дом придворного астролога практически не посещали высокородные персоны, приближенные к королевскому двору, он не считал нужным обзаводиться дорогой мебелью, считая ее излишеством. Маг не любил мягкие кресельные подушки, навевавшие сонное настроение и тем самым отвлекавшие его от работы. У него самого было кресло с высокой спинкой и жестким сиденьем, застеленным медвежьей шкурой.

— Благодарю, сэр. С удовольствием.

— Уилли! — позвал маг своего пажа. — Принеси еще один кубок. — И добавил многозначительно: — Тот самый…

Вскоре капитан с видимым удовольствием прихлебывал подогретый ром и восхищенно рассматривал позолоченный чеканный кубок дивной работы, который держал в руках.

Кубок был творением выдающегося итальянского ювелира и скульптора Бенвенуто Челлини. Маг получил его в качестве платы за гороскоп, составленный для знаменитого итальянца, когда путешествовал по Европе и какое-то время преподавал в Сорбонне. Обычно кубок Челлини доставали только по случаю приезда какой-нибудь известной личности. Капитана Джона Хокинса можно было смело отнести к этой категории.

Джон Ди тоже пил ром, как и его гость, не разбавляя водой — за компанию, — и с нетерпением ждал, когда тот соизволит перейти к делу, что привело его в Мортлейк. Наконец пират прокашлялся и сказал:

— Отменный ром, сэр… Такой мне доводилось пробовать только на Карибах.

Астролог вежливо улыбнулся в ответ, но дальше тему развивать не стал. Бывалый морской волк очень удивился бы, услышав комментарий. Дело в том, что маг и алхимик для своих нужд давно освоил производство этого крепкого напитка — в основном в лечебных целях. Джон Ди сконструировал перегонный куб, а патока, из которой он делал ром, была дешевой и доступной.

— Однако к делу, — решительно продолжил пират. — Я слышал, сэр, вы занимаетесь не только предсказаниями человеческих судеб, но можете еще и влиять на них… — Он остро и требовательно посмотрел на астролога, дожидаясь ответа.

— Вас ввели в заблуждение, сэр Джон, — мягко произнес астролог. — Судьбу изменить невозможно. Она записана на небесных скрижалях, и нет силы, способной поменять звезды местами.

Он хотел добавить: «За исключением Господа нашего», но сдержался — пират не ищейка святой инквизиции и кривить перед ним душой нет смысла. Вещи, которыми маг занимался в последнее время, входили в большое противоречие с религиозными догмами. Мысленно Джон Ди не раз с благодарностью вспоминал свою покровительницу, королеву Елизавету, которая приказала часть иезуитов сжечь на Гревской площади, а остальных изгнала из страны. Иначе он уже давно закончил бы свое земное существование на дыбе или на костре.

— Наверное, так оно и есть, сэр, — согласил Хокинс. — Но, насколько мне известно, ваши талисманы приносят людям удачу…

«Вон оно что!» — Джон Ди облегченно вздохнул. Изготовление различных талисманов астролог поставил на поток. Обычно их делал деревенский дурачок по прозвищу Скимми — Огарок. Он с детства ходил по деревне и клянчил свечные огарки. Долго никто не знал, зачем они ему, пока однажды Скимми не показал кому-то из взрослых, чем он занимается длинными зимними вечерами.

Оказалось, что Огарок был превосходным — даже гениальным — резчиком по дереву и камню. Правда, пользовался он примитивными инструментами собственноручного изготовления, но все равно безделушки, выходившие из его рук, поражали воображение своей живостью и красотой. Джон Ди быстро смекнул, что золотые руки Скимми будут полезны и самому мастеру-самоучке, и ему. Астролог купил Огарку дорогие итальянские резцы, привез целый короб различных поделочных камней, обеспечил свечами, и вскоре «магическими» перстнями, бусами и подвесками стали украшать себя не только жены йоменов, но и богатые леди.

Конечно, все эти вещицы стоили недорого, и доход, который они приносили, оказался мизерным, но Скимми был счастлив, занимаясь только любимым делом и не думая о хлебе насущном. А для мага производство этой бижутерии (он сдавал поделки Скимми оптом одному лондонскому купцу) послужило отличной рекламой, так как торговец «по секрету» рассказывал своим покупателем, что к талисманам приложил руку сам королевский астролог. Но наиболее поразительными были факты, когда эти амулеты и впрямь действовали. Наверняка, тому способствовал Скимми, вкладывающий в них весь пыл своей доброй и чистой души.

— Вы хотите приобрести талисман? Нет ничего проще…

С этими словами маг открыл небольшой ларец, стоявший на столе, и пододвинул его к капитану.

— Пожалуйста, выбирайте.

Джон Хокинс не очень внимательно — больше из вежливости — рассмотрел предложенные вещицы, а затем сказал:

— Извините, сэр, но вы не так меня поняли. Я хочу, чтобы это был ОСОБЫЙ талисман. У меня есть племянник. Зовут его Френсис. Он молод и подает большие надежды как будущий капитан. А какой же моряк выйдет в плавание без милостивого покровительства Госпожи Удачи? Я хочу сделать ему подарок на день рождения. И мне подумалось, что это должно быть нечто необычное. Золото, драгоценности, дорогие ткани — все подобное для людей нашей профессии не является диковиной, сокровища мы и сами способны добыть. Но вот талисман, полученный из рук такого великого мага, как вы, сэр, — это совсем другое дело.

Тут пират достал из поясной сумки увесистый кошелек и положил его на стол перед астрологом. В нем мелодично звякнули монеты, а в душе Джона Ди, разомлевшей от слов гостя, и вовсе воцарилось приятное томление. Золото! В кошельке, скорее всего, были золотые соверены. Много соверенов.

Он не ошибся.

— Здесь тридцать соверенов, — молвил пират. — Это задаток, половина суммы. Мне нужна брошь — подвеска на шляпу. Остальные деньги получите, когда заказ будет готов. Достаточно?

Шестьдесят соверенов за подвеску! Джон Ди мысленно ликовал. Почти его годовое жалование! Этих денег хватит надолго, если учесть, что гусь стоит всего один шиллинг, а поросенок — полтора. Он наконец расплатится с долгами и купит Уилли приличную одежду, а то мальчик совсем поизносился.

— Не уверен, — справившись с волнением, сухо ответил астролог. — Все зависит от цены камня. Он должен быть не совсем обычным. Надеюсь, вы понимаете, сэр.

— Понимаю, — согласно кивнул капитан. — За деньгами я не постою. Сколько скажете, столько и заплачу.

Когда Джон Хокинс наконец откланялся, маг в большом волнении забегал по кабинету. К соверенам он даже не прикоснулся, хотя поначалу ему очень хотелось подержать в руках золотые кругляшки, чтобы ощутить их огромную энергию. У доктора был дар, позволявший определять глубинную сущность неживой материи. Каждый предмет, камешек или дерево обладали излучением, которое могло быть и целительным, и несущим болезни человеческому организму.

Астролог отдавал себе отчет: на этот раз штуки с «заговоренными» безделушками, которые он сдавал лондонскому купчине, не пройдут. Пиратский капитан Джон Хокинс не из тех простофиль, кого можно провести на мякине. Таких людей обманывать нельзя — себе выйдет дороже. А это значило, что камень для подвески должен и впрямь обладать исключительными свойствами. Но где его достать?

«Что ж, придется немного попутешествовать…» — кисло поморщился придворный астролог. Он очень не любил отрываться от лабораторных исследований и письменного стола. Хотя время от времени Джону Ди приходилось покидать Мортлейк ради выполния очередного поручения королевы. Многие удивились бы, узнав, что они вовсе не связаны с его официальным статусом при дворе.

Доктор стал секретным агентом британской короны еще во времена своих вояжей по Европе. Там придворный маг наладил обширные связи в самых разных кругах европейского общества и до сих пор регулярно получал от осведомителей важные донесения, которые вручал королеве лично, минуя церемониальные ухищрения и игнорируя ступени иерархической лестницы. Этим он сильно раздражал государственного секретаря сэра Уильяма Сесила и начальника тайной королевской службы Френсиса Уолсингема. Чтобы охранить от врагов свой тайный статус секретного агента высокого ранга, Джон Ди подписывал донесения Елизавете даже не вымышленным именем, а цифрами — «007»[8].

…Немного повздыхав в огорчении, Джон Ди позвал Уилли:

— Вот что, мой мальчик, готовься к срочному отъезду. Возьми соверен, расплатись с кредиторами, а также закупи провизии на дорогу… скажем, недели на две. И овса для лошадей. А еще нужно хорошенько почистить оружие и доспехи, смазать их барсучьим жиром — чтобы не заржавели. Чай, не лето, ночи стали холодными и сырыми. Нет, нет, это еще не все, мистер Торопыга! Зайди к портному, пусть сошьет тебе теплую одежду и поспешит! Послезавтра в путь…

Ранним туманным утром из ворот усадьбы Джона Ди выехали двое: сам астролог и мальчик. Под седлом у Уилли был невысокий буланый жеребчик с темной гривой и черным хвостом, потомок полудиких лошадей норманнов, неприхотливый в еде и очень выносливый. Кроме того, жеребец нес на себе запас продуктов, вместительную оплетенную тонкой лозой бутыль с ромом и мешок овса.

Доктор взгромоздился на великолепного андалузца. Высокий придворный статус Джона Ди не позволял ему иметь коня поплоше и подешевле, что с точки зрения хозяина было бы весьма благоразумно. Поэтому, повздыхав сокрушенно и почесав в затылке, он отдал барышнику свои последние сбережения. Но теперь астролог был рад, что не поскупился. Быстроногий породистый жеребец мог унести его от любой погони и не боялся ни выстрелов, ни холодного оружия. А при звуках боя он, как истинный рыцарский конь, превращался в настоящего зверя, которого невозможно ни испугать, ни остановить. Жеребец кусался и поднимался на дыбы, сокрушая врагов копытами.

Джон Ди понимал, насколько сильно рискует, отправляясь в опасное путешествие без надлежащей охраны. Но где ее найдешь в деревне? И потом от сельских йоменов с дубиной в руках мало проку, если нападут вооруженные разбойники. Маг понадеялся на свою славу волшебника и колдуна. О нем знала вся Англия; даже совсем уж бесшабашные кутилы и забияки при встрече с ним втихомолку крестились. А с той поры, как Джон Ди поселился в Мортлейке, ни одна разбойничья шайка не потревожила покой деревенских жителей.

Выглядел доктор настоящим рыцарем: кольчуга с наплечниками, шлем, небольшой круглый щит, меч у пояса и седельные пистолеты. Уилли вез мушкет, а также запас пороха и пуль. Но Джон Ди не очень доверял огнестрельному оружию. Пока перезарядишь мушкет, превратишься в ежа от стрел противников. Он больше верил в свое умение орудовать мечом и в прочность металлических пластин, приклепанных к кольчуге и прикрывавших наиболее уязвимые места на теле. Астролог лично занимался их изготовлением: тонкая и легкая, но очень прочная сталь пластин была его изобретением.

На удивление, до места назначения маг и его паж добрались без особых приключений. Им пришлось переночевать на луговине, в стогу, — Джон Ди хотел, чтобы об их путешествии никто не знал. Мальчику, с детства привыкшему к бродяжничеству, свежее душистое сено показалось мягче пуховой перины, и он быстро уснул крепким сном праведника. Астролог же всю ночь проворочался с боку на бок, ругая нехорошими словами разную мелкую живность, приспособившую стог под зимние квартиры, а также мышей, которые совсем не боялись ни самого мага, ни колдовских чар.

Старый угрюмый лес вырастал по мере приближения путешественников, будто зубчатая горная гряда. Казалось, между толстенными дубами не протиснуться даже пешему, не говоря уже о лошадях. Но Джон Ди словно уже бывал в этих местах, потому что удобную и достаточно широкую лесную тропу он нашел очень быстро. Уилли, знающий о занятиях своего господина, был уверен: и лес, и тропинка привиделись доктору в магическом зеркале.

Сам маг не мог это утверждать с полной уверенностью; зеркало показывало лишь не очень ясные картины, и приходилось догадываться, что там такое. Скорее всего, древний священный лес друидов и проход в нем приснились доктору неделю назад. Но опять-таки сон тот он помнил смутно, так как не придал видению особого значения, однако ощутил беспокойство, нарастающее по мере приближения дня, когда его дом посетил Джон Хокинс.

Поиск едва видимой в густой траве тропы напоминал дежа вю. Астролог так уверенно нашел место на опушке леса, где она начиналась, словно бывал в этих краях не один раз. Пока они пробирались по ней, Джон Ди погрузился в анализ этого феномена и даже сразу не сообразил, почему вдруг его андалузец тревожно всхрапнул и резко остановился, а внезапно онемевший Уилли беззвучно разевает рот и размахивает руками, подавая какие-то знаки.

— Что случилось, Уилл? — строго спросил доктор.

Мальчик молча ткнул указательным пальцем вперед, быстро соскочил с седла и спрятался за своего жеребчика. Джон Ди поднял глаза, и то, что он увидел, очень ему не понравилось.

Тропа привела на большую поляну, посреди которой рос огромный дуб. Под ним горел костер, на огне запекался олень, а на траве в живописных позах и не менее колоритных лохмотьях расположились разбойники. В том, что это не королевские лесники, а изгои общества, астролог не усомнился ни на миг. На то указывало оружие бродяг, явно отобранное не только у честных йоменов, но и у благородных дворян. Некоторые из них были вооружены очень дорогими мушкетами и пистолями, не говоря уже о мечах и шпагах. Но многие по-прежнему предпочитали кистени и большие тисовые луки-лонгбоу, стрелы которых летели на триста шагов и с расстояния в семьдесят — сто шагов пробивали панцирь.

Астролог размышлял над ситуацией недолго. Судя по всему, разбойники не заметили путешественников, поэтому Джон Ди жестом приказал Уилли сдать назад, а сам начал разворачивать своего жеребца.

— Э-эй, господин! Умерь свою прыть! — раздалось, как показалось магу, над самым ухом.

Он поднял голову и увидел сидящих на толстых ветвях дуба двух ухмыляющихся парней. Стрелы их луков нацелены были точно в его незащищенную шею — ехать в шлеме было неудобно и непривычно, поэтому доктор снял его и передал пажу.

— Езжай вперед, — приказал один из них и снова показал свои желтые кривые зубы в усмешке. — Там тебя уже ждут… — Последние слова прозвучали многозначительно; они не предвещали ничего хорошего.

Джон Ди беспомощно оглянулся. И тяжело вздохнул — тропу сзади перекрыли еще трое. Он бросил взгляд на Уилли. Мальчик с выражением отчаянной решимости целился в тех, кто сидел на ветвях. Мушкет заряжался картечью, и доктор знал, что выстрел сметет бродяг словно метлой, но это не станет выходом из создавшегося положения. Если путники начнут сопротивляться, их просто убьют.

— Прекрати! — резко приказал ученику астролог. — И следуй за мной.

Они выехали на поляну. При виде рыцаря на великолепном коне, в сопровождении пажа, разбойники радостно загалдели. Но тут поднялся атаман шайки, и все стихли. В отличие от своих разномастных и разнокалиберных товарищей он был высок, хорошо сложен и одет в добротную одежду. Его можно было бы принять за дворянина, волею судеб пустившегося во все тяжкие. Однако он имел квадратное, с грубыми чертами лицо, заросшее неухоженной бородой, глубоко посаженные, цвета болотной тины, глаза и мозолистые короткопалые руки, — все свидетельствовало о том, что его матерью, судя по строению черепа, была валлийка[9], а ему самому хорошо известен тяжелый физический труд.

— Как ты посмел явиться в Священную Рощу?! — гневно спросил атаман; голос у него был сильный, басовитый.

— Смерть ему! — Разбойники вскочили на ноги, и в их руках появилось оружие.

— Мы давно задолжали Донну[10], — негромко, но очень внушительно сказал один из них — широкоплечий, низкорослый, темнолицый, с немного раскосыми глазами. — Его жертвенный камень давно пустует. Боги начали гневаться. Великая Мать услышала наши молитвы и прислала достойную жертву.

Он хищно посмотрел сначала на Джона Ди, а затем на Уилли. Под его немигающим мрачным взглядом мальчик помертвел и задрожал, как осиновый лист. Темнолицый единственный из всех был в звериных шкурах, а шапкой ему служила искусно выделанная волчья морда с хищно оскаленными зубами.

— Помолчи, Бруйд! — сказал атаман. — Не нам судить, должны мы Донну или нет. На это есть Посвященные.

«Пикт… — определил маг, глядя на темнолицего в шапке, и почувствовал, как между лопаток побежал неприятный холодок. — Это худо. Племена богини Дану никогда не отличались кротостью нравов и мягкостью обычаев». В этот момент он пожалел, что не стал сражаться, а сдался на милость бродяг.

— Я доктор Джон Ди, — стараясь, чтобы слова звучали как можно внушительней, с достоинством произнес астролог. Он надеялся, что его слава колдуна дошла и в эти дебри. Увы, астролог ошибся.

— Нам все равно, как тебя зовут, — отрезал атаман. — Ты совершил святотатство, осквернив своим присутствием Священную Рощу, и должен понести наказание. Разоружить его! — повелительно взмахнул он рукой.

Несколько человек бросились исполнять приказание. И тут маг словно сбросил странное оцепенение, овладевшее им на поляне. Он резким движением поднял правую руку с перстнем, направив камень на разбойников, и начал творить заклинание. Джон Ди не знал смысла слов, которые срывались с его языка свободно, без малейшей запинки. Этот текст был давним как мир. Заклинание заставил наизусть выучить отец в ту самую памятную ночь, когда уходил в мир иной. Правда, Роланд Ди не успел объяснить, зачем оно, потому что появился друид. Обычно маг использовал заклятье в сеансах гипноза, хотя подозревал: древние слова имеют совсем другое предназначение.

При первых звуках этой речи пикт вздрогнул, а затем в страхе начал пятиться назад. Остальные разбойники тоже остановились, но по другой причине. На их лицах появилось удивление, которое постепенно сменилось благоговейным ужасом. Им начало казаться, что берилл в перстне мага сначала засветился, а затем и вовсе засиял как маленькое солнце. Свет его лучей слепил людей, а монотонный голос доктора вводил в транс.

— Остановись!!! — как гром раздались чьи-то слова. — Не зови Морриган[11], иначе все мы будем обречены!

Увлеченный гипнотическим сеансом, который он впервые вершил при таком большом скоплении народа, Джон Ди вздрогнул от неожиданности и в недоумении оглянулся. Из лесных дебрей вышел высокий статный старик с седой бородой в длинном белом одеянии, напоминающем плащ. Старец оказался уже знакомым доктору друидом, провожавшим отца в последний путь. На нем был широкий кожаный пояс, украшенный золотыми фигурками птиц и лесных зверей, и большая шейная гривна-торквес, закрывающая половину груди; она представляла собой жгуты, свитые из тонкой золотой проволоки. В руках друид держал бронзовый жезл, верхушку которого украшал огромный изумруд.

Разбойники быстро избавились от заговоренного состояния, и тут же, стыдясь своего испуга, возжаждали крови мага. Блеснули клинки, и лесные бродяги начали окружать Джона Ди и Уилли, вопреки приказу господина снова решительно нацелившего на толпу мушкет. Мальчик уже обрел душевное равновесие и мысленно поклялся, что дорого оплатит путь в загробный мир, коль пришла пора умирать. Не раз битый жизнью, он не считал ее большой ценностью. Впрочем, в ту пору мало кто доживал до старости и смерть не вызывала больших эмоций.

Один лишь пикт не торопился проявлять присущую ему кровожадность. Он так сильно испугался, что готов был немедленно бежать с поляны, забиться в лесную глушь, непроходимую чащобу, — лишь бы подальше от колдуна. Только они со старым друидом знали, о чем шла речь в заклинании мага. И темнолицый сомневался, будто Морриган не услышала обращенных к ней слов.

— Эйлир, убери своих людей! — сказал друид, обращаясь к атаману. — Так вы встречаете моего гостя?

— Прости, о Дрэу, я не знал… — Главарь поклонился друиду. — Глиндур, Тарант, Майлгун, уймите свой пыл! — вскричал он, обращаясь к наиболее прытким, пытавшимся схватить жеребца за узду.

Андалузец уже взбрыкнул, пронзительно заржал и злобно оскалил зубы. Его фиолетовые глаза налились кровью, и доктор с трудом сдерживал порыв коня встать на дыбы и разделаться при помощи копыт с дерзкими людишками, посмевшими прикоснуться к нему без разрешения хозяина.

— Расступитесь! — своим грубым басом продолжал командовать Эйлир. — Позвольте помочь, ваша милость, — сказал он почтительно, обращаясь к магу, и подал ему руку.

Но Джон Ди грубоватой любезностью атамана не воспользовался. Его напряженные нервы требовали разрядки, и он соскочил с коня так ловко и с такой потрясающей легкостью, будто ему было по меньшей мере вполовину меньше лет. Разбойники одобрительно загудели — не каждый даже молодой рыцарь в боевом облачении способен на такой трюк. Только Эйлир нахмурился и сквозь зубы выругался — помянул темных богов. Ему не понравилось, что гость друида демонстративно отверг его руку.

— Следуйте за мной, — сказал друид магу и вошел в лес.

Тропинки, как таковой, не было и в помине, но старец выбирал удобный путь, чтобы могли пройти лошади. Он петлял среди огромных дубов, забираясь в чащу все дальше и дальше. Деревья, смыкаясь кронами, образовали густой шатер; сквозь него не пробивались ни дождевые капли, ни солнце. Ковер из листьев скрадывал звуки шагов, в лесу царила полная тишина, и в какой-то момент Джон Ди поймал себя на мысли: уж не сон ли все это?

Но вот впереди забрезжил яркий свет, и спустя какое-то время путники оказались на просторной поляне. Ее главной достопримечательностью был огромный дуб-патриарх. Возле него стоял жертвенный камень, а чуть поодаль виднелась бревенчатая хижина друида. Вход в жилище был сбоку, а более длинную стену, которую трудно было назвать фасадом, закрывало полотнище из плохо отбеленной серой холстины. На нем вырисовывалось грубое изображение владыки зверей, рогатого бога-оленя Кернунноса.

Уилли, совсем стушевавшийся на поляне (ему сильно не понравился жертвенник с темными пятнами засохшей крови), неожиданно отскочил в сторону и вскрикнул от испуга.

— Что с тобой? — спросил маг.

— Т-т… Т-там!.. — Сильно побледневший мальчик указывал на густую высокую траву возле каменной плиты.

Джон Ди проследил за его указательным пальцем и увидел в траве свившиеся кольца огромной змеи. Она угрожающе подняла голову, в ее пасти заиграл длинный раздвоенный язык. Наверное, хранительнице жертвенного камня сильно не понравилось, что ее покой потревожили.

— Не бойся, — успокоил мальчика друид. — Это Шшиа. Она безобидна, только очень проголодалась. Нужно ее покормить…

С этими словами хозяин нырнул в хижину, а когда возвратился, в руках у него была глубокая миска, наполненная молоком. Он поставил ее перед змеей — та тут же успокоилась и принялась трапезничать.

— Входите, — сказал друид, указывая на распахнутую дверь своего жилища, и Джон Ди, сердце которого почему-то застучало вдруг как малый кузнечный молоток, пригнулся (входной проем был низковат для него) и переступил порог.

Внутри хижина мало отличалась от дома деревенского знахаря. Те же высушенные коренья и пучки целебных трав, висевшие на балках, тот же травяной запах, такие же полки вдоль стен, с различными банками, плошками и горшочами, такой же неказистый очаг, сложенный из дикого камня. И все же, различие было.

Присмотревшись, Джон Ди увидел лягушек, подвешенных за задние лапки над очагом — чтобы они подвялились и высохли. Наверное, старец использовал этих земноводных для гаданий. Кроме того, в углу, из открытого сундука виднелась старинная бронзовая посуда и разная другая утварь. А еще на столе лежала раскрытой священная книга друидов — тонкие деревянные пластины с вырезанными на них письменами алфавита «оуэм»; его дал кельтам сам бог мудрости Огам. Это был настолько древний язык, что даже не все жрецы могли прочесть написанное. Впрочем, молитвы и заклинания с незапятных времен друиды знали наизусть.

Пока маг рассматривал внутреннее убранство жилища, хозяин, которого звали Дрэу, что означает «мудрый», достал из сундука кубки и налил в них крепкого ароматного эля. Все уселись и отдали должное превосходному напитку, явно сделанному по стародавним рецептам, как отметил про себя Джон Ди. Эль был очень густым, источавшим неизвестные ароматы, и разогревал кровь посильнее хорошо протопленной печки.

Друид прихлебывал из кубка и вопросительно посматривал на своего гостя. По законам кельтского гостеприимства он обязан, прежде всего, напоить или накормить пришедшего, и только потом начать деловой разговор. А тот, в свою очередь, должен преподнести старцу какой-нибудь дар.

Подарок у Джона Ди был. Он мигнул Уилли — и мальчик подал дорожную сумку. Маг достал оттуда старинную серебряную чашу, на боках которой было вычеканено рогатое божество и еще какие-то странные звери, не существующие в природе, и с поклоном протянул ее Дрэу.

Нужно сказать, что доктору очень не хотелось расставаться с этим артефактом. Он приобрел его случайно, на развале возле мясного рынка Смитфилд. Там обычно торговали разной экзотической всячиной, чаще всего ворованной. Правда, ценные вещи продавались тоже, но только из-под полы. Наверное, Джон Ди чем-то вызвал доверие у разбитного малого, пытавшегося всучить прохожим рванье непотребного вида. Парень схватил мага за рукав и с таинственным видом поинтересовался, не хочет ли господин потратить малую толику денег на действительно стоящую вещь.

Увидев чашу, Джон Ди даже не стал торговаться, хотя торговец, вопреки своим утверждениям, запросил за нее весьма приличную сумму. Маг сразу понял, какая ценность попала к нему в руки. Мало того, он был уверен: вещь не краденая, а, скорее всего, попавшая в руки торговца от грабителей древних могил. Так что претензий к человеку, приобретшему старинный артефакт, не должно быть никаких.

Первый же магический опыт показал, что в чаше заключена страшная сила. Джон Ди едва концы не отдал, когда, войдя в транс, попытался мысленно подключиться к ее энергетическому полю. Его спас Уилли, прибежавший на крик господина. Доктор, обхватив чашу руками, бился в конвульсиях, и весьма сообразительный мальчик недолго думая выбил артефакт из рук учителя подвернувшейся в суматохе палкой. С той поры владелец лишь поглядывал на чашу, как кот на колбасу, и сокрушенно вздыхал. Его так и подмывало повторить эксперимент, но чей-то властный голос изнутри говорил: «Нельзя! В ней — твоя погибель».

Так что этот подарок хозяину леса был для Джона Ди своего рода избавлением от навязчивой идеи, а значит, и от смертельной опасности.

Увидев чашу, друид вмиг растерял невозмутимость и спокойствие. Он схватил ее дрожащими от волнения руками и, даже не успев рассмотреть, как следует, воскликнул:

— О, всемогущий Донн, я не верю своим глазам! Ведь это чаша Дридваса!

Чаша Дридваса! Доктор был поражен не меньше, чем старый жрец. Дридвас был одним из самых знаменитых Посвященных. Он мог повелевать стихиями — вызывать землетрясения, прекращать сильные ливни, разгонять тучи или, наоборот, собирать их, чтобы вызвать живительный дождь. По древним преданиям, Дридвас не умер, и боги забрали его к себе живым.

— Дороже этого дара я не могу представить, — между тем продолжал взволнованный друид. — Знаю: у тебя ко мне какая-то просьба. Говори. Все, что в моих силах, сделаю.

— Мне нужен драгоценный камень для подвески, — не стал тянуть маг. — Не простой камень, а приносящий удачу.

— Зачем он придворному астрологу королевы? — удивился Дрэу. — Ты и так обласкан судьбой. Тебе покровительствует сама богиня мудрости Керридуэн. Она даже присутствовала при твоем рождении. Тебя ждут великие свершения без всяких талисманов.

— Это не мне. Меня попросили… я не смог отказать.

— Понятно… — Друид уныло скривился. — Надеюсь, будущий обладатель подвески — человек достойный?

— Не знаю, — честно признался Джон Ди. — Мы не знакомы. Мало того, мне известно лишь имя — Френсис. За него хлопотал его родственник.

— Даже так… — Дрэу ненадолго задумался. — Ладно, слово не воробей… Я обещал и постараюсь выполнить твою просьбу. У тебя есть хоть что-то от ходатая, какая-нибудь вещь?

— Зачем?

— Нужно узнать, что скажут боги, — сурово ответил друид. — Если они будут против, талисман не получит настоящей силы.

Астролог пошарил в кошельке и достал оттуда золотой соверен, полученный от Джона Хокинса.

— Монета подойдет?

— Вполне.

Дрэу положил монету на стол, взял в руки жезл и прикоснулся им к соверену. На какое-то время в хижине воцарилась мертвая тишина. Жрец закрыл глаза и превратился в неподвижное изваяние. Маг с интересом наблюдал за процессом гадания. Он знал о нем, но никогда прежде не сталкивался с подобным методом общения с потусторонним миром. Наконец старец открыл глаза и каким-то деревянным голосом произнес вердикт:

Небольшой двухмачтовый пинк[14] «Двенадцать апостолов» прыгал на балтийской волне словно резвый конек. Капитан судна, подданный датской короны Карстен Роде, стоял на юте и с беспокойством вглядывался в туманный горизонт. Он был высок, широкоплеч, и в каждом его движении угадывалась нерастраченная энергия молодости. Резко очерченное лицо с хищным орлиным носом обрамляла короткая темно-русая бородка, стрелки небольших усов смотрели в небо, а живые светло-серые глаза капитана сверкали, как два бриллианта.

Время от времени Карстен Роде оборачивался, и тогда на его молодом, но уже изрядно обветренном лице морского скитальца появлялась довольная улыбка. Позади в кильватер шли семь пузатых торговых посудин, нагруженных под завязку. И все они принадлежали ему! Капитан чувствовал себя по меньшей мере адмиралом с таким флотом.

Ранним утром — еще и петухи не пели — он покинул Ругодив, как московиты называли Нарву, и теперь держал курс на Копенгаген, где намеревался с большой выгодой продать товары, закупленные у русских: кожу, хлеб, сало, меха и пеньку. Карстен Роде с благодарностью вспоминал бывалого моряка и торговца Ханса Берге. Тот дал ему добрый совет, куда вложить капитал, нажитый на каперской[15] службе у датского короля Фридриха II. Капитан даже представить не мог, что медь, олово и порох в Московии так дорого ценятся. За этот товар он выручил гораздо больше, чем предполагал. Если Фортуна, эта капризная, своенравная девка, ему не изменит, то вскоре он, голштинец[16] Карстен Роде, сын разорившегося бауэра[17], станет вровень с самыми известными представителями старых купеческих фамилий.

— Капитан! Не пора ли нам потешить старину Бахуса? — раздался рядом веселый голос.

Карстен Роде покосился на подошедшего штурмана Ганса Дитрихсена и отрицательно покрутил головой.

— Тебя что-то тревожит? — спросил штурман.

— Да. Польские каперы. Это их места. Впереди остров Даго. Хорошо бы проскочить его, пока над морем висит туман...

— Пусть помогут нам святой Николай и матушка Бригитта... — Ганс перекрестился.

«Давно ли ты, дружище, стал таким набожным?», — хотел было подколоть друга и земляка Карстен Роде, но сдержался. Ганс Дитрихсен тоже был капером и отличался большой храбростью в абордажных боях. Вместе они пустили на дно много шведских и польских посудин, и кутласс[18] Ганса никогда не оставался чистым.

Балтийское море в те времена являло собой арену ожесточенной борьбы нескольких держав, бившихся за установление своего контроля на торговых путях, связывающих балтийские порты. Польские, литовские и шведские корсары перехватывали датские и ганзейские[19] купеческие суда, шедшие в Ругодив и другие города, принадлежавшие русской короне. Одни только копенгагенские купцы понесли от морского разбоя убытку больше чем на 100 тысяч талеров[20]. В ответ на это их король Фридрих II снарядил свою флотилию каперов. И понеслась потеха, в которой Карстен Роде принимал живейшее участие.

Он появился на свет в северной Германии, в крестьянской республике Дитмаршен. Это «государство» просуществовало довольно долго — с 1227 по 1559 год. Официально крестьяне подчинялись лишь епископу Бремена, но подчинение это было скорее формальным. Реально бременские прелаты довольствовались подарками на Рождество и в политику не лезли. Республика состояла из двух десятков округов, по числу церковных общин. Каждая община управлялась советом из 12 крупных землевладельцев, общее руководство осуществлял «Совет сорока восьми».

Дитмаршенцы были очень зажиточными. Их дома — добротные, большие, с крутыми соломенными крышами, обширными стойлами для лошадей и коровниками, наполненные тяжелыми сундуками с добром, резными шкафами и витражами цветного венецианского стекла в оконных рамах, — совсем не были похожи на убогие лачуги других провинций.

Естественно, находились и те, кто хотел бы прибрать крестьянскую вольницу к своим рукам. Как правило, в этой роли выступали датские короли и союзные им герцоги германских земель Шлезвига и Голштейна. В течение XIV—XVI веков таких попыток было несколько, и все они окончились печально для нападавших. Кульминации эта борьба достигла в феврале 1500 года в знаменитой битве при Хеммингштедте.

Датский король собрал довольно значительную по тем временам силу, легендарную «Черную гвардию» — элитное подразделение ландскнехтов численностью в четыре тысячи человек. За ней следовало ополчение и рыцарская конница, в которую собрались представители практически всех благородных семейств Дании и Голштинии. Была даже артиллерия (где-то в обозе; какой же рыцарь станет в бою вместо дедовского меча полагаться на эти новомодные штучки?).

Но крестьяне оказались далеко не беззащитны. Их ополчение почти не уступило численности королевской армии. И снаряжение было не хуже, чем у ландскнехтов. А главное, чуждые предрассудков бауэры не пожалели денег на огнестрельное оружие, особенно пушки. Открыв в нужных местах шлюзы и поставив запруды на реках, они превратили всю местность в непроходимое болото. Армия короля была вынуждена двигаться по единственной удобной дороге — гребню дамбы. Так они и шли — почти десятикилометровой растянутой колонной, пока у деревни Хеммингштедт не уперлись в баррикаду.

Пушки на баррикаде открыли губительный огонь вдоль насыпи, поражая застопорившуюся пехоту. Рыцари попытались обойти препятствие, но завязли в тине. В это время бравые крестьянские парни — в их числе был и дед Карстена Роде — скинули кирасы и тяжелые каски и, используя алебарды в качестве шестов для прыжков через канавы, преодолели заболоченный участок, напав сзади на обоз, где находились и датские пушки. В течение трех часов армия датчан была полностью уничтожена.

Редко простым поселянам удавалось устроить такую знатную трепку рыцарскому войску. Однако главное то, что сражение при Хеммингштедте очень ослабило Данию: затрещала по швам вся скандинавская уния и двадцать лет спустя о своей независимости заявили шведы. Пример Дитмаршена оказался заразительным.

Любовь к свободе Карстен Роде впитал с молоком матери. Тяжелый крестьянский труд совсем его не прельщал. И в один прекрасный день юный забияка и кутила сбежал из дому и завербовался в ландскнехты. Капитал, чтобы купить себе снаряжение, у него имелся: Карстен подсмотрел, где отец держал талеры на «черный день».

Ландскнехты нанимались в основном из бедноты. Они были своеобразным германским ответом швейцарской пехоте и испытывали к швейцарцам большую неприязнь, вследствие чего обе противоборствующие стороны, сражаясь друг с другом, пленных не брали, пускали всех под нож. Как и любые наемники, в условиях войны ландскнехты не чуждались грабежа и разбоя, поэтому зарабатывали в месяц больше, чем бауэр за год, что Карстена Роде вполне устраивало.

Спустя какое-то время их капитан назначил молодого, но храброго и выносливого, а главное, удачливого бойца своим помощником — лейтенантом. Капитаном (или кондотьером) «компании» — так называлась рота ландскнехтов — был дворянин, рыцарь. Все имелось у него — и стать, и зычный голос, так необходимый в бою, и благородное происхождение, и рубился он знатно, да вот беда — не разумел грамоты. В отличие от Карстена — для детей Дитмаршена посещение школы было обязательным. Там изучали «семь свободных искусств» — грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку. Возможно, это обстоятельство и сыграло основную роль в возвышении Карстена Роде.

Дисциплина в компании поддерживалась очень суровыми мерами — телесными наказаниями (за неисполнение приказа), а в случае тяжких преступлений (бегства с поля боя) и смертной казнью. Наказания назначал капитан, и исполнялись они перед общим строем. Порка строптивца или расстрел труса служили средством воспитания не только наказуемого, но и его товарищей.

Снабжение компании обеспечивалось, как правило, маркитантами. Обычно ландскнехты почти не делали сбережений, поэтому такая торговля была очень выгодной и недостатка в снабженцах не наблюдалось. Так уж случилось, что Карстен Роде влюбился в юную маркитантку, в жилах которой текла изрядная примесь цыганской крови. Смуглая черноглазая красотка так вскружила ему голову, что бравый лейтенант, наплевав на воинский долг, должность и контракт с кондотьером, оставил компанию, не забыв прихватить с собой ротную казну. Естественно, по совету маркитантки. Сам он до этого недодумался бы — воров в Дитмаршене днем с огнем нельзя было сыскать. Дитмаршенцы старались воспитать своих детей честными, грамотными и трудолюбивыми.

Любовь закончилась быстро — на расстоянии в двадцать лье[21] от лагеря ландскнехтов. Она буквально испарилась... вместе с накоплениями наивного глупца Карстена и содержимым ящика с казной роты. Ветреная девица ушла от него ночью, когда он спал, даже не попрощавшись. Наступило отрезвление и раскаяние, но было уже поздно. Беглый лейтенант ужаснулся своего поступка. Теперь отрезаны все пути — и домой, и к ландскнехтам, образ жизни которых ему импонировал, и в Голштинию, и в другие земли королевства. Карстен Роде знал — обманутый в своих лучших чувствах капитан постарается достать его даже из-под земли.

В Дитмаршене его ждал позор, а в лагере ландскнехтов — презрение боевых товарищей и расстрел. Единственным местом, где не могла достать карающая длань кондотьера, было море. Недолго думая, Карстен Роде стал подданным датского короля и записался в каперы. Спустя короткое время, изучив морскую науку (благо подготовка у него была фундаментальной), молодой дитмаршенец стал капитаном корсаров. А уж оружием он владел так, как никто другой из морской вольницы. Все-таки служба в роте ландскнехтов многое ему дала по этой части.

— Карстен, ты что, уснул стоя?!

Крик Ганса Дитрихсена почти над самым ухом заставил вздрогнуть капитана, ударившегося в воспоминания. Он с недоумением посмотрел на штурмана, лицо которого было искажено страхом, и спросил:

— Что случилось?

— А ты не видишь?! Пираты!

— Где?! — всполошился и Карстен Роде.

— Вон там! Посмотри направо!

Пиратские посудины выплывали из молочной туманной дымки словно призраки. Они появились совсем не с той стороны, откуда их можно было ждать. Похоже, пираты обосновались на Аландских островах с их тысячами шхер. А это значило, что они находятся под покровительством Швеции. Потому что на Даго, насколько было известно Карстену Роде, в основном базировались морские разбойники, свободные от любых обязательств, — весьма разношерстная компания.

Там обретались остатки витальеров[22] и ликеделеров[23], которых разгромили, объединившись, Тевтонский орден и Ганза, а также набирающие силу флекселинги[24] — новая напасть Балтийского моря, и «свободные художники» — пираты всех мастей, не признающие над собой никакой власти, за исключением выборного капитана.

Изрядно поредевшие, они участвовали как каперы на фризской службе в морской войне против голландцев, служили голштинскому дворянству, воевали против датчан, и даже время от времени поступали на службу к своему главному врагу и обидчику, Ганзейскому союзу. Но больше действовали на свой страх и риск. После гибели последнего предводителя ликеделеров Ганса Энгельбрехта большая их часть переместилась на Британские острова. Остались лишь самые отчаянные и упертые.

Карстен Роде пригляделся к пиратским судам. На флагмане — это был двухмачтовый военный когг[25] — полоскался на ветру, обещавшем быстро разогнать туман, красный флаг с гербом правящей в Польше династии Ягеллонов — белым орлом Пястов[26]. Капитан похолодел — у него с поляками в свое время были большие трения. И если он попадет к ним в плен... Лучше об этом не думать.

— Свистать всех наверх! К бою! — скомандовал Карстен Роде.

Звонкой трелью залился боцманский свисток, и на орудийной палубе началось шевеление. Боцман Клаус Тоде, старый морской волк, побывавшей не в одной передряге, тоже увидел неприятеля и с удивительным спокойствием поглядывал на ют, дожидаясь приказаний. Он, так же, как капитан и штурман, немало походил по морям в качестве капера. И деньги у него водились. Можно было спокойно вернуться в родной Дитмаршен и наслаждаться покоем в тени яблоневого сада, посаженного собственноручно еще в молодые годы, когда голова юного Клауса была переполнена различными идеями, планами и устремлениями. Но боцман не очень торопился «сушить весла».

Как-то в портовой таверне, в хорошем подпитии, Клаус признался, что лучше уж пойти на дно в славной баталии, чем каждый день отражать наскоки своей жены Фелиции, которая — отдадим дань справедливости — была весьма симпатичной особой, но обладала удивительно склочным характером.

— Ты в своем уме?! — воскликнул штурман. — Опомнись! У них там когг и четыре пинка. Это минимум сто фальконетов[27] и картаун[28]. А у нас всего семьдесят «соколов». Мы ведь сняли с других посудин половину пушек, чтобы взять побольше груза. Нам не выстоять! Нужно уходить в шхеры. Они не догонят.

— Нас?! — взвился, как ужаленный, Карстен Роде. — Ты, хочешь оставить остальные корабли, как приз, этим наглым ляхам?! Не бывать этому! Мы примем бой!

Одна только мысль о том, что сейчас он может потерять все нажитое потом и кровью — в прямом смысле, приводила его в исступление. Прижимистая крестьянская натура, неожиданно проснувшись в этот критический момент, мигом взбунтовалась против такого «святотатства», напрочь лишив осторожного и предусмотрительного Карстена Роде последних крох благоразумия.

Увидев светло-серые глаза капитана, совсем побелевшие от ярости, Клаус Тоде решил ретироваться. Он знал: Карстен, обычно мягкий и приветливый с друзьями, свирепеет, когда ему перечат в боевой обстановке. Штурману пришел на память случай, как во время схватки со шведским конвоем в их бытность каперами неистовый Роде без лишних слов разрубил одного из своих помощников едва не до пояса, когда тот запаниковал и потребовал выйти из боя. А затем Голштинец приказал идти на совершенно безумный абордаж шведского судна, и первым перемахнул на его борт. Каперы, воодушевленные храбростью молодого капитана, устроили там страшную резню.

Польские пираты приближались. Как ни старались грузовые суда Карстена Роде прибавить в скорости, расстояние между ними и флагманским коггом хоть и медленно, но сокращалось. Ганс Дитрихсен мысленно впал в отчаяние, но методичная немецкая натура помимо воли заставляла его тщательно готовиться к предстоящей баталии. Канониры раздували фитили, другие моряки натягивали над шкафутом[29] прочную веревочную сеть для защиты от падающих обломков рангоута, а боцман подгонял их крепкими словечками, при этом на его грубоватом широком лице блуждала загадочная улыбка.

«Ему хоть бы хны... — тоскливо думал штурман, заряжая пистоли. — Вишь как веселится. Может, и вправду нужно завести жену, чтобы жизнь на суше медом не казалась. Дьявол! И угораздило меня перед выходом в море чихнуть на левом борту[30]! Что ж, теперь держись, Ганс...».

Сражение закончилось быстро — даже не начавшись. Капитаны грузовых посудин из каравана Карстена Роде... сдались практически без единого выстрела. Все они были датчанами, людьми случайными в колоде бывшего капера и предусмотрительно подрядились к нему лишь на один рейс. Чужаки в небольшом портовом городке Аренсбург, где Карстен Роде купил и оснастил весь свой «флот», всегда вызывали подозрение, тем более люди богатые. А Голштинец денег не жалел, швырялся ими налево и направо, что еще больше настораживало скуповатых и прижимистых аренсбургжцев. Так какой смысл подставлять свою голову под нож польского капера, если ты на палубе чужого судна, а аванс за рейс уже покоится дома, в надежном сундуке? Сдавшихся на милость победителя пираты обычно отпускали восвояси, предварительно опустошив кошельки и карманы. Но это не беда, деньги дело наживное...

Карстен Роде буквально обезумел, видя такое предательство. Они могли и обязаны были драться! Молодой, но уже опытный моряк знал по личному опыту, что в морском сражении главное не количество кораблей, а храбрость. Ввязывайся в драку — и будь что будет. Тем более, Карстен Роде уже разглядел, что собой представляла пиратская флотилия.

Пинки, конечно, хорошо вооружены, но все они стары, судя по обводам и облезшим бортам, а значит, менее поворотливы, чем корабли Голштинца, которые прошли килевание[31] и были переоснащены перед выходом в море. А что касается когга, то этот неповоротливый тип никогда не отличался хорошими боевыми качествами. Нужно было опасаться лишь крупнокалиберных картаун поляка, но на это есть маневр, а Карстен Роде уже сообразил, как подобраться к коггу поближе, чтобы выйти из зоны обстрела его пушек.

Капитан пиратского когга «Корона» Ендрих Асмус с удовлетворением потирал руки. Какой идиот управляет флагманским пинком датского купеческого каравана? Судно развернулось, встало на бакштаг[32], и полным ходом шло на сближение с его кораблем. Еще немного — и картауны когга превратят пинк в обломки.

— Приз сам плывет нам в руки, Кшиштоф! — прокричал он своему лейтенанту, который был немного глуховат.

Кшиштоф Бобрович, контуженный в недавнем бою, весело закивал в ответ. Он не расслышал ни единого слова капитана, но по выражению его лица все понял. Правда, в отличие от Ендриха Асмуса лейтенанта насторожило, что купеческий пинк летит к ним под всеми парусами, словно влюбленный шляхтич к паненке. По всем канонам морского боя он должен удирать, так как путь на запад ему открыт, а когг, пусть и военный, не та посудина, чтобы сравняться в скорости с пинком.

— Огня! — наконец скомандовал Ендрих Асмус, и тяжелые картауны дружно громыхнули, окутав паруса пороховым дымом. — Добжэ, добжэ!

Капер понял свою ошибку лишь тогда, когда дым рассеялся. Прицел был взят слишком высоко, и ядра плюхнулись в воду за кормой пинка. Только одно из них немного повредило снасти противника, но это обстоятельство практически не сказалось на скорости судна — утренний туман растаял, оставив после себя лишь полупрозрачную дымку, и ветер значительно усилился.

— Холера! — выругался Ендрих Асмус. — На бога! Готовьте мушкеты! — рявкнул Бобровичу капитан когга.

До него наконец дошел замысел капитана пинка: тот решил пойти на абордаж. Такой поворот событий был чистейшим безумием, но это не очень воодушевляло поляка: теперь людских потерь точно не избежать, чего очень не хотелось бы. Ендрих Асмус оглянулся на свою флотилию и опять вспомнил всех святых. Его молодцы уже вовсю хозяйничали на грузовых посудинах датчан, так что помощи от них ждать не приходилось. Они были убеждены, что уж с малюткой пинком их капитан сам справится играясь.

Увы, подобная уверенность испарилась с первым же залпом орудий противника. Судно купца использовало момент, когда канониры когга перезаряжали свои картауны. Оно приблизилось почти вплотную к правому борту капера, и дружный залп фальконетов превратил бушприт[33] «Короны» в обломки. Не менее трех ядер прошили и борт когга. Теряя управление, корабль капера вильнул вправо, и его борт буквально приклеился к борту пинка.

Послышались крики раненых, треск ломающегося дерева и лязг абордажных крючьев, вцепившихся в когга словно щупальца кракена[34]. Опешившие каперы успели произвести всего несколько выстрелов из мушкетов, когда на палубу их корабля ворвались матросы Карстена Роде.

Для своего пинка Голштинец отбирал лучших. Большинство из них принадлежало к «вольному братству». Они слонялись на берегу без дела, пропивая в портовых тавернах последние монеты в ожидании найма, и предложение достаточно известного в их кругах капитана Роде стать на время купцами (надолго никто не соглашался; пират — это состояние души) приняли с радостью — хоть какой-то просвет в их скудной жизни сухопутных крыс. К тому же Голштинец пообещал хорошие премиальные. А слово он умел держать крепко.

Поэтому польские каперы столкнулись не просто с матросами купеческого корабля, мало смыслящими в военном деле, а с прожженными проходимцами, которых хлебом не корми, а дай подраться. Тем более, у датчан не было мотива щадить поляков: те обычно держали сторону шведов, а Швеция и Дания были вечными соперниками на Балтийском море.

Заварушка забурлила нешуточная. К тому же со второй волной нападающих на борт «Короны» взобрался и сам Карстен Роде, оставив вместо себя Ганса Дитрихсена. Это сделало схватку еще ожесточенней. Капитан понимал, что если не удастся захватить когг, шансов не только сохранить или приумножить свои богатства, но даже просто выжить, у него не будет.

Под натиском матросов пинка ошеломленные поляки, мигом превратившиеся из охотников в дичь, отступили со шкафута на корму и на нос корабля. И, пока шла бешеная рубка, несколько человек из команды Карстена Роде прорвались к картаунам и захватили канониров, а также кладовку в трюме, где хранился боезапас. Увидев такой поворот, Ендрих Асмус в отчаянии пообещал поставить в костеле перед образами пудовую свечу и дать на нужды храма тысячу талеров.

Но Карстен Роде радовался успеху недолго. Наверное, обращение поляка к божественным силам, весьма существенно подкрепленное материально, возымело свое действие. Пока шла схватка, один из капитанов Ендриха Асмуса оказался менее жадным и более сообразительным, нежели его товарищи. Кого окриками, а кого и доброй оплеухой он загнал своих матросов, возбужденных богатой добычей, на борт когга и поспешил на выручку Ендриху Асмусу.

Поляки, сильно недовольные этим распоряжением, неожиданным наскоком вмиг захватили пинк под командованием Ганса Дитрихсена (он все-таки дрогнул при виде превосходящих сил противника), и со всей злостью навалились на абордажную команду. Вскоре из всех датчан на палубе «Короны» остался лишь капитан Карстен Роде и боцман Клаус Тоде. Оба знали, что обречены, поэтому, прижавшись к мачте, дрались остервенело. В конце концов пираты отступились, и в образовавшийся круг вошел ухмыляющийся Ендрих Асмус, несколько минут назад не веривший в свое спасение. Может, потому он и приказал пощадить оставшихся в живых — и на пинке, и тех, кто сражался спиной к спине возле мачты когга.

— Сдайте оружие! — властно приказал поляк.

Каперы нацелили на Роде и боцмана мушкеты. Те переглянулись, и Клаус Тоде спросил:

— Как ты думаешь, Фелиция буде плакать по мне, когда я погибну?

— Ну, это вряд ли, — ответил Карстен Роде. — Скорее обрадуется. А затем накроет богатый стол и позовет музыкантов, чтобы позлить тебя и на том свете.

— Тогда я не желаю доставлять ей это удовольствие. Ты как хочешь, а я попытаюсь выжить... — С этими словами он бросил кутласс и разряженные пистолеты на палубу.

— Твоими устами глаголет истина. — Карстен Роде криво ухмыльнулся. — Составлю тебе компанию. Вдвоем на рее болтаться веселее.

Он последовал примеру боцмана и неподвижно застыл, глядя в свинцово-серое балтийское небо. Карстен Роде по натуре был стоиком и уже смирился с неизбежным. Фортуна оставила его, а значит, пора искать самую пушистую тучку на небесах, куда вскоре отправится его душа.

— Ба-ба-ба! — воскликнул Ендрих Асмус, присмотревшись. — Кого я вижу! Карстен Голштинец собственной персоной. Разбойник, за которого шведский король пообещал кругленькую сумму в полновесных талерах. Дзень добры, камрад. Давно не виделись... Почти три года.

Карстен Роде вздрогнул и перевел взгляд на поляка. Теперь и он узнал капитана — капера. Они познакомились в одной из таверн Любека. Их встреча закончилась не очень мирно, о чем свидетельствовал шрам от удара шпагой на левой щеке поляка. Карстен Роде уже точно и не помнил, из-за чего загорелся сыр-бор. Все были в хорошем подпитии, а в таких случаях достаточно одного нечаянного слова, обидного с точки зрения собеседника, чтобы закончить разговор в укромном месте и в присутствии секундантов.

Правда, в Любеке до благородной дуэли дело не дошло. Чересчур горячий Ендрих Асмус решил восстановить справедливость прямо в таверне. Но ему не повезло — в лице Карстена Роде он наткнулся на бывшего ландскнехта. А наемники-профессионалы в отличие от моряков упражняются во владении оружием с утра до вечера. Потому что от этого напрямую зависит продолжительность их жизни; они редко полагаются на удачу в отличие от каперов, для которых эта капризная и своенравная госпожа — почти мать родная. Пирату без удачи в море делать нечего.

Потом, правда, обоим драчунам пришлось срочно ретироваться, чтобы не попасть в лапы городской стражи — вольный город Любек, некоронованная столица богатого Ганзейского союза, очень не любил шума. Большие деньги предпочитают тишину и чинность.

— Давно, — согласил Карстен Роде. — Только я почему-то совсем не испытываю радости от нашей встречи.

Каперы, уже потерявшие боевой азарт и злость, весело загоготали. Нервное напряжение смертельной схватки спало, и теперь их мог рассмешить любой пустяк. Засмеялся и Ендрих Асмус.

— Капризы фортуны, любезный мой Голштинец, ничего не поделаешь. Но я правда рад нашей встрече. То количество талеров, что мне отсыплет король за такого знатного головореза, как ты, перевешивает все обиды. Лейтенант! Всех датчан, оставшихся в живых, бросить в трюм. Потом разберемся кого куда. А этих двоих, — поляк указал на Карстена Роде и боцмана, — связать и под особую охрану. Смотреть за ними в оба!

— Жаль... — бросил Карстен Роде.

— Ты о чем? — собравшийся уходить Ендрих Асмус обернулся.

— Жаль, что я так и не добрался до тебя.

Капер коротко хохотнул и ответил:

— Теперь тебе будет о чем размышлять и сожалеть в каземате перед тем, как задергаешься на виселице.

Карстен Роде лишь остро прищурился в ответ. В этот момент он решал немаловажную проблему — бросить небольшой, хорошо сбалансированный нож, спрятанный под одеждой, в Ендриха Асмуса или повременить с отмщением? Пока Голштинец колебался, капитана каперов закрыли спины его матросов, и благоприятный момент был упущен. Карстен Роде выругался сквозь зубы и подумал: «Дьявол! Если уж не везет, так до самого гроба».

Спустя пару часов в точке, где сошлись две небольшие флотилии, — капитана Карстена Роде и польского капера Ендриха Асмуса — ничто не напоминало о недавнем сражении.Свинцово-серая балтийская волна унесла обломки бушприта и прочие мелочи в неизвестном направлении. Туда же последовали и каперы. По крайней мере Голштинец так и не смог определить курс флагманского когга, хотя и его, и боцмана, как особо ценных персон, заперли в тесной каюте с крохотным иллюминатором, через который мог пролезть разве что корабельный кот. Похоже, помещение предназначалось для весьма желанного пиратами приза — девиц, потому что воздух в нем густо пах парфюмом, а на низком дощатом топчане лежала небрежно скомканная кружевная накидка. О судьбе ее хозяйки легко было догадаться...

Наступила ночь. Клаус Тоде уже сладко похрапывал, когда Карстен Роде сильным толчком в плечо разбудил его. Боцман мог спать в любом положении и состоянии. Его совсем не смущало, что по наказу предусмотрительного Ендриха Асмуса их спеленали веревками как младенцев и теперь они напоминали гусеничные коконы. А вот тщательно обыскать пленников не удосужились — все были в радостном предвкушении оценки пиратской добычи (от этого зависели их премиальные) и попойки, предстоящей после столь удачной баталии. Карстен Роде едва дождался, пока закончится пьяный кутеж на борту когга и каперы расползутся по койкам.

— А, что?! — подхватился боцман.

— Тише! — прошипел капитан. — Слушай меня внимательно. У меня под одеждой спрятан нож. Я сейчас повернусь на бок, а ты достань его.

— Как? У меня ведь руки связаны и к телу примотаны.

— Да хоть зубами! — рассердился капитан.

— Понял...

Боцман провозился добрых полчаса, пока нож наконец не очутился в его по-волчьи крепких и крупных зубах.

— Режь мои веревки, — облегченно вздохнул Карстен Роде.

— М-м... — невразумительно промычал боцман и принялся пилить узлы на теле капитана.

Процесс получился долгим, но в конце концов Клаус Тоде, хоть и сильно поранил губы, все же с делом справился. Карстен Роде немного подождал, пока не восстановилось кровообращение в занемевших руках, а затем освободил от веревок и боцмана.

— Что дальше? — шепотом спросил изрядно приободрившийся Клаус Тоде.

— Для начала нужно покинуть каюту... и как можно тише. Это я беру на себя.

Когда их вели в это узилище, Карстен Роде успел заметить, как запиралось помещение. Оно находилось на баке[35], и прежде в нем, скорее всего, хранился различный судовой инвентарь, которым заведовал боцман. Потом кладовку переоборудовали под каюту для пленниц, но «замок» остался прежним — хлипкий деревянный засов. Капитан понимал, почему особо важных персон Ендрих Асмус не стал бросать в трюм «Короны». Наверное, он уже был набит награбленным добром почти под завязку, и в тех уголках, какие еще остались незаполненными, можно было легко дать дуба, что вовсе не входило в планы капера. Судьба остальных матросов пинка его мало интересовала. Выживут — пусть их, нет — на корм рыбам.

Карстен Роде осторожно просунул лезвие в щель между дверным полотном и самой коробкой. И начал по миллиметру сдвигать засов. Когда наконец дело было сделано, капитан взмок от пота — так он сильно волновался.

И зря. Два стража сидели, прислонившись спинами к борту, и спали мертвецким сном. Наверное, они тоже, как и их товарищи, изрядно угостились доброй выпивкой, несмотря на строгий наказ капитана пребывать в полной трезвости и стеречь пленников гораздо лучше, чем свои загубленные морским разбоем души.

Тихо закрыв дверь и вернув засов на прежнее место, Карстен Роде первым делом осмотрелся. Стояла белая северная ночь, а в ее призрачном свечении хорошо просматривался пинк «Двенадцать апостолов» с зарифленными парусами — когг тащил его на буксире. Судя по тому, как судно Карстена Роде кидало из стороны в сторону, он понял, что за штурвалом или вообще никто не стоит, или матрос пьян в стельку.

Остальных кораблей Голштинец не увидел. Об их участи можно было лишь гадать. Скорее всего, каперы увели суда каравана в какую-нибудь тайную гавань среди шхер, где их разгрузят, а потом затопят, так как старые тихоходные посудины непригодны для пиратского промысла. Что станется с командами, об этом капитан старался не думать...

Клаус Тоде кивком головы указал в сторону сонных каперов и выразительным движением чиркнул большим пальцем по своему горлу. Роде отрицательно покрутил головой — это лишнее. Если побег окажется неудачным, их всего лишь вернут на прежнее место, в «амурную» каюту. Но если при этом они убьют своих стражей, тогда ничто и никто не удержит поляков от расправы над пленниками, даже капитан Ендрих Асмус.

Карстен Роде прихватил с собой лишь кутласс, валявшийся на палубе возле одного из спящих. Видимо, соня изо всех сил пытался сопротивляться морфею и держал клинок в руке, чтобы таким образом как-то взбодриться. Однако хлебное вино московитов[36] оказалось гораздо сильнее его воли и служебного рвения.

Перебраться на «Двенадцать апостолов» не составило особого труда даже для грузного Клауса Тоде — судно вели на коротком поводке. Конечно, был риск, что их сможет заметить рулевой-поляк на пинке, но иного выхода просто не существовало. К тому же Карстен Роде полностью удостоверился, что его корабль отдан на милость волн, и первым перебрался на «Двенадцать апостолов».

Для этого ему, как и боцману, пришлось немного поползать по палубе, прячась за надстройками и разным барахлом, — чтобы не заметил матрос за штурвалом. (Вахтенного офицера «Короны» нигде не было видно; наверное, он, как и остальные пираты, уснул под винными парами.) Затем дело пошло гораздо быстрее: Клаус Тоде взял кусок тонкого, но прочного каната, которым был связан, накинул его на буксирный трос, вцепился руками за оба конца, и съехал на нос пинка как на салазках, благо бушприт «Двенадцати апостолов» находился ниже кормы когга.

Как и предполагал Карстен Роде, рулевой спал, обняв штурвал. То, что его мотало туда-сюда, матросу было нипочем. Судя по внешнему виду, этот старый морской волк привык к любым житейским перипетиям. Поэтому Карстен Роде пожалел его и не стал убивать, лишь оглушил. В своей каюте он нашел еще троих поляков, но они находились в сильнейшем подпитии, приняли капитана за своего и кинулись к нему обниматься.

Железный кулак Клауса Тоде быстро восстановил статус-кво, и вскоре вся четверка пиратов сидела под замком, недоумевая, за какие грехи впала в такую немилость. Пьяные до изумления поляки думали, что их подверг наказанию сам капитан Ендрих Асмус.

В трюме Карстен Роде нашел лишь раненного в плечо Ганса Дитрихсена и двух своих матросов; один из них уже отдал Богу душу, а второй собирался последовать туда же. Дитрихсен посмотрел на Роде как на привидение и неожиданно расплакался. Похоже, он уже похоронил себя.

Клаус Тоде нашел полную бутылку и без лишних слов силком влил в штурмана минимум половину пинты[37] крепкого вина. А затем схватил топор и побежал рубить буксирный конец. Вскоре когг исчез в туманной дымке, а пинк остался посреди пустынного моря словно неприкаянный «Летучий голландец» — практически без команды и без парусов, так как они по-прежнему оставались убранными.

Небольшое суденышко, северный коч[38], только без «коцы» (или «ледяной шубы») — обшивки брусом, предохраняющей судно от повреждения льдами, качалось на волне в устье реки Наровы[39], словно на качелях. С утра поднявшийся сильный ветер так же быстро улетел дальше, как и появился, и приунывшие было рыбаки повеселели и забросили «гарву» — рыболовную сеть длиною в восемьдесят сажень[40]. Лето заканчивалось, и артельный атаман Фетка Зубака решил попытать счастья — вышел на промысел гольца (или палии) — дорогой и вкусной рыбы из семейства лососевых.

Год выдался не очень удачным. Ряпушки поймали как обычно — много, но толку-то? Все что заработали, уже истратили. Ряпушка стоила сущий мизер. А плотва и сиг, похоже, ушли к свеям[41]. Оставалась надежда на богатый улов гольца, а если сильно повезет, то и семги.

— Поворачивайся, поворачивайся шибче! — покрикивал Фетка, кряжистый мужик с пегой бородой. — Што вы там пестаетесь?![42] Опосля отдохнем.

— Дык, это, гарва, кажись, полна, — радостно заявил Ондрюшка, вдовий сын. — Чижило-то...

— Вот я тебя ужо!.. — пригрозил Фетка. — Поговори у меня! — Он боялся вспугнуть удачу.

Деньгу нужно считать в собственном кармане, а рыбу — в мешках.

Гарву наконец вытащили, и коч наполнился живым серебром. Гольцы исполняли свой последний танец с таким рвением, что некоторым удавалось выпрыгнуть за борт. Но рыбаки, воодушевленные и обрадованные богатой тоней[43], лишь посмеивались — пусть их. Уходили самые сильные особи, а значит, и потомство их будет многочисленным и живучим.

— Ондрюшка, имай! — вдруг вскричал Фетка, завидев в гарве семгу богатырского размера — около сажени, которая уже намеревалась последовать примеру особо шустрых гольцов. — Имай, кому глаголю, дубина!

Ондрюшка упал животом на рыбину и, оседлав ее, попытался ухватиться за жабры. Но лосось одним могучим движением сбросил «наездника», и того тут же завалили гольцы. Ондрюшка барахтался среди рыбин словно беляк — молодой тюлень — в ледяном крошеве, а семга тем временем выпрыгивала все выше и выше, словно разогреваясь для решающего броска в родную стихию.

Боясь упустить такой фарт, артельный атаман не сдержал ретивое и последовал за Ондрюшкой. Он оказался более хватким. Но семгу укротили лишь тогда, когда на нее навалились гуртом.

— Уф! — сказал Фетка, ощупывая лоб. — Башкой о борт торкнулся, шишка будет. Ты долго будешь рыбу мять?! — окрысился он на Ондрюшку, который все никак не мог выбраться из рыбного месива.

Улов рассортировали и Фетка Зубака начал в уме подсчитывать выручку. Особенно его радовал тот факт, что им попались аж четыре семги. Значит, в этом году улов этой дорогой — княжеской — рыбы будет добрым. Но если дела пойдут худо, то ему нечем будет заплатить налог — по восемь денег[44] за снасть, и тогда у него отберут рыболовецкие угодья, данные ему на оброк.

— Эй, атаман, глянь-ко! — вдруг раздался голос Ондрюшки.

Смущенный своей неловкостью и стараясь избежать подтруниваний старших товарищей, он пошел на корму, где начал приводить себя в порядок: стер паклей рыбью слизь с одежды, вымыл руки и лицо.

— Пошшо орешь?! — спросил Фетка, недовольный тем, что вдовий сын прервал его подсчеты. — Рыбу распугаешь. Чай, не на гозьбе[45].

— Дак, это... вон тама, — указал Ондрюшка на каменистый берег.

Все как по команде проследили за его указательным пальцем. Невдалеке от них, в тихой заводи, накренившись на правый борт, стояло большое судно. Было оно изрядно потрепано и лишь каким-то чудом держалось на плаву. Впрочем, не пригони волна к берегу этот корабль и не сядь он одним бортом на камни, его точно поглотила бы морская пучина. Похоже, чужак побывал в бою, потому что надстройки бедняги были в дырках от мушкетных пуль, а паруса изодранны в клочья. Ни на палубе, ни на берегу не было видно ни единой живойдуши.

«Ай да Ондрюшка! — мысленно возрадовался Фетка, зорко определив масть находки. — Такой приз углядел! Это же скоки могет стоить ентот пинк?»

В Западной Европе издревле существовало так называемое «береговое право», когда потерпевший кораблекрушение корабль считался собственностью того, на чьей земле его найдут. Даже могущественные монархи не стыдились считать плоды этого «права» источником своих доходов. Прибрежный феодал отказывался от своих «законных прав» только с условием, если моряки заплатят ему определенную мзду. Жажда легкой наживы толкала людей на любые злодеяния и ухищрения. Грабители разрушали маяки и навигационные знаки, выставляли подобные ложные в опасных для судоходства местах. Подкупали лоцманов, и те вели суда прямо на мели или туда, где команде трудно защищаться от нападения.

Бывало, когда морская стихия оказывалась бессильной перед мужественными моряками, мародеры ночью подвешивали к уздечке лошади зажженный фонарь, спутывали ей ноги, и водили прихрамывающее животное по берегу. Следующее своим курсом судно, приняв колеблющийся свет фонаря за сигнальный огонь на плывущем корабле, подходило слишком близко к берегу и разбивалось о камни. Морские волны надежно скрывали следы трагедии, и преступники оставались безнаказанными.

Но русские никогда не занимались таким «ремеслом». Согласно договорам с другими государствами, местные жители должны были «охранять корабль с грузом, отослать его в землю христианскую, провожать его через всякое страшное место, пока достигнет места безопасного». Оскорбление иностранных моряков считалось большим преступлением.

Однако в любом правиле имеются исключения. На них-то и надеялся Фетка Зубака. Уж чего-чего, а хитрости и смекалки ему было не занимать. Если корабль брошен командой, то тогда нашедший его мог бы вступить в права владения судном. Когда вдруг объявится судовладелец и предъявит свои права, то ему придется судно выкупать. Как ни присматривался Фетка, а людей на палубе пинка он не замечал. И это обстоятельство грело его душу почище двойного хлебного вина.

Подойти на коче вплотную к берегу не удалось, хотя в этом месте и было достаточно глубоко. Пришлось задействовать четырехвесельный карбас, который тащили на буксире. Вскоре небольшая группа рыбаков во главе с Феткой Зубакой уже находилась на борту иноземца. Первое впечатление о недавнем бою на борту подтвердилось — на палубе царил форменный разгром. Опытный Фетка заглянул в дуло фальконета, затем засунул туда руку и вытащил ее, всю измазанную пороховым нагаром. Понюхав сажу, он авторитетно заявил:

— Дело было неделю назад.

— Да-а, вона как оно... — задумчиво пробасил Недан, саженного роста мужик с рано поседевшей окладистой бородой и кулаками-гирями.

Природа не обделила Недана силушкой, но, вопреки молве о покладистом характере богатырей, наградила его строптивым нравом. Он мало праздновал Фетку и всегда поступал по своему усмотрению. Атаман скрипел зубами из-за его непослушания, но терпел, не выгонял из артели, — при необходимости Недан один мог вытащить полную гарву.

Богатырь сильным рывком оторвал заклинившую из-за перекоса дверь, отбросил ее в сторону и вошел в капитанскую каюту. Там тоже все было перемешано, сломано и перебито, будто черти устраивали свой шабаш. Недан присмотрелся. На полу каюты, прикрывшись рваньем лежали трое мужчин. От них исходил гнилостный запах давно немытых тел и разлагающейся плоти. «Неужто мертвяки?» — подумал рыбак сочувственно.

Он нагнулся, чтобы рассмотреть несчастных получше, и тут один из них открыл глаза.

— Капитан, мы уже на пороге рая, — произнес он слабым прерывающимся голосом.

— Откуда знаешь? — зашевелился и второй.

— Сам смотри. Никак святой Петр к нам пожаловал.

— Это невозможно. Нам с тобой рай не полагается. Чересчур много грешили.

— Однако же это так, — настаивал первый. — Вон какая бородища у него.

— Что ж, считай тебе повезло. Твою Фелицию точно в рай не возьмут. Ведьмам полагается иное место. А значит, ты никогда больше ее не увидишь.

Недан не понимал, что говорят чужеземцы. Создавалось впечатление, что они бредят, потому что слабо реагируют на его появление — ни радости, ни каких-то иных положительных эмоций. Тогда Недан позвал Фетку. Обычно с иноземными купцами общался атаман, разумевший несколько языков.

При виде моряков радостное лицо Фетки мгновенно стало кислым. «Эк, угораздило их остаться в живых! — подумал он в сердцах. — Таперича вместо навару одни хлопоты...» Следующая мысль, — коварная и подлая — прокравшаяся в голову атамана, словно тать ночной, пробудила слабую надежду на благополучный исход задуманного им предприятия, но он сразу же постарался от нее избавиться.

Все в руках Господа, и жизнь, и смерть. Помрут они — на то его воля. Выживут... что ж, так тому и быть. А выбросить потерпевших кораблекрушение за борт — это значило обречь себя на скорую гибель и вечные муки где-нибудь во льдах. Не мог потомственный рыбак пойти на такое страшное преступление. Море не прощает подлости. Оно благоволит лишь к сильным и честным.

— Ну чего стоишь?! — набросился он на Недана. — Бери их на руки и ташши в карбас. Да не шибко тискай! А то кости ить поломаешь. Вишь, какие эти немчины[46] квелые.

Фетка быстро определил национальность найденышей, и очень надеялся, что те окажутся пиратами или вражескими каперами, что все едино. Тогда и корабль отойдет ему, как приз, и премию от ганзейцев он получит...

Карстен Роде открыл глаза. И сразу не понял, где находится. Каюта на «Двенадцати апостолах», как и весь корабль, отличалась прочностью, но незатейливостью. В особой красоте купеческая посудина не нуждалась. Ее главным предназначением являлся тяжелый труд. Лишь флагманы ганзейского флота могли позволить себе дорогую отделку и резное украшение на носу. Все это стоило больших денег.

Помещение, в котором находились Карстен Роде, Ганс Дитрихсен и Клаус Тоде (они спали, при этом храп боцмана напоминал медвежий рык), было просторным и светлым, а стены, недавно сложенные из отесанных плах, отливали янтарем — их натерли воском. Моряков положили на полати, застеленные волчьими шкурами, и укрыли одеялами из заячьего меха. В такой постели было уютно, но жарко, и Карстен Роде раскрылся до пояса, чтобы немного остудится. От этого движения его бросило в пот, и он уронил сильно ослабевшие руки на постель.

Голштинец бросил взгляд в «красный» угол и увидел там изрядно потемневшую икону какого-то святого, похожего на покровителя моряков святого Николая Мирликийского, перед которой теплилась серебряная лампадка. Образ словно что-то включил у него в голове. Карстен Роде вспомнил все. И как они плыли на карбасе, и как бородатые русские мужики поднимали их на борт коча, и как потом поили теплым травяным настоем, а затем хлебовом из мучной болтушки, и как после этого потерпевшие быстро уснули, а проснулись уже в телеге, — их куда-то везли.

Наконец, они попали в баню — так русские называли мыльню. Ганс Дитрихсен пытался сопротивляться процессу, дабы не смыть с себя «святость», к которой прикоснулся в кирхе перед морским походом (он вдруг стал необычно набожным для бывшего капера), но его никто не понимал и не слушал. Двое дюжих мужиков так отмыли и отпарили голштинцев, избивая ветками какого-то кустарника, что сильно ослабевший Карстен Роде едва не отдал Богу душу.

В мыльню капитан обычно не заглядывал подолгу. А зачем? Если в речке не искупаешься, то грязь и пот смоет с тела дождь. Что касается неприятных запахов, то они Голштинца не волновали. Он привык к вечной вони европейских городов. Улицы и задние дворы их пропахли мочой. Площади — запекшейся кровью боен и гнилью разбросанных потрохов. Лестницы — крысиным пометом, кухни — порченым углем и бараньим жиром, непроветриваемые комнаты — пылью и серой каминов, спальни — сальными простынями, сырыми матрасами и едким запахом ночных горшков. От людей разило потом и нестираной одеждой, гнилыми зубами и луковым супом.

Впрочем, не только простолюдье отличалось неопрятностью. Один из пап умер от дизентерии, другой представился от чесотки, испанского короля едва не съели вши. А герцог Норфолк отказывался мыться из религиозных убеждений, отчего тело его покрылось гнойниками. Тогда слуги дождались, когда его светлость напьется мертвецки, и еле-еле отмыли своего господина.

Считалось, что в очищенные поры может проникнуть зараженный инфекцией воздух. Поэтому общественные бани были упразднены высочайшим декретом. Большинство аристократов спасались от грязи с помощью надушенной тряпочки, которой протирали тело, мешочков с душистыми травами и ароматической пудры...

И тем не менее после русской бани Карстен Роде почувствовал себя словно из купели заново на свет народившимся. Им дали чистое исподнее, накормили — уже более плотно, чем прежде — и уложили спать. Ганса Дитрихсена пользовал русский знахарь: он обмыл рану хлебным вином, затем приложил какие-то листики, закрепил их смесью рыбьего клея и хлебного мякиша и наложил повязку.

Голштинец лежал и перебирал в уме события, произошедшие с ним и остатками команды после того, как они сбежали от каперов Ендриха Асмуса. К утру заштормило. Сильный ветер порвал паруса, потому что вдвоем с ними справиться было трудно, а штурман совсем слег. Пинк отдался на волю крутой балтийской волны. Суденышко бросало со стороны в сторону как щепку, и Клаус Тоде, стоявший за штурвалом, лишь огромным усилием удерживал его на фордевинде. Ветер гнал пинк в неизвестном направлении, и Карстен Роде клятвенно пообещал сделать богатый дар церкви в виде дорогого серебряного подсвечника, если судно не пойдет ко дну.

Шторм утих только спустя сутки. На моряков страшно было смотреть. Оборванные, побитые, с многочисленными синяками и ссадинами, они едва держались на ногах, и то больше усилием воли, нежели по своему физическому состоянию. А тут еще одна беда приключилась: на корабле не оказалось почти никаких продуктов. Наверное, каперы весь запас провианта, хранившийся в кладовке кока, забрали на когг Ендриха Асмуса, чтобы отпраздновать удачу. А то, что оставалось, или смыло за борт, или было безнадежно испорчено соленой водой.

Клаус Тоде, обладающий потрясающим нюхом на спиртное, все же нашел несколько полных бутылок с крепкой мадерой. На вине они и держались, сколько могли — в полупьяном состоянии, которое временами, особенно по ночам, становилось похожим на горячечный бред. Куда волны несли полуразрушенный пинк, понять было невозможно — над морем почти все время стоял туман. Когда их прибило к берегу, Карстен Роде услышал скрежет обшивки по камням и ощутил сильный толчок, но его затуманенное алкоголем и голодом сознание никак не отреагировало на этот факт...

— А што, немчура, живы-то? — раздался чей-то задорный голос, и Голштинец, погруженный в невеселые воспоминания, вздрогнул. — Пора вставать. Чай, вторые сутки пошли, как вы тут дрыхните. Изголодались, поди.

Он повернулся на голос и увидел там светловолосого паренька в вышитой рубахе. Тот держал в руках плетенную из лозы корзину с едой.

— Повезло ить вам... — Парень сноровисто накрыл на стол и расставил миски. — Это я вас выглядел-то. Вот и выходит, что вы мои крестники... — Он рассмеялся. — Милости просим трапезничать, господа хорошие!

— Нихт ферштеен... Нэ по-ни-майт.. — наконец вспомнил Карстен Роде русскую речь.

В Копенгагене (или Копногове, как русские называли столицу Дании) ему приходилось общаться с новгородскими купцами, но это было давно, и его скудный запас здешних слов успел выветриться из головы.

— А чего ж тут непонятно? — удивился парень. — Меня зовут Ондрюшка... запомнил? Он-дрю-шка! — Он похлопал себя по груди. — Смекай. А как тебя кличут? Какое твое имя?

Голштинец наконец понял, чего хотят от него, приязненно улыбнулся и ответил:

— Карстен. Ихь хайсэ Карстен.

— Вот и ладушки. Познакомились, значит. Кар-стен... — Ондрюшка попробовал на звук имя Голштинца, чтобы не забыть. — Поднимайся, будем кушать. Ам-ам... понятно?

— Я, я! — радостно закивал головой Карстен Роде, вдруг почувствовавший зверский аппетит.

— Нет, не только ты... — Ондрюшка не знал, что в немецком языке «я» означает «да». — Зови и остальных. Порато скусной хлебот[47] получился. С пылу с жару. Для поправки здоровья само то. Ужо Февронья постаралась. С ряпушкой и семужкой, на курином наваре. Царская еда.

Карстен растолкал Клауса Тоде, который и здоровый-то любил поспать, а уж в болезненном состоянии — тем более. Ганс Дитрихсен поднялся быстро и без посторонней помощи. На удивление, рана уже почти не болела, только ныла, и он пожирал глазами яства, расставленные на столе. Кроме наваристой ухи им подали добрый кусок запеченной на вертеле свинины, целую миску жареных гольцов, свежий ржаной хлеб и кувшин сбитня[48].

Голштинец слышал об этом напитке, но отведать еще не приходилось. Горячий медовый вкус очень ему понравился, а теплая хмельная волна, мягко прокатившаяся по всему телу, мигом вымыла из головы черные мысли, и он с воодушевлением набросился на еду. Остальные тоже не отставали: воспоминание о голодных днях на пинке, которое все еще было очень живо, помимо воли заставляло набивать желудки под завязку.

Ондрюшка скромно сидел в сторонке на низеньком табурете и с интересом присматривался к иноземцам. Несмотря на незавидное состояние, от моряков веяло мужественной силой и жесткостью, не присущей балтийским поморам с их покладистым, спокойным характером. А шрамы от сабельных ударов на телах потерпевших кораблекрушение (Ондрюшка помогал в раздевании, когда те мылись в бане) подсказали ему, что найденыши — народ бывалый, военный, много повидавший и испытавший.

«Вот бы с ними потолковать! — думал Ондрюшка с жадностью естествоиспытателя, открывшего новый, неизвестный доселе вид живых существ. — Хоть с этим Карстеном. Он, похоже, у них за главного. Атаман. Да вот беда — языкам-то я не обучен...»

В это время скрипнула входная дверь, и в комнату, где трапезничали голштинцы, ворвался Фетка Зубака. Он был расхристан, и чувствовалось, что сильно потрясен.

Хитрый Фетка не стал распихивать немчин по избам поморов. Он забрал их к себе, благо только недавно отстроил новую избу, просторную, так что разместиться в ней было где. Артельный атаман все еще надеялся на благополучный исход задуманного им предприятия. Он, как и Ондрюшка, тоже видел шрамы, пометившие тела потерпевших, и это лишь утвердило его в мысли, что те — не просто купцы немецкие, а пираты. Или каперы, что едино. Значит, у него все еще оставался шанс получить от какого-нибудь прибалтийского государя или от Ганзы премию за поимку опасных преступников.

Фетка составил письмо к ганзейским купцам с описанием и именами спасенных немцев (Карстен Роде не стал скрываться за прозвищем) и послал в Ругодив-Нарву, где была одна из контор Ганзы, гонца с наказом лететь под всеми парусами и обернуться как можно быстрее. Атаман ждал его, как начала путины, — места себе не находил — и наконец дождался.

Лучше бы и не отправлял...

То, о чем поведал гонец, ввергло артельщика в ужас. Оказывается, этого недотепу перехватили люди Аникея Строганова[49], и купец, прознав о спасенных моряках, вознамерился пообщаться с ними лично. Сам Строганов! Зачем?! И с какой такой стати он очутился в Нарве? Что ему не сидится в своем Соликамске?

Мысли в голове Фетки пошли наперекосяк. Он заметался по своему просторному подворью как хорь в курятнике, застигнутый хозяином, ругая незадачливого вестника разными нехорошими словами. Тот лишь что-то невразумительно мычал в ответ и, потупившись, мял в руках войлочный колпак, заменявший ему шапку. В конце концов, выговорившись и совершенно от этого обессилев, Фетка рявкнул на него: «А чтоб тебя ляды[50] взяли! Поди-ко прочь, обормот!», — и поднял на ноги домочадцев. К приезду такой значимой фигуры, как Аникей Строганов, нужно было подготовиться как следует, чтобы не ударить лицом в грязь.

И потом, может, все это и к лучшему. «Надо бы замолвить Анике Федоровичу словечко... — думал, немного успокоившись Фетка. — Глядишь, подмогнет. Он ведь и к царю вхож, и с Малютой Скуратовым[51] в дружбе. Хорошо бы выпросить на оброк еще две-три тони. А то в устье Наровы мне уже тесновато стало».

Фетка был знаком со Строгановым. В юные годы он работал в его промысловой артели. Поэтому жесткий, колючий нрав старика знал хорошо.

— Ондрюшка, беги к Домне, пушшай одежонку какую приищет для немчинов, — распорядился Фетка. — Да скажи ей, чтоб новую-то не брала! — крикнул он парню вслед.

Фетка Зубака жил широко: сам из крестьян, деловой сметкой и цепкостью в делах он мог поспорить с самим Строгановым. Его тони в устье Наровы давали приличный доход, а торговля с иноземцами и поставка рыбы ценных пород к великокняжескому столу в Москву процветали. И тем не менее Фетка старался сильно не высовываться — в отличие от Аникея Строганова, который даже записался в опричнину.

Мало того, артельщик продолжал выходить в море на рыбную ловлю, хотя в этом большой надобности уже не было. Но атаман не мыслил себе жизнь без соленого ветра и тяжелого рыбацкого труда. А еще казалось Фетке, что без личного присутствия его тони оскудеют, — и тогда хоть по миру иди.

Смех смехом, а почти так оно и вышло. В прошлую путину его скрутила какая-то хвороба, и пришлось остаться дома. Знахарь Антипка еле выходил хозяина. И вот тебе раз — в нонешний сезон рыбацкая удача изменила Фетке. Хорошо хоть голец добрый пошел. Да и семужка хвостом по воде бьет, значит, своих товарок скликает до кучи. Дай-то Бог...

Фетка истово перекрестился на образа и спросил по-немецки, обращаясь к Карстену Роде:

— Довольны ли вы всем, или чего еще надобно?

— Спасибо, господин... — почтительно ответил Карстен Роде, поднялся и поклонился; его примеру последовали и остальные. — Большего и желать трудно. Благодарим вас от всего сердца.

Они и впрямь были преисполнены благодарности к своему спасителю. Голштинец был фаталистом и верил в случай, поэтому встречу с Зубакой не считал малозначимым моментом в своей биографии. Похоже, в жизни назревали перемены, но какие именно, он пока не знал.

— Вам бы переодеться надыть, — деловито сказал Фетка, стараясь скрыть смущение и чувствуя себя Иудой: ведь случись так, что спасенные — морские разбойники, он своими «заботами» отправит их на виселицу. — Ваше старье мы сожгли. Ондрюшка принесет одежду. Готовьтесь, к нам приедет большой человек. Хочет вас повидать.

У Карстена Роде встрепыхнулось сердце — вот оно! Большой человек московитов... К добру ли? Он переглянулся с Гансом Дитрихсеном. Штурман сделал большие глаза и кисло покривился — мол, куда денешься. Если уж заштормило, то не суетись попусту, а жди, пока не наступит штиль, чтобы залатать паруса, починить штурвал и плыть дальше...

Фетка не узнал Строганова. Годы не только побелили тому голову, проели плешь на макушке, но и сильно иссушили его крепкую плечистую фигуру. Перед Зубакой стоял худой благообразный старец — хоть сейчас в скит.

— Ну что же, Фетка, веди к своим найденышам, показывай, — молвил Строганов, снисходительно выслушав подобострастное приветствие Зубаки.

— Не зобижайте, отец родной. К немчинам успеется. В кои-то веки заглянули в наши края... Радость-то какая, радость... Мы вам баньку истопили — с дороги в самый раз. Стол накрыли. А смотрины опосля устроим.

— И то верно, — легко согласился Строганов. — Устал я малость. Банька — это хорошо...

После бани Фетке не терпелось похвастаться своим новым домом. Обычно избы балтийских поморов строились по принципу: дом, двор, а также хлев находились под одной крышей, лишь разделенные перегородками. Но Зубака чутко прислушивался и присматривался к новым архитектурным веяниям. Он построил избу как купеческий терем (благо нашлось на что) — двухэтажную, со срубами на высоких подклетях. Горницы и сени с переходами располагались на втором этаже, туда вела широкая лестница. Кровли были шатровыми, а наличники окон и ставни украшала резьба. Большая горница в новом доме устилалась не домоткаными половиками, а коврами, которые хранились в сундуках.

Оставил Фетка и старую избу, поселив в ней двух вдовиц — Февронью и Домну. Прокормить их было некому: мужья, работавшие на атамана, сгинули в морской пучине вместе с кочем. На этом все благодеяния и закончились — вдовы превратились в бесплатную прислугу, занимавшуюся домашними делами и присматривавшую за разной дворовой живностью.

Впрочем, женщины не роптали. Ели они с общего стола, от Фетки никогда слова плохого не слышали, несмотря на вздорный характер, да и одежда была у них справная. Все-таки Зубака чувствовал за собой вину в гибели их кормильцев — коч, на котором они вышли в море, был совсем уж дряхлым; его даже не проконопатили, как следует. Но в том году так много рыбы шло на нерест, что артельный атаман готов был послать людей на лов даже в лоханях.

Сейчас стол их усилиями ломился от еды и разных закусок. Февронья постаралась на славу. Не отличаясь изыском, все ее яства были отменного вкуса. Когда она готовила, стоя у печи, со стороны казалось, будто вдова колдует: пошепчет, пошепчет немного — бросит щепотку какой-то травки в горшок; послушает, послушает, как гудит в трубе, — добавит полешку, но только одну или две, а не охапку. И опять что-то пришептывает.

К слову сказать, и печь Фетка соорудил с трубой и вьюшками, а отделал ее муравлеными изразцами. На такое чудо съезжались смотреть все соседи- атаманы, что опять-таки к пользе — когда еще найти время для деловых разговоров. Да и не очень любили поморы по гостям шляться, тем более за сотни верст, пусть и водным путем.

Распаренный после бани Аникей Строганов был благодушен и не по-стариковски оживлен. За дорогу он проголодался, а потому на какое-то время забыл о цели своего приезда к Фетке, отдавая дань Февроньиным кушаньям. Для дорогого гостя она приготовила его любимое блюдо «борвину» — плотно уложенные в большом горшке рябчики, томленные в печи в собственном соку (уж Фетка-то знал вкусы своего бывшего хозяина!). А еще на столе красовались блины разные, четырехугольные калитки с творожной начинкой, курники с репой, шаньги, ягодники... утка с капустой, тетерева, томленные в печи. Рыба и вовсе находилась в полном изобилии. Из напитков радовало глаз доброе хлебное вино и заморская романея[52].

Но старик с аппетитом хлебал щи с крошенками — кусочками хлеба, накрошенными в ендову, да нахваливал:

— Вот шти, так шти! Давно таких не едал.

Фетка млел и радостно подмигивал стряпухе, облачившейся по такому случаю в богатый наряд его покойной жены — расшитый жемчугом сарафан-китайник из светло-зеленого бархата с галунами и ажурными серебряными пуговицами. Праздничный фартук из малинового кашемира был украшен по подолу черным бисером. В таком одеянии тихая и неприметная Февронья вдруг стала писаной красавицей, а хозяин неожиданно почувствовал в груди да пониже пояса какое-то странное томление.

Однако наваждение прошло очень быстро, потому как Зубаку в данный момент занимали совсем иные мысли и устремления: каким образом испросить у Строганова милости, чтобы тот походатайствовал за него о получении в оброк новых рыбных угодий. Но едва Фетка открыл рот, решив, что время для доверительного разговора настало, как Строганов отложил ложку в сторону, огладил седую бороду и строго молвил:

— Передохнем маленько. А заодно и посмотрим на спасенных тобой немчинов. Скажи, чтобы привели.

Фетка мигом выскочил из-за стола, выбежал на крыльцо и крикнул Ондрюшке:

— Давай их сюда!

Карстен Роде, штурман и боцман сидели во дворе на окоренных бревнах, дожидаясь своей участи. Их переодели в ношеную, но чистую одежду с плеча Фетки. В ней они чувствовали себя не очень ловко, особенно долговязый Карстен Роде — кафтанье сидело на нем как торба попрошайки на вороньем пугале, потому как Фетка Зубака хоть и не отличался высоким ростом, но зато в плечах был гораздо шире голштинца.

Когда спасенные датские купцы вошли в горницу и встали перед столом, Строганов впился в них цепким, по-молодецки острым взглядом. Его внимание сразу же привлек Карстен Роде, отличавшийся статью и какой-то внутренней независимостью, которая пробивалась даже через Феткины обноски.

— По-моему, то, что требуется... — пробормотал он себе под нос. — Фетка!

— Слушаю!

— Переведи, что я приветствую их в земле русской и приглашаю к столу.

«Стол есть, да не про их честь... — зло подумал про себя недовольный Фетка, но виду не подал, сказал все так, как требовал Строганов. — Это же сколько оголодалые немчики сожрут? Ужас! Эк, Февронья постаралась... Харчу столько понапрасну извела».

Карстен Роде сначала сдерживал себя. Но глядя, как невозмутимый Клаус Тоде и Ганс Дитрихсен вовсю работают челюстями, и сам начал наворачивать так, что за ушами трещало. Еда у московитов была восхитительна, а уж большая чарка двойного хлебного вина, выпитая в честь высокого гостя, и вовсе показалась ему бальзамом на душу.

Подождав, пока гости немного насытятся, старик сказал Карстену Роде:

— Нам нужны такие молодцы, как вы. Не пойдете ли ко мне в услуженье? Обижены не будете. Я Аникей Строганов. Слыхали? Переводи, Фетка.

Фетка с унылым видом перевел. Похоже, его надеждам получить премию за найденышей (точно морские разбойники!) сбыться не суждено. С Аникеем Строгановым не поспоришь и поперек дороги ему не встанешь — заломает, как медведь-шатун.

О Строганове бывший капер датского короля уже был наслышан. Новости на Балтике быстро распространяются. Говорили, он богат, как Крез. А значит, его приглашение на службу и впрямь достойно внимания. Однако у Голштинца были свои соображения на сей счет.

— Мы искренне благодарим вас за столь любезное предложение, но — нет, — твердо ответил Карстен Роде. — Починим пинк и поплывем в Копенгаген.

«Мне еще нужно кое с кем свести счеты», — мстительно подумал он, вспомнив наглую ухмылку Ендриха Асмуса. — Мне этот польский пес за все ответит».

— Ай-яй-яй... — сокрушенно покачал седой головой Строганов. — Беда-то какая... Ваш пинк намедни шторм о берег разбил, остались одни щепки. Почему молчишь, Фетка? Расскажи им, что случилось с судном.

Фетка Зубака судорожно сглотнул. Слова застряли у него в горле. Какой шторм, когда это было?! Погода установилась хорошая, как на заказ, — ведро[53]. Атаман точно знал, что его люди сняли корабль с камней и отвели в надежное место для ремонта. Всего-то дел — откачать воду из трюма, зашить несколько дыр в борту и днище, проконопатить и поставить новые паруса. Доброе судно, надежное. Он смотрел на Строганова совиным взглядом и только хлопал ресницами, не в силах сказать ни слова.

— Фетка, пинк немцев развалился на камнях, — жестко глядя на Зубаку, повторил Строганов. — Ты лично покажешь им место на берегу, где лежат обломки. Понял?

— К-как не п-понять, отец родной, — дрожащим голосом ответил артельный атаман. — Знамо, покажу.

И, приняв скорбный вид, что в его положении было совсем несложно, Фетка поведал Голштинцу: возвращаться в Копенгаген им не на чем. Он наконец понял замысел Строганова, и мысленно простонал, словно ему вдруг стало больно — все, конец мечтам! Ни премии, ни нового судна не увидеть. Придется послать мужиков разломать останки, да так, чтобы восстановить их было невозможно. Эх!

Сообщение Фетки стало для потерпевших крушение, а в особенности для Карстена Роде ушатом ледяной воды за шиворот. Голштинец был вне себя от горя. Он разорен и уничтожен! И снова беден, как церковная мышь. И все это благодаря Ендриху Асмусу! Подлый поляк, абордажную «кошку» ему в кишки!

Строганов будто и не замечал бушующих чувств на лицах Карстена Роде и его товарищей; он безмятежно жевал блин с семгой да благосклонно посматривал на смущенную Февронью, которая пчелкой сновала вокруг стола, ловко и ненавязчиво убирая объедки. В этот момент старик помнил только о разговоре с Малютой Скуратовым, состоявшийся между ними неделю назад в Усть-Нарве.

— ... А что, Аника, как у тебя идет торговля с иноземцами? — спросил тогда Малюта Скуратов, тщательно обгладывая куриную ножку.

Они сидели в небольшой таверне, расположенной неподалеку от деревянной крепости; когда началась ливонская война, крепость принялись строить для защиты города с моря. Малюта Скуратов, за последние два года сильно возвысившийся (он возглавил опричное сыскное ведомство), приехал в Нарву, чтобы узнать, как идет строительство.

А еще (и это тоже было известно Строганову) он вел дело о государственной измене двоюродного брата царя, удельного князя Владимира Андреевича Старицкого. Кузен Ивана Васильевича был претендентом на престол и считался тайным вождем бояр, недовольных правлением царя. Агенты Малюты доносили, что заговорщики просят помощи у польской короны и держат связь с королем Польши Сигизмундом II[54] через Нарву.

— Да худо стало, Григорий Лукьяныч, совсем худо. Король Сигизмунд нанял морских разбойников, и теперь они перехватывают почти все суда заморских купцов, что торгуют с Нарвой. Особенно свирепствуют польские и данцигские каперы. На нарвском фарватере их полно. Нападают даже на караваны Ганзы, идущие под охраной военных кораблей. Мои товарные склады в Нарве забиты, а толку? Из-за пиратов иноземные купцы сильно сбивают цены, и мне лучше утопить товар в море, чем отдавать его почти даром. Большой урон для торговли получается.

— И как мыслишь справиться с этой бедой?

— Клин вышибают клином, — решительно ответил Строганов. — На каперов Сигизмунда мы все равно управы не найдем, больно много их, а вот его торговых людишек пощипать можем. Пусть призадумается и сам укоротит своих псов.

Малюта Скуратов с одобрением посмотрел на старика. Крут Аника, ох, крут. В своих владениях навел порядок железной рукой, туземцы боятся его как огня. Жаль, годы его уже не те. Уж Строганов смог бы поприжать бояр, дабы у них дурь выветрилась из-под лохматых шапок.

— Так-то оно так, но кому можно поручить это непростое дело? — Малюта с сокрушенным видом почесал в затылке. — Поморы наши народ крепкий, обстоятельный, да вот только каперскому делу не обученный. Опыта нет. И потом, на кочах да на карбасах много не навоюешь. Тут нужны суда побольше, с огненным боем.

— Твоя правда, Григорий Лукьяныч. Народ наш поморский зело мирный, без пиратских навыков. Их бы подучить, поднатаскать...

— Хорошо бы найти какого-нибудь иноземца капитана, а лучше опытного капера, — задумчиво сказал Малюта. — Предложить ему государеву службу и полное наше покровительство. Да вот только где его найти? И кто пойдет? Дело-то для нас новое...

На том их разговор на данную тему и закончился. Но Аникей крепко держал это в голове. Положение с товарами и впрямь оставляло желать лучшего. Потому он и приехал в Нарву, чтобы на месте оценить ситуацию со складами.

Преимущественным правом торговли с чужеземными купцами (чаще всего это был товарообмен) обладала государева казна. Она объявляла «заповедными» те товары, на которые хотела иметь монопольное право приобретения или продажи. Это были благородные металлы, собольи меха, воск, зерно, смола, льняное семя, икра, персидский шелк и ревень. Но Строганов сумел выправить у великого князя разрешение на торговлю икрой, благо дело это было ему хорошо знакомо, и в его крепких руках оно давало казне больший доход, нежели на то были способны государевы ставленники.

Впрочем, икра для Аникея Строганова была не более чем мелким эпизодом в его торговле с иностранцами. Западноевропейские купцы покупали в большом количестве моржовую кость, ворвань, кожи морских животных, рыбу ценных сортов. Очень существенными предметами вывоза были мед и воск. За границу направлялись мачтовый лес, лиственничная губка, кап[55], солодковый корень, продукты использования и переработки древесины — вар, зола, поташ. Шли на экспорт также алебастр и слюда.

А теперь из-за войны с Ливонией и пиратов Сигизмунда вся прибыльная торговля семейства Строгановых, приносившая им золотую монету[56], покатилась под откос. Старик весь извелся, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Гонец от Фетки Зубаки к нарвскому воеводе Алексею Басманову стал воистину знамением свыше. Подкупленный агентами Строганова служка при канцелярии воеводы не дал должный ход записке артельного атамана, а передал гонца людям Аникея, за что и был достойно вознагражден.

«Хорош гусь... — думал Строганов, не без внутреннего удовлетворения наблюдая за побагровевшим от волнения Карстеном Роде. — Хваткий. Сразу видно. И в передрягах побывал... — Ему уже доложили про раны на теле датчан. — А корабль мы для него найдем. И не один. Самолично прослежу, и денег отсыплю на оснастку, если понадобится. Пущай воюет. Главное сейчас не дать ему уйти от Фетки. Пока я не переговорю с Малютой и Висковатым[57]. А они уж пусть государю доложат. Думаю, великий князь согласится на мое предложение. Конечно,можно и на свой риск затею осуществить... но под царским началом она быстрее сдвинется с мертвой точки».

Только бедному Фетке Зубаке не было никакого дела до дипломатических маневров Строганова и переживаний Карстена Роде. Он пил хлебное вино, почти не закусывая, и с тоскливым упрямством все подсчитывал и подсчитывал в уме упущенную выгоду от своей несостоявшейся задумки.

Карстен Роде с тоской наблюдал вполглаза за Февроньей, которая наводила порядок у датчан. Ганс Дитрихсен и Клаус Тоде так и не смогли вытащить своего захандрившего капитана из постели, где он коротал все свое время. Голштинец застрял в ней, словно муха в патоке, и буквально задыхался от бездеятельности. Несмотря на едва ли не слезные просьбы найденышей, непреклонный Фетка не выпускал их из селения ни под каким предлогом; даже на путину не хотел брать. Артельный атаман заявил, что так будет продолжаться до тех пор, пока не придет от нарвского воеводы Басманова соизволение отправить потерпевших в Данию.

После встречи со Строгановым прошло больше трех месяцев, на дворе уже осень и ранний снег, а они как засели у московитов, так до сих пор и сидят, будто вросли в эти берега. Уезжая, старик повторил свое предложение насчет службы великому князю московскому, в чем же она должна заключаться, так и не сказал. Что не могло не насторожить молодого, но уже много повидавшего в жизни морского волка Роде.

По настоятельному требованию датчан их все-таки однажды вывезли на место гибели пинка. Карстен никак не мог поверить, что такая прочная посудина, как его «Двенадцать апостолов», разрушилась в устье реки. Все-таки здесь не столь сильно штормит, это не открытое море. Ему показалось, Фетка Зубака темнит, недоговаривает. Неясные подозрения еще больше подогрели ретивого Голштинца, и он неделю наседал на артельного атамана, требуя показать обломки.

Фетка вертелся как вьюн, отнекиваясь и отмахиваясь. У него просто не поднималась рука разрушить добротный пинк, как того требовал Строганов. Но в конце концов он все же сдался — против Аники Тимофеевича не попрешь. И когда наконец моряки оказались на «месте крушения», то увидели лишь аккуратно сложенные доски обшивки и обломки матч. Рачительный Зубака не смог наступить на горло собственной песне и не стал растаскивать набор корпуса судна по всему берегу. В хозяйстве все сгодится...

Бывшие каперы помянули корабль прямо на месте. Когда их увозили, Ганс Дитрихсен плакал пьяными слезами, Клаус Тоде орал какой-то боевой клич древних германцев, призывая месть полякам, а Карстен Роде от отчаяния и безысходности превратился в мрачного безгласого истукана. После этих смотрин он и залег в постель, вставая нехотя — в основном лишь для того, чтобы поесть, да по нужде.

— ... Все лежит и лежит, — журчала Февронья. — Али больной? Так нет. Здоров мужик. Как мой Офоня. Поплыл он на харьюза и сгинул. И как мне, жонке-то, одной быть? Катанцы некому справить. Вот и живу... — Она знала: немчин не понимает по-русски, поэтому высказывала все, что на душе наболело — как на исповеди.

— А я што ль, не человек? — грустно продолжала вдова. — Васка Нечай намедни намекал, што сосватает. Ево изба возле нашей стояла. Дык, кто ж ему поверит, охальнику-то? Он тока сулит...

Голос у Февроньи был тих, но мелодичен. Она говорила, словно напевала, и слова ее звенели весенними ручейками. Карстен Роде вдруг встрепенулся и присмотрелся к женщине внимательней. Теперь она была в повседневной одежде поморки — изрядно поношенном, но опрятном сарафане и рубахе из пестряди. Голштинец вспомнил, как стряпуха прислуживала Строганову в праздничном наряде и выглядела женой какого-нибудь зажиточного дитмаршенца. Тогда он лишь мельком на нее взглянул, — не до того было — однако сейчас Карстен Роде не без удивления отметил про себя, что русоволосая Февронья еще достаточно молода и очень симпатична. В груди Голштинца неожиданно полыхнул огонь неистового желания, и он поманил:

— Иди ко мне, либлинг. Комм, комм...

— Тебе чего, немчик? — удивилась женщина, но подошла к постели капитана, правильно истолковав и его жесты, и незнакомые слова. Правда, не поняла она, для какой цели ее позвали, да было поздно.

Карстен Роде схватил Февронью в охапку и бросил на звериные шкуры, устилавшие ложе. Обалдевшая от такого бурного натиска женщина почти не сопротивлялась...

Раскрасневшаяся Февронья, слегка пошатываясь, ушла. Голштинец, сам не ожидавший от себя такой прыти в любовных утехах, бодро соскочил с постели, сладко потянулся, как кот на завалинке, и начал одеваться. Кровь в его жилах не текла, а бурлила; он словно оклемался от тяжелой болезни.

Перед отъездом Строганов раскошелился, дал Фетке денег, и теперь датчане щеголяли в иноземном кафтанье, привезенном из Нарвы. Поэтому бывший капер чувствовал себя в новой одежде комфортно и привычно. Вот только шпаги у пояса не было, только нож.

Едва он оделся, как в комнату влетел взъерошенный и сильно испуганный Ондрюшка:

— Тама!.. — выдохнул парень, указывая рукой на окно.

— Что случилось?! — встревожился Карстен Роде.

— Опричня приехала! Што теперь будет-то...

Они говорили на немецком. Ондрюшка оказался очень смышленым, и Ганс Дитрихсен, от нечего делать взявшийся за его обучение, не мог нарадоваться успехам своего ученика. Через два месяца парнишка почти свободно объяснялся с датчанами, чем вызвал нездоровую зависть и даже гнев у Фетки. Артельному атаману очень не хотелось, чтобы еще кто-нибудь, кроме него, служил толмачом спасенным купцам. Он опасался, что Ондрюшка может сболтнуть лишку касательно судьбы злосчастного пинка «Двенадцать апостолов».

Услышав про опричников, Карстен Роде побледнел. Ему уже было известно, что собой представляют эти верные слуги царя московитов. Призрак виселицы, которую ему удалось избежать, когда он был капером, встал перед глазами во всей своей неприглядности. Что если Строганов решил наказать строптивых иноземцев за отказ пойти к нему на службу?

Дверь в комнату снова отворилась, и на пороге встал крепкий молодец, одетый во все черное. На груди у него на прочной цепочке висела железная бляха с изображением собачьей головы, а у пояса торчала рукоять сабли устрашающей величины — размером с рыцарский меч.

— Это их капитан? — спросил он резким скрипучим голосом Фетку, прячущегося где-то сзади.

— Д-да...э-э... — проблеял артельный атаман.

Завидев опричников, во весь опор скачущих по уже хорошо укатанной санями столбовой дороге, Фетка Зубака первым делом подумал: «Уж не по мою ли душу?!». И обомлел, узнав, КТО к нему пожаловал с конным отрядом.

Это был знаменитый убивец Басарга Леонтьев. В прошлом году в Варзуге, Умбе, Порьей губе, Кандалакше и селениях Кемского побережья опричники под его началом разрушили дома, изъяли все ценное имущество, которое на судах было вывезено на Двину и там распродано. Народ от этой расправы бежал в Колу, Печенгский монастырь, на Мурманский берег, в Карелию. И теперь в Варзуге стоят десятки обезлюдевших изб, зарастают бурьяном полсотни бывших подворий, пустуют рыбачьи тони, а запуганных прежде вольных поморов двинские промышленники Бачурины превратили едва ли не в своих холопов.

Наверное, Фетка так и стоял бы столбом, беззвучно разинув рот, словно выброшенный на берег налим, не наткнись на него Февронья. Она сильно толкнула хозяина и пошла дальше, как ни в чем не бывало: не извинившись и, похоже, не заметив столкновения.

«Что это с ней?» — мельком подумал ошарашенный Фетка. Казалось, вдовица спала, только с широко открытыми глазами. Однако сон, что ей снился, явно был сладким — разрумянившееся лицо женщины светилось радостью и умиротворением.

Первые же слова Басарги Леонтьева успокоили Фетку Зубаку, у которого уже ноги начали подгибаться от страха: тот прибыл за Карстеном Роде. Его хочет лицезреть сам великий князь московский Иван Васильевич. «Эко дело... — с облегчением подумал артельщик, семеня вслед за опричником. — Хорошо, што я послушал Анику Федоровича и попридержал иноземцев-то... А уж как рвались они, как рвались-то в Нарву, штоб побыстрее к родным берегам убыть на каком-нибудь купеческом судне. Ай да молодец, Фетка! Опять беда, кажись, прошла стороной...»

— Скажи немчину, пущай собирается, и пошустрей, — жестко сказал опричник. — Ему оказана большая честь. Да запряги для него розвальни! Чай, в седле-то моряк ездить не привык. А в Нарве нас ждет крытый возок. Поедет с царевым подьячим за компанию.

Фетка перевел Голштинцу, что приказал Басарга Леонтьев. Капитан мгновенно вспотел. Его хочет видеть сам царь московитов, о котором рассказывали страшные вещи! Будто бы он младенцев ест за завтраком, а после ужина пользует совсем юных невинных девушек. Живое воображение Карстена Роде тут же нарисовало перед его внутренним взором облик чудовища, похожего на людоеда из старинной немецкой сказки.

Голштинец вздрогнул и с покорностью первого христианина, готового броситься в клетку со львом, пошел вслед за Феткой, чтобы получить шапку, тулуп и катанцы в дорогу...

Нарва раскинулась милях[58] в восьми от моря, на реке. С одной стороны реки высился замок, принадлежавший когда-то родосским рыцарям, а по другую сторону стоял сильно укрепленный Ивангород. Из него, как сказал Карстену Роде сопровождавший его подьячий[59] Стахей Иванов, и взяли некогда московиты Нарву — забросали ее бомбами, предав огню и разрушив до основания большую часть домов.

Продвигаясь по скверным дорогам, они ехали все дальше и дальше от нее на восток, пока не добрались до Великого Новгорода — большого деревянного города с каменной крепостью. Посреди него протекала река, через которую был перекинут замечательный мост, застроенный домами и лавками, — будто целая и весьма длинная улица.

Город находился в ста пятидесяти милях от Нарвы, и измученный тяжелой дорогой Карстен Роде упросил Стахея Иванова, чтобы ему дали день отдыха. Уставшие опричники не возражали, и подьячий дал свое согласие, потому как наказ великого князя был недвусмыслен: доставить датчанина в Москву в полном здравии и обращаться с ним вежливо и обходительно.

Отоспавшись, как следует, и хорошо отдохнув, поехали дальше. Местность, по которой они передвигались, отличалась топями, рощами, редкими селениями и монастырями. Время от времени из лесов по обочинам шляха раздавался разбойничий посвист, но Карстен Роде напрасно хватался за свой нож — шайки грабителей боялись нападать на сильную охрану из двух десятков опричников.

Так они добрались до весьма приятного города Торжка, где снова устроили привал. За Торжком последовала Тверь. Здесь уже места пошли обжитые, хлебные. Копны ржаной соломы, крытые снежными шапками, встречались небольшому обозу вплоть до самой Москвы.

Столица Московии была застроена в основном деревянными домами. В ней имелась крепость с каменными, но не боевыми стенами; ее возводили итальянцы, как поведал Карстену Роде Стахей Иванов. Москва выделялась множеством великолепных церквей и княжеским дворцом с золоченой крышей, тоже построенным пленными итальянцами, привезенными из Польши и Литвы. Все здания в ней, как, впрочем, и в других русских городах да селениях, были небольшими и дурно расположенными, безо всякого надлежащего удобства.

Но это все мелочи, а Голштинца сильно тревожил предстоящий прием у великого князя московского. Его назначили сроком через неделю после приезда в Москву.

— Пусть ваша милость не тушуется, — поучал подьячий, определив Карстена Роде на постой. — Не нужно и шибко заноситься. Ежели государь чего попросит, то лучше его волюисполнить. Великий князь зело вспыльчив — это между нами — и перечить ему себе дороже.

Голштинец уже составил собственное мнение на предмет того, зачем он понадобился царю московитов. Не зря ведь Строганов завел разговор о найме к тому на службу. Но в чем она будет состоять? Этот вопрос мучил Карстена Роде больше всего. Вдруг его запишут в опричники — у царя московитов много было иноземцев в услужении — и как тогда быть с намерением отомстить Ендриху Асмусу? С берега ведь поляка капера в море не достать.

Наконец настал день приема. Карстен Роде никогда прежде не волновался так сильно. Когда его ввели в царские палаты, датчанин низко поклонился Ивану Васильевичу и поцеловал его правую руку, как поучал Стахей Иванов. Грозный царь московитов сидел на троне с короной на голове. В левой руке он держал скипетр, украшенный богатыми и дорогими каменьями. Окладистая темно-рыжая борода царя была тщательно расчесана — волосинка к волосинке. Его большие выразительные глаза цветом напоминали дамасскую сталь — голубовато-серую, с таинственным рисунком. Казалось, взгляд Ивана Васильевича проникал в глубину души Голштинца, и от этого неистового натиска даже стало трудно дышать.

Прием закончился быстро. Великий князь московский пожелал Карстену Роде, чтобы тот был счастлив в его стране, и пригласил отобедать. Он не стал дожидаться, пока датчанин покинет палату, а резко поднялся и вышел. Голштинец успел подметить, что тот был очень высок, широкоплеч и ступал с грацией голодного тигра, держась при этом прямо и глядя как бы сквозь стены.

В ожидании обеда Карстен Роде томился и недоумевал — и это все? Ради царской трапезы, конечно, можно было потерпеть все неудобства длительного бездорожья, но Голштинец уже настроился на деловой разговор — а куда денешься? Так что достаточно прохладное отношение царя к его персоне при первой встрече несколько обескуражило Карстена Роде. Может, Иван Васильевич передумал звать его к себе на службу и в качестве компенсации за беспокойство решил облагодетельствовать обедом со своим присутствием?

Когда наступило время, Карстена Роде ввели в трапезную палату, где усадили за стол, стоявший напротив царского. На удивление, обед был немноголюден, вопреки рассказам Стахея Иванова: десятка два придворных да дюжие телохранители весьма зловещего вида. Как уже знал Голштинец, это были черкасы из княжеских фамилий, которых привезла с собой жена великого князя московского Мария Темрюковна.

На столах стоял лишь хлеб да соль. Когда все расселись, Иван Васильевич послал каждому по куску хлеба со словами:

— Царь и великий князь жалует тебя сегодня хлебом.

Затем он начал рассылать всем напитки, приговаривая:

— Царь и великий князь жалует тебя питием.

«Чудно... — думал Карстен Роде. — Странные обычаи у московитов. Однако посуда богатая...» Глаза датчанина жадно заблестели, и он вспомнил, какие призы ему попадались в бытность капером. Где теперь все? У Ендриха Асмуса... будь он проклят!

Столы сервировались сосудами из чистого золота, многие были усыпаны драгоценными каменьями. Еда особо не впечатлила Карстена Роде. Ее было много — обильной, сытной, но простой. Однако дорогие заморские вина и различные сорта выдержанного меда[60], были выше всяких похвал. А уж в спиртном Голштинец знал толк.

Развлекали присутствующих шестеро певцов, вставших посреди залы, лицом к царю. Несмотря на то, что Карстену Роде медведь наступил на ухо, их мастерство и голоса никак нельзя было назвать усладой даже для его непритязательного слуха.

Обед продолжался почти пять часов. Когда он закончился и столы были убраны, все вышли на середину палаты и поклонились царю. Тогда тот вручил каждому по серебряному кубку с медом из собственных рук. После того как все выпили, царь милостиво кивнул и разрешил уйти. Карстен Роде, от непривычного изобилия яств набивший живот до такой степени, что со стороны казалось, будто он проглотил тыкву, поплелся вслед за придворными. Но за порогом палаты его схватил за руку Стахей Иванов и жарко зашептал на ухо:

— Не спеши, милостивый сударь. Великий князь зовет...

Послеобеденный прием резко отличался от первого, официального. Палата, в которой Иван Васильевич принимал датчанина, являлась спальней. Великий князь московский снял свои тяжелые златотканые одежды и предстал перед Голштинцем в парчовом синем халате и в красной шапочке, богато украшенной. Он возлежал на высоких подушках и, казалось, спал. Но едва датчанина подвели к ложу поближе, Иван Васильевич открыл глаза и покосился на Карстена Роде с видом орла, готового в любой момент разорвать свою добычу. Сходство с царственной птицей придавал ему большой крючковатый нос и хищный прищур.

— А что, говорят, ты хорошо смыслишь в морском деле... — то ли спросил, то ли констатировал великий князь.

Стахей Иванов быстро перевел. Но за время вынужденного безделья в поселении балтийских поморов Голштинец изрядно пополнил свой запас русских слов, так что теперь и сам понимал, что ему говорят.

— Да, Ваше Величество, — поклонился Карстен Роде. — Я капитан, водил морские купеческие караваны, торговал с Копенгагеном.

— До нас дошли слухи, что свеи на тебя зело недовольны. Будто ты брал на саблю их торговые корабли и причинил им премного неприятностей.

— У меня был каперский патент датского короля Фредерикуса... — Голштинец невольно сжался и опустил голову, словно провинившийся школяр.

— Ну-ну, тебя никто не винит, — снисходительно улыбнулся великий князь. — Наоборот, мы хотим предложить тебе свою службу. Такую же, как ты нес у Фредерика. Нужно очистить море от разбойников Сигизмунда. И свеев пощипать, чтобы они честь знали. Обижен не будешь. Пойдешь ко мне наказным морским атаманом?

Вот оно! Наконец! Получить каперский патент московитов, быть под покровительством такого сильного царя, как Иван Васильевич, — чего еще лучшего желать? Теперь у него появится отличная возможность не только поквитаться с Ендрихом Асмусом, но и поправить свое незавидное материальное положение.

— Пойду! — решительно молвил Карстен Роде.

— Что ж, достойный ответ достойного мужа... — Жесткие черты лица великого князя смягчились и сквозь надменную царственную маску вдруг проглянул живой, беспокойный человек, которому не чужды ни рыцарский подвиг, ни буйный хмельной пир.

— Только нет у меня корабля, Ваше Величество, — осмелился напомнить датчанин.

— Эко... Найдем мы тебе корабли. Сколько пожелаешь. Лишь бы дело выгорело. Стахей, проследи, чтобы наказному атаману Карстену Роде выдали за счет царской казны все товары, необходимые для снаряжения судов. И пущай направят в Ивангород пушечных мастеров, дабы они отлили орудия для энтих кораблей. Басманову в Нарву отпиши, чтобы оказывал всевозможнейшую помощь. К весне флот должен быть готов.

— Будет, Ваше Величество! — горячо воскликнул Голштинец. — Клянусь!

— Ну иди, иди с Богом. Да пребудут с тобой его милости... — С этими словами царь закрыл глаза и устало откинулся на подушки, как-то сразу увяв и мгновенно постарев.

Карстен Роде, повинуясь жесту Стахея Иванова, поцеловал его безвольно опущенную руку, и они тихо ретировались из спальни великого князя московского, оставив его под охраной молчаливых черкасов...

В обратную дорогу датчанин выехал лишь спустя три недели — слишком много времени заняла канцелярская рутина. Зато теперь у него возле пояса висел туго набитый кошелек с талерами, а в кожаном пенале покоился каперский патент, подписанный Иваном Васильевичем собственноручно.

Снова выйти в море! Опять вольным капером! Капитан представлял, как обрадуются Ганс Дитрихсен и Клаус Тоде, которым служба на купеческом корабле казалась слишком пресной и унылой. Он совершенно не сомневался, что они последуют за ним хоть в ад.

Счастливый Карстен Роде еще и еще раз мысленно повторял текст охранной грамоты великого князя: «...Корабельщику, немчину Карстену Роде со товарищи, преследовать огнем и мечом в портах и в открытом море, на воде и на суше не только поляков и литовцев, но и всех тех, кто станет приводить к ним либо выводить от них товары или припасы, или что бы то ни было. А нашим воеводам и приказным людям того наказного атамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помощников в наших пристанищах на море и на земле в береженье и в чести держать».

Согласно договоренности, Голштинец имел право на десять процентов добычи и обязан был продавать захваченные суда и товары в русских портах. Пленных, которых можно обменять или получить за них выкуп, он также подрядился сдавать дьякам московитов и иным приказным людям царя. Экипаж русского капера права на добычу не имел, и должен был получать твердое жалование в размере шести гульденов[61] в месяц. Роде в грамоте звался «царским атаманом и военачальником», но сам он уже мысленно величал себя «русским адмиралом».

По совету рачительного Стахея Иванова (он по-прежнему сопровождал датчанина и отвечал за финансирование предстоящей кампании) прежде решили посетить псковский торг. Там все было дешевле, нежели в Новгороде. Тем более, что новгородцы не очень-то праздновали царские указы и вели себя дерзко и вызывающе. Они еще не забыли свои старые вольности, и им очень льстило, когда иноземцы ненароком почитали богатый процветающий Новгород за стольный град Московии.

В 1471 году властный и решительный московский великий князь Иван III, дед Ивана Васильевича, разгромил новгородское ополчение в битве на реке Шелонь, и новгородцы вынуждены были присягнуть на верность великому князю. Но еще большим унижением для новгородцев было то, что спустя семь лет вечевой колокол Новгорода был торжественно снят и увезен в Москву, а древние порядки упразднены. Об этом поведал Карстену Роде подьячий, и датчанин с удивлением понял, что Стахей Иванов говорит о победе Москвы над Новгородом с затаенной тоской и грустью. С чего бы?

Близились Святки, и Псков был во власти предпраздничной суеты. До рождества было еще больше месяца, но торжище уже бурлило как штормовое море. Карстен Роде, немного пообвыкший к русской действительности, умолил Стахея Иванова взять в охрану не опричников, а стрельцов. Потому как при виде бляхи с изображением собачьей головы на груди молодца в черном, народ попросту разбегался в разные стороны. А ведь Голштинцу предстояло непростое, серьезное дело — закупить множество товаров, необходимых для снаряжения кораблей. Кто же из купцов будет иметь с ним дело, когда за спиной постоянно маячит черный ужас?

Поселились они в гостином дворе, принадлежавшем крупному псковскому купцу Ивану Преподобову, доброму знакомому подьячего. Голштинца подворье впечатлило: изразцовые палаты с железными дверями, погреб каменный, ледник, печи с трубами. В огороде сад, а в нем около сотни заснеженных яблонь.

Стахей Иванов сначала огорчил Голштинца неприятной новостью — оказалось, что иноземцам строжайше запрещалось появляться как на торжище, так и вообще в укрепленной части города. А всякого, осмелившегося проникнуть в святая святых города — Кремль, неминуемо поджидала смертная казнь. Псковичи, жившие в постоянном напряжении с воинственными соседями, тщательно берегли от вражеского ока свои военные укрепления и секреты, и не позволяли иностранным купцам захватить рынок или повлиять на цены. Поэтому те, прибывая в основном из Риги и Дерпта, проживали на «немецком берегу», за рекой Псковой. Переговоры псковичей с купцами обычно велись на плавучем мосту через реку Великую, где им было дозволено только прогуливаться.

Затем, посмеиваясь, Стахей порадовал, показав царский ярлык, по которому наказной капитан Карстен Роде мог беспрепятственно посетить торг — за исключением Кремля. Оказывается, у московитов нет правил без исключений...

— Пусть только твоя милость помалкивает в торговых рядах, — наущал его Стахей Иванов. — От греха подальше... А то ить могут и поколотить. И на ярлык не посмотрят. Да и одежонку тебе другую нужно справить — русскую. Ежели товар нам подходит, кивни. А ужо за цену я и сам постою, не сомневайся.

Уж в чем в чем, а в этом Голштинец точно не сомневался. Стахей Иванов был весьма грамотным человеком и мог любого заткнуть за пояс своими авторитетными суждениями. Он хорошо знал купеческую среду и объяснил Карстену Роде, почему кроме дешевизны он выбрал для закупок именно Псков. Главная причина такого выбора заключалось в том, что здешние торговцы сильно выделялись среди своих собратьев: при сделках они отличались честностью, искренностью, простодушием и не прибегали к многословию для обмана покупателя. Поэтому Карстен Роде мог быть спокоен: закупленные материалы для постройки кораблей будут наивысшего качества и их доставят, куда он укажет, точно в срок.

Голштинец шел по городу, любовался дивными храмами и наслаждался отменной погодой. Снежный покров спрятал все неровности и грязь на улицах, выбелил крыши домов. Пронзительно голубое небо над головой сияло как драгоценный сапфир, а солнце позолотило сугробы, украсив их разноцветной алмазной пылью. Мороз был небольшим, и тело Карстена Роде под русской шубой пребывало в приятной теплыни. Рядом семенил низенький Стахей Иванов, едва поспевая за размашистыми шагами рослого датчанина, и скороговоркой описывал своему благодарному слушателю жизнь псковитян.

Он рассказал, что на Запсковье живут ладейщики, судоплаты, учанники[62], рыбники, а Полонище облюбовали кузнецы. Поведал, что в городе есть кварталы кожевников и солодовников, а возле реки Псковы располагались многочисленные мельницы, бани, приносившие огромный доход, варницы, трепальни. Карстен Роде слушал его вполуха и думал о своем. Мыслями он уже был в море, на капитанском мостике своего флагманского корабля...

Псковский торг встретил Карстена Роде и подьячего скоморошьими игрищами. Те потешали слушателей разными прибаутками, песнями, плясками и игрой на гуслях, свирелях и бубнах. Делали они это столь заразительно, что Голштинец, не очень понимающий смысл происходящего, не удержался и бросил им в шапку полновесный талер, чем вызвал неподдельный восторг у самих затейников и приступ скаредности у Стахея Иванова.

Сам торг впечатлял своими размерами. Для взвешивания товара было устроено особое помещение — важня. Здесь находились весы различных размеров — терезы[63], контари[64], безмены[65]. Карстена Роде очень удивило, что вместо гирь употреблялись каменные и железные колокола весом в несколько пудов и маленькие разновесы — колокольчики и гривенки. В центре торжища стояла таможенная изба — внушительные хоромы с девятью стекольчатыми окнами и дощатыми сенями. Стахей Иванов с непонятной гордостью поведал датчанину, что по таможенным сборам Псков стоит наравне с Москвой.

Число торговых пошлин, как поневоле пришлось узнать Карстену Роде, на псковском торге было довольно велико, гораздо больше, чем в Ругодиве, и тем более — Копегагене. Прибывая на торг, купец платил тамгу, мыт (при проезде через внутренние заставы). Покидая торг — задние калачи. С речных судов бралась судовая пошлина в зависимости от размеровпосудины; с конного воза — повозная. Платили за все: за взвешивание товара, за его отмеривание, погрузку и свал; при продаже скота — пятно и роговое... За проживание на гостином дворе приходилось раскошеливаться на особые пошлины — гостиное и амбарное.

Обилие торговых рядов кружило голову. Стахей Иванов перечислял, а Карстен Роде присматривался к товарам и злобился — эта сволочь Ендрих Асмус отнял у него возможность стать богатым и знатным человеком! Ведь псковский торг — это просто золотое дно для иноземных купцов. Все здесь стоило сущие гроши по сравнению с ценами в Копенгагене. И чего тут только не было!.. Торговали в Пскове даже кошачьими шкурами, что совсем уж поразило Голштинца.

Продавали железо и железные изделия, привезенные из Устюжны Железнопольской и из Твери; соль, гончарные изделия и серебряные вещи из Новгорода; встречался рязанский мед и воск, вино, овощи и хлеб из немецких земель. Торг был местом не только купли и продажи, заключения торговых сделок. Там глашатаи-бирючи оглашали указы царя и псковских воевод. Крупные же сговоры совершались при гостиных дворах.

С делом справились быстро. Подьячий и впрямь имел хватку. Он предварял разговор с купцами словами: «Государево дело!», после чего торг шел как по маслу.

Купили канаты, смолу, парусину и железо. Доски и брус решили приобрести в Новгороде — дерево там было дешевле и доставлять его к месту строительства кораблей гораздо проще. Ударив с продавцами по рукам, Стахей Иванов решил отобедать в большой корчме на берегу Псковы, неподалеку от общественной бани. Карстен Роде уже не боялся «смыть святость» со своего тела и был вполне согласен с подьячим, что банная процедура весьма приятна и полезна. В баню решили сходить на следующий день, перед отъездом в Новгород.

Карстен Роде впервые попал в русскую корчму. По дороге в Москву они большей частью питались на биваках, из общего котла, или в харчевне при гостином дворе. Корчма же немного напоминала знакомые портовые таверны, только гораздо больших размеров. В подслеповатые оконца, затянутые полупрозрачной слюдой и вычиненными бычьими пузырями, еле проглядывал свет холодного зимнего солнца. В дальнем углу пыхтел большой очаг — пример тесного общения местных с иноземцами. Над очагом возвышалась широкая труба, увешанная связками лука и чеснока — для просушки. Запах прогорклого дыма, смешиваясь с кислым запахом овчинных тулупов, мигом вышиб у Голштинца слезу.

Место им нашлось неподалеку от входа. Сидевшие там люди потеснились, однако особого внимания на пришедших не обратили, продолжали говорить о своем. Но Карстен Роде, все чувства которого из-за непривычной обстановки были обострены, подметил, как два молодых, крепко сбитых парня, сидевшие на противоположном конце длинного стола, глянули на них с таким пристальным вниманием, что у бывшего капера екнуло под ложечкой. Ему ли не знать природу подобных взглядов? От них пахнуло угрозой, если не более. Похоже, эти двое сразу определили статус новых посетителей — «государевы люди» — и обеспокоились. «Почему?» — задал себе вопрос Голштинец, и инстинктивно нащупал рукоятку большого ножа, висевшего за поясом.

Изрядно проголодавшегося Стахея Иванова посторонние мысли не мучили. Он подозвал целовальника и сделал богатый заказ — словно их было не двое, а пятеро. Карстен Роде не был удивлен — невысокий, но плотный подьячий ел за троих. И куда только все влезало?

— Подать «корчму»[66]? — доверительно спросил подошедший мужичок тихим голосом.

— Помилуй Бог! — воскликнул Стахей Иванов. — Аль мы похожи на черносошных[67]? Неси нам вареное вино[68]! Да чтоб без обману!

— Всенепременно, ваше степенство, — повеселел целовальник, утвердившись в мысли, что уж эти двое чужеземцев (Голштинца его наметанный глаз вмиг раскусил, несмотря на русский наряд) не поскупятся и отсыплют ему от своих щедрот добрый куш. — Лучше «перевара», чем у нас, во всем Пскове не сыскать.

— Вишь ты — «корчму»... — обиженно бормотал подьячий. — Опосля нее в голове шмели гудят, а ноги кренделя выписывают. То ли дело «перевар» — и во рту сладко, и душу греет, и тело томит.

Голштинец помалкивал. Он никак не мог разобраться, сколько же у московитов существует разновидностей их хлебного вина. Для бывшего капера имела значение лишь крепость, но не его букет. А уж по этой части русскому вину не было равных!.. Тут Карстен Роде совсем некстати вспомнил два бочонка с этим божественным напитком, которые он прикупил в Ругодиве, а достались они пиратам Ендриха Асмуса и помрачнел. Дьявол!

«Ужо доберусь я до тебя, польский пес...»

Старая баранина оказалась так себе, гораздо хуже блюд Февроньи, но вот что касается пахнущего свежим огурцом псковского снетка, то он был выше всяких похвал. Огромная деревянная миска с этой небольшой, но удивительно вкусной рыбкой опустела раньше, чем они допили «перевар», который, на вкус Голштинца, сильно сластил, напоминая фряжское вино. Не долго думая, Стахей Иванов заказал еще такую же порцию снетка, и они, утолив первый голод, продолжили чревоугодие не спеша, с обстоятельностью людей, которым некуда спешить.

В заведении было многолюдно. Карстен Роде уже знал, что кроме корчем существуют еще и царевы кабаки. Но там закуска к выпивке не полагается, и посещает их, в основном, голь перекатная, без деньги на закусь: ярыжки, да служивые — стрельцы и опричники. Так что народу старая добрая корчма гораздо привычней и милей. Правда, великий князь запретил своим указом торговать здесь хлебным вином, но кто же на Руси празднует такие указы? А уж в купеческом городе Пскове — тем более.

Многочисленные торгаши знали себе цену и не шибко оглядывались на Москву. Свои гостиные дворы псковское купечество имело и в других городах. Крупные сделки заключались в ливонских и ганзейских городах, да и в самом Пскове — с приезжавшими в город иностранными купцами. Поэтому напиваться допьяна, теряя при этом достоинство, они не могли себе позволить, не имели права: статус не тот. А коль голова так думает, то и ноги идут туда, куда она укажет.

Неожиданно шум в корчме стал стихать и послышался чей-то немного хрипловатый, но сильный голос:

— Пьете, жрете, окаянныя! Брюхо набиваете, эту смрадную бездну, вместилище болезней и пороков! А беду не чуете! Воронье черное на Псков летит за поживой, Ирод на конь взобрался, кровопивец и пожиратель христианского мяса! Глад и хлад он несет с собой, великие потрясения!

Карстен Роде в недоумении оглянулся и опешил. На пороге стоял босой и почти голый человек (это зимой-то!) — в одной набедренной повязке, представлявшей собой грязные лохмотья. Он был высокий, тощий — кожа да кости — и посиневший от холода. Тем не менее дрожь его не била, а огромные темные глазищи на изможденном лице, казалось, горели дьявольским пламенем.

— Никола... — зашептались кругом. — Никола Салос... Святой...

— Кто это? — спросил Голштинец у подьячего.

— Местный юродивый, — со страхом ответил Стахей Иванов и три раза мелко перекрестился.

— Он что, колдун?

— Нет. Пророк. Страшные слова говорит... Вдруг правда?

Карстен Роде лишь неопределенно пожал плечами. Он не очень верил в апокалипсические предсказания и чудеса, и уж тем более не имел за душой ни капли доверия к разным кликушам. Его крестьянская натура была чересчур прямолинейной и прагматичной. А уж время, проведенное в компании сорвиголов-ландскнехтов да на капитанском мостике, и вовсе избавило от страха за собственную жизнь. Голштинец точно знал, что умрет не раньше и не позже времени, назначенного ему судьбой.

Тем временем юродивый продолжал всяко поносить неразумных и недалеких людишек, жестокую своекорыстную власть и в особенности убивцев-опричников, хуля их на разные лады. Посетители заведения, поначалу сидевшие тихо, начали возбуждаться. Раздались возгласы одобрения. Целовальник замахал на Николу тряпкой и жалобно попросил, чтобы тот удалился или сел за стол, а он его покормит.

— Не накликай на меня беду... — бубнил целовальник. — Христом Богом прошу...

— Ты сам первая беда! — резко ответил юродивый. — Мало нам царевых кабаков, где людишки ум пропивают? Дак нашему кровопийце московскому того и надыть. Пьяный скот легче загнать в ярмо. Пошто народ спаиваешь?! Корысти ради... Эх! А был когда-то человеком.

— Кто это здесь нашего государя хулит?

Голос был трубный, а обладатель его — человек видный: рослый, широкоплечий, с властным лицом. Черная монашеская одежда выдавала в нем опричника, хотя бляхи с изображением оскаленной собачьей морды на груди, как у Басарги Леонтьева, не было. Но у пояса болталась внушительного вида сабля, а в руках он держал боевую нагайку-треххвостку со свинцовыми наконечниками.

— Воззрите, люди! — снова возопил юродивый, потрясая руками и закатывая глаза. — Адово семья проросло, черные корни пустило! Кровь, везде кровь! Пожары, сотни убиенных и утопленников! Ироды, ироды!..

— А чтоб тебя!.. — Опричник грубо выругался и с силой хлестнул Николу нагайкой. Тот упал как подкошенный и затих.

Народ в корчме загудел. Недовольный шум нарастал, ширился. Поднять руку на юродивого считалось большим святотатством.

— Пошто святого человека тронул?!

Карстен Роде узнал в крепком парне, который с вызывающим видом встал перед опричником, соседа по столу. Его товарищ тоже поднялся и держался несколько позади.

— Пошел прочь! — рыкнул на него опричник и замахнулся.

Но пустить повторно в ход свою нагайку не успел. Момент, когда у парня появился в руке нож, Голштинец просмотрел. Он лишь констатировал ловкость и силу, с которой тот нанес опричнику удар прямо в сердце. Такой сплав скорости и точности фехтовального выпада предполагал недюжинную воинскую выучку.

Опричник упал. Только теперь Карстен Роде заметил, что «черный» не один — позади него стояли еще трое вооруженных людей в таких же одеяниях. Они мигом выхватили сабли и атаковали молодца с ножом. Но опричники не учли одно очень неприятное обстоятельство — их длинные сабли с широкой «полосой» — клинком, похожие на кривые мечи, для боя в помещении с низким потолком были непригодны. А также «государевы псы» не ожидали, что им будут противостоять столь серьезные бойцы, пусть и с подсайдашными ножами[69] в руках.

Парни вертелись, как вьюны. Притом настолько слаженно, что Карстен Роде, сам рубака не из последних, невольно восхитился ими и залюбовался.

Схватка длилась недолго. Был убит еще один опричник. Его атаковали снизу, в живот, на замахе; выпад ножом был похож на шпажный штосс. Третий был легко ранен с помощью фланконады — бокового удара, и вышел из боя, зажимая рану ладонью, а четвертый, зацепившись за скамью, упал, да так неудачно, что подняться уже не смог. (Может, Голштинцу показалось, как один из харчующихся, угрюмый мужик с черной бородищей и разбойным взглядом, уронил на того большой горшок со щами; а может, тяжелая балда из обожженной глины сама нечаянно свалилась незадачливому бойцу на голову?)

Едва выход на улицу освободился, оба молодца мигом выскочили за дверь — и были таковы.

— А платить! Платить за еду и разор кто будет?! — возопил целовальник.

— Ты лучше подумай, что скажешь следствию, — почти в полной тишине произнес кто-то из посетителей, и корчма начала быстро пустеть.

Безутешный целовальник, горестно стеная, начал приводить в сознание неловкого опричника, приказав жене перевязать рану второму. Стахей Иванов мигнул Карстену Роде и тихо сказал:

— Уходим...

Оставив деньги на столе, они последовали за остальными. На улице Голштинец спросил:

— Кто эти двое? Знатные бойцы.

— Еще бы... — Подьячий хмыкнул. — Похоже, ушкуйники[70]. Уж не знаю, какая нелегкая занесла их в Псков. Обычно они обретаются близ Новгорода, на реках Волге и Вятке. Нынче шалят нечасто, но все равно убытки от них купечеству немалые.

— Кто такие ушкуйники?

— Речные пираты, новгородская вольница, — ответил Стахей Иванов. — Зело нахрапистый народ. Безбожники... — Заметив саркастическую ухмылку датчанина и вспомнив, кто он таков, подьячий спохватился и продолжил: — Однако же сегодня они за правду постояли. Нельзя забижать страстотерпца.

На этом тема была исчерпана. «Мне бы в мою новую команду таких бойцов, — подумал Карстен Роде. — Ушкуйники... Нужно запомнить».

На горизонте появилась брюхатая туча. Она быстро наползала на город, чтобы разродиться над ним метелью. Быстро слабели лучи света, пожираемого чернотой. Ярко блестели первые крупные снежинки, порхавшие над головой золотыми мотыльками. Изрядно захмелевшему и довольному обнадеживающим началом своей новой жизни они показались Голштинцу эльфами из волшебной сказки.

Скованная ледяным панцирем река Волхов спала безмятежным зимним сном — несмотря на то, что ее тонкое белое одеяло местами изрядно прохудилось. Участки чистого льда, выметенные сильным низовым ветром, казались темными заплатами, а если взглянуть с высокого берега, то снежный покров на реке и вовсе смотрелся старой дерюжкой, которой прикрывают груженные рыбой возы.

Утро выдалось на славу. Неяркое зимнее солнце — редкий гость в этих местах в январе — отодвинуло тяжелое северное небо в высоту, и застывший, заледеневший сказочный мир накрыл серебристый купол. Тишина стояла — до звона в ушах. Казалось, вся лесная живность вымерла, только многочисленные свежие тропки, пробитые заячьим племенем среди сугробов, подсказывали наблюдателю, что это далеко не так.

По льду двигался конный отряд — около двадцати человек. Одежда на всадниках — разных стилей и фасонов — не предполагала ничего общего с царскими слугами, однако сабли у пояса и ручницы[71] за плечами ясно говорили: военное дело им привычно и хорошо знакомо.

Впереди ехал на добром мохнатом коньке мужичок весьма приметной наружности — с черной, как смоль, бородой и властным выражением на плоском лице. Его кудрявые непослушные волосы цвета воронова крыла выбивались из-под высокой меховой шапки, которая прятала под собой мисюрку-наплешник[72] с бармицей, закрывавшей шею, а небрежно запахнутый тулуп время от времени показывал миру голубоватые пластины панциря явно персидской работы — судя по дорогой отделке.

— А что, Иван, правильно ли мы едем? — вопрошал он своего спутника — того, что ехал с левой стороны.

— Не сумлевайся, атаман, места знакомые, — отвечал ему смуглолицый молодец с золотой серьгой в ухе. — Скоро доберемся на стан.

— А давно ли ты видывал Нагая? — продолжал расспросы чернобородый.

— Да прошлым летом, Ермолай Тимофеевич. Вместе купцов трепали. Знатно вышло. Дуван получился богатым. Скажи, Никита.

Всадник с правой стороны, богатырскую стать которого не могла скрыть и одежда, в ответ лишь ухмыльнулся.

— А чегой это вы так обнищали, что ко мне попросились на прокорм? — насмешливо спросил атаман, явно зная, каким будет ответ.

— Дык, это, сам понимаш... — Иван смутился. — Народ у меня шальной. Спустили все в кабаках... Стоп! — Он вдруг поднял руку и указал на неприметную протоку, скрытую лесными зарослями. — Нам сюды.

— Однако... — спустя какое-то время молвил главный, настороженно глядя на деревья, стоявшие стеной по сторонам протоки, которая по мере продвижения вперед становилась все уже и уже. — Не ошибся ли ты, Иван? Места совсем дикие. Похоже, тут давно не ступала нога человеческая.

— Мы больше по деревьям ходим, дядя, — вдруг послышался чей-то звонкий насмешливый голос откуда-то сверху.

Всадники инстинктивно схватились за оружие.

— Вы это бросьте! — В голосе послышалась сталь. — Ужо перещелкаем вас, как куропаток.

Словно в подтверждение этих слов прямо перед конем главаря в лед вонзилась стрела.

— Кто вы такие и чего вам надобно? — спросил невидимый страж.

— С Волги мы, казаки, — сдержанно ответил атаман. — Едем к атаману Нагаю.

— Ну, ежели к атаману... Щас доложусь. Звать-то вас как?

— Скажи, что Ермолай Аленин пожаловал. — Чернобородый мигнул, и казаки перестали раздувать фитили ручниц.

— А скажу, скажу... Нечайко! — позвал он кого-то. — Беги, одна нога здесь, другая там. Предупреди. Слышь-ко?

— Слышу, слышу... — пробурчал юный голос. — Чего раскомандовалси?

— Поговори у меня! Имя слышал?

— Я што, глухой? Ермолай Аленин. С Волги.

— Так чего же ты возишься?! Слезай с дерева и топай.

— Ужо топаю...

Ждать пришлось недолго. Спустя какое-то время в лесной чаще раздался треск и перед отрядом встал невысокий, плотно сбитый парень в заячьем треухе и дрянной шубейке. В руках он держал добрый лук, но стрелы покоились в саадаке. Парень широко улыбался.

— Прости, Ермолай Тимофеевич, что сразу тебя не признали, — сказал он приязненно. — Жданко у нас новенький. Любит власть свою показывать... балабол.

— Ерофейко, ты ли это?!

— А то кто же.

— Рад, что ты остался в живых, ох, как рад... А мы уж похоронили тебя. Что с тобой стряслось?

— Долго рассказывать... — отмахнулся Ерофейко. — Жив — и слава Богу.

— И все-таки?

— Взял тогда меня мурза ногайский в полон... хотел кожу с живого содрать, да отложил это дело на следующий день. А я перегрыз веревки, убил двух ногаев, увел у них коня — и в степь. Догнали бы меня, это точно, ногайцы идут по следу как псы, да стрельцы царские спасли. Но вместо того, чтобы отпустить, посадили в холодную — один из них признал мое обличье по прежним моим делам. А спасли меня, можно сказать, опричники. Они как раз расправу чинили. Стрельцы разбежались — от греха подальше, дверь в холодной была хлипкая, я и выбрался. Потом прибился к Нагаю. Вот и весь мой сказ.

— Счастлив твой Бог... Ну что же, веди, казак.

Отряд выбрался из протоки на узкую стежку, по которой можно было ехать лишь гуськом. Она в отличие от девственно чистой протоки, припорошенной свежим инеем, была хорошо утоптана.

— На протоке камышовыми метелками следы заметаем, — объяснил этот феномен Ерофейко. — Гости к нам редко ездят, а самим шататься без дела нет резону. Неровен час, наткнемся на стрельцов али опричников. А стежку вахта протоптала.

Вахта стоила того, чтобы к ней присмотреться. Чернобородый атаман лишь головой в восхищении покрутил, увидев среди ветвей на высоте в три сажени настоящее воронье гнездо, только больших размеров. Оттуда выглядывал парень, по виноватому виду которого Ермолай Тимофеевич понял, что это тот самый упрямый звонкоголосый Жданко.

— Не замерзают? — спросил атаман, указав кивком головы на «гнездо».

— Ни Боже упаси. На каждом насесте имеется медвежья шкура. Даже в лютые морозы в ней как в мамкиной колыбели. Ну, ясное дело, проверяем...

— Вы сторожите только протоку?

— С других сторон к нам не подобраться.

— Понятно...

Вскоре послышался шум, сопровождаемый ритмичным стуком. Они выехали на просторную поляну, посреди которой умельцы ладили из сосны новый речной ушкуй. На киль, вытесанный из одного ствола, уже наложили широкую доску, служившую основанием для поясов наружной обшивки, и при помощи деревянных киянок скрепляли ее с килем деревянными гвоздями, концы которых расклинивались. Для корпуса уже были приготовлены тесаные доски и клинья-кочеты. Они служили опорами для весел и вставлялись в зазор между обшивками. Новый ушкуй в длину был более семи саженей.

При попутном ветре на ушкуй обычно ставили мачту-однодревку с прямым парусом на рее. Заготовки на мачту, скамьи и весла лежали неподалеку, аккуратно сложенные в загородке. Их было гораздо больше, чем на один ушкуй. Наверное, эта «верфь» должна была работать всю зиму.

Заметив оценивающий взгляд, брошенный атаманом на заготовки, и правильно его истолковав, Ерофейко объяснил:

— Народ прибивается в нашу ватагу, а ходить не на чем. Вот мы и строим.

— Неужто многие идут?

— Несть числа. Берем не всех, только проверенных или хорошо знакомых. Тех, кто с оружием умеет обращаться.

— Что ж это народ пошел в леса-то?

— Опричня лютует. Говорят, царь болезнует, зело немощен, боярами от дел отставлен, а всем заправляет Малюта Скуратов — тот еще душегуб. Вот люди и бегут куда глаза глядят. Кому хочется принять смерть лютую?.. Раньше совсем было худо. Осталось нас всего ничего. А теперь мы воспрянули.

— Да-а... — задумчиво протянул атаман. — То ли дело старые времена. Всего-то сто лет с небольшим прошло. Булгар знатно трепали, на Двину ходили, Казань брали. Дед рассказывал, что в 1436 году в устье Которосли сорок ушкуйников сумели пленить ярославского князя Александра Федоровича. А князь, между прочим, в это время находился во главе семитысячного войска...

Вскоре стежка уперлась в изгородь высотой не меньше двух саженей. Ее образовали вкопанные вплотную друг к другу лесины, заостренные кверху. В изгородь были врезаны массивные дубовые ворота с железной оковкой.

— Милости просим! — весело сказал Ерофейко, распахивая ворота с помощью двух ушкуйников.

— Эк вы окопались! — восхищенно сказал атаман, оказавшись на просторном дворе, очень напоминающем двор крепости.

Там находилось несколько изб, часовенка, два длинных амбара, стог сена и небольшая конюшня — наверное, для лошадей пришлых, потому что она была пуста, судя по распахнутой двери. По всей изгороди с внутренней стороны шли высокие мостки, с которых можно было отражать вражеское нападение. Кроме того, в изгороди были прорезаны еще и узкие бойницы.

Теперь атаман понял, почему Ерофейко сказал, что с других сторон к ним не подобраться. Позади крепостцы ушкуйников высился кряж, охватывающий ее подковой. Чтобы атаковать речных разбойников с тыла, нужны были крылья.

Когда они подошли к небольшой, отдельно стоящей избе, ее дверь отворилась, и на крыльцо вышел довольно-таки невзрачный низкорослый мужичишко в полосатых портках и вышитой красными да черными нитками рубахе. Одежда, а также небольшая рыжая бородка и плешь на макушке делали его похожим на развеселого коробейника, тем более, что при виде атамана он широко ощерился. Однако всю приятность первого впечатления портили глаза — немигающие и свинцово-холодные, как ненастное зимнее утро.

— Ермак! — радостно воскликнул он высоким голосом. — Штоб мне провалиться в преисподнюю! Вот так встреча. Я ужо и не думал не гадал, что свидимся на этом свете.

— Все в воле Божьей, — ответил атаман. — Ну, здравствуй, Нагай.

Нагай сбежал с крыльца и обнял атамана, который слез с коня. Они почеломкались.

— А это кто с тобой? — оборотился Нагай на спутников Ермака. — Глазам своим не верю! Иван Кольцо, Никита Пан! По здорову ли будете, старые други?

— По здорову, по здорову, Нагай, — дружно ответили казаки и оказались в объятьях Нагая.

— Ну што ж мы тут... на морозе. Пойдемте, пойдемте в избу! — Нагай нетерпеливо начал подталкивать в спину Ермака, Ивана и Никиту. — Ерофейко! Займись остальными гостями. Напоить, накормить, спать уложить, лошадей обиходить. А мы тут погутарим.

Изба Нагая Батурина, атамана ушкуйников, поразила Ермака еще больше, чем крепостца. Внутри она была обставлена словно боярский терем: ковры на полу, вдоль стен поставцы с дорогой серебряной посудой, печь с трубой в изразцах, в двух оконцах цветное стекло...

— Эк, мне повезло! — радовался Нагай. — Гости к обеду — удача в избу. Снимайте свою амуницию, присаживайтесь к столу. Мы тут только полдничать собрались.

«Мы» относилось к статной молодице с русой косой и румянцем на всю щеку. При виде казаков она засмущалась, раскраснелась и робко встала возле печи, не поднимая глаз.

— Енто Марфуша, — сказал Нагай. — Ну и чего ты приклеилась к полу?! — прикрикнул он на молодицу. — Мечи на стол все, што там у нас есть в печи.

Вскоре стол был накрыт. Он не отличался разнообразием; на нем присутствовала в основном рыба во всех видах и вяленая медвежатина. Из спиртных напитков было лишь дрянное, но крепкое хлебное вино, однако изрядно проголодавшиеся за дорогу Ермак и его товарищи на это немаловажное в добром застолье обстоятельство не обратили особого внимания. Они выпили по чарке и налегли на хлебово — душистую наваристую уху.

— Намедни сиг пошел, — хвалился Нагай. — Много сига. Знатная рыба. Теперь нам голод не грозит. Сетью берем из-подо льда.

— У-ум... — с полным ртом промычал в ответ Ермак.

Сам атаман ушкуйников не проявил к еде должного интереса — у него почему-то пропал аппетит. Он был взволнован, хотя и пытался не подавать виду. Приезд Ермолая Аленина, да еще в компании с таким знатными атаманами, как Иван Кольцо и Никита Пан, сулил интересные события. Нагай ни в коей мере не думал, что гости пожаловали в его стан только потому, как сильно соскучились по нему.

С Ермолаем атаман ушкуйников ходил на татар еще в юные годы. (Они были поморами, родились в одной деревне — Борок, на Двине, и вместе ушли к волжским казакам.). Тогда-то юный казак Аленин и получил свое прозвище Ермак — по названию артельного котла. Он был кашеваром на струге[73]. Потом их пути разошлись: Нагай подался в ушкуйники, под Новгород, а Ермак по-прежнему трепал с казаками татарские улусы, плавал между Волгой и Доном. Спустя какое-то время его избрали станичным атаманом, после чего он принял участие в Ливонской войне, где командовал казачьей сотней во время сражения с литовцами за Смоленск. Там отличился и был жалован самим великим князем московским.

Теперь по царскому указу его величали не просто Ермолай Тимофеев сын, а Ермолай Тимофеевич. «Подлые» — незнатные — люди не имели права пользоваться отчеством; оно считалось особой привилегией и даровалось лично царем за особые заслуги.

— А что, хорош сиг, — с удовлетворением сказал Иван Кольцо. — В наших краях он редкость. Знатная рыба. Не хуже стерляди.

После ухи атаманы налегли на строганину из замороженного сига — под хлебное вино это было само то. Бело-розовые стружки сырого рыбьего мяса, посоленные, поперченные и сбрызнутые яблочным уксусом, таяли во рту, вызывая жгучее желание пить чарку за чаркой. Вскоре в избе стало шумно и весело. Нагай движением бровей отправил Марфушу восвояси — нечего бабе делать с пьяными мужиками — и спросил Ермака:

— Надолго к нам?

— Завтра обратно.

— Пошто так быстро? Погостевали бы недельку. Скушно у нас тут. На охоту сходили бы. Што-што, а охота в этих местах знатная. Кругом глухомань, дичь не пугана...

— У нас другая охота намечается. Вот приехали и тебя пригласить.

Нагай остро взглянул на Ермака, но промолчал, не выказал никакого интереса к его словам. На шибко любопытных воду возят. «Скажет сам, зачем приехал», — подумал атаман ушкуйников. Однако на душе у него почему-то стало совсем тревожно. Но самое странное заключалось в том, что тревога эта происходила в большей степени не от неожиданного приезда бывших боевых товарищей с неизвестным предложением, а по какой-то иной причине. Ему даже почудилось, как в избе сгустился воздух и в нем материализовалось нечто темное, похожее на ворона, который взмахнул своим черным крылом и исчез.

А Ермак не торопился выкладывать, с чем приехал. Он словно дразнил Нагая. Атаман с удовольствием жевал медвежатину, отхватывая большим и очень острым ножом мелкие кусочки вяленого мяса прямо возле губ. Наконец он насытился, вытер жирный рот пятерней и сказал:

— Кличет нас к себе Аника Строганов. Набирает большой отряд сибирских татар воевать. Хан Кучум покоя ему не дает, русские поселения разоряет, людей до ноги вырезает — и старых и малых.

— А нам-то што до Строганова? — скептически покривился Нагай. — Мы здеси, а он вона где. И потом, этот «благодетель» ишшо тот кровосос. Положить своих людей за его благоденствие у меня нет никакой охоты.

— Жалованье дает очень даже приличное, на артельный котел деньги выделяет. Опять-таки: снаряжение, струги и огненное зелье за его счет, — гнул свое Ермак.

— Нет, Ермолай, и не уговаривай. Мы как-нибудь тута перебьемси. Щипаем потихоньку купцов — и то ладно. На хлеб и вино хватает. Но я пойду навстречу твоему замыслу. Завтра поутру соберем общий сход братчиков, кликнем охочих. Пойдут с тобой в услужение к Строганову — держать не буду. У нас не хватает ушкуев для всех. Не успеваем строить. А што добрым молодцам делать на берегу? Пущай понюхают пороху.

— Что ж, и на том спасибо, Нагай. Но ты зря отказываешься. Хан Кучум богат, у него золота полные закрома. А уж молодые татарки и вовсе огонь. Правда, Иван?

Иван Кольцо лишь улыбнулся в ответ; его улыбка, заметил Нагай, вышла какой-то тусклой и косоватой. С чего бы? Объяснение последовало незамедлительно.

— Он умыкнул татарскую принцессу, дочь Карачи, приближенного Кучума, — сказал Ермак. — Так она сначала свела его с ума, а затем чуть не зарезала. Знахарь вытащил его с того света. А она забрала все драгоценности, что были в сокровищнице, и умчалась, как ветер, на коне Ивана. Такие вот коврижки.

— Эко дело... — насмешливо хмыкнул Нагай. — С бабами всегда так — чуть зазевался, и получи неприятность. У них волос длинный, а ум короткий. Но и этой малости хватает, штоб обвести мужика вокруг пальца. Не горюй, Иван, найдешь себе другую. Вон, как моя Марфушка.

— Я и не горюю, — сдержанно ответил Иван Кольцо и приложился к чарке. — Придет время — поквитаюсь.

— Кто бы в этом сомневалси... — Нагай осклабился.

Иван Кольцо славился своим упорством в достижении цели. Если ему попадала вожжа под хвост, он сметал все со своего пути. В такие моменты к Ивану лучше было не приближаться — ни врагу, ни товарищу.

Неожиданно со двора донесся какой-то шум, который все усиливался и усиливался. Схватив шапку и накинув на плечи кафтан, встревоженный Нагай выскочил на крыльцо. За ним последовали и гости.

На небольшой площади возле часовенки образовался круг. Ушкуйники обступили двух парней, которые что-то рассказывали, почти кричали, — с надрывом, взахлеб, временами бессвязно.

— Кто это? — спросил Ермак.

— Мои соглядатаи, — озабоченно ответил Нагай. — Третьяк и Пятой, братья Офонасьевы. Што там стряслось, Ерофейко?! — крикнул он своему помощнику, не дожидаясь, пока тот подбежит к избе.

— Беда, атаман! Подойди сюды, послушай...

Атаманы поспешили вслед за Нагаем. Толпа расступилась, и братья Офонасьевы встали перед Нагаем. Будь здесь Карстен Роде, он сразу бы узнал в двух молодцах тех ушкуйников, что учинили над опричниками расправу в псковской корчме.

— Пошто орете аки резаные?! — грозно сдвинув брови, спросил Нагай.

— Горе-то какое, атаман! Горе всем нам! — возопили в один голос Третьяк и Пятой.

Атаман сильно удивился и даже почувствовал страх — братья отличались рассудительностью и завидным хладнокровием. Поэтому их всегда посылали разведывать, когда пойдет караван торговых судов и где какое имущество лежит на купеческих складах. Кроме того, Третьяк и Пятой, владеющие грамотой и знающие счет, закупали для ушкуйников огненное зелье и сбывали доверенным людям награбленное.

— Цыц! — рявкнул атаман ушкуйников. — Чай не бабы! Заголосили... Говорите толком, да с расстановкой. Давай ты, Пятой.

Братья под гневным взглядом Нагая быстро обрели необходимое спокойствие, и Пятой, разговорная речь которого отличалась большей ясностью, начал свой рассказ:

— Царь с опричней в Новгороде! Грят, заговор был. А возглавил его земский боярин Данилов, ведающий Пушкарским приказом. Будто бы заговорщики хотели Новгород и Псков отдать литовскому королю, а великого князя убить. Опричники разорили Софийский собор... — В толпе кто-то ахнул. — Выломали в нем старинные иконы, забрали все ценное и колокола, сняли и увезли Корсунские ворота. По всему городу хватают бояр, купцов и дьяков и ведут их на Городище, где над ними царь суд правит. Людей колют ножами, рубят топорами, как скотину, раздевают донага и обливают на морозе водой. Многих связали веревками и сбросили с Волховского моста в реку. А по реке на лодках ездят опричники и добивают выплывших баграми и топорами. Осподи, что творится!

Парень казался не в себе, и Нагай забеспокоился, как бы Пятой не рехнулся.

— Откуда знашь? — грубо спросил он, вонзив в парня свои свинцово-тяжелые зенки. — Не врешь ли?

— Мы там были! И все видели! Вот тебе крест, атаман, что не вру. — Пятой перекрестился. — Нас пытались взять, но мы отбились от опричников, убегли и спрятались на чердаке купеческого дома. Пуст был дом и ограблен.

— Неужто сам царь возглавил опричников? — недоверчиво поинтересовался Ермак.

— Душегуб он, антихрист! — вдруг возопил Пятой, задрожал мелкой дрожью и начал немного заикаться. — В доме этом м-мы недолго х-хоронились, потому как опричники его п-подожгли. Мы, конечно, м-маленько обгорели (вот и шапка в дырках, и з-зипун, что твое решето), пока выбирались из огня, но про то л-ладно. Ушли мы из города — и наткнулись на ц-царский лагерь. А уж там страсти какие были! — Парень наконец справился с волнением и стал говорить тверже. — Мы в лесу хоронились, сели на деревья по привычке, и царский лагерь был перед нами как на ладони. Ничего другого не оставалось, как ждать темноты. Царь приказал оградить частоколом обширное место, куда привели, как скотину на бойню, большую толпу городского люда, сам сел на коня и начал пронзать тех несчастных копьем. А когда напился людской кровушки вволю, то приказал опричникам, чтобы убивали всех без разбора и рассекали на куски...

Голос Пятого пресекся. Лицо парня, обычно пышущее молодой удалью и крепким здоровьем, превратилось в бледную маску старца. Его брат Третьяк выглядел не лучше. Нагай мигнул Марфушке, стоявшей неподалеку. Она быстро метнулась в избу и принесла парням по кружке хлебного вина. Братья выпили его, как воду, даже не поморщились, хотя отличалось оно отменной крепостью.

— Сразу мы не смогли уйти далеко от Новгорода... — продолжил свой рассказ Пятой.

Его щеки немного порозовели, и он наконец полностью взял себя в руки — все-таки ушкуйников никак нельзя было назвать красными девицами. Вид крови для них был привычен, а смертоубийство не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Но даже такие жесткие и крепкие натуры, как у братьев Офонасьевых, едва не сломались от зрелища массовых казней, которые учинили опричники во главе с великим князем московским.

— Нам пришлось схорониться на некоторое время у нашего человека за городом, чтобы переждать погромы. Ты знаешь его, атаман. Это Меркур Потапов, лесной стражник. У него много в лесу потайных мест. Опричники хоть и шарили по окрестностям, как псы, но так ничего и не нашли. А на третий день к нам прибился еще один хороший человек — церковный диакон, брат Меркура. Уж он-то порассказал... — Пятой скрипнул зубами; теперь его глаза уже загорелись гневом. — Когда царь вступил в Новгород, епископ пригласил его к обеду. На это же пиршество было также приглашено большинство настоятелей из различных монастырей. Когда обед кончился и были убраны столы, царь, желая воздать епископу «благодарность», велел стащить с его головы тиару, которую тот носил, сорвал епископское облачение и лишил сана. При этом, смеясь, сказал: «Тебе подобает быть не епископом, а скорее скоморохом. Поэтому я хочу дать тебе в супружество жену». А монахам молвил следующее: «Прошу вас пожаловать ко мне в гости. Но я хочу, чтобы всякий отметил свое участие в устройстве этой свадьбы». И заставил каждого из них выплатить немалые суммы денег — от всех архимандритов по две тысячи золотых, от настоятелей — по тысяче, остальные заплатили по пятьсот и триста червонцев. Потом царь велел привести кобылу и сказал епископу: «Получи жену, влезай на нее и запиши свое имя в списке скоморохов». Когда епископ взобрался на кобылу, царь велел привязать его ноги к скотине и дал ему в руки лиру со струнами. «Упражняйся в этом искусстве, — сказал он, смеясь бесовски. — Тебе ведь не остается делать ничего другого, в особенности после того, как ты взял такую кроткую жену». Что касается остальных монахов, то у одних опричники отняли все имущество, а других после жестоких мучений умертвили...

Ушкуйники глухо роптали. При всем том речные разбойники были людьми верующими, и смерть монахов приняли близко к сердцу. Мрачные атаманы лишь переглядывались. Только один Ермак, казалось, витал мыслями далеко от этих мест, и рассказ Пятого его не очень тронул. Как будто он знал больше, чем остальные, и не осуждал великого князя московского.

— А ушли мы благополучно от Новгорода, переодевшись по совету диакона в нищих, — продолжил Пятой. — Царь приказал выгнать всех неимущих за город, в чисто поле, где многие из них замерзли — зима ить. Новгородцы, кто подогадливей, чтобы избежать верной смерти от рук опричников, тоже облеклись в рубища и дали себя прогнать вместе с другими. Нищим некуда было податься, а горожане, народ торговый, смекалистый, с хорошими связями, ночной порой тайком бежали подальше от Новгорода. Ну и мы с ними... Царь забрал всю новгородскую казну, а дома пожег. И теперь на месте города почти сплошь пепелище...

Больше говорить было не о чем. Рассказ Пятого всех поверг в шок. Атаманы вернулись за стол. Ушкуйники разбрелись по избам, где они жили товариществами. Люди были мрачны и подавленны. Их волновала судьба родных и близких. Не все они были бобылями. У многих имелась родня в Новгороде, некоторые даже обзавелись женами и детьми, зарабатывая на пропитание семьи разбойным промыслом. Что с ними, живы ли они?

— Что ж теперь будет-то? — задал Нагай риторический вопрос, когда все, не сговариваясь, выпили за упокой невинно убиенных новгородцев.

— А будет то, что опричня не успокоится, пока не выжжет вас отсюда каленым железом, — жестко сказал Ермак. — Царь наводит порядки и больше не потерпит баловства на реках. И потом, что вам тут делать? Новгород разрушен, торговля, почитай, умерла — купцы-то истреблены, торговые суда сожгли опричники, что шамать будете?

— Так-то оно так, но больно хлопотно у Строганова в сторожах ходить, — сурово сказал Нагай. — Мы не привычны к ошейнику... уж извини, Ермолай Тимофеевич. А еда... как-нибудь прокормимся. Уйдем к поморам. А там ить шведы, поляки... народ не бедный. Соберем ватагу побольше и ударим.

— Ну, как знашь! — гневно отрезал Ермак. — Вольному — воля. Да вот только зря ты в обиду мне говоришь. Я ведь тоже не пес цепной. Я хочу воевать новые земли для государствароссийского. И потом, царь обещал тем, кто пойдет со мной, простить прежние прегрешения. Никто вас больше преследовать не станет.

— Ну да, ну да, нашему царю-батюшке как не поверить... — Нагай скептически ухмыльнулся. — Ты ить слышал рассказ Пятого. Епископ и монахи тоже ему поверили...

Остальные атаманы помалкивали, не вмешивались в разговор. Вскоре в избе воцарилась тишина — тяжелая, гнетущая. Только из печного закутка доносился тихий скулеж. Это Марфушка, чтобы не зареветь белугой, закусила крепкими зубами платок и кропила слезами изразцы. По своей чувствительной бабьей натуре она интуитивно, раньше мужиков, ощутила наступление больших перемен в жизни, и от этого ей стало еще более страшно, нежели от рассказа Пятого.

Весна 1570 года выдалась ранней и на удивление ласковой. Природа словно просила прощения у людей, что заставила всю зиму страдать от голода и разора. Неурожай прошлого года и погром, учиненный опричниками под прямым руководством великого князя московского в Новгороде, Пскове и Твери, поставил людей на грань выживания.

Что нельзя было вывезти в Москву, царь приказал уничтожить. Были снесены все новые постройки, все красивое. Сожжены житницы и хлеб в скирдах, а скотина и птица порублены. По окрестностям городов бесчинствовали мародеры. На оставшихся в живых купцов и духовенство была наложена громадная контрибуция, которую опричня в буквальном смысле выбивала из своих жертв. Разгром завершился ритуальным уничтожением имущества новгородцев, торговых запасов на купеческих складах, лавок и вообще всего продовольствия.

Но самое страшное началось в городе после ухода царских войск. На смену опричникам-убийцам пришел еще более ужасный изверг — голод. От него погибло намного больше, чем от рук царевых слуг. В Новгороде широко распространилось людоедство. Довершила страшное дело эпидемия чумы, начавшаяся на Руси еще до погрома, а в Новгород пришедшая уже после него. Помешать ее распространению не смогли даже жесточайшие карантинные меры, принятые властями.

Весна принесла пусть и небольшое, но все-таки облегчение. Люди набросились на траву, молодые листья и побеги. Они искали в лесах прошлогодние грибы и ягоды, сохранившиеся под снегом, ели ящериц и лягушек, а также змей, выползавших погреться на солнышке. Появились перелетные птицы — хоть какой-то приварок. Пошла рыба на нерест — стало немного полегче по сравнению с тем зимним кошмаром.

От опричников многие спасались в лесах. Туда ватаги царских псов обычно не совались. И не потому, что боялись, а по причине более прозаической — не хотели упускать добычу, которая лежала на виду, под руками. Стоило зазеваться, как тут же другой отряд перехватывал инициативу, и оставалось лишь плотоядно облизываться, глядя, как гогочущие товарищи набивают повозки награбленным добром и насилуют девушек да молодиц.

Некоторые уходили еще дальше — в относительно сытое зарубежье. От разбойничьих шаек московитов не было никакого спасу. Готхард фон Кетлер, последний ландмейстер Тевтонского ордена[74] в Ливонии, а ныне герцог западной части Курляндии и Земгалии, ничего не мог с ними поделать, лишь немного отогнал от городов. Поэтому передвижение по курляндским дорогам было сопряжено с большим риском, и обозы всегда шли под внушительной охраной. А отправиться в путь в одиночку вообще никто не рисковал.

И тем не менее теплым майским днем 1570 года невдалеке от Вендена[75] по лесной дороге ехал одинокий путник. Судя по крою изрядно поношенной одежды, это был небогатый ремесленник-литвин, отправившийся в чужие земли искать лучшей доли. Из оружия у него был лишь нож, подвешенный к поясу. Впрочем, в те далекие времена ножи служили людям в качестве столовых приборов; их носили и стар и млад, мужчины и женщины.

Образ бедного скитальца портил лишь конь. Он был неухожен как следует (скорее с целью маскировки), лохмат, не чищен, в соломенной трухе. Но его стать и резвость подсказывали искушенному наблюдателю, что молодой, хорошо упитанный жеребчик стоил немалых денег. Это был ливонский клеппер — потомок восточных жеребцов, завезенных в Европу крестоносцами, и кобыл ливонской лесной породы. Весьма вероятно, если судить по невысокому росту коня и превосходным мышцам, что в его жилах текла и кровь литовских жмудок — выносливых, неприхотливых по части корма лошадей, которые ели раза в два меньше своих тягловых товарок других пород.

Одинокого путника нимало не смущала и не пугала настороженная лесная тишина. Он ехал и беззаботно насвистывал какую-то веселую мелодию, любуясь высоким голубым небом над головой, первой зеленью и, как ни странно, дорогой; она была ровной, песчаной, без колдобин и рытвин, — совсем не такая, как в его родной стороне, где в весеннюю хлябь черт ногу сломит. Возможно, путник был городским жителем и не знал, что притихший лес — нехороший признак.

А опасность была рядом, за следующим поворотом его лесного пути. В этом месте хорошо просматривающийся редкий придорожный подлесок уступал место балке и самой настоящей чаще, где могла спрятаться целая разбойничья шайка. Она там и была. Правда, в лице всего четверых оборванцев. Но они уже заметили одинокого всадника и в радостном предвкушении знатной добычи потирали руки.

Нужно сказать, путник и его кошелек интересовали их постольку поскольку. Главным объектом вожделений был конь. Глаза лесных грабителей при виде такого количества идущего в руки мяса загорелись диким огнем, а слюнки чуть ли не текли.

Судя по лохмотьям оголодавших — это были дезертиры. За кого они воевали, по их одежде понять уже было затруднительно. Похоже, один из них, черноволосый угрюмый тип, косая сажень в плечах, принадлежал к буйному племени немецких ландскнехтов — пестрый сумасбродный наряд наемника, хоть и очень потрепанный, не спутаешь ни с каким иным. Он был вооружен мечом с красивой позолоченной гардой.

Второй, рослый худой детина с тупым лицом, скорее всего, был поляком (если судить по его зеленому кунтушу[76] с частым рядом бронзовых пуговиц). В руках он держал устрашающего размера карабелу[77] наверное, специально изготовленную под его ручищу.

Третий и наружностью, и кафтаном смахивал на стрельца-московита — курносая русая мордаха и длинное суконное платье, походившее на ферязь[78], только с отложным воротником. Из оружия он имел бердыш и самопал, без дела висевший за спиной; наверное, закончилось огненное зелье.

Что касается четвертого, то его национальность не поддавалась никакому определению по внешним признакам. Свою одежду — она была у него почти новой и добротной, только в подпалинах от костра — он, видимо, снял с какого-нибудь голландца или шведа: меховая безрукавка поверх фиолетового короткого кафтана с узкими рукавами, широкие голубые штаны с лампасами до колен, серые шерстяные чулки и грубые, но добротные коричневые башмаки. Но вот смуглое лицо его, все в шрамах, явно предполагало наличие южных кровей. Возможно, он был черкасом или греком. Оружие этот разбойник предпочел интернациональное — кистень. В умелых руках оно эффективней меча или сабли.

Как столь разные люди оказались в одной шайке, можно было лишь гадать. Атаманом у них был черноволосый, Ландскнехт. Наверное, он имел большой боевой опыт, потому что в отличие от своих товарищей на его лице не было заметно даже тени волнения. Под стать ему был и Черкас. Но его спокойствие было несколько иного рода, нежели у главаря. Такой тихой и спокойной обычно становится природа перед бурей. Волнение Черкаса выдавали лишь черные глаза, пылающие упоением предстоящей баталии. Впрочем, никто из них даже в мыслях не имел, что одинокий безоружный путник сможет оказать им сопротивление.

Они выскочили на дорогу, как нечистый из ларца, — с намерением до смерти напугать всадника. Потом его предполагалось брать вообще голыми руками.

Однако путник не торопился в страхе сползти с коня и пасть на колени. Невозмутимо наблюдая, как его окружают, чтобы отрезать все пути к бегству, он насмешливо поинтересовался у Ландскнехта на немецком языке, сразу определив национальность лесного разбойника:

— Убьете али как?

Разбойники несколько опешили. Уверенность, звучавшая в голосе наметившейся почти безоружной жертвы, сбила их с толку и заставила насторожиться. Что-то здесь было не так.

— Нет, — после некоторой паузы ответил немец. — Нам нужен твой конь и твои деньги.

— Ну, мне они и самому нужны. Да и не так уж у меня много их. А что касается коня, то на чем же я буду добираться до Вендена?

— На своих двух, — сказал Ландскнехт, хмурясь; ему очень не нравился и этот неожиданный диалог с жертвой, и то, как путник держался.

Он бросил опасливый взгляд на дорогу позади всадника — уж не подсадная ли утка это? Не мчатся ли сюда во весь опор кнехты Готхарда Кетлера, которые чистили курляндские леса от разбойников и бродяг?

— Кончай болтать! — вдруг рявкнул поляк и угрожающе взмахнул карабелой. — До дзябла! Слезай с коня, пся крев!

Он плохо знал немецкий и мало что понял.

— Ц-ц-ц! — предупреждающе зацокал языком всадник. — Не ори так громко. Ворон распугаешь. Лучше разуй глаза, дубина.

С этими словами он мигом полез за пазуху и достал оттуда два двуствольных колесцовых пуффера.

— Здесь как раз четыре пули, — сказал он, весело скалясь. — По одной на брата. А стреляю я без промаха. Ну и кто тут из вас отчаянный смельчак? Кому пришло время лечь в могилу раньше времени?

Разбойники остолбенели. Вот уж совсем неожиданный поворот! Стоя чересчур близко к путнику, нельзя было усомниться в его словах. Молодчики чересчур хорошо знали, что итальянские пуфферы (а как раз такие были в руках всадника) бьют без осечек и делают в теле человека дырку размером с грецкий орех.

— Гедрус, ты ли это?

Негромкие слова Черкаса произвели на всадника впечатление сильного и неожиданного громового раската. Он вперил свои дерзкие серые глаза в разбойника, какое-то время присматривался к нему, а затем с удивлением воскликнул на языке московитов:

— Матерь божья! Или я сплю, и мне это снится, или ты и впрямь Иван Ганжа? Но тебя же нет на этом свете! Я же своими глазами видел, как вас с Герасимом Чипой порубал татарский чамбул[79].

— Живой я...

— Да вижу я, вижу, что живой. Рад, что ты и в этот раз обманул старую стерву с косой. Извини, не могу с тобой почеломкаться, брат. Не нравятся мне настроения твоих приятелей. Вишь как смотрят, аки волки, готовые сожрать с потрохами. И вообще на кой ляд ты вышел на большую дорогу? Почему не в Сечи?

— Долго рассказывать... — с видимой тоской ответил казак.

— И то верно. А времени у меня уже в обрез. Вижу, вы голодные как цуцики...

— Совсем отощали, — признался Ганжа. — Три дня не было даже макового зернышка во рту.

— Что ж, я вас выручу... — С этими словами Гедрус снял со своего конька туго набитые саквы и бросил их на землю. — Этих харчей вам хватит дня на три.

Остальные разбойники с недоумением прислушивались к странному диалогу. Они не знали языка московитов; возможно, за исключением поляка, но того словно переклинило — он не спускал глаз с пистолетного дула, которое смотрело ему точно в грудь. И мысль у него была лишь одна: а ну как путник забудется и нажмет на курок?

— Кто это? — спросил Ландскнехт у Ганжи. — Ты его знаешь?

— Еще как знаю. Зовут его Гедрус Шелига. Вместе турок на Черном море воевали. Свой человек. Он дал нам продукты.

— Пусть лучше коня отдаст! — резко сказал Ландскнехт.

— А ты попробуй, забери, — не без иронии посоветовал Ганжа. — От нас только перья полетят — дерется как дьявол.

— Отдал бы я вам, братцы, и коня, — вмешался в их разговор Гедрус Шелига. — Для тебя, Иван, мне ничего не жалко. Но спешу я. Дело у меня срочное... — Немного поколебавшись, он распустил завязки кожаного кошелька, висевшего у пояса, достал оттуда несколько талеров и всучил их Ганже. — Вот вам еще. Купите харчей у крестьян, если моих продуктов будет мало. Но больше не грабьте! Так сказать, во избежание... У меня для вас будет предложение получше и повыгодней.

Это он сказал, уже обращаясь к Ландскнехту. Тот прищурился и спросил:

— И что за предложение?

— Скоро узнаете. Если немного подождете меня на этом месте. Я вернусь если не завтра, то послезавтра точно. Тогда и поговорим. Такие воины, как вы, не должны уподобляться забулдыгам, готовым перерезать любому человеку глотку за медный шеляг[80]...

Гедрус Шелига уехал. Схватив саквы с продуктами, разбойники едва ли не бегом поспешили в сухую просторную пещеру под крутым глинистым обрывом, служившую им укрытием. Как говорили старые люди, когда-то в ней жил сам бог Святовит. Не выдержав противостояния с новыми христианскими богами, он ушел в заоблачные выси, но оставил людям возле пещеры родник, вода которого была целебной.

Вскоре в укрытии запылал огонь, а в большом котелке над ним забулькала мучная болтушка с кусочками вяленого медвежьего мяса. Сидевшие вокруг костра разбойники в нетерпеливом ожидании не отрывали глаз от ароматного дыма, поднимающегося к сводам пещеры.

Жеребчик Гедруса Шелиги, освободившегося от груза тяжелых сакв, добавил прыти, и литвин наконец пустил его в галоп, благо дорога стала еще лучше и стелилась под копытами как длинная холстина, разложенная на земле для отбеливания. Клеппер, похоже, почуял близкий отдых и полную торбу овса, поэтому летел как на крыльях. Примерно спустя час лес закончился, и Гедрус въехал через ворота в город Венден, опоясанный доломитовой стеной с восемью башнями.

Ворот у города насчитывалось четыре, но постоянно открыты были только одни — к которым вела дорога из Риги. На остальных дежурила стража и отворяла их только по требованию в основном ганзейских купцов, чьи караваны сновали туда-сюда, как пчелы из улья на медосбор и обратно.

Миновав церковь Святой Екатерины, сразу за городскими стенами, конь Гедруса неспешно потрусил по булыжной мостовой. Звонкий цокот копыт настроил всадника на мажорный лад, и ему даже показалось, что солнце, забравшееся в зенит, начало светить сильнее, заставив дома Вендена сбросить со своих фасадов серую зимнюю накидку и побрызгав их яркими красками.

Так Гедрус Шелига оказался на Соборной площади, где высился храм Святого Яна и бурлил городской рынок. Был воскресный день. С трудом пробираясь сквозь толпы покупателей, литвин проехал мимо здания новой ратуши. Вскоре перед ним встал во всей своей мрачной и угрожающей красе замок-крепость Венден. Он некогда был построен на холме, над двумя глубокими оврагами. С северной и северо-восточной стороны замка были устроены пруды, а с южной был вырыт крепостной ров.

Крепость состояла из главного замка и трех форбугов — предзамков, у каждого из которых было свое хозяйственное назначение. На карте главный замок выглядел как неправильный четырехугольник. Четыре корпуса образовывали внутренний двор. В восточной части замка находилась капелла, а в западной — зал капитула.

Сложенные из валунов и плитняка, стены замка отражались в воде широкого рва и при полном безветрии, казалось, парили в воздухе над зеркальной водной гладью, отражавшей ясно-голубое небо. В начале века к ним пристроили предназначенные для артиллерийских орудий круглые башни, толщина которых превышала четыре метра. Они были кирпичными и своим красным цветом резко выделялись на сером фоне оборонительных стен.

Гедрус Шелига знал, что в Западной круглой башне еще находится надстройка — личные покои ландмейстера Ливонского ордена, а теперь герцога Курляндии. Это была большая, роскошно обставленная палата с богато декорированным звездчатым сводом. Герцог Готхард фон Кетлер обычно вел в ней тайные переговоры, не боясь, что его подслушают. Туда-то Гедрус Шелига и направлялся.

А в это время в них сам Готхард Кетлер читал вслух донесение своего шпиона Элерта Крузе, ливонского дворянина на службе у русского царя.

В какой-то мере герцог был благодарен грозному московиту. Война с Московией истощила Ливонию, и в 1561 году Готхарду Кетлеру пришлось признать польского короля Сигизмунда II Августа своим государем. Фон Кетлер был объявлен наследным герцогом курляндским. Это был предел мечтаний небогатого немца-дворянина. (Кетлер происходил из благородной, но обедневшей вестфальской семьи. Его старший брат, на кого он равнялся и кому завидовал, стал епископом Мюнстера, что, в свою очередь, помогло Готхарду занять высокий пост в Тевтонском ордене.) Земли Ливонии разделили на четыре части: Швеция получила Гаррию, Ревель и половину Вирландии, Дания — остров Эзель и Пильтен, а Готхарду Кетлеру достались Курляндия и Земгалия. Речь Посполитая воцарилась в южной Ливонии — Лифляндии.

Напротив фон Кетлера, в мягком кресле, сидел гость — рыцарь Мальтийского ордена, надворный маршалек[81] литовский, князь Николай Христофор Радзивилл, по прозвищу Сиротка. Он с видимым удовольствием потягивал из серебряного кубка сладкую мальвазию и, казалось, не очень внимательно слушал то, что говорилось в донесении агента-опричника.

— ...Когда царь вернулся из Новгорода в Александровскую слободу, то велел во искупление своих грехов построить две большие каменные церкви и наполнить их знаменитыми иконами, колоколами и другим, так что у всех составилось мнение, и он сам так думал, что ему прощены все грехи Господом Богом... — Голос Готхарда Кетлера был громким и густым. Обычно так разговаривают начальники высокого ранга, привыкшие повелевать и командовать. — И все равно, после того, как царь очистил всю страну, он еще не насытился, назначив для казни еще триста человек из оставшихся. Однако когда в Москву прибыли послы его королевского величества и герцог Магнус, он пощадил их — по просьбе чужих или стыдясь своих людей.

Но как только господа послы и герцог отбыли, царь приказал построить на рыночной площади отгороженное место, а сам вместе со старшим сыном и опричниками отправился на площадь и ему стали приводить обреченных одного за другим. Среди них были его казначей Никита Фуников и главный канцлер Иван Висковатый, которого он любил, как самого себя. Царь приказал привязать казначея к столбу, развести огонь и топить под ним котел с горячей водой до тех пор, пока тот не испустил дух. А канцлера привязали к доске и изрезали, начав с нижних конечностей и кончая головой, — так, что от него ничего не осталось. Все другие были привязаны по порядку к барьеру, и царь вместе с сыном проткнул их пиками и зарубил саблями...

У многих приказал он вырезать из живой кожи ремни, а с других... Какое варварство! — воскликнул герцог, оторвавшись от куска пергамента, обработанного особым способом, чтобы он не боялся воды, и написанное нельзя было смыть.

Князь снисходительно улыбнулся и ответил:

— Отнюдь. Наихристианнейшие правители европейских стран не отстают по данной части от царя московитов. Уж вы-то, ваша светлость, должны бы это знать.

— Да, но все-таки!

— Ну-ну, не будем лукавить. Одна только Варфоломеевская ночь в Париже чего стоит. Уж там-то гугенотов погибло не меньше, чем погубил своих подданных великий князь московский. А казнь Томаса Мора, а милейший Жан Кальвин, обучавшийся в Парижском университете и изучавший римское право, который казнил в Женеве в 1553 году Микеля Сервета? И не только одного его, а еще человек сто за два года. Они, видите ли, не разделяли его взгляды на веру.

— Это были... м-м... издержки несовершенного законодательства.

— Которые стали правилами, — подхватил Николай Радзивилл. — Для европейцев «азиатская жестокость» — привычный оборот речи. Но даже палачи царя московитов — дети малые по сравнению с европейскими мастерами заплечных дел. Судите сами. Законы Франции, Британии и многих княжеств Европы знают до двадцати способов умерщвления и до сорока — разных пыток и истязаний. Перечень казней как синодик большой семьи: сожжение живьем с использованием сырых дров, чтобы огонь помедленнее разгорался; качели — когда человек то влетает в костер, то его выносит прочь; сожжение частичное, рук или ног; сожжение постепенное, когда привязывают сноп соломы, поджигают и пускают бежать в чистое поле... И так далее и так далее. Казни вошли у нас в привычку, как молитва перед сном. А для народа это — праздник. «Хлеба и зрелищ», — говорили древние римляне. С хлебом у нас не всегда хорошо, а вот «зрелищ» хоть отбавляй. Надо же чем-то отвлекать народ от дурных мыслей по поводу его бедственного положения.

— Да вы бунтарь, милейший князь! Святой инквизиции не боитесь?

Маршалек рассмеялся.

— Ничуть, ваша светлость, — ответил он весело. — Во-первых, потому что столь откровенно излагать свои мысли могу только вам, так как рыцарская честь не позволяет делать зло братьям, а вы бесчестьем не были отмечены. Во-вторых, от слов к делу большое расстояние, и мне как-то сподручней просить у Бога прощения и за свои прегрешения, и за грехи европейских правителей в молитвах, нежели изображать из себя сэра Галахэда — безгрешного рыцаря короля Артура. И в-третьих, мой троюродный брат, архиепископ краковский Юрий Радзивилл, имеет непосредственное отношение к ордену иезуитов; поэтому я не думаю, что он пошлет меня на костер.

Теперь уже улыбнулся герцог.

— Как ловко вы обставились, — сказал он дружелюбно. — Что ж, закончим этот спор на нейтральной ноте. У нас есть дела поважней. Они касаются Речи Посполитой... и меня лично —не буду кривить душой.

— Я весь внимание, ваша светлость, — посерьезнел Николай Радзивилл.

— В донесении агента из Москвы есть один весьма неприятный пункт, напрямую затрагивающий торговые интересы моего герцогства, а также — в большей мере — интересы польской короны. Царь московитов решил создать каперский флот на Балтике. Как вам эта новость?

— Я не считаю, что это серьезно, — уверенно ответил маршалек. — У московитов нет в таких делах опыта, нет шкиперов, способных водить большие военные суда. А на своих утлых карбасах они будут всего лишь удобной мишенью для корабельных пушек.

— Все это так, и я еще совсем недавно думал подобным же образом. Но неделю назад до меня дошли слухи, что некий капер строит суда и набирает на них команды во владениях герцога Магнуса — на острове Эзель, в крепости Аренсбург. Поначалу я не придал этому факту большого значения — мало ли что может взбрести в голову герцогу, который спит и видит себя королем Ливонии. Я посчитал, что он решил с помощью каперства поправить свое незавидное финансовое положение. И посмеялся — больше денег, чем на одно судно, в казне Магнуса нет. А один в поле не воин. Но вот прочитал донесение своего московского агента — и крепко задумался. При поддержке царя московитов с его богатствами дело может очень даже сладиться.

— Повторюсь: для этого нужны специально подготовленные моряки. Управлять военным судном — не рыбу сетью ловить.

— Этот капер, прикрывающийся службой у герцога Магнуса, есть некий Карстен Роде. Фигура в тесном мирке морских разбойников отнюдь не безызвестная. Опытный моряк, голштинец, был на службе датского короля.

Николай Радзивилл нахмурился.

— Если это так, то ситуация и впрямь может выйти из-под контроля, — сказал он задумчиво. — Русские поморы — опытные мореходы, правда, на маломерных судах. И храбрости им не занимать. Если этот Карстен Роде наберет смешанную команду из московитов и прожженных проходимцев из Европы — бывших пиратов, то тогда на Балтике вскипит дьявольское варево; вдобавок к тому, оно уже и так двенадцать лет заливает сушу — ливонской войне пока не видно конца. Каперы московитов вполне способны нанести большой урон нашей морской торговле, и с Ганзой в первую очередь.

— Вот и я об этом. Интересно, кто надоумил великого князя московского прибегнуть к каперам?

— Ну, это никакая не загадка. Царь Иван Васильевич разрешил англичанам торговать в его владениях, вот они и вносят ему в уши разные новости, в том числе и касательно пиратов. Английский капер Джон Хокинс немало крови попортил Испании. И продолжает заниматься этим с непременным успехом. С ним нет никакого сладу! И это притом, что у испанского короля Филиппа самый сильный флот в мире. Каперы или приватиры, как они себя называют — это бич божий. Несомненно, появление пиратов-московитов на Балтике скажется на военных действиях. Нам нужно готовиться к худшим временам.

— Сейчас они тоже желают быть лучшими... — буркнул герцог.

— Но если мы потерпим поражение еще и на море, то тогда Москва точно возьмет верх. Невозможно будет подвозить морем ни хлеб, ни оружие, ни боеприпасы. По крайней мере в достаточных количествах. Нас заблокируют. А это смерти подобно. Нужно остановить этого Карстена Роде любой ценой. Любой! Но как это сделать? И не поздно ли?

— Не поздно, — ответил Готхард фон Кетлер. — Мы уже озаботились...

На лице бывшего ландмейстера, длинном и узком, как лезвие боевого топора, появилась непередаваемая смесь хитрости, коварства и жестокости. Так выглядывает из засады голодный паук, когда неосторожная муха чересчур близко подлетает к его паутине. Николай Радзивилл даже вздрогнул от такой метаморфозы и подумал, что этому Карстену Роде теперь не позавидуешь. Не будучи замеченным в подвигах на поле боя, Готхард Кетлер всегда был готов отстаивать личный шкурный интерес, не жалея живота своего.

Маршалек уехал в сопровождении внушительного отряда «крылатых» гусар. Времена были смутными, и большой обоз с продовольствием для польской армии, вышедший из Вендена вслед за ним, нужно было охранять со всем тщанием. Николай Радзивилл чувствовал себя превосходно — редко кому удавалось так лихо подоить запасливого и прижимистого Готхарда фон Кетлера. Наверное, бывший ландмейстер Тевтонского ордена был польщен, что выбивать из него военный налог приехал сам маршалек литовский...

Едва Сиротка уехал, как к герцогу подошел оруженосец и с поклоном вручил ему запечатанный сургучом пакет. Глянув на оттиск печати, Готхард Кетлер встревожился — это было донесение купца, его агента во владениях герцога Магнуса. «Что-то стряслось», — весь в дурных предчувствиях думал герцог, нетерпеливо кроша неподатливый сургуч. Последнюю весть от агента он получил три дня назад, а значит, тот должен был отписаться не раньше следующего месяца. Какая причина побудила купца отправить нарочного в такой спешке?

Первые же строки донесения вызвали у герцога пароксизм бешенства. Потрясая кулаками, он несколько минут сыпал проклятиями. Затем вдруг резко успокоился, дочитал послание и задумался. Спустя какое-то время его лицо немного просветлело, и он вымолвил: «Да! Только так и не иначе!».

После этого хозяин покинул свои покои и спустился на кухню, что было для него совсем уж необычно. Завидев господина, шеф-повар предупредительно, с низким поклоном, отворилперед ним неприметную дверь, и фон Кетлер оказался в небольшой комнатушке с оконцем под самым потолком. Там сидел Гедрус Шелига и мужественно сражался с бараньим бочком, запеченным на вертеле, запивая куски хорошо поперченного и нашпигованного чесноком мяса крепким ливонским пивом. Судя по раскрасневшемуся лицу, литвин успел осушить не одну кружку и теперь с сомнением поглядывал на полупустой жбан с напитком — не позвать ли служку, чтобы тот наполнил его опять?

— Мое почтение, ваша светлость, — сказал Шелига несколько развязно, завидев герцога, но не встал, а лишь сделал вид, что поклонился — клюнул над столом носом; при этом он чуть не расшиб лоб о край большой глиняной кружки.

— Здравствуй, Гедрус, — мрачно ответил Готхард фон Кетлер и присел на лавку напротив литвина.

— Не хотите ли поднять настроение? — спросил Гедрус, указывая на вторую кружку.

Мысленно он подивился и насторожился — герцог был чернее грозовой тучи. Значит, случилось что-то серьезное...

— Наливай, — без церемоний ответил герцог.

Пиво он выпил в несколько богатырских глотков, отчего Шелига одобрительно хмыкнул — в кружку помещалось две пинты. А затем герцог достал нож и принялся есть ароматную баранину как простолюдин — обрезая кусочки мяса у рта и вытирая жирные руки о свои бархатные штаны-кюлоты[82]. Так сидели они в полном молчании друг против друга не менее получаса, усиленно работая челюстями и наливаясь пивом, будто соревнуясь, кто больше съест и выпьет.

Подобная фамильярность к правителю Курляндии со стороны Гедруса Шелиги показалась бы стороннему наблюдателю весьма странной. Но мало кто знал, что литвин принадлежал к древнему дворянскому роду. Бедность и авантюрная натура заставили его вертеться по жизни как белка в колесе, играть разные роли, в том числе и людей подлого звания. Но когда это требовалось, Гедрус Шелига мог выказать и шляхетный гонор, а также достойно постоять за свою честь.

Однако данное обстоятельство не объясняло доверительных, почти дружеских отношений Шелиги с бывшим ландмейстером тевтонов, а ныне герцогом — совсем уж важной и неприступной шишкой. Причина тому лежала значительно глубже. Их связывала общая — весьма опасная — тайна, которая могла стоить головы обоим.

Готхард фон Кетлер давно хотел стать ландмейстером Тевтонского ордена в Ливонии. Для знатного, но небогатого вестфальца это место могло стать поистине золотым дном. Однако на его пути встал, как скала, упрямый и несгибаемый Вильгельм фон Фюрстенберг, у которого Кетлер был коадьютором[83].

Фон Фюрстенберг надеялся на помощь Швеции и Дании в войне с Московией, а Кетлер настаивал на сотрудничестве с Польшей и Литвой. В конечном итоге Фюрстенберг потерпел крах, а Кетлеру удалось временно стабилизировать военную ситуацию, и ведущая роль в политике ордена перешла к нему. Через территориальные уступки и переход тевтонов под протекторат Речи Посполитой ему удалось заключить союз с королем Сигизмундом II, а также Швецией. Как следствие, Вильгельм фон Фюрстенберг на ландтаге в Вендене вынужден был отречься от ландмейстерства в пользу Готхарда фон Кетлера.

Но он все равно сохранил ключевые посты в ордене. И в апреле 1560 года Фюрстенберг вновь стал главой большого комтурства[84] Феллина, который был сильной и важной крепостью. Это обстоятельство подействовало на самолюбивого Готхарда Кетлера словно красная тряпка на быка. И он не стал больше дожидаться подачек судьбы, а нанес удар фон Фюрстенбергу сам.

В августе 1560 года русские войска осадили Фелинн. Вильгельму фон Фюрстенбергу две недели удавалось держать оборону, но мятеж и измена наемников вынудили его сдать крепость. Фюрстенберг был взят в плен. Его отослали в русский город Любим. Дипломатические усилия Тевтонского ордена вызволить Вильгельма фон Фюрстенберга из плена ни к чему не привели. Еще бы — этим вопросом занимался лично Готхард Кетлер.

А человеком, поднявшим мятеж в крепости Фелинн, был лейтенант роты наемников, литвин... Гедрус Шелига.

— Почему не спрашиваешь, зачем я тебя вызвал? — Герцог бросил на Шелигу острый, испытующий взгляд. — Или неинтересно?

— Ваша светлость всегда ставит мне задачи, которые никто больше не в состоянии выполнить. Так что на этот счет я всегда спокоен. Меня больше интересует другое: сколько я за это получу? Помнится, ваша светлость мне кое-что обещали... Но воз и ныне там.

— Я всегда держу слово! Мыза[85] будет твоей.

— Не вижу грамотки на владение.

— Она у меня на столе. Сегодня же получишь. И даже можешь посмотреть на свое хозяйство. Но задержаться там надолго тебе не удастся. Нужно срочно ехать в Аренсбург.

— К герцогу Магнусу? Матка боска! — От волнения Шелига заговорил по-польски. — Ваша светлость, для меня Аренсбург хуже Московии! Я чересчур много там наследил. Кое-кто из подданных герцога спит и видит, как бы проткнуть меня шпагой или отправить на виселицу. Нет-нет, только не в Аренсбург! Ни за какие деньги!

— Перестань торговаться! — резко сказал Готхард Кетлер. — Мы не на рынке. Это на мелкие расходы. — С этими словами герцог бросил на стол увесистый кошель. — Если денег понадобится больше, в Аренсбурге есть мой доверенный человек, купец. Он даст тебе любую сумму — сколько потребуется для дела. Выполнишь задание, получишь пять тысяч гульденов.

— Десять! — выпалил Гедрус Шелига.

— Не зарывайся! Ты еще на знаешь, что тебе предстоит, а уже хочешь получить в два раза больше.

— Судя по авансу, — тут Шелига взвесил в руках монеты, — дело непростое. Да еще в Аренсбурге. Боюсь, что я даже продешевил. Так что мне нужно сделать?

— Отправить на тот свет одного пирата. Всего лишь. Дело для тебя, в общем, пустяшное.

— В Аренсбурге завелись пираты? — удивился Гедрус.

— Если мы не восстановим статус кво, заведутся. Некий датчанин Карстен Роде оснащает в Аренсбурге два судна для каперского промысла.

— Но вам-то что до этого? Мало ли на Балтике морских разбойников. Два-три судна какого-то безвестного датчанина погоды не сделают.

— Капер получил свой патент от государя Московии. Дальше нужно объяснять?

Шелига присвистнул от удивления.

— Однако... — Он покачал головой. — Теперь понятно, почему этот капер обретается в Аренсбурге. Герцог Магнус спит и видит себя королем Ливонии. Насколько мне известно, царь московитов хочет выдать за герцога свою племянницу.

— Уже выдал... — сквозь зубы процедил Готхард фон Кетлер; при этом в его глазах полыхнула ненависть. — Вот здесь все написано... — Он показал Гедрусу донесение агента. Такие бумаги герцог никогда не оставлял на своем письменном столе, а прятал в тайник; поэтому и захватил письмецо с собой — положить его на сохранность не было времени. — Магнус получил королевский титул и богатое приданое за невесту — те города, крепости и владения в Ливонии, которые его интересовали. Кроме того, царь Иван Васильевич даровал ему сотню богато украшенных добрых лошадей, двести тысяч рублей, золотые и серебряные сосуды, разную утварь, драгоценные каменья и украшения. И это еще не все. Царь послал со свадебным кортежем много бояр и знатных дам в сопровождении двух тысяч конных стрельцов, которым приказано помочь новоиспеченному королю и королеве утвердиться в своих владениях в их главном городе Дерпте.

— Ух ты! — воскликнул Гедрус. — Так мне теперь нужно будет еще и от московитов как-то спасаться. Не-ет, десять тысяч гульденов маловато. Двадцать — в самый раз. И ни шеляга меньше!

— Сукин сын! — вспыхнул герцог. — Ты что, думаешь, я нанял алхимика, который достает мне золото и серебро из воздуха?! Умерь свой аппетит! Десять тысяч талеров — это последняя цена за твою услугу.

— Ладно, согласен, ваша светлость. Пятнадцать меня вполне устроят.

Герцог вперил бешеный взгляд в невозмутимое лицо Гедруса. В светлых глазах литвина светились невинная простота и детская непосредственность.

«Шут! Проходимец! — разъяренно подумал Готхарл Кетлер. — Кой черт я с ним вожусь?! Кликнуть людей — и в пыточную. А там и до дыбы пару шагов. Поломать ему все кости и пусть подохнет, как бездомный пес. Тайны лучше всего хранятся в земле».

Гедрус Шелига словно прочитал мысли герцога. Его лицо вдруг закаменело, а в глазах появился лихой блеск. Он всегда знал, рано или поздно может наступить такой момент, когда герцог перестанет нуждаться в его услугах. И на этот случай принял свои меры. Литвин, конечно, понимал: бодаться с сильными мира сего — себе дороже. Но ему претила мысль оказаться в могиле, чтобы его убийца наслаждался всеми благами жизни...

Наверное, герцог понял, что творится в голове его присного помощника. Готхард Кетлер был отнюдь не дурак. Он совершенно не сомневался: такой опасный и хитроумный тип, как Гедрус Шелига конечно же предусмотрел возможный конфликт между ними. А значит, его ответ (даже с того света) может стать надгробием на усыпальнице самого герцога — уж что-что, а врагов, как явных, так и тайных, у правителя Курляндии и Земгалии хватало. И они не преминут воспользоваться удобным случаем, чтобы свалить его и растоптать.

Готхард фон Кетлер расслабился и изобразил улыбку. Она вышла кривоватой, но Шелига понял — гроза миновала, и герцог безмолвно просит прощения за дурные мысли. Литвин вернул улыбку Кетлеру и миролюбиво заявил:

— Что ж, думаю, мы сойдемся на двенадцати тысячах. Но на попутные расходы, в свете того, что мне стало известно, денег пойдет немало. Отчет я предоставлю. Договорились?

— Да... — выдавил из себя герцог.

— Шесть тысяч сразу, остальные — когда исполню заказ, — неумолимо продолжал Гедрус Шелига. — И грамотку на владение мызой.

Правитель Курляндии, у которого в этот момент свело челюсти от жадности, железной рыцарской перчаткой задавил в душе свое ретивое и согласно кивнул головой...

На следующий день хорошо отдохнувший Гедрус Шелига выехал за ворота Вендена с легкой душой и тяжелым кошельком у пояса. Большую часть денег, полученных от герцога, — пять с половиною тысяч гульденов — он выгодно вложил в дело, ссудив их знакомому купцу. А на мызу отправил нанятого управителя, весьма достойного и толкового бюргера, лишившегося и усадьбы (ее сожгли), и посевов (их вытоптали) во время военных действий.

Решив свои самые насущные проблемы, Гедрус поехал к старьевщику, где приобрел четыре комплекта поношенной, но вполне добротной одежды. Теперь она лежала в новых саквах, и жеребчик, которому не понравился лишний груз, лишь возмущенно фыркал и укоризненно косился на хозяина фиолетовым глазом.

Гедрус Шелига направлялся к пещере Святовита.

Остров Эзель в окружении мелких островков смотрится с моря как большой изумруд в диадеме, усыпанной разноцветными полудрагоценными камешками. Особенно это бросается в глаза летом, на фоне пронзительно-голубого неба.

По величине Эзель занимает первое место после Готланда среди островов Балтийского моря. Он окружен широкими отмелями, а кое-где — рифами и банками. Из-за этого суда не могут подходить к берегу ближе, чем на десять верст, что весьма немаловажно, если вдруг кто-нибудь надумает взять крепости Эзеля с моря. Множество полуостровов и мысов образуют ряд заливов и бухт, из которых только немногие могут служить гаванями для морских судов. К главнейшей из них относился Аренсбургский рейд.

Город Аренсбург не был чересчур бойким торговым местом. Подданные новоиспеченного короля Магнуса продавали рожь, ячмень, хлебное вино, рыбу — в основном камбалу и сельдь; а в порт завозили соль, табак, небольшое количество мануфактурных и колониальных товаров. Кроме того, жители города, помимо рыбного промысла и сельского хозяйства занимались обработкой камня и обжигали известь. Потом все это добро отправлялось водным путем в больших количествах в Ревель и Ригу. К сожалению, торговая гавань Аренсбурга мелка, тесновата и не вмещала больших судов, которые вынуждены были останавливаться на якоре, выгружаться и загружаться на рейде, в нескольких верстах от города. Это обстоятельство сильно сдерживало торговлю.

И тем не менее Аренсбург полнился народом, и не только местным. После того как русский царь Иван Васильевич короновал принца Магнуса Датского, в Аренсбург хлынули авантюристы всех национальностей и мастей. Прежний строгий порядок, заведенный тевтонами, рухнул, и на его обломках пышным цветом расцвели всевозможные пороки. А уж сколько таверн в Аренсбурге открыли — не перечесть! Это было самым доходным делом.

Таверна «Львиная яма» полнилась прощелыгами. В это место порядочные граждане и носа не казали. Ее держал некий Якоб Флит (точнее, Якоб ван дер Флит), больше известный под прозвищем Бешеный Якоб. Поговаривали, что часть своей бурной жизни он посвятил разбойному промыслу, но точно доказать его пиратство никто не мог. А спросить напрямую боялись — хозяин от таких вопросов свирепел и запросто мог пришибить любопытного глупца.

Название сложилось само по себе. Раньше таверна называлась как-то иначе, но теперь уже никто не помнил, как именно. Заведение находилось неподалеку от башни «Длинный Герман», которую горожане называли «Тюремной». По легенде, примерно триста лет назад суд Аренсбурга заседал в дормитории — просторном спальном помещении, находившемся рядом с башней. Смертные приговоры приводили в исполнение тут же и в довольно своеобразной форме. В стене зала суда открывалась дверь шахты, на дне которой держали голодных львов, и приговоренного к смерти сбрасывали на съедение животным, которые приводили приговор в исполнение немедленно.

Подземелье под башней «Длинный Герман» и было «Львиной ямой». В шахте и впрямь нашел свой конец епископ Хенрик III, убитый во время ссоры с членами капитула в 1381 году. Теперь в подвале башни держали жуликов и воров. А сомнительную славу называться также «Львиной ямой» получила весьма подозрительная с точки зрения аренсбургских властей таверна Якоба ван дер Флита.

Карстен Роде неторопливо прихлебывал весьма недурное пиво и сосредоточенно размышлял, с любопыством поглядывая на посетителей «Львиной ямы». Дело с покупкой судна он сладил быстро. Это был старый пинк водоизмещением в сорок тонн. Капер мудро рассудил, что такая дряхлая посудина потребуется ему лишь для одного боя. А дальше уж как повернется Госпожа Удача — или пан, или пропал. Если победа будет на его стороне, то у него появится новый, более добротный и уже военный корабль.

Нужно сказать, в вопросе приобретения судна Голштинец провел даже пронырливого Стахея Иванова, своего главного «казначея». У подьячего было строгое указание самого Малюты Скуратова следить за расходами «морского атамана» на оборудование небольшого флота и бережно распоряжаться государевыми деньгами. Карстен Роде быстро сговорился с одним из военачальников герцога Магнуса, и тот за вполне умеренную мзду поднял цену на пинк почти вдвое против той, какую запрашивал владелец судна, — разорившийся купец. Так что теперь Голштинец был при деньгах и уже подумывал, кому из датских негоциантов пристроить их в рост.

Пинк он вооружил тремя литыми чугунными пушками, десятью меньшими орудиями — барсами, восемью пищалями и двумя боевыми кирками для пролома бортов. Все это добро было взято из арсеналов крепости Аренсбург за полцены; обнищавшие подданные герцога-королька готовы были душу заложить дьяволу на выгодных для себя лично условиях. Этойсделкой Карстен Роде продемонстрировал Стахею Иванову, который хорошо разбирался в ценах на оружие, как он печется о выгоде царя московитов. Голштинец не положил в свой карман ни шеляга, тем самым совершенно успокоив чересчур придирчивого и подозрительного подьячего.

Название пинку неожиданно придумал боцман. Как-то в хорошем подпитии он скептически заметил, оглядывая приобретение:

— Не представляю, как эта старая медлительная корова может превратиться в хитрого пронырливого лиса. Пару ядер в борт, и пинк рассыплется как рассохшаяся бочка, с которой сняли обручи.

— А это идея! — радостно воскликнул Голштинец, в этот момент ломавший голову над именем судна. — Ведь как корабль назовешь, таким он и будет. «Рыжий лис»! Как тебе имячко?

— Не смеши камбалу на горячем противне! — фыркнул Клаус Тоде. — Она и так смешная. Ты бы еще назвал это корыто «Гончей».

Но Карстен Роде в каком-то провидческом наитии уже отдавал приказание сделать соответствующую надпись на борту судна. Оно и впрямь порыжело и заржавело от старости. И его капитану нужно было проявить поистине лисью хитрость, чтобы победить более сильного противника. А Голштинец очень надеялся добыть себе настоящий флагманский корабль новой постройки и с большим количеством пушек на борту.

Остальных два пинка строились на верфях острова Борнхольм, принадлежащего датской короне. По настоятельной просьбе Стахея Иванова их назвали «Царица Анастасия» и «Варяжское море». Похоже, эти имена были подсказаны ему кем-то из высокородных московитов, чтобы угодить царю Ивану Васильевичу.

Постройкой кораблей распоряжался Ганс Дитрихсен. На одном из них ему предстояло занять капитанский мостик. Второе судно поступало под командование Клауса Тоде, доброго знакомого Карстена Роде еще со времен его прошлых каперских похождений. Тоде был отличным моряком, но его губила приверженность к спиртному.

Голштинец отыскал Клауса Тоде в порту на мешках с соленой рыбой в совершенно непотребном виде — корсар был пьян до изумления. Удивительно, как он вообще не замерз — дело было зимой. Но после того, как Тоде получил приглашение выйти в море в качестве капера, его словно подменили. Он перестал пить и с утра до вечера торчал на верфях, придирчиво осматривая каждый гвоздь, вбитый в палубу его будущего судна. На новые корабли были обещаны пушки от самого великого князя, а в придачу к ним и толковые пушкари-московиты.

Что касается Клауса Тоде, то старый морской волк съездил в отпуск к своей ненаглядной Фелиции, а по возвращении ударился во все тяжкие — не вылезал из таверн и пил запоем. «Доброжелатели» нашептали ему, будто бы Фелиция завела себе кавалера, и теперь боцмана одолевал бес ревности.

Оставался последний и, пожалуй, главный вопрос — подбор команды. Тут уж никак нельзя было пустить дело на самотек, тем более, поскупиться. Карстен Роде прекрасно отдавал себе отчет в том, что обещанное царем Иваном Васильевичем месячное жалование рядовым матросам в шесть гульденов — это курам на смех. Если дележ добычи не будет произведен «по справедливости», то капитана и офицеров разъяренные корсары просто вздернут на нок-рее. Каперская справедливость предполагала неукоснительное следование законам морского братства, в которых не было ни слова о каком-то там жаловании; оно полагалось лишь матросам военных флотов, но никак не рыцарям удачи.

Поэтому договоры с каждым будущим корсаром Карстен Роде заключал тайно, без присутствия подьячего. И условия в них были несколько иными, нежели те, что были согласованы с дьяками царя Ивана Васильевича.

Для своего судна Голштинец хотел набрать тридцать пять настоящих храбрецов; часть из них должна смыслить в морском деле и хорошо знать побережье Балтийского моря. Начало уже было положено — с ним согласились пойти знакомые ему поморы Ондрюшка и Недан. Серьезную воинскую науку они не проходили, зато море, которое было для них, образно говоря, повивальной бабкой, понимали на уровне интуиции.

Парни подговорили пойти на разбойный промысел еще троих товарищей, чем вызвали сильный гнев у Фетки Зубаки. Для артельного атамана потеря пятерых самых сильных и выносливых рыбаков была почти трагедией. Особенно он расстроился из-за Недана. Детина работал за троих, а соглашался получать сущий мизер. Но перечить Фетка Зубака не решился — государево дело; не ровен час нагрянет Басарга Леонтьев со товарищи... Ему становилось дурно только от одной этой мысли.

Когда Карстен Роде увозил с собой молодых поморов, артельный атаман провожал его широкой угодливой улыбкой. Только в момент выезда саней за околицу, он дал волю своему гневу, да так, что домочадцам пришлось спасаться бегством. А потом напился и долго плакал пьяными слезами, обнимая сундук-подголовник[86], жалея себя и еще неизвестно кого, пока не уснул.

Двадцать матросов Голштинец набрал из датчан. Разные это были люди. Но все хорошо знали морское дело и умели управляться с парусами. Некоторых рекомендовал Бешеный Якоб, и Карстен Роде подозревал, что не все они в ладах с законом. В том числе и новый штурман, который должен был заменить Ганса Дитрихсена...

— Почему сегодня такой грустный? — раздался голос над ухом, и Голштинец невольно вздрогнул.

Он поднял глаза и увидел совершенно разбойничью физиономию Бешеного Якоба. У хозяина трактира отсутствовала мочка левого уха, отсеченная саблей, и косил левый глаз: пуля чиркнула по виску, обнажив кости черепа, и теперь натянутая кожа зажившей раны делала бывшего пирата косоглазым.

— Радоваться нечему, — ответил Карстен Роде. — Пинк готов к выходу, а команда еще не набрана.

— Извини, больше мне предложить некого. За других поручиться не могу. Но выход у тебя есть...

— Это какой же? — живо заинтересовался капер.

— Можно найти крутых парней, которые жизнь не ставят ни в грош, в королевской темнице. Каперу царя московитов герцог не откажет. А они будут благодарны тебе до гробовой доски за то, что спас их от веревки или от возможности сгнить в сырых казематах заживо. Благодарны и верны.

— А что, дельная мысль! — повеселел Карстен Роде. — Сегодня же договорюсь с начальником тюрьмы, чтобы провести смотрины.

Голштинец не стал откладывать это дело в долгий ящик. Допив пиво, он решительно направился в кордегарию[87]. Там нашел знакомого офицера, и тот за несколько монет разрешил Карстену Роде посмотреть на узников; зачем это понадобилось Голштинцу, вояку не интересовало. Оба остались довольны друг другом. Капер — потому что не нужно было шибко раскошеливаться на мзду более высокому начальству, а офицер предвкушал, как после смены караула скрасит свою скучную бедную жизнь шикарным застольем с какой-нибудь ветреной красоткой без серьезных жизненных принципов.

Нарушителей спокойствия и жуликов во владениях герцога Магнуса было не так уж и много, поэтому они преспокойно умещались в каменном сыром колодце. Тем более, что здесь осужденные обычно долго не задерживались: кто мог, откупался (что приветствовалось и поощрялось жадным герцогом), и его выпускали на свободу, а совсем уж серьезных нарушителей ждал эшафот. Смертные приговоры приводились в исполнение быстро — город не мог позволить себе чрезмерных расходов на содержание заключенных.

В Тюремную башню Карстен Роде попал по мостику, перекинутому через шахту, где когда-то содержали львов. Шахта была глубиной в пять-шесть сажень, и теперь в нее стекались отходы. Поэтому на мостике вонь стояла изрядная, даже для капера, привычного к корабельным миазмам.

Вход в камеру был весьма оригинальным — через потолок. В потолке находилась дыра, куда бросалась канатная лестница для узников, а едва съедобную мучную болтушку в большой бадье опускали к ним вниз просто на веревке.

Сама же камера впечатляла размерами. Она была одна-единственная и занимала весь подвал башни «Длинного Германа». Чтобы рассмотреть узников, в темницу спустили фонарь.

— Эй вы там, крысы подвальные! — грубо рявкнул тюремщик, волосатый детина в кожаном фартуке, как у забойщика скота. — Подходи по одному к фонарю! Да так, чтобы ваши рожи были хорошо видны!

— А не пошел бы ты, тупая образина!.. — Из отверстия послышалась крутая виртуозная брань.

Карстен Роде невольно ухмыльнулся — сквернослов обладал талантом по части выражений. Уж не из вольного ли он братства?

— Ну, вы у меня попляшете!.. — разъярился тюремщик.

— Погоди, остынь, — похлопал его по плечу Голштинец. — Я буду сам с ними говорить. А это тебе на выпивку. — Он ткнул в лапищу тюремщика серебряный гульден.

— Премного благодарен, господин хороший, — угодливо сказал детина и отошел в сторону. — Говорите, коль вам хочется. Но как по мне, так их давно пора в расход.

— Эй, молодцы! — крикнул Карстен Роде в отверстие. — Кто желает выйти на свободу?

— Я! Я! И я тоже! — дружно раздалось в ответ.

— А почему не спрашиваете, что от вас потребуется взамен?

— Нам все равно, — ответил сквернослов; капер узнал его по голосу. — Мы готовы хоть в ад пойти, лишь бы выбраться из этой вонючей выгребной ямы.

— Что ж, и то верно. Кто-нибудь знаком с морским делом?

— Еще как знакомы... — проворчал сквернослов.

— Что он говорит? — поинтересовался кто-то на языке московитов.

— Как я понял, свободу предлагает, — ответил сквернослов на ломаном русском. — Но только тем, кто может ходить по морю.

— Крикни ему, что мы согласны! Мы поморы! Эй, господин хороший!

— Так он еще ничего толком не сказал, — осадил поморов кто-то из заключенных.

Карстен Роде уже довольно сносно освоил русскую речь, поэтому понимал, о чем шел разговор внизу.

— Будет вам и толк, только не упрямьтесь и подойдите к фонарю, — приказал он. — Да не толпой, а по одному!

Смотром разбойных физиономий Голштинец остался доволен: среди заключенных и впрямь нашлось несколько весьма колоритных персонажей. Но когда к фонарю подошли двое молодых поморов, как они себя назвали, он невольно присвистнул. Это были те самые парни, что в псковской корчме побили царских опричников! Карстен Роде напряг память, и в ней появилось странное словцо Стахея Иванова — ушкуйники.

Просматривая в кордегарии список, где были указаны прегрешения узников перед законом, капер лишь качал головой — как иногда странно судьба тасует карты. Тогда в Пскове ему захотелось иметь этих парней в своей команде, и вот они, пожалуйста, бери их тепленькими. Притом где — в темнице Аренсбурга! За тысячу миль от Пскова. Какая нелегкая занесла ушкуйников-московитов на Эзель?

Об этом как раз думали и братья Офонасьевы, Третьяк и Пятой. Спустя два дня после отъезда Ермака с атаманами, неумолимый Нагай послал их разведать верный путь к балтийским поморам. Он решил не дожидаться весны, а идти на Балтику санным путем, потому как в свете последних новгородских событий главарь ушкуйников, всегда отличавшийся даром предвидения, совершенно не сомневался: весной Волхов перекроют речными засадами. А где именно, поди узнай — ведь в Новгороде истреблены почти все его соглядатаи.

Немного повздыхав и посетовав, что атаман не дал им как следует передохнуть, братья опять оседлали коней и оправились на задание. А когда спустя три недели вернулись, то застали страшную картину. Стан речных разбойников был разорен, ушкуи сожжены, а в лесу валялись на поживу воронью тела их товарищей. Похоже, несмотря на меры предосторожности, возведенные Нагаем в обычай, царские слуги — уж неизвестно кто, стрельцы или опричники, — сумели подобраться к нему незамеченными.

Третьяк и Пятой решили, что в этом деле без казаков не обошлось. Только они были способны совершенно незаметно украсть яйцо из-под наседки, да так, что птица даже не шелохнется. Мелькнула у них и другая мысль: уж не причастен ли к этому нападению Ермак? Больно уж обиделся он на Нагая за то, что тот надерзил и не захотел пойти под его руку на службу к Строгановым. О предложении атамана казаков рассказала Марфушка; братьям Офонасьевым она была двоюродной сестрой.

Ни Марфушки, ни Нагая среди убитых Третьяк и Пятой не обнаружили. Или атаман ушкуйников сумел отбиться и уйти, или его пленили, что гораздо страшнее смерти в бою. Похоронив своих товарищей по христианскому обычаю, растерянные и упавшие духом братья решили вернуться к балтийским поморам, с кем уже успели наладить неплохие отношения.

Увы, им не суждено было затаиться и переждать лихую годину. В Нарве братьев опознали. Кто был доносчиком, неизвестно. Но они едва оторвались от опричников Малюты Скуратова, продолжавших искать в городе крамолу. Братьям повезло: преследователи были пьяными и посчитали, что одного их вида вполне достаточно, дабы привести ушкуйников в страх и трепет, подавить волю к сопротивлению. Царевы псы просчитались, потеряв при этом одного убитым и троих ранеными.

Нарва — небольшой город, спрятаться там негде, и братья от отчаяния отважились на небывалое дело: они схоронились на гостином дворе среди тюков с мехами, которые уже прошли таможенный досмотр и были водружены на сани датских купцов. Так они миновали все препоны, заставы и границу, и оказались в Курляндии. Правда, им пришлось немного поголодать, но это дело знакомое. Главное, что они не замерзли, да и морозы тогда стояли небольшие.

Покинув ночью купеческий обоз, братья взяли курс на вольный город Ригу. Там они рассчитывали затеряться среди приезжих иностранцев и дождаться весны, чтобы наняться на какое-нибудь промысловое или торговое судно. По дороге ушкуйники продали пять сороков[88] беличьих шкурок, которые не забыли прихватить с собой из обоза, и хоть отдали их за полцены (ушлый торговец небезосновательно посчитал, что они краденные), тем не менее денег на дорогу и пропитание им вполне хватило. Братья даже прикупили себе двух мохноногих северных лошадок, что и вовсе облегчило дальнейший путь.

И все было бы хорошо, не соблазнись они посулами вербовщиков новоиспеченного королька Магнуса. Те набирали наемников для своей опереточной армии, которая формировалась на острове Эзель, в Аренсбурге. Герцог создавал войско по велению великого князя московского Ивана Васильевича, который обязался содержать его за свой счет, лишь бы новый датский вассал оказал царю поддержку в войне против Речи Посполитой. Деньги от царя московитов, а также различное воинское снаряжение и продовольствие герцог получал исправно. Однако воевать поляков и литвинов не торопился, ссылаясь на различные заковыки и трудности.

Оказавшись в Аренсбурге, Третьяк и Пятой, надеявшиеся не столько поправить свое финансовое положение, сколько затеряться среди разноплеменного сброда, попали как кур в ощип. Наемники, больше похожие на бандитов, нежели на войско, днями слонялись без дела голодные и злые: герцог, скупой как самый распоследний ростовщик, выделял на их содержание совершенно мизерные суммы. В казармах часто вспыхивали ссоры из-за пустяков, нередко оканчивающиеся кровавыми поединками.

Как раз из-за такой заварушки братья и очутились в каземате Тюремной башни. То, что они в пылу побоища ранили нескольких сотоварищей, им запросто сошло бы с рук — случай ординарный, ничего особенного. Но под горячую руку ушкуйников попался дежурный офицер из ливонских дворян. Он очень надеялся на свое отменное владение шпагой, однако Третьяк и Пятой доказали, что и русские не лыком шиты. Офицер надолго вышел из строя, а братьев бросили в темницу, где они ожидали суда, исход которого практически не вызывал сомнений — поруганная дворянская честь требовала достойного отмщения...

Карстену Роде герцог и впрямь не отказал. Очень уж соблазнительно выглядела в его глазах задумка царя Ивана Васильевича создать свой каперский флот. Магнус небезосновательно полагал, что часть добычи морских разбойников осядет и в его казне, благо он обязался предоставлять судам Голштинца укрытие в своих гаванях. А где найдут свой конец освобожденные преступники — на плахе или в морской пучине — его мало волновало.

Из тюрьмы вышли десять человек. Народ был разношерстным: немцы, датчане, голландцы и русские. Наиболее подходили для корабельной службы голландцы, Третьяк и Пятой, а также дерзкий сквернослов, немец по национальности. Его звали Хайнц Шуце. Он был штурманом, немало поскитался и, как понял капитан из беседы с ним, имел какое-то отношение к морским разбойникам. Но какое именно, Шуце так и не проговорился. Однако предложение стать капером принял горячо и с большим удовольствием.

Карстен Роде отправил восьмерых освобожденных под командой Шуце осваиваться на пинке, а братьев Офонасьевых оставил при себе, вооружив до зубов и переодев в платье голландских моряков. Он знал, что им можно доверять. Обладающий даром предвидения, Голштинец начал ощущать в последнее время какое-то беспокойство. Ему казалось, что за ним постоянно наблюдает чей-то пристальный недружелюбный взгляд. Каперу это очень не нравилось, он чувствовал себя неуютно и пытался вычислить в толпе соглядатая (если тот, конечно, был). Но все его потуги оказывались напрасными — слишком уж много людей толпилось на узких улочках и тесных рынках Аренсбурга.

Первый звоночек надвигающейся опасности прозвучал вечерней порой, когда уставший Карстен Роде в сопровождении братьев возвращался на постоялый двор. Беду заметил востроглазый Третьяк. Ушкуйники и в Аренсбурге держались как во вражеском городе, хотя их новый статус предполагал спокойную размеренную жизнь: каперов взял под свое крыло сам король Магнус. И все, кому нужно, об этом знали. Но все равно парни держали очи широко открытыми, а чуткие уши — востро.

...Арбалет высунулся из подворотни всего на треть локтя[89]. Он был почти незаметен в надвигающихся сумерках. Но Третьяк сначала услышал характерный щелчок «козьей ноги» — приставного железного рычага для натягивания тетивы, затем тихий скрип предохранителя, освобождающего защелку, и, наконец, до его ушей долетело бурное дыхание стрелка: наверное, тот сильно торопился, чтобы обогнать Карстена Роде и его телохранителей и занять удобную позицию.

Нож мелькнул в воздухе как серебряная рыбка. Ушкуйник бросил его так метко, что попал точно в арбалетный болт. Невидимый стрелок от неожиданности ахнул, нажал на спусковой рычаг, и стрела, потеряв цель, вонзилась в ворота дома напротив. Пятой мгновенно понял, что к чему, выхватил пистоль и бросился в подворотню. Тем временем ошеломленный Карстен Роде пытался вынуть бесполезную в данной ситуации шпагу, но она почему-то никак не хотела покидать ножны.

Пятой вскоре вернулся. В руках он держал брошенный арбалет и чехол с болтами.

— Шибко быстрый... — буркнул он себе под нос. — Сиганул через забор, как кот, только его и видали.

— Чего не пальнул? — спросил Третьяк.

— Так ить потом неприятностей не оберешьси. Мы это ужо проходили.

— И то верно.

— Кто... кто это был?! — наконец прорвало и Карстена Роде; по запарке он задал вопрос на родном языке.

— Нехороший человек, — невозмутимо ответил Пятой на изрядно исковерканном немецком; он разумел чужие языки, правда, в пределах словаря рыночных торговцев. — Знамо, сукин сын, — добавил он по-русски. — Убивец. Чай, посулили ему хорошую деньгу. Интересно, в кого он целил-то?

Этот вопрос повис в воздухе. Карстену Роде и так все было ясно. Кто-то сильно не хочет, чтобы каперы царя московитов вышли в море. И если он останется в Аренсбурге еще неделю, как намеревался, за жизнь его нельзя будет дать и ломаного гроша.

— Завтра съезжаем — решительно заявил Голштинец, взяв себя в руки. — А сегодня переночуем в другом месте.

Миновавшая опасность — арбалетчик в засаде — это только цветочки. Не исключено, что их поджидают и возле постоялого двора. Интуиция даже не нашептывала, а кричала Карстену Роде: «Не ходи туда! Там смерть!». — он доверял этому голосу, который спасал его много раз.

Они развернулись и направили стопы в сторону таверны «Львиная яма». Каперы торопились — уже изрядно стемнело.

Бешеный Якоб совершенно не удивился, когда Карстен Роде попросил хозяина таверны приютить их на ночь.

— Рад, что ты еще жив, — сказал Флит.

— А что, ты в этом сомневался? — Карстен Роде бросил на него подозрительный взгляд.

— По правде говоря, да, были сомнения.

— Почему?

— Разговоры нехорошие пошли между клиентами. Будто шляются по городу пришлые людишки и про твои дела выспрашивают.

— Мало ли чересчур любопытных...

— Ну нет, эти люди, судя по тому, что я узнал, не относятся к праздношатающимся зевакам. Серьезный народ, битый.

— Может, хотят ко мне наняться? — не отставал капер.

— Это вряд ли. Иначе они пошли бы прямо к старому Иоахиму, которого ты подрядил в вербовщики и которого в Аренсбурге знает каждая собака.

— Ты их видел?

— Нет. Они ко мне не заходили... что довольно странно.

«Нет в этом ничего странного... — думал Карстен Роде, укладываясь спать на соломе в тесном сарайчике, где Якоб держал скотину перед убоем. — За мной идет облавная охота, и загонщики хорошо изучили мои привычки. Они не хотят, чтобы их приметили завсегдатаи «Львиной ямы». Народ тут простой, сразу захочет узнать, кто присоединился к их компании — уж не шпионы ли городского магистрата? А там слово за слово, и до драки недалеко. Которая может привести охотников за моей головой в подвал Тюремной башни...».

Он уснул рядом с овцой. Бедное животное, предназначенное к закланию, тяжело вздыхало и ворочалось. Беспокойство его передавалось каперу: он видел бессвязные, калейдоскопические сны, где сусальные картины родной стороны чередовались с кошмарами...

Флагманский пинк был небольшим судном, но готовить его к предстоящему походу приходилось как настоящий военный корабль. В первую очередь погрузили балласт: не как обычно — чугунные бруски, а просто валуны, которые засыпали мелким камнем. (Карстен Роде решил сэкономить, будучи абсолютно уверен, что пинку жить недолго и вскоре у него будет другой корабль.) Затем на балласт поставили бочки для воды, а пустоты между ними заполнили дровами. Эта часть судна называлась водным трюмом. Туда же опустили вино и провизию.

Около грот-мачты была установлена помпа, чтобы выкачивать воду со дна трюма. Вокруг самой мачты соорудили специальный ящик — «вель». Он шел от самого днища до нижнего дека и предохранял помпу от засорения и повреждения. Под палубой сделали помост — кубрик. Он занимал всю ширину корабля и хранил весь сухой провиант да хозяйство кока.

Пространство под кубриком поделили: в носу и корме отгородили крюйт-камеры для хранения пороха. Над ними разложили артиллерийские принадлежности и припасы.

По соседству с грот-мачтой устроили оружейную для хранения абордажного оружия: мушкетонов[90], пистолей, пик и сабель. Вокруг всего пинка по бортам натянули сетки для сундучков с личными вещами. Во время боя они будут защищать моряков от картечи и пуль противника.

Пушки и «барсы» установили на верхней палубе на легких лафетах, а пищали — на баке и шканцах. Под лафетами ожидали своего часа ломы и ганшпуги[91], а под пушками — все для чистких стволов и забивания зарядов: банники, прибойники и пыжевники. Часть ядер покоилась рядом с орудиями, в кранцах — кольцах из толстого троса, не позволявшим ядрам раскатываться по палубе.

Карстен Роде осматривал свое хозяйство в приподнятом настроении. Еще два-три дня — и можно выходить в море. Весна выдалась теплой, солнечной, свежий ветер так и просился, чтобы его поймали в паруса, а балтийская волна не была слишком крутой и норовистой, чего капер опасался больше всего — старый пинк кряхтел и трещал даже при легком ветерке.

Его мучил лишь один вопрос: где найти недостающих членов команды? Тех, кого присылал к нему вербовщик, старый Иоахим, он браковал нещадно. Это было в основном отребье, годное лишь к пьянке и мародерству: почти все они являлись сухопутными крысами, дезертировавшими из войск датского короля.

От неприятных мыслей, появившихся неожиданно как облако в ясный день, закрывшее солнце, Карстена Роде отвлек зычный голос Клауса Тоде с берега. Боцман наконец вышел из запоя и с невиданным рвением взялся за исполнение своих обязанностей. В данный момент он заканчивал приемку провианта и ругался с торговцем, запросившим за свой товар слишком много.

Рядом с ним стоял Стахей Иванов, которого великий князь московский обязал быть рядом с «наказным морским атаманом» не только на суше, но и на море — чтобы царской казны не миновала даже полушка. Подьячего мало интересовал процесс торговли; он с тоской думал о предстоящем выходе в море и мысленно прощался со своими домочадцами.

— Капитан! — кричал Клаус Тоде. — К нам новые соискатели!

В интонациях боцмана явственно слышался скептицизм. Старый морской волк относился с пиететом лишь к просоленным насквозь скитальцам морей, не раз и не два побывавшим в баталиях.

«Очередная пьянь... — с тоской подумал Карстен Роде, поняв по голосу боцмана, что новые кандидаты в члены команды его не впечатлили. — Роюсь в отбросах, как петух в навозной куче в поисках одной- единственной жемчужины».

— Давай их сюда, — нехотя приказал он.

Спустя какое-то время раздался стук шлюпки о борт, и на палубу по веревочному трапу один за другим поднялись пять человек. Было видно, что на них одежда с чужого плеча, однако некие флюиды заставили приунывшего Карстена Роде взбодриться и встрепенуться.

Он присмотрелся к соискателям повнимательней, и увидел, что под мешковатым платьем находятся крепкие мускулистые тела настоящих бойцов. Их легкие упругие шаги напоминали кошачью поступь, характерную для отменных фехтовальщиков. Особенно отличался этим сероглазый крепыш; он не шел, а как бы катился по палубе — настолько легки и непринужденны были его движения. Взгляды крепыша и капитана встретились, и Карстен Роде ощутил под сердцем холодок — на него смотрели две льдинки.

— Кто такие? — резко и требовательно спросил Голштинец.

Он хотел сразу показать, кто есть кто. Капитан морских разбойников должен быть не только жестким, но временами и жестоким к членам своей команды, иначе его просто не будут праздновать.

— Нам бы наняться... — робко сказал сероглазый, но Карстена Роде трудно было провести: робость наиграна.

— Это понятно и без объяснений, — нетерпеливо прищелкнул пальцами капитан. — Мне хотелось бы знать, во-первых, служили ли вы во флоте, и, во-вторых, как владеете оружием. Храбрецы вы или трусы, покажет первый же бой. Если при абордаже не будете пасти задних — почет вам и уважение команды гарантированы, ну а ежели заболеете «медвежьей» болезнью во время атаки и займете очередь в гальюн — тогда выбросим вас за борт, рыб кормить. Так я вас слушаю.

— Все мы не флотские, но трое из нас турок на море воевали, остальные не раз бывали в сухопутных сражениях, и все искусно управляемся с оружием, — снова ответил сероглазый; наверное, он был для четверых товарищей кем-то вроде атамана.

— Искусно, говоришь? Ой ли?

— Желаете проверить? — Серые глаза крепыша блеснули дамасской сталью.

— Непременно.

— Ну что же... — Крепыш обернулся к здоровяку и спросил: — Как тебе, Барнаба, не слабо на герц?

Тот лишь крякнул в негодовании — откуда такие сомнения?! — и достал из ножен карабелу устрашающего вида. Карстен Роде встретил нетерпеливый взгляд Третьяка и милостиво кивнул — давай, твоя очередь; братья, как обычно, не отходили от капитана ни на шаг. Они и проверяли будущих каперов на предмет владения холодным оружием. Что касается огненного боя, то из мушкетона в ближнем бою не промахнется и ребенок — картечь всегда найдет цель.

— Поединок до первой крови! — предупредил Карстен Роде. — Разить наповал запрещено. Кто ослушается, тому немедленная смерть.

Боцман, прибывший на судно вместе с соискателями, тут же продемонстрировал пистоли.

Зловеще просвистела карабела, и на саблю Третьяка обрушился удар неимоверной силы. Наверное, Барнаба хотел закончить поединок быстро и эффектно, как это делал неоднократно прежде. Но нашла коса на камень. Третьяк отшатнулся, саблю не выпустил, лишь прикусил нижнюю губу до крови от боли в кисти руки. А затем пошла лихая рубка. Сбежавшиеся на нечаянное представление члены команды пинка поддерживали зачинщиков одобрительными возгласами.

Барнаба бил по сабле ушкуйника словно молотом по наковальне. Третьяк больше защищался, да и что он мог поделать против стального вихря, разящего со всех сторон со страшной силой? Барнаба и впрямь был отменным мастером фехтования. Скоро всем стало понятно, что Третьяк проигрывает. Карстен Роде уже хотел остановить поединок, но тут раздался возглас Пятого:

— Гирька!

Третьяк на замахе отскочил, сунул руку за пазуху, вытащил гирьку на тонкой, но прочной цепочке, и начал ее раскручивать, словно крылья мельницы, при этом не забывая парировать удары Барнабы. Спустя считанные секунды гирька с цепочкой превратились в сверкающий круг, и когда его супротивник, несколько озадаченный таким невиданным трюком, сделал неуверенный выпад, ушкуйник выбросил вперед левую руку с гирькой, цепочка как змея обвилась вокруг клинка карабелы, и в следующий момент та упорхнула из рук Барнабы словно птичка. А еще через мгновение Третьяк оказался позади противника и обух его сабли — чтобы не порезать — чиркнул по шее Барнабы.

— Это не по-честному! — горячо и дружно запротестовали кандидаты в каперы на разных языках. — Бой только на саблях!

— В настоящей боевой схватке все подручные средства хороши, — жестко парировал капитан. — Это вам наука на будущее. Все, на этом испытание закончилось. Вы приняты в команду. Осталось заключить соглашение. Прошу в мою каюту. По одному!

Он был доволен. Наконец ему улыбнулась удача. Если все пятеро кандидатов хоть наполовину такие, как этот здоровяк Барнаба, то у него будет великолепная абордажная команда. А опыт подсказывал, что и остальные бойцы стоящие. Особенно сероглазый. Он готов был выйти на герц после Барнабы, и Карстен Роде очень сомневался, что Третьяк с ним совладал бы. Это мог сделать только второй брат Офонасьев; Пятой был куда быстрее и проворней Третьяка и разил как змея — молниеносно.

Так в списках команды пинка появились пять новых имен; скорее прозвищ: Барнаба, Черкас, Конрад, Смага и Литвин. Свои фамилии новобранцы не назвали. Впрочем, среди пиратов это было обычной практикой. Морские разбойники не имели ни малейшего желания, чтобы после всех своих морских приключений, когда они заведут себе жен и детей, прикупят таверну на оживленном торговом тракте или какое-нибудь иное доходное место, к ним явились полицейские приставы, заковали в железо и отвели в темницу или на эшафот.

Спустя сутки «Рыжий лис» вышел в море...

Военный корабль «Кристина» под шведским флагом летел по серой балтийской волне под всеми парусами. Он недавно сошел со стапелей верфи и со стороны казался игрушечным, настолько чистыми были его паруса без единой заплаты и идеальными обводы корпуса. Это был флейт[92] — новая разновидность парусных суден, совсем свежее изобретение талантливых голландских корабелов. Судно обладало отменной мореходностью и большой путевой скоростью.

Парусное вооружение «Кристины» состояло из трех мачт. Фок- и грот-мачта несли по три ряда прямых парусов, бизань-мачта — косой латинский парус, а выше его стоял прямой парус — крюйсель. На бушприте кроме блинда[93] был установлен еще и бом-блинд.

Главными новшествами в конструкции «Кристины» было значительное увеличение длины корпуса по отношению к ширине, что повысило его ходкость. Составные мачты упростили их замену при ремонте, а укороченная длина реев позволила применить более узкие и удобные в обслуживании паруса. И наконец взамен румпеля для поворота руля был установлен штурвал.

Капитан флейта Густав Берг, разодетый как павлин, стоя на капитанском мостике, самодовольно подкручивал усы. Все-таки король заметил его выдающиеся качества флотоводца и дал под командование столь совершенное во всех отношениях, отлично оснащенное судно. Постоянный соперник Берга капитан Якоб Швенцке, командир пинка, узнав о его назначении, едва не сошел с ума от зависти и злости на более удачливого сослуживца, как передали знакомые.

— Херр капитан! Нас преследуют! — раздался вдруг крик марсового[94] матроса.

— Кто? — крикнул в ответ Густав Берг.

— Какой-то пинк! Кажись, торговый... — Последняя фраза прозвучала не очень уверенно.

— Странно... Его флаг видно?

— Не могу разглядеть, херр капитан! Далеко.

— Дьявол! — Тут Густав Берг вспомнил, что марсовые должны полагаться только на остроту своего зрения и окликнул своего лейтенанта, который от нечего делать развлекался — пытался с помощью примитивной подзорной трубы высмотреть по правому борту остров Борнхольм, все еще скрытый утренней дымкой. — Тротт! «Волшебную трубу» мне, живо!

— Слушаюсь, херр капитан!

Лейтенант Тротт Виллиг быстро взбежал на мостик и вручил капитану длинную трубку из толстой кожи, схваченную бронзовыми кольцами, в которую были вставлены две оптические линзы. Она была придумана совсем недавно каким-то безвестным ремесленником, изготовителем очков, и служила развлечением для богатых и знатных господ, которые подсматривали в окна спален соседнего замка. Капитан Густав Берг одним из первых додумался использовать ее с пользой для дела, за что и получил благодарность адмирала шведского флота.

«Волшебная труба» приблизила неизвестный пинк, казалось, на расстояние вытянутой руки, и Густав Берг увидел, как на его мачте развевается зеленое полотнище с черным двуглавым орлом.

— Московиты?! — Удивлению капитана не было границ. — Тротт, ты когда-нибудь слышал о таком чуде — военный корабль царя Московии на Балтике? —Труба показала ему не только флаг пинка, но и пушки на палубе судна.

— Никак нет, херр капитан!

— Вот и мне не доводилось. Что им от нас нужно? Создается впечатление, что московиты решили навязать нам баталию. Каково, а?

Лейтенант весело расхохотался; капитан тоже развеселился.

— Наши пушки мигом превратят пинк в щепки, — сквозь смех заявил Тротт Виллиг.

— Думаю, победа над лоханью сумасшедших не добавит нам ни чести, ни славы, — решил капитан. — Пусть его. Идем прежним курсом.

Пинк упорно продолжал преследовать «Кристину». Однако самое удивительное — расстояние между судами постепенно сокращалось. На флейте были подняты все паруса, но московитам, наверное, помогал сам морской бог.

— Проучим наглецов! — наконец разозлился Густав Берг. — Зарядить пушки! — приказал он зычным голосом, а лейтенант и затем боцман повторили его команду. — Без моего приказа не стрелять! Подпустим ближе, чтобы разделаться с пинком одним залпом. Целиться в корпус!

Карстен Роде чувствовал высочайшее напряжение всех своих душевных сил. В какой-то момент ему показалось, что он стал крохотным, как самая маленькая мушка, и, превратившись в невидимку, проник в голову шведского капитана. Голштинец сразу понял, что тот замыслил.

Конечно же победить флейт в артиллерийской дуэли у пинка не было никаких шансов. Оставалось последнее — подойти вплотную и взять шведский корабль на абордаж. Это было настоящим безумием, но Карстен Роде и впрямь словно сошел с ума — именно такой хорошо вооруженный и быстрый корабль ему был и нужен, чтобы успешно пиратствовать в Балтийском море. Поэтому намерение шведского капитана разнести «Рыжего лиса» в щепки с близкого расстояния он не просто мысленно приветствовал, а молился, чтобы тот не передумал и его канониры не дали залп раньше времени.

Для этого только не нужно было их провоцировать, и Карстен Роде процедил сквозь зубы своему новому помощнику, яростно сверля его бешеными глазами:

— Стрелять только после того, как откроют огонь шведы! Не раньше! По моей команде! Выполнять!

Помощник так и не понял, что замыслил капитан, но промолчал. Кивнув в знак согласия, он побежал на артиллерийскую палубу.

— Клаус! — подозвал боцмана Карстен Роде. — Готовь на левом борту абордажную команду с «кошками»[95] и баграми! Собери самых метких стрелков, чтобы прикрыли парней огнем.

— Есть, капитан!

— Стой! Это еще не все. Готовьтесь откачивать воду из трюма. Поставь на помпы Барнабу и Недана. Они сработают за десятерых.

— Будет исполнено!

Клаус Тоде в ожидании баталии словно помолодел на добрый десяток лет. Ему предоставлялась прекрасная возможность излечить в бою свою несчастную душу, израненную неверной Фелицией. О том, какие будут последствия абордажа, боцман даже не хотел думать.

В отличие от Литвина. Конечно же под этим прозвищем скрывался Гедрус Шелига. Он попал в состав абордажной команды и теперь сокрушался о своей непроходимой глупости. Мало того, что море не было его стихией, так он еще умудрился попасть на судно, которым командует душевнобольной. И все это за каких-то шесть тысяч гульденов! (Остальные деньги, обещанные Готхардом Кетлером, он уже не чаял получить.)

Поначалу все получалось отлично. Он сумел без особых усилий завербовать в помощники четверых разбойников во главе с Ландскнехтом, посулив им золотые горы. Затем без приключений добрался до Аренсбурга, где — что удивительно! — не встретил ни одного врага и злопыхателя. Правда, по улицам города в дневное время Гедрус Шелига ходил в обличье старика, нацепив длинную седую бороду, напялив на себя ветхое рубище и натянув на глаза войлочный колпак.

Наконец, он сумел выследить Карстена Роде. Это по его поручению Смага — отменный стрелок из арбалета — устроил на капера засаду.

Но дальше все пошло наперекосяк. Кто же думал, что сумасшедший датчанин к тому же такой хитрец? Мало того, что Третьяк едва не отправил Смагу на тот свет, так капер еще и не вернулся на постоялый двор, где его с нетерпением поджидал сам Гедрус Шелига с остальными подручными. Предусмотрительный, дьявол его дери!

Пришлось наниматься на корабль, благо была вакансия. А что оставалось делать? Уйдут каперы в море, и ищи-свищи потом этого Голштинца по всем тавернам Курляндии и Дании. И все бы хорошо, да вот беда: верные псы капитана, московиты Третьяк и Пятой, не отходят от него ни на шаг. Даже спят в каморке возле каюты Карстена Роде. А бойцы они знатные. И чуткие, как гуси, которые спасли Рим.

Гедрус Шелига решил ждать удобного момента. В море до капитана ни ему, ни его помощникам не добраться. (Нет, убить датчанина, конечно, можно. Да вот только Литвина не устраивала перспектива болтаться потом повешенным на нок-рее.) Значит, нужно ждать пиратского загула в портовой таверне после удачного разбоя. По пьяной лавочке можно спроворить дельце тихо и чисто — комар носа не подточит.

Увы, похоже, надеждам этим сбыться не суждено. Гедрус Шелига плохо разбирался в морском деле, но даже со своими скудными познаниями он понял, что «Рыжий лис» лезет прямо в пасть ко льву с тремя коронами, нарисованному на полосатом сине-белом флаге шведского корабля. Скоро лев щелкнет клыками, и Гедрус Шелига со всей своей иезуитской хитростью и непревзойденной способностью выходить сухим из воды в самых сложных житейских ситуациях на сей раз пойдет ко дну.

«Жаль... чертовски жаль! — философски подумал Литвин. — Все могло быть прекрасно... Жизнь и так коротка, а я, идиот, своими руками урезал ее до размера мышиного хвостика. Ну что же, коль пришла пора умирать, нужно по крайней мере уйти достойно. Труса праздновать надо было раньше — когда герцог делал мне свое предложение».

И залп грянул! Два ядра перелетели через пинк, но большая часть их ударила в его корпус, сделав из него решето. Судно содрогнулось, и, как показалось Карстену Роде, жалобно вскрикнуло. А затем в трюм хлынула забортная вода, и корабль начал тонуть.

— Откачивайте, сучьи дети! — заорал он на Барнабу и Недана, которые словно остолбенели — стояли и глупо хлопали ресницами. — Откачивайте, якорь вам в глотку!

Видимо, грохот пушечных выстрелов оглушил новобранцев. А может, здоровяков напугали жерла пушек, которые смотрели, казалось, прямо на них — швед был совсем рядом.

Крик капитана привел Барнабу и Недана в осмысленное состояние, и они схватились за рукоятки помпы. Наверное, им никогда прежде не приходилось рвать жилы. Они начали откачивать воду в таком потрясающем темпе, что «Рыжий лис» перестал погружаться и по-прежнему шел на сближение с флейтом, хотя и с меньшей скоростью.

Густав Берг чересчур поздно понял замысел капитана пинка. Сначала он торжествующе расхохотался, когда ядра едва не разломили вражеское судно пополам. Дело сделано, решил швед, и устроился поудобней, чтобы понаблюдать за агонией противника.

Но когда он с огромным удивлением отметил, что искалеченный, полуразрушенный пинк не тонет, а продолжает сближаться с ним, капитан забеспокоился. Густав Берг присмотрелся и увидел (благо до вражеского судна уже было рукой подать), что московиты готовятся к абордажу.

— Орудия к бою! — приказал Густав Берг; и тут же опомнился — канониры только начали их заряжать. — Лейтенант, мушкетеров на правый борт! Поторапливайтесь, поторапливайтесь!

Карстен Роде, в кирасе и шлеме, стоял у левого борта вместе с командой. Он боялся. Нет, не смерти, а того, что корсары-новобранцы еще не научились как следует обращаться с абордажными крюками и могут промахнуться с первого раза; а второго шанса зацепиться за флейт может и не быть.

Увидев, что возле борта шведского корабля собираются стрелки с мушкетами, он наконец дал команду своим канонирам:

— Пли!

Залп орудий пинка показался детским лепетом по сравнению с грохотом пушек флейта, несмотря на то, что Карстен Роде приказал перетащить остальные «барсы» на левый борт. Но эффект от выстрелов превзошел все ожидания.

Канониры капера по указанию капитана целили по парусам флейта, — Карстен Роде не хотел причинять будущему флагману своей эскадры серьезного вреда — и когда на шведов посыпались сверху обломки рангоута, те пришли в замешательство. А опомнившись и снова взявшись за мушкеты, чтобы перестрелять московитов как куропаток, шведские стрелки вдруг оказались под убийственно прицельным огнем мушкетонов. Картечь выкашивала их, словно косой, и когда корабли ударились бортами, остановить ораву корсаров было практически некому. Но пинк от удара совсем начал разваливаться, и скорость его погружения значительно возросла.

— Мы тонем, капитан! — прокричал Клаус Тоде.

В это время самые опытные каперы из абордажной команды, притаившиеся на носу корабля среди обломков, вскочили на ноги и с нечеловеческими криками забросили абордажные «кошки». Броски получились удачными — почти все крюки впились в деревянные части флейта. Ухватившись за цепи крючьев, корсары сначала натянули их, а потом хорошо закрепили. После этого судно каперов, удерживаемое цепями, прекратило погружаться.

— К дьяволу! — рявкнул Карстен Роде. — Снимай канониров! — приказал он боцману. — Все на флейт! Вперед, ребята, за мно-ой!!!

Корсары, висевшие гроздьями на снастях «Рыжего лиса», с диким воем посыпались на палубу шведского корабля. Почти все они раньше бывали в серьезных передрягах, поэтому предстоящая схватка не страшила их, а наоборот — добавляла перцу в кровь и хмельного азарта в голову. Завязалась кровавая рубка.

Густав Берг дрался с отчаянием обреченного. Столь быстрый переход из состояния охотника в положение дичи потряс его до глубины души. Ему казалось, что он спит и видит дурной сон. Ну не мог он, один из лучших капитанов Его королевского величества, допустить такой промах, не мог! Это невозможно. Никак невозможно!

И тем не менее факт был налицо: на палубе флейта — его флейта! — находились враги и теснили матросов, которых было больше, но они плохо управлялись с холодным оружием.

Гедрус Шелига первым добрался до капитана шведского судна. Упоение боем поразило и Литвина. Он был без памяти рад, что не пошел на дно, а уж схватка на саблях была его стихией. Тут он мог хоть в какой-то мере распоряжаться своей судьбой.

Гедрус Шелига скрестил свою саблю со шпагой Густава Берга и с удивлением обнаружил, какой ему попался крепкий орешек. Швед в свое время обучался фехтованию у одного из лучших европейских мастеров клинка: его шпага порхала как ласточка, и вскоре Литвин уже помышлял только о защите.

В какой-то момент он поскользнулся на залитой кровью палубе и упал на одно колено. Великолепный клинок шведского капитана, сработанный толедскими мастерами, метнулся к горлу Литвина словно атакующая змея. Гедрус Шелига не успевал ни защититься, ни сменить позицию, чтобы избежать разящего выпада. Время словно остановило свой бег. Он с ужасом наблюдал, как сверкающее острие медленно и неотвратимо приближается к его телу, и никакая сила не в состоянии остановить это смертоносное движение.

Наверное, Гедрусу Шелиге еще рано было стучаться в дверь к святому Петру, привратнику того света. Судьба, часто жестокосердная к хорошим людям, почему-то благосклонна к подлецам и негодяям. Видимо, из соображений мирового равновесия — хороших людей все-таки больше.

Кутласс Карстена Роде обрушился на шпагу шведского капитана со страшной силой — капер вовремя заметил, какая опасность грозит Литвину, и поспешил ему на помощь. Хорошо закаленный клинок не сломался, но Густав Берг не сумел удержать шпагу в руках, и она блестящей рыбиной запрыгала по палубе.

— Сдавайтесь, черт вас подери! — рявкнул Карстен Роде, приставив острие своего клинка к горлу шведского капитана. — Прикажите людям сложить оружие! Мы не сделаем вам ничего плохого!

На Густава Берга, который до этого был сама энергия, словно гора свалилась. Он мгновенно посерел лицом, подогнул плечи и каким-то деревянным голосом произнес:

— Выйти из боя... Сложить оружие...

— Громче!

Густав Берг повторил, но опять чересчур тихо. Тогда этот приказ озвучил лейтенант, Тротт Виллиг, находившийся неподалеку. Он уже утратил надежду остаться в живых и запаниковал. Поэтому слова капитана он даже не услышал, а прочитал по губам.

— Вот так оно будет лучше... — Карстен Роде широко улыбнулся. Мечта иметь отменный боевой корабль свершилась!

Подчиненные Густава Берга были рады получить такой приказ. Они сражались только из упрямства, которым всегда отличались их предки-викинги. Вскоре всех оставшиеся в живых шведов каперы согнали на бак. До пленников только теперь дошло, что судно захватили не московиты, государевы люди, а корсары. Многие из них тут же пожалели: зря так быстро сложили оружие — морские разбойники со своими жертвами не церемонились, чаще всего просто выкидывали их за борт. И теперь шведские матросы со страхом ожидали своей участи.

— Мы высадим вас на ближайшем острове, — сказал им Карстен Роде; шведы облегченно вздохнули. — Я всегда держу свое слово. К сожалению, мы не можем дать вам шлюпки; у нас их мало, на всех не хватит. И потом, они нам и самим нужны. А пока отдыхайте... — И добавил милостиво: — Наш доктор перевяжет вам раны.

Карстен Роде с легким сердцем и без ностальгии смотрел, как «Рыжий лис» исчезает в морской пучине. Он, конечно, был благодарен кораблю — за то, что тот бестрепетно пошел на заклание и выдержал такую жестокую бойню. Но привязаться к нему сердцем, как это обычно бывает у моряков, которые долго ходят по морям на одном и том же судне, не успел, да и не считал нужным. Старый пинк был всего лишь калифом на час.

— Ну как, я прав был, назвав пинк «Рыжим лисом»? — весело спросил он Клауса Тоде, стоявшего рядом.

— Капитан, ты провидец! — восхищенно воскликнул боцман. — Мы утратили всего четверых человек, а получили взамен великолепный боевой корабль. Теперь мы ого-го! — столько дел наворочаем...

— Это точно. Ты с новым хозяйством разобрался?

— Не успел, — признался боцман.

— Тогда займись делом. И смотри, чтобы наши орлы даже не прикасались к спиртному! Высадим шведов, вот тогда и отпразднуем победу.

— Будет исполнено, капитан!

Спустя несколько часов шведам пришлось искупаться. Вплотную к берегу небольшого островка флейт подойти не смог, а рисковать шлюпкой (прибой был чересчур бурным) Карстен Роде не захотел. Поэтому шведов «пригласили» прогуляться по доске[96] — счастливым победителям требовалось представление, и умудренный опытом капитан пошел навстречу их желаниям.

Но Голштинец все же не захотел выставить себя коварным извергом: каперы не стали связывать пленникам руки, а только наложили повязки на глаза. Карстен Роде приказал соорудить из обломков рангоута плот, на который погрузил провизию, вино и две бочки воды, чтобы шведские матросы не голодали и не умерли от жажды, пока их не снимет с острова какое-нибудь судно.

— Мы еще встретимся! — не удержался Густав Берг.

Все-таки он был храбрецом. А может, на дерзость его толкало отчаяние. Но Карстен Роде проявил к нему снисходительность и пропустил угрозу, прозвучавшую в словах шведа, мимо ушей.

— Всегда к вашим услугам, герр капитан. Милости просим, — ответил он и добавил, едко ухмыляясь: — Жду вас с очередным флейтом.

Густав Берг в ярости заскрипел зубами, но у него хватило выдержки промолчать. Оттолкнув капера, намеревавшегося завязать ему глаза, капитан разбежался и сиганул в воду с ловкостью ныряльщика за жемчугом — он и впрямь оказался отменным пловцом. Все разочарованно загудели — такое знатное пари не состоялось.

Только избавившись от опасного груза, — шведов было вдвое больше, нежели каперов, и Карстен Роде боялся их попытки освободить корабль, когда корсары перепьются, — Голштинец приказал выкатить на палубу бочку с добрым вином, и вскоре трезвыми остались лишь вахтенные.

Гедрус Шелига пил крепкое немецкое вино как воду. Смерть опять махнула косой и снова мимо. Но на сей раз она подошла чересчур близко. Может, это намек на то, что он заигрался с судьбой в прятки и пора платить по счетам?

И потом, как теперь быть с заданием? Получается, он должник Карстена Роде; ведь капитан спас его от верной гибели. При всем том, интриган и иезуит по натуре, Гедрус Шелига не лишен был некоторых качеств, присущих порядочному человеку, и одним из них было чувство благодарности. Не так уж много в его жизни, мутной и запутанной, как клубок овечьей шерсти в руках подслеповатой старухи, встречалось людей, кому он обязан бескорыстной помощью. Бескорыстие — редкий товар, имеющий совсем другую цену, нежели все остальное.

Клаус Тоде радостно ухмылялся. Улыбка не покидала его грубое обветренное лицо с того момента, как он очутился на борту флейта. Она была такой широкой и искренней, что шведы от него шарахались. Матросам, воспитанным на древних сагах о викингах, казалось, что перед ним безумец, берсеркер. А он наслаждался упоением боя и смертельной опасностью. Боцман дрался и мстительно представлял, как зарыдает безутешная Фелиция, когда получит извещение о его гибели. Кому она будет нужна? Кто принесет к ней в дом увесистый кошелек с гульденами, чтобы она накупила разных тряпок и потом вертелась днями перед зеркалом? Кто ее накормит и обогреет? Вот тогда она и поймет, что значил для нее Клаус.

Сражение закончилось победой, Клаус Тоде остался в живых, но улыбка так и осталась на его лице — словно приклеенная. Только теперь он улыбался по другому поводу — почин получился знатным. А значит, в следующий отпуск он привезет Фелиции кучу всякого добра и разные украшения, на которые она так падка. После таких подарков ее бурные ласки сводили Клауса Тоде с ума.

— Радуемся, старый дружище? — Тяжелая длань капитана опустилась на плечо боцмана.

— Как не радоваться, — ответил Клаус Тоде. — Вон какую отличную посудину приспособили. Это не «Рыжий лис», который на ладан дышал.

— А кстати, как называется флейт? По запарке из головы вылетело.

— «Кристина». Очень даже подходящее имечко. Я бы его оставил. Дурная примета менять названия кораблей. Вон, «Рыжий лис», уже на дне покоится...

— Плевать на приметы! Мы обхитрим поверье. «Кристина» — это девушка, не так ли?

— Какие сомнения...

— Вот и отлично. Раз девушка, значит, невеста. Назовем корабль... «Веселой невестой»! Уж повеселимся мы с нею всласть... Нужно только увеличить численность команды, а то у нас на вторую и третью вахту людей не будет хватать. И добавим орудий — подьячий обещал от щедрот царя Ивана Васильевича. Обещал ведь, Стахей?

Тот лишь задумчиво кивнул в ответ. Он как раз мысленно подсчитывал, на сколько могут потянуть трофеи. В казне шведского капитана денег было немного — всего около трех тысяч талеров; зато сам корабль и пушки стоили большую сумму, которая раза в три перекрывала затраты на затонувший пинк. Так что Стахею Иванову было чем отчитаться перед великим князем московским.

Приближался вечер. Легкий бриз надувал паруса «Веселой невесты», и она в своих белых свадебных одеждах-парусах скользила по морю практически без качки, как большие санки по чистому льду. Карстен Роде держал курс на остров Борнхольм, где его ждали остальные корабли пока еще маленькой каперской эскадры, и где он намеревался создать свою базу. Нарва, назначенная Малютой Скуратовым в качестве стоянки будущего каперского флота, находилась чересчур далеко от морских торговых путей. 

Шведский король Юхан III был сильно разгневан. Он вскочил с кресла и забегал по кабинету, заставив тем самым риксадмирала Класа Флеминга и советника Хенрика Горна подняться. Длинная, обычно хорошо уложенная рыжая борода короля растрепалась, а вислые усы воинственно встопорщились и стали похожи на бычьи рога. Казалось, Юхан III хочет забодать своих подданных.

— ...Это не лезет ни в какие ворота! — громыхал король. — Капер московитов почти разрушил нам торговлю! Народ может остаться без хлеба! Сначала этот негодяй напал на ганзейскую купеческую флотилию из пяти судов, шедшую с грузом ржи из Данцига[97]. А затем атаковал уже наши суда с зерном. Из семнадцати кораблей от него не ушел ни один! Это же какие деньги?! Я спрашиваю вас, риксадмирал, когда покончите с этим безобразием?! Чем занимаются ваши подчиненные, черт их подери?!

— Мы пытаемся противодействовать разбойнику, — ответил Клас Флеминг. — Но у него уже не три корабля, как было еще совсем недавно, а целая флотилия: по сведениям агентов, шесть вооруженных флейтов и с десяток пинков и буеров[98]. С этой силой приходится считаться.

— Вы что, предлагаете все так и оставить?! Пусть наемник царя Московии грабит и продолжает бесчинствовать возле наших берегов, а мы будем только сокрушаться и просить Господа, чтобы тот своей волей наказал пирата. Кто такой этот капер?

— Известная личность, Ваше Величество... — нехотя ответил Хенрик Горн. — Три года назад он много крови у нас попил. Зовут его Карстен Роде. Тогда он имел каперское свидетельство датского короля Фредерика. А сейчас его взял под крыло Магнус Датский — вассал царя Ивана Васильевича. Свою добычу разбойник сбывает большей частью в Копенгагене. Базируется на Борнхольме. Там ему покровительствует наместник Киттинг.

— Я не слышу ваших предложений. — Король повернулся к Флемингу. — Или наш флот не в состоянии справиться с каким-то капером? А может, это риксадмиралу Флемингу такая задача не по плечу?

— Нужно создать специальное подразделение, эскадру для охоты. — Красное обветренное лицо риксадмирала приобрело багровый оттенок; казалось, что вот-вот его хватит апоплексический удар.— Чтобы оснастить, как следует, корабли и посадить на них команды солдат, требуется ваш указ.

— Я готов подписать его хоть сейчас!

— Сегодня же указ будет у вас на письменном столе, Ваше Величество.

— Хорошо. Я жду. Все. Вы свободны.

Риксадмирал Клас Флеминг и королевский советник Хенрик Горн покинули кабинет короля в разных настроениях. Если командующий шведским флотом расстроился, то советник испытывал злорадство, удачно маскируя его под хмурой сосредоточенностью. Временами он ненавидел Класа Флеминга. Ведь риксадмирал был в фаворе, а Горна, попавшего в опалу, король назначил всего лишь своим советником, подсластив таким образом горькую пилюлю.

В 1558 году король Густав I Ваза назначил Хенрика Горна советником тогда еще принца Юхана. Он сопровождал принца во время его свадебного путешествия в Польшу, где тот женился на Катарине Ягеллонке — сестре короля Сигизмунда Августа, враждовавшего со Швецией. Предусмотрительный, осторожный и весьма искушенный в дворцовых интригах Хенрик Горн предупреждал, что из-за этого брака у герцога может случиться конфликт с братом — шведским королем Эриком XIV. Но его подопечный не внял предостережениям и поплатился за это.

Вскоре Юхан был обвинен в измене и на риксдаге 1563 года приговорен к смерти. Он был пленен королевскими войсками и заключен в замок Грипсхольм. Верная Катарина разделила с ним участь заключенного. Но казнь отменили, и принц Юхан просидел под стражей до 1568 года.

В том же злосчастном 1563 году Хенрик Горн перешел на сторону Эрика и сразу же получил королевское расположение: его назначили главнокомандующим шведских войск в Эстляндии. Спустя два года он стал наместником Ревеля. Но после поражения в одном из сражений Горн был смещен с поста главнокомандующего, а когда в 1568 году короля Эрика свергли вследствие заговора принца Юхана и его младшего брата Карла, Горну пришлось отказаться и от должности наместника. В 1569 году, правда, он стал государственным советником Швеции, но король Юхан уже утратил к нему всякое доверие. Это обстоятельство торчало в душе Хенрика как заноза.

У Горна был свой план, как разделаться с Карстеном Роде. Он не очень верил в усилия шведского флота. Тем более, под командованием риксадмирала Флеминга. Горну была хорошо известна история с капитаном флейта «Кристина», положившего начало флотилии капера московитов. Какой адмирал, такие у него и подчиненные. Это же надо — старый грузовой пинк, которому самое место кладбище, выиграл баталию у военного корабля! Событие даже не печальное, а просто смешное.

И что? А ничего. Капитана флейта, любимчика риксадмирала, временно понизили в должности, вскоре он получил новый корабль, а сам Клас Флеминг выслушал поучительную лекцию короля, напоминающую церковное отпущение грехов, и с легким сердцем продолжил исполнять свои обязанности. Тогда как его, опытного военачальника Хенрика Горна, отстранили от должности главнокомандующего за сущий пустяк.

Покинув дворец, советник направился в гавань. Там его уже ждал быстроходный буер. Подняв паруса, легкое стремительное суденышко взяло курс на остров Юргорден. В пятнадцатом веке его приобрел будущий король Швеции, и с той поры он управлялся только монархами. Юргорден был почти не заселен, и король Юхан решил превратить остров в парк для охоты.На берегу же небольшого, скрытого от посторонних взглядов залива находилась рыбачья избушка. Кто и когда ее построил, не знали даже старики. Она-то и была целью Хенрика Горна.

В заливе на легкой волне колыхался небольшой парусно-гребной бот, обычно применявшийся для перевозки пассажиров и грузов с берега на крупные суда и изредка — для прибрежного лова рыбы. Команда бота, вся в одежде мирных рыбаков, насторожилась при виде буера. Но стоящий на носу Горн два раза махнул красным платком — и «рыбаки» оставили в покое мушкеты, прикрытые для маскировки тряпьем, и продолжили прикладываться к вместительной фляжке, в которой была явно не вода.

В избушке за колченогим столом сидел польский капер Ендрих Асмус. Получив послание Хенрика Горна, он долго колебался, — ехать не ехать... может, стоит выждать, разузнать причину срочного вызова на тайную встречу... а то, неровен час, сдаст его швед со всеми потрохами. Но жадность пересилила соображения на предмет безопасности: больно уж хорошо платил Хенрик Горн за услуги.

И все же польский капер решил подстраховаться. Когг и два пинка, ради предосторожности вывесившие шведский флаг, ожидали его в шхерах. На встречу он прибыл заранее, с командой испытанных бойцов. Обшарив весь остров, но, не обнаружив засады, Ендрих Асмус немного успокоился. Однако оружие держал наготове. Только когда Хенрик Горн вошел в хижину, а матрос-наблюдатель дал знак, что на берег он высадился один, капер облегченно вздохнул и расслабился.

— Не желаете ли, ваша милость, поправить здоровье? — несколько развязно спросил пират, указывая на бутылку превосходного рома.

Это был новый, экзотический для Северной Европы напиток. Производился он на далеком Барбадосе, и многие состоятельные люди платили за него большие деньги, а уж балтийские пираты и вовсе готовы были заложить душу за одну только бутылку; или то, что находилось у них на месте души. Они не хотели отставать от своих удачливых товарищей по профессии — пиратов Мейна[99], у которых ром был на первом месте. Вот и Ендрих Асмус захватил партию поистине золотого напитка, ограбив судно английского купца полмесяца назад.

— Не откажусь, — ответил советник, хотя ему и претила всякая фамильярность.

Он был взбудоражен своим замыслом, прокручивая в голове всевозможные варианты предстоящей операции по захвату капера московитов. Именно захвату — смерть Карстена Роде не входила в планы шведа. Пусть его потом казнят на центральной площади Стокгольма, но все люди (а главное, король) будут знать, что поимка пирата — это заслуга Хенрика Классона Горна.

Капер наполнил оловянные кружки, и они молча выпили — каждый за свое. Горячая волна прокатилась по телу шведа, и он воспрянул духом. То, что раньше казалось невозможным, теперь выглядело детской забавой.

— Мне нужна твоя помощь, — без обиняков сказал Горн, когда кружка показала свое дно.

— Всегда готов служить вам, — ответил поляк с подчеркнутой любезностью.

«За хорошие деньги», — с иронией подумал Хенрик. Но вслух молвил другое:

— Шведская корона заинтересована в поимке одного из твоих товарищей по ремеслу...

Лицо Ендриха Асмуса немедленно приняло отстраненный вид. Он сухо спросил:

— Вы желаете моей скорой погибели, ваша милость?

— Как ты мог такое подумать! — возмутился Горн.

— А вот подумал. Если каперы узнают, что я помог вам поймать одного из них, на Балтике мне делать будет нечего. За мной начнется охота, и каждый из вольного морского братства сочтет своей кровной обязанностью принести на общий совет мою голову, отделенную от туловища.

— Но вы ведь живете друг с другом как кошка с собакой!

— Да, часто так оно и есть. Однако это НАШИ разборки. Они посторонних не касаются. Удар шпагой за обиду, дуэль кораблей при случае — такое бывает. Но чтобы выдать товарища властям, — неважно какой страны — это уже преступление. Оно очень строго карается по законам нашего кодекса.

— У вас есть законы? — удивился Хенрик Горн.

— Ваша милость, у нас есть не только законы и определенные правила, но даже такое понятие, как честь, как это ни смешно.

— Дьявол! — воскликнул крайне огорченный швед. — Ты просто убиваешь меня. И что мне теперь делать с этим Карстеном Роде?!

Ендрих Асмус вдруг сильно побледнел. Он быстро плеснул в свою кружку добрую порцию рома и выпил ее одним залпом. А затем спросил вмиг охрипшим голосом:

— Вы имеете в виду Голштинца?

— Не знаю, кто он — датчанин, голштинец... — это не суть важно. Но этот сукин сын много горячего сала залил нам за шкуру. Если остальные каперы лишь щипают купеческие караваны, то этот разбойник потрошит их как повар кур.

— Сколько?..

Хенрик Горн, намеревавшийся продолжить свои горестные излияния, запнулся на полуслове. Он посмотрел на поляка и увидел, что лицо Ендриха Асмуса исказила злоба. «Эге, дружище, да ты неровно дышишь к каперу московитов, — подумал швед. — С чего бы? Не верится, что это крайнее проявление патриотизма. Похоже, здесь замешано личное...».

— Значит, ты согласен на мое предложение?

— Сколько?.. — опять прохрипел пират.

При всей своей ненависти к Карстену Роде, поляк не забыл о денежном вопросе. Ведь его команде нужно было платить, иначе она и пальцем не шевельнет, чтобы исполнить прихоть капитана. Весьма опасную прихоть, если уж начистоту. И тем более никто не будет гоняться за Голштинцем, «подвиги» которого были у всех морских разбойников на слуху.

Великолепный побег Карстена Роде из плена на собственном пинке польский пират воспринял как личное оскорбление. В ярости он застрелил вахтенного, приказал поднять паруса и отправиться в погоню. Увы, его команда была в таком состоянии, что о работе со снастями не могло быть и речи. Это и сказал ему Кшиштоф Бобрович, удерживающийся на ногах лишь силой воли. Ендрих Асмус едва не убил тогда своего захмелевшего лейтенанта, но, хвала Христу и Деве Марии, вовремя опомнился.

Когда до Ендриха Асмуса дошли слухи, что Карстен Роде снова занялся каперским промыслом, приунывший было поляк воспрянул духом в надежде на встречу с Голштинцем. Он собрал всю свою пиратскую эскадру из пяти боевых единиц, и вышел в море с одной-единственной целью: головой Роде. Благо у того было всего три корабля, как донесли поляку его агенты на Борнхольме.

Однако вскоре эту затею пришлось оставить. Потому что охотник запросто мог превратиться в зайца — у Карстена Роде появилась целая флотилия почти из двух десятков хорошо вооруженных и оснащенных кораблей, которая постоянно получала пополнение. Как-то Ендрих Асмус все-таки встретил каперов царя Московии, но, едва завидев их зеленые флаги с черным двуглавым орлом, тут же приказал изменить курс и ушел под защиту польских батарей, расположенных на суше...

— О цене мы договоримся, — осторожно ответил Хенрик Горн.

Швед сообразил: у него появился отличный шанс поторговаться. Похоже, у поляка какие-то личные счеты с капером московитов. А это значит, что он готов хоть даром взяться за исполнение замысла Хенрика Горна. Но королевский советник, сам опытный военачальник, прекрасно понимал, что без финансовой и военной поддержки усилия пирата окажутся бесплодными.

— Добро! — решительно сказал Ендрих Асмус. — Тогда выкладывайте, ваша милость, свои соображения.

Хенрик Горн наклонился к поляку и, понизив голос, словно боясь, что его подслушают, начал излагать свой план...

Портовый городок Ренне на острове Борнхольм, где находилась резиденция наместника Киттинга, славился тремя вещами: копченой селедкой, сыром с голубой плесенью и... дешевыми товарами, которые сбывали каперы после удачных нападений на купеческие караваны.

Сельдь коптили по специальному рецепту еще дедовских времен: ее потрошили, нанизывали на специальные штыри и около двух суток выдерживали в душистом дыму тлеющей черной ольхи, древесина которой пропитывалась морской солью.

Что касается сыра, то это был наипервейший деликатес, присутствие которого на столе датского короля Фердинанда II считалось обязательным. Секрет его приготовления знали очень немногие, что было бо?льшей тайной, нежели сведения о месте, где зарыли свое золото тамплиеры. К слову сказать, старинную карту, с указанием захоронения сокровищ рыцарей Храма за огромные деньги предлагали иностранцам почти в каждой портовой таверне острова.

Третьим серьезным преимуществом Борнхольма перед остальными островами Датского королевства была колония морских разбойников. Они приносили борнхольмцам большую прибыль не только благодаря продажам награбленного добра, но и тем, что вырученные за него деньги корсары в основном оставляли в местных тавернах. Им покровительствовал сам наместник Киттинг — и каперам, находившимся под защитой датской короны, и прочим, которых никак нельзя было назвать друзьями Дании. С этого он имел хороший навар, превращая его в новые поместья и земли для собственного удовольствия.

Пиратские суда стояли в гаванях острова бок о бок с кораблями датского флота, их капитаны часто хаживали друг к другу в гости, нимало не смущаясь разницей в общественном положении. Это не было удивительно или предосудительно — многие командиры каперов вышли из обедневших дворянских семей.

Таверна «Хмельной викинг» считалась в Ренне одной из лучших. Ее содержал некий Харальд. Фамилии он не имел, только прозвище «Хромой» — от его левой ноги, укороченной по лодыжку рыцарским мечом: Харальд в молодые годы служил в армии пикинером.

Вести дела ему помогала то ли жена, то ли просто содержанка, которую звали Сигрид. Эьто была довольно-таки распутная бабенка лет тридцати с пышными формами и зычным голосом видавшего виды кондотьера — командира отряда ландскнехтов. На людях она вертела Харальдом, как хотела, а наедине ластилась к нему словно комнатная собачка — бывший пикинер мог и пришибить, если был не в настроении.

Но чаще всего Хромого Харальда видели веселым и улыбчивым. Может, потому, что он принимал самое деятельное участие в сбыте пиратских товаров и имел от этой деятельности гораздо большую прибыль, нежели с таверны. Но продать «Хмельного викинга» и избавиться от каждодневной головной боли — он такого и в мыслях не держал. Ведь лучшего места для заключения выгодных сделок с корсарами, чем его заведение в Ренне, на всем острове сыскать было трудно.

Карстен Роде сидел в таверне «Хмельной викинг», наслаждаясь покоем и добрым фряжским вином. Дела шли настолько успешно, что Голштинец уже не знал, куда девать деньги. Ну не закапывать же их в землю, в конце концов!

Только наивные глупцы полагают, что пираты прячут свои сокровища под землей, в пещерах или необитаемых островах. Спрятать легко, но потом попробуй их оттуда достать! И потом, деньги ведь могут понадобиться человеку в любой момент. Поэтому морские разбойники чаще всего давали их в рост купцам или другим торговым людям. Что касается Карстена Роде, то он предпочитал вкладывать свою долю в дело братьев Ганца и Пола Беренберга, голландцев по происхождению, проживающих в Гамбурге. Он знал братьев лично и не сомневался в их честности.

Но держать яйца в одной корзине нельзя. Это правило Голштинец выучил еще в Дитмаршене. Он усиленно искал новые, выгодные контакты с финансовыми воротилами Европы. Тем более, что теперь надзирать за ним было некому. В одной из баталий Стахей Иванов получил ранение, и Карстен Роде поспешил отправить его в Нарву, вручив тому на прощание целых два кошеля талеров. На эти деньги русский мог прожить две жизни. И потом, должен же кто-то замолвить за капера московитов доброе слово перед царем Иваном Васильевичем...

Напротив капитана умостился Гедрус Шелига. Как-то так получилось, что Карстен Роде приблизил к себе Литвина (правда, не настолько близко, как ушкуйников, братьев Офонасьевых). Скорее всего, потому, что Шелига разумел грамоте и знал несколько языков. Это помогало общаться с офицерами захваченных суден — иногда приходилось не только силой, но и увещеваниями развязывать языки, чтобы те указали, где хранится их корабельная казна.

Гедрус Шелига пребывал в душевном смятении. С одной стороны ему нравилась бесшабашная морская вольница. Он привык к постоянной качке, к соленым волнам, так и норовящим смахнуть зазевавшегося с палубы, к многочисленным схваткам, где нет места здравому рассудку, а действуют лишь первобытные инстинкты. И потом, плата, которую он получал за риск, была весьма приличной. Капитан не жадничал, хоть и присваивал себе львиную долю добычи, мотивируя тем, что нужно платить дань царю Московии, под чьим покровительством они находились.

А с другой стороны — он так и не выполнил задание Готхарда Кетлера. И не потому, что не мог. Просто у него рука не поднималась отправить Голштинца в Эреб. Он никак не мог выбросить из головы случай, когда капитан спас ему жизнь.

Временами Литвину хотелось плюнуть на свои переживания и, прицелившись Карстену Роде в спину, нажать на курок во время абордажной схватки — такого столпотворения, что в глазах рябит. И вряд ли кто-то потом будет в состоянии разобраться, чья пуля сразила капитана: своя или противника. Но что-то придерживало руку, какая-то неведомая сила, от чего Гедрус Шелига свирепел еще больше и дрался до изнеможения, чем заслужил уважение товарищей.

К столу подошла Сигрид. Она положила глаз на капитана, и пыталась завлечь Карстена Роде в свои сладкие сети. Наклонившись над столом так, что ее белоснежные упругие груди едва не вывалились из корсета, барышня томным голосом спросила:

— Что еще пожелаешь, красавчик?

— Сигрид! — раздался голос хозяина. — Принеси пива из погреба.

— Еще чего! — огрызнулась Сигрид. — Сам иди.

— Ну, погоди, стерва... — пробурчал себе под нос Харальд и поковылял в погреб с кувшином в руках.

Женщина независимо повела плечами и пошла в дальний конец таверны — ее позвали. Гедрус Шелига ухмыльнулся и сказал:

— Ваша невинность, капитан, спасена.

— Что-то у меня нет никакого желания попасть в одну постель с этой ненасытной стервой, — пробурчал Карстен Роде.

С ним не было его верных телохранителей Третьяка и Пятого. Сегодня они запросились в баню, которую сами же и построили. Теперь поморов во флотилии было гораздо больше, нежели ранее; к ним добавились еще и пушкари, присланные великим князем московским.

Поморы могли долгое время обходиться без выпивки, но только не без бани. Видя, как нарастает их недовольство по этому поводу, Карстен Роде попросил наместника Киттинга выделить на берегу речушки место и получил милостивое соизволение на строительство. Баню срубили за неделю. Она вышла просторной, с вместительным предбанником — рассчитывали ведь на большое сообщество. Вскоре ее начали посещать не только московиты, но и местные жители. Русская парная понравилась борнхольмцам, и кое-кто начал строить такие же на собственных подворьях.

Карстен Роде не опасался ничего плохого. В Ренне корсары ходили по улицам безо всякой опаски. Их охранял закон. Нет, не закон Датского королевства, представленный в лице наместника, а настоящий пиратский[100] — неписаный кодекс морского волка. Каждый, вступивший в вольное сообщество, в важных случаях мог подать свой голос, имел равное со всеми право на добычу и мог распоряжаться ей по своему усмотрению. Во избежание ревности и ссор на судне не позволялось держать ни женщин, ни мальчиков. Тот, кто осмеливался привезти на борт переодетую красотку, предавался смерти. Такое же наказание было определено за бегство с корабля и за оставление места в бою.

Кражи наказывалось не менее строго: вору вырывали ноздри и уши, а потом высаживали на землю там, где невозможно было ожидать лучшей участи. За меньшие преступления привязывали к мачте и устраивали порку розгами.

Дуэли были запрещены. В случае ссор на корабле выяснение отношений откладывалось до прибытия в гавань. На берегу противники дрались в присутствии одного из офицеров. Сначала стреляли из пистолетов, а в случае промаха рубились саблями. После первой же раны дуэль прекращали.

Точно так же поступали, когда случались стычки в тавернах между пиратами с разных кораблей. Но это обычно заканчивалось чьей-нибудь гибелью.

И уж тем более на Борнхольме никто даже и не помышлял разить противника в спину, из-за угла. Убийцу находили очень быстро, потому как искали его команды всех судов гавани. Участь виновного была ужасна. Иногда его живьем закапывали в землю, оставив на поверхности лишь голову. Смерть была долгой, но не такой мучительной, как у посаженного на бочку с голодными крысами: крышке бочки прорезали отверстие, и грызуны находили себе путь на свободу через внутренности привязанного убийцы.

Поэтому у Гедруса Шелиги не было никакого шанса остаться в живых, надумай он подло отправить своего капитана к праотцам в Ренне — с острова не сбежишь, от корсаров не спрячешься.

Карстен Роде ждал амстердамского ростовщика Шмуэля Монтальто. Капитан давно хотел предложить свои капиталы еврейским финансистам, у которых был самый высокий процент. Капер пытался связаться с ними через посредников, но каждый раз получал вежливый отказ— непонятно, по какой причине. Поэтому он сильно удивился, когда третьего дня к нему явился посыльный и вручил письмо Монтальто с предложением встретиться в Ренне и обсудить материальные проблемы капера.

Не долго думая Голштинец назначил встречу в «Хмельном викинге», благо в таверне была комната для тайных соглашений — Хромой Харальд был не только предприимчивым, но и очень осторожным. Поразмыслив, капитан решил взять с собой и Гедруса Шелигу, поднявшегося по служебной лестнице до должности его второго помощника. Литвин обладал потрясающим нюхом на всякие каверзы (как все интриганы) и мог быть полезен при заключении сделки, если до этого дойдет дело.

Шмуэль Монтальто появился в таверне точно в назначенное время. С ним пришли еще два еврея, гораздо моложе ростовщика — по-видимому, охрана.

Удалившись в комнату для переговоров, Карстен Роде и Шмуэль Монтальто даже не притронулись ни к вину, предложенному Харальдом, ни к закускам. Разговор сразу пошел о деле, что несколько удивило и насторожило Карстена Роде.

Он уже имел опыт общения с амстердамскими евреями — сефардами, бежавшими в конце пятнадцатого века из Испании и Португалии после изгнания оттуда всех евреев. (Англия и Франция сделали это еще раньше.) Они скрывались от испанской инквизиции, поставившей их перед выбором — принять христианство или уехать из страны. С появлением сефардов в Амстердаме стало набирать силу их торговое влияние в Нидерландах. Голландские евреи могли жить в любом месте по собственному выбору, одеваться, как предписывали их обычаи, и открыто соблюдать свои религиозные традиции.

Все разраставшаяся еврейская община Амстердама, в которую теперь вливались и евреи-ашкенази, бежавшие от погромов в Германии и Восточной Европе, стала чувствовать себя в голландском обществе в относительной безопасности. Ее купцы и промышленники торговали со многими странами, занимались книгопечатанием, биржевыми операциями, производством табачных изделий. Мастерство еврейских гранильщиков алмазов и художников-ювелиров привело к тому, что это дело полностью перешло под их контроль, а Амстердам начал постепенно становиться европейской столицей золотых и алмазных изделий.

Карстен Роде знал: любую сделку хитрый еврей-ростовщик предваряет многословными излияниями, в которых расписывает достоинства собеседника, чаще несуществующие, в таких ярких красках, что неопытный переговорщик может от них просто ослепнуть и составить договор себе в ущерб. Поэтому несколько суховатый деловой тон Шмуэля Монтальто заставил капера держаться настороже.

Однако предложения ростовщика были вполне приемлемы, и никакого подвоха за ними Карстен Роде не заметил. Нюх Гедруса Шелиги, рискнувшего присоединиться к своему капитану, тоже ничего дурного не предвещал. Конечно, его капитал не шел ни в какое сравнение с солидной суммой Голштинца, но Литвин был себе на уме. Он рассчитывал продолжить сотрудничество с амстердамскими ростовщиками в будущем.

Обговорив все условия, в том числе место и время передачи денег, Шмуэль Монтальто удалился. А моряки возвратились за свой стол, чтобы обмыть удачные переговоры. Но на душе Голштинца было почему-то неспокойно. Какой-то крохотный червячок угнездился внутри и потихоньку прогрызал там ходы. Его шебаршение действовало на нервы, и капитан старался успокоить себя большими дозами спиртного, что не очень помогало.

Гедрус Шелига в отличие от Карстена Роде пил мало. Он почувствовал состояние капитана и сам занервничал. А в такие моменты Литвин предпочитал быть трезвым. Все его чувства обострились, и внимание наконец обратилось на клиентов Харальда.

Людей в таверне, как всегда, было много. И не только корсаров. Сюда захаживали и борнхольмцы, в особенности молодежь. Их привлекала разбойная романтика. Просоленные насквозь, обветренные штормами, в пышной одежде и с полными кошельками, морские волки казались древними викингами, вернувшимися домой после удачного грабительского похода. Особенно, когда начинали под влиянием спиртного орать дурными голосами пиратские песни и буйствовать, опрокидывая столы и скамьи.

Но человек, привлекший внимание Гедруса Шелиги, сидел неподалеку от выхода в компании жителей Ренна. Какие-то неуловимые признаки подсказывали, что и среди них он чужой. А его острый враждебный взгляд, который Литвин перехватил так быстро и ловко, как опытный рыболов подсекает рыбину, говорил больше, нежели длинная пасторская проповедь: это был соглядатай. Но за кем он следит? Неужели за ним? А если это так, то кто его послал?

Вывод напрашивался однозначный — вероятнее всего, Готхард Кетлер. Видимо, у герцога закончилось терпение, и он решил наказать обманщика, посмевшего не выполнить условия договора.

— Надо уходить, — решительно сказал Гедрус Шелига. — Нам пора.

— Ты так думаешь? — Пустой отрешенный взгляд Карстена Роде, изрядно набравшегося вина, вдруг стал вполне осмысленным.

— Уверен. За нами следят.

— Кто?

— Вон там, сидит у двери. В черном сюртуке.

— Вижу. Ик!.. — Голштинец икнул и выругался: — Дьявол! Нам сейчас совсем не нужны приключения.

— И я так думаю. Поэтому мы разделимся. Капитан, вы идите первым, а я немного задержусь. Посмотрю, что будет делать этот тип.

— Хорошо... — Карстен Роде бросил на стол несколько гульденов, встал и, слегка пошатываясь, направился к выходу.

Подозрительный тип сначала было дернулся, намереваясь встать, но, заметил, что Гедрус Шелига по-прежнему сидит за столом, задумчиво потягивая вино, и тоже остался на месте. Литвин краем глаза держал сыскаря на прицеле.

Человек в черном явно нервничал. Он то и дело поглядывал на входную дверь, за которой исчез Карстен Роде. Наконец, видимо, не выдержав сомнений, он вскочил на ноги и чуть ли не бегом направился к выходу.

«Эге, да он следит не за мной, а за капитаном! — с облегчением выдохнул Гедрус Шелига. — Вот так номер! И что теперь делать? Может, не стоит спешить, а нужно заказать еще бутылку вина? — мелькнула трусливая мыслишка. — Похоже, на Карстена открыта большая охота. Если его прикончат, то мое дело — сторона. Все сладится, как и задумывалось. И волки будут сыты, и овца уцелеет. Герцог получит голову капитана, а я свои шесть тысяч гульденов. Они очень даже пригодятся. Еврей обещал дать высокий процент, значительно выше, чем дают ганзейские купцы».

Подлость как пришла в голову внезапно, так и испарилась с той же скоростью. В следующее мгновение Гедрус Шелига уже торопливо шел к двери. Его действия были совершенно неосознанными, интуитивными. Сама мысль, что сейчас капитана будут убивать, а он, как Иуда, считает проценты на свои тридцать сребреников, вдруг опротивела ему.

На улице уже изрядно стемнело. Литвин быстро направился в сторону гавани, куда должен был пойти капитан. Кучу малу впереди не заметить было трудно. Несколько человек, пыхтя и ругаясь, ворочались посреди узкой улочки. Они старались удержать Карстена Роде, а капер, обладавший немалой силой, рычал как затравленный зверь и пытался освободиться от наброшенной на него сети.

Нимало не задумываясь, Гедрус Шелига выхватил из ножен свой клинок и вихрем налетел на злоумышленников. Несколько точных ударов шпагой быстро сделали свое дело. Куча рассыпалась, Карстен Роде наконец разрезал сеть, и они уже вдвоем принялись рубить и колоть нападавших направо и налево. Не выдержав такого напора, те позорно бежали, оставив на поле боя одного человека раненым и двух убитыми.

— Уф! — Протрезвевший Голштинец смахнул пот со лба. — Вовремя ты подоспел... Еще немного, и меня спеленали бы как ребенка. Благодарю от всей души.

— Я всего лишь вернул вам свой долг, — осклабился Гедрус Шелига.

На душе у него вдруг стало легко и приятно: теперь он Карстену Роде ничего не должен! Долг платежом красен. А значит, его совесть будет чиста, если он отправит капитана на тот свет; или поможет ему отправиться не лично, а каким-то другим способом.

— Кто ты? — спросил Карстен Роде тем временем у раненого.

Тот лишь простонал в ответ — делал вид, что он ничего не соображает.

— Кто вас подослал? — не отступался Голштинец. — Говори, ржавый якорь тебе в печень!

— Капитан, позвольте мне побеседовать с упрямцем, — предложил Литвин. — Я быстро развяжу ему язык.

— Что ж, попробуй.

— Ты слышал, о чем тебя спрашивали? — Шелига наклонился к раненому. — Нет? Тебе, наверное, совсем худо... Сейчас я тебя вылечу. — Он с силой пнул ногой в кровоточащую рану; она была в боку.

Человек громко вскрикнул и выругался по-польски:

— Холэра!..

А затем жалобно заскулил:

— Пожалейте меня, ясный пан... Не по своей воле... Приказали мне...

— Кто приказал? — спросил Шелига.

— Наш капитан.

— Имя?!

— Ендрих Асмус...

— Святая пятница! — воскликнул Карстен Роде, пораженный до глубины души. — Так вы польские каперы?!

— Да.

— Похоже, этот Ендрих Асмус очень вас невзлюбил, — смеясь, сказал Гедрус Шелига. — Интересно, за что?

— Было дело... — буркнул Голштинец. — Ну, теперь понятно, откуда ветер дует. Что ж, и мы примем меры.

— А с этим что делать? Может, пошлем его в заоблачные выси, догонять двух своих товарищей? — Литвин потянулся за шпагой.

— Ни в коем случае! Зачем нам лишние неприятности? Позовем городскую стражу, пусть они с этими поляками сами разбираются. Иначе мы попадем под подозрение.

— И то верно, — одобрил Гедрус Шелига.

Стража разобралась в происшествии быстро. Ее сильно воодушевил кошелек с гульденами, врученный Карстеном Роде лейтенанту в качестве поощрения. А еще капитан пообещал, что в случае поимки преступников те получат столько же. Но в порту, по наводке раненого, стражу ждала большая незадача.

Час назад небольшой пинк под дружественным голландским флагом поднял паруса, вышел в море и растворился в ночи. На нем и сбежали от правосудия польские каперы. Разочарованному лейтенанту — удача была так близко! — осталось лишь послать вслед им порцию ругательств и проклятий. Что он и сделал весьма выразительно и виртуозно.

Почти весь июнь 1570 года ушел у Ендриха Асмуса на то, чтобы уговорить великого коронованного гетмана Ежи Язловецкого на морскую операцию против каперов царя Московии. Посредником в этих переговорах выступал маршалек Николай Радзивилл Сиротка.

Поляк уже знал, что Карстен Роде со своей эскадрой ищет его по всей Балтике. Ему очень не хотелось бы этой встречи. У Голштинца было шесть новых быстроходных флейтов плюс десяток вспомогательных суден рангом пониже. Тогда как у него всего два тяжеловесных когга и четыре пинка, не раз бывавших в боях, а потому сплошь в заплатах. Кроме того, он давно не занимался кренгованием[101] и днища его судов изрядно обросли всякой морской дрянью, а значит, их ходовые качества оставляли желать лучшего.

И только известие, что корсары Роде привели в голодающую от неурожая Нарву захваченные ими семнадцать суден Речи Посполитой с рожью заставило наконец, коронного гетмана дать согласие на эту дорогостоящую операцию, а сейм со «скрипом» выделил необходимую сумму для оснащения эскадры охотников. Впрочем, и городской совет Данцига принял живейшее участие в этом деле, не поскупившись на финансовую поддержку будущих избавителей от каперов Московии.

В конце июня польские корабли, выйдя из Данцига, направились к Борнхольму — основной стоянке русских. Когда остров показался на горизонте, навстречу польской эскадре вышел датский флот, базировавшийся там же. Шедший на флагмане датский адмирал приказал сигналами запросить поляков, что им надо. Две флотилии сошлись в море, а их адмиралы съехались в лодках для переговоров.

Датчанин подтвердил, что суда Карстена Роде были в их порту, но накануне, спешно снявшись с якоря, ушли, взяв курс на Копенгаген. Поляк объявил о полученном приказе преследовать эти суда и уничтожить их. Вежливый и предупредительный датский адмирал вызвался эскортировать поляков во избежание недоразумений в территориальных водах.

Когда эскадры оказались поблизости от гавани Копенгагена, адмирал-датчанин внезапно приказал открыть огонь из всех орудий по полякам, буквально загнав их огнем в порт своей столицы. Здесь корабли Речи Посполитой, как союзные противнику (Дания как раз воевала со Швецией), были немедленно арестованы.

Посаженные под арест поляки в бессильной злобе узнали, как несколько дней спустя в порт вошли два корабля Карстена Роде, нагруженные лучшими товарами с ограбленных купеческих суден. Маневр датского адмирала, как оказалось, был согласован с Голштинцем. Пока поляки шли по его следу, он преспокойно отсиживался в Ренне, и лишь узнав о крахе охоты за ним, прибыл в Копенгаген, чтобы продать добычу, погулять всласть и насладиться унижением врагов.

Ендриху Асмусу здорово повезло. Фортуна явилась ему в лице Кшиштофа Бобровича. Лейтенант зашел в каюту капитана с бутылкой хлебного вина, когда подготовка к рейду на Борнхольм была в самом разгаре, и Асмус замотался до предела.

— Нашел время! — огрызнулся оторванный от дел Ендрих Асмус.

— А нашел-таки, — невозмутимо ответил Бобрович и плеснул в кружки. — Ты не горячись. Садись. Выпьем, потолкуем...

— О чем?!

— Выпей, выпей, Ендрих. Голова светлее станет. У московитов хлебное вино — как живая вода. Лучше, чем венгерская сливовица.

Подозрительно глядя на своего помощника и старого приятеля, Ендрих Асмус выпил, поморщился и пожевал хлебную корку.

— Ну что там у тебя? — спросил он нетерпеливо. — Выкладывай.

— Вот скажи мне, капитан, зачем нам впрягаться в общий большой воз?

— Что значит — зачем? Это мой замысел, и я обязан...

— Никому ты ничего не обязан, — бесцеремонно перебил его Бобрович. — Гданьские купцы спят и видят капера московитов на виселице. Это им голова Голштинца нужна в гораздо большей мере, чем тебе. Да-да, знаю, что он твой кровный враг! Но лучше не подвергать себя лишней опасности и посмотреть со стороны, как все обернется.

— Ты хочешь, чтобы я труса праздновал?! Не бывать этому!

— Живой лис гораздо приятней выглядит, чем дохлый лев. Ну, посуди сам, какой навар нам со всей этой операции? Сущий мизер. Карстен Роде не дурак. Он свои капиталы уже давно пристроил где-нибудь на стороне. И потом, как мы будем выглядеть в нашем вольном сообществе? Да нас просто заклюют! Любой корсар будет считать своим святым долгом потопить «отступника» Ендриха Асмуса. Да что я тебе об этом говорю! Будто ты сам не знаешь. О нас и так уже пошла нехорошая молва благодаря неудачной попытке захватить в сети Голштинца в Ренне. Но и это не главное. Если ты думаешь, что он сдастся без боя при виде большой эскадры, то глубоко заблуждаешься. Карстен Роде будет драться до последнего. Вспомни, на его кораблях много русских поморов. Это тебе не трусливые наемники из охраны купеческих караванов. Им храбрости и сноровки не занимать.

— Мои люди не хуже!

— Так-то оно так, но я почему-то уверен: наш новоиспеченный адмирал уже решил, какие суда первыми вступят в бой с эскадрой Голштинца. Тебе так сильно хочется скоропостижно отправиться на дно?

Ендрих Асмус было дернулся, намереваясь возразить Кшиштофу Бобровичу, но затем задумался. Он вдруг осознал совершенную правоту лейтенанта. Два дня назад адмирал распорядился установить на его пинках металлические тараны. А это значило, что они предназначались для первого, сокрушительного удара, скорее всего, по флагману, где будет находиться сам Карстен Роде — чтобы сковать того и дать возможность другим польским кораблям расправиться с ним.

В таком случае на пинках можно будет поставить крест. Так же, как и на коггах, потому что без их мощной огневой поддержки небольшие суденышки просто не смогут вплотную приблизиться к флейту Голштинца. Орудия Роде сделают из них кучу дров за короткое время.

— А знаешь, Кшиштоф, ты прав, — наконец нарушил затянувшееся молчание Ендрих Асмус. — Действительно, нам нет никакого резона лезть в эту собачью свалку.

— Вот и я об этом.

— Но как быть? Отступать-то уже поздно.

— А мы отступать и не будем. — Бобрович хитро ухмыльнулся. — Ты сейчас занят разными делами и не знаешь, что в днище нашего флагманского когга во-от такая дырища... — Лейтенант показал ее размер, разведя руки в стороны.

— Ты что такое говоришь?! — всполошился капитан. — Как, где?

— И это еще не все. Второй когг и два пинка без кренгования просто не смогут выйти в море. Ну, ладно, ладно, не бери в голову! Я всего лишь предположил, что такое возможно. Но адмирал-то этого не знает. Когда эскадра должна выйти в море? Понятно... А мы накануне поставим судно на киленбанки и займемся ремонтом. И пусть попробуют упрекнуть нас в чем-нибудь. Что касается дыры в днище, так ведь ее недолго и сделать. Аккуратненько так...

— Ну ты голова, Кшиштоф! — восхитился Ендрих Асмус.

— Насчет головы это ты верно сказал. Она еще мне не надоела. И потом, мы теперь оснащены благодаря затеянной тобой кампании по высшему разряду, притом за счет городского совета Гданьска. Отремонтируемся — и в море. До холодов еще много чего можно успеть...

Кшиштоф Бобрович словно в воду глядел: адмирал, этот напыщенный идиот, позволил провести себя какому-то датчанину, как мальчишка. Он, конечно, метал громы и молнии, даже не поленился лично съездить на киленбанки, чтобы проверить, нет ли обмана. Но в конце концов сдался, поверив Ендриху Асмусу на слово, что как только закончится ремонт, каперская флотилия немедленно присоединится к эскадре охотников за головой Карстена Роде...

Так что Ендрих Асмус не горевал. Главное, он и его люди не проверили состояние эшафота в столице Дании. Уж их-то в отличие от арестованных польских матросов из той эскадры точно вздернули бы.

А Карстен Роде, оказывается, большой выдумщик. Кто бы мог подумать...На беду, он еще и большой упрямец.

— Нам двоим на Балтике не ужиться, — заявил Голштинец Клаусу Тоде. — Нужно с этим поляком кончать. Жаль, что его не было в эскадре, которую датчане по нашей наводке заманили в Копенгаген. По всем признакам это он затеял на меня облаву. Что ж, долги нужно отдавать...

— Как? — спросил Тоде. — База польских каперов в Данциге. Туда нам не сунуться, вмиг заклюют. А в море его не поймать. Больно ловок, увертлив.

Карстен Роде хищно осклабился и ответил:

— На все его увертки у нас есть ежовые рукавицы. Ты тут покомандуй за меня несколько дней. Я возьму буер. Он у нас самый быстроходный. В открытом море его может догнать только ветер. Мне надо кое с кем повидаться. С очень нужным и полезным для нас человеком...

Клаус Тоде не стал расспрашивать капитана, что тот задумал. Ему было недосуг в новой должности лейтенанта флагманского флейта «Веселая невеста» — после гибели прошлого помощника. Так что бывший боцман вникал в дело, которое оказалось не очень простым для него. Сам же Голштинец велел называть себя адмиралом. И небезосновательно.

После захвата семнадцати кораблей с зерном польского короля Сигизмунда, «наказной атаман» отправил царю Ивану Васильевичу запрос о присвоении ему чина адмирала. Кроме того, Голштинец уведомлял о необходимости заполучить хорошую гавань на Балтийском море — подобную той, что имели корсары польского короля в городе-порте Данциге. Нарва для этой цели не подходила. Она была расположена слишком далеко от морских торговых путей. А на Борнхольме долго задерживаться опасно. Кто знает, какая муха может укусить короля Фридриха. Вдруг он замирится со Швецией и Польшей, и что тогда?

Царь подписал грамоту на адмиральский чин для Карстена Роде. Касательно удобного порта на Балтике Иван Васильевич и сам думал об этом уже давно. Для этой цели как нельзя лучше подходил Ревель. Но его еще нужно было завоевать. А дела российского государства пока шли не так хорошо, как хотелось бы...

Гостиный двор вольного города Данцига, расположенный вблизи башни мастеров якорных дел, полнился народом. Разноязыкое сообщество купцов всех европейских стран жужжало на его подворье, словно молодой рой, обживающий новый пчелиный улей. Особенно многолюдной была таверна — как раз приспело обеденное время.

За одним из ее длинных столов сидели англичане. Их можно было узнать по темным одеждам с белыми отложными воротниками и постным физиономиям, приличествующим истинным пуританам. Из этой общей невыразительной массы чопорных молчунов выделялись двое — капитан Уильям Борро и известный путешественник и дипломат Томас Рандольф.

Дипломат был наряден, как нобиль. Глухая застежка бархатной куртки с воротником-стойкой, кружево белых манжет, шелк светлых чулок, богатые застежки штанов до колен, — все это великолепие сверху скрывалось коротким плащом из плотного красного шелка.

Уильям Борок, как истовый капитан северных морей, красовался в суконном синем сюртуке с двумя рядами бронзовых пуговиц, поверх светлой рубахи с галстуком. Вязаный жилет, грубошерстные штаны-слоппы, массивные серебряные пряжки туфель и позолоченная дудка-свисток на груди — все это было непременными атрибутами его капитанского звания.

Старые приятели давно не виделись, поэтому болтали как два попугая, не обращая внимания на укоризненные взгляды земляков. Говорил больше Томас Рандольф — он уже изрядно выпил, расслабился и развязал язык. Уильям Борро больше слушал, не забывая тоже время от времени прикладываться к кубку:

— ... Я ждал два долгих часа, прежде чем меня позвали к царю. Мы поднялись наверх, в просторную палату, где сидели триста важных лиц, все в богатых платьях. Я поклонился им и снял шляпу, но никто не ответил. Меня представили Иоанну Васильевичу, и я был приглашен стоять и говорить. При имени королевы царь встал, спросил об ее здоровье и положении. Потом пригласил меня сесть и стал расспрашивать о различных делах. По окончании беседы я передал подарок Ее Величества — большой серебряный кубок замечательной работы с выгравированными стихами, объясняющими нарисованные на кубке сцены. Прощаясь, царь московитов сказал: «Увеличиваю вам жалованье в знак любви и расположения к нашей сестре, английской королеве».

— Так уж и сестре? — Уильям Борро рассмеялся. — Нашей королеве только такого братца и не хватало.

— Поведаю тебе по секрету... только смотри, никому, ни-ни!.. — Томас Рандольф понизил голос почти до шепота, и капитан безмолвно перекрестился, подтверждая, что будет нем как рыба; — Царь московитов предложил королеве тесный союз и принятие взаимных обязательств о предоставлении друг другу убежища в случае, если кому-нибудь из них будет грозить опасность. Но и это еще не все. Как рассказал мне мой добрый приятель Энтони Дженкинс, царь Иоанн Васильевич... посватался к нашей королеве!

— Ух ты! — воскликнул сильно удивленный капитан и стукнул кубком о массивную столешницу, вызвав укоризненные взгляды соседей в свою сторону.

Впрочем, они сидели с краю, так что своим тихим разговором никому не мешали.

— И что ответила королева? — спросил Уильям Борро.

— Ничего. Думаю, из дипломатических соображений, не желая подводить под монастырь наших купцов в Московии, королева решила, что в создавшейся ситуации умнее всего повременить с ответом царю: может, время рассеет сумасбродные планы царя Ивана Васильевича.

— Худо, — сумрачно заметил капитан. — Совсем худо. Великий князь московский, насколько я о нем наслышан, очень самолюбив. Он быстр в решениях и на дух не переносит тех, кто ему перечит. Боюсь, что «Московской компании[102]», на которую я работаю уже восемь лет, не поздоровится. Нашим купцам отменят все льготы, и мы можем потерять очень прибыльный рынок.

— Все это верно, однако и потакать царю московитов нельзя.

— Но откуда у Ивана Васильевича уверенность, что королева Елизавета выйдет за него замуж?

— При дворе царя Московии подвизается некий Элизиус Бомелиус, врачеватель и астролог. Один из дьяков сказал мне по секрету, как Бомелиус поделился с царем пророчеством, мол, Иоанну Васильевичу суждено стать королем Англии. Будто бы по гороскопам выходит, что этому браку благоприятствуют звезды.

— Экий мошенник этот Бомелиус! — возмутился Уильям Борро. — Пресветлая королева предназначена судьбой не для какого-то мужлана-московита!

— Ну, на сей счет государям со своей колокольни видней. А вот то, что наши купцы могут пострадать из-за притязаний царя Московии, это и впрямь серьезная проблема.

— В Англии за товары дают минимум в три раза больше. Если царь Иоанн Васильевич отменит привилегию «Московской компании» на беспошлинную торговлю — это будет катастрофа. Я останусь без работы. Хоть иди в каперы.

— Кстати, о шведских и польских каперах. По-моему, они совсем обнаглели. Еще несколько лет назад наши корабли ходили по Балтике совершенно спокойно. А ныне одиночному судну в Нарву не прорваться. Да что там судну! Эти разбойники нападают даже на караваны.

— Не исключаю: скоро это сомнительное удовольствие мне предстоит испытать на собственной шкуре, — мрачно проронил Уильям Борро. — Завтра или послезавтра, судя по погоде, я поведу караван купеческих судов в Нарву. Везем сукно, хлопок, боеприпасы. А также оловянную посуду, медь, жемчуг, сахар, изюм и миндаль.

— Для пиратов самое то. Ценные товары.

— Вот я и думаю, а не подождать ли мне еще три-четыре дня, пока в Данциг не подойдут другие корабли «Московской компании»? Больше судов — меньший риск. Святой Николай Мирликийский благоволит к осторожным и предусмотрительным.

— Да, усиленная охрана не помешает...

Они попрощались на площади у ратуши, которая славилась своей высокой башней с часами. У Томаса Рандольфа были какие-то вопросы к городскому магистрату, а Уильям Борро задумчиво побрел по направлению к порту.

Неожиданно грязный нищий с клочковатой бородой, сидевший прямо на мостовой, что-то забормотал и протянул к капитану руку. Борро достал наугад из кошелька монету и бросил ее на колени попрошайки. Он уже прошел было мимо нищего, когда сзади раздался сильный и чистый голос:

— Капитан, поберегись! — Говорили почти на чистом английском языке. — Твой караван в опасности. Его уже поджидают польские каперы на шести судах при входе в Нарвский залив.

Уильям Борро резко обернулся и увидел лишь спину удаляющегося нищего. Теперь тот вовсе не выглядел дряхлым. Он шагал упруго и быстро, держа левую руку у пояса. Так обычно ходят военные, придерживая шпагу, чтобы не мешала при ходьбе. Но у нищего была лишь клюка.

— Эй, постой! — вскричал озадаченный и удивленный капитан. — Ты кто? Стой, кому говорю!

Однако еще несколько шагов — и нищий исчез в переулке. Когда Уильям Борро добежал до угла, того и след простыл. Переулок был пустынен, если не считать двух дерущихся котов и унылого пса, с вожделением принюхивающегося к аппетитным запахам — кто-то из горожан готовил ужин. Солнце уже начало клониться к закату.

Капитан сплюнул в досаде и продолжил свой неблизкий путь — до данцигского рейда, где у причала стояли загружающиеся суда «Московской компании» было около полутора миль. Предостережение не выходило у него из головы. «Да, все верно, нужно подождать подмогу! — в конце концов решил Уильям Борро. — А за это время дополнительно прикупить пушек и боеприпасов. Нищий... Странный случай. Кто бы это мог быть? Впрочем, как бы там ни было, а он оказал английской короне большую услугу. «Praemonitus praemunitus». Кто предупрежден — тот вооружен...»

Тем временем нищий шел по направлению к одному из маяков. Когда ему на пути встречались люди, в особенности служивые, он сразу преображался — горбатился, прихрамывал и тяжело опирался на палку. Наверное, многие удивились бы, рассмотрев ее поближе. Клюка выполняла функцию ножен, где покоился добрый клинок. А в мешке за плечами калеки лежали две заряженных пистоли.

Неподалеку от маяка находилась тощая рощица. Она не давала никакой прохлады в жаркое летнее время, зато среди ее кустов можно было преспокойно расположиться для трапезы. Благо лужайка, облюбованная нищим, с дороги не просматривалась. Он уселся прямо на траву. Потом открыл котомку, достал лепешки с солидным куском поджаренной свинины, и с аппетитом начал уплетать свой обед за обе щеки, запивая прямо с горлышка дорогим итальянским вином.

Насытившись, малый лег, подложив отощавший мешок под голову, и почти мгновенно уснул. Так он проспал до самого заката. Но едва солнечный диск коснулся горизонта, нищий, будто его ужалили, резко вскочил на ноги, раздвинул ветки кустарника и стал наблюдать за дорогой. Спустя считанные минуты на дороге показался человек, в котором без труда можно было узнать моряка. Из оружия у него был лишь нож с широким лезвием в простых кожаных ножнах. Он вертел головой со стороны в сторону, явно пытаясь кого-то высмотреть. Похоже, ему было немного не по себе.

Убедившись, что вслед за моряком никто не идет, нищий приподнялся повыше и окликнул его:

— Густав! Я здесь. Иди сюда.

Увидев бородатую, словно у лешего, физиономию, выглядывающую из-за кустов, моряк испуганно вздрогнул и резко остановился. Его рука потянулась за ножом.

— С каких это пор ты стал таким пугливым, Табаш[103]? — насмешливо спросил «нищий» и снял свой маскарад.

Под ним оказалось вполне симпатичное лицо, обрамленное короткой бородкой. Оно было изрядно загоревшим и обветренным, а появившееся на нем добродушное выражение несколько подпортили глаза — неподвижные и холодные, а от того слегка отталкивающие.

— Голштинец! — облегченно выдохнул моряк. — Ну и напугал ты меня, образина.

Он быстро нырнул в заросли, и вскоре оба уже сидели на поляне, допивая остатки вина — за встречу.

— Я сильно удивился, получив твою весточку, — рассказывал Табаш. — Ты рискуешь. Наш капитан Ендрих Асмус подковы рвет на ходу, все пытается достать тебя. За голову Роде, между прочим, обещано пятьсот гульденов. Не боишься, что я сдам тебя властям? А лучше Асмусу. Он точно выдаст премию, а власти могут и зажилить.

— Не боюсь.

— Почему? Или думаешь, что годы меня перековали и я стал ангелом?

— Я не настолько наивен. Ты как был, Табаш, сукиным сыном, так им и остался. Между прочим, это комплимен. Собираясь на встречу со мной, ты точно знал, что я предложу тебе гораздо БОЛЬШЕ, чем какие-то паршивые полтысячи гульденов.

— Неужто разбогатею? — Табаш скептически ухмыльнулся.

— Я не спрашиваю, сколько тебе нужно для полного счастья. Я знаю. Добрая мыза с большим земельным наделом стоит примерно пять тысяч талеров. У тебя, насколько мне известно, была мечта жениться на хорошенькой шведке, завести хозяйство и наплодить детишек. Должен сказать тебе из личного опыта, что это весьма непросто; симпатичных шведок днем с огнем не сыщешь. Поэтому для начала я предлагаю аванс в две с половиной тысячи серебряных кружочков, а когда дело сладится, ты получишь еще столько же.

— Врешь! — От волнения Густав Табаш едва не задохнулся.

— Я когда-нибудь врал своим людям?

— Н-нет... но сейчас ты не свой. Можно сказать, враг.

— Только не тебе. Ты как был моим товарищем, так им и останешься.

— Это верно... Прости.

— Да ладно... — Карстен Роде порылся в котомке и достал оттуда тяжелый кошель. — Здесь тысяча талеров. Если согласишься, то возьмешь и эти деньги, и остальные у одного ростовщика в Данциге. Я скажу, как его найти. Держи. — Он бросил кошелек на колени Табаша. — Можешь пересчитать. Потом, когда сделаешь свою работу и получишь все, что тебе причитается, но не захочешь становиться бюргером, милости прошу в мою компанию. Дела у нас идут очень даже неплохо.

— Про то мне известно... Наслышан.

— Вот и хорошо. Меньше вопросов будет. Ну как, по рукам?

Табаш колебался. Он хорошо понимал, что такую большую сумму за легкое дело не дают. Значит, ему предстоит что-то очень серьезное и опасное. Он не боялся — Табаш давно перестал опасаться за свою жизнь. Его страшила лишь неопределенность. Что сейчас скажет Голштинец?

Табаш был полукровкой: его мать-шведка вышла замуж за обедневшего поляка-шляхтича. Наверное, эта гремучая смесь холодной рассудочности скандинавов и неуемного темперамента польского дворянина и подвигла юного Густава, упрямого и взрывного, на авантюры. Сначала он некоторое время промышлял воровством, откуда и получил свое прозвище, а затем его посадили в острог. Но Густав умудрился сбежать вместе с двумя пиратами, которые и рекомендовали его Карстену Роде, тогда каперу короля Фердинанда II.

Они вместе ходили под датским флагом около трех лет, пока однажды Табаш ушел в город и не вернулся. Видимо, нашел себе в Копенгагене молодую соблазнительную вдовушку, решил Голштинец и, вспомнив свою зазнобу-маркитантку, не стал отдавать приказ на поиски юного капера, хотя за такую проделку тот должен был получить по меньшей мере сотню розог у мачты.

Карстен Роде и сейчас не стал расспрашивать Табаша, куда тот подевался тогда. Когда-нибудь сам расскажет... если задуманное дело выгорит и Густав останется в живых.

— Согласен... — наконец решившись, выдавил из себя Табаш. — Что я должен сделать?

— Ничего такого, что тебе может быть не по силам. Но помни, если узнаешь суть моего замысла, а потом откажешься его исполнять, я тебя из-под земли достану и убью. — Слова Голштинца прозвучали просто и обыденно, мало того, он даже слегка улыбнулся, будто сказал что-то забавное. Однако Густав ни на мгновение не усомнился в том, что его бывший капитан выполнит угрозу, чего бы это ему ни стоило.

Он не раз видел Голштинца в деле и знал, на что тот способен.

— Ладно, чего там, — буркнул Табаш. — Поднимай паруса...

Карстен Роде придвинулся поближе и начал вполголоса рассказывать о своей задумке...

Утро 10 июля 1570 года выдалось на удивление ясным и спокойным. Умеренный бриз надувал паруса двух небольших грузовых посудин под флагом Нидерландов, которые входили в «ворота», образованные островами Гогланд и Большой Тютерс. Голландский купец с тревогой вглядывался в скалистые берега Большого Тютерса и мысленно молил всех святых, чтобы удачно проскочить один из самых опасных участков Балтийского моря. Проход между островами и так слыл коварным из-за различных подводных ловушек, а тут еще и пираты, облюбовавшие для нападений столь удобный для них участок.

Но его опасения оказались напрасными. Лавируя галсами[104], чтобы поймать несильный ветер в паруса, суда наконец вышли на желанный простор, где их скорость значительно увеличилась. Вскоре коварные «ворота» остались далеко позади...

Кшиштоф Бобрович, прижав к правому глазу «волшебную трубу» и глядя, как голландский купец исчезает вдали, крякнул от досады и сказал:

— И этого упустили! Холэра!.. Что мы ждем? Вчерашний день?

— Терпение, Кшиштоф, терпение... — Ендрих Асмус и сам не находил места от волнения, но сдерживал свои порывы и стоял у борта с каменным выражением лица.

Вся его эскадра из шести судов затаилась в небольшой бухточке острова Большой Тютерс.

— А если сведения, которые добыл Табаш, не верны? Вдруг произошли какие-то изменения в намерениях англичан? Мы ведь не можем торчать здесь до нового пришествия. Налетит внезапный шквал, как это часто бывает на Балтике, и от наших кораблей останутся только щепки. Мы слишком близко стоим у берега. И подводных камней здесь уйма.

— Англичане скоро появятся, — упрямо сдвинул свои рыжеватые брови капитан. — Табаш не мог ошибиться. Он не новичок в нашем деле и не первый раз дает нам хорошую наводку. Долго задерживаться в Данциге англичанам нет смысла. Что они там забыли? А товар у них славный. Он с лихвой окупит все наши тревоги и затраты.

Лейтенант немного помолчал, а затем спросил:

— Ты Табашу доверяешь?

— А что у тебя появились какие-то сомнения? — вопросом на вопрос ответил Ендрих Асмус.

— Ну, не знаю... В последнее время Густав стал каким-то дерганым.

— Тебе показалось. Думаю, что он, как и мы, переживает за исход нового предприятия. Ведь его осведомители в Данциге далеко не подарок. Им и соврать недолго, лишь бы денежки получить. Но Табаш сказал, что в этот раз лично проверил их донесения. Слишком жирный и аппетитный куш нам светит. И потом, до сих пор Густав ни разу не дал повода усомниться в своей честности и преданности общему делу. Да и в бою он задних не пасет.

Кшиштоф Бобрович немного помолчал, помялся, а затем сказал:

— Все это так. Но его прошлое...

— Оно не хуже и не лучше чем у остальных. В том числе и у нас с тобой.

— Густав был датским капером...

— Это мне известно. Ну и что? В командах наших судов кого только нет: немцы, чехи, литвины, даже два московита... А Табаш поляк.

— Между прочим, я недавно узнал, будто бы Густав одно время служил под началом Голштинца.

— Враки! Он бы сказал.

— Ну, не знаю... За что купил, за то и продаю.

Ендрих Асмус подергал себя за правый ус — он всегда так делал, когда сильно нервничал, — и встревоженно подумал: «А что если это правда? Что если Табаш скрыл прошлое, связанное с Голштинцем? Надо разобраться. Обязательно! Как только...».

Додумать капитан не успел. Сверху послышался голос марсового матроса:

— Вижу на подходе пять посудин!

— Военные?.. — спросил Ендрих Асмус с невольной дрожью в голосе.

— Нет, купцы. Загружены под завязку. Еле ползут.

— Есть! — Обрадованный капитан польских корсаров дунул в свою дудку и скомандовал: — С якоря сниматься! Поднять паруса!

Сонный когг вмиг пробудился. Послышался топот многочисленных ног, заскрипели блоки, захлопали полотнища парусов. Флагман начал набирать ход.

Чужаки появились перед головным английским судном как черти из табакерки. Капитан знал, что их поджидают, но все равно проморгал тот момент, когда корсары вынырнули из-за нагромождения скал, поэтому невольно вздрогнул. Однако в следующий момент он уже отдавал приказания твердым, слегка хрипловатым голосом бывалого морского волка:

— Идти прежним курсом! Маскировку с орудий не снимать до моего приказа! Канониры готовы?

— Да, сэр!

— Пальники спрячьте! Они ничего не должны заподозрить.

Ендрих Асмус с удовлетворением осклабился — ох уж эти бритты... Мнят себя повелителями морей и океанов, перед которыми все встречные должны шапку ломать и разбегаться. «Волшебная труба» показывала, что купеческие суда англичан имеют всего по две пушки на носу и по одной на корме. Притом малого калибра. Из таких стволов можно лишь воробьев пугать.

Поляк знал, что из жадности купцы часто снимают с кораблей «лишние» по их понятиям орудия, чтобы побольше товаров загрузить, а значит, получить большую прибыль. Трудно сказать, на что они при этом надеются. Скорее всего, на авось. Авось пронесет. В большом караване такие штуки обычно проходят. Даже пять тяжело груженных посудин способны отбиться от одиночного капера. Но только не от эскадры Ендриха Асмуса. Капер зловеще ухмыльнулся и подмигнул Бобровичу.

— А ты сомневался, — сказал он лейтенанту, пробуя, свободно ли выходит из ножен сабля. С некоторых пор Ендрих Асмус, вместо привычного кутласса, стал носить карабелу. Этим он подчеркивал не только изрядно выросшее личное благосостояние, но и свое шляхетное достоинство.

Польские корабли летели под всеми парусами. Английский капитан бросил тревожный взгляд на корму: не покажутся ли вдали остальные восемь кораблей купеческого каравана, которыми командовал Уильям Борро? Они были гораздо лучше вооружены, чем те, которыми командовал он сам. Ведь на общем совете решили разделиться. Первые пять суден должны были послужить сыром в мышеловке, настроенной на изрядно надоевшего всему купечеству Лондона польского капера, который был большой помехой в весьма выгодной торговле с Московией. Остальные корабли под командованием Уильяма Борро (он и предложил этот план) должны подойти позже, когда завяжется драка.

Противники сближались. Англичане уже могли ясно различить торжествующие физиономии каперов, приготовившихся к абордажу.

— Пора! — сказал английский капитан. — Орудия к бою! — скомандовал он, и канониры быстро сняли брезент с пушек; их было больше, чем обычно; на этом настоял Уильям Борро, отвечающий за сохранность всего каравана. — Товсь! Пли!

Ендрих Асмус не поверил своим глазам. Толстые, упитанные жертвы, приготовленные к закланию, вдруг утратили показную покорность, строптиво взбрыкнули, окутавшись пороховым дымом, и грохот орудийных выстрелов заглушил слова команд. Висевшие на вантах каперы посыпались на палубу как горох.

— Езус Мария! — Кшиштоф Бобрович перекрестился.

— Англичане думают, что они хитрецы! — прокричал Ендрих Асмус. — Верх все равно будет за нами! — Он засвистел в свою дудку. — Боцман, подсыпьте им железного гороха! Огня!

— Есть, капитан!

Спустя какое-то время и пиратские корабли окутались дымом — это громыхнули орудия двух коггов. Польские пинки от выстрелов англичан сразу разлетелись в разные стороны как птицы на току, испуганные котом, и теперь занимали более удобные позиции, поэтому к стрельбе не были готовы.

Залп корсаров не остался без ответа — снова заговорили орудия английских купцов. Баталия разгоралась. Дымовая завеса скрывала очертания маневрирующих суден, и временами только огненные всполохи у дульных срезов орудий подсказывала противникам местоположение вражеского корабля. Сражение постепенно смещалось в сторону чистого от порохового дыма пространства — и каперы, и англичане опасались нечаянно поразить своих.

Купцы огрызались достаточно эффективно: один польский пинк вообще вышел из боя и с трудом держался на плаву, а на втором ядро срубило грот и теперь матросы, путаясь в снастях, пытались столкнуть обломки мачты за борт. Только незыблемые, как скалы, когги продолжали стрелять, целясь по парусам, чтобы ограничить англичанам маневр. Бить по корпусам купеческих суден Ендрих Асмус запретил. Иначе какой смысл был затевать всю эту возню; каперам нужны были не обломки грузовых посудин, а их набитые товарами трюмы.

— Абордажная команда готова? — спросил Ендрих Асмус.

— Ждут приказ, — ответил Бобрович.

— Передай на остальные суда — идем на абордаж! Мы уже в достаточной мере потрепали англичан.

Кшиштоф Бобрович прокашлялся — в глотке першило от дыма. Он открыл было рот, чтобы отдать приказ второму помощнику, возглавлявшему абордажную команду, да так и застыл, словно вмиг обледенел. Из дымной пелены один за другим выплывали еще корабли под английским флагом, всего восемь штук. Из них три каракки[105]. Каждая из них была не меньше когга, а из открытых орудийных портов выглядывали пушки большого калибра. Суда подковой охватывали место баталии и готовы были в любой момент открыть огонь.

— Капитан! — наконец прокаркал Бобрович.

— Что там у тебя? — недовольно спросил Ендрих Асмус и обернулся.

— Посмотри...

Разверзнись в этот момент море и возникни перед взором Тартар, и то капитан поляков не был бы так сильно ошеломлен. Ему хватило одного мига, чтобы оценить ситуацию. Пиратские суда не могли ни быстро уйти, потому что часть парусов на них была убрана, ни эффективно сразиться. Англичане были способны первым же залпом отправить на дно изрядно пострадавшие в баталии пинки, да и век коггов был недолог. Капитан Уильям Борро, возглавлявший английскую эскадру, был опытным моряком и, пользуясь замешательством противника, первым делом отрезал ему все пути к отступлению.

— Надо сдаваться, капитан... — На Кшиштофа Бобровича жалко было смотреть; он весь дрожал и едва не плакал. Не от страха, нет, — от огромного разочарования.

— К дьяволу! — взревел Ендрих Асмус; у него взыграло его шляхетное самолюбие. — Молчать! Еще одно слово, и я пристрелю тебя как шелудивого пса! Прорвемся! — Он снова засвистел в дудку: — Поднять паруса! Канониры, к орудиям!

Даже по сравнению с медлительными коггом каракки были тихоходами. Остальных кораблей английской флотилии — это были пинки — Ендрих Асмус не боялся.

Флагманский когг польских каперов «Корона» начал разворачиваться, чтобы перейти на другой галс. Матросы работали так, что у них трещали сухожилия. Орудия правого борта когга будто взорвались; громыхнул дружный залп, и несколько ядер вонзилось в корпус одного из английских суден. Поляки обрадованно вскричали, но их радость была недолгой. В следующий момент английские корабли окутались дымом, и грохот орудийных выстрелов смешался с треском ломающихся снастей и воплями раненых. Флагманский когг каперов вздрогнул от палубы до клотика[106] и резко сбавил ход. Его паруса были порваны в клочья, а палуба завалена мертвыми телами и залита кровью.

«Это конец...» — Ендрих Асмус понял, что сейчас любые его команды бесполезны, их никто не станет слушать; он проиграл. Когда на борт «Короны» ворвалась абордажная команда англичан, он без всякого сопротивления отдал свою саблю, сел на бочку и обхватил голову руками...

Победа была полной. Ушел лишь один пиратский пинк, но его преследовать не стали. Еще одно судно польских каперов отправилось на дно. Остальные были взяты на буксир, и караван продолжил свой путь к Нарве. Урон англичане понесли минимальный — десяток убитых, около двадцати раненых, и шесть судов требовали починки. Но до Нарвы они должны были дотянуть.

Капитан Уильям Борро цвел как майская роза. Все его поздравляли, а счастливые купцы в единодушном порыве пообещали ему по прибытии в Лондон солидные премиальные. Впрочем, капитан мудро рассудил, что пиратские суда тоже кое-что стоят. А значит, он по любому не останется в накладе...

***

Воскресный день в Нарве выдался богатым на развлечения. Во-первых, английские купцы, обрадованные удачным исходом морской баталии, выставили народу в честь победы несколько больших бочек пива. А во-вторых, нарвский воевода не стал долго разбираться с плененными польскими корсарами и велел казнить их всех — всего восемьдесят три человека. Жители Нарвы, изрядно нагрузившиеся добрым английским пивом, весело гоготали и дурачились, предвкушая, в общем-то, обыденное зрелище — не проходило дня, чтобы царские опричники кого-нибудь не четвертовали или не повесили.

Но почти сотню виселиц, установленных на площади, видеть не доводилось. И народ валил на лобное место, как на Святки. Оно было расположено под стенами крепости, однако даже ее мрачные башни не могли испортить местным жителям праздничного настроения, тем более, что собирались вешать не граждан города, а ненавистных польских корсаров.

Ендрих Асмус со связанными руками возглавлял колонну пленных. Рядом с ним шел Кшиштоф Бобрович. Чтобы поляки не разбежались, на всякий случай их еще и привязали друг к другу прочными веревками. Вслед за капитаном брели его офицеры, затем рядовые матросы, а вместе с ними и Густав Табаш. Он весь извелся от переживаний — неужели Карстен Роде обманул его?! Или забыл? Табаш не мог при всех подойти к офицеру московитов и заявить о себе, потому что пока будет длиться проверка, бывшие товарищи задушат его в каземате. Оставалось лишь уповать на чудо, потому что Голштинца нигде не было видно.

Нарвский воевода не пошел навстречу просьбе пленников, чтобы им доставили ксендза для исповеди. «Господу Богу пусть расскажут о своих злодействах, — сказал он, обгладывая мосол. — Христопродавцы проклятые...»

Глухо прогудели бубны, завыли рожки; затем музыка стихла, и на площади воцарилась гробовая тишина. Вдруг ее нагло прервал разодетый ... Карстен Роде. Вместе с Клаусом Тоде и помощником воеводы, высоким статным опричником, одетым во все черное, он подошел к Ендриху Асмусу и, скалясь, сказал:

— Вот и встретились, полячек. Ты так жаждал этого рандеву...

Ендрих Асмус лишь скрипнул зубами и отвернулся. Но Голштинец не оставил его в покое.

— А хорошо мы тебя загнали в западню. Я догадывался, что ты идиот, но не думал, что настолько. Тебе нужно было пойти в свинопасы, а не командовать каперским судном.

— Загнали?.. — Глаза Ендриха Асмуса, казалось, выскочат из орбит.

— А ты думал, что твое поражение — это случайность? Глупец. Тебя привели к английскому каравану, как глупую козу на бойню. — Карстен Роде победоносно рассмеялся. — Прощай. Теперь мы уже встретимся там. — Он ткнул пальцем в небо.

Только после этих слов своего злейшего врага Ендриху Асмусу открылась истина. Густав Табаш! Это его подстава! Как он мог ему довериться?! Глупец, трижды глупец! Поляк в отчаянии застонал, словно ему стало очень больно. Тем временем Голштинец подошел к Табашу, который буквально пожирал глазами своего бывшего патрона, и приказал стрельцу:

— Этого освободить!

Увидев одобрительный кивок опричника, стрелец поторопился разрезать веревки, и Густав Табаш мигом выскочил из колонны обескураженных пленников.

— Будь ты проклят! — прошипел, как потревоженная змея, Ендрих Асмус. — Гнусный предатель!

— Все мы уже давно прокляты, — облегченно вздохнув, спокойно ответил Табаш, разминая затекшие руки. — А тебе не грех и на себя оборотиться. Вспомни, скольких товарищей ты предал. Умри, как подобает мужчине, капитан. И потом, виселица — это не дыба. Не будешь долго мучиться. Момент — и готово. Поэтому считай, тебе повезло.

Густав Табаш цинично ухмыльнулся и пошел вслед Карстену Роде. Снова ударили бубны, зазвенели колокольцы, и рожки завели какую-то варварскую мелодию, оставшуюся от языческих времен.

«Праздничное» действо продолжалось.

На Балтике все чаще гостили осенние туманы. Но разросшейся флотилии Карстена Роде они не были помехой. Скорее наоборот — в тумане легче подобраться к жертве, чтобы свалиться на нее, как снег на голову. Даже орудия во время нападения молчали, а действовали лишь стрелки и абордажные команды. При этом не только груз, но и купеческие суда оставались в целости и сохранности. Агенты Голштинца, поменяв название захваченных посудин, с большой выгодой продавали их в Копенгагене, на Борнхольме и даже в Данциге. Вскоре казна Карстена Роде разбухла до астрономической величины в полмиллиона талеров.

Он разбил свою флотилию на эскадры — чтобы ячейки невода, которым его капитаны ловили добычу, стали более частыми, а вражеских кораблей доходило до места назначения как можно меньше. Московия же, казалось, просто забыла о своем «адмирале». Вместо Стахея Иванова так никого и не прислали, а значит, и деньги, вырученные от разбоя, учитывать в приходной книге было некому. Поэтому Голштинец, не мудрствуя лукаво, распоряжался ими по своему усмотрению.

То утро опять выдалось туманным. Эскадра крейсировала неподалеку от Борнхольма. Вчера был удачный день: каперы перехватили шведский когг, нагруженный дорогими товарами, и всю ночь пропьянствовали, отмечая знатный «улов». Голштинец уже давно перестал миндальничать с пленными и отчаянно сопротивлявшуюся команду судна отправил на дно.

Некоторые поврежденные в том бою суда отправлены были на ремонт. Так что под командованием адмирала находился его флагман «Веселая невеста» и два других корабля — «Царевна Анастасия» и «Варяжское море», где капитанами служили Ганс Дитрихсен и помор Ондрюшка Вдовий сын, или просто Ондрюшка Вдовин.

Капитан Клаус Гозе, командовавший «Варяжским морем» до Ондрюшки, получил в свое распоряжение новый, очень быстроходный пинк под названием «Заяц». Штурманом у него был Хайнц Шуце. Обычно они выходили в одиночное плавание под флагом Швеции (а иногда и Речи Посполитой — судя по обстановке) и занимались разведкой. Карстен Роде не без оснований опасался шведского флота. Адмирал Клас Флеминг поклялся, что лично вздернет Голштинца на рее. Его флагманский галеон[107] бороздил волны Балтийского моря в поисках разбойника, почти не заходя в порты.

Ондрюшка за короткий период превратился в настоящего капитана. Команда у него была почти сплошь поморы да московские пушкари, только штурман датчанин — Кристиан Снугге. С обязанностями боцмана легко справлялся Недан, его кулачищи и богатырская силища вызывали у каперов большое уважение. Ондрюшка умел читать и писать, а датский выучил за каких-то два месяца. Вдовий сын был очень сметлив. Карстен Роде шел на известный риск, ставя того капитаном, но, как оказалось, не прогадал. Ондрюшка не просто знал море, он его чувствовал всеми фибрами своей широкой поморской души. Когда на Балтике случался штиль, «Варяжское море» каким-то чудом находило коридор, где дул ветер, и корабль уходил от погони под зубовный скрежет и проклятия преследователей.

А уж в абордажных боях поморы не имели себе равных. Сильные, ловкие, они с яростью обрушивались на противника, как коршун на стаю куропаток. Особенно отличался Недан. Из оружия у него был лишь один ослоп[108]. Боцман крушил им не только вражеские черепа, но и вообще все, что только попадалось под руку. Обычно мешковатый, добродушный и улыбчивый, в бою Недан превращался в грозный вихрь, которому невозможно противостоять.

Гедрус Шелига стоял, облокотившись о борт. Было время его вахты. Адмирал спал в своей каюте мертвецким сном, а боцман Клаус Тоде все еще пил сивуху с канонирами и пел какие-то лихие песни. Литвин с трудом поднял вахтенных матросов. Для этого ему пришлось прибегнуть к испытанному способу — по два-три ведра холодной забортной воды на тяжелую голову каждого матроса. Корсары отфыркивались, как моржи, ругались, отплевывались, но в конечном итоге быстро пришли в себя и даже пожелали для опохмелки горячей похлебки.

Кок быстро сообразил, что от него требуется, и вскоре аппетитный запах мясного ударил в ноздри даже тем, кто и не собирался вставать. Изрядно помятые корсары потянулись на камбуз, отдавая должное не только хлебову, но и крепкому датскому пиву.

Литвин был в расстроенных чувствах. Прошлое властно вторглось в его жизнь. Неделю назад в одной из копенгагенских таверн к его столу подошел невзрачный человечек с маленькими оловянными глазками и немигающим взглядом. Он сунул Гедрусу Шелиге письмо и исчез так быстро, что никто из собутыльников даже не мог потом вспомнить, как этот тип выглядел, чего хотел и куда девался.

Послание было от Готхарда Кетлера. Сказать, что герцог был в ярости, значит, не сказать ничего. Хотя выдержано оно было в спокойном тоне, за каждой строкой его чувствовалась угроза. Достаточно хорошо зная своего «работодателя», Литвин совершенно не сомневался: если он не выполнит уговора, дни его сочтены. Бывший ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии, человек, чрезвычайно скаредный по натуре, мог простить все, что угодно и кого угодно, но только не вора, залезшего к нему в карман. Шесть тысяч талеров — аванс за жизнь Карстена Роде — для богача, коим несомненно являлся правитель Курляндии, не бог весть какие деньги. Но только не Кетлера, выросшего в семье, где ценили каждый пфенниг.

Гедрус Шелига понимал: это последнее предупреждение. Мало того, ему даже показали будущего палача.

Литвин в конечном итоге вспомнил, откуда знает человечка с оловянными глазками. Однажды им пришлось работать вместе; правда, давно и всего один раз. Это был наемный убийца герцога, служивший ему еще в ту пору, когда Готхард фон Кетлер занимал пост ландмейстера. Он славился способностью проникать незамеченным через любые препоны, и охрана очередного врага герцога, найдя тело мертвого господина в его собственной постели, ломала головы над одним-единственным вопросом: уж не сам ли дьявол свершил это страшноедело? Ведь мимо опытной стражи не могла прошмыгнуть незамеченной даже мышь...

Судно выплыло из тумана как фантом. Поначалу Гедрус Шелига принял его за большой военный когг. Но через несколько секунд мара рассеялась, и на чистой воде показался грузовой неф[109] средних размеров под дружественным датским флагом.

Интрига сложилась в голове мгновенно, едва Литвин увидел длинное и узкое красное полотнище, перечеркнутое белым крестом. Это был шанс, который никак нельзя было упустить, если он хочет остаться в живых и по-прежнему пребывать в добрых отношениях с герцогом.

Он засвистел в дудку сигнал «К бою!». Корсары, несмотря на остатки хмеля в головах мгновенно вооружились и сгрудились у борта, ожидая команды «На абордаж!». Пинки «Царевна Анастасия» и «Варяжское море» шли немного поодаль, и их вахтенные пока не могли из-за тумана разглядеть датчанина. Но переполох на «Веселой невесте» они заметили и сразу же подняли тревогу.

— Не стрелять! — приказал Литвин канонирам. — Берем на саблю! Идем левым галсом!

Капитан датского нефа наконец разглядел, что за корабль идет на сближение с его судном. Он узнал зеленый флаг капера с черным орлом и сразу же успокоился. С московитами датчане не воевали, мало того, помогали в их борьбе против поляков и шведов. Потому капитан даже в мыслях не допускал возможность его атаки, да еще и в датских водах, неподалеку от Борнхольма, где стояла королевская эскадра.

Гедрус Шелига именно на том и построил свой расчет. Иначе, если неф огрызнется пушками, то флейту придется туго. Ветер начал усиливаться, и суда сближались на большой скорости. Наверное, датский капитан все-таки заподозрил неладное. Литвин увидел, как на палубе забегали пушкари и начали раздувать пальники. Но датчан смутило, что флейт шел прямо под их выстрелы и даже не думал открывать огонь. Поэтому они несколько замешкались, а когда расстояние между судами сократилось до минимума, датские орудия оказались бесполезны. Над палубой нефа раздался крик отчаяния — датчане увидели готовых к абордажу корсаров..

В следующее мгновение борта кораблей столкнулись, в воздух взлетели абордажные крючья, и хмельная команда «Веселой невесты» с диким свистом и гиканьем повалила на борт купца.

Датчане практически не оказали никакого сопротивления, за исключением мелких стычек. Торжествующий Шелига ступил на палубу нефа с видом завоевателя. Поняв, кто у разбойников за главного, к нему бросился разъяренный датский капитан.

— Что это значит?! — вскричал он, инстинктивно хватаясь за рукоять шпаги, которую так и не удосужился достать во время скоротечного боя. — Как вы посмели?! Вы за это ответите! Вы знаете кто я?!

— Знаем, — ответил Гедрус Шелига с коварной ухмылкой и молниеносно проткнул капитана своей саблей. — Покойник.

Обезоруженные датские матросы заволновались, закричали, но кто-то из корсаров выстрелил у них над головой, и свист картечи мигом заставил пленников стать благоразумными.

— Что здесь происходит? — вдруг раздался изрядно охрипший от возлияний голос Карстена Роде с борта «Веселой невесты». Пошатываясь и придерживаясь за фал, чтобы не свалиться, новоиспеченный адмирал мало что соображал. Но звуки боя подействовали на него как труба на рыцарскую лошадь, и он буквально выполз на палубу.

— Мы захватили ценный приз! — весело прокричал Гедрус Шелига. — С нашей стороны нет ни убитых, ни раненых!

— Молодцы... ик! — икнул Карстен Роде. — Хвалю. Боцман! Ик!.. Где ты, старый греховодник! Всем парням по бутылке доброго вина. Все, я пошел... Ик!.. — Поддерживаемый верным Третьяком, он вернулся в каюту и снова завалился в постель.

Пинки подошли, когда датчан уже рассаживали по шлюпкам для отправки на берег. Их решили не топить — все-таки в какой-то мере союзники. Тут уж Гедрус Шелига подсуетился —не без задней мысли. Он громогласно объявил датским матросам: кто захватил неф, чтобы те хорошо запомнили имя. А когда на палубу нефа поднялся разъяренный Ганс Дитрихсен, Литвин был сама невинность.

— Вы что тут, белены все объелись! — накинулся на него капитан «Царевны Анастасии». — Или вас слепота поразила! Это же датский корабль! Датчане наши друзья!

— Не кричи так... — поморщился Гедрус Шелига. — Оглохнуть можно... Судно не хуже других. А может, и лучше. Хороших денег стоит. В трюмах, правда, одна селедка да соль, но и за них можно кое-что выручить. А касательно друзей... так в нашем деле главное добыча. Пусть не щелкают клювом.

— Кто приказал?!

— Ганс, ты как с дуба рухнул. Конечно же адмирал. А наше дело исполнять приказы.

— А чтоб вас!..

Ганс Дитрихсен крутанулся на месте и, поймав оборванный конец снасти, перескочил на палубу «Веселой невесты». Ворвавшись в каюту Карстена Роде, он бесцеремонно вылил ему на голову кувшин холодной воды и стащил с постели.

— Что ты себе позволяешь?! — возмутился Голштинец. — Какого дьявола?!

— А ты что натворил?! — в свою очередь, возопил Ганс Дитрихсен.

— Я? О чем ты? — Карстен Роде затряс головой, пытаясь собрать беспорядочно мечущиеся мысли воедино — так, как это делает крестьянка с пахтой, взбивая масло.

— А то ты не знаешь... Литвин захватил датский неф!

— Я не давал такого приказания. — Голштинец тупо уставился на капитана «Царевны Анастасии». — А может, и давал... Не помню. Да какая разница! Хорошая добыча. Надеюсь, трюмы нефа не пусты?

— Святая пятница! — возопил Ганс Дитрихсен и в отчаянии поднял руки над головой, словно обращаясь к небу. — Мы рубим сук, на котором сидим! Ты хоть это понимаешь?

— Брось... — Голштинец болезненно поморщился и помассировал виски. — На Балтике нам никто не указ. Теперь мы — сила. И потом, я уверен: датские купцы везли товар для продажи Ганзе. А раз так, значит, они враги царя Московии, нашего покровителя, потому что Ганзейский союз поддерживает короля Швеции. Кто ему поставляет порох, пушки и прочие припасы? Ганзейцы. То-то. Возрази, если сможешь.

— Ты еще пожалеешь о том, что вытворил, — устало произнес Ганс Дитрихсен. — Да будет поздно. Верни датчанам, пока есть время, корабль и груз. И извинись. Скажешь, ошибка произошла.

— Ганс... катись-ка ты ко всем чертям! Не учи меня. Все, все, хватит слов! Отправляйся на свой корабль. Там тебя уже заждались.

Ганс Дитрихсен вышел из капитанской каюты в полном отчаянии. Он спустился в поджидавшую его шлюпку, и матросы дружно ударили веслами по воде. Туман совсем рассеялся, и показалось солнце — алое, словно залитое кровью...

Датский король Фредерик был возмущен до глубины души. Он гневно глядел на своих ближайших сподвижников Педера Окса и Нильса Кааса. Оба государственных мужа старательно избегали взглядов государя — первый уставился в пол и сокрушенно вздыхал, а второй держал глаза несколько выше, рассматривая на груди короля орден Подвязки[110] с изображением святого Георгия, поражающего дракона копьем.

Орден был пожалован английской королевой Елизаветой I. В свое время Фредерик ухаживал за ней, предлагая руку и сердце, но из этого ничего не вышло. Чтобы подсластить горечь отказа, королева сделала его рыцарем ордена, мотивировав награду поддержкой королем Дании протестантских государств.

— Ну и что вы на это скажете? — наконец спросил король.

Советники переглянулись, и Педер Окс выступил вперед.

— Ваше величество, это не похоже на недоразумение, — сказал он, искусно изобразив скорбь на своем длинном лице с острой «испанской» бородкой. — Каперы московитов совсем распоясались. Ранее полноводная река торговли на Балтике превратилась в тонкий ручеек. Сие сказывается и на поступлениях в нашу казну. Да, мы с Руссией[111] союзники. Но это не значит, что должны действовать в ущерб себе. И потом, этот вопиющий случай...

Погибший от руки Гедруса Шелиги капитан нефа был дальним родственником датского короля. Фредерик даже не был с ним знаком лично. Мало того, король мысленно отдавал себе отчет в том, что капитан погиб очень кстати, поэтому испытывал не приличествующие моменту горестные чувства, а скорее радость, которую тщательно скрывал от своих подданных.

Третьего дня к нему прибыла делегация Речи Посполитой. Посланцы польского короля Сигизмунда II Августа умоляли его навести порядок на Балтийском море. Их доводы, что каперы царя Ивана Васильевича — это угроза не только деловым людям союза Швеции и Польши, но и другим прибалтийским странам, упали зерном в плодородную почву. Фредерику доносили, что Московия своим каперским флотом вскоре будет способна потеснить на Балтике не только шведов, но и датчан. А этого никак нельзя было допустить. К тому же поляки привезли мешок звонкой монеты в подарок, что было весьма кстати, так как казна королевства изрядно похудела из-за прожектов Фредерика: для защиты пролива Зунд он начал строить крепость Кронборг в Хельсингере, что стоило немалых денег.

— Что вы предлагаете? — прямо спросил король.

— Швеция прислала дипломатическую ноту, требуя выдачи пирата московитов, — наконец вставил свое слово и Нильс Каас — Они рвут и мечут.

— Шведы могли быть и поаккуратней в выражениях! — надменно вздернул нос кверху Фредерик. — Мы ничем им не обязаны. Наше временное перемирие достаточно зыбко, чтобы идти навстречу шведам в таком сложном вопросе, как выдача, считай, подданного царя Руссии. Московиты сильны. И не стоит становиться им поперек дороги — у нас и так врагов достаточно. Однако... и на просьбу Речи Посполитой нужно как-то отреагировать. Что вы на это скажете?

Педер Окс немного помялся, а затем ответил:

— Трудно поджарить яичницу, не разбив яйцо... Для начала нам нужно послать письмо царю Ивану Васильевичу. А в нем пожаловаться на бесчинства его каперов по отношению к датской короне.

— И это все?

— Нет, не все. Пока будет идти дипломатическая переписка — а это дело не одного месяца — Карстена Роде нужно посадить под арест. Так мы и купеческому сообществу посодействуем (в том числе Речи Посполитой), и в сторону Швеции сделаем реверанс. А суда пиратской флотилии реквизируем. Дабы восполнить ущерб наших торговцев и выплатить виру[112] родным погибшего капитана.

При этой последней фразе главного советника король оживился. Он быстро прикинул в уме, что груз нефа и вира будут составлять лишь малую толику от денег, вырученных за продажу двадцати каперских судов (именно о таком количестве шла речь в донесении наместника Киттинга), а остальные пойдут в королевскую казну.

— Что ж, я думаю это верное решение, — одобрил Фредерик. — Займитесь этим вопросом немедля.

Нередко неприятности у человека начинаются с совершеннейшего пустяка, казалось бы, не имеющего к нему никакого отношения. Так случилось и с Карстеном Роде, дела которого шли настолько хорошо, что нельзя было и желать лучшего. О случае с датским нефом никто ему не напоминал, наместник Киттинг по-прежнему был гостеприимен и любезен, а таверны Борнхольма и Копенгагена радостно встречали толпу его парней, швырявших деньгами направо и налево.

Однажды к берегу датского острова Горе, возле Готланда, пристал швербот[113] с десятком шведских корсаров, заплутавших в тумане. Шведы думали, что высадились на своей территории, на острове Оленд, и ошибку осознали лишь после того, как, предъявив местным властям бумагу, выданную шведской короной, в ответ услыхали, что они находятся на датской территории, а потому арестованы. Посадив экипаж швербота под замок, комендант острова Горе отправил двух их офицеров на Борнхольм в распоряжение наместника Киттинга.

В то время на Борнхольме стоял пинк московитов «Заяц» под командованием Клауса Гозе. С ним вышло досадное недоразумение. Когда пинк рыскал по морю в поисках наживы, на него наткнулся датский военный корабль капитана Иоахима Нифунда. Невзирая на каперское свидетельство от русского царя, Нифунд высадил на борт «Зайца» часть своей команды, а капитана Гозе и его людей запер в трюм и отконвоировал пинк на Борнхольм. Здесь борнхольмский наместник и адмирал датской флотилии восстановили справедливость, распорядившись освободить людей Гозе и вернуть ему судно со всем имуществом.

Казалось бы, инцидент был исчерпан. Но обозленный Клаус Гозе, которого продержали в вонючем трюме почти две недели, вознамерился отправиться в Копенгаген с жалобой на Иоахима Нифунда. Этой оказией и решили воспользоваться датские власти, чтобы отправить в столицу пленных шведских каперов. Их доставили на борт пинка закованными в кандалы и разместили на верхней палубе. Вскоре «Заяц», снявшись с якоря, вышел в море.

Пинку несколько дней не удавалось поймать попутный ветер, и оно просто лавировало на волнах. За это время пленный шведский капитан Якоб Швенцке и его лейтенант Мау Бернедес составили заговор, втянув в него еще одного пленника, захваченного корсарами ранее.

Шведы уже заметили, что ночью на верхней палубе остаются лишь вахтенные да штурман. Выждав этот момент, пленные сумели снять цепи и внезапно напасть на членов экипажа, действуя тем, что под руку подвернулось. Плотницким топором зарубили штурмана, рулевому проломили череп багром, а вахтенного матроса скинули за борт. Потом они бросились в капитанскую каюту, ранили Гозе и одолели лейтенанта Шуце.

Вооружившись найденным оружием, освободившиеся загнали команду пинка в трюм и задраили люки. Раненых офицеров заперли в каюте, а чтобы те не попытались повторить их номер, забили клиньями дверь и вплотную к ней придвинули две заряженные пушки. Не прошло и часа, как шведы стали на корабле хозяевами.

Сначала они решили плыть на родину, но ветер этому не благоприятствовал. На третий день крепкий норд-ост пригнал «Зайца» к берегам Померании. Они вошли в Трептовскую гавань, где заявили властям о случившемся. Именем герцога Штеттинского и Померанского весь пиратский экипаж был объявлен арестованным.

Дело команды пинка «Заяц» разбиралось в городском суде Штеттина. После того, как корсары признались, что подчинены адмиралу Карстену Роде, была созвана международная комиссия. В Померанию съехались представители Швеции, Франции, Польши, Дании, Саксонии и города Любека. В это же время — 15 декабря 1570 года — начались переговоры между Данией и Швецией, на которых, среди прочего, речь зашла и о пиратстве. Действия каперов Московии, пользовавшихся покровительством датской короны и получавших вооружение не только от царя Ивана Васильевича, но и от брата датского короля (как выяснили агенты), давали шведам в руки крупный козырь в игре против короля Фредерика.

Комиссары Любека и Дании поспешили заявить, что сведения шведов не верны, а корсарам Руссии помогали лишь отдельные чиновники, как, например, наместник датской короны на Борнхольме Киттинг, коим двигали своекорыстные интересы. Приют Картену Роде они давали, поскольку не могут уследить за всеми судами, входящими в гавань Копенгагена. Голштинец же прибывал туда как добрый купец, привозивший хорошие товары. Датские представители клялись: наместник Киттинг будет наказан за своеволие, а против каперов царяМосковии они поведут самую беспощадную борьбу.

О том, что на Балтике действуют также шведские и польские каперы, дипломаты тактично «забыли»...

Карстен Роде не думал и не гадал, какие вокруг его имени разгорелись нешуточные страсти. Его занимали другие, более материальные проблемы. Шведы решили поставить на него капкан. Они распустили слух, что одно из торговых суден короны идет с грузом серебряной посуды и прочих ценностей. Получив такое известие, Карстен Роде не стал мешкать и попытался перехватить шведского купца одним лишь своим флагманским флейтом и двумя пинками Ганса Дитрихсена и Ондрюшки Вдовина. Остальные суда уже находились на зимних стоянках — заканчивался октябрь месяц и на Балтике начинались сильные шторма.

Три хорошо оснащенных и укомплектованных шведских фрегата[114] подстерегли Голштинца, следуя за торговым судном. Карстен Роде напал на купца и получил удар в тыл.

Но шведы сильно просчитались. Они не учли храбрости и морского мастерства поморов. Ондрюшка сначала сумел вывести пинк из-под огня орудий вражеского флагмана, а затем, искусно маневрируя, начал расстреливать шведские суда с потрясающей точностью. Вскоре к нему присоединился и адмиральский флейт, получивший незначительные повреждения, а за ним подтянулся и Ганс Дитрихсен, следовавший несколько поодаль.

Спустя какое-то время все три шведских фрегата пылали, а бойкие поморы, не страшась пламени, обшаривали каюты «свенских» капитанов. Еще через два часа нагруженная знатной добычей пиратская компания взяла курс на Копенгаген. Шведы не соврали (им было известно, что во всех портах есть шпионы Роде) — купец и впрямь вез серебро, а также очень ценные французские гобелены...

Команда «Веселой невесты» гуляла в копенгагенской таверне «Морской пес». Заведение пользовалось у моряков заслуженным уважением.

Хозяин его откликался лишь на прозвище — Капитан. Сам себя он называл «Морским Псом». Поговаривали, что Капитан имел какое-то отношение к ликеделерам, а затем пиратствовал на Мейне, но точно никто ничего не знал — он умел держать свой язык на привязи. «Морской Пес» держал шеф-повара, способного составить конкуренцию даже придворному коллеге по ремеслу. На плату повару хозяин не скупился: тот стоил потраченных денег. Отведать здешние блюда заходили и высшие морские чины, и богатые купцы, и даже главный советник короля Педер Окс — большой гурман.

Люди Карстена Роде заняли почти всю таверну. Голштинец сделал Капитану заказ по высшему разряду, благо было на что после сбыта серебряной посуды и гобеленов. На столах не стояло разве что птичьего молока. Рыба занимала как всегда почетное место на резных деревянных блюдах: копченый палтус цвета светлого янтаря, розовая на срезе семга, запеченный на вертеле налим и прочие дары Балтийского моря.

Корсары ели и пилы так, будто жили впроголодь по меньшей мере неделю. Чавкая и отрыгивая, большинство из них орудовало прямо руками. (Двузубые примитивные вилки приживались среди простолюдинов с трудом.) Только Гедрус Шелига пользовался ложкой, считая себя шляхтичем, единственным столовым прибором которых доселе был нож.

Литвин сидел неподалеку от двери и брезгливо наблюдал за товарищами. Он едва сдерживал огромное волнение, даже боялся перебрать лишку, чтобы не выказать свое состояние после полученной два дня назад очередной весточки Готхарда Кетлера. Это был ответ на его отчет. Герцог был сама любезность. Он сообщил, что их договоренность по-прежнему в силе и одобрил действия Гедруса Шелиги в отношении захвата датского грузового судна. Мол, осталось сделать всего лишь один шаг — сообщить датским властям о местонахождении Карстена Роде.

Проблема заключалось в том, что Голштинец стал очень осторожен. Несмотря на вполне дружеское расположение к нему датчан, он опасался, что в один прекрасный момент все может измениться. И тогда его сделают козлом отпущения. Карстен Роде уже немного разбирался в дипломатии и знал, что политическая погода сродни балтийской — зазевался, не углядел тучку на горизонте, не подвязал паруса и получи шквал, способный не только порвать снасти, но и пустить судно ко дну. Кроме того, Голштинец не очень верил посулам великого князя московского. О каперах московиты словно забыли. Уже одно это настораживало.

Поэтому адмирал чаще всего ночевал не на гостином дворе, а у добрых друзей и знакомых, и всегда держал при себе вооруженных до зубов Пятого и Третьяка. Он никому не сообщал о своих планах и намерениях. О том, что экипаж будет отмечать окончание удачного сезона в таверне «Морской пес», Гедрус Шелига и остальные узнали за час до начала торжественной пьянки.

Но Литвин был не менее хитер и предусмотрителен, нежели Голштинец. У него заранее была заготовлена цидулка в адрес начальника городской стражи Копенгагена, и он лишь приписал внизу адрес таверны, по которому можно найти сегодня Карстена Роде. Сунув ее в руки знакомому мальчишке вместе с монетой — платой за труды, он поспешил вслед за остальными.

— Ты почему такой грустный?

Громкий голос Голштинца над самым ухом заставил Гедруса Шелигу вздрогнуть. Задумавшись, он не заметил, как адмирал подошел к его столу.

— Что-то нездоровится... — ответил Литвин и зябко повел плечами; его и впрямь знобило.

— Так выпей чего покрепче. — Голштинец выплеснул содержимое кружки Литвина на пол. — Попробуй напиток мужчин. Снимает как рукой любую хворь.

Карстен Роде налил из бутылки, которую держал в руках, полкружки и предупредил:

— Только до дна! Давай выпьем за нашу дружбу. Ты нравишься мне, Литвин.

— Спасибо, адмирал. Для меня большая честь служит под твоим началом.

Они чокнулись и выпили. Спиртное обожгло глотку, и Гедрус Шелига узнал превосходный ром. Горячая волна прокатилась по всему телу, голова осветлилась до полной прозрачности, и пришло моментальное решение.

«Нужно уходить отсюда! Немедленно! — подумал Литвин, воровато зыркнув вслед Карстену Роде, который уже направился к другим. — Пора... Пора!»

Выждав удобный момент, он вышел из таверны с двумя моряками — будто по малой нужде. Став возле канавы, он долго возился с завязками штанов, а когда корсары повернули обратно, Литвин мышью шмыгнул за какой-то хлев, где и затаился.

И вовремя. Раздалась тяжелая поступь, и с полсотни стражников с мушкетами в руках окружили таверну «Морской пес». Предвидение снова не подвело Гедруса Шелигу...

У Карстена Роде внутри все опустилось. Он сразу понял, ЧТО стоит за этим вторжением. Голштинец беспомощно оглянулся и поник головой — увы, оказывать сопротивление страже было бессмысленно. Каперам запрещалось выходить в город с оружием, за исключением офицеров. Поэтому шпаги и пистоли были только у пятерых, остальные члены экипажа «Веселой невесты» имели лишь ножи, исполняющие роль столовых принадлежностей.

Гедрус Шелига видел, как вывели адмирала и подогнали карету с зарешеченным оконцем. Голштинца усадили в нее, и лошади сразу пошли крупной рысью. Затем начали выводить остальных корсаров. Их связывали и заталкивали в тюремные возки, похожие на большие собачьи будки. Мест на всех не хватало, поэтому корсаров набивали в них словно сельдь в бочки для сухой засолки. Спустя полчаса небольшая площадь перед таверной опустела. Только бездомный шелудивый пес терся у неплотно прикрытой двери заведения, откуда доносились приятные запахи стряпни.

Литвин облегченно вздохнул, выбрался из своей засады и, беззаботно насвистывая какую-то мелодию, направился в центр города. Хорошо, что он смылся раньше, иначе его заперли бы вместе со всеми. А там, поди узнай, освободит ли его копенгагенский магистрат или нет. Не исключен вариант, что Готхард фон Кетлер уже «забыл» о нем, и тогда предателю пришлось бы болтаться на виселице за компанию с остальными. Ведь Кетлеру выгодно отправить Шелигу в преисподнюю чужими руками.

Ну, вот, договор выполнен, осталось лишь получить деньги. Литвин отдавал себе отчет, что это было не так-то просто, но возможно. Уж он постарается... Шесть тысяч гульденов — приличная сумма. А дальше... Дальше будет видно. Гедрус Шелига никогда не загадывал далеко наперед.

Карстен Роде долгое время сидел в тюремной карете, словно окаменелый. Такого подвоха со стороны датских властей он не ожидал. Ведь еще вчера все портовые чиновники и стражники раскланивались с ним и улыбались. А сегодня два датских конвоира, сидевшие напротив, смотрят на него как на врага и держат пистоли наготове. Но куда его везут? Карета проехала по городским улицам и вскоре оказалась вне Копенгагена. Ничего спрашивать Голштинец не стал. Ему вдруг все стало безразлично. Если это конец карьеры, а может, и жизни — что ж, так тому и быть. Он забился в угол и закрыл глаза...

Поездка была длинной и утомительной. Похоже, его везли куда-то в глубь страны, подальше от моря. Видимо, опасались, что будет предпринята попытка освобождения. Увы, все корсары «Веселой невесты» находились под стражей, в тюремных казематах, а царь Иван Васильевич ничего не знал. Пока до великого князя московского дойдет весть, как обошлись с его «морским атаманом», голова Карстена Роде уже будет лежать в корзине палача.

Проезжали очередной городишко. Голштинец узнал его, бывать здесь приходилось. Это был Галле — столица солеваров, расположенная на реке Заале в прусской Саксонии. Они миновали площадь Маркплатц и «Красную башню», затем церкви Мариенкирхе и Морицкирхе и снова оказались за городом. Но путь, как и улицы, был вымощен булыжником, что сильно удивило Карстена Роде — трудно найти более плохие дороги, чем в Пруссии. Разве что в Московии. От постоянной тряски у него ломило все тело.

Загадка разрешилась быстро. Колеса кареты прогромыхали по подъемному мосту, и они въехали во двор замка. Там ему развязали руки и, вопреки ожиданиям, не бросили в сырой каземат, а отвели наверх, где на втором этаже его ждала вполне прилично обставленная светлая комната с мягкой мебелью и окном, правда, зарешеченным.

— Я буду вам прислуживать, господин... — Низкорослый тюремщик, почти карла, с лицом, похожим на сушеную грушу, угодливо поклонился. — Меня зовут Ханси.

Ханси, значит, Ганс, подумал Голштинец и, достав из кошелька гульден, отдал монету своему будущему церберу.

— Надеюсь, мы поладим, — сказал Карстен Роде, приязненно улыбаясь. Удивительно, что у него забрали лишь шпагу и нож, а туго набитый кошелек оставили.

— Несомненно! — обрадовался Ханси. — Не желаете ли отобедать, пресветлый господин?

— Это было бы неплохо.

— Один момент...

Тюремщик убежал, и Голштинец остался наедине со своими черными думами...

А Гедрус Шелига тем временем сидел в пещере Световита неподалеку от Вендена в окружении своих приятелей-разбойников — немца Конрада, Ивана Ганжи, московита Смаги и поляка Барнабы — и беседовал с ними, потягивая хмельное горячее варево, похожее на грог. Его изобрел Ганжа: в смесь крепкой двойной водки и сладкого фряжского вина добавлялись разные специи. Больше всего было черного перца, а также сливы и яблочные дольки. Напиток в котелке ставился на огонь, и получалась настоящая «огненная вода» — ароматная, согревающая, пьянящая и даже избавляющая от простуды и прочих хворей.

Своих подручных Литвин предусмотрительно отправил из Копенгагена за два дня до ареста Голштинца — от греха подальше. Судьба остальных корсаров его не волновала. У него были свои соображения. Приятели его при вести, что всю команду «Веселой невесты» бросили в темницу и ее, скорее всего, ждет виселица, смотрели на Литвина с немым обожанием, как на спасителя. О своем предательстве, понятное дело, Гедрус Шелига не сообщил. За несколько месяцев, проведенных среди каперов, они со многими сдружились, и кто знает, какая реакция может быть, узнай бродяги всю правду.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Гедрус Шелига и подал опустевшую кружку Ганже для очередной порции «грога».

— Какие дела... — Конрад поднял вверх руку. — Твое здоровье, капитан!

С некоторых пор бывшие разбойники прозвали Гедруса Шелигу капитаном. Это ему льстило.

— Благодарствую... Нужно наведаться в Венден, — продолжил Литвин.

Они выпили и недоуменно переглянулись.

— А фгафем? — спросил с набитым ртом Барнаба, обгладывая говяжий мосол. — Фто мы там фгабыли? Там для нас опасно.

— Надо, парни, надо. Лично мне надо. Вы пойдете для подстраховки. Дело денежное. Если выгорит, всем выпадет по двести пятьдесят гульденов.

Это были большие деньги. Но Гедрус Шелига не стал мелочиться. Чтобы охотничьи псы хорошо работали, их нужно также хорошо кормить.

— О! — Смага оживился. — Я согласен.

— И я, и я! — раздалось дружно.

— Что мы должны делать? — спросил Конрад. Он по-прежнему был среди разбойников признанным авторитетом.

— Ничего особенного, — ответил Шелига. — Думаю, дело до драки не дойдет. Ну а ежели я ошибаюсь, то мы этот городишко разнесем в пух и прах. Оружия у нас больше, чем нужно. И кони есть добрые.

Оружия в пещере и впрямь было много. Рачительный Конрад даже фальконет откуда-то притащил. Будучи корсарами, все четверо вооружились до зубов и плюс к этому сделали еще и запас мушкетов, пистолей и сабель. Уж чего-чего, а этого добра на захваченных судах хватало. Кроме того, они натащили в пещеру и разных одежд — обычно жертв оставляли в одном исподнем.

— Решено, — сказал Конрад. — План у тебя есть?

— Конечно. Как без плана...

Готхард фон Кетлер пребывал в благостном настроении — наконец капер московитов схвачен и его скоро должны будут судить. Благодаря тому, что все пиратские корабли проданы, ограбленные купцы (в том числе и те, что торговали товарами герцога) получили от датской казны щедрую компенсацию. Вот только куда девался сундук с казной самого Карстена Роде? Гедрус Шелига сообщал, что сокровищница адмирала хранилась на «Веселой невесте».

И все же, несмотря на приподнятое настроение, у правителя Курляндии нет-нет, да и мелькнет в голове мыслишка: а что если Литвин остался жив и скоро явится требовать остальные шесть тысяч гульденов — согласно уговору? Для прижимистого Кетлера такие мысли были просто невыносимы.

Он уже знал, что Шелига в списке арестантов копенгагенской тюрьмы не значится. Тогда где он, что с ним? Может, Господь услышал молитвы герцога, и его нечистый прибрал? Это было бы просто прекрасно! Возможно, так оно и есть. Ведь медлить совсем не в характере Гедруса Шелиги. А он словно забыл, что ему причитается еще большой куш.

Сегодня Готхард фон Кетлер не поднялся с утра по своему обыкновению в кабинет, расположенный в Западной башне. Он решил отставить все дела, потому что предстояло блистать на балу, устроенном его женой, герцогиней Анной Мекленбургской. Той уже стукнуло тридцать семь лет, но тем не менее она обладала фигурой и грацией юной фрейлины, а живостью характера напоминала жаворонка. Герцогиня порхала и пела с раннего утра и до вечера и постоянно выдумывала разные развлечения, которые выливались казне Готхарда Кетлера в немалые суммы и являлись камнем преткновения в их отношениях.

Но едва герцогу сделали массаж лица и куафер начал завивать волосы, как вошел мажордом и доложил:

— Ваша светлость! Прибыл гонец короля Речи Посполитой. Просит срочно принять. Неотложное дело.

— А чтоб его!.. — Кетлер в раздражении оттолкнул руку куафера с горячими щипцами. — Поди прочь! Потом. Зови, — приказал он мажордому.

Гонцом оказался невысокий, крепко сбитый офицер с испанской бородкой и большими, закрученными кверху усами. Согласно этикету, он низко поклонился и расшаркался, сняв широкополую шляпу, скрывавшую лицо, а затем весело сказал:

— Чертовски рад вас видеть, ваша светлость!

Наверное, рухни сейчас потолок в будуаре, и то герцог так не удивился бы и не испугался. Он был сражен наповал — перед ним, сияя, как майское солнышко, стоял сам Гедрус Шелига!

— Как... как ты посмел?! — наконец прорвало Кетлера после несколько затянувшейся паузы, во время которой Литвин все так же скалил свои крепкие волчьи зубы.

— Вы о чем? — делано удивился Литвин.

— Какое ты имел право переодеваться в одежду королевского гонца?! Как посмел явиться ко мне без доклада?!

— Ну, насчет доклада вы не правы. Мажордом доложил вам по всей форме. А что касается одежды... тут и впрямь вышло недоразумение. Гонец был не в состоянии выполнить поручение своего короля, потому как сильно занемог. Сами понимаете — дальняя и трудная дорога, разбойники шалят... Ранили его. Поэтому он доверился мне. А чтобы не было на моем пути никаких препятствий, я позаимствовал его мундир и прочую амуницию. А вот и пакет.

— Лжешь! Все лжешь! Не верю!

— Ваша светлость, у меня есть дельное предложение, — с показной мягкостью сказал Шелига. — Давайте сначала решим наши проблемы, а потом будем выяснять, соврал я вам или нет. Договор я выполнил, поэтому хочу получить положенные мне шесть тысяч гульденов.

— Ну, наглец... Видит Бог, как ты мне надоел. Я долго терпел твои выходки, но всему когда-нибудь приходит конец. Придется тебе познакомиться с моими заплечных дел мастерами.Они большие умельцы... — Герцог уже не боялся происков Гедруса Шелиги. Кто поверит морскому разбойнику, грабившему торговые суда под руководством Карстена Роде? — Сейчас я кликну стражу, и... — Тут Кетлер поперхнулся и умолк: на него смотрели два черных пистолетных зрачка.

— Ваша светлость, должен открыть потрясающую истину: свинец в желудке плохо переваривается, — остро прищурившись, насмешливо произнес Шелига. — Я убью всех, кто станет у меня на пути. Но прежде я должен получить то, что мне причитается. Деньги, ваша светлость, деньги! Не томите меня долго, а то мои руки уже устали, и я могу нечаянно нажать на спусковой крючок.

— Ты не посмеешь!.. — неожиданно тонким голосом пискнул герцог.

— Еще как посмею. Вы не оставили мне выбора. Я сожалею, что ваши палачи останутся без работы, но, думаю, ненадолго. Когда я ехал мимо рынка, стражники схватили мальчонку, укравшего булку. А за это положено рубить руку. Так что вы с герцогиней скоро насладитесь веселым зрелищем.

— Нам придется спустит в сокровищницу. Она в подвале замка, — согласился Готхард Кетлер и бросил на Шелигу коварный взгляд.

— Знаю. — Литвин ухмыльнулся. — Прошу вас. Проходите вперед. И учтите, ваша светлость, если вы попробуете крикнуть или подать какой-нибудь знак страже — это будет последнее, что вы сделаете. Я держу вас на мушке. Пистолеты спрятаны под плащом. А стреляю я метко. Это вы должны бы знать.

Возле входа в подземную сокровищницу герцога ждал сюрприз — там стояли не два его стража, а четыре незнакомца в кирасах, вооруженные до зубов.

— Это эскорт королевского гонца, — насмешливо сказал Гедрус Шелига. — Мой эскорт, — добавил он с нажимом. — Прошу любить и жаловать. Ну и где там ваш ключ?

Кетлер, совсем потерявший голову, дрожащими руками передал ему ключ от ларца. Вскоре «шляхтичи» погрузили мешки с гульденами на вьючную лошадь, и Литвин произнес:

— Заметьте, ваша светлость, я взял ровно шесть тысяч. Правда, золотом, потому что одна лошадь все серебро не увезет, но это не суть важно. А мог бы выпотрошить и все ваше подземелье. Но мне лишнего не нужно. Я человек справедливый. Однако это еще не конец. Чтобы вам не взбрела в голову какая-нибудь нехорошая мысль по отношению к моей персоне, я предлагаю прогуляться вместе с нами за городские ворота.

Готхард фон Кетлер хотел было запротестовать, но, взглянув на разбойничьи физиономии «кирасиров», покорно кивнул.

Все обошлось без эксцессов. Никому и в голову не могло прийти, что правитель Курляндии в окружении пышно разодетого эскорта — пленник. Гедрус Шелига остановил кортеж далеко за городом.

— На этом мы и попрощаемся, ваша светлость, — сказал он, придерживая лошадь герцога за повод. — Благодаря вашей милости все наши договорные обязательства утратили силу. Должен сказать, что любой другой на моем месте не был бы к вам так снисходителен. И главное — если я когда-нибудь узнаю, что вы послали по моему следу наемных убийц, ваши дни будут сочтены. А теперь вам придется слезть с коня и пройтись до города пешком. Простите, герцог, но это разумная предосторожность. Чтобы вам в голову не взбрело немедленно организовать за нами погоню. Пока вы доберетесь в замок, мы будем уже далеко. Прощайте! Жаль, что нам пришлось расстаться таким образом...

Пока шайка со своим добром покидала предместья Вендена, в небольшом малочисленном городке Галле кипела своя довольно благополучная жизнь. Первые поселения возникли здесь еще в восьмом веке благодаря удачному расположению и месторождениям этой необходимой приправы. Само кельтское слово «галле» и означает «места, богатые солью». Здешние гостиные и постоялые дворы полнились чужаками. В городке привыкли слышать на улицах иноземную речь приехавших за товаром.

Практически никто не обратил особого внимания и на двух литовских купцов, поселившихся при постоялом дворе вдовы Хильды Келер. Это были неброско, но добротно одетые молодые люди, рано утром куда-то уходившие и появляющиеся в харчевне только вечером. Такой образ жизни постояльцев никого не удивлял. Соляных копей в окрестностях Галле было много, и купцы обычно подолгу приценивались, прежде чем приобрести товар, ведь соль всегда разного качества и цены.

Имей Карстен Роде возможность птицей прилететь сюда, он очень удивился бы, узнав в «литовцах» верных телохранителей Третьяка и Пятого, братьев Офонасьевых. Голштинец отправил их перевезти часть денег из своей казны к доверенному человеку в Копенгагене; о нем знали только трое — сам адмирал и бывшие ушкуйники, в честности которых капер совершенно не сомневался. Гульдены были предназначены для оплаты услуг верфи, где главный капер царя Ивана Васильевича намеревался отремонтировать в зимний период все свои суда. Поэтому братья подоспели, что называется, к шапочному разбору в момент, когда Карстена Роде стража выводила из таверны «Морской пес».

Поначалу они растерялись — что делать?! Но потом сработал инстинкт разведчиков, приобретенный за годы, проведенные в ватаге атамана Нагая. Почти не торгуясь, они купили на лошадином рынке добрых коней и сбрую, и, предусмотрительно прихватив с собой часть монет, оставленных Голштинцем на ремонтные работы, бросились догонять тюремную карету.

Догнали быстро. Барышник не обманул — жеребцы и впрямь стоили тех денег, что пришлось выложить за них. Но дальше этого дело не пошло. Карету охраняли четверо гвардейцев короля. А еще двое сидели внутри, поэтому вдвоем отбить своего адмирала у братьев не было никакой возможности. Конечно, можно было бы попытаться, но имелась опасность, что конвоиры просто пристрелят Карстена Роде.

Они решили выждать. Адмирала явно не планировали немедля отправить на плаху, а значит, шанс освободить его еще представится, притом гораздо лучший. Но когда Голштинца закрыли в замке Галле, это сильно обескуражило братьев. Крепость не возьмешь приступом. Оставалось уповать лишь на хитрость и удачу.

За неделю Пятой и Третьяк облазили все окрестности городка и крепостных стен. А уж сколько планов освобождения придумали — не счесть. Но их друга стерегли бдительно. Раньше в замок мог зайти любой желающий, так как тот был не тюрьмой, а всего лишь резиденцией архиепископа города Майнца. Но теперь охрану значительно усилили, и попасть туда можно было лишь по письменному разрешению магистрата.

И все-таки братья Офонасьевы нашли ключ к узилищу Карстен Роде. Этим ключом оказался невзрачный человечек по имени Ханси. Он когда-то был служкой у архиепископа, о котором его святейшество напрочь забыл. Бедный Ханси влачил жалкое существование. Ему даже не на что было купить новое платье. Хорошо хоть он мог кормиться вместе со стражниками, а не то его ждала и вовсе голодная смерть.

Появление узника сильно ободрило коротышку. Предусмотрительный Голштинец не скупился на подачки, а еду делил на двоих. Ханси буквально ожил. А когда к нему на рынке подошли двое иноземцев и завели речь об узнике, служка сразу смекнул: это шанс вырваться из нищеты. Моральная сторона дела мало волновала Ханси. Он был сильно зол на архиепископа, который вместо того, чтобы забрать его в Майнц и дать доходную синекуру, оставил служку прозябать в провинциальном замке на нищенском жаловании.

Комнату, где содержался Карстен Роде, всегда охраняли двое из шести присланных королем гвардейцев. В их обязанности входила и проверка пищи — чтобы узнику никто не мог передать весточку с воли. Но, как это обычно бывает, рутина обыденности вскоре засосала бравых вояк, и они начали исполнять свой служебный долг спустя рукава.

В один из морозных зимних дней, когда Голштинец, сидя у окна, с тоской рассматривал морозные узоры на стекле, Ханси, как обычно, принес обед и начал с шумом расставлять на столе тарелки, чашки и плошки. Карстен Роде посмотрел на карлу и удивился —тот многозначительно подмигивал, отчаянно гримасничая. Что это с ним?

— Здоров ли ты, мой добрый друг? —поинтересовался Голштинец.

— Пребываю в отличнейшем здоровье, — ответил Ханси, подошел к Карстену Роде и с таинственным видом всучил ему два желудя на одной ветке.

Узник едва не задохнулся от волнения. Горячая волна ударила ему в голову и, схватив кружку с пивом, он осушил ее почти до дна.

Этот тайный знак был ему хорошо известен. Так он иногда общался со своими телохранителями. Третьяк и Пятой уже разумели немецкий язык и разговаривали на нем вполне сносно, однако писать так и не научились. А русской грамоте, в свою очередь не был обучен Голштинец. Поэтому в особо серьезных ситуациях, когда требовалось срочное присутствие братьев, он посылал им с гонцом два сросшихся желудя, что означало: «Немедленно ко мне! Внимание! Опасность! Будьте наготове!». В данном случае те предупреждали его быть готовым к побегу. В этом у Карстена Роде не было никаких сомнений.

Значит, друзья на свободе! Здесь, в Галле! И готовят ему побег!

Голштинец щедро зачерпнул из кошелька горсть монет и высыпал их в ладони Ханси. Карла опять подмигнул, полез за пазуху и достал оттуда пилку по металлу.

— Веревку завтра принесу... — шепнул он на ухо капитану.

Карстен Роде готов был расцеловать его...

Утром следующего дня, когда Офонасьевы еще нежились в постелях, раздался громкий стук в дверь. Переглянувшись в тревоге, они, не сговариваясь, схватили пистоли.

— Кто там? — спросил Третьяк.

— Это я, я!

Голос показался им незнакомым. Но от души отлегло — слава богу, не городская стража.

— Назови свое имя! — рявкнул Пятой.

— Ханси! Это я, Ханси!

В комнату вкатился коротышка. Он был расстроен — по щекам у него катились слезы.

— Что случилось?! — в один голос воскликнули братья.

— Беда, ох, беда... Все пропало... — Ханси всхлипнул и высморкался.

— Ты можешь толком объяснить?! — вызверился на него Третьяк.

— Ночью господина увезли... Куда — точно не знаю... — карлик вытер слезы полой кафтана. — Наши стражники говорят, будто бы в Копенгаген. Приехал какой-то важный господин с охраной и забрал вашего друга. И как теперь быть? — спросил он горестно.

— Не беспокойся, — хмуро ответил Пятой, — деньги, что мы тебе дали, можешь оставить себе. Твоей вины в случившемся нет.

Ханси просиял, начал предлагать любые другие услуги, но никто его больше не слушал. Братья стали в большой спешке собираться. Если им повезет и Голштинца действительно отправили в столицу Дании, у них есть шанс догнать его по дороге. И на этот раз придется драться. Потому как не исключено, что в Копенгагене капитана ждет эшафот.

Датский король Фредерик совсем запутался в ситуации с адмиралом каперского флота московитов. Швеция, Речь Посполита, Саксония и Франция требовали, чтобы с Карстеном Роде поступили, как подобает поступать с пиратом. Но с другой стороны, он был официальный ставленник русского царя, жесткий нрав которого хорошо знали в Европе. Лавируя меж двух огней, Фредерик, взяв Голштинца под арест, содержал его в почетной неволе, хотя других корсаров, захваченных на судах флотилии, выдал шведам.

Одновременно король отправил письмо царю Ивану Васильевичу, в котором объяснял, что арестовал «капера его царского величества, поелику тот стал имать корабли в датских водах, в Копенгаген с товарами через Зунды идущие». В ответ великий князь московский отписал, что ничего такого своему «немчину-корабельщику» не поручал, а велел ему только нападать на корабли его врагов: «литовского короля Ягайлы и короля свейского». Царь предлагал отправить Роде в Москву, чтобы «обо всем здесь с него сыскав, и о том тебе отписал бы».

Бледный от переживаний, Фредерик призвал в кабинет Педера Окса и Нильса Кааса. Он вперил в них немигающий взгляд, которого так боялись все придворные. Это раздражение нередко переходило в бешенство, и тогда ситуация могла выйти из-под контроля. Обладающий несомненным талантом государственного деятеля и высоко ценимый Фредериком, главный советник Педер Окс всегда действовал на нервы короля как хорошее успокоительное. Но сегодня и Педер чувствовал себя не в своей тарелке. Положение впрямь казалось безвыходным.

— Как мне ответить государям Швеции и Речи Посполитой?! — в очередной раз вопрошал король. — И что я потом скажу царю Московии, если мы повесим его адмирала на лобном месте?! Тогда недолго ждать стрельцов. А ежели этот пират — будь он неладен! — выйдет на свободу, то начнется очередная война со Швецией. Король Юхан такого пренебрежения к своей персоне не простит. Чего никак нельзя допустить!

Совсем недавно закончилась Семилетняя война. Фредерик пытался завоевать Швецию, которая управлялась его двоюродным братом, королем Эриком XIV, пока принц Юхан в результате заговора не занял шведский трон и не подписал с Данией Штеттинский мир. Фредерик лично вел в бой свою армию, но без особого успеха, что привело к ухудшению его отношений с датской знатью. Если сейчас он повздорит еще и с царем Московии, то трон под ним может зашататься.

— Ваше Величество, выход из этой сложной ситуации, думаю, есть, — наконец произнес Педер Окс. — Он прост, как выеденное яйцо, но требует больших дипломатических усилий и огромного терпения...

— Ну-ну! — нетерпеливо прищелкнул пальцами король. — Говори!

— В данный момент получается, что мы прячем Карстена Роде от всех. То есть как бы взяли его под свою защиту. Необходимо срочно привезти капера московитов в Копенгаген и назначить следствие по его делу. Оно затянется не на один месяц, и не на два, и даже не на год, а значительно на большее. К тому времени ажиотаж спадет, и о Голштинце просто забудут. Вот тогда мы будем вольны в своих действиях.

— Замечательно! —Фредерик воспрянул духом. — Отличная мысль! Однако... — Тут он нахмурился. — Однако как быть с тем потоком официальных депеш, которыми меня бомбардируют Швеция и Речь Посполита? Они требуют срочной расправы!

— О, мой король, это же так просто... — Педер Окс снисходительно улыбнулся. — Любые бумаги требуют ответа. В том числе и те, что мы сами направим шведам и полякам. И пока не дождемся ответной реакции на них, никаких действий предпринимать не будем. Это вполне соответствует духу и букве дипломатического этикета. В своих посланиях мы зададим несколько каверзных вопросов, над которыми их дипломатам придется поломать голову. Это опять-таки время. И так до бесконечности, пока тем не надоест упражняться в каллиграфии. Ведь каждый день появляются новые дела, часто безотлагательные. В конце концов кто такой этот Карстен Роде на фоне больших государственных забот? Мелкая букашка, пыль на ветру.

— Пожалуй, ты прав, мой дорогой Педер... — Король глубоко вздохнул и широко расправил плечи. — Мы так и поступим.

— Кстати, Ваше Величество, — вступил в разговор и Нильс Каас. — Следствие докладывает, что по всем нашим расчетам у пиратов должна была скопиться изрядная сумма. Деньги, найденные на флагманском корабле Карстена Роде, сущий пустяк.

— А сколько должно быть? — еще больше оживился Фредерик.

— Больше полумиллиона талеров.

— О! — Король был поражен.

— Вот и я об этом. Неплохо бы спросить разбойника, куда он их подевал. Полмиллиона талеров очень бы пригодились нашей казне.

— Несомненно! Распорядитесь, чтобы Карстена Роде как можно быстрее доставили в Копенгаген. Я лично с ним переговорю!

Советники переглянулись. Педер Окс многозначительно поднял брови вверх — о да, такой вариант может сработать лучше, чем пытки. А если еще пообещать разбойнику свободу... Что ж, Фредерик стал зрелым государем и политиком. Это радует.

— Разрешите откланяться, Ваше Величество...

Мановением руки король отпустил советников и, осмотрев себя со всех сторон в большом зеркале, в приподнятом настроении направился в будуар Софии фон Мекленбург-Гюстов. Она приехала на неделю в Копенгаген, чтобы погостить у Фредерика. Их дружеские отношения стали почти близкими, и король уже начал подумывать о женитьбе.

Минуло пять лет. Весной 1576 года в копенгагенском порту пришвартовалось небольшое купеческое судно. С него сошли на берег всего два пассажира. Одним из них был роскошно одетый господин при шпаге, указывающей на его шляхетное достоинство, а вторым, судя по всему, был слуга. Шляхтич нанял возок, который повез их на гостиный двор, расположенный на улице Кудрявой мяты. Там гости столицы Дании переоделись в более простое платье и направились к портовой таверне «Морской пес».

В заведении все осталось без изменений. Только Капитан постарел, да хлипкие столы и скамейки сменились на массивные дубовые. Похоже, хозяину надоело чинить их после каждой драки, что случалось теперь редко. Благодаря усилиям короля Фредерика количество пиратов в Балтийском море значительно поубавилось, и теперь гавань Копенгагена полнилась купеческими посудинами, расцвеченными флагами не менее десятка государств.

Осталось неизменным и разнообразное меню. Приезжие заказали тушенного с овощами и орехами зайца, маринованного в виноградном соке с травами, салат из кабаньего филе и черничный пирог. Капитан сразу понял по заказу, что клиенты весьма состоятельные люди; а их дешевая одежда — это всего лишь способ сохранить инкогнито.

— У нас есть отменное пиво, господа, — вещал Морской Пес своим простуженным басом. — Лучшего вы не найдете на всем побережье.

— Не узнаешь, старина? — Один из приезжих поднял голову повыше — так, чтобы на нее упал свет из оконца, затянутого слюдой.

— Гедрус?! — Хозяин даже отшатнулся от стола, словно увидел привидение. — Ты ли это?! Глазам своим не верю... Тебя ведь шведы повесили!

— Ну, это все байки. Жив я, как видишь, и вполне здоров. А нашим парням, да, шведы устроили пляску дьявола[115]... упокой, Господи, их грешные души.

Тут Гедрус Шелига совершил крестное знамение, дабы хозяин таверны убедился, что он не пришелец с того света. Сам Литвин не был очень набожным. Он давно уверился, что его место в аду, а значит, одним грехом больше, одним меньше — какая разница?

— Гедрус... — хозяин расчувствовался до слез. — Эх, были денечки! И вы жили, как короли, и мне от ваших щедрот перепадало. Дай я тебя обниму!

Они обнялись. Гедрус Шелига тоже был взволнован и рад этой встрече.

— Вот что, ребята, к чертям собачьим пиво, у меня для вас есть кое-что получше. Особый вересковый эль «майлд», — сказал Морской Пес, смахивая слезы огромной лапищей. — Из самого Дорчестера! Приготовлен по старинному шотландскому рецепту.

Благо, время было раннее, солнце еще только-только начало свой путь к зениту, клиентов было мало, и Капитан предоставил бразды правления таверной одному из гарсонов, а сам присоединился к Гедрусу Шелиге и его «слуге», в котором трудно было узнать московита Смагу.

Смага носил теперь короткую «шведскую» бородку цвета прошлогодней соломы, небольшие рыжеватые усы и длинные волосы, от чего стал похож на европейского горожанина. Выдавал его лишь взгляд — лихой и острый, как клинок дамасской стали: в незнакомой обстановке бывший разбойник всегда был настороже.

— ...Вот так и живу. — Закончив свой рассказ, Капитан закурил трубку.

Табак назывался «индeйским сорняком»; он считался роскошью. Трубки в основном делались в Англии из белой глины; они имели маленькую чашку и длинный мундштук. Но у Капитана была голландская трубка, сделанная на заказ. Ее изготовили из минерала под названием «морская пенка». Трубка имела увеличенную чашу и была очень дорогой. Но хозяин таверны мог позволить себе такую маленькую слабость.

— Что-нибудь о нашем адмирале слышал? — осторожно спросил Шелига.

— Как не слышать... — Капитан окутался дымным облаком, что означало большое волнение. — Первое время его содержали в тюрьме, но недолго. Затем перевели на частную квартиру, где он и находится по сей день.

— Так его освободили?! — обрадовался Смага.

— Ну ты сказал... Адмирала держат под строгим надзором. С ним постоянно находится дежурный офицер. А еще два-три человека из полицейского ведомства шатаются поблизости. Следят. Ему приказали не приближаться к воде на ружейный выстрел. Вот так.

— Ты говорил с ним, видел его? — спросил Литвин.

— Видел издали, — признался Капитан, стыдливо опуская глаза. — Мне нельзя показывать, что я на короткой ноге с адмиралом. Иначе у меня будут большие неприятности. Иногда он присылает человека за моей стряпней. Но даже записку ему передать нельзя: офицер и в супе поварешкой ковыряется.

Гедрус Шелига сокрушенно покачал головой. Но в душе порадовался: частная квартира — не тюремная камера в крепости, куда не пробьешься. А три человека охраны, это пустяк.

Прошедшие годы не очень изменили Литвина. Разве что он стал более осторожным. На то были причины. Оскорбленный в своих лучших чувствах, Готхард фон Кетлер все-таки устроил охоту за ним по всей Европе. Герцог считал, что Шелига его ограбил. Конрад ворчал: «Надо было его тогда прихлопнуть, как муху? — и дело с концом. Никто бы и не узнал. А теперь за нами гонятся все своры европейских королей». А ведь, пощадив герцога, Гедрус Шелига надеялся, что снова сможет быть полезен ему и все вернется на круги своя. Что ни говори, а под крылом Кетлера Литвин всегда чувствовал себя в безопасности.

С дареной мызой Гедрус конечно же распрощался. Это было наигоршей утратой. Полученные деньги закончились быстро. Шелига решил вложить их в дело и связался с уже знакомым евреем Шмуэлем Монтальто. Тот держал в Амстердаме солидную контору, занимающуюся не только ростовщичеством, но и торговлей колониальными товарами. Спустя какое-то время предприятие прогорело, Шмуэль Монтальто вырвал в отчаянии последние пейсы перед Гедрусом Шелигой, кляня свое невезение в делах, и на том все закончилось. Литвин даже претензию не мог предъявить, потому что его договор с амстердамским ростовщиком был устным, на доверии, так как светиться ему было нельзя.

Спустя год или полтора он нечаянно снова встретил Шмуэля Монтальто. Еврей снова отрастил пейсы и, судя по внешнему виду, а также солидной охране, жил припеваючи. Шелига попытался встретиться с ним, но его чуть не спустили с лестницы, и он ушел из новой конторы хитрого сефарда не солоно хлебавши.

Пришлось вместе с шайкой выйти на старую большую дорогу. Это занятие мало того что было очень опасно, так еще и приносило совсем мизерный доход. В одной из вылазок он потерял Барнабу.

Вскоре пришел черед и Конрада. Тому просто надоело разбойничать. «Вернусь домой, — сказал он как-то на привале. — Мать, поди, еще жива, а я не видел ее уже восемь лет. Женюсь, заведу хозяйство... Тех денег, что я скопил, вполне хватит на новую жизнь. Много ли мне надо?» За ним последовал и Ганжа. Его тоже потянуло в родные края. Но не домой. Он хотел пристать к какой-нибудь казачьей ватаге, чтобы турок воевать.

Конрад и Ганжа, первые помощники Гедруса Шелиги, ушли, и ему пришлось добирать в шайку новых людишек. Однако новенькие были совсем не того калибра. Глупые и жадные, они жаждали не столько денег, сколько прежде всего крови. И если раньше разбойники проезжих в основном грабили, то теперь редко кто из путников оставался в живых. Отчаявшись сдерживать инстинкты своих подручных, Шелига, прихватив с собой Смагу, в одну из ночей покинул стан. Литвин знал, что с такими ухарями им долго не прожить. Так оно и случилось. Буквально через неделю шайка попала в засаду, и тех, кого не зарубили во время схватки, четвертовали на лобном месте.

«Что ж мне так не везет?!» — долго думал в отчаянии Гедрус Шелига. Ответ на этот вопрос он получил совершенно случайно. Однажды они заночевали в пещере отшельника. Старик с длинной белой бородой поделился с ними последним куском хлеба, а они бросили в котел двух зайцев, которых добыли с помощью арбалета. Смага отменно владел этим оружием. К тому же арбалет стрелял бесшумно. А им очень не хотелось иметь дело с королевскими лесничими.

Утром, расставаясь со своими «гостями», отшельник придержал Шелигу за рукав и шепнул на ухо: «Все твои беды в тебе. Исправь содеянное тобой зло, и удача к тебе вернется». Литвин хотел расспросить старика подробней, что он подразумевает под злом, но старик замкнулся и уставился в толстый фолиант, испещренный какими-то странными знаками, непохожими ни на один известный алфавит.

Слова отшельника преследовали Литвина полтора года. За это время он успел создать свое торговое дело и разориться. Как Шелига ни старался, а все у него шло через пень-колоду. Даже верный Смага начал задумываться: а не податься ли и ему в родные края? Там хоть и лютует царь Иван Васильевич, как сказывают, но все же будет полегче, чем среди немчинов-иноверцев.

Прозрение пришло ночью, во сне. Шелига увидел Карстена Роде. Адмирал был в длинной белой рубахе, как Иисус Христос, весь светился и смотрел на него огромными прозрачными глазами с немым укором. Он не вымолвил ни единого слова, но в голове Гедруса звучало набатом: «Зачем ты меня предал?».

Проснувшись, Литвин уже знал, что будет делать. Распродав остатки своего имущества, он направился в Копенгаген, узнав что адмирал жив и находится там в заточении. Когда Шелига сказал Смаге, что едет выручать адмирала, тот едва не пустился в пляс от радости. Оказалось, что московит давно вынашивает такую же мысль...

Карстен Роде сидел возле окна своего узилища и с тоской смотрел на город. Комната находилась высоко, под самой крышей, и отсюда ему хорошо был виден кусок городской оборонительной стены. Он чувствовал себя как та сиротка, которую строители замуровали в эти оборонительные сооружения. Один из его тюремщиков, весьма образованный молодой человек, как-то рассказал ему эту историю.

Будто бы во время возведения стен Копенгагена они то тут, то там постоянно рушились по непонятной причине. Покончить с этим странным явлением помогло радикальное средство, подсказанное каким-то колдуном, поклонявшимся древним богам. В стене сделали нишу и поставили там столик с едой и игрушками, за который посадили голодную девочку-сироту. Пока она ела и забавлялась с диковинками, каменщики быстро замуровали нишу. Потом у склепа несколько суток напролет играла команда музыкантов, чтобы заглушить крики невинной жертвы. С тех пор стены рушиться перестали.

Когда его привезли в Копенгаген, король много чего наобещал при личной встрече. Фредерика сильно интересовали сокровища (кто бы сомневался!), награбленные каперами царя московитов. Он пригрозил, что если Карстен Роде не выдаст их датской короне, то его ждет эшафот. Но ежели пойдет навстречу, то какое-то время его будут держать под домашним арестом, а затем и вовсе освободят.

Не поверить королю Голштинец не мог. Фредерик отличался прямотой суждений и умел держать слово. По крайней мере такие о нем ходили слухи. Пришлось выдать ему месторасположение части тайников с деньгами — адмирал каперов просто не имел другого выхода. Бывает и так, что жизнь дороже денег...

Король свое слово сдержал. Карстена Роде поселили на частной квартире, выделили ему небольшую сумму на питание и карманные расходы и поставили стражу. На этом королевские милости закончились. О полном освобождении даже не было речи. Потянулись месяцы и годы неопределенного состояния между свободой и темницей. Можно было попытаться бежать, но старший из команды офицеров, приставленных к адмиралу, сухо заявил, что им приказано даже при намеке на попытку к бегству пристрелить его.

Конечно, Карстен Роде отдал Фредерику не все свои деньги. О том, что почти двести тысяч гульденов он вложил в дело братьев Ганца и Пола Беренберга, Голштинец и не заикнулся. Это была его будущая тихая гавань на старости лет, и уж курс к ней он не проложил бы на карте даже под пытками. Однако и добраться до причитающихся ему процентов будучи в Копенгагене Карстен Роде не мог; близко локоть, а не укусишь. Поэтому он часто жил впроголодь, так как деньги на содержание выплачивали нерегулярно. Зато, когда это случалось, Голштинец не мог отказать себе в удовольствии отведать изысканных блюд и посылал знакомого мальчика в таверну «Морской пес».

...Карстен Роде вышел на прогулку с каким-то странным чувством. Обычно он поднимался поздно, а сегодня проснулся с первыми петухами. Сна не было ни в одном глазу. Он привык доверять своей незаурядной интуиции, а потому решил, что день этот будет необычным — что-то должно было случиться. Но что именно?

На этот вопрос известный всему Копенгагену корсар пошел искать ответ на площадь возле старинной церкви Cвятого Клеменса. Он любил здесь прохаживаться, наблюдая за жизнью горожан. Площадь и улицу, которые вели к ней в отличие от остальных районов города, вымостили булыжником еще в старые времена. Прижавшиеся друг к другу разноцветные дома казались сусальными пряниками, которые хозяйка выставила на скамью, чтобы подсохла глазурь. Кирпичные арки были увиты зеленым плющом и расцвечены розами, а высокие церковные окна радовали глаз удивительными витражами.

Многие улицы Копенгагена — особенно те, что ближе к окраинам — не были мощеными. Утром пастух собирал на них стадо, а днем бегали куры и нежились в грязных лужах свиньи. Пройти по этим улицам и не вымазаться было невозможно.

Немного позади — на расстоянии вытянутой руки — за Голштинцем шел офицер. Чуть дальше топали стражники в штатском платье, которые не спускали с него глаз. «Нет», — думал он безрадостно. — И сегодня день пройдет как обычно: буднично и серо». Его не обрадовала даже на удивление ясная и теплая погода. Обычно в это время Копенгаген погружен в сырость и залит весенними дождями.

Внимание Карстена Роде привлек уличный музыкант. Их всегда было много в столице Дании. Бедный люд зарабатывал себе на пропитание как мог. Музыкальные инструменты большей частью были бесхитростными. Что-нибудь струнное: варганчик, рожки, флейта или волынка. Но в этот раз на площади играла настоящая музыка — на переносном органе, так называемом портативе[116].

Сам музыкант тоже оказался довольно занимательной личностью. Одет он был в длинный морской плащ с капюшоном, на голове у него красовалась отороченная по краям облезлым заячьим мехом широкополая шляпа, а вместо левой ноги торчала деревяшка. (Калекам не нужно было испрашивать разрешение у магистрата на уличные выступления.) Похоже, органист имел какое-то отношение к морской службе, потому что наигрывал одну из тех веселых мелодий, что часто звучат в портовых кабаках.

Удивительно, как этот бывший мореман успевал управляться со своим хозяйством. Кроме того, что пальцы его правой руки бегали по клавишам, а левой он подкачивал воздух в меха, музыкант еще и вертел барабанчик с «пророчествами». Горожане бросали в миску монеты и доставали из барабанчика скрученную в трубочку записку, где была описана их судьба по крайней мере, на ближайшую неделю. Поскольку никаких мрачных обещаний записки не содержали, люди — большей частью женщины и девушки — приходили в хорошее расположение духа, а некоторые даже добавляли в миску от своих щедрот еще немного мелочи.

Глаза музыканта, заросшего бородищей, были на удивление молодыми и острыми. Завидев приближающегося Карстена Роде, он вдруг поменял тональность и заиграл пиратскую песню, слова которой Голштинец хорошо знал:

Утро следующего дня оказалось наполненным неожиданностями. Первый же встреченный корабль оказался мирным голландцем, и Карстен Роде облегченно вздохнул — сейчас ему очень не хотелось близко знакомиться с каким-нибудь коллегой по профессии. По рассказам капитана контрабандистов, пиратов в Балтийском море поубавилось, но купеческие суда по-прежнему пропадали.

Если раньше можно было продать корабль и никто не интересовался его происхождением, то сейчас везде требовали документы, заверенные официальными лицами, а также необходимо было уплатить большую пошлину — налог на сделку. Так договорились правители всех прибалтийских стран. Поэтому пираты начали пускать суда на дно вместе с экипажами во избежание больших неприятностей. А на товарах не написано, ворованные они или нет.

Однако чем ближе подходил голландец к судну контрабандистов, тем тревожней становилось на душе Голштинца. Что-то в нем было не так. Увы, на «Ласточке» не было «волшебной трубы» и приходилось полагаться лишь на остроту собственного зрения.

Только когда голландский пинк подошел совсем близко, Голштинец наконец сообразил, чем не понравился ему этот корабль. На нем было слишком много для грузового купеческого судна пушек.

— Пираты! — крикнул Карстен Роде капитану контрабандистов, который с невозмутимым видом стоял на мостике и курил трубку.

Капитан отреагировал на открытие Голштинца удивительно быстро и толково. Несколько распоряжений, и судно, подняв все паруса, устремилось прочь от подозрительного голландца. Но не тут-то было. Поняв, что купец раскрыл его, пинк поднял дополнительные паруса и помчался вслед как добрая гончая.

Вскоре расстояние между судами сократилось настолько, что корсар мог вести прицельный огонь. Орудие на носу пиратского корабля смачно ухнуло, окуталось пороховым дымом, и позади судна контрабандистов поднялся водяной столб.

«Недолет!» — с облегчением подумал Карстен Роде. Он знал: попасть на ходу, при качке, очень сложно, это дело случая, а не искусства канонира. А стрелял пинк лишь для острастки. Вдруг у жертвы сдадут нервы, и купец ляжет в дрейф, чтобы покорно дождаться своей участи.

Но пираты нарвались на достойного противника. Контрабандисты были отчаянными ребятами. Они знали, что если попадутся властям, то их ждет каторга или виселица (в случае сопротивления), а если сдадутся пиратам, то пойдут на дно кормить крабов. Так что иллюзий насчет своей дальнейшей судьбы контрабандисты не питали.

— Вооружайтесь! — Капитан контрабандистов указал на ворох оружия, которое матросы вытащили на палубу.

Карстен Роде, Шелига и Смага без лишних слов похватали сабли, пистоли, мушкеты. Матросы тоже вооружились до зубов, а капитан надел кирасу и шлем. Голштинец посмотрел на него с уважением; ему ли не знать, что чувствует капитан перед лицом смертельной опасности. О себе Карстен Роде даже не думал. Его голова была пуста, как вселенная перед творением, и только все жизненно важные чувства обострились до предела.

Пинк настигал. Наверное, капитан пиратского корабля понял, что перед ним не слабаки и не трусы: орудие на носу пинка сделало всего три выстрела и замолчало. «Будут брать на абордаж», — понял Карстен Роде. Громить небольшое грузовое судно из пушек нет смысла — посудина просто затонет. А значит, никакой прибыли с него не получить.

У контрабандистов тоже имелись пушки, правда, немного. Но, как успел подметить Голштинец, все они были новенькими, что называется, с иголочки, притом английского производства. А значит, обладали хорошим боем и прицельностью. Это обстоятельство воодушевляло. Лишь бы канониры оказались мастерами своего дела.

Тем временем пинк уже был почти рядом. Пираты опустили голландский флаг и подняли... зеленое полотнище с черным орлом! Карстен Роде глазам своим не поверил. Московиты?! Что за дьявольщина?! Нет, этого просто не может быть! Ведь датчане в один голос утверждали, что на Балтике не осталось ни одного капера царя Ивана Васильевича. Московиты сдали Нарву, и теперь у их судов не было надежной гавани.

Голштинец впился взглядом в капитана пиратского пинка. И охнул — это был Ондрюшка Вдовин! Как, откуда?! Мистика...

Но долго размышлять было недосуг — абордажная команда пинка («Варяжское море», с радостным облегчением наконец прочитал его название Карстен Роде) уже приготовилась метнуть крюки. Голштинец бросился на капитанский мостик, оттолкнул в сторону капитана и заорал, замахал руками, стараясь привлечь к себе внимание:

— Ондрюшка-а!!! Это я! Карстен Роде! Эй!

Ондрюшка Вдовин оторопел. «Аль блазниться-то? — подумал он огорошенно. — Неужто после вчерашнего?.. Говорила мне мамка, не пей, сынок, вина много, голову потеряешь. Адмирал... Похож. Но ведь говорили, что его свеи повесили. Что ж это, он с тово свету вернулси? Тьху, тьху, сгинь, нечистая!».

Но адмирал никуда не делся. Он по-прежнему исполнял на мостике купца какой-то диковинный танец. И Ондрюшка, отбросив сомнения и колебания, решительно скомандовал:

— Абордаж отставить! Но будьте наготове! Канониры, держать купца на прицеле!

Все обошлось наилучшим образом. Ни одна пушка больше не выстрелила, пинк и грузовая посудина стукнулись бортами, Карстен Роде перескочил на пиратское судно и заключил в объятия Ондрюшку, все еще пребывающего в растерянных чувствах.

Нужно сказать, что капитан контрабандистов и верил, и не верил объяснениям Голштинца. Но пираты другого выбора ему не оставили, потому он, скрепя сердце, наблюдал за радостным оживлением на борту пинка. Его волновала и своя судьба, и судьба груза, покоившегося в трюме. Он догадывался, что у пассажиров нелады с законом, но когда услышал, какое старший из них назвал имя, у него внутри все оборвалось. Пираты московитов под предводительством Карстена Роде хорошо насолили добрым торговцам, а себя старый контрабандист считал образцом честности и порядочности. Капитан опасался, что пассажиры забудут его милость и поступят так, как обычно поступают все пираты со своими жертвами.

Этот пройдоха Морской Пес, этот сукин сын, подставил его как мальчишку, злобно думал капитан. А все из-за жадности. Уж больно хороший куш... Капитан тяжело вздохнул и принялся стоически выжидать завершения всей этой истории.

Спустя час с лишним суда разъединились и пошли каждый своим курсом. Старый контрабандист не мог поверить своему счастью. Мало того, что пираты не тронули его судно, так еще их капитан вручил ему целый мешок с серебряной посудой. «За спасение нашего адмирала», — сказал.

Тем временем на палубе «Варяжского моря» царила хмельная вакханалия. В честь возвращения адмирала Онрюшка Вдовин выкатил своим парням бочку хлебного вина, и они пили его кружками, славя и капитана, и адмирала. Что касается Карстена Роде, Гедруса Шелиги и Смаги, то они пировали в капитанской каюте, а Ондрюшка рассказывал им свою одиссею.

Он был единственным из всей каперской флотилии, кто не попал под тяжелый сапог шведского правосудия. На «Варяжском море» почти не было иноземцев (за исключением штурмана датчанина Кристиана Снугге, который был холостяком и не рвался домой), все сплошь поморы, поэтому зимовать решили в родных краях. То, что флотилия прекратила существование, Ондрюшка узнал лишь весной, когда готовил судно к плаванию. Об этом рассказал ему в Нарве знакомый купец, у которого он закупал парусину и канаты.

Ондрюшка не поверил этому и вышел в море. Наверное, он родился в рубашке. Осмелевшие шведы, едва завидев флаг царя Московии, устроили ему такую головомойку, что едва удалось удрать. Затем они еще долго играли в шхерах в кошки-мышки, пока пинк не забрался в такой лабиринт, куда и сам леший не прятался.

Отсидевшись в скалистом фиорде и став гораздо осторожней, Ондрюшка в конце концов принялся потрошить осмелевших купцов, которые думали, что пиратам царя Московии пришел конец. Теперь он уже ходил под чужими флагами, а родной поднимал только тогда, когда шел на абордаж — при виде зеленого полотнища с черным орлом у купцов поджилки начинали трястись.

Так он и щипал торгашей — понемногу, с опаской. На пиратов начали охотиться все прибрежные государства, поэтому прежде гостеприимное море стало похожим на поле, усеянное «чесноком», — железными шипами, ранящими копыта рыцарских лошадей.

Но главная беда была в другом. Корсары с большими трудами сбывали награбленное. На Борнхольм дорога им была заказана, не говоря уже о Копенгагене. Нарва отдана шведам, а русские купцы к товарам каперов относились очень осторожно. Их не прельщала даже мизерная цена. Они не хотели прослыть перекупщиками краденого, боясь потерять выгодные связи с иноземцами.

— Вот так мы и живем, — подвел черту под своим невеселым рассказом Ондрюшка Вдовин.

Теперь его трудно было узнать. Прежний юноша превратился в сурового крепкого мужчину — костистого, широкоплечего, уверенного в себе. Несколько небольших шрамов на лице Ондрюшки совсем не портили его облик, скорее наоборот. Он совершенно свободно изъяснялся на немецком, знал датский и польский языки.

— Что будем делать, адмирал? — спросил Ондрюшка.

Он сразу предложил Карстену Роде занять его место, но Голштинец пока колебался и не сказал ни «да» ни «нет».

— Уходить нужно с Балтики, — после недолгого раздумья произнес Карстен Роде.

— Куда?

— В теплые моря. Где навигация идет круглый год, где простор безграничный и где плавают испанские галеоны, доверху набитые золотом и драгоценностями. Здесь все мы мелочь, друзья. Наши доходы не идут ни в какое сравнение с добычей англичан или французов. Я долго думал над этим и пришел к мнению, что нужно искать удачу на Мейне. Тут нам не дадут продыху. Оставим Балтику любителям, мы ведь профессионалы. А значит, и мыслить должны шире.

— Но как это сделать? Ведь там мы никого и ничего не знаем. Где найти безопасную гавань, достать пищу, наполнить бочки водой, пополнить боезапас и, наконец, куда пристроить добычу?

— Как раз за этим я и направлюсь в Лондон. Капитан Морской Пес дал мне один адрес, думаю, нам помогут. Но еще совсем недавно нас было только трое, — Литвин, Смага и я — а теперь мы имеем превосходный корабль, отличную, испытанную в боях команду и смелого, опытного капитана. Ну-ну, Ондрюшка, не красней. Я излагаю факты. Это чистая правда. Так что если ты согласен отправиться на Мейн, я готов возглавить это предприятие.

— Мне нужно посоветоваться, — после некоторого раздумья сказал Ондрюшка. — Для моих робят это будет нелегким решением...

— Верно, — одобрил Голштинец. — Насильно никого тащить нельзя. Дело добровольное. Но ты скажи им, что они будут в золоте купаться, если уйдем на Мейн. Конечно, если госпожа Удача будет на нашей стороне...

Ближе к вечеру пинк «Варяжское море» направился на свою тайную стоянку. Нужно было подготовиться к дальнему походу. Решение на общем собрании приняли почти единогласно — идти на Мейн. Тем более, что теперь с ними будет сам Карстен Роде, в счастливую звезду которого они верили истово...

Улица Нарроу-стрит в лондонском Ист-энде[119], где жили преимущественно морские офицеры и каперы, вопреки ожиданиям Карстена Роде, оказалась узкой, грязной и кривоколенной. Что самое интересное, на ней было больше детей, чем взрослых. Скорее всего, это бездомные, подумал с невольным сочувствием Голштинец. Под жалкими лохмотьями почти невозможно было определить, какого дети пола. К ним с Литвином подбежал мальчик постарше в ветхой одежде взрослого — рваный военный мундир, висевшие лохмотьями штаны, непомерно большая шляпа и прохудившиеся башмаки. Сбоку на ремешке висела жестянка для еды и питья. Мальчик сказал, умоляюще глядя снизу вверх:

— Позвольте поднести ваши вещи, сэр!

— Где ты видишь у нас вещи? — удивился Гедрус Шелига; он понимал английский язык гораздо лучше, чем Голштинец.

— Тогда, может, я вызову вам кеб? О, я знаю у кого тут самая быстрая лошадь, сэр! Вы не пожалеете!

— Спасибо за заботу. Но мы уже пришли... — Взволнованный Карстен Роде достал из кошелька талер и сказал: — Это тебе. Но с условием, что ты покормишь и этих малышей. Договорились?

Неподалеку сбились в кучку трое детишек возрастом помладше. Они жадно глядели на богатых иностранцев, но не смели даже пикнуть, чтобы не перебить фарт старшему.

— Клянусь, сэр, так оно и будет! — воскликнул мальчик, глаза которого при виде монеты, представлявшей для него целое состояние, загорелись немного диковатым огнем. Жадно схватив талер грязной рукой, он присоединился к малышам, и они упорхнули, как воробьиная стайка.

Карстен Роде и Литвин переглянулись и, не сговариваясь, покачали головами. Больше бездомных детей и попрошаек, чем в Лондоне, им не доводилось видеть ни в одном городе континентальной Европы. Много было маленьких калек на костылях — в основном утративших работу трубочистов.Крошечные, часто скрюченные, они бубнили «Отче наш...» хриплыми голосами и с собачьей тоской глядели на прохожих, большей частью безразличных к их мольбам. Казалось, взрослые лондонцы не замечают этих детей. Они были для них не более чем камешек на улице, который не грех и пнуть, чтобы откатился на обочину...

Гедрус Шелига долго дергал за цепочку звонка у двери изрядно потемневшего от времени деревянного дома. Здесь жил тот человек, который имел возможность, по словам Морского Пса, составить им протекцию среди «джентльменов удачи», промышлявших на Мейне. Хозяин таверны охарактеризовал Майкла Гиэра, как звали хозяина дома, человеком со скверным, алчным характером, но всегда держащим свое слово. Карстен Роде намотал на ус характеристику будущего «благодетеля» и прихватил с собой несколько золотых безделушек из «улова» Ондрюшки Вдовина.

Сам пинк, пока суд да дело, сменил в очередной раз национальную принадлежность, а также название. Теперь он именовался «Русалкой». Слово было написано по-немецки, а на флагштоке развевалось бело-зеленое полотнище — флаг Саксонии. Часть пушек и половину арсенала пришлось выгрузить в укромном месте, чтобы английские таможенники не заподозрили в пинке судно контрабандистов. Кроме того, и команду одели в соответствии с саксонской модой того времени. За Ондрюшку можно было не волноваться — он изъяснялся на немецком вполне грамотно, а в своем новом платье и при шпаге был вылитый худородный немецкий дворянин, которого стесненные обстоятельства заставили заняться торговлей.

Дело оставалось за малым: чтобы их взял под свое покровительство кто-нибудь из корсаров Ее Величества Королевы Елизаветы I.

Наконец за дверью послышались шаркающие шаги, кряхтенье и недовольный голос спросил:

— Какого дьявола?! Кто меня беспокоит в такую рань?!

Голштинец и Гедрус Шелига с улыбкой переглянулись — ничего себе, рань! Солнце уже приближалось к зениту.

— Господин Майкл Гиэр? — уточнил Карстен Роде.

— Да. Что надо?

— Мы к вам от Капитана Морского Пса...

— А... Входите...

Звякнули засовы, и они оказались в совершенно темном коридорчике. Где-то рядом сопел невидимый в полумраке Майкл Гиэр. Он пропустил гостей, закрыл входную дверь и, подталкивая в спину идущего позади Гедруса Шелигу, направил их в довольно просторную гостиную. Вернее, она была бы просторной, не будь так сильно захламлена разнокалиберной мебелью и всякой всячиной — вазами, статуэтками, какими-то ящичками с инкрустацией и без, напольными часами с боем и еще бог знает чем. В комнате присутствовал даже турецкий кальян, невесть как попавший в Англию.

— Могу предложить вам отличный голландский дженивер[120], — сказал хозяин. — А больше мне угостить вас нечем. Больно рано вы пришли...

— Благодарствуем, мы не голодны, — поскромничали гости, и Майкл Гиэр разлил по кружкам напиток, от которого сильно пахло можжевельником.

Карстен Роде совсем не удивился, что в доме Майкла Гиэра не нашлось никакой еды. Скорее всего, хозяин просто пожадничал. Со слов владельца таверны Голштинец знал, что тот большой скряга.

— Как там поживает старина Морской Пес? — спросил Майкл Гиэр, когда гости сделали по доброму глотку дженивера.

— У него все хорошо. Передавал вам большой привет, — ответил Голштинец.

— Лучше бы он передал мне те полсотни талеров, что задолжал в прошлом году, — проворчал Майкл Гиэр.

— Вы как в воду смотрите. Вот эти деньги... — Карстен Роде отсчитал пятьдесят монет. Старый Капитан ничего такого ему не говорил, но корсар смекнул, что, отдав деньги, он таким образом смягчит неуступчивую натуру сквалыги. — А это вам от нас... презент. — Голштинец поставил на стол великолепную золотую фигурку Венеры на серебряном постаменте; похоже, хозяин свихнулся на таких вещах, поэтому достаточно ему и одной богини; остальные драгоценные безделушки еще пригодятся.

— Ух ты! — Восхищенный Майкл Гиэр дрожащими руками схватил фигурку и принялся ее рассматривать. — У меня не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность... Так что там у вас за дело ко мне?

Переход от почти детского любования и радости к сухому официальному тону был мгновенным и разительным. Несколько рыхлые черты лица бывшего пирата, а теперь контрабандиста, будто закаменели, а в глазах появился металлический блеск.

— Помогите нам познакомиться с каким-нибудь уважаемым капитаном, который собирается на Мейн, — сказал Карстен Роде. — Нам нужна протекция.

— Это дело не простое...

— Знаем. Потому к вам и обратились. Капитан Морской Пес сказал, что вы обладаете большим авторитетом среди моряков.

— Что есть, то есть... — По суровому лицу Майкла Гиэра пробежала самодовольная улыбка. — Однако для протекции мне хотелось бы знать, что вы собой представляете. Я не хочу попасть впросак и потерять свою репутацию, порекомендовав недостойного человека. Назовите свое имя, — обратился он к Карстену Роде, сразу определив, кто из двух его гостей главный.

Нужно сказать, разговаривали они по-немецки. Майкл Гиэр родным языком Карстена Роде владел вполне пристойно в отличие от гостя, все время запинавшегося в английских словах.

Немного поколебавшись, корсар назвал свое прозвище:

— Голштинец...

— О-о! — Глаза Майкла Гиэра округлились. — Чертовски рад приветствовать вас в своем доме! Наслышан, наслышан... Что ж, коли так, я направлю вас к лучшему капитану, достойнейшему и одному из самых удачливых. А удача в нашем деле, ох, как нужна... Он как раз готовит новую экспедицию. Правда, я не знаю куда именно. И никто не знает. Говорят разное, но мне все же кажется, он намеревается пойти на Мейн. Это если судить по тем продуктам, что он закупает. Надеюсь, вы с ним поладите...

Откладывать встречу с английским капитаном не стали. Оба решили, что нужно ковать железо, пока горячо. И потом, кто мог поручиться, что Майкл Гиэр не сдаст их лондонской полиции? Человеку ведь в душу не заглянешь. Капитан Морской Пес характеризовал бывшего пирата как личность вполне порядочную среди людей этой «профессии», но Карстен Роде, а в особенности Гедрус Шелига, слабо верили в данное человеческое качество. Так что лучше поторопиться.

Наняв кеб, напоминавший собачью будку на колесах, тесную и неудобную, они направились в Вэст-Энд, где жили преимущественно люди состоятельные. Там находился паб «Файтинг Кок», — «Боевой петух» — где в это время можно было найти нужного им человека. Так предполагал Майкл Гиэр. Он дал им еще один адрес, в доках, но все же настоятельно посоветовал прежде всего заглянуть в это питейное заведение.

Доки вместе с Ист-эндом не произвели на Карстена Роде и Литвина особого впечатления. Но теперь они ехали по центру Лондона, и город показался им огромным. С ним мог сравниться разве что Париж. Как доложил словоохотливый кебмен, численность населения столицы туманного Альбиона уже перевалила за двести тысяч. Наверное, вознице это было в радость; больше людей — больше клиентов. Но толчея на улицах столицы Великобритании ни Карстену Роде, ни Шелиге не понравилась. Казалось, что они находятся на одном огромном рынке, где нужен глаз да глаз, чтобы не стащили кошелек.

Почти все дома вдоль улиц были деревянными, в основном четырех- и пятиэтажными. Стояли они сплошной стеной. На многих были прикреплены опознавательные знаки для неграмотных посыльных и кебменов: барельефы в виде головы мавра в тюрбане, грифона, льва, ворона, дракона или еще какой-нибудь другой живности, а также различные изображения цветов и растений.

Голштинец и Литвин миновали рынок Чипсайд, представлявший собой не площадь, а скорее широкую улицу. Вдоль нее стояли дома богатых горожан, а по центру располагались источники питьевой воды; их называли «фонтаны», как объяснил кебмен. Он показал им и ратушу — Гилдхолл, красивое кирпичное здание с большими окнами. Проехали они и по Стрэнду — улице, соединяющей Сити и Вестминстерское аббатство.

Кебу часто приходилось отклоняться от главного направления и ехать в объезд, потому что на некоторых улицах велись работы. В один из таких моментов они увидели перед гостиницей представление бродячих актеров и большую толпу горожан разных сословий, которые бурно реагировали на разворачивающееся перед ними действо.

А уже на следующей площади им представилась возможность некоторое время наблюдать за экзекуцией. Казни прошли раньше (тела казненных уже грузили на телегу), поэтому зевак стало меньше и они застали лишь отвратительную картину клеймения преступников каленым железом. Там же, рядом с помостом, у столба, наказывали плетьми. Карстен Роде спросил у кебмена:

— За что их?..

— Это все бродяги и нищие, — безразлично ответил кебмен. — Бездельники и воры. Вьо! — Он дернул за вожжи, и лошадь пошла быстрее.

— У вас казнят в определенные дни?

— А когда как. Но в основном почти каждый день.

Все разом умолкли, будто им не о чем было говорить. Кебмен замолчал потому, что на улице появились пьяные — того и гляди угодят под колеса, Литвин в очередной раз спрашивал себя, правильно ли он поступил, посодействовав побегу Голштинца, а Карстен Роде мысленно выстраивал в уме план разговора с пиратом Ее Королевского Величества.

В это время человек, не выходивший из головы у Голштинца, сидел в задней комнате паба «Боевой петух» и рассматривал морские карты, кипой наваленные на столе. Перед ним стоял стеклянный кувшин с остатками дорогого вина и пустой серебряный кубок. В углу комнаты на корточках сидел паж пирата — чернокожий мальчик лет десяти. Он был наряжен очень пестро и ярко — как святочная кукла. Живые черные глаза его неотрывно следили за каждым движением пирата. Мальчика приучили не только понимать жесты господина, но даже угадывать его желания по мимике.

Вот и сейчас господин бросил короткий мимолетный взгляд на кувшин, и мальчик тут же сорвался с места. Он схватил опустевший сосуд, вылил остатки напитка в кубок и поторопился к хозяину паба, чтобы наполнить его вновь контрабандным испанским вином, которое тот держал только для особо важных персон.

Человека звали Френсис Дрейк.

Море с детства манило его в дальние страны, к неизведанным землям и островам. Однако юнге Фрэнсису пришлось начинать с нелегкой матросской работы на каботажных судах. К восемнадцати годам смышленый юноша разобрался в основах судовождения и, что особенно важно, изучил счетное дело. Последнее помогло ему в 1563 году получить должность казначея и эконома на торговом судне и отправиться в заграничное плавание — пока только через Бискайский залив.

Дядя Фрэнсиса Дрейка, судовладелец из Плимута Джон Хокинс, к тому времени уже завоевал славу удачливого контрабандиста, пирата и работорговца. За прибыльные вояжи между Африкой и Антильскими островами по ходатайству графа Лестера королева Елизавета даровала Хокинсу дворянство. На его гербе красовалась фигура связанного черного раба. В 1564 году рыцарь-пират Хокинс получил от королевы 64-пушечный корабль «Джизес-оф-Любек» и право возглавить эскадру для продолжения прибыльных операций в более крупных масштабах. И тут дядя вспомнил о способном племяннике и назначил Фрэнсиса Дрейка капитаном небольшого корабля «Джудит».

Первое боевое крещение Дрейк получил в сражении с испанцами при Сан-Хуан-де-Улуа (в Мексиканском заливе, близ Веракруса), где адмирал Хокинс имел неосторожность вступить в бой с превосходящими силами противника. Англичанам пришлось отступить. Дрейк умело прорвался через строй испанских кораблей и вывел из боя «Джудит» без крупных повреждений, что позволило ему раньше Хокинса вернуться в Плимут. Веря в свою счастливую звезду, Дрейк обратился к королеве Елизавете с просьбой дать ему каперский патент для самостоятельных действий. Каперское свидетельство капитан Дрейк получил в 1570 году.

К походу через Атлантику он готовился в благословенном Плимуте. Богатейшие купцы города доверили ему два судна — «Паша» и «Суон». Экипажи подобрались отменные. В мае 1572 над Плимутской бухтой поплыл звон прощальных колоколов — пират Ее Королевского Величества Френсис Дрейк вышел в дальний поход.

Молодой авантюрист оказался на редкость дерзок, смел и предприимчив. Обыкновенный захват испанских торговых галеонов его не удовлетворял; по его понятиям, это были мелочи. Френсис Дрейк овладел портом Номбре-де-Диос, куда через Панамский перешеек доставлялись богатства, награбленные испанцами в колониях Тихоокеанского побережья Южной Америки. Затем драгоценный груз принимали корабли «золотого флота», ежегодно отправляющиеся в Испанию. Богатая добыча с лихвой перекрыла все издержки похода. Из Плимута с Дрейком вышли 72 человека, а вернулось в августе 1573 года лишь сорок, причем погибли два его брата — Джозеф и Джон.

После первого похода Френсис Дрейк на некоторое время ушел в глубокую тень — плавал в Ирландском море, перевозил войска... Весной 1575 года, по рекомендации Джона Хокинса, он поступил на службу к графу Эссексу, который по поручению королевы усмирял Ирландию. Однако уже осенью того же года Дрейк подал в отставку и вернулся в Лондон.

Его позвала сама королева. Она доверила ему командовать тайной экспедицией для удара по испанским владениям. Ее подготовку финансировали Френсис Уолсингем, Роберт Дадли (граф Лестер), Христофор Хеттон, семейство Уинтеров, Джон Хокинс и сам Дрейк.

А месяц назад капитан получил секретную аудиенцию у королевы. Елизавета предоставила Френсису Дрейку значительную сумму денег, но потребовала, чтобы никто не знал про ее участие в этом мероприятии, особенно канцлер Уильям Сесил, лорд Берли, рьяный сторонник мирных отношений с Испанией. По той же причине секретности королева не выделила Дрейку ни одно из своих суден, на что тот так рассчитывал. Мало того, она поклялась отрубить голову всякому, кто известит испанцев о предстоящей экспедиции.

Конечно же шила в мешке не утаишь. Вскоре о том, что Дрейк готовится к походу, знали почти все английские моряки, а значит, и испанские шпионы. Но для сохранения в тайне истинной цели готовящейся экспедиции были предприняты чрезвычайно жесткие меры конспирации. Командам судов было сообщено, что они отправляются в Средиземное море — в Александрию. А в высших кругах Англии распускались слухи о набеге на Шотландию, чтобы нейтрализовать действия Стюартов.

Френсис Дрейк был в отчаянии. Как плыть в неизвестность без карт и лоций?! Ведь никто из англичан еще ни разу не покушался на испанские владения в Америке. Дрейк был опытным мореходом и всегда интересовался книгами по морской навигации и географическими картами. На каждом захваченном корабле он прежде всего изымал все карты, путевые журналы, различные руководства, а также компасы, астролябии и прочие навигационные инструменты. Но флотоводцы Испании держали свои карты в строжайшем секрете, и ему ни разу не удалось подсмотреть прокладки маршрутов испанских галеонов.

Пират Ее Королевского Величества решил уединиться в пабе «Боевой петух», чтобы поразмыслить над этим весьма неприятным обстоятельством и принять какое-то решение, потому что в своей конторе, которая располагалась в районе доков, он не знал ни минуты покоя.

— Сэр, вас спрашивают какие-то иностранцы...

Голос хозяина паба, отставного королевского гвардейца по имени Джон, оторвал Френсиса Дрейка от бессмысленного разглядывания карт, которые он и так знал назубок; в них не было ничего нового.

— Что им нужно? — спросил Дрейк.

— Мне они не сказали.

— Тогда пошли их к дьяволу! Объяви, что меня здесь нет.

Хозяин паба немного помялся, но все же молвил:

— Простите, сэр, но я уже доложил им, что вас можно найти в задней комнате паба... Вы ведь не предупредили, чтобы я держал язык за зубами.

— Вот оборотная сторона славы, Джон, — сказал не без некоторого самодовольства Френсис Дрейк. — Уже не ты подчиняешь себе обстоятельства, а они тобой руководят. Наверное, это какие-нибудь прыщавые юнцы, возжаждавшие получить место в моей команде. От них нет отбоя. Даже здесь меня нашли. Ладно, зови. Посмотрим на этих петушков. Может, на что и сгодятся.

Джон хотел было возразить капитану, но благоразумно сдержался и скрылся за дверью. Спустя короткое время в комнату вошли двое мужчин, в которых наметанный глаз Френсиса Дрейка сразу распознал бывалых бойцов — крепкие фигуры, уверенная поступь и взгляды, в которых присутствовала холодная сталь. Пират Ее Королевского Величества сразу же посуровел и сел прямо. До этого он вальяжно полулежал в креслице и поигрывал давно потухшей трубкой.

— Я вас приветствую, джентльмены, — ответил он на поклоны незнакомцев. — Присаживайтесь... — Дрейк указал на скамью возле стены; кроме нее, небольшого поставца для посуды, стола и кресла в комнате больше ничего не было. — Я так понимаю, ваш визит не случаен...

— Вы угадали. Мы пришли к вам по рекомендации Майкла Гиэра, — сдержанно ответил Карстен Роде, изо всех сил стараясь не коверкать английскую речь.

— О! — Френсис Дрейк многозначительно кивнул. — Рекомендация старины Майкла в Лондоне стоит дорогого. Что ж, если так, тогда назовите ваши имена. Или прозвища. Люди нашей профессии, — тут он коротко улыбнулся, — часто предпочитают выступать инкогнито.

— Я Карстен Роде. Иногда меня зовут Голштинцем. А это мой помощник, Эрик Килман.

Предусмотрительный Гедрус Шелига решил скрыться под чужой фамилией.

— Известное имя... — Френсис Дрейк с интересом посмотрел на Карстена Роде. — Ганзейские купцы поставили в кирхе свечу толщиной с грот-мачту за упокой вашей души. А вы, оказывается, живы. Интересный момент... Итак, что вас ко мне привело?

— Мы хотим воевать испанцев вместе с вами, — ответил Голштинец. — Сразу скажу, что мы пришли к вам не с голыми руками. У нас есть хорошее судно — пинк, и отборная команда испытанных в боях корсаров.

Лицо Дрейка вмиг приняло отсутствующий вид. А в голове пронеслось: «Откуда им известно о моих планах?! Неужели старый пройдоха Майкл Гиэр доложил? Нет-нет, это невозможно! Старый пират не знает, куда должна направиться эскадра под моим командованием. Тогда выходит, что они испанские шпионы... Тоже как будто не похоже. Голштинец заработал себе имя не этим гнусным ремеслом. И что мне с ними делать?».

— Боюсь, в скором времени это не удастся, — ответил Френсис Дрейк. — У меня нет намерения отправиться на Мейн.

По лицам немцев, коими их посчитал Дрейк, было видно, что они сильно разочарованы. Карстен Роде поднялся и несколько суховато сказал:

— Что ж, тогда разрешите откланяться, сэр. Придется нам искать свой путь. Это гораздо труднее... ну да мы к трудностям привычны.

— Постойте, джентльмены! — воскликнул Френсис Дрейк.

Ему очень не хотелось отпускать этих закаленных в морских сражениях бойцов. Такие люди — да еще с пинком, боевой единицей! — в его флотилии были на вес золота; их можно было, что называется, пересчитать по пальцам. И потом, эти немцы никак не похожи на шпионов.

В этот момент Дрейка озарила гениальная идея. Если до испанских карт ему точно не добраться, то почему бы не попробовать найти такие же у португальцев, которых прославил своим плаванием Магеллан? К сожалению, все пять судов флотилии проходят в доках ремонт, и эти работы закончатся никак не раньше зимы. А чтобы потрусить португальских капитанов, нужна хорошо оснащенная, быстрая на ходу посудина с опытной командой. Пинк для таких рейдов то, что нужно.

— Я ведь не сказал, что отказываю, — продолжил Дрейк. — И потом, — тут он хитровато осклабился, — мои намерения могут в один прекрасный день измениться... Ну, например, в следующем году. Я готов подписать с вами договор. Только, ради бога, джентльмены, о моих предположениях никому ни слова!

— Клянемся! — в один голос воскликнули Карстен Роде и Шелига.

— Верю, верю... — Френсис Дрейк расслабился. — Должен сказать, что днище вашего пинка не успеет обрасти ракушками. Нам нужно срочно выйти в плавание... м-м, скажем, послезавтра. Недалеко. Думаю, мы обернемся за две-три недели. Как вы на это смотрите?

— Мы готовы, — ответил Карстен Роде. — Только на пинке нужно пополнить запас продовольствия и воды, а также пороха и ядер.

— Я отдам распоряжение, вам доставят все необходимое. А пока, джентльмены, у меня есть предложение скрепить наш союз доброй порцией виски. Нет возражений? Я так и думал... Абу! — обратился он к мальчику, уже вернувшемуся с полным кувшином. — Позови Джона.

Карстен Роде переглянулся с Гедрусом Шелигой, и радостная эйфория наполнила их души. Сбылось! Теперь они под защитой британской короны, что для бывших каперов царя Московии было очень важно. Но самое главное заключалось в том, что впереди — рано или поздно — их ждал золотой Мейн!

Карстен Роде и Гедрус Шелига обливались потом, изнывая от жары. Они сидели на палубе пинка в тени от навеса и пили отвратительное пойло, считавшееся у туземцев освежающим напитком. Голштинец подозревал, что в нем были намешаны не только фруктовые соки, но и ослиная моча.

Корабли флотилии адмирала Дрейка стояли в устье Ла-Платы. Это был уже второй заход. С первого раза высадиться на берег не удалось. Разразилась страшная буря, и корабли несло на камни. Но тут на выручку Френсису Дрейку пришел Нуньеш да Силва, португальский штурман. Его захватили на испанском корабле, который вез вина и ценные ткани. Вначале да Силва наотрез отказался сотрудничать с еретиками-англичанами, но после основательной «экзекуции» ему пришлось изменить свои взгляды.

Штурман благополучно вывел корабли Дрейка в открытое море, миновав все отмели и скалы. Только «Христофор», захваченный у испанцев, зацепился за мель, но вскоре ему удалось сняться и присоединиться к остальной эскадре. Дрейк решил дать матросам возможность немного передохнуть и направил часть судов в недельное плавание вверх по течению реки — чтобы пополнить запасы пресной воды, овощей и фруктов. Остальные занялись охотой и рыбалкой. В устье Ла-Платы остались лишь флагманский корабль «Пеликан» и пинк Карстена Роде, который по-прежнему назывался «Русалкой», только надпись переписали на английский манер.

На «Пеликане» матросы драили палубу и пели пиратскую песню:

Когда завиднелось, остров предстал перед ними небольшим и аккуратным, как свежеиспеченный кулич, выброшенный на золотой песчаный берег. Он был гористым, покрытый густым лесом, но главное — на нем имелась отличная пресная вода. Чистый глубокий ручей впадал в океан почти рядом с тем местом на берегу, куда штормовая волна выбросила «Русалку» под утро.

Им здорово повезло: слева и справа громоздились скалы и рифы, и лишь какое-то чудо втолкнуло пинк в узкую бухточку и аккуратно поставило его на песок, словно для кренгования. Впрочем, этому «чуду» изрядно помогли поморы, привычные к страшным северным ураганам. Они провели «Русалку» среди скал и рифов так мастерски, что судно оставило всего лишь несколько досок обшивки на острых каменных выступах.

Едва начало светать и напуганные невиданным буйством стихии люди поняли, что на острове нет никаких чудовищ, а они спасены, — как тут же все начали истово молиться и бить поклоны, обнимая руками приветившую их землю. Что касается Карстена Роде и Шелиги, то они лишь вознесли своим небесным покровителям короткую молитву и поторопились приложиться к бутылке, чтобы снять огромное напряжение.

Океан по-прежнему штормил, но гораздо тише, и сквозь разрывы в черных тучах время от времени уже начало появляться солнце. У берега воздух был свеж и напоен неизвестными ароматами, а редкое птичье щебетанье показалось измученным вахтой людям ангельским пением.

— Где мы? — спросил Гедрус Шелига, допив остатки виски из своей кружки.

От выпивки он немного осоловел, но был, как всегда, настороже. Приятный во всех отношениях остров не чудился враждебным, и все равно какое-то чувство подсказывало пройдохе и интригану, что нужно быть готовым к любому повороту событий.

В ответ Карстен Роде беспомощно развел руками.

— Будем определяться, — сказал он и позвал Ондрюшку Вдовина. — Распорядись, чтобы кок приготовил что-нибудь поесть, а затем возьми десяток парней и обследуй остров, — приказал он своему помощнику. — Только хорошо вооружитесь! И смотрите в оба.

Литвин одобрительно кивнул. У Голштинца чутье на опасность не хуже, чем у него.

После завтрака Ондрюшка, Недан и еще несколько человек пошли вдоль берега, с опаской поглядывая на лесные заросли. Остальные начали ремонтировать повреждения, вызванные штормом, менять порванные паруса и, пользуясь удобным моментом, пока не начался прилив, очищать днище «Русалки» от ракушек. Карстен Роде приказал канонирам подготовить пушку, а всем остальным, занятым на работах, взять пистоли и сабли — на всякий непредвиденный случай.

Интуиция не подвела ни капитана, ни Шелигу. Прошло совсем немного времени с того момента, как Ондрюшка увел свою команду, когда раздался крик вахтенного и вдалеке показалась большая толпа оборванных и худых людей. Они бежали, размахивая руками и вопя дурными голосами, словно буйно помешанные. Поморы мгновенно рассредоточились и взяли неизвестных на прицел; приготовился и канонир встретить незваных гостей зарядом шрапнели. Но тут впереди толпы появился Ондрюшка Вдовин — похоже, он едва догнал их, потому что сильно запыхался, — и крикнул:

— Не стреляйте! Нет никакой опасности! Все нормально!

Неизвестные, добежав до поморов, начали тискать их в объятиях и что-то с жаром говорить, как определил Карстен Роде, по-голландски — похоже, благодарили. Вот только за что? Неожиданно от общей массы оборванцев отделился один человек и бросился к Голштинцу. Он подбежал к капитану и просипел (похоже, его покинул голос):

— Карстен, капитан, ты ли это?! Или я сплю на этом забытом Богом и людьми паскудном острове, и мне снится добрый сон?

— Клаус Тоде?! Как, откуда, почему?..

Наверное, провались этот остров в морскую пучину, и то ошеломленный Карстен Роде не испытал бы более сильного потрясения, нежели увидев боцмана «Веселой невесты». В мыслях он уже давно того похоронил. Тем более, что о незавидной судьбе Клауса Тоде ему рассказывал Морской Пес. А тому об этом поведал беглый каторжник шведской тюрьмы.

Но вот он, его добрый старый друг, живой и здоровый, только в лохмотьях и худой, как вяленая треска, которая пролежала в сушильне несколько лет.

Оказалось, это матросы с потерпевшей кораблекрушение голландской шнявы[121]. Часть команды во главе с капитаном и офицерами погибла, а остальные оказались на необитаемом острове, где за два года съели почти все, что только возможно, и со дня на день ожидали голодной смерти.

Вскоре на берегу запылали костры, забулькало аппетитно пахнущее варево, а Карстен Роде, Гедрус Шелига и Клаус Тоде уединились в капитанской каюте. Голштинцу не терпелось услышать рассказ боцмана о его приключениях, пока тот наслаждается добрым вином с сухариками, в предкушении сытного обеда.

— ...Если бы не Фелиция, болтаться бы мне на виселице в Стокгольме, как тому кролику, с которого приготовились снять шкурку. Где ты, моя ласковая, моя добрая, живая ли? — Клаус Тоде смахнул рукой набежавшую слезу, макнул в кубок сухарь, пожевал его и продолжил: — Уж кто ей доложил, что мое дело труба, не знаю. Не успел толком расспросить. Мне даже неизвестно, как она нашла подход к тюремщикам. Фелиция взяла все деньги, что я привозил ей, и отдала тюремному стражнику. Он оказался человеком порядочным и честным — не обманул. А мог бы. Ночью меня вывели из тюрьмы, и уже к утру следующего дня я был в море. Фелиция приготовила мне новую одежду, дала на дорогу несколько монет, узелок с продуктами и договорилась с рыбаками, чтобы они переправили меня в Нидерланды. А на прощанье сначала крепко поцеловала, а потом сказала: «Катись отсюда подальше, чтоб тебя черти взяли!» Вот и пойми этих женщин...

Клаус Тоже всхлипнул и жадно затянулся из трубки, которую ему заботливо приготовил Карстен Роде.

— Вот «индейского сорняка» мы здесь не нашли, — сказал он, блаженно прикрыв глаза. — И поначалу очень страдали, даже больше, чем от голода. Так на чем я остановился?

— На Нидерландах, — подсказал Гедрус Шелига, мысленно назвавший Клауса Тоде большим счастливчиком.

Это ж надо — «Русалка» нечаянно попала в крохотную точку на карте, и там диковинным образом оказался боцман «Веселой невесты». Или все-таки существует промысел Божий? Может, зря он так скептически относится к большой религиозности русских поморов?

— Ну, там я пробыл недолго. Нашелся знакомый человек, из дитмаршенских купцов, ты должен бы его знать, капитан (он назвал фамилию; Карстен Роде согласно кивнул), который пристроил меня на шняву, которой командовал капитан Бартоломеус ван Орлей. Сам понимаешь, домой я вернуться не мог — и кошелек мой был пуст, и меня там все равно нашли бы. А голландский язык я хорошо знаю, так что на судне сошел за своего. Как потом мне стало известно, ванн Орлей несколько лет пиратствовал в Вест-Индии, а затем прикупил себе постоялый двор в Роттердаме. Жил капитан не бедно, всего ему хватало, да видно судьба у него была такая — погибнуть в морской пучине. Царствие ему Небесное, хороший был человек...

Боцман истово перекрестился. Голштинец и Литвин переглянулись — раньше за Клаусом Тоде такой набожности не замечалось.

— Спустя полтора года после моего бегства из Амстердама, — продолжал Клаус Тоде, — составилась небольшая эскадра: три корабля под командой нашего капитана. Официально мы должны были торговать с туземцами островов Тихого океана, но на самом деле пустили в паруса вольный ветер. Позже я узнал, что капитан написал прошение голландскому правительству, в котором подробно описывал богатства испанских городов на Тихоокеанском побережье Южной Америки. В итоге он получил чин адмирала флота, каперский патент, сто пятьдесят тысяч гульденов и три корабля. Неприятности начались очень быстро. У берегов Африки мы повздорили с португальцами, когда пытались набрать свежей воды на берегу. В отместку за убийство нескольких матросов капитан приказал сжечь плантации сахарного тростника. А затем эскадра двинулась к берегам Бразилии. Местные португальцы, прослышав о нашем приближении, приготовили нам «горячий» прием: даже не позволили пристать к берегу и сумели поссорить нас с местными племенами индейцев... Мы оттуда едва убрались подобру-поздорову.

Клаус Тоде допил из кубка и просительно посмотрел на капитана. Но тот лишь отрицательно покачал головой — нельзя сразу так много; выпьем позже, когда будет готов обед. Боцман со вздохом сожаления отставил кубок в сторону и снова обратился к своим слушателям:

— Вот как с самого начала не повезет, то потом и не жди удачи. До осенних штормов мы сумели зацепить только одного португальца. Но он вез не золото или какие другие ценности, а вино, пестрые ткани и бусы для туземцев. Потом наступила зима, и капитан решил переждать ее в более теплых водах. Мы пристали к острову Санта-Клара, где отремонтировали свои корабли. Один из них пришлось сжечь из-за полной непригодности. Но даже с такими малыми силами нам удавалось нападать на испанские корабли. Мы брали на абордаж и мгновенно скрывались — так, что даже след никто не мог найти. Главной мечтой нашего капитана было захватить судно с сокровищами. А кто ж не мечтает об этом! Но при их хорошей охране с нашими суденышками нечего было и думать о такой затее. И все же вблизи острова Санта-Мария однажды мы заметили одинокий испанский галеон и устремились за ним в погоню. Наши быстроходные корабли без труда настигли его. Но каким же было разочарование, когда вместо золота на борту испанца оказалось лишь топленое сало и солонина! Оказывается, капитан, завидев нас, приказал выбросить сундуки с золотыми монетами за борт. Общий вес сокровищ составлял ни много ни мало 10 тысяч фунтов. Эх!

Боцман в сердцах стукнул кулаком по столу.

— И тут судьба-злодейка показала нам лишь свой бритый затылок. Конечно, мерзавца-капитана и команду галеона мы от досады отправили на дно — пусть тешатся там своими сокровищами. Но легче от этого не стало. Правда, теперь у капитана ван Орлея появилось еще одно судно — большое и хорошо вооруженное, однако и это не радовало, потому как некем было укомплектовать экипаж галеона. Вскоре мы сцепились с другими испанцами, которые из нового корабля сделали решето, а нам едва удалось ретироваться благодаря резвости шнявы. Так и болтались по океану года два, как побирушки, довольствуясь разной мелочью, пока сильный шторм не выбросил на этот Богом забытый остров. Если бы не вы... А что там говорить!

— От шнявы хоть что-то осталось? — спросил с надеждой Карстен Роде.

— Ничего. Корабль сел днищем на рифы (кто ж знал, что рядом такая великолепная бухта!) и спустя двое суток волны выбросили на берег одни доски и несколько матросских сундучков. Мы даже не смогли к нему приблизиться, чтобы снять мушкеты, порох и свинец для пуль — прибой был чересчур сильным. Океан забрал даже тела товарищей. Страшное место...

— Почему страшное? — спросил Гедрус Шелига. — Здесь есть пресная вода, спокойная, хорошо защищенная бухта — даже при огромных волнах кораблю здесь ничего не грозит. И, наверное, живность какая-то имеется.

— Живность есть. Да только не про нашу честь.

— Почему?

— Тут было много черепах. Благодаря им мы выжили. Но теперь все съедено, а новые или не выросли, или уже никогда здесь не появятся. Однако есть горные козлы. Очень хитрые и пугливые бестии. Что мы только не делали, дабы поймать их или убить. И все впустую. Лишь один раз повезло — старый козел сломал ногу. Даже его жесткое мясо показалось вкуснее сочной свинины. Были бы у нас ружья...

— Это хорошо, — с удовлетворением констатировал Карстен Роде. — Будет чем пополнить наши припасы. Останемся здесь недели на две... — Он бросил быстрый взгляд на Шелигу; тот кивнул и с пониманием ухмыльнулся. — Чтобы нас, случаем, не нашел прыткий адмирал Дрейк. А он будет искать... Интересно, как долго?

— Дней десять, не больше, — ответил Литвин. — Задерживаться здесь ему нет резона... если, конечно, он еще жив и преодолел все-таки тот проклятый пролив. Он счастливчик. Наверное, ему сам дьявол помогает. Который, будучи в обличье Джона Хокинса, и подарил ему подвеску из розовой шпинели.

— Счастье дается человеку — если дается — как новое платье: не навсегда, — философски заметил Карстен Роде. — Со временем оно изнашивается, и в нем появляется столько прорех, что уже не знаешь, одет ты или наг.

— Но Клаус так и не рассказал, почему остров — страшное место? — продолжил допытываться Литвин.

— Это остров мертвецов! — зловещим голосом просипел Клаус Тоде.

— Вот те раз... — удивился Гедрус Шелига. — С чего ты взял?

— Вот поедим, и я покажу одно местечко... Только возьмите с собой Библию и распятье!

На этом разговор и закончился. Их позвали к столу. В отличие от адмирала Дрейка, не приглашавшего отобедать даже своих офицеров, Карстен Роде был демократичен. Тем более теперь, когда у него появились новые подчиненные. Так заведено издревле — спасенные моряки становятся членами команды. И пока капитан не отпустит их восвояси по доброй воле, они должны выполнять все его распоряжения.

После того как все выпили по чарке и насытились, Карстен Роде стал держать речь. Слушали его с предельным вниманием. Узнав, ЧЕМ им придется заниматься под командованием нового капитана и КУДА будет проложен курс пинка, многие из голландцев не сдержали радостных криков. Матросы хотели вернуться домой не голодными оборванцами, а людьми при деньгах, чтобы было чем оправдаться перед родными и близкими за годы отсутствия. Слабых духом и трусов среди них не нашлось. Может, тому способствовал вкусный обед и виски, на которое Голштинец не поскупился.

Наконец наступил час «экскурсии», обещанной Клаусом Тоде. Даже будучи в хорошем подпитии, он наотрез отказался идти на страшное место без Святого Писания и распятия, что висело в каюте Ондрюшки — хоть крест и был православным. Все вооружились до зубов. Шли недолго, от силы час. Наконец боцман привел на пляж. От высокой и свирепой океанской волны его защищал барьерный риф. Вода в лагуне была тихая, изумрудная и не бросалась на берег с разбегу, а ластилась к нему как щенок.

Однако приятное впечатление было мгновенно разрушено картинкой, представшей перед глазами путников. В песок были крепко вкопаны семь столбов с крестовинами. На них висели скелеты. Карстен Роде очень удивился, почему они рассыпались не полностью, а только частично. Но когда подошли поближе, ему стал понятен иезуитский замысел палачей — все крупные кости скелетов, начиная с черепов, были прибиты к дереву огромными коваными гвоздями. Скорее всего, сделали это, когда мученики еще были живы.

— Езус Мария! —ужаснулся Гедрус Шелига. — Это кто же так изощрялся? Проще повесить. Наверное, у палачей имелась уйма времени, вот они и «веселились».

— Не знаю, кто эти несчастные, — сказал Клаус Тоде. — Но неподалеку отсюда мы нашли брошенную стоянку с остатками большой палатки из парусины, прохудившийся котел, сломанную шпагу, сработанную в Толедо, судя по клейму мастера, старую аркебузу и несколько испанских монет.

— Испанцы... — Карстен Роде покачал головой. — Великие мастера помучить человека. Недаром наш бывший адмирал, Френсис Дрейк, точил на них зуб.

— Назовем это место Островом Семи Скелетов, — предложил Литвин.

— Можно и так, — согласился Голштинец. — Хочется верить, что мы сюда больше никогда не вернемся. Наш путь лежит в Карибское море. Судя по рассказам, что я слышал о нем, там — закрома, набитые золотом, откуда черпать не перечерпать. Найдется, куда приложить силы.

На этом «экскурсия» и закончилась. Все меткие стрелки пошли охотиться, а остальные продолжили подготовку к самому важному этапу в жизни «Русалки» — спуске на воду. Для этого был прокопан неглубокий канал длиной в добрую сотню шагов от корабля до самой воды, чтобы прилив гарантированно снял его с отмели. Когда наступило время прилива, все с большой тревогой взялись за канаты, чтобы помочь пинку. Многие молились.

Но все страхи оказались напрасными. Прилив был высоким. Он поднял «Русалку», как перышко. Матросы дружно натянули канаты, и вскоре пинк тихо покачивался на глубокой воде посреди бухты, а корабельный плотник и его помощники могли продолжить ремонтные работы.

Гедрус Шелига отправился вместе с охотниками. Он шел и удивлялся: как голландцы смогли здесь прожить почти два года? Место явно было не райским — никаких фруктовых деревьев, хотя красотой остров не обделен. Клаус Тоде, вызвавшийся быть проводником, рассказывал, как им приходилось есть все, что можно и что нельзя — пресноводных птиц, до которых смогли добраться, съедобные корни, цветы, морских моллюсков... Огромные черепашьи панцири и осколки яиц валялись на каждом шагу.

Охота сладилась. К концу второй недели пребывания на Острове Семи Скелетов запасы солонины в трюме значительно пополнились. По совету бывалого боцмана, козье мясо коптили и вялили. От этого его вкус стал просто превосходным.

Наконец в один из дней на «Русалке» подняли якорь, и судно вышло на океанский простор. Посвежевшие и набравшие вес голландцы, заменили поморов в управлении кораблем. Потомственные моряки сильно стосковались по парусам и свежему ветру, поэтому в эйфории лазали по вантам как обезьяны...

Дон Эстебан де Айяла, капитан небольшого двухпалубного галеона «Консепсьон», был в отчаянии. Страшный шторм, длившийся почти пять дней, разбросал суда конвоя в разные стороны, и «Консепсьон» оказался посреди безбрежного океана один-одинешенек. Да ладно бы так, но беда, как известно, не приходит одна. Во-первых, во время бури смыло за борт опытного штурмана, а во-вторых, ураганный ветер порвал паруса, и теперь галеон еле полз на тех, что остались. Галеоны вообще считались тихоходами, ими трудно было управлять, и они не могли идти против ветра или в крутой бейдевинд[122]. Поэтому, пока парусных дел мастер не сошьет новый парус, «Консепсьон» и дальше будет плыть, словно старое корыто.

Единственной надеждой дона Эстебана де Айялы при встрече с вражеским кораблем были двадцать четыре орудия. Обычно после артиллерийской дуэли все заканчивалось сдачей полуразрушенного и обессиленного противника на милость испанцев еще до абордажа.

— Дон Эстебен! — В каюту капитана вошел вахтенный офицер «Консепсьона». — Нас догоняет какое-то судно.

— Не мудрено... — буркнул дон Эстебан де Айяла. — Наши трюмы забиты доверху, а мы плетемся как тельная корова. К тому же от грота[123] остались одни клочья. — Тут ему в голову пришла другая, более светлая мысль, и он с надеждой спросил: — Кто-то из наших?

— Не похоже. Скорее нет, чем да.

— Вы что, на марс поставили слепого?! — рассердился капитан. — Или он не в состоянии разобраться, чей флаг над кораблем?

— Флаг он рассмотрел. Но... — Тут вахтенный офицер заколебался. — Но я не знаю, какому государству он принадлежит. Возможно, это пираты.

Определить противника в море всегда было трудной задачей. Королевские корабли обычно несли опознавательные знаки на главных парусах: английские — розу Тюдоров, испанские — католический крест. Каперы чаще всего поднимали государственный флаг той страны, которая выдала им лицензию. Но флаг все равно не давал полной гарантии опознания принадлежности судна. Ради возможности спокойно приблизиться к противнику часто демонстрировались чужие государственные флаги. Подойдя вплотную, корабль поднимал свой настоящий флаг, что по морским законам давало основания начать бой. Поэтому наиболее разумным было считать все встречающиеся на пути корабли вражескими, особенно во время войны. А судно без национального флага однозначно считалось пиратским.

— Точнее не можете сказать?! — разозлился капитан.

— На неизвестном судне, по словам марсового, поднят бело-зеленый флаг.

— Это флаг Саксонии! Чему вас учили, Родригес? Но что тут делают саксонцы? Ведь они дальше Балтики носа не суют.

Капитан схватил «волшебную трубу» и выскочил на палубу. Далеко позади тащилось крохотное суденышко. При ближайшем рассмотрении оно оказалось неплохо вооруженным пинком. Пираты? Не исключено. Хотя это могут быть и торговцы. Сейчас многие европейские государства осмелели (особенно Франция, дьявол ее возьми!), идут в Южную Америку по следам испанцев и португальцев. Всех манят золотые и серебряные рудники и копи, ароматические приправы и ценные породы деревьев.

Но сможет ли пинк выстоять против галеона? Повеселевший дон Эстебан де Айяла приказал вахтенному офицеру:

— Приготовьте на всякий случай кормовые орудия. Если это судно попытается напасть, мы отгоним его как паршивую надоедливую шавку двумя-тремя залпами.

— Вы думаете... нас атакуют?

— Это всего лишь предположение.

— Тогда почему бы нам, дон Эстебан, не принять настоящий бой? Накажем наглеца по всем правилам!

— А вот это уже не вашего ума дело, Фелипе Родригес! — отрезал капитан; но тут же смилостивился и объяснил ситуацию: — Ввязываться в драку нет резона. В некоторой степени даже опасно. Галеон в нынешнем состоянии не способен производить быстрые маневры. Ко всему нам не хватает еще и пробоины в борту. Да, мы сокрушим пинк, какие могут быть сомнения. Но и он вполне способен нанести несколько неприятных повреждений. Так что лучше просто отпугнуть этих неизвестных, и пусть они следуют дальше своим курсом. Поэтому поторопитесь, Родригес, к канонирам. Пусть раздуют фитили.

— Слушаюсь, капитан!

Вахтенный убежал. Дон Эстебан де Айяла с нарастающей тревогой в душе продолжал наблюдать за маневрами саксонца, если верить флагу на грот-мачте пинка. Он не знал, что на борту «Русалки» (а это была она) не нашлось другого, кроме английского. Но английский георгиевский крест действовал на испанцев как красная тряпка на быка. Поэтому решено было воспользоваться старым бело-зеленым полотнищем, сохраненным рачительным Ондрюшкой. Главным было хоть немного усыпить бдительность противника. А там будь что будет.

Одинокий галеон был несомненной удачей вахтенного Недана. Как он узрел корабль на большом расстоянии без «волшебной трубы», оставалось загадкой. Когда раздался крик Недана и к нему подбежал Гедрус Шелига, вдали виднелась только маленькая точка, которая то исчезала, то появлялась. Литвин даже глаза протер несколько раз — он никак не мог поверить утверждениям помора, что далеко впереди, справа по курсу, идет добыча.

— Тебе почудилось, — не очень уверенно произнес Гедрус Шелига, напрягая зрение. — Ничего там нет. Скорее всего, тучка. Или какой-нибудь скалистый островок... хотя и он уже не просматривается.

Недан хмуро зыркнул на него (он почему-то недолюбливал Литвина) и позвал Ондрюшку.

— Тама, — показал направление Недан. — Один. Большой.

Но и Ондрюшка оказался не таким зорким, как его земляк. Однако Недан продолжал упрямо твердить свое:

— Я видел. Могу на кресте поклясться.

Последний аргумент оказался самым убедительным. Ондрюшка пожал плечами и пошел звать Карстена Роде. Увы, «волшебная труба», в данной ситуации самая большая ценность для Голштинца, разбилась во время шторма. Но тот поверил Недану сразу и бесповоротно.

— Ложимся на новый курс! — решительно приказал Карстен Роде. — Понадеемся на удачу Недана. И потом, мы лишь немного отклонимся от нужного нам направления. А «Русалка» у нас кораблик быстрый. Скоро увидим, ошибся вахтенный или нет.

Когда наконец галеон смогли рассмотреть все находившиеся на палубе, взволнованный до слез, счастливый Клаус Тоде (вот оно, долгожданное дело!) облобызал богатыря, для чего ему пришлось подпрыгнуть и повиснуть у Недана на шее. Тот лишь добродушно улыбнулся и одним легким движением смахнул невысокого боцмана на бочку с топленым салом.

— Сможем ли мы взять галеон? — сомневался Гедрус Шелига. — Он просто махина против нашего пинка. И борта его завалены внутрь, что очень неудобно при абордаже.

— Перелетим! — по-волчьи скалил зубы Карстен Роде. — Прикажи готовить длинные концы. Пусть парни цепляют их к реям. Нам не впервой. А вот как голландцы?.. Скажи Клаусу, пусть объяснит. Нам нужен этот корабль, край нужен! Притом целый, пусть и с небольшими повреждениями. С ним на Виргинских островах мы будем короли. Главное быстрота, натиск и маневр. И пусть только попробуют поморы Ондрюшки запутаться с парусами!

Чужое судно упрямо догоняло. Оно мчалось по волнам как гончая собака. Дон Эстебан де Айяла заволновался: уж очень уверенно чувствовал себя капитан саксонца. Неужели он и впрямь решил напасать? Пинк против галеона... Бред! Как только чужак покажет «Консепсьону» свой борт, его орудия оставят от посудины одни щепки. В своих канонирах капитан был уверен, им пришлось выдержать не одну баталию и все они кончались победой испанского оружия.

Но что это? Пинк начал в точности повторять все маневры галеона — с таким расчетом, чтобы держаться точно сзади, за кормой «Консепсьона». А поскольку саксонец был шустрее, удавалось ему это без особого труда.

Наконец капитан-испанец не выдержал напряжения и дал команду открыть огонь. Кормовые орудия рявкнули немного вразнобой, и перед пинком выросли водяные столбы. Но саксонец напрочь проигнорировал это грозное предостережение. Он по-прежнему летел под всеми парусами, словно хотел протаранить корму «Консепсьона». Что задумали преследователи?

Снова громыхнули пушки галеона. На сей раз ядра просвистели над пинком, не причинив ему ни малейшего вреда. Но почему саксонец не отвечает? Ведь дон Эстебан видел в «волшебную трубу», что на носу пинка стоят три пушки и возле них суетятся канониры с зажженными фитилями.

Хитрый замысел капитана пинка дон Эстебан де Айяла осознал лишь тогда, когда расстояние между кораблями сократилось до минимума. Высокая корма галеона скрыла от канониров пинк, оставив видимыми лишь верхушки мачт. Поэтому стрелять было бессмысленно. Чего не скажешь про саксонца. Наконец подали голос и его орудия, ядра которых разворотили кормовую надстройку, где находились жилые помещения офицеров. Палубу сразу заволокло дымом, в каютах что-то загорелось, и матросы бросились тушить пожар.

А когда дым немного рассеялся, пинк уже ударился бортом о борт галеона, абордажные крючья опутали его снасти, затрещали мушкетные выстрелы, и на палубу испанца с ликующими воплями повалили... голландцы! Дон Эстебан де Айяла узнал их по говору.

Он мог ождать кого угодно под флагом Саксонии, только не врагов, с кем давно имел кровавые счеты. Испанские Нидерланды боролись за национальную независимость, при этом положение усугублялось непримиримой враждой между католиками-испанцами и протестантами-голландцами. Наконец, в течение многих лет Нидерландам финансово помогала протестантская Англия, которую никак нельзя было причислить к друзьям Испании. Поэтому любое сражение между испанцами и голландцами всегда заканчивалось резней до полного уничтожения противника.

Вскоре все было кончено. Подчиненные капитана тоже сообразили, какой грозный противник взял их галеон на абордаж. И хотя испанских матросов было значительно больше, страх овладел ими, а если человек напуган, значит, он уже наполовину побежден.

Корсары загнали оставшихся в живых в трюм, оставив на палубе лишь офицеров и капитана, который тупо смотрел на Карстена Роде — как лягушка на удава и все никак не мог прийти в себя от страшной действительности, вертя в руках уже бесполезную шпагу. Позади него стоял Фелипе Родригес с окровавленным лицом. Ему досталось от кого-то из поморов, в бою те оказались посильней голландцев. Он держал в опущенной правой руке заряженный колесцовый пистоль. За ним толпились и остальные пленники. Поэтому победители сразу и не заметили, что Родригес вооружен: на боку-то у него висели лишь пустые ножны.

Молодому офицеру было стыдно. Как могли эти оборванцы и мошенники, эти проклятые пираты одержать победу над ним, Фелипе Родригесом, потомком славного рода кастильских кабальеро[124]?! Лучше смерть, чем такой позор!

— Вашу шпагу, сеньор капитан! — Гедрус Шелига выступил вперед и решительно протянул руку.

Дон Эстебан де Айяла не знал языка, на котором к нему обратился пират, но смысл сказанного понял и безропотно подчинился. Все происходящее казалось ему дурным сном. Вот он сейчас проснется, и снова будет все, как прежде: караван тяжело груженных судов «золотого» флота Испании во главе с адмиралом и его «Консепсьон» — в полном порядке, со всеми парусами, бодро бежит под свежим ветром.

— Что будем делать с испанцами? — спросил Карстен Роде у одного из голландцев.

Это был их единственный офицер, оставшийся в живых. На удачу Голштинца, он занимал должность помощника штурмана и уже побывал на Мейне. Звали голландца Мартин де Фриз.

— Поставить всех на доску, — с ненавистью ответил де Фриз, вытирая пот с лица, закопченного пороховым дымом; он никак не мог отдышаться после боя.

Голландцы поддержали штурмана одобрительными криками. Но поморы (они почти все понимали немецкий язык, на котором разговаривали капитан и де Фриз) неодобрительно загудели. Русские не прочувствовали на собственной шкуре жестокость испанцев, поэтому не испытывали к пленникам никакой ненависти. Тем более, что бой оказался на удивление быстротечным и легким — из команды «Русалки» погиб всего один человек, да двое соотечественников де Фриза.

— Нет, это невозможно, — после некоторого раздумья молвил Карстен Роде. — Не по-божески. Поступим справедливо. Пусть они получат шанс. Если Господь простит их прегрешения, значит, они выживут. Нет — что ж, в таком случае наши руки будут чисты. Пусть садятся в шлюпки, дадим им запас воды и провизии — и на все четыре стороны.

Голландцы недовольно зашумели, но бывалые матросы быстро растолковали молодым, что такое решение сродни смертному приговору. Выжить в открытом океане с минимальным запасом воды и съестных припасов практически невозможно. И кто знает, что лучше: умереть сразу, пройдя по доске, или страдать неизвестно сколько под палящим солнцем, когда жизнь из человека уходит по капле.

Фелипе Родригес тоже понял, что им уготовлено, когда пиратский капитан указал на шлюпки. «Мерзавец, негодяй! — бушевал в душе молодой и горячий кабальеро. — Нет, по-твоему все равно не будет! До встречи в аду!».

Он выскочил вперед, поднял пистоль и крикнул:

— Умри, собака!

Но тут в воздухе мелькнула серебряная рыбка, и молодой идальго почувствовал под сердцем нестерпимую боль. Уже падая, он нажал на спусковой крючок, и пуля улетела в небо — удивительно высокое, чистое и голубое.

Гедрус Шелига давно следил за Родригесом. Испанец стоял в какой-то неестественной позе, и все его чувства читались на довольно симпатичном смуглом лице. Литвин всегда отличался поразительной интуицией, а в момент, когда молодой офицер решился на безрассудный шаг, она обострилась до предела. Предпринимать что-либо было поздно, и Литвин сделал то, что умел лучше всего — он бросил нож.

Шелига вырос в обедневшей шляхетной семье, без отца, погибшего на поле брани, поэтому долгое время у него не было даже сабли — из-за отсутствия денег. Всю мальчишескую тягу к оружию Шелига перенес на ножи. Он настолько хорошо научился управляться с ними, что впоследствии даже не боялся выходить на герц против сабли и всегда побеждал. В его руках нож превращался в живое существо и попадал именно туда, куда Литвин и метил.

Выходка Фелипе Родригеса чуть не стоила жизни остальным пленным. Раздались возмущенные крики голландцев, мелькнули в воздухе клинки сабель, и несколько испанцев упали замертво.

— Всем стоять! — взревел Карстен Роде. — Уберите оружие! Спокойно!

Под его яростным взглядом голландцы стушевались и отступили назад. Голштинец криво улыбнулся Шелиге и сказал:

— Ты второй раз спасаешь мне жизнь. Спасибо, мой добрый друг. Уж не знаю, сумею ли я достойно отблагодарить тебя...

— Сумеешь, капитан, не сомневайся, — с какими-то странными интонациями в голосе ответил Литвин, но Карстен Роде, занятый своими мыслями, не обратил на них должного внимания.

Он обратился к испанскому капитану на кастильском наречии, которое еще не забыл. Когда-то у капера-Голштинца был штурман-маран[125], сбежавший из Испании от преследований инквизиции. Он и стал для Карстена Роде учителем испанского языка, которым они занимались в основном от безделья.

— Имя?.. — спросил капитан.

— Дон Эстебан де Айяла, — ответил командир «Консепсьона», надменно вздернув верх подбородок с узкой бородой клином.

Он уже пришел в себя от пережитого, и наследственная гордость потомственных идальго значительно добавила ему храбрости.

— Что у вас в трюмах, дон Эстебан? — любезно спросил Карстен Роде.

— Крысы. Скоро там будут толпиться одни они, — дерзко ответил испанец.

— Понятно... — Голштинец криво улыбнулся. — Хорошо. С грузом мы как-нибудь сами разберемся. — Он поискал глазами Клауса Тоде. — Боцман!

— Я здесь, капитан!

— Займись, Клаус. Пусть убираются ко всем чертям. В помощники возьми поморов.

— Сделаю...

Карстен Роде боялся, что голландцы все-таки не сдержатся и перебьют своих извечных врагов. Поэтому их размещением по шлюпкам поставил руководить боцмана. Тот среди голландцев был в большом авторитете, особенно после того, как оказался другом их спасителя, нового капитана.

Шлюпки растворились в мареве, поднявшемся над океаном. Галеон шел впереди. За ним тянулся пинк, убрав часть парусов, чтобы уравнять скорости. «Русалкой» Голштинец поставил командовать Ондрюшку Вдовина, а сам вместе с голландцами, Гедрусом Шелигой и Клаусом Тоде перебрался на «Консепсьон». Флаг на галеоне решили оставить пока прежний, испанский. Голландцы быстро освоились, сноровисто обрасопили реи[126], и эта крепкая посудина, сработанная из превосходного дуба, сменив курс, стала достаточно резво рассекать океанскую волну. Кораблю словно понравилась смена команды.

Содержимое трюмов «Консепсьона» порадовало не очень. В основном они были загружены табаком, какао, корицей и кошенилью — дорогими товарами, но только для Европы. На Мейне, куда направлялись бывшие каперы, а теперь новоиспеченные пираты, все это по словам де Фриза стоило гроши. Только в каюте капитана стоял большой сундук с золотыми слитками. Однако золота было не так уж и много. Хорошо хоть дон Эстебан догадался захватить несколько бочек доброго рома — было чем отпраздновать несомненное везение.

Еще одной удачей оказались найденные подробные карты и лоции Мейна, где были хорошо описаны и изображены острова Эспаньола и Тортуга[127]. Как раз на Тортугу и держал курс флагман небольшой флотилии капитана Карстена Роде. 

Тортуга, крохотный клочок суши, безвестный островок среди тысяч других... Христофор Колумб, проплывая мимо, даже не обратил на него внимания. Великий мореплаватель причалил к другому острову, расположенному по соседству, но гораздо больших размеров. Водрузив там флаг испанского короля и установив крест, он назвал его Эспаньолой. Прошло какое-то время, и авантюристы разных мастей: беглые преступники, каторжники с галер, перекупщики рабов — все устремились к берегам Америки и осели на Тортуге. На своих легких суденышках-баллагу, быстрых и увертливых, они рыскали по всему Карибскому морю и хорошо знали узкий фарватер, ведущий к их базе, защищенной самой природой. Их было пока немного, и называли они себя флибустьерами — «свободными мореплавателями».

Испанское название островка произошло от его формы — при взгляде с соседней Эспаньолы он напоминал гигантскую морскую черепаху. Северная оконечность Тортуги, состоявшая из нагромождения скал, была обращена к открытому морю. На юге, где пологий берег устилал мягкий песок, через пролив шириной около десяти километров, кишащий акулами, лежала Эспаньола. Она служила пиратам с Тортуги продовольственной базой, откуда они доставляли отличную говядину. Свежее мясо пираты закупали самым честным образом у буканьеров[128].

Гавань Бас-Тер — Низкая земля — на юге островка была единственным местом, где могли приставать крупные суда. Там и бросили якорь «Русалка» и «Консепсьон».

Чтобы их случайно не приняли за испанцев, Карстен Роде приказал сменить флаги на кораблях. Теперь над его флагманом реял красный флаг, или, как его называли англичане, Красный Джек. Увы, другой материи среди запасов галеона не нашлось, хотя Голштинец намеревался поднять черное полотнище, входившее в моду среди «вольного братства». Пришлось довольствоваться тем, что есть. Обычно красный флаг пираты поднимали, чтобы подавить у жертвы волю к сопротивлению.

Над гаванью царил могучий утес, называвшийся просто Горой. Лучшего места для форта нельзя было придумать. Гору венчал десятиметровый отвесный уступ, на вершине которого флибустьеры соорудили каменную площадку — квадрат со стороной в семьдесят футов[129]. На ней установили орудия — две железные и две бронзовые пушки. Кроме того, сколотили казарму на сто человек, а в пещере устроили два склада — для продовольствия и боеприпасов. Вырубленные в скале ступеньки вели к подножью уступа, но на площадку можно было забраться лишь по железной лестнице, которую в случае опасности втягивали наверх.

Прибытие таких больших и хорошо вооруженных кораблей на Тортугу конечно же не осталось незамеченным. Сначала их приняли все же за испанцев и уже готовы были дать отпор, но мудрый де Фриз, уже бывавший здесь(собственно говоря, он и провел корабли в гавань по очень опасному извилистому фарватеру), предложил спустить на воду шлюпку и оправился на берег. После недолгих переговоров, уяснив что за гости пожаловали в гавань Бас-Тер, местные жители с радостью приветствовали своих новых товарищей, предлагая им разные услуги.

Нужно сказать, что в те времена Тортуга было совсем не такой, какой стала спустя пятьдесят лет. В гавани еще не было небольшого поселка, построенного охотниками, где сдавались дома заезжим негоциантам, торговцам, а также искателям приключений. Не устраивались живописные ярмарки, где за бесценок скупались захваченные трофеи, а деньги швырялись направо и налево, в том числе и на главное удовольствие — карточную игру.

А пока Карстена Роде и его матросов привечали в таверне гавани Бас-Тер, куда набилось людей больше, чем она могла вместить. Голштинец и Литвин были немногословны, налегали на ром и отменно приготовленную говядину. А Клаус Тоде соловьем заливался, расписывая, как они управились с испанцем, и вообще какие они лихие парни. Карстен Роде даже начал опасаться, не сболтнет ли боцман лишку, начав рассказывать про их деяния на Балтике.

Но Клаус Тоде давно прослыл выносливым насчет выпивки и свое задание помнил крепко. Главная цель его трепа заключалась в вербовке дополнительных членов экипажа на «Консепсьон», переименованный в «Фелицию».

Название галеона было удачной шуткой Голштинца, как он считал. Во время пира в честь победы над испанцами, боцман, от переизбытка чувств, в который раз затянул свою волынку о любимой, несравненной, верной Фелиции, пуская пьяную слезу. Карстен Роде вдруг расхохотался, словно ему в голову пришло что-то очень забавное, вышел на палубу и позвал матроса, умеющего рисовать буквы. А на следующий день, ближе к обеду, заставил Клауса Тоде объехать корабль на шлюпке для осмотра — вдруг еще какие повреждения не заметили второпях.

Прочитав новое название галеона, написанное по-английски, боцман сначала решил, что сошел с ума. Но сообразив наконец, что это не галлюцинация, он совсем расчувствовался и наговорил капитану кучу всяких добрых слов и поклялся быть верным по гроб жизни. После чего забыл о хлебе насущном, гоняя своих новых подчиненных до седьмого пота. И когда «Фелиция» вползла в гавань Бас-Тер, по галеону никак нельзя было определить, что его потрепал жесточайший шторм и он побывал в сражении. Все сверкало, паруса были как новые, даже резьба на корме присутствовала, не говоря уже о недавно разрушенных балконах кормовой надстройки. У Клауса Тоде появился новый фетиш, но с прежним именем любимой женщины. Так что насчет порядка на «Фелиции» капитан мог быть совершенно спокоен.

К вечеру, когда народ уже был навеселе (угощал, естественно, виновник торжества — новый член пиратского сообщества Тортуги, капитан галеона «Фелиция»), все и определилось. На следующий день к Гедрусу Шелиге выстроилась целая очередь флибустьеров — даже тех, кто имел свои суденышки. Всем хотелось пощипать испанцев на таком прекрасном, отменно вооруженном галеоне. Ондрюшка Вдовин взял к себе на «Русалку» лишь трех французов, бывалых вояк, которые разумели немецкий язык.

Карстен Роде, чтобы держать свое настоящее имя в тайне, выбрал себе прозвище ван Дорн. Так проще было и общаться с голландцами, составлявшими самую надежную и боевую часть команды «Фелиции», и представляться новым членам экипажа, к которым еще только предстояло присмотреться. Карстен Роде хорошо знал, что среди пиратов моральные устои не в большой чести, поэтому ухо ему придется держать востро.

С пополнением вопрос был решен, договоры со всеми поступившими матросами составлены, боезапаса вполне хватало, оставалось последнее: запастись провиантом. Посоветовавшись с местными жителями, решили отправиться на Эспаньолу для охоты на буйволов и закупки солонины у буканьеров. Главным Голштинец назначил Гедруса Шелигу. К нему присоединился и де Фриз, как оказалось, в прошлом заядлый охотник. Проводить команду вызвался местный житель-француз по имени Клод Сушон. У него было небольшое рыбацкое судно, но ему пришлось некоторое время побыть в шкуре буканьера, поэтому он хорошо знал обычаи охотников Эспаньолы и места, где они проживают.

Залив, в который вошло суденышко Клода, был узким и длинным, как бычий язык. Но в его конце находилась вполне приличная гавань, где мог поместиться даже корабль средних размеров. Спустив парус и став на якорь, француз уверенно углубился в заросли, предупредив Гедруса Шелигу:

— Держите мушкеты наготове!

— Зачем? — удивился Литвин. — Разве тут есть опасные звери?

— Еще какие... — Сушон коротко присвистнул. — Местные вывели особую породу больших собак, с которыми охотятся на быков. Вот это, доложу я вам, звери...

— А разве они нападают на людей?

— Нет. На жителей Тортуги — нет. Но если, неровен час, вас примут за испанцев... ой-ей! — Клод Сушон покрутил головой. — Тогда у вас есть шанс спастись только на деревьях.

Литвин заметил, что разговаривают они, как это ни удивительно, по-польски, хотя Клод и вставляет в свою речь немало французских слов. Жители Тортуги вообще оказались полиглотами. Никого из них не смущала разноязыкая речь ни в быту, ни на рынке. Временами казалось, что они обучаются чужому языку прямо в процессе разговора. А французу еще и пришлось какое-то время повоевать в рядах наемников герцога Алансонского[130], где было много поляков.

Вскоре охотники вышли на просторную поляну, к большой хижине буканьеров. Она была сделана из звериных шкур, натянутых на колья. Перед жилищем чадил очаг из дикого камня. Неподалеку виднелся целый ряд «буканов» — решеток для копчения мяса. «Буканом» назывался и сам лагерь охотников. С другой стороны поляны, под крышей из древесных ветвей, защищавшей от солнца, висели бычьи шкуры, готовые к продаже.

Со слов француза Гедрусу Шелиге уже было известно, что представители «береговых братьев» делились на собственно буканьеров, охотившихся на быков, и охотников, добывавших диких свиней, мясо которых шло тоже на «букан»[131] либо на солонину. Буканьеры жили группами по несколько человек. Все весьма скудное добро, за исключением оружия и котелков, считалось общим, и если кто-либо из членов группы погибал или умирал, остальные без проволочек забирали имущество себе. Двери хижин никогда не запирались — замков на Тортуге не ведали. Запирать имущество считалось величайшим преступлением против общественных прав. Любой нуждающийся мог свободно взять то, что ему нужно.

Буканьерские общины назывались «матлотажами», потому что охотники, хотя и не жили на судне, именовали себя матросами («матлотами»), реже — компаньонами.

Были они выходцами в основном из Франции, вооружались ружьем длиной четыре фута, тесаком, двумя или более пистолетами и ножом. Свои особенные модели дальнобойных ружей большого калибра буканьеры заказывали во Франции. Управлялись они с ними весьма ловко, быстро перезаряжая и производя по три выстрела, в то время как солдат колониальной армии успевал сделать только один. Порох у них также был особенный. Его изготавливали на заказ только во французском Шербуре, где для этого были построены специальные фабрики. Огненное зелье так и называлось — «порох буканьеров». Охотники хранили его во флягах, сделанных из тыкв, или в трубках из бамбука, залепленных с обоих концов воском. Если в такую тыкву вставить фитиль, то получалась примитивная граната, чем иногда «береговые братья» и пользовались, когда на них нападали испанцы.

— Придется подождать, — сказал француз, посмотрев на солнце. — Охота продолжается до полудня, после чего хозяева вернутся в лагерь на обед. А во второй половине дня они начнут готовить букан и обрабатывать шкуры.

— А почему бы нам самим не пойти на охоту? — спросил кто-то из матросов. — До обеда еще далеко...

Клод Сушон снисходительно, как на ребенка, глянул в его сторону и ответил:

— Потому, что этого делать категорически нельзя. У каждой общины свои охотничьи угодья. Нельзя без разрешения нарушать их границы. В противном случае жители Тортуги платят штраф, а чужаки, решившие поохотиться без спроса... — Тут француз поднял глаза к небу. — Упокой, Господи, их грешные души...

Гедрус Шелига даже немного задремал в ожидании хозяев. А когда открыл глаза, то едва не закричал от ужаса, увидев перед глазами оскаленную звериную пасть с клыками длиной в мизинец.

— Тихо, собачки, тихо! — раздался густой бас, и страшное видение исчезло. — Ко мне!

Литвин, все еще дрожа от пережитого, осторожно поднялся на ноги и посмотрел на человека в окружении своры огромных псов. Они были выше самого большого дога, а их грудным мышцам мог позавидовать даже леопард. Рядом стоял крепко сбитый чернобородый мужчина в шляпе, напоминающей сомбреро, только с узкими полями — чтобы не мешали во время охоты. Он был одет в короткие штаны и грубую рубаху навыпуск. На поясе из сыромятной кожи у охотника висели нож и пороховница, а под мышкой он держал ружье устрашающего вида — с таким расчетом, чтобы воспользоваться им мгновенно.

Еще двое буканьеров появились поодаль. Они были полны решимости немедленно открыть огонь по незваным гостям, испуганно сбившимся в кучу.

— Доминик, Шарль, Анри, вы что, не узнали меня?! — наконец подал голос Клод Сушон, уснувший так крепко, что поднялся позже всех.

— Теперь узнали, — ответил грубо чернобородый. — Но ты ведь не святой, чтобы на тебя молиться. Кого привел, Клод?

— Хорошие люди. Хотят купить букан, солонины, немного поохотиться...

— Я не знаю их.

— А ты и не можешь знать, Доминик. Это новенькие. Прибыли вчера. Они такой шикарный галеон отбили у испанцев... ум!.. — Клод изобразил воздушный поцелуй. — Им нужен провиант, парни.

— Всем нужен... — проворчал, оттаивая, чернобородый Доминик. — Так говоришь, они испанцев хорошо пощипали?

— Еще как!

— Ну, значит, свои люди... — Доминик опустил ружье; его примеру последовали и остальные двое. — Позвольте пригласить к обеду, — неожиданно церемонно обратился он к Гедрусу Шелиге, признав в нем старшего.

— А где Луи? — спросил Клод.

— Нет больше Луи, — угрюмо ответил Доминик. — Испанцы подстрелили. Они еще ответят за нашего компаньона...

На этом разговоры пока были исчерпаны. Шарль и Анри принялись готовить обед на всю большую компанию, а люди Шелиги пошли вместе с Домеником, чтобы доставить в лагерь шкуру и остальные части убитого и освежеванного быка. Когда похлебка в котле сварилась, а мясо на вертелах хорошо прожарилось, добровольные носильщики возвратились, и вскоре по кругу загуляла чаша с добрым ромом, привезенным с Тортуги.

После обеда разговор с буканьерами пошел как по маслу. Им было выгодно продать букан и солонину на месте, с оказией, а не везти самим на Тортугу. Кроме того, они легко дали согласие и на то, чтобы матросы приняли участие в охоте, потому что мяса нужно было много. Их каменные сердца растопили два больших бочонка рома и специи из запасов «Консепсьона».

На охоту вышли на следующий день, с раннего утра. Буканьеры пошли в одну сторону, а матросы в другую. Голландцам повезло: быка добыли быстро. Когда принялись за разделку туши, с той стороны, где охотились хозяева, неожиданно раздались частые выстрелы. Судя по звукам, стреляли не только из крупнокалиберных ружей буканьеров.

— Испанцы! — встревоженно закричал Клод Сушон. — Их много! Нужно уходить на берег! Иначе все мы здесь будем перебиты!

— Отставить! — рявкнул на него Гедрус Шелига. — Не паникуй! Мы не можем бросить в беде наших новых товарищей. За мной!

Все побежали в ту сторону, где шел настоящий бой, судя по стрельбе. На бегу Литвин облегченно вздохнул: гулкие звуки «бум!.. бум!.. бум!..» — выстрелы из ружей охотников, которые нельзя было спутать ни с какими другими, продолжали перекрывать мушкетную трескотню. Значит, буканьеры еще живы и мужественно отбиваются от превосходящего противника.

Взбежав на невысокий пригорок, Гедрус Шелига жестом показал: «Тихо! Внимание!». Перед ним, как на ладони, раскинулось поле схватки — плато, поросшее травой и кустарником. Обе противоборствующие стороны залегли, но Литвин видел лишь спины испанцев. Их было около двух десятков, а может, и больше — некоторых скрывала высокая трава. Судя по вспышкам во время выстрелов и пороховому дыму, буканьеры не лежали на одном месте, а все время передвигались, создавая впечатление, будто их больше, чем на самом деле.

— Ты, ты и ты — туда! — показал Литвин голландцам на левый фланг. — Клод будет находиться немного сзади, на подстраховке. Только смотрите в оба! Де Фриз и вы трое — пойдете направо. Видите, там ложбинка? Идите по ней. И не вспугните испанцев раньше времени! Остальные останутся со мной. Подкрадываемся поближе, прячемся за кустами и деревьями, бьем наверняка. А затем — в атаку! Возьмем испанцев в клинки. Дождитесь, пока мы не начнем бой в центре. Как только большинство испанцев начнут перезаряжать ружья, так и бросимся на них. Стрелять только по тем, у кого ружье уже наготове. Понятно?

— Понятно! — дружно и с небывалым воодушевлением ответили моряки. — Порвем испанских собак в клочья!

— В плен можете не брать, — «милостиво» разрешил Гедрус Шелига; иначе голландцы его просто не поняли бы. — А теперь — вперед!

Все получилось как нельзя лучше. Увлеченные боем, испанцы не заметили, что у них творится в тылу, и когда там раздались выстрелы и, яростные голландцы, как исчадия ада, обрушились на них, они дрогнули и побежали кто куда.

— Клод! — позвал француза Гедрус Шелига. — Крикни буканьерам, что это мы! Иначе они и нас перестреляют!

Клод Сушон что-то проорал, и стрельба со стороны охотников затихла. А спустя некоторое время откуда-то из-за кустов беззвучно метнулись здоровенные собаки и, рассыпавшись цепью, помчались вдогонку испанцам... Вскоре с той стороны раздались нечеловеческие вопли, в которых смешались ужас, боль и собачий рык.

Наверное, прошло более получаса, прежде чем оживленные участники сражения собрались на небольшой поляне, чтобы подсчитать потери и перевязать раны. Оказалось, все живы, но Анри и Шарль получили ранения, причем у второго пробита грудь. Однако, он держался на ногах, только был очень бледен. Возбужденные псы с окровавленными мордами тоже вернулись, но четверых охотники все же не досчитались. Испанцы ранили и нескольких голландцев, правда, легко. Однако потерь ни среди буканьеров, ни среди матросов, как это ни удивительно, не было. Видимо, сказался фактор внезапности.

Как рассказали буканьеры, испанцы подкрались незаметно, так, что даже собаки не почуяли. Наверное, им помогал кто-то из местных индейцев-араваков — или по доброй воле, или, скорее всего, по принуждению.

В лагерь возвращались в приподнятом настроении. На волне боевого азарта хитрый Шелига сумел выторговать солонину и букан буквально за полцены, тем более, что вдобавок к местному рому он выделил буканьерам еще и десяток бутылок виски, прихваченных из запасов «Русалки». Французы, которым ром уже изрядно поднадоел, обрадовались, как малые дети. Глоток очень ценного на Мейне спиртного напитка был для них сродни глотку прохладного воздуха родной Нормандии...

Пока Гедрус Шелига подвизался в роли провиантмейстера, Карстен Роде в бухте решал несколько неожиданную проблему. Утром к нему в каюту заглянул Клаус Тоде и сказал:

— Капитан, там к тебе на аудиенцию просится какой-то странный тип. Пускать?

— Все мы здесь странные... — проворчал Голштинец. — Мне бы умыться и...Голова гудит. Пусть кок сделает мне что-нибудь не очень крепкое. Он у нас на это дело мастак... Короче говоря, зови. Наверное, очередной претендент на место в команде. Комплект у нас полный, но еще один человек — если он стоящий — не помешает.

Порог каюты переступил и впрямь «странный тип» по классификации боцмана. Чересчур смуглый малый был одет в дорогой, расшитый золотом камзол зеленого цвета, белую рубаху с жабо, короткие, застегивающиеся под коленями фиолетовые кюлоты аристократа и светлые шелковые чулки. На ногах у него были туфли с огромными серебряными застежками, украшенными драгоценными камнями. Его длинные черные волосы, похожие на парик, доставали до плеч, а борода разделялась на две половины, заплетенные в косички. Похоже, он старательно копировал богатого парижского жуира, но его резко очерченное лицо и холодные немигающие глаза подсказывали наблюдателю, что красавчик опасен как змея, готовая к броску.

Словно в подтверждение этого вывода на боку у разодетого, словно павлин, господина висела тяжелая боевая шпага с позолоченной рукоятью, а из-за пояса торчали рукоятки двух великолепных пистолей работы французских оружейников.

Сняв огромную шляпу, отороченную белым мехом неведомого Голштинцу зверька, он поклонился, махнул ею несколько раз и представился:

— Гастон Легран, к вашим услугам, мсье ван Дорн.

— Кто вы? — без обиняков спросил Карстен Роде, которого едва не в первый раз назвали вымышленным именем. — И что вам от меня нужно?

— Я капитан барки[132] «Флер-де-Лис»[133]. Мы пришли в гавань ночью. И тут я узнал, какие люди к нам пожаловали... — Легран осклабился, показав два ряда немного желтоватых, но крепких зубов. — Простите, но я не мог не засвидетельствовать вам свое почтение.

— Благодарю вас, господин Легран. Очень рад, — сказал Голштинец, хотя нотки радости в его немного хрипловатом после вчерашнего возлияния голосе трудно было уловить. — Прошу вас, присаживайтесь. Не хотите ли освежиться?

— С большим удовольствием...

— Горм, где тебя черти носят! — проорал капитан.

— Иду-иду... Кхе-кхе... Я уже здесь...

На пороге каюты появился румяный, хорошо упитанный кок Горм Гилленспак. Отец у него был швед, мать датчанка, а женился Горм на англичанке. Капитан нашел его в Плимуте, где Гилленспак пытался пристроиться на какое-нибудь судно, чтобы не слышать каждый день как визжит его старуха, требуя денег. Горм оказался отменным коком, что не могло не порадовать Карстена Роде. Прежде на камбузе «Русалки» хозяйничал помор, готовивший сытно, но слишком просто. А старый Горм был мастак на разные блюда, и капитан наконец стал питаться так, как давно мечтал.

А еще Горм Гилленспак умел готовить удивительно вкусные напитки, и прохладительные, и спиртные. Он смешивал разные соки, вина, ром, джин, виски — получался такой невообразимо приятный букет, что Карстен уже не мог себе представить начало дня без этого поистине божественного нектара.

Кок и камбуз до недавнего времени на флоте считались излишеством. Ежедневной раздачей пищи, состоящей главным образом из сухого пайка, занимались провиантмейстер и баталер, ведающий бочонками с водой, вином и бренди.

Основной едой на парусниках были сухари. В зависимости от муки, используемой для их изготовления, они различались по виду и по вкусу. Английские светлые, из пшеницы и кукурузы. Шведские хрустящие круглые «оселки». Немецкие «кналлеры» («трескуны») из ржи... Матросы растирали сухари, смешивали их с салом и сахаром, разбавляли все это водой — и получалось сладкое кушанье с диковинным названием «собачье пирожное».

Скверное качество еды нередко превращало плавание в ад. Солонина в бочках при долгом хранении становилась коричнево-зеленой; от нее шел натуральный трупный дух. Питьевая вода становилась густой и вонючей.

Создание камбуза нисколько не улучшило ситуацию. Он настолько был загроможден кухонной утварью, что кок едва мог там повернуться. В подавляющем большинстве случаев для команды готовилось единственное блюдо. В соответствии с недельным меню один день был горох с солониной, на другой — солонина с горохом, а потом все повторялось сначала.

Кок на парусном корабле был фигурой одиозной. Пренебрежение к нему выражалось множеством «нежных» прозвищ. Камбузный жеребец, отбивной адмирал, сальная тряпка, кастрюльный комендант — вот далеко не самые неблагозвучные названия из этого перечня. Как правило, он ходил в засаленной одежде, нередко был капитанским осведомителем, утаивал для себя и своих любимчиков лакомые кусочки, а пищу для экипажа готовил кое-как. К малопочтенным открытиям в их творчестве на ниве кулинарии относится и так называемый «потаж» — похлебка из объедков и кухонных отходов, от рыбьих хвостов до обглоданных костей, собираемых в течение нескольких дней и запускаемых в один котел.

Но на судах, которыми командовал Карстен Роде, кок был уважаемой фигурой. Возможно, потому, что экипажи пиратских суден в отличие от военных были небольшими, а сам капитан любил вкусно поесть, притом не абы что. Камбуз у Горма Гилленспака всегда был в идеальном порядке, а вода, как это ни удивительно, долго не портилась. И сам он выглядел чистым, ладным и каким-то сдобным, будто святочный леденец. Может, потому, что от него пахло разными специями.

Горм принес кувшин с охлажденным напитком и бутылку виски — для гостя. Кок не был уверен, что смуглому франту понравится его коктейль в кувшине. Голштинец, поняв эти опасения, улыбнулся и кивком головы отпустил кока.

Как и предполагал Горм, красавчик приналег на дефицитное виски. Похоже, слабые спиртные напитки у него не вызывали такой эйфории, как у Карстена Роде. Выпив свою порцию до дна и взглядом попросив добавки, Легран сказал:

— Мсье ван Дорн, у меня есть отличное предложение. Самому мне это дельце не провернуть, а с вашими ребятами, да еще с мощной огневой поддержкой орудий галеона, мы это враз устроим.

— Что ж, коли так, я вас слушаю.

— Но мне нужны гарантии, что секрет, который я вам сейчас раскрою, не будет использован вами лично, а станет началом нашего делового сотрудничества. Чтобы не получилось так, что я останусь за бортом предприятия... — В голосе Леграна неожиданно прозвенел металл, а его черные миндалевидные глаза буквально вонзились в невозмутимое лицо Карстена Роде.

Судя по всему, Гастон Легран был полукровкой — отец француз, а мать индианка. Гремучая смесь! Поэтому Голштинец невольно заколебался, принимать предложение этого авантюриста (еще неизвестно, насколько выгодно дело), или все-таки вежливо отказаться. Но пока выбора у Карстена Роде, слабо представлявшего себе будущий театр действий, был невелик. Мысленно посокрушавшись, он ответил:

— Вы можете быть совершенно уверены в моей честности. А что касается гарантий... ну, это уже из мира европейских ростовщиков. Моя гарантия — мое слово. Если ваше предложение покажется мне неинтересным, я о нем просто забуду.

— Не думаю, что вы забудете о груде пиастров[134], которые сами плывут нам в руки, мсье ван Дорн. Но я вам верю. Что ж, слушайте. Скоро к восточному берегу Эспаньолы подойдет небольшая эскадра из трех-четырех судов. Они везут мушкеты, порох и сундуки с деньгами, предназначенными для гарнизона острова. Я наблюдаю за испанцами уже три года, и они точны как время утренней мессы. Но видит око, да зуб неймет. Наши суда не в состоянии одолеть большой конвойный корабль, а вот вы со своим галеоном и пинком, да еще и с помощью моей барки, обтяпаете это дельце легко.

— Что ж, пожалуй, мы и впрямь можем стать компаньонами, — сказал после некоторого размышления Голштинец. — Но я должен посоветоваться со своими офицерами. Время терпит?

— Не очень. Максимум через две недели мы должны стоять у мыса Энгано. Это самое удобное место для засады и для сражения — ветер в том месте всегда будет дуть в наши паруса.

— Завтра я дам ответ... ближе к обеду.

— Вот и отлично. Позвольте откланяться...

Приторно вежливый Гастон Легран с несколько наигранными поклонами удалился, а капитан позвал Клауса Тоде.

— Клаус, у меня есть просьба...

— Слушаю, капитан.

— Найди в гавани кого-нибудь из местных старожилов, кто хорошо знает этого молодчика. Зовут его Гастон Легран, он капитан барки «Флер-де-Лис». Кстати, посмотри, что собой представляет эта посудина: может, дырявую лохань, тогда и говорить с Леграном больше не о чем. Поспрашивай — только осторожно! — что он собой представляет и можно ли с ним иметь дело.

— Сделаю...

Клаус Тоде ушел, а Карстен Роде стал внимательнейшим образом изучать карты и лоции, найденные в каюте капитана галеона дона Эстебана де Айялы. Он нашел мыс Энгано и вынужден был признать, что лучшего места для засады на испанский конвой на восточном побережье Эспаньолы не найти. Наверное, об этом знали и испанцы, только вряд ли они опасались суденышек флибустьеров из Тортуги. И уж тем более никто из испанских капитанов не ожидает встречи с мощным галеоном.

«Подожду Литвина, и тогда решим...» — подумал Голштинец и приналег на бодрящий напиток старого Горма. Теперь у него был совсем другой запах и вкус, нежели в океане. Аромат тропических цветов и еще чего-то, очень приятного, щекотал ноздри и вызывал зверский аппетит. Словно прочитав его мысли, дверь отворилась, и в каюту бочком протиснулся кок с плетеной корзинкой в руках. Он предпочитал мелким подносам глубокие, удобные при качке корзинки, не надеясь на крепость своих ног. Вскоре на столе перед капитаном лежала поджаренная рыбина, свежие лепешки, фрукты и салат сальмагунди[135], — блюда, предохраняющие от цинги.

— Что это такое? — указал Голштинец на кувшин.

— Нравится? — Горм расплылся в широкой улыбке.

— Очень.

— Это знаменитый карибский «бумбо»[136]. Де Фриз научил. Только я еще добавил апельсиновый сок.

— А... — Карстен Роде снова сделал из кубка добрый глоток, стараясь определить на вкус ингредиенты.

Голштинец закончил завтракать с твердой мыслью: «Надо действовать! Идея француза совсем недурна. Осталось дождаться Клауса... а там будем решать».

Боцман принес ворох разных местных новостей. Все они мало волновали Карстена Роде. О Гастоне Легране отзывались весьма сдержанно. Но все источники информации говорили, что француза лучше не злить: полукровка вспыхивал как порох и был очень опасен. Спустя несколько дней появился и Литвин с баркой, доверху загруженной «буканом» и солониной. Он сразу же ухватился за предложение Леграна.

«Конечно, придется делиться с ним, — сказал Гедрус Шелига с легким сожалением, — но нам нужен хороший почин. Дело вроде стоящее». Ондрюшка Вдовин тоже был не против. На том и порешили. И спустя неделю небольшая эскадра новоявленных флибустьеров вышла в море...

Испанский галеон появился рано утром, притом неожиданно для вахтенных. Он словно вырос из морской пучины. В кильватер ему шла грузовая посудина, но тоже вооруженная; на ней было, как потом оказалось, десять пушек. Гордо выгнув парусиновую грудь, словно идальго на королевском балу, галеон держал курс на Тортугу, и, казалось, нимало не беспокоился о том, что его кто-то может атаковать.

«Фелиция» шла под испанским флагом. Карстен Роде хотел до последнего держать испанца в неведении, кто идет с ним на сближение. Он понимал, что капитан испанского галеона все равно будет настороже, даже узрев флаг своей родины на мачте «Фелиции», а значит, артиллерийской дуэли не избежать. Де Фриз успокаивал Голштинца, как мог. Но все равно в капитана залез крохотный червячок, который методично, с хрустом, будто вгрызаясь в сочное яблоко, подтачивал его душу.

Испанский капитан оказался прозорливее, чем думал Голштинец. Скорее всего, он посчитал: под флагом Испании скрываются французы, потому как у английских пиратов не было таких больших кораблей. Испанец для успокоения совести просигналил: «Кто вы? Уйдите с моего курса», а когда «Фелиция» проигнорировала эти общепринятые жесты, хорошо видимые через «волшебную трубу», он приказал открыть огонь с носовых орудий.

Первый же залп оказался прицельным. Ядра испанца разбили украшение форштевня[137] — деву с мечом, видимо, изображавшую Испанию, владычицу морей — и порвали блинд. К счастью, потерь личного состава пока удалось избежать, только два человека были оцарапаны древесными щепками.

— Огонь не открывать! — прокричал Голштинец, напряженно всматриваясь в испанский галеон; нужно было подойти как можно ближе, чтобы бить наверняка, как можно прицельней.

Штурман де Фриз, стоявший неподалеку, продублировал приказ Карстена Роде, а Клаус Тоде, в свою очередь, донес его до канониров. Первый помощник капитана, Литвин, готовил абордажную команду. Абордаж был его стихией. Наверное, во время схватки в нем просыпались все его многочисленные славянские предки, которые жаждали крови. В драке он становился как бешеный пес и готов был загрызть противника даже зубами.

Снова последовал залп испанца. На сей раз кого-то ранило посерьезней, но все равно больших разрушений не было. «Пора!» — наконец решил Голштинец и скомандовал:

— Клаус, давай! Пли!

В отличие от галеона, у которого на носу было всего три пушки, Карстен Роде при подготовке к сражению предусмотрительно приказал перетащить на нос столько орудий, сколько поместится. Голландцы канониры, горящие злобным желанием убить испанцев как можно больше, зарядили орудия картечью, и первый же залп «Фелиции» оказался страшным. Он практически не нанес повреждений галеону, но зато выкосил половину его экипажа. Кроме того, были иссечены и паруса, вследствие чего испанец сбавил ход. Ну а второй залп, прозвучавший вскоре за первым (голландцы крутились возле орудий как черти в аду, поджаривающие большого грешника), и вовсе внес смятение в команду испанского галеона.

Этим моментом Голштинец и воспользовался. Ловким маневром он отвернул немного в сторону, затем сделал поворот оверштаг[138], и корабль флибустьеров словно приклеился к борту галеона. Опешившие испанские канониры поторопились дать залп, когда чужак входил в поворот на большой скорости, и ядра лишь порвали снасти «Фелиции».

А затем на палубу испанца посыпались орущие и визжащие дьяволы в человеческом обличье. Хитрый Литвин подобрал абордажную команду из местных, чтобы поберечь голландцев. Ведь среди атакующих обычно бывают самые большие потери. Но, главное, он учел момент: почти все пираты из Тортуги давно прокутили награбленное и теперь горели желанием поскорее набить мошну, чтобы снова бражничать сутками — пока в кошельке не останется и пиастра. Поэтому напали они на испанцев с утроенным рвением и доказали, что ужасные слухи о карибских флибустьерах вполне обоснованы.

Схватка длилась недолго. На корабле кроме матросов были еще и солдаты. Они как раз дрались профессионально и эффективно. Но их было немного, и все быстро полегли — все до одного. А на матросов флибустьеры набросились, как волки на отару беззащитных овец. Все-таки моряки, работающие со снастями, в противоборствах куда слабее прожженных авантюристов, ни свою, ни чужие жизни не ставивших и в ломаный фартинг.

С другим судном Ондрюшка Вдовин и Гастон Легран справились еще быстрее. Они взяли его в клещи, и испуганный капитан счел разумным сдаться без боя, тем более, когда увидел, как флибустьеры взяли галеон.

Испанец вез сто десять тысяч фунтов какао, тридцать тысяч пиастров серебром и примерно на пятнадцать тысяч немецких талеров различных драгоценных камней. На другом судне пираты обнаружили, как и говорил Гастон Легран, мушкеты, порох и сундуки с деньгами — жалование для гарнизона Нуэва-Самора[139]. Там было двенадцать тысяч пиастров.

С командами не стали возиться, а просто высадили на безлюдном берегу Эспаньолы. Даже пылающие местью голландцы при виде знатной добычи махнули рукой на свои кровожадные намерения и оставили испанцев в покое. Ну а Гастон Легран просто лучился от радости. При разделе добычи ему достался кинжал из дамасской стали в ножнах, украшенных изумрудами и рубинами, и он хвалился, что пошлет его в Дьепп, в Нормандию, своему сыну Пьеру, подающему большие надежды.

Спустя несколько дней эскадра Карстена Роде, отягощенная добычей, вернулась в гавань Бас-Тер. Флибустьеров встречали как героев. Так на Мейне узнали капитана ван Дорна, и вскоре слава о нем разнеслась по всем Виргинским островам.

Прошли годы. Королева Елизавета продолжала выпускать на свободную охоту в Атлантику корабли своих подданных, в основном аристократов. Морской разбой увлек многих английских капитанов. К концу шестнадцатого века Мэйн кишел каперами, флибустьерами и пиратами разных национальностей.

Мир Англии с Испанией держался на волоске. В середине девяностых того же шестнадцатого века отношения между королевствами испортились вконец. Король Филипп II арестовал английские суда, находившиеся в испанских портах, а Елизавета ответила отправкой в воды Атлантики мощной каперской эскадры.

Возглавил ее Фрэнсис Дрейк. Двадцать девять лучших английских кораблей опустошили порт Виго, где ожидался приход испанского «золотого флота». Затем эскадра Дрейка пересекла Карибское море, держа курс на юго-запад, к Картахене. Корсары совершенно не сомневались в успехе. Они знали, что у адмирала есть удивительный талисман, всегда, в любых обстоятельствах дарующий ему победу — ПОДВЕСКА из розовой шпинели. Об этом матросы судачили почти каждый день. Скорее всего, сам Дрейк поддерживал эту легенду, чтобы вселить в них уверенность в собственных силах.

9 февраля 1586 года крупный десантный отряд Дрейка, состоявший из специально подготовленных солдат и матросов, штурмом взял Картахену, один из богатейших городов испанской Вест-Индии. Планомерный грабеж продолжался два месяца. Все это время английские корабли безраздельно господствовали в восточной части Карибского моря.

Королева осталась довольна своим адмиралом. Его господство на Карибах показало бессилие Испании. Следовательно, не стоило бояться начала большой войны с Филиппом II. И война грянула! Король Испании решил нанести Англии сокрушительный ответный удар и приказал построить такое огромное количество кораблей, которого Европа еще не знала. Флоту вторжения дали помпезное название — «Непобедимая армада».

Крупные порты Испании и Португалии включились в строительную лихорадку. В 1587 году стук плотницких топоров доносился до самого Лондона. Елизавета вызвала Дрейка и спросила, что он думает о замысле испанцев. «Надо нанести упреждающий удар», — ответил корсар. Едва повеяло весной, в Плимут собрались боевые корабли и каперские суда, всего тридцать три вымпела. Среди командиров были известные пираты: Ричард Хокинс, сын адмирала Джона Хокинса; Томас Дрейк, брат флотоводца; Томас Феннер, Фрэнсис Ноллис и многие другие.

На сей раз испанские шпионы безошибочно определили цель экспедиции и донесли Филиппу II, что главный враг Испании готовится потрясти верфи Непобедимой армады. Они точно указали на порт Кадис. Но высокомерный владыка полумира посчитал донесение агентов ложным и не отдал должных распоряжений об усилении охраны Кадиса, где достраивалось более 80 кораблей. Пушек на них еще не было. Вахту на внешнем рейде порта несли 12 галер, имевших по одной пушке.

19 апреля 1587 года эскадра Дрейка ворвалась на рейд Кадиса, вмиг разметала залпами галерный заслон и, не обращая внимания на огонь крепостной артиллерии, принялась громить беззащитные галеоны. Тридцать семь из них получили значительные повреждения, часть затонула. За сутки с небольшим, проведенные в Кадисе, англичане успели расправиться с кораблями, захватить сотни пленных и богатые трофеи. Дрейк почти без потерь вывел эскадру в открытое море и попутно коротким штурмом овладел крепостью Сагреш, где со времен принца Генриха Мореплавателя размещалась знаменитая португальская мореходная школа. И снова все его матросы с благоговением говорили о ПОДВЕСКЕ на шляпе адмирала, которая обладала поистине божественной (или дьявольской) силой.

Несмотря ни на что, через год Непобедимая армада вышла в море. Более ста больших парусных кораблей англичане заметили с мыса Лизард 19 июля 1588 года. Гигантская эскадра медленно и величественно вошла в пролив Ла-Манш. Из матросских баек следовало, что королевский посланец застал Дрейка, назначенного вице-адмиралом английского флота, за игрой в шахматы у мыса Плимут. Видя нетерпение гонца, корсар сказал: «Пусть они подождут. Времени хватит и на игру, и на то, чтобы потом разбить испанцев».

Решающее сражение произошло 8 августа 1588 года, когда англичане дождались сильного юго-западного ветра. На совете капитанов Дрейк предложил воспользоваться приливом и ветром для ночной атаки армады брандерами. В качестве зажигательной жертвы он выделил собственное небольшое судно «Томас».

В штурме участвовало шесть брандеров. Они не смогли поджечь испанские корабли, но внесли в их строй большую сумятицу. Капитаны галеонов спешно рубили якорные канаты, их суда, спасаясь от пылающих брандеров, уваливались под ветер и кучно смещались к голландским отмелям. Быстрая и маневренная эскадра Дрейка, привыкшая к таким действиям во время рейда по Вест-Индии, налетела на корабли армады под всеми парусами — и закипело великое морское сражение, закончившееся полным поражением испанцев.

Победитель «Непобедимой армады» Френсис Дрейк встретил свое 50-летие в ореоле славы...

В начале июня 1590 года в Атлантике встречными курсами шли две небольшие эскадры. Одной из них, державшей направление на Северную Европу, руководил еще не старый, но уже убеленный ранними сединами капитан ван Дорн. Вторую возглавлял пират ее королевского величества адмирал Френсис Дрейк. Силы у них были неравными: под рукой ван Дорна находился изрядно потрепанный в сражениях галеон «Фелиция» и не раз реставрированный пинк «Русалка», а англичанин, державший флаг на бывшем «Пеликане», переименованном в «Золотую лань», вел за собой в кильватере два галеона и быстроходный новенький фрегат.

Ван Дорн (он же Карстен Роде) с самого утра ощущал какую-то нервозность. Что-то должно было случиться, но что именно, Голштинец не имел понятия. Способность интуитивно чувствовать беду и быть готовым встретить ее во всеоружии не раз выручала его в сложных ситуациях. Но сегодня будто бы ничто не предвещало каких-то коллизий. Они шли по пути, которого испанские конвои сторонились, а чистое лазурное небо ну никак не предвещало не то что бури, но даже тучек.

И тем не менее у Карстена Роде на душе было неспокойно...

Он не завоевал мировой славы — такой, как Френсис Дрейк, Мартин Фробишер, Уолтер Рели и другие английские пираты. Но известность флибустьера ван Дорна на Мейне была несколько иного рода.

Испанцы не видели большой разницы между буканьерами и флибустьерами и накинулись на мирных охотников Эспаньолы. Высадив на острове десант, они перебили в буканах несколько сотен людей, когда те спали. Эта карательная экспедиция вызвала ярость мастеров заготовки мяса. А так как они отменно владели оружием, то на острове развернулась настоящая война на уничтожение, и буканьеры, действовавшие небольшими отрядами, быстро взяли верх. Испанские плантации были сожжены, фермы разрушены, жители небольших поселков в глубинке, истреблены все до единого. Гарнизоны и наскоро вооруженные испанские ополченцы оказались бессильными против охотников, которые мгновенно исчезали в лесу, откуда стреляли без промаха.

Тогда испанские власти решили уничтожить весь скот на острове, чтобы задушить пиратов голодом. За два года животные там были почти перебиты, а многим буканьерам пришлось сменить профессию. Но в конечном счете это не принесло никакой выгоды, поскольку охотники влились в ряды своих постоянных заказчиков — флибустьеров. Вскоре испанцы поняли: в морском разбойном промысле маленький островок Тортуга играет куда более важную роль, чем его большая соседка Эспаньола. Так что в скором времени главнейшей задачей испанцев стало выгнать пиратов из Тортуги.

В один из дней, когда гавань Бас-Тер опустела — почти все суда, в том числе и эскадра ван Дорна, насчитывающая восемь кораблей, ушли на «промысел», — испанцы подогнали к Тортуге четыре галеона и высадили на остров мощный десант. Орудия испанских судов быстро расправились с немногочисленными защитниками Горы (скорее всего, не обошлось без предательства), а оставшиеся обыватели были практически безоружны. Тех, кто пытался сопротивляться, испанцы перестреляли, сдавшихся на милость победителям перевешали, только горстке уцелевших удалось укрыться в лесу. А затем озлобившийся донельзя десант принялся разрушать и жечь дома, портить продуктовые запасы, не думая о том, что все это может понадобится гарнизону, который решено было оставить в пиратском логове.

Видимо, у гарнизонных солдат душа совсем не лежала к службе на этом дьявольском острове, хотя их обязанности заключались лишь в том, чтобы патрулировать, выискивая уцелевших жителей, и присматривать за морем. Особенно внимательно они должны были следить за проливом, отделявшим Тортугу от Эспаньолы, однако и эта забота не вызывала у них особого рвения. Поэтому ничего удивительного, что сотня людей Ван Дорна, тайком высадившись на берег, захватила врасплох гарнизон и выгнала испанцев с Тортуги. Французские флибустьеры и буканьеры, прослышав об этом, быстренько возвратились восвояси, где их радостно встретили сохранившиеся поселенцы.

Так Тортуга начала заново отстраивать укрепления. Уже под руководством опытного де Фриза, когда-то занимавшегося фортификацией и при живейшем участии ван Дорна, подкрепленном деньгами с ограбленных испанских галеонов. Оставшиеся в живых и те, кто вновь прибывал из Европы, быстро соорудили себе новые более комфортабельные дома, даже каменные, понастроили таверн, оборудовали рыночные ряды, и жизнь в Бас-Тере опять вернулась в полноводное русло. Спустя какое-то время Тортуга стала неприступной, и флибустьеры без опаски занялись привычным делом, чувствуя за спиной крепкий тыл. Ван Дорна благодарили и считали неофициальным губернатором острова.

Десять лет, проведенные на Мейне в сражениях и заботах о безопасности Тортуги, сильно утомили Карстена Роде. Он уже несколько раз отправлял в Европу свои сбережения вкупе с деньгами соратников. В отличие от остальных флибустьеров ни он, ни поморы монетами не швырялись. Пили — да, много. Без рома на Мейне не выжить. И потом, никто из поселенцев острова не желал быть в своем анархическом обществе белой вороной. Но Голштинец с истинно немецкой педантичностью строго следил, чтобы на его кораблях была дисциплина, а матросы не допивались до белой горячки.

Понятно, дела административные, фактически навязанные ему местными жителями, ни в коей мере не препятствовали морским походам. Ван Дорн не только перехватывал испанские галеоны, но и отважился на захват Маракайбо, что было отнюдь не легкой задачей. Город находился на берегу большого озера, был богат, но хорошо защищен двумя островами и крепостью ла-Барра, расположенной за речной отмелью. У этой отмели озеро соединялось с морем.

Ван Дорн под покровом ночи высадил отряд пиратов, которые и атаковали ла-Барру. К сожалению, пока шла битва за крепость, жители Маракайбо (город находился в шести милях от крепости), спасая жизни и самое драгоценное имущество, бросились в лодки и другие суда, чтобы уехать в город Гибралтар, находившийся в сорока милях выше на том же озере.

Флибустьеры застали Маракайбо пустым. Неудачей это было назвать нельзя, потому что практически все имущество осталось в домах и на торговых складах. Тем не менее ван Дорн выслал поисковые отряды и спустя неделю они доставили в город около сотни пленников и почти тридцать тысяч пиастров.

К сожалению, при взятии Маракайбо ван Дорну пришлось сильно повздорить с Гастоном Леграном. Разнузданная натура француза требовала крови и мучений, поэтому его люди начали с большим ожесточением пытать пленников, чтобы выведать, где те спрятали золото и драгоценности. Ван Дорн, как адмирал пиратского флота, запретил это (у него были свои, тайные, замыслы на сей счет) и едва не схватился с Леграном на шпагах. У авантюриста хватило ума не доводить дело до поединка (он уже имел возможность наблюдать за Голштинцем в бою); Гастон Легран лишь забрал своих подчиненных, часть судов и покинул захваченный город. С той поры они если и встречались, то только в гавани Бас-Тер, при этом официально раскланиваясь. Их пути разошлись навсегда.

Когда Гастон Легран вышел из состава эскадры, людей у ван Дорна стало, естественно, меньше, но тем не менее он решился атаковать Гибралтар. Этот, совершенно рисковый план, конце концов и сработал как должно.

Гибралтар был очень богат. Но самое главное — горожанам удирать было некуда. А значит, все ценности останутся на месте.

Флот подошел к Гибралтару около полудня. С борта «Фелиции» ван Дорн видел не только прелестные виллы, разбросанные по побережью, но и засеки, подтопленные поля, батареи и многочисленные палисады. Все подсказывало, что с теми силами, которые были у Голштинца, город с моря не взять. Тогда он отдал приказ штурмовать Гибралтар по суше.

Однако флибустьеров, идущих по суше, встретили завалы деревьев и плотный артиллерийский и ружейный огонь. Дорога к Гибралтару была практически одна, перекрытая, а по сторонам нее располагались топи. Пятнадцать пушек, поставленных испанцами на дефиле из древесных стволов, косили пиратов картечью. Не выдержав, флибустьеры дрогнули и побежали. Ободренные отступлением неприятеля и считающие его деморализованным, офицеры дали приказ преследовать разбойников, что и было выполнено солдатами со всевозможным старанием.

Это была ловушка: бегущие заманили испанцев в засаду, а их товарищи, прятавшиеся в кустах, дали залп. Палили буканьеры — лучшие стрелки Мейна. А потом началась резня. Птицеловы, мгновенно превратившиеся в дичь, представляли собой жалкое зрелище. Испанцы хорошо знали, как дерутся «коршуны» ван Дорна, поэтому не тешили себя иллюзиями на благополучный исход. Флибустьеры никого не брали в плен, убивали всех подряд, и вскоре вражеские укрепления были заняты, а дорога на Гибралтар открыта.

После этого другие сдались почти без боя, и флибустьеры наконец дорвались до своего любимого занятия — грабежа мирных граждан, повальной пьянки и насилования женщин. Увы, тут уж ван Дорн был бессилен что-либо изменить или запретить — традиция... В конечном итоге, очистив Гибралтар до нитки, разбойники ушли, забрав с собой около трех сотен невольников из местных племен. Трупы убитых испанцев были погружены на две барки, стоявшие в порту, и затоплены на середине озера.

Так закончился сухопутный поход ван Дорна, о котором он всегда вспоминал с сожалением. Карстен Роде по натуре не был кровожаден и убивал лишь в бою. Но те картины, что он увидел в Гибралтаре, напрочь отвадили его от сухопутных операций. В море он имел больше власти, и его приказы исполнялись неукоснительно.

Конечно, добыча была знатной. Пираты озолотились. Было захвачено почти триста тысяч пиастров, не считая другого добра. Гибралтар торговал табаком, а в его окрестностях выращивали лучший какао во всей Америке. Флибустьеры ван Дорна нагрузили несколько судов этими ценнейшими зернами и курительной травкой.

Мысль вернуться в родные края никогда не покидала Карстена Роде и его людей. Особенно страдал по родине Ондрюшка Вдовин с поморами. Они просто бредили Балтикой и готовы были за горсть чистого морозного снега заплатить любую цену. Да и голландцы тоже начали потихоньку бунтовать; почти у всех были семьи, и им хотелось увидеть своих жен и детей. Только Гедрус Шелига настолько прикипел к Тортуге, что не проявлял никакого желания вернуться в свою Литву. Он взял себе юную девушку-служанку из индейцев и жил с ней как с женой.

Наконец наступил тот предел, за которым хоть в пропасть. Отвратительное душевное состояние Голштинец пытался утопить в вине. Он прекратил охоту на испанские галеоны и днями пьянствовал в какой-нибудь таверне Бас-Тера, или отсыпался на «Фелиции». Спустя какое-то время разозленные бездействием адмирала, капитаны других кораблей эскадры вышли в самостоятельный поиск. В гавани остался лишь верный Ондрюшка, но и он уже начал ворчать, как старый дед. И ван Дорн принял решение...

Сборы были недолгими. Погрузка продовольствия, бочек с водой, какао, специй и тюков с табаком шла в лихорадочном темпе. Карстен Роде хотел отчалить до того, как вернутся вышедшие на «вольную охоту» флибустьеры Бас-Тера. чтобы не удостаиваться пышных проводов. В последнюю минуту появился Гедрус Шелига. Он хотел было остаться на Тортуге, но не смог преодолеть в себе тягу к товариществу, с которым уже сжился как с семьей.

Своей индианке он пообещал вернуться, но оба знали, что этого не случится. Однако Гедрус Шелига не оставил гражданскую жену без средств к существованию. У практичного Литвина был просторный дом, построенный из камня по его проекту, и большая плантация, где работали невольники. Все это он переписал на жену, которая к тому времени ждала ребенка. А еще Шелига щедро отсыпал ей весьма солидную сумму в пиастрах.

Вышли из гавани Бас-Тер рано утром, и вскоре Тортуга, а за нею и Эспаньола превратились в крохотных букашек, угнездившихся на сине-зеленом бархате...

У генерал-адмирала Френсиса Дрейка почему-то горели ладони. Скорее всего, от нетерпения. А может, еще от чего. После разгрома Непобедимой армады все будто бы складывалось как нельзя лучше. Для Англии он был национальным героем, королева Елизавета произвела его в рыцари, Дрейк стал членом парламента, комендантом Плимута, адмиралом флота корсаров, и его именовали не иначе как «сэр Фрэнсис Дрейк».

Но он не мог просто сидеть на берегу, в мягком позолоченном кресле, и выслушивать рассказы о подвигах других «псов» королевы Елизаветы, разбойничающих в Атлантике. Море притягивало его как магнитом. Дрейк пытался убедить королеву в необходимости очередного каперского похода к Антильским островам, но Елизавета знала, что испанцы вновь наращивают флот, и, опасалясь, что Лондон окажется без надежного прикрытия с моря, отказывала адмиралу.

Тогда он на свой страх и риск снарядил четыре судна (в этом деле принял участие — деньгами — и дядя, Джон Хокинс) и, плюнув на свои обязанности коменданта Плимута, вышел на самостоятельную охоту. Он думал обернуться быстро — чтобы не слишком злить королеву. И потом Дрейк знал, как задобрить ее и вернуть прежнее расположение. Для неприлично скупой правительницы Англии лучшим подарком мог быть только сундук с пиастрами. А его еще предстояло добыть...

Адмирал любовался своей знаменитой подвеской, когда вахтенный доложил: встречным курсом идут два больших корабля. Командующий уже знал от дяди, у КОГО тот получил этот волшебный оберег. Королевский маг Джон Ди был чересчур серьезной фигурой, чтобы безо всяких оговорок поверить в чудодейственные способности заговоренного им амулета. Тем более, что подвеска и впрямь выручала Дрейка в таких случаях, когда казалось ничто уже не может ему помочь. По крайней мере он так думал.

— Испанцы?.. — с надеждой спросил адмирал.

— Не похоже, сэр, — ответил офицер. — Хотя галеон по внешнему виду точно испанской постройки. Но корабли идут под флагом Саксонии.

— Саксонии? — Дрейк в изумлении широко открыл глаза. — Вы не ошиблись?

— Никак нет, сэр! Бело-зеленое полотнище — это флаг Саксонии.

— Может, испанцы решили замаскироваться таким образом...

— Простите, сэр, но я хочу возразить. Вы ведь хорошо знаете их гордыню: свой флаг они очень редко спускают ради того, чтобы обмануть противника. Да, и откуда у них взялся бы флаг Саксонии?

— Да, верно подмечено... Значит, есть только два варианта: либо это каперы, либо просто пираты, прячущиеся под саксонским флагом. Коллеги... — Дрейк коварно ухмыльнулся. — В любом случае нам не мешает тщательно досмотреть содержимое их трюмов. Если это испанцы — пустим их на дно. А если англичане или кто-то другой — отпустим на все четыре стороны. Вам понятно?

— Так точно, сэр!

Карстен Роде с тревогой наблюдал за маневрами англичан. Поначалу казалось, что они не проявляют никакого интереса к его маленькой эскадре и пройдут мимо, поэтому все облегченно вздохнули. Но неожиданно английские галеоны совершили быстрый, очень профессиональный маневр, и как гончие псы помчались в сторону тяжело нагруженной «Фелиции».

Вступать в драку с тремя галеонами и фрегатом было чистейшим безумием, и Голштинец, повинуясь сигналам с флагмана англичан, приказал лечь в дрейф. Вскоре он уже мог видеть на чужом мостике капитана (или кто он там был); тот внимательно наблюдал через «волшебную трубу» за «Фелицией». Неожиданно капитан резко отшатнулся, словно его обожгло, подозвал офицера и начал что-то быстро говорить, указывая пальцем на галеон флибустьеров. Буквально в считанные минуты на воду была спущена шлюпка, и английские матросы дружно ударили веслами.

Поднявшись на борт «Фелиции», англичанин вежливо поприветствовал капитана и твердо сказал:

— Наш адмирал ПРОСИТ вас и ваших офицеров пожаловать к нему на корабль.

Отказать было невозможно, и Карстен Роде вместе с Гедрусом Шелигой, Клаусом Тоде, де Фризом и еще двумя голландцами сели в шлюпку и вскоре предстали перед английским адмиралом. Тот стоял спиной к прибывшим, словно в глубокой задумчивости. Они видели только богато расшитый камзол да шпагу с золотой рукоятью. Наконец англичанин пошевелился, а затем резко повернулся.

Карстену Роде показалось, что сходит с ума. Перед ними стоял Френсис Дрейк собственной персоной! Голштинец часто представлял себе подобную встречу, она даже снилась ему в кошмарных снах. Он уже давно заготовил нужные слова, но в душе страстно желал, чтобы это никогда не случилось.

— Какая приятная неожиданность... — В голосе адмирала было столько яду, что Роде едва не стошнило. — Кто бы мог подумать, что Голштинец жив. И вполне здоров. И даже процветает, судя по трофейному галеону. А мы тебя уже давно оплакали...

«Как же, — скептически подумал Карстен Роде, — от тебя дождешься сочувствия... Вот башку снести за дезертирство — это запросто. И как мне теперь вести себя?».

Он, конечно, был наслышан и о Непобедимой армаде, и о других подвигах Френсиса Дрейка — адмирала и пирата ее королевского величества. Мало того, ван Дорн всячески избегал встречи с английскими кораблями, когда тот разбойничал на Карибах и брал Картахену.

— Ван Дорн, к вашим услугам, сэр, — изобразив радость, сказал Карстен Роде. — Чертовски рад, что судьба снова нас свела вместе.

Он не решился скрыть свое прозвище. Ведь почти все его люди знали своего капитана как ван Дорна. И потом, он совсем не стыдился этого имени, скорее гордился им.

— Ван Дорн?! — удивился Дрейк. — Так это ты некоронованный король Тортуги?

— Это слишком преувеличено, сэр. Просто флибустьеры поставили меня во главе берегового братства, чтобы защищать остров от испанцев. Всего лишь.

— Ну что же, я тоже счастлив, что ты жив... ван Дорн. Позволь, я буду именовать тебя так, как все. — В словах Дрейка слышались какие-то многозначительные нотки. — Пожалуйте в каюту, господа. Там мы и продолжим беседу за стаканом доброго шотландского виски.

«Все верно, — меланхолично подумал Карстен Роде. — Приговоренный к смерти имеет право на последнее желание. А мне сейчас просто необходимо хорошенько выпить...»

Виски и фрукты подали быстро. Френсис Дрейк сел во главе стола, а свою прославленную шляпу положил рядом, на виду. Гедрус Шелига как увидел знаменитую подвеску, так и впился в нее взглядом. Он слышал, что Дрейку сам дьявол из своих подземных сокровищниц подарил шпинель в обмен на его душу. Так это, или нет, Литвин не был уверен, но то, что подвеска — очень сильный талисман, приносящий владельцу несметные богатства и славу, в этом он не сомневался.

Первым делом Дрейк потребовал рассказать, куда девался пинк «Русалка», когда начался шторм. Байка, которую сплел Карстен Роде, похоже, показалась адмиралу вполне правдоподобной. Голштинец мысленно перекрестился.

— Три корабля погибли... мы думали четыре, вместе с «Русалкой», — задумчиво сказал Дрейк; видно было, как он оттаял и стал не таким официально-неприступным. — А Джон Уинтер на «Елизабет»... этот трусливый слизняк, сбежал, вернувшись домой. Но почему ты не присоединился к моей эскадре при штурме Картахены? Или ничего не слышал об этом?

В вопросе был подвох. Карстен Роде сразу понял, что в его глубине таятся опасные подводные камни. Ничего не слышать и не знать о подвигах Дрейка на Карибах мог только слепоглухонемой.

— Я знал... Простите, сэр, но у меня были свои соображения на сей счет.

— Какие же?

— Просто мне и моим офицерам не хотелось лечь на плаху, — глядя на Дрейка «честным» взглядом, ответил Карстен Роде. — Тем более, невинными. Мы искали «Пеликана», но как можно найти иголку в стоге сена? К тому же мне не была известна ни цель экспедиции, ни курс, которого нужно придерживаться. Вы ведь рассказали нам о своих планах только в общих чертах.

— Да, это правда... — после некоторого раздумья ответил Дрейк. — Из-за испанцев пришлось скрывать. Они не должны были ничего заподозрить. Не смогли бы мы, за нами пошли бы другие. А под пытками, попади кто-нибудь в испанский плен, долго молчать не будешь, все выложишь, как на духу... Ну, я рад, что ошибся, посчитав вас дезертирами. Приношу извинения. Виски, подайте нам много виски! — вскричал он в каком-то приподнятом настроении. — Помянем погибших товарищей и выпьем во славу ее королевского величества и английского флота.

Корабли двух эскадр дрейфовали до самого вечера, благо над океаном воцарился штиль, а в каюте адмирала шла повальная пьянка. Он пригласил еще нескольких старших офицеров и капитанов с других кораблей, и англичане доказали, что сильны не только в пиратских набегах, но и в выпивке. В какой-то момент Гедрус Шелига шепнул Карстену Роде:

— Выйди на палубу... якобы в гальюн. Там тебя ждет де Фриз.

Штурман изображал сильно захмелевшего, и сидел, прислонившись спиной к мачте. На него с ехидными ухмылками посматривали матросы и офицеры «Золотой лани», но держались поодаль, чтобы нечаянно не обидеть гостя самого адмирала.

— Капитан, — прошептал де Фриз, когда Карстен Роде остановился рядом с ним, — дело худо. Я подслушал разговор двух офицеров, которые досматривали трюм «Фелиции»...

«А мне на этот счет Дрейк ничего не сказал, — подумал Голштинец. — Вот сукин сын!».

— Слава Иисусу, проверить «Русалку» у них не хватило ума. Они радовались богатому грузу и говорили, адмирал решил все конфисковать. А если мы окажем сопротивление, нас расстреляют как мятежников.

— Дрейк... — Карстен Роде злобно осклабился. — Это его стихия. Обман и неожиданный натиск. Он и своего капитана Тома Доути погубил зря. Приличный был человек.

— Что будем делать?

Голштинец ненадолго задумался, а затем решительно приказал:

— Отправляйся на «Фелицию». Ты сильно «пьян», тебе плохо, поэтому нуждаешься в отдыхе. Это не вызовет подозрений. Нас с Литвином Дрейк точно не отпустит. Но это моя забота. Вы же, пользуясь темнотой, переберитесь на «Русалку». Все до единого! С личным оружием. И никаких вещей! Пусть матросы возьмут только свои сбережения. Сделайте это как можно тише. Проследи, чтобы экипаж «Русалки» находился на своих местах. Нужно будет поднять паруса максимально быстро. Ветер, к счастью, свежеет...

— Капитан, бросить все?!.. — Де Фриз тяжело вздохнул, поняв замысел ван Дорна.

— Жизнь дороже, — отрезал Карстен Роде. — Я в этом не раз убеждался. Мы и так не бедные. Все, я возвращаюсь. Иначе Дрейк начнет искать. У него мания подозрительности. Шлюпка пусть сразу идет обратно. Гребцов посади лучших и чтобы они были готовы в любой момент отчалить от борта «Золотой лани»!

Несмотря на большое количество спиртного, которое Дрейк влил в свою бездонную утробу, — что ни говори, а английские пираты умели пить, — он бросил на Голштинца острый подозрительный взгляд. Увидев на лице флибустьера глупую, бессмысленную улыбку, успокоился. Карстен Роде, сильно пошатываясь, добрался до своего места и буквально рухнул на стул.

— Выпьем, адмирал... сэр, — сказал он заплетающимся языком. — За твои... за ваши... ик!.. выдающиеся победы! Гип-гип, ура! Вы лучший, сэр, среди моряков всех времен и народов!

Гедрус Шелига подхватил здравицу, и польщенный Дрейк выпил до дна полпинты налитого ему крепкого виски. Пока он пил, флибустьеры быстро переглянулись и, не сговариваясь, выплеснули содержимое своих кубков на пол каюты. Клаус Тоде при этом сокрушенно вздохнул — больно уж хорошим был шотландский виски у адмирала...

И все-таки они укачали Френсиса Дрейка. Это случилось ближе к полуночи, когда на палубе остались лишь вахтенные, а из обслуги только верный паж адмирала, уже повзрослевший чернокожий Абу. Дрейк уснул прямо за столом, и его осторожно перенесли на постель. Оставалось последнее препятствие — вахтенный офицер. Он все недоумевал: почему корабли продолжают лежать в дрейфе? Ветер усиливался, и нужно было поднимать паруса, потому что начиналась сильная качка, и лучше было не болтаться на волне, а резать ее форштевнем.

Но приказ адмирала, жесткий нрав которого офицеры изучили досконально, был однозначен — стоять на месте и сторожить задержанные суда. Так что бедный малый мыкался возле адмиральской каюты, не зная, как ему поступить. Зайти и спросить он боялся. Неровен час, пьяный Дрейк может и пристрелить за столь дерзкий поступок. Поэтому, когда Абу позвал его, он сильно обрадовался и влетел в каюту как на крыльях. Чтобы тут же рухнуть от сильного удара по затылку. (Клаус Тоде, большой мастак на такие шутки, очень постарался.) За офицером последовал и паж, у которого совсем голова пошла кругом — что же такое происходит?!

Спеленав офицера и слугу, как младенцев, флибустьеры тихо выскользнули на палубу. Шум ветра глушил звуки их шагов. Дежурного у трапа «усыпили» тем же способом и упаковали в брезент среди каких-то бочек, а сами благополучно спустились в поджидавшую их шлюпку. Гребцы налегли на весла и спустя короткое время все оказались на «Русалке».

— Поднять паруса! — скомандовал Карстен Роде, дрожа от нервного напряжения. — Идем прежним курсом! Быстрее, быстрее поворачивайтесь, парни!

Вскоре черная беспокойная ночь проглотила и галеоны Дрейка, и беглецов. Ветер свистел в снастях, хлопали полотнища, когда пинк переходил на другой галс, а Карстен Роде и его офицеры все еще смаковали подробности происшествия и весело хохотали. А веселиться и впрямь была причина: вся казна, золото и серебро офицеров, все десятки тысяч пиастров, которые не успели отправить в Европу голландским и немецким банкирам, находились в сундуках на «Русалке». Так перед отплытием решил Голштинец. Это было мудро, потому что пинк — очень быстроходен и легко уйдет от галеона или другого вооруженного корабля выше классом. Можно было не бояться погони и спасти свои сокровища.

Впрочем, Карстен Роде даже не предполагал, что Френсис Дрейк пойдет на такую глупость как игра в догонялки среди Атлантики. В руках адмирала остался добротный галеон, нагруженный дорогими колониальными товарами. Старый же, не раз чиненный пинк доброго слова не стоит. Чего еще желать? Месть можно оставить на потом. А что злопамятный пират попытается отомстить, в этом Карстен Роде совершенно не сомневался. Ведь его не только обманули и заставили поверить в байку Голштинца, но еще и перехитрили. А это уже очень сильный удар по самолюбию генерал-адмирала. Ну, пусть попробует...

С тем и легли спать, довольные своей предусмотрительностью и хитроумием. Обвести вокруг пальца самого Френсиса Дрейка! Такие вещи стоят того, чтобы занести их в анналы истории.

Разбудил Карстена Роде боцман. Его широкое лицо, обрамленное небольшой бородкой, было встревожено. Глядя на Голштинца маленькими голубыми глазками, он сказал:

— Беда, капитан. Нас преследуют.

— Кто?

— Дрейк.

— Что?! Не может быть!

Карстен Роде, даже не накинув на плечи камзол, выскочил на палубу. Далеко позади, расправив все свои белоснежные паруса-крылья, летел фрегат. Он был совершенно новым, и его днище еще не обросло ракушками в отличие от «Русалки». Будь пинк в таком же состоянии, фрегат никогда бы не смог выиграть в подобном забеге. Увы, старенькая «Русалка» шла ходко, но все же не так, как в молодые годы.

Но почему, какого дьявола Френсис Дрейк увязался за ними?! Рядом кто-то кашлянул, как показалось капитану, виновато. Карстен Роде повернул голову и увидел полуодетого Гедруса Шелигу. Лицо Литвина покрывала смертельная бледность.

— Ну и что ты на это скажешь? — спросил Голштинец. — Какая вожжа попала под хвост адмиралу? Он что, с ума сошел?

— Может быть... — сквозь зубы, довольно неопределенно процедил Шелига.

— Придется драться, — с горечью констатировал капитан. — Фрегат все равно нас догонит, рано или поздно. А укрыться негде. Впереди ни единого островка. Эх, до чего же паршивая ситуация! Ввязаться в драку с шансом пятьдесят на пятьдесят — врагу не пожелаешь. Ведь против нас — не просто моряки, а псы самого Дрейка. Перережем друг друга, и все пойдем на дно.

— Да, скверно, — сдержанно заметил де Фриз. — Но сейчас на «Русалке» экипаж увеличился втрое против обычного. Так что шансы есть. Но только в абордаже. Если начнется дуэль, фрегат сразу пустит нас на дно.

— Согласен, — ответил Голштинец. — Что ж, помолившись, начнем готовиться... Ондрюшка! Прикажи натянуть над палубой сеть. И пусть стрелки готовят мушкеты. Литвин, де Фриз! Вы возглавляете абордажную команду. Главное, запутать у фрегата снасти, чтобы он не мог быстро маневрировать. И вяжитесь к нему покрепче! Чтобы пинк вцепился в его корпус как рыба-прилипала.

Началось тревожное ожидание. Ондрюшка поднял на «Русалке» все паруса, — у многих была надежда, что удастся избежать сражения — но фрегат все равно сокращал между ними расстояние, пусть и медленно, но неотвратимо. Вскоре стали видны даже лица английских матросов, а затем последовали несколько орудийных выстрелов. Стрельба не принесла успеха, потому что качка усилилась и ядра падали где угодно, но только не вблизи пинка. Тогда на фрегате прекратили это бесполезное занятие (видимо, хорошо знали, что на флибустьеров в отличие от трусливых купцов, такие трюки не действуют) и гонка продолжилась в полном молчании.

— Они, как и мы, решили идти на абордаж! — возбужденно прокричал штурман над ухом Карстена Роде, словно тот внезапно оглох. — Клянусь святой пятницей, это так!

В словах де Фриза и впрямь присутствовало здравое зерно. Голштинец видел, как сверкают кирасы абордажной команды, а стрелки занимают выгодные позиции. Похоже, Дрейк решил атаковать пинк с правого борта — наиболее удобной для его фрегата позиции. Карстен Роде коварно ухмыльнулся и сказал:

— Клаус! Ну-ка, поднимай на палубу изобретение наших друзей-буканьеров.

Боцман широко осклабился и побежал исполнять приказание. Вскоре возле грот-мачты образовалась горка тыкв. Они были хорошо вычищены, высушены и наполнены порохом вперемешку с картечью. Тыквы были грушевидной формы — как бы с ручкой, и в каждой «ручке» торчал фитиль, пропитанный легковоспламеняющимся земляным маслом. Правда, такие «гранаты» иногда взрывались в руках, поэтому бросали их только самые отчаянные смельчаки, а в боевых действиях на море «бомбы» не приживались.

Но у Карстена Роде был Недан. Он метал эти тыквы почти на такое же расстояние, как орудие — ядра.

— Ондрюшка, давай сюда Недана! — приказал Голштинец. — И еще троих стрелков, пусть его прикроют!

Фрегат и пинк сближались. Вот-вот корабль Дрейка догонит небольшое судно беглецов, и тогда начнется кровавый бой. Наверное, и англичане понимали, что флибустьеры так просто не сдадутся, и, возможно, не рискнули бы, несмотря на численный перевес, ввязываться в драку, но приказ адмирала был однозначен и непререкаем: «Догнать и уничтожить! Любой ценой!».

Наконец нос фрегата почти поравнялся с кормой пинка, затрещали выстрелы, и Карстен Роде заорал:

— Недан, бросай!!!

— Эх, раззудись плечо! Размахнись рука! — вскричал Недан, и на палубу фрегата полетели тыквы с горящими фитилями.

Фитили зажигал кто-то из поморов.

В этом деле была одна тонкость — бросить «гранату» нужно было именно в тот момент, когда огонь почти добрался до пороха. Но в Недана, казалось, вселился сам бес, повелитель адского огня. Его «снаряды» падали и падали на палубу противника — как перезревшие груши, если потрясти дерево. Недоумевающие англичане сначала шарахались от этих необычных «ядер», а затем, видя их безвредность, развеселились; кто-то даже пнул ногой тыкву, и та покатилась по чисто отдраенным доскам палубы...

Первый же взрыв уложил человек пять. А затем на борту фрегата разверзлась преисподняя. Тыквы взрывались одна за другой, а Недан продолжал доставлять их по адресу, не останавливаясь ни на мгновение. Пиратов трудно было чем-либо испугать, однако в этот момент их обуял настоящий ужас. Они бестолково метались, повинуясь таким же бестолковым приказаниям своих офицеров.

Но вот корабли поравнялись, полетели абордажные крючья — с обеих сторон — и орудия фрегата дали залп, почти в упор. Казалось, что «Русалка» жалобно вскрикнула. Она затрещала, заскрипела — словно старуха костями — и накренилась на правый борт.

— Тяни! — заорал Клаус Тоде. — Уйдем на дно! Недан! Сюда!

Богатырь услышал зов боцмана и быстро оценил ситуацию. Оставив свое занятие, он схватил цепь, крюк которой впился в ограждение фрегата, и начал тянуть изо всех сил. Флибустьеры, подбодренные такой подмогой, утроили усилия, и вскоре полуразрушенный пинк привязали к фрегату так крепко, что теперь они представляли одно целое.

Наконец обе команды схлестнулись, и трудно было понять в этом диком месиве, кто кого взял на абордаж. И на палубе пинка, и на палубе фрегата шла яростния рубка. Такого боя Карстену Роде еще не доводилось ни видеть, ни в нем участвовать. Все были привычны побеждать, поэтому об отступлении или сдаче на милость победителя не могло быть и речи. Тем более, флибустьерам и отступать-то уже было некуда — «Русалка» держалась на плаву только благодаря крепкой сцепке с фрегатом.

Впрочем, в голове Голштинца царили только злость и пустота. Он страстно желал сцепиться с самим Дрейком. (Если он, конечно, был на фрегате.) Карстен Роде присоединился к абордажной команде и одним из первых перемахнул на борт чужого корабля. Он рубился как дьявол. Англичане поняли, что это человек высокого ранга, судя по дорогой кирасе и шлему, и каждому из них хотелось получить столь ценный приз. Поэтому все лезли на него, как рыба ночью на огонь.

Но в скором времени охотников скрестить клинки с «ван Дорном» становилось все меньше и меньше. Кого он срубил, а кто и сам благоразумно убрался с его дороги. Тяжелая сабля Голштинца была сработана на заказ: она была длиннее кутласса и отменно сбалансирована. Наконец, мало кто из пиратов имел доспехи в отличие от Карстена Роде. Клинки англичан лишь отскакивали от его кирасы, а сабля Голштинца разила их наповал, разрубая едва ли не до пояса.

Но где же Дрейк? Увы, адмирала нигде не было. Похоже, он не рискнул оставить эскадру, чтобы отправиться в погоню за вероломным Голштинцем.

Вскоре в ходе схватки наметился резкий перелом. Поморы Ондрюшки во главе с Неданом, оставшиеся на «Русалке», перерезали абордажную команду англичан словно баранов. Неудержимый богатырь крушил головы своим ослопом и при этом пел (скорее орал) какую-то песню. Многим англичанам казалось, что это викинг-берсерк, что и вовсе смутило видавших виды головорезов.

Покончив с абордажной командой, поморы хлынули на фрегат, чтобы помочь голландцам. А помощь край как была необходима. С таким страшным противником, как они, англичанам еще не приходилось встречаться. Поморы прошлись по палубе фрегата стальным потоком, оставляя после себя горы окровавленных трупов. В конце концов англичане не выдержали этого ужаса и раздались крики о пощаде. Ондрюшка едва сдержал своих людей, чтобы те не вырезали всех до единого.

Затем началась обычная в таких случаях работа: мертвых сбросили на корм рыбам. Живых согнали в кучу, дали две шлюпки, приказали убираться и передавать привет Дрейку. Затем принялись перевязывать свои многочисленные раны. Но прежде Карстен Роде всех мало-мальски целых и здоровых погнал на «Русалку», чтобы перетащили весь ценный груз на фрегат. Что и было сделано весьма проворно.

Канаты, державшие «Русалку» на плаву, обрубили, и пинк медленно, словно нехотя, пошел ко дну. На глазах поморов, этих суровых, бесстрашных морских рыцарей, появились слезы. Нужно сказать, что и Карстен Роде почувствовал комок в горле. Он вдруг понял, что вместе с пинком уходило что-то очень важное для него.

— Палубу отдраить, обломки за борт, — поискав глазами и не найдя Клауса Тоде, капитан приказал де Фризу, и тот побежал исполнять.

Но где же боцман? Словно услышав немой призыв капитана, Клаус Тоде появился откуда-то сбоку. У него была перевязана голова, и он шел, слегка пошатываясь.

— Карстен, там тебя зовет Шелига, — сказал он просто, без чинов.

— Что с ним?! — встревожился Голштинец.

— Плох он. Очень плох, — угрюмо буркнул боцман. — Впору исповедаться...

Карстен Роде бросился в каюту, куда отнесли Гедруса Шелигу. Тот лежал с оголенным торсом и перебинтованной грудью. Глаза его были закрыты. Капитану очень не понравилось восковое лицо Литвина. Казалось, он уже отошел в мир иной.

— Что с ним? — шепотом спросил Голштинец у судового врача-голландца.

— Пуля из мушкета. Всю грудь разворотило.

— Выживет?

Врач сначала пожал плечами, а затем, немного подумав, отрицательно покачал головой.

— Умираю я... — вдруг послышался тихий голос Шелиги. — Вижу, вижу, вот она, смертушка моя... Стоит и скалится. Подожди немного, костлявая, я скоро... Капитан, пусть нас оставят одних... Я хочу кое-что сказать...

Карстен Роде мигнул, и врач вместе с боцманом вышли из каюты.

— Карстен, я хочу исповедаться...

— Гедрус, у нас нет священника.

— Он и не нужен... — Литвин дышал с большим трудом, на его синих губах пузырилась кровавая пена. — Я хочу тебе исповедаться... Виноват я перед тобой, сильно провинился. Дай слово, что простишь... отпустишь мой грех.

— Мне не в чем тебя упрекнуть. Ты настоящий друг и хороший боевой товарищ. Рано еще исповедоваться. Держись, Гедрус, держись!

— Дай слово!

— Ну, хорошо, даю.

На какое-то время Гедрус Шелига умолк, а затем, с трудом выдавливая из себя слова, произнес:

— Я мог бы и промолчать... И похоронили бы меня как человека. А так... боюсь, что бросите в море как собаку. Но я должен! Я это чувствую...

— Ты бредишь, Гедрус.

— Нет, капитан, нет. Я сейчас в ясном уме и при памяти. Помнишь таверну Капитана Свена? Так это я вас сдал. Конечно, тебя все равно не оставили бы на свободе... так решил король, но я мог тебя предупредить... Мог. А я продал!

Слова Гедруса Шелиги прозвучали как гром среди ясного неба. Человек, которому он, Карстен Роде, много раз обязан жизнью, — предатель?! Это не укладывалось в голове. Такого просто не может быть!

— Гедрус, ты бредишь!

— Ах, если бы... Карстен, ты дал слово.

— Не верю!

— Ты дал слово!

Голштинец обхватил голову руками и застонал, словно ему стало больно. Теперь слова Гедруса Шелиги дошли до его воспаленного мозга. Мозаика, над которой он бился долгие годы, в конце концов сложилась. Но все равно ему не хотелось в это верить.

— Я умираю, Карстен... — прошептал Шелига. — Дай руку...

Карстен Роде машинально протянул руку и Гедрус Шелига что-то вложил ему в ладонь.

— Удача тебе нужней... — сказал Литвин. — Храни... тебя... Госп... А-а!..

Он дернулся и затих. Его лицо вдруг стало отрешенным, неземным. Голштинец перекрестился, встал и вышел из каюты.

— Похоронить со всеми почестями, — сказал он сурово, и крепко, до скрипа, сжал зубы.

Удалившись на нос фрегата, где не было суеты, он наконец разжал ладонь и посмотрел на предмет, который всучил ему Гедрус Шелига. Это была...подвеска Френсиса Дрейка! Подсвеченный солнечными лучами амулет, приносящий его обладателю счастье и удачу, пылал живым розовым цветом в темной руке флибустьера словно большой светлячок, которых полно в Южной Америке. Так вот почему Дрейк послал за ними вдогонку корабль! Литвин не удержался от соблазна и использовал момент, когда английский адмирал забылся пьяным сном, благо шляпа Дрейка с подвеской лежала на столе...

Карстен Роде устало опустился на свернутый в бухту канат и прикрыл глаза. Скоро фрегат поднимет паруса, и они продолжат путь домой. Что ждет его там? Не сделал ли он ошибку, покинув Тортугу? Улыбнется ли ему фортуна сквозь талисман Френсиса Дрейка? Ответом Голштинцу стал сильный порыв ветра, от которого захлопали полотнища парусов. Похоже, где-то в глубине Атлантики зарождался очередной шторм, и этот ветер был его предвестником.

Изрядно постаревший Фетка Зубака с артелью ловил плотву. Он уже мог бы и не ходить в море. Богато зажил артельный атаман: женился на молодке, двух детишек прижил — а все равно что-то тянуло его к соленой воде как на вожжах. Заброшенная сеть была тяжела; знать, полна живым серебром. Фетка с удовлетворением потирал руки — это еще копеечка к его достатку. Чай, не лишняя будет. Мальцы вон подрастают, да и жонке шубейку справную прикупить надо.

— Тяни, тяни шибче! — прикрикнул Фетка Зубака на молодых рыбаков. — Ух, лентяи! Ужо я вам!..

Прикрикнул больше для острастки, чтобы не забывали, кто тут хозяин, кто их кормит. Робяты справные, ничего не скажешь. Но не такие, как раньше, вспомнил Фетка своих прежних артельщиков. Один Недан чего стоил. Или тот же Ондрюшка... Он рыбу чуял, как добрый пес дичину. И откуда у парня такой талан? Где он теперь? Как ушел с энтим немчином, так с той поры о нем ни слуху ни духу.

— Дядя Фетка, дядя Фетка! — вдруг закричали рыбаки. — Смотри!

— Чего загалдели?! Косяк уйдет.

— Дядя Фетка, корабль! Большой!

Фетка Зубака протер вдруг заслезившиеся глаза и увидел неподалеку от берега огромный, как ему показалось, корабль, который бросал якорь. Вскоре от него отвалила шлюпка инаправилась к рыбакам. Они уже вытащили сеть и стояли, в восхищении вытаращив глаза на такое чудо, явившееся в их края. Шлюпка лихо причалила к кочу, и на борт сноровисто забрался статный, сильно загорелый молодец в иноземной одежде и при шпаге. Он весело посмотрел на артельного атамана и спросил:

— Не узнал, атаман?

— Свят, свят! — Фетка Зубака замахал руками, будто увидел привидение. — Изыди!..

— Да будет тебе... Вона пацанов напужал.

— Ондрюшка?! Ты ли это?

— Нет, не Ондрюшка. — Тут лицо молодца посуровело. — А капитан Андрей Вдовин. Запомни это крепко, Фетка.

— З-запомню...

— Вот и ладно. Я к тебе с предложением. Мне нужны продукты разные. Хлеб, солонина, рыба, хлебное вино... Буду хорошо платить. Хошь деньгами, хошь заморским товаром. Уговор?

— Дак... это, ну ежели надо...

Фетка соображал быстро: значит, Ондрюшка по-прежнему разбойничает. Но ему-то какое до этого дело? Ондрюшка предлагает торг, что в том зазорного? Фетка представил на миг, какие товары могут быть у морских разбойников, и даже вспотел от обуявшей его жадности. Это же золотое дно! Не упусти момент, Фетка, нашептывал атаману бес своекорыстия. Не упусти!

— Семьей-то обзавелся? — спросил Ондрюшка.

— А то как же, — охотно ответил Фетка. — И жонка есть, и детишки. Двое. Сыновья, — добавил гордо.

Ондрюшка подступил к нему близко, и тихо, так, чтобы никто не слышал, сказал:

— Запомни, Фетка, попытаешься сдать меня властям, сожгу твое подворье, жену пущу на круг, детей брошу псам, а тебе горло перережу. Понял?

Испещренное мелкими шрамами лицо Ондрюшки было страшным. У Фетки едва не остановилось сердце с испугу. Он понял, что его бывший артельщик не шутит и точно сделает так, как сказал. Если по правде, то у Фетки мелькнула подлая мыслишка — а не шепнуть ли, кому следует, об его появлении, чтобы избавиться от такого опасного «компаньона»? Но только на миг мелькнула; жадность моментально задавила все здравые соображения. Ну а теперь Фетке и подавно заказан этот путь.

Тут Фетка Зубака метнул опасливый взгляд на поморов. Ондрюшка сразу понял, что он подумал.

— Ты за них не переживай. Мне на фрегат нужны матросы, думаю, наши согласятся. А ты накажешь остальным, чтобы лишнего не болтали.

Фетка Зубака тяжело завздыхал и кивнул. Он не отводил глаз от шляпы Ондрюшки, вдовьего сына. На шляпе красовалась подвеска с розовым драгоценным камнем. Это же каких денег она стоит?! — завистливо подумал Фетка. Нет, надо иметь дело с Ондрюшкой. Надо! А что, поднакопит денежек и выбьется в купцы, как Строгановы. Фетка Зубака еще ого-го! Он себя еще покажет.

Подвеску Ондрюшке Вдовину подарил Карстен Роде, когда они прощались. Она навевала Голштинцу тяжелые, мрачные мысли, и он облегченно вздохнул, когда подвеска очутилась на шляпе Ондрюшки. А затем сел в карету и отбыл в неизвестном направлении. С той поры о Карстене Роде никто не слышал. Возможно, он где-то купил дом или поместье и поселился под чужим именем, чтобы спокойно встретить старость. А может, от скуки поступил на службу к какому-нибудь монарху и погиб в сражении. Кто знает...

Боцман Клаус Тоде наконец воссоединился со своей несравненной Фелицией. Говорили, что все у них наладилось, и жили они не бедно, счастливо и в полном согласии друг с другом. Видимо, Фелиция была тронута до глубины души, что муж настоял, как он ей поведал, чтобы галеон назвали ее именем. Это был подарок настоящего мужчины; не каждая женщина может удостоиться такой чести.

Капитана Андрей Вдовин долго еще промышлял на Балтике. Его пираты наводили ужас на всех купцов. Фрегат, получивший наименование «Русалка» — в честь погибшего пинка — пытались потопить флоты всех прибалтийских государств. Но тщетно. Корабль появлялся, как фантом, грабил очередное торговое судно, а то и караван, и исчезал неведомо куда. Удача никогда не оставляла Андрея Вдовина. А потом он исчез. Вместе со своей командой и фрегатом. И больше балтийские поморы в разбойных делах не были замечены.

Сгинули ли они в морской пучине? Это вряд ли. Хотя бы потому, что спустя какое-то время подвеска Френсиса Дрейка оказалась в сокровищнице русских царей. Как она туда попала, об этом история умалчивает.

Подвеска Дрейка пролежала там более двухсот лет. Не придаст ей никакого значения ни один из российских правителей — ни Шуйский, ни Владислав IV Ваза, ни Михаил Федорович Кроткий, ни Софья Алексеевна, ни уж тем более Петр Великий — тот сам все умел, родился удачливым. Только суеверная Екатерина II, перед второй русско-турецкой войной назначая Александра Васильевича Суворова генерал-аншефом, сказала: «Дарю вам эту подвеску. Говорят, она принадлежала “псу” Елизаветы — знаменитому Френсису Дрейку, выше всего ставившему честь королевы и своего государства. Владейте ею, Александр Васильевич! Мы не сомневаемся в вашей верности нашему величеству и отчизне. Пусть камень сей будет ее символом!»

С этого началось победное шествие Суворова, полководца, не знавшего поражений на полях сражений. Российская армия одержала блестящие победы при Кинбурне и под Очаковом, где наголову разбила турецкую армию. Во время Бессарабской кампании Суворов взял приступом сильнейшую турецкую крепость Измаил.

Но со вступлением на престол Павла I, ненавидевшего свою мать и все, что с ней было связано, Александр Васильевич попал в немилость. Суворова уволили из армии и отправили в ссылку. Однако в 1799 году, скрепя сердце, император Павел вынужден был уступить настоятельной просьбе союзников и назначить Суворова главнокомандующим русскими войсками в Италии. И опять Суворов, несмотря на интриги и вмешательство австрийского военного совета, одержал ряд побед и освободил Северную Италию.

А дальше следует беспримерный в военной истории, ставший легендой, переход Суворова через Альпы. Вопреки всему — интригам, неверию, непривычным для русских солдат горным условиям, отсутствию точных карт местности и толковых проводников, погоде, наконец. Чего стоит лишь один Чертов Мост! По легенде, его соорудил дьявол. Взамен он потребовал душу первого, кто пройдет по мосту. Члены общины Урзерн обманули черта, пустив впереди себя козленка. Французы, оборонявшие этот стратегически важный объект, мост взорвали. Но не тут-то было. Не угадали! Русские дощечку за дощечкой связали перекрытие моста офицерскими шарфами и ремнями и перешли пропасть. И все это время подвеска Френсиса Дрейка была с Суворовым.

После Швейцарского похода, снова подвергшись опале, несгибаемый Александр Васильевич Суворов отдал подвеску императору Павлу со словами: «Верность и честь всегда были для меня превыше всего! Сия вещица уже мне не принадлежит». Увы, Павлу подвеска Дрейка не помогла. Да и не могла помочь. Видимо, она предназначена людям иного склада ума и характера.

Ныне подвеска Френсиса Дрейка хранится в «Золотой кладовой» Эрмитажа. Канули в Лету времена лихих корсаров, героев и блистательных полководцев. Подвеска уже никому не нужна, разве что коллекционерам раритетов. Обыденность и серость начали заполонять мир. Розовая шпинель постепенно угасает, теряя свои чудесные свойства и драгоценное влияние на человека.

Пришло время собирать камни. 

Пинк, пинка — двух- или трехмачтовое  промысловое и торговое судно XV—XIX вв.  с плоским дном, выпуклыми боками и узкой кормой; в Северной Европе имело 2 мачты с прямыми, а на Средиземном море — 3 мачты с косыми латинскими парусами. Использовалось для разведки и крейсерских операций. Водоизмещение 50—200 т. Вооружалось гладкоствольной артиллерией, в основном калибра 4—8 фунтов (до 20 пушек). На Балтике пинком называли любое небольшое судно с узкой кормой. Ценилось за скорость и маневренность.

Капер, корсар — частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства снаряжали за свой счет судно с целью захватывать купеческие корабли неприятеля, а иногда и нейтральных держав (нем.).

Голштинец — житель датского герцогства Голштинии (Голштейна), расположенного на севере Германии.

Бауэр — фермер (нем.).

Кутласс — главное холодное оружие пиратов — короткий, заостренный с одной стороны меч. Внешне напоминал саблю, но был короче и массивнее.

Ганза — союз немецких свободных городов в XIV—XVII вв. в Северной Европе. В него входили города Германской империи, либо города, населенные немецкими гражданами (бюргерами), имеющие автономное городское управление и собственные законы. В ганзейских городах существовали представительства и филиалы Ганзы (конторы),

Талер — большая серебряная монета, эквивалент золотого гульдена (см. с. 43), которую начал чеканить в 1484г. эрцгерцог Тироля Сигизмунд. Талер делился на крейцеры в Австрии и Юж. Германии; в Сев. Германии он делился на гроши. Количество серебра в талере примерно 27 г.

Льё — старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное лье равно 4445 м, морское — 5556 м.

Витальеры — братья-витальеры; объединение пиратов Балтийского (опорный пункт — о. Готланд), позже Северного (о. Гельголанд) морей (XIII—XV вв.). Пользовались поддержкой бедноты ганзейских городов.

Ликеделеры — равнодольные (от нижненемецких слов «лике деель», то есть «равные доли», на которые пираты якобы делили всю захваченную добычу). Образовались из остатков разгромленных витальеров.

Флекселинги, печелинги — так в Европе и Новом Свете называли голландских каперов. Название пошло от основного порта их базирования — Флиссинген. Термин этот появился с средины 1570-х годов, когда опытные и выносливые голландские моряки — «морские плуты» — начали завоевывать большую славу по всему миру

Когг — высокобортное торговое палубное судно длиной до 30 м, шириной до 8 м, с осадкой в 3 м и грузоподъемностью 200—500 т. Начиная с XVI в. начали строить военные когги. На них устанавливали 20 и более бомбард, уложенных на деревянные лафеты.

Орел Пястов — древняя эмблема Польского государства — белый орел на красном поле. Согласно преданию, легендарный прародитель поляков Лех основал первую польскую столицу Гнезно на месте, где он увидел орлиные гнезда на деревьях, а над ними парящего белого орла на фоне неба, красного от лучей заходящего солнца. Впоследствии изображение орла стало гербом многих представителей первой польской королевской династии Пястов (кон. IX в. — 1370 г.).

Фальконет — сокол (фр.); артиллерийское орудие калибра 50—100 мм, стреляло свинцовыми ядрами; начиная с XVIII в. фальконет назывались также полковые пушки калибра 45—55 мм.

Картауны — пушки калибром от 40 до 48 фунтов во Франции получили название курто (courtaud), а у немцев — картауны (cartauen). 48 — фн. калибр характеризовал полную, цельную пушку. Различались: двойные пушки или двойные картауны (96 фн.), полупушки (24 фн.), четверть пушки (12 фн.) и 1/8 пушки (6 фн.). Калибр орудия определялся весом ядра,т.е. 48-фунтовая морская пушка стреляла ядрами весом около 24 кг.

Шкафут — средняя часть верхней палубы  от фок-мачты до грот-мачты либо от носовой надстройки (бак) до кормовой (ют).

Старинная морская примета: при отплытии чих на левом борту — признак предстоящего кораблекрушения или вообще гибели, на правом — удача в плавании.

Килевание — наклон судна с целью осотра и ремонта его подводной части. Выполняется посадкой судна на мель в отлив.

Бакштаг —  попутный косой ветер, между полным (фордевинд) и полуветром (галфинд), и сам курс корабля этим ветром. В бакштаг идут штирборт или бакборт, правым или левым галсом, смотря по тому, с правой или с левой стороны ветер. (Выделенным шрифтом — определения, встречающиеся далее по тексту.)

Бушприт — горизонтальное либо наклонное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа парусного судна. Бушпринт предназначен для вынесения вперед центра парусности, что улучшает маневренность.

Кракен — в европейской мифологии морское чудовище с множеством щупалец, охраняющее сокровища потонувших кораблей.

Бак — надстройка в носовой части палубы, доходящая до форштевня. Бак называют также и всю переднюю часть палубы.

Хлебное вино — русская водка. Высшим сортом считалось «вино двойное», чрезвычайно крепкое.

Пинта — одна английская пинта равняется 0,568 л.

 Коч — одномачтовое плоскодонное однопалубное парусно-гребное судно. Длина от 10 до 25 м, осадка 1?1,5 м, грузоподъемность до 30 т. Вмещало 35?40 чел. Малые кочи применялись для плаваний в устьях рек.

Нарова — р. Нарва; вытекает из Чудского озера и впадает в Нарвскую губу Финского залива.

Сажень — древнерусская мера длины, равная 2,1 м.

Свеи — шведы.

Пестаться — возиться (помор.).

Тоня — 1. Улов рыбы, получаемый при одной закидке невода. 2. Рыбачий стан. 3. Рыболовные угодья.

Денга — (с конца 18 в. — деньга); русская серебряная монета. Чеканилась, начиная с последней четверти xiv в. Сначала весила 0,93 г и равнялась 1/200 гривны серебра. Начиная с XVI в. 2 деньги. = 1 коп.

Гозьба — гулянье (помор.).

Немчинами (немцами) на Руси считали всех иноземцев, но чаще так называли собственно немцев, шведов, французов и датчан.

Порато скусной хлебот — очень вкусное хлебово (помор.)

Сбитень — старинный русский горячий напиток из воды, меда и пряностей, в состав которых нередко входили лечебные травяные сборы. Впервые упомянут в славянских летописях в 1128 г. Обладал согревающим и противовоспалительным действием.

Строганов Аникей Федорович (1497—1570) — крупный землевладелец и удачливый торговец сибирскими мехами. Из поморских крестьян, получивших грамоту на соляные промыслы, «дикие леса и Соль Кочаловскую в вечное владение». Основатель крупнейшей купеческо-промышленной династии XVI—XX вв. Его наследники — организаторы похода Ермака в Сибирь.

Ляды — черти (помор.).

Малюта Скуратов-Бельский, Григорий Лукьянович (?—1573) — русский государственный, военный и политический деятель, думный дворянин, один из руководителей опричнины. Прозвище «Малюта» получил за свой малый рост.

Романея — сладкая настойка на фряжском (генуэзском) красном вине.

Ведро — ясная, сухая погода.

Сигизмунд II Август (1520—1572) — великий князь литовский, король Польши с 1530 г. (правил совместно с Сигизмундом I Старым), глава федеративного государства Речь Посполитая.

Кап — застывший березовый сок.

Монеты — В России XVI в. ходили серебряные и медные деньги: московские, тверские, псковские, новгородские. Серебряных денег считалось 200 в рубле (1 рубль = 2 червонцам), а медных мелких монет (пул, полушек) — 1200 в гривне. Новгородские деньги имели почти двойную цену — в рубле их было всего 140. Золотые деньги ходили только иностранные: венгерские червонцы, римские гульдены и ливонские монеты. Они были в большом дефиците.

Висковатый (Висковатов) Иван Михайлович (умер в 1570 г.) — московский дипломат XVI в., государственный деятель, посол, думный дьяк. Из дворянского рода. В 1561 г. был назначен «печатником», соединив таким образом хранение государственной печати с дипломатическим ведомством. По должности был членом Боярской думы.

Миля — старорусская: 1 миля = 7 верст = 7467,6 м; британская и американская: 1 миля = 8 фарлонгов = 1609,344 м (обычно, когда говорят просто «миля», подразумевают именно ее); морская: 1 миля = 1 минута широты  = 1852 м.

Подьячий — служащий в приказах и местных учреждениях XVI—XVIII вв. Под руководством дьяков подьячие выполняли основное делопроизводство. Делились на старших, средних и младших. Получали денежное, хлебное, а иногда поместное жалованье.

Мед — до конца XVII в. был лучшим русским хмельным напитком. Меды были вареные (варились) и ставленые (только наливались); по способу приготовления и по разным приправам меды назывались простой, пресный, белый, красный, боярский, ягодный и пр.

Гульден — первоначально называли золотую монету, чеканившуюся в Германии с XIV в. в подражание золотому флорину — старинной западноевропейской золотой (или серебряной) монете во Флоренции с XIII вв.) В 1486 г. году эрцгерцог Тироля Сигизмунд выпустил большую монету весом 31,83 г., содержащую 29,23 г чистого серебра и приравненную к 60 крейцерам — то есть соответствующую золотому гульдену. Поэтому ее назвали гульденгрош, или гульдинер (позже — гульден). Для отличия серебряного гульдинера от золотого золотую монету стали называть гольдгульден. В 1566 г.  основной серебряной монетой Священной Римской империи стал талер. 1 талер = 72 крейцерам. Гульден остался денежно-счетной единицей, равной 60 серебряным крейцерам. Средневековая Германия разделилась на две части — в большинстве государств основной монетой стал талер,   однако в некоторых странах продолжили выпуск гульден.

Учан — большая лодка.

Терезы, терези, тереза — большие базарные весы с коромыслом.

Контарь, кентарь — весы с подвижной точкой опоры и неподвижной гирей.

Безмен — простейшие рычажные весы. Русский Б. — металлический стержень с постоянным грузом на одном конце и крючком или чашкой для взвешиваемого предмета на другом. Отсчет ведется по нанесенной на стержень шкале.

«Корчма» — один из древнейших терминов водки, существовавший почти одновременно с термином «вареное вино», но переживший его почти на четыре столетия. «Корчма» вначале обозначали водку домашнего производства, а затем, с момента введения монополии на водку в XV в., — самогон, т.е., водку, произведенную в нарушение государственной монополии.

Черносошные — крестьяне; несли тягло не в пользу помещиков, а в пользу государства. Жили преимущественно на окраинах страны. В XVIII в. вошли в состав государственных крестьян.

Вареное вино — перевар; один из первых терминов, связанных с производством водки. Крепкий напиток, приготовленный путем варки готового вареного меда невысокого качества с готовым пивом.

Ножи русские — нескольких видов. Короткие ножи с двумя лезвиями, зацепленные крючком за пояс, назывались «поясными». Ножи более длинные и широкие, с одним выгнутым к концу лезвием, назывались «подсайдашными»; они привешивались к поясу с левой стороны. Ножи с кривым клинком — «шляком», носившиеся за голенищем правого сапога, так и именовались — «засапожные».

Ушкуйники — новгородская молодежь; представляли собой неофициальный военный флот Великого Новгорода в XIV—XV вв. Им поручались сбор дани с обширных северных владений Новгорода и другие опасные предприятия. (Ушкуй — узкое, легкое и быстроходное речное судно на 20—30 гребцов; использовалось в основном для военных походов). Разбои Ушкуйники нередко оборачивались для Новгорода неприятностями. В XV в. в связи с усилением Московского великого княжества большие походы ушкуйников прекратились. Но сами ушкуйники существовали вплоть до конца XVI в.

Ручница — дульнозарядное ружье; появилось во второй половине XIV в. Ствол ковали из железа, позднее — отливали из бронзы. Калибр от 12,5 до 25 мм. Его прикрепляли к деревянной ложе. Такое оружие называлось по-разному в разных странах —  пищаль и ручница на Руси (также гаковница, с крюком (гаком) для гашения отдачи), ручная бомбарда или кулеврина во Франции, Италии, ручная пушка в Англии. Масса до 8 кг, прицельная дальность стрельбы до 150 м.

Мисюрка — тип шлема; мисюрка делались из железа или стали. Представляли собой небольшой шлем, к краям которого обязательно крепилась кольчужная бармица, которая достигала большой длины и полностью или частично закрывала лицо, шею, плечи. По типу наголовья делились на два: 1) Прилбицы — тулья преимущественно полусферическая, доходила до лба или до переносицы (с полувырезами для глаз). Некоторые шлемы украшались репьем, шпилем или гребнем, повышавшим защитные функции. 2) Наплешники представляли собой круглую, чуть выпуклую металлическую пластину в форме миски, называвшейся «черепом».

Струг — русское плоскодонное парусно-гребное судно XI—XVIII вв. Было оборудовано съемной мачтой с небольшим прямым парусом, который ставился при попутном ветре. Струги имели длину от 20 до 45 м и ширину от 4 до 10 м. В XVI—XVII вв. использовались для защиты речных и озерных торговых путей от разбойников, для чего оборудовались несколькими небольшими пушками.

Тевтонский орден — религиозный рыцарский орден, основанный в конце XII в. В 1237 г. объединился с орденом меченосцев. В Ливонии на землях куршей, ливов, земгалов существовало Ливонское ландмейстерство Тевтонского ордена. Было разгромлено и ликвидировано русскими войсками в 1561 г.

Венден — крепость в Ливонии (ныне латвийский город Цесис). Упоминается в летописях с 1206 г. К концу XIV в. Венден стал крупным торговым центром. С 1471 г. здесь держали склады псковские и новгородские купцы. Расцвет города-крепости наступил в период правления Ливонией магистром Валтером фон Плеттенбергом (1494—1535). Он завершил строительство Венденского замка в виде крепости с пятью крепостными башнями и неприступными стенами. Венден — резиденция магистров ордена меченосцев.

Кунтуш — средневековая одежда поляков, заимствованная у крымских татар. Турецкие султаны жаловали кунтуш крымским ханам в виде отличия. Обыденной одеждой в  Польше кунтуш стал с конца XVI в. Имел форму длинного казакина с разрезными рукавами, которые забрасывались на плечи.

Карабела — кривая польская сабля. В Речи Посполитой карабела стала знаком шляхетского достоинства, с которым в XVI—XVIII вв. не расставались не только магнаты, но и шляхтичи средней руки.

Ферязь — старинная русская распашная (мужская и женская) одежда. Шилась ферязь неширокой, без воротника и перехвата в талии, длиной до лодыжек, с узкими рукавами или без них. Застегивалась на пуговицы с накладными петлями или завязывалась завязками. Зимние ферязи на меху надевались поверх кафтана или летника.

Чамбул — отряд, конный разъезд в степи (тат.).

Шеляг, боратинка — название медных монет Речи Посполитой, чеканившихся в 1659—1668 гг. на монетных дворах Польши и Великого княжества Литовского.

Маршалек — председатель сейма в Литве и Польше.

Кюлоты — короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые имели право носить только аристократы.

Коадьютор — помощник ландмейстера.

Комтурство — минимальная административная единица в составе рыцарского ордена. Как правило, комтурство состояло из одного замка и непосредственно прилегающих к нему территорий. Во главе каждого комтурства стоял комтур. Самые маленькие и бедные комтурства могли выставить лишь по десятку вооруженных воинов, наиболее крупные и влиятельные — более тысячи. Комтурства объединялись в баллеи  (провинции).

Мыза — отдельный загородный дом с хозяйством, хутор с наделом земли.

Подголовник — разновидность сундука; в нем хранили деньги, документы и другие ценные вещи. Представлял собой прямоугольный ящик с покатой крышкой. Внутри подголовник делился на секции с выдвижными ящичками и запирался на внутренний замок с секретом.

Кордегария — помещение для воинского караула (фр.).

Сорок — древнерусская единица счета. Сорок — мешок с сорока собольими (беличьими) шкурками, из которых можно было сшить одну шубу. Сорок сороков (устар. разг.) — очень большое количество чего-нибудь.

Локоть — в России мера длины, упоминаемая в литературных памятниках с XI в. Примерно соответствовала длине локтевой кости и равнялась 455—475 мм. С XVI в. локоть постепенно вытесняется аршином (1 аршин. = 71,12 см).

Мушкетон — короткое ружье с расширением в дульной части ствола в виде воронки или плоского раструба. Появилось в Западной Европе в середине XVI в. и основное применение нашло на флоте, поэтому часто делалось с бронзовыми стволами — чтобы не ржавели. Мушкетоны предназначались для стрельбы картечью с близкого расстояния.

Ганшпуг — деревянный рычаг для изменения прицела пушки при стрельбе.

Флейт — тип парусного судна конца XVI — нач. XVII вв. Длина флейта составляла около 40 м, ширина — около 6,5 м, осадка — 3—3,5 м, грузоподъемность — 350—400 тонн. Они несли 10—20 пушек, экипаж состоял из 60—65 человек. Флейта отличались хорошими мореходными качествами, высокой скоростью и большой вместимостью, потому использовались главным образом в качестве военных и военно-транспортных судов. На протяжении XVI—XVIII вв. занимали господствующее положение на всех морях.

Блинд — прямой парус под бушпритом; бом-блинд устанавливался на блинда-стеньге.

Марсовой — несущий вахту на марсе; марс — это площадка на топе (верхушке) составной мачты. На парусных судах служит местом для некоторых работ при постановке и уборке парусов. На марсах военных кораблей устанавливались дальномеры и мелкокалиберные орудия.

Кошка — морская «кошка» представляла собой прочный канат (или тонкую цепь), к которому крепилось несколько кованых железных крюков; конец каждого из них был остро заточен. Чтобы крюк прочнее вошел в дерево, на нем делали надрезы, как на гарпуне, поэтому быстро вытащить его из борта было практически невозможно.

Прогуляться по доске — на жаргоне пиратов заставить пленника со связанными руками и повязкой на глазах идти по доске, свободно уложенной на борт судна. Человек делал несколько шагов и оказывался за бортом. Пираты заключали пари, сколько он сможет пройти.

Данциг — впервые упоминается в летописи 997 г. как Гданьск. В 1308 г. был захвачен Тевтонским орденом и переименован в Данциг. В 1466 г. после поражения ордена городу вернули прежнее название. Однако город получил от польского короля Казимира широкие привилегии, благодаря которым его зависимость от Польши фактически оказалась номинальной. Город самостоятельно выбирал должностных лиц, вел почти независимую внешнюю политику, обладал монетной регалией и его по-прежнему называли Данциг.

Буер — палубное двухмачтовое судно с узким вытянутым корпусом и узкой транцевой кормой. В корме над палубой находилась удлиненная каюта с полукруглой крышей — как у галер. Рангоут буера включал короткий наклонный бушприт, грот-мачту с короткой стеньгой и короткую однодеревную бизань-мачту. Длина корпуса буера составляла примерно 20 м, а ширина — 5,5 м.

Мейн, Испанский Мейн — поначалу так называли побережье Карибского моря в Центральной и Южной Америке. Во времена пиратов XVII в. это название уже относилось ко всему Карибскому морю.  Затем оно закрепилось и за землями  Нового Света, которыми завладела Испания в XVI в. Они простирались от Северной Калифорнии до самого конца Южной Америки и хранили богатства племен ацтеков и инков, серебряных шахт Пepy и Эквадора.

В окончательном виде этот кодекс был принят всеми пиратами в конце XVII — нач. XVIII вв.

Кренгование — разновидность килевания; наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для чистки подводной части от обрастаний ракушками и т. п. и для мелкого ремонта обшивки корпуса.

«Московская компания» — первая английская торговая компания; была основана в 1555 г. и до 1698 г. обладала монополией на торговлю с Россией. Действовала до революции 1917 г. Царь Иван IV, стремившийся к политическому союзу с Англией, предоставил «Московской компании» право беспошлинной торговли в России, а в 1569 г. также право транзитной торговли с Востоком по волжскому пути и ряд других привилегий.

Табаш — хорошее дело (в смысле удачное ограбление или кража); прозвище (польск.)

Галс — отрезок пути парусного судна от одного поворота до другого при лавировании. Если ветер дует в правый борт, то корабль идет правым галсом, дует в левый — левым галсом. Идти одним галсом или лежать на одном галсе — это когда несколько судов одинаково идут. Идти контр-галсами — суда идут навстречу друг другу разными галсами. Лечь на другой галс, значит, повернуть судно так, чтобы ветер дувший, например, в правый борт, после поворота дул в левый. Сделать галс — пройти какое-нибудь расстояние, не поворачивая на другой галс.

Каракка — большое торговое или военное парусное трехмачтовое судно XVI—XVII вв. Водоизмещение до 2 тыс. (чаще 800—850) тонн. Вооружение — 30—40 пушек. Каракка имела до трех палуб и была рассчитана на длительные плавания. На английских каракках впервые были применены пушечные порты и осуществлено размещение орудий в закрытых батареях.

Клотик — наделка закругленной формы с выступающими краями на верхнем конце мачты или флагштока. Внутри клотика устанавливают ролики фалов для подъема флажных сигналов, фонаря и др.

Галеон — большое многопалубное парусное судно XVI—XVIII вв. Водоизмещение галеона было 500 т. Парусное вооружение из трех—пяти мачт; передние мачты несли прямое вооружение, задние — косое (латинское). Кормовая надстройка, высокая и узкая, размещалась на срезанной корме, имела несколько ярусов, в которых размещались жилые помещения. Корма украшалась резьбой и балконами. На вооружении галеона было до 30 орудий калибра от 3-фунтовых (6 см) до 50-фунтовых (19 см) и значительное количество (до 100) переносных мушкетонов. Крупнейшие испанские галеоны водоизмещением 1000 т имели длину 50 м и ширину 12 м. На двух батарейных палубах располагалось 50—80 орудий.

Ослоп — русская боевая дубина большого размера и веса с утолщенным концом, окованным железом или утыканным железными гвоздями. Против удара таким оружием не спасали ни доспехи, ни щиты. Удар ослопа гарантировано сбивал противника с ног. Сохранились цельнодеревянные и цельнометаллические ослопы массой до 12 кг.

Неф — во времена Средневековья был самым распространенным судном. Длина нефа составляла 35—40 м, он имел две палубы. Между нижней и верхней палубами, в корме, устраивалось помещение для ка-питана — парадиз. Ширина судна была 13 м, осадка 4 м, а водоизмещение — 500 т. Между нижней и верхней палубами жила команда; на больших судах ее численность доходила до 130 человек. На нефе имелось по две—три мачты-однодеревки. При каждом нефе было по три шлюпки; две небольшие во время похода поднимали на палубу, а большую тащили на буксире.

Орден Подвязки — высший рыцарский орден Великобритании. Старейший орден в мире. Всего по уставу рыцарей орден Подвязки не может быть больше 25, включая королеву. Учрежден королем Эдуардом III 23 апреля 1348 г. Рыцарь обязуется выполнять все условия ордена, главнейшим из которых является защита английского государя. Рыцарем ордена Подвязки был российский царь Николай II. Петр I Великий отказался от орден Подвязки, пожалованного ему королем Англии, поскольку счел, что это превращало его в подданного британской короны. И учредил свой орден Святого апостола Андрея Первозванного.

Руссия — так в XVI—XVII веках в Западной Европе называли Россию; а в просторечье — Московией.

Вира — древнерусская и древнескандинавская мера наказания в виде денежного возмещения виновного за убийство, а также за другие преступления.

Швербот — парусное одномачтовое судно с малой осадкой и оборудованное швертом — выдвижным плавником, препятствующим сносу судна под ветер. Длина примерно 12 м. Малая осадка позволяет шверботу плавать с поднятым швертом в мелководных районах.

Фрегат — военный трехмачтовый корабль с полным парусным вооружением и с одной или двумя (открытой и закрытой) орудийными палубами. Вооружение — в XVI в. от 25 до 44 орудий.

Пляска дьявола — так пираты называли казнь через повешение — самое распространенное наказание за пиратство. В XVI—XVII веках производилось публично, чтобы внушить страх простым морякам.

Портатив — малый переносный орган с одним мануалом, объемом до 24 клавиш. Трубы портатива обычно металлические, иногда деревянные. Портатив, имевший только язычковые трубы, назывался регаль. Органист держал инструмент на колене или носил его на перевязи через плечо, на ходу играя правой рукой на клавиатуре, а левой накачивая воздух в мех. Портатив получил широкое распространение в Западной Европе в XIII—XVI вв. Широко применялся жонглерами, менестрелями и другими бродячими музыкантами.

Штертебекер Клаус, Годеке Михель — знаменитые предводители пиратов-ликеделеров; в конце XIV — нач. XV вв. были в Балтийском море грозой купцов Ганзы.

Ефимок — русское название западноевропейских серебряных талеров, из которых чеканились серебряные монеты (в Российском государстве XVII—XVIII вв.).

Ист-энд — восточная часть Лондона. Так обозначают часть к востоку от стены лондонского Сити, где в силу близости к старому порту Доклендс селились прибывавшие в Англию иммигранты.

Дженивер — джин; несмотря на то, что этот напиток прочно ассоциируется у большинства людей с Англией, он родился в Голландии. Именно там в XVI в. веке Францискус Сильвиус, лекарь и фармацевт, впервые стал делать спиртное с можжевеловыми ягодами и продавать его в аптеках как лекарство при болезнях желудка, печеночных камнях и подагре. Напиток получил название «дженивер» (в переводе с фламандского — можжевельник).

Шнява — небольшое двухмачтовое судно с прямыми парусами и бушпритом. Шнява несла две мачты с прямыми парусами, бушприт, стаксель и кливер. Паруса и такелаж на грот- и фок-мачтах располагали так же, как и на трехмачтовых судах. Шнява, находившиеся на военной службе, обычно называли корветами или военными шлюпами. Длина Шнява была 20—30 м, ширина 5—7,5 м, водоизмещение около 150 т.

Бейдевинд — такое положение судна к ветру, при котором ветер дует косо навстречу — со стороны носа под некоторым углом к диаметральной плоскости судна, а именно между 40° (приблизительно) и 90°. Крутой байдевинд — если этот угол меньше 67,5°; полный — когда угол больше 67,5°.

Грот — нижний прямой парус на грот-мачте — самой высокой мачте парусного судна; если на грот-мачте нет прямых парусов, то гротом  называют нижний косой парус.

Кабальеро — в Испании X—XVI вв. дворянин, богатый или (позднее) родовитый человек, несший военную службу в кавалерии. Кабальеро обладали рядом привилегий, свойственных дворянству. Позднее этот термин стал использоваться просто как вежливое обращение к мужчине в испаноязычных странах.

Мараны — в Испании в Средние века так назывались евреи, официально принявшие господствующую религию (сначала мусульманство, потом христианство), но втайне сохранившие веру своих отцов; впоследствии название это было распространено и на мавров, обратившихся в христианство.

Обрасопить реи — повернуть реи так, чтобы ветер дул в паруса под прямым углом.

Тортуга, Тортю («Isla Tortuga» — «остров-черепаха» (исп.) — скалистый остров в Карибском море к северо-востоку от Наветренного пролива. Отделен узким проливом шириной около четырех морских миль от северо-западного берега острова Гаити (бывшая Эспаньола).

Буканьеры — охотники на одичавших коров и свиней. Получили свое название от слова «букан» — решетки из сырого зеленого дерева, на которой они коптили мясо, долго не портившееся в условиях тропиков. А в шкурах животных они выпаривали на солнце морскую воду и таким способом добывали соль.

Фут английский — равняется 0,3 м; точное линейное значение фута в разных странах различается.

Герцог Алансонский, Эркюль Франсуа (Франциск) де Валуа (1555— 1584) — затем герцог Анжуйский. Младший сын короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи. Единственный из четырех братьев, так и не ставший королем. Участвовал в заговоре против Карла IX, но был прощен, предав своих соратников де Ла Моля и графа де Коконнаса, казненных в 1574 г.

«Букан» — так называлось кроме решеток для копчения и само копченое мясо. Древнему способу консервирования мяса охотников обучили индейцы, сохранившиеся на Эспаньоле. Они разрезали его на длинные полосы в виде широких ремней, солили и укладывали на решетки над углями. Мясо медленно коптилось, приобретая нежный вкус и способность к длительному хранению.

Барка — так назывались небольшие одно- и трехмачтовые плоскодонные суда XVI в. в районе Карибского моря.

Флер-де-Лис — лилия (фран.).

Пиастр — так называли испанский талер — серебряную монету весом около 25 г. Испанский талер равен восьми реалам. Название происходит от  piastra — «плитка» (итал.), поскольку изначально пиастры были плитками серебра.

Сальмагунди — название салата (фр.). из мяса любого вида, маринованного в вине со специями, яиц, свежей или маринованной зелени, сельди и анчоусов. Запрвлялся растительным маслом, уксусом, солью, перцем, горчичным семенем и др.

Бумбо — алкогольный напиток на основе черного рома. Приготовлялся способом смешения рома и воды, при этом в состав напитка добавлялись также сахар, мускатный орех, корица. На вкус бумбо лучше грога.

Форштевень — брус по контуру носового заострения судна; в нижней части соединен с килем.

Оверштаг — поворот парусного судна на другой галс носом против встречного ветра. К повороту оверштаг обычно прибегают, когда судно идет круто к ветру.

Нуэва-Самора — город на северо-западе Венесуэлы; основан капитаном Алонсо Пачеко в январе 1571 г.  Позже переименован в Маракайбо.